Константин К. Костин

Книжный магазин «Альтист»

Пять минут

— Значит, вы хотели бы оказаться в прошлом?

— Ну а почему бы и нет, если есть возможность? Работа мелким чиновником не предполагает особого веселья. И если появляется шанс изменить свою жизнь, круто изменить, то только глупец этим не воспользуется.

* * *

Я ехал домой после работы, когда в глаза бросилась вывеска «Книжный магазин „Альтист“». Две странности в одной надписи. Во-первых, согласитесь, для книжного название не совсем подходящее, разве что это магазин музыкальной книги. Во-вторых… Я езжу по этой дороге уже три года. Здесь никогда не было этого магазина. Припарковавшись, я подошел к дверям. Поднял голову, рассматривая вывеску. Старая, выцветшая, она выглядела так, как будто висит здесь уже сто лет. И все же вчера ее не было. Зайти, что ли? Минут на пять. Я потянул за длинную бронзовую ручку, тяжелая резная дверь приоткрылась… В полутемном помещении меня ожидали продавец — низенький старичок с бородкой клинышком, в круглых старомодных очках и черной шапочке-ермолке — и книги. Множество книг. Общий антураж подсказывал, что в таком магазине должны продаваться древние фолианты, в потертых кожаных переплетах, с медными накладками и пожелтевшими от времени страницами, покрытыми рукописными буквами. Здесь же повсюду сверкали красочными обложками вполне современные издания. Я оглянулся, присмотрелся и понял, почему магазин так называется. Альтист — альт. ист. — альтернативная история. Здесь были все известные мне произведения — люблю, знаете ли, почитать после работы… да и на работе тоже — а также множество других. Я понял, что застряну здесь надолго.

* * *

В процессе перелистывания — попадались очень даже занимательные произведения, пожалуй, парочку куплю, — я разговорился с продавцом. Долго искать тему не пришлось:

— Скажите, а почему у вашего магазина такое, несколько странное, название?

— Ну, во-первых, из-за ассортимента. Во-вторых, в честь одного моего… родственника. Старик кивнул на свой бейджик «А. Ф. Данилов». Вот так и разговорились. Мы обсудили несколько возможных развилок истории, точек бифуркации, так сказать, и разговор плавно переместился на неисчерпаемую тему «попаданцев». Слово за слово и вот прозвучал тот самый вопрос:

— А вы сами-то хотели бы оказаться в прошлом?

Я помедлил. Этот вопрос задавал себе всякий, кто читал книги о развеселых похождениях в прошлом, далеком и не очень, наших современников.

— Да, хотел бы.

Старичок протер очки клетчатым носовым платком:

— А вы задумывались о том, что такое путешествие — не веселая прогулка? Прошлое, оно ведь совершенно вам неизвестно.

— Почему это? — обиделся я — Я не скажу, конечно, что смогу в точности рассказать, кто правил в Хеттском царстве в 1500 году до нашей эры, или как правильно назывались полицейские у инков, но ведь можно подобрать эпоху и страну, в которой современный человек, обладающий неким багажом знаний, сможет устроиться вполне комфортно…

— А мне кажется, — усмехнулся продавец, — что современный, впрочем, человек любой эпохи, оказавшись в прошлом, будет крайне затруднен и вряд ли выживет, не говоря уж о каком-то комфорте. Про возможное продвижение прогресса говорить не будем, это уже из области сказок…

— Ну знаете ли! Современный человек обладает значительным преимуществом по сравнению с людьми прошлого.

— Это каким же?

— Тем самым знанием того, что будет…

— Молодой человек. Да ведь попав в прошлое, средний человек не сможет даже вспомнить, что происходит в том году, куда он попал, и какие правила поведения обязательны для всех, не то, что составить хронологию грядущих событий.

— Хорошо. Вот я, тот самый средний человек, среднее некуда. Задайте-ка мне пару вопросов.

— Извольте. От чего умер император Павел первый.

— От апоплексического удара. Другие версии вплоть до 1905 года были чреваты.

— Кто такой Троцкий?

— Зависит от года попадания.

— Девятьсот девятнадцатый?

— Председатель Реввоенсовета, ученик Ленина…

— Тридцать девятый?

— Враг народа.

— Почему вам было бы рискованно показываться в Руси времен Ивана Грозного?

— Нет бороды, могу случайно перекреститься тремя перстами, языком не владею, да и одежда не соответствует времени…

— Языком? Вы же русский!

— Язык времен Грозного очень отличается от нынешнего.

Старичок уважительно покачал головой:

— Хорошо. Очень хорошо. Вы, пожалуй, знаете больше, чем девяносто процентов мечтающих оказаться в прошлом. Давайте-ка проведем второй экзамен. Представьте, что вы — в прошлом…

— Какой год?

— Несущественно. Большинство героев вот этого, — продавец обвел руками полки с книгами, — не выбирают время, в котором окажутся.

— Так… Во-первых, я определяю время, где оказался. Затем постепенно зарабатываю деньги, продвигая изобретения, неизвестные в том времени. Став достаточно обеспеченным человеком можно попытаться ввязаться в политику, чтобы изменить направление истории…

Продавец вздохнул, пробормотал «Зачем? Ну зачем все они лезут что-то менять…» и резко повернулся ко мне:

— Скажите, а вы ничего не пропустили в своем раскладе?

— Пожалуй, изучение языка, если я оказался в другой стране или слишком глубоко в прошлом.

— Молодой человек… А как насчет легализации? Незнакомый человек, одет странно, обычаев не знает… Какая судьба его ждет?

— Легализация — не так уж и страшно. Всегда можно назваться иностранцем, потерявшим документы или просто назвать любое имя. В крайнем случае, документы можно украсть…

— Вам когда-нибудь приходилось красть? Почему вы думаете, что у вас получиться?

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — пошутил я.

— Да и насчет организации бизнеса… Не такое это простое дело. Всегда найдутся конкуренты, вымогатели, взяточники… А ведь начинать придется с абсолютного нуля. Каковы шансы у человека без документов не то, что построить бизнес — просто не умереть с голоду?

— Да почему нет? Завести полезные знакомства, связи… Можно, можно…

— Молодой человек, вот сейчас вы находитесь во времени, которое вам прекрасно известно, у вас есть документы, некоторая сумма денег, знакомства. Почему вы не откроете бизнес сейчас? Не дожидаясь, пока окажетесь в прошлом? А потом можете вмешаться в политику…

— Сейчас-то у меня нет знаний о будущем.

— Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. Без знаний о будущем современный человек ничуть не лучше человека прошлого и имеет равные шансы. А учитывая то, что провалившийся в прошлое не имеет ни денег, ни документов — его шансы еще и меньше.

— Не согласен. Современный человек все же сможет развернуться в прошлом…

— В любом прошлом? — хитро блеснул глазками старик.

— В любом. Хоть сто, хоть двести лет назад.

— Ой, ошибаетесь…

— Так о чем мы спорим? Вы не убедите меня, я — вас. Можно было бы поставить эксперимент, отправив кого-нибудь в прошлое, но ведь наш вопрос носит чисто умозрительный характер…

Старичок наклонился ко мне поближе, понизил голос:

— А если не умозрительный? Если я скажу, что смогу отправить вас в прошлое? За пять минут?

Я расхохотался:

— Так вы — волшебник?

— Волшебник, — серьезно кивнул продавец.

Да… Все же чтение фантастики влияет на психику.

— Не верите? Как я смог бы доказать вам, что я — волшебник?

— Явите чудо, — хмыкнул я, вспомнив фильм «Хоттабыч».

И старик явил чудо.

Именно так, как в фильме: огненная надпись

«ЧУДО»

повисла в воздухе. Запахло разогретым воздухом, пахнуло жаром.

— Эй, эй, погодите, — шарахнулся я. Надпись исчезла, оставив только запах.

— Так это что, правда?! Вы — волшебник?!

— Да.

— Не верю!

* * *

Старик показал еще несколько трюков, поверьте, не менее впечатляющих. В итоге я поверил. Иначе мне пришлось бы признать, что с ума сошел уже я.

— Ну что, молодой человек, рискнете? Или все же признаете мою правоту?

— Нет, — я был убежден в том, что меня ждут приключения.

— Значит, вы хотели бы оказаться в прошлом?

— Ну а почему бы и нет, если есть возможность?

Старик посмотрел на меня:

— Хорошо. Сейчас вы выйдете из моего магазина и окажетесь в прошлом. Проживете в нем ровно месяц. Потом вернетесь обратно сюда. Вот тогда и поговорим.

— Я реально окажусь в прошлом?

— Не совсем. Назовем это параллельным миром, в точности соответствующим одной из временных точек нашего. Отправлять человека в реальное прошлое все же рискованно — хроноклазмы никому не нужны.

— И в каком прошлом я окажусь?

— Не скажу, — ехидно усмехнулся старик-продавец, — Могу только заверить, что это прошлое наиболее полно позволит вам развить ваши способности. Вы знаете достаточно много о нем, не придется учить язык, одежда тоже не вызовет особого удивления. Обычаи и традиции этого прошлого вам тоже должны быть известны. Единственно, хочу вам напомнить — в этом прошлом вы окажетесь одиночкой. Вас там никто не знает, поэтому придется заводить все знакомства по новой, искать пути легализации, зарабатывания денег, может даже, просто выживания… Вот и попробуйте в таких условиях реализовать знания о будущем. Попробуйте побыть прогрессором или создать свой бизнес. Но учтите — если через месяц вы не добьетесь результата, если вы просто будете прятаться… Улыбка старика уже не казалась забавной. — Вернуться обратно вы не сможете. Ну что, рискнете?

Я задумался на мгновенье:

— Согласен. Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть.

— Тогда вперед в прошлое. Вам нужно только выйти за дверь. Я развернулся и твердым шагом отправился навстречу неизвестности.

* * *

За моей спиной захлопнулась дверь. Я огляделся…

Что за черт? Улица. Та же улица, абсолютно та же. Тот же асфальт, вон лужа, через которую я проехал… Точно те же дома… Старик, что, просто пошутил? И… Эй, а где моя машина?! Машины не было. Так что, продавец просто морочил мне голову, чтобы дать своим сообщникам время угнать автомобиль? Я резко развернулся, протягивая руку к двери… Двери не было. Не было магазина. Даже стены не было. За моей спиной находилась арка въезда во двор, закрытая черной, местами поржавевшей решеткой. Не шутил… Почему я тогда не в прошлом? На противоположной стороне улицы на стене здания висело огромное табло, показывающее дату и время. Дата — сегодняшняя. Время… Я засучил рукав, взглянул на часы. Часы всегда сверялись именно с этим, таким удобным табло, поэтому я мог поклясться, что время на моих часах и на табло должно совпадать. Мои часы спешили на пять минут. Проклятый продавец на самом деле отправил меня в прошлое. На пять минут назад. В прошлое, которое я действительно знаю лучше любого другого, в котором для меня действительно есть все условия. В прошлое, где меня в моем родном городе никто не знает: ни родные, ни друзья, ни коллеги. Попробуй выжить… И… Стоп! А как же знания о будущем?! Какие знания за пять минут? Я возмущенно взмахнул тетрадью… Постойте. Откуда у меня в руках эта тетрадь? Толстая, в коричневой клеенчатой обложке, я таких уже сто лет не видел. Медленно, осторожно перелистал страницы… Над каждой была написана дата. Завтрашняя, послезавтрашняя… Мелким разборчивым почерком были перечислены события будущего: автокатастрофы, смерти, рождения… На последней странице черным фломастером было выведено:

«Это — ваши знания о будущем. Начинайте».

Ничего не было

— Поверь мне, дед. Если бы немцы нас завоевали, хуже никому бы не было.

Может и не стоило говорить такие слова ветерану войны, но, с другой стороны, почему это он, Валера, должен отказываться от своих убеждений только потому, что они кому-то не нравятся? Да и что ему сделает старик? Палкой ударит?

* * *

Валера Богров был из русских патриотов. Из тех патриотов, что носят свастику и выкрикивают «Зиг хайль!», объясняя, что свастика на самом деле — древний славянский символ, а «зиг хайль» в переводе — «Да здравствует победа», а потому ничего нацистского в этом нет. Вот и сейчас он махнул рукой друзьям и зашагал по аллее парка. Только что звонила мама и сказала идти домой. Не то, чтобы Валера считал себя обязанным ее слушаться — он, в конце концов, взрослый человек — но и заставлять ее тревожиться лишний раз не хотелось. Иначе опять начнется: «Оболтус, только и знаешь по улицам шататься, да в интернете сидеть, лучше бы учился как следует, опять сессия на тройки, два года осталось до диплома, когда за ум возьмешься…» Надоело. И ссориться в такой хороший день не хотелось.

Светило солнце. Приятный июньский день. Двадцать второе число. Среда. Валера прищурился на просвечивающиеся сквозь зеленые листья солнечные лучи, допил пиво из банки и хлопнулся на скамейку, раскинув руки по спинке. Хорошо! Он закрыл глаза и направил лицо к солнцу.

— Что ж это вы, молодой человек, такую вещь на одежде носите? — раздался сбоку скрипучий голос.

Валера с досадой вздохнул и открыл глаза. Опять какому-то старперу не понравилась свастика на красной футболке. Ну и что такого? Каждый одевается, как ему нравится. У нас в стране демократия или нет? Рядом сидел низенький старичок. Серый костюм, выглядевший элегантно — насколько Валера понимал это слово — но старомодно. Круглые очки, борода клинышком. В руках — книга.

— А что такое?

— Под этим символом в страну враги приходили, а вы его на майке носите…

Голос старика был не столько возмущенным, сколько укоризненным. Может, это взбесило Валеру и он ввязался в спор. Он вообще любил раздражать людей, считая себя очень тонким.

— Ты бы, дед, меньше коммуняк слушал. Немцы пришли нас от Сталина спасать.

— Они, — хмыкнул старик, — какой-то странный способ для этого выбрали. Деревни жечь и пленных расстреливать — не самый лучший метод борьбы со Сталиным.

— Так не нужно было сопротивляться и партизанам помогать. Те, кто с немцами сотрудничал, вполне нормально жили. Поверь мне, дед. Если бы немцы нас завоевали, хуже никому бы не было.

— Вы, молодой человек, как будто жили в то время, что так уверенно рассуждаете о том, что было и чего не было.

Валера быстро прикинул. На вид старику — не больше семидесяти, так что в войну он был ребенком.

— Можно подумать, ты, дед, в то время жил.

— Жил, — спокойно кивнул старик.

— Скажи еще и с немцами воевал.

— Воевал. С кем я только не воевал…

— В Чечне и Афгане тебя точно не было, — рассмеялся Валера.

— Ну почему, — старик был просто не пробиваемо спокоен, — И в Чечне я был, с самим Шамилем дрались. В Афганистане приходилось, там при мне еще одного доктора в ногу ранило…

Валера собрался сказать «врешь, дед», но передумал. Пальцы старика, жилистые, крепкие, сжимали рукоять трости. Того и гляди, врежет. Кто его, деда, знает, может он бывший инструктор по рукопашке. Вот и бывал и в Афгане и в Чечне…

— Все равно, не нужно было сопротивляться. Подумаешь, захватили бы. Постреляли бы коммуняк да евреев, остальным лучше жилось бы. В Европу бы ездили учиться, на «мерседесах»…

— Да? Может, расскажете мне, что было бы, если бы мы сдались немцам?

— Да ничего бы не было. Немцы же не дураки, поняли бы, что войска держать в стране не смогут, не хватит у них войск. Поставили бы лояльных правителей, коммуняк — в шею, и все. Зато жили бы в нормальной стране, а не в совке.

— Про план «Ост» вы слышали, молодой человек?

— Слышал. Коммунячья пропаганда. Не было его на самом деле.

— Значит, сожженные деревни — сами виноваты. Расстрелянные — сами виноваты, — старик загибал пальцы, — план «Ост» — пропаганда… Коммунисты — тоже, я так понимаю, сами виноваты…

— Сами. Твой Сталин, дед, еще хуже Гитлера был. Тот хоть другие народы гнобил, а Сталин — свой собственный. Да и войну он сам собирался начать, Гитлер только защищался.. — Так. Значит, коммунисты — сами виноваты, Сталин — злодей и диктатор.

— Концлагеря — пропаганда?

— Конечно. Ничего в них такого страшного не было. Можно подумать, в СССР концлагерей не было. Их большевики и придумали, всем известно. Вообще, при Сталине было все тоже самое, что и при Гитлере, только еще хуже. При Гитлере тебя, только за то, что ты кулак или сын священника, в лагеря не отправляли…

— Евреев, — хитро прищурился старик, — евреев отправляли.

Валера вздохнул. Забавный разговор начинал раздражать. Как надоели эти мифы…

— Во-первых, — начал загибать он пальцы, невольно копирую старика — Гитлер не собирался уничтожать евреев. Он собирался их только выселить куда-нибудь. Давно доказано, что газовые камеры и газенвагены — просто выдумка, они чисто технически не могли работать, а газ «Циклон-Б» — просто отрава от вшей. Во-вторых, при Сталине тоже собирались евреев выселять в Сибирь. В этот… Биробиджан. И тоже их гнобили, особенно после войны. В-третьих, евреи сами виноваты…

— Стоп-стоп-стоп… Что-то я перестал вас понимать. В чем виноваты?

— В войне. Если бы они деньги из людей не тянули, кровь из них не пили, то немцы их и не преследовали бы. Они же сами Лохокост придумали, чтобы продолжать требовать деньги якобы за погибших в войну…

— Так погибших не было?

— Было, но не так много. В пределах нормы.

— Кхм…

Старик озадаченно умолк. «То-то же, дед. Нечего сказать? Против логики не попрешь!»

Мимо скамейки прошла высокая загорелая девушка в коротенькой юбке. На плече легкой кофточки висела повязанная в виде бантика георгиевская ленточка.

— Вон, видишь, дед, — Валера показал на девушку старику, — «Мы помним, мы гордимся». Думаешь, она помнит чего-то про твою войну? Так просто таскает, типа модно.

— Девушка, — старик неожиданно окликнул девчонку, — вы не подскажете, кто командовал Первым Белорусским фронтом в июне сорок четвертого?

— Рокоссовский, — девушка посмотрела недоуменно, а потом неожиданно улыбнулась, — Я же на истфаке учусь, я помню. И зацокала каблучками дальше.

— Все равно, неудачный пример. Просто повезло на студентку наткнуться. Да и вообще, на эти ленточки на дурацкие плакаты только деньги налогоплательщиков тратятся.

— Вы налоги платите? — старик поднял брови.

— Я-то плачу. А вот ты, дед? Небось на пенсии сидишь?

— Ну почему, — старик хитро подмигнул, — я работаю.

— Где?

— В книжном магазине, — старик улыбался так, как будто удачно пошутил.

— Работаешь в книжном, — проворчал Валера, — так хоть книги бы умные читал, где давно написано, как в твоей войне все было на самом деле.

— Вот это верно, — неожиданно оживился старик, — вот это правильно говоришь, сынок. Книги нужно читать. Вот, ты Беляева не читал?

— Кто это? — Валера уже потерял интерес к разговору и собирался улучить удобный момент, чтобы уйти.

— Советский фантаст.

— Совок не читаю Что там может быть интересного? Как героически меняли гайку на восемнадцать на гайку на тридцать три?

— Напрасно, напрасно… Много любопытных вещей могли бы узнать…

Старик взмахнул книгой. «Человек, потерявший лицо» — успел ухватить заголовок Валера.

— Значит, евреев вы категорически не любите?

— За что их любить?

— Вы многих знаете?

— Дед, — Валера встал, — мне не надо знакомиться с волком, чтобы знать, что он кусается.

— Молодой человек… — произнес старик ему в спину.

— Ну чего?

— А что бы вы сделали, если бы оказались в прошлом? В 22 июня, только не 2011 года, а сорок первого?

— Это как в «Мы из будущего»?

— Да.

— К немцам бы пошел служить.

Что, съел? Думал развоняться: «Мол, ты что, к немцам бы пошел…»? Да, пошел бы. Ты, дед, вспомни, как в фильмах немцы выглядят — чистые, аккуратные, настоящие европейцы — и как русские — грязные, пьяные… Конечно, к немцам. Наверное.

— Прямо к немцам?

— К ним, к ним.

Валера зашагал по аллее к выходу из парка. Остановился на тротуаре, пропустил милицейскую машину с надписью «ЗАО МВД», хмыкнул над неожиданным каламбуром, прыгнул на пустую проезжую часть… Визг тормозов. Откуда…? Квадратная решетка радиатора. Треугольная звезда. Удар. Боли Валера уже не почувствовал. Тьма.

* * *

— Аааа!!! Валера подскочил на отчаянно завизжавшей кровати. Сердце колотилось о ребра. «Машина… Авария… Удар…» Стоп. Он ведь жив. Валера лихорадочно ощупал себя. Тело цело, не болит, не ноет. Разве что голова немного… Валера потянулся к затылку… Рука повисла в воздухе. А ГДЕ это он? Маленькая узкая комнатушка. Вместо обоев — побелка, да еще и неровная. Такой же беленый потолок, с которого свисает на плетеном шнуре лампочка. Книжная полка, стул, на котором висит одежда, небольшое зеркало без рамы. Маленькое окно деревенского вида, с широким подоконником. Филенчатая дверь, крашеная в синий цвет. Кровать — железная, с узорчатой спинкой, из тех кроватей, что показывают в фильмах. «Где я?» Это — не дом. И не больница. И вообще не похоже на Москву. «Одесса» — всплыло вдруг в голове, как будто произнесено чужим голосом. «Твоя комната» — продолжил голос. Валера осторожно дотронулся до стены. Нет, твердая, шершавая. Будь она мягкая, это многое бы объясняло… Шаги! Шаги за дверью! Сейчас кто-то войдет и все объяснит. В раскрывшуюся дверь заглянула женщина лет тридцати с небольшим. С типично еврейской внешностью. Настолько типичной, что Валера, уже набравший воздуха в грудь, не успел ничего спросить. «Двойра Шнифферсон, в девичестве — Ривкина» — прокомментировал голос.

— Изя! Ты еще валяешься? Вставай, лентяй! Я пошла на рынок, куплю рыбы. Вставай, вставай!

Дверь захлопнулась. Валера сидел, окаменевший. Изя?! ИЗЯ???!!! Он прыгнул к зеркалу. Из мутноватого стекла на него смотрел мальчик лет шестнадцати. Загорелое лицо, черные, кучерявые волосы, длинный нос, круглые, темные глаза… На носу — царапина. Изя??!! «Израиль Шнифферсон, двадцать пятого года рождения…» — забормотал голос. Валера видел в зеркале, как по чужому — его! — лбу потекли капли пота. «Мама, — вспомнились слова из глупой комедии — это что же получается, я — Изя Шниперсон?» Он сжал кулаки, зашуршала бумага. Стоп, какая бумага? В кулаке — откуда?! — он держал записку. Развернул. Прочитал.

«Сейчас ты — в прошлом, — было написано мелким разборчивым почерком — Двадцать второе июня сорок первого года. Вражеские войска займут город семнадцатого октября. Можешь попробовать пойти к ним работать. Удачи тебе, Изя».

Здравствуйте, меня зовут…

Здравствуйте. Меня зовут Никита Сергеевич. Хрущев моя фамилия, слышали? Слышали, разумеется. Нет, не однофамилец и полный тезка, нет. Тот самый. Да, тот кукурузник, лысый пидор, ничтожество, оклеветавший Сталина, троцкист, разваливший страну и сельское хозяйство, трус, потерявший власть и выпнутый на пенсию, придурок, стучавший ботинком по трибуне и обещавший показать множество интересных вещей, вроде кузькиной матери и последнего попа… Да, это все я, тот, кого непременно нужно вовремя убить, чтобы страна продолжала цвести. Сколько раз меня уже убивали в различных книгах…

Откуда я все это знаю? Как бы вам сказать…

Из первых рук.

* * *

«Ненавижу этот гребаный городишко!»

Николай Жуков вырулил от здания администрации, где проходил семинар-совещание на очень важную и актуальную тему, которая растягивалась на три строки и состояла из слов вроде «инновационный», «актуальный» и почему-то «спорадический».

Стоило ради двух часов дикой скуки ехать в командировку. Но с начальством не поспоришь: сказано — обеспечить участие, значит — обеспечить. Николай даже доклад подготовил, короткий, минут на десять. Слава богу, не пришлось его читать, там и без него хватало болтунов, которые могли выступать, пока из зала не начинали не то что шептать, а просто в полный голос кричать «Регламент!»

Куда сейчас? Ехать в родной город, на ночь глядя, не хотелось. В гостиницу, благо оплачена до завтра? Николай пожалел, что не взял с собой ноутбук. Сейчас бы валялся в номере, рылся в интернете, почитал бы книги, может быть, зашел бы на пару форумов… Поискать, что ли, книжный магазин?

Как будто в ответ на его размышления слева мелькнула вывеска книжного магазина. Николай притормозил и подъехал к нему.

«Надеюсь, здесь есть фантастика…»

Открылась стеклянная дверь, звякнули колокольчики.

* * *

Да… Фантастика здесь не просто была. Здесь не было ничего, кроме фантастики.

Магазинчик специализировался на альтернативной истории.

Николай шел мимо полок с книгами в ярких цветных обложках. Здесь была и классика жанра, вроде «Фатерлянда» и современный трэш с попаданцами… На любой вкус, на любой выбор.

Николай уже подобрал себе три романа и чувствовал, что на этом не остановится. Та-ак… А это что?

На отдельном стеллаже стояли книги. На вид — такие же, как и все остальные, но серия была Николаю не знакома. Он взял первую попавшуюся книжку, на обложке паренек с типично еврейской внешностью — разве что пейсов не хватало — расстреливал из МР-40 какую-то темную неопознаваемую фигуру.

Автор — В. Богров. Новенький, что ли? Фамилия абсолютно незнакома. «Ничего не было. 1941»… Интересно…

Серия «Альтист». И магазинчик так же называется. Фирменный, что ли? Почему тогда не слышал о таком ни разу?

Николай заглянул в выходные данные. Издатель — А. Д. Откин, адрес издательства — г. Едгин. Татарстан?

— Простите, — обратился он к продавцу, старичку с бородкой клинышком, в круглых старомодных очках и черной шапочке-ермолке.

— А вы не знаете, что это за автор?

— О, — улыбнулся старик, — это из последних. Неожиданно подает большие надежды, я думаю, тут одной книгой не закончится. Не с каждым так везет, не с каждым…

— Советуете взять?

— Ну, тут дело вкуса… Какой историей вы интересуетесь?

— Альтернативной.

— Ну это понятно. Великая Отечественная, Российская империя, Гражданская? Другие страны?

Николай подумал немного:

— Пожалуй, Советский Союз…

— Боюсь, то что может вас заинтересовать, Николай Сергеевич, вами уже прочитано.

— А… Откуда вы меня знаете?!

— Ну, — старичок хихикнул, — если вы скрываетесь, то вам нужно снять бейджик с ФИО и названием семинара.

Черт! Николай сдернул забытый бейджик с лацкана пиджака. Ходишь как манекен в магазине, с ценником…

— Кажется, — повернулся старик, оглядываясь, — где-то у меня была очень интересная книга… Альтернативная история, развилка от Брежнева…

— По-моему, эту я тоже читал…

— Нет, — старик выпрямился и просиял — вспомнил! От Хрущева!

— Ну, это несерьезно… Хрущев и прогресс — это как Екатерина Вторая и борьба за нравственность. Две несочетаемые вещи.

— Ну почему, молодой человек, я ведь жил при товарище Хрущеве, я помню те времена… Думаете, он не смог бы сделать что-то прогрессивное?

— Самое прогрессивное, что он мог бы сделать — отрезал Николай, — это застрелиться. Да я бы хотел попасть в прошлое, чтобы застрелить его.

Не то, чтобы он был сталинистом, но все равно, Хрущева терпеть не мог. Нужно было быть полнейшим придурком, чтобы разбазарить все то, что было собрано и построено при Сталине.

— Жесткий вы человек… — старик-продавец засмеялся, — несчастного Никиту Сергеевича и так убивают почти в каждой книге…

Он указал на соседний стеллаж.

— Можно подумать, что стоит ему умереть — и страна пойдет вперед, к светлому будущему.

— Ну, может и не совсем так, но практически близко к истине. Страна выиграла войну, ее влияние распространялось на весь мир, и что? Не прошло и пятидесяти лет — развал и распад.

— А вы полагаете, — старик стал очень серьезным, очки блеснули, — что победа, пусть и дорогой ценой, дает стране право почивать на лаврах и вечно находиться на пике силы и влияния? Один толчок, сколь угодно сильный, не позволит катиться вечно. Вспомните историю. Англия, империя, над которой не заходит солнце, Испания и Португалия, делившие мир пополам, Третий рейх… Где они теперь? Или, вернемся в Россию. Война 1812 года. Россия побеждает в той войне, ее влияние распространяется на всю Европу, ее слушаются… Помните «Если вы не снимете пьесу, я пришлю миллион зрителей в серых шинелях, которые ее освищут»? И что в результате? Не проходит и пятидесяти лет — позорный проигрыш в Крымской войне. А ведь Хрущева там не было. Может быть, чтобы страна не только стала, но и оставалась великой — нужно просто постоянно работать, а не почивать на лаврах, нет?

Такие и подобные аргументы Николай слышал не раз:

— Хрущев — это отдельный случай. Он не просто не толкал страну, он тормозил ее… Умри он вовремя — и все пошло бы по другому. Поэтому писатели и убивают его так часто.

— Поверьте мне, молодой человек, тому, кто знает о чем говорит… Никогда нельзя предсказать, как бы пошли дела, куда бы повернулись обстоятельства после одномоментного изменения истории. Хотя бы потому, что никто из людей не умеет читать мысли покойников и никто не знает, куда именно пошли бы те, кто пришел бы к власти в случае смерти Хрущева. Не стало бы хуже. Благие намерения, они ведь приводят известно куда. А герои книг… Мне сдается, большинство из них — просто лентяи, которые хотят один раз сделать что-то и потом остаток жизни лежать на подушках, вкушая плоды своего давнего подвига. Никто из них не хочет трудиться, ДВИГАЯ страну к тому самому светлому будущему, хочется, чтобы раз — и все в шоколаде.

— Я — не такой, — хмыкнул Николай, — Я тоже не отказался бы от халявы, но понимаю, что галушки очень редко запрыгивают в рот сами.

— И все равно хотите убить Хрущева? Нет ли между вашими словами некоторого несоответствия?

— Он просто палка, торчащая в колесе. Вынуть его — и страна пусть не поедет сама, но двигать ее станет гораздо легче…

— Значит, убить? Даже ценой собственной жизни?

— Если понадобится — да.

— Как легко и просто вы приговорили человека к смерти… Вот предложи вам кто-нибудь попасть в прошлое и убить Хрущева, как бы вы это стали делать? Ведь кроме моральных преград, есть и просто охрана.

— А я бы попросил перенести меня в тело человека, который имеет доступ к телу, так сказать. Раз уж так все просто.

— Все-таки вы лентяй, — старик покачал головой, — опять то же самое… Убить — и все, а куда пойдет страна — неважно, вы же думаете, что к светлому будущему, а куда на самом деле… Почему вы не хотите менять историю трудом?

— Один человек не сможет изменить историю. Ну, если исключить случаи убийства ключевых лиц.

— И тут же говорите о Хрущеве, который ее изменил. Почему вы, попав в прошлое, не хотите работать, а непременно убивать? Попади вы к Сталину — вы бы стали его убивать?

— Нет, конечно!

— Так почему вам не приходит в голову самая простая вещь: попав в прошлое, пойти к Хрущеву? А?

— Наш разговор становится бессмысленным. Кажется, мне никто не предлагает попасть туда.

— Ну почему. Я предлагаю.

Николай посмотрел на старика. Тот выглядел серьезным. Как, впрочем, большинство сумасшедших.

— Не смешно.

— А я и не шучу. Я предлагаю вам попасть в прошлое, где у вас будет возможность убить товарища Хрущева.

— По-моему, вы перечитали ассортимент собственного магазина…

— Идете на попятный?

— Я просто не верю в чудеса.

— А вы согласитесь. Достаточно произнести слова: «Да, я бы хотел попасть в прошлое, чтобы застрелить его» и вы окажетесь в прошлом. В теле человека, достаточно близкого к Хрущеву, чтобы без помех убить его.

— Не верю. Чушь.

— Значит, не скажете?

— Нет.

Николай положил книги на прилавок — настроение было испорчено — и повернулся к выходу.

— Вы ведь их уже сказали, — послышалось в спину.

Вдруг очень сильно закружилась голова…

* * *

Николай схватился руками за раковину, чтобы удержаться на ногах. Со звоном упал на кафель бритвенный станок…

Где я?

Руки, вцепившиеся в холодный фаянс, не были ЕГО руками. Морщинистые руки человека лет шестидесяти.

Проклятый продавец не соврал. Он действительно каким-то дьявольским способом перенес его в прошлое. В тело человека, близкого к Хрущеву.

В тело старика.

Короткие ноги в черных сатиновых трусах, округлый животик под белой майкой…

«Кто я?»

Николай медленно-медленно поднял взгляд к зеркалу. Вгляделся…

Истерично расхохотался. Да уж, ЭТОТ человек был как никто близок к Хрущеву. Ему убить Никиту Сергеевича — раз плюнуть.

Николай хохотал, а в зеркале отражалась знакомая всему миру лысая голова с оттопыренными ушами.

Старик-продавец превратил его в Хрущева.

* * *

Да, я Никита Сергеевич Хрущев. Теперь — он. Больше не Николай Жуков. И все те слова, которыми называли Хрущева в будущем — вернее, будут называть — все они обратятся ко мне.

Если я не сделаю все, чтобы этого не случилось.

Когда я отсмеялся и вытирал слезы, на зеркале появилась надпись, сделанная черным маркером. Мелким разборчивым почерком было написано:

«Ты все понял. Убивать или работать. Твой выбор».

Умирать?

Не стану. Нет, дело не в трусости. Просто в смерти меня, как Хрущева, нет смысла.

Знаете, в какой день я стал Никитой?

26 февраля 1956 года.

Как шутили у нас на форуме: «Какими двумя словами можно описать три даты: 8 ноября 1917 года, 23 июня 1941 года и 22 августа 1991-ого? Слишком поздно».

Слишком поздно.

Поздно умирать.

Нужно работать.

Исправлять ошибки.

Получится? Не знаю. Но никто не скажет, что я не пытался. А там посмотрим, КЕМ вы меня назовете.

Всего-то и нужно…

— Не было! Не было никогда в России ни одного нормального правителя!

Сергей Власов вздохнул. Его собеседник прищурился:

— Ни одного? Может быть… Кто-то лучше, кто-то хуже…

— Да все они хуже, — устало махнул рукой Сергей, — Каждый последующий хуже предыдущего. Довели страну до того, что в ней жить невозможно нормальному человеку. Хоть бы один был такой, чтобы не жилы из людей тянул, страну пихал в «светлое» — он скривился, — будущее. Кому нужно великая страна? Сделали бы хотя бы такую, в которой жить можно.

— Так ведь один правитель, — усмехнулся собеседник, — ничего сделать и не сможет. Если весь народ лениться начнет.

— Россия — не ленивая страна!

— Не спорю. Только есть в ней отдельные индивидуумы… Знаете, есть такие люди, которые не хотят пальцем пошевелить для того, чтобы собственную жизнь улучшить, а винят во всем власть и правительство. Когда просто винят — это полбеды. А вот когда такие люди получают возможность влиять на ход истории… Вот тут становится страшно.

— Да что там страшного? Убрать одного-другого — и все. Худшие правители, чем есть, у нас не появятся.

— Вот и вы туда же…

* * *

Сергей Власов сдал смену, переоделся из костюма охранника в «гражданку» и вышел из супермаркета. Потянулся, смачно зевнул. Домой, домой…

Правда, сразу попасть в холостяцкую квартиру не получилось: посреди улицы парила огромная лужа горячей воды. Прорвало трубу. Сергей тихо выругался и свернул в узкий переулок, чтобы обойти потоп.

Бывало ли у вас так: вы ходите по улице каждый день, не важно, на работу ли в школу, ли в институт. Вы к ней привыкли, вам все кажется знакомым, будничным… И вот однажды вы сворачиваете со своего обычного маршрута и оказываетесь в совершенно незнакомом вам месте. Месте, которое находится в двух шагах от вашего привычного течения жизни.

Всего-то и нужно — однажды свернуть.

Сергей шел по переулку, оглядываясь и чувствуя себя как на экскурсии в другом городе.

Вот старый деревянный дом, двухэтажный заколоченные окна. Такие дома строили пленные немцы после войны.

Вот потянулась бетонная стена то ли завода, то ли мастерских.

А вот длинный ряд краснокирпичных магазинчиков. Маленьких, однодверных. С вывесками над входом. «Флорист. Цветы». «Ремонт обуви». «Магазин тканей „Арахна“». «Книжный магазин „Альтист“»… О! Нужно книжку на работу купить.

Сергей поднялся по узкой железной лесенке в три ступеньки и открыл отчаянно заскрипевшую дверь.

* * *

Магазинчик Сергея быстро разочаровал. Узкое помещеньице, битком набитое книгами: На полках, в коробках, в стопках на полу. И при этом — один единственный жанр. Фантастика… Нет, будь здесь еще фантастика боевая, чтобы мечи или бластеры — тогда еще понятно. А так…

Альтернативная история. Кому это интересно? Мол, как бы мы здорово и прикольно жили, если бы сейчас был СССР. Или там Российская империя. Ерунда. Не было в России нормальных правителей, которые смогли бы страну вытянуть из того болота, в котором она завязла, не было и не будет. Значит, и говорить не о чем.

Так он старичку-продавцу и сказал.

Старик, в тусклом сером свитере и квадратных очках, в точности, как у Шурика, взялся спорить.

— Да что же вы говорите. Разве же вам плохо живется?

Вот тут Власов и взорвался.

— Плохо?! Плохо ли мне живется?! Да ты сам, дед, посмотри на мою жизнь.

— Ну, — прищурился старик, — давай, посмотрим…

Сергей сел на табурет:

— Вот смотри. Мне тринадцать лет было, когда мои родители погибли. Какой-то пьяный бандюган в нашу «семерку» влетел, когда родители вечером с Пасхи возвращались. Его даже не судили! И кто виноват?

— Э… Бандюган?

— Ельцин виноват! Ельцин и Горбачев! Один, придурок меченый — страну развалил, другой, алкаш конченый — бардак развел. Если бы не Ельцин — никакие бандиты по дорогам бы не носились… Дальше смотри. Меня дядька с теткой взяли к себе. Взяли, уже усыновлять собрались, как через год — новая напасть. Поссорились они, за кого на выборах голосовать: за Ельцина или за Зюганова и разбежались. А меня — в детдом. Ты, дед, в детдоме был когда-нибудь?

Старик оперся локтями о прилавок:

— Бывал, бывал… Где я только не бывал. Даже на каторге приходилось быть.

Сергей вздрогнул:

— На каторге? Кем же…

«Шутит».

— А, ладно… На каторге, я думаю, полегче, чем в детдоме. Особенно в девяностые. Некоторые бежали, но я до восемнадцати лет дотерпел. А потом — в армию ушел. Потом — на контракт.

— А потом?

— Потом… Платили там мало. Мне тридцать лет: ни жены нет, ни детей. Потому что нормальных денег нет.

— А в этом кто виноват-то оказался.

— Как кто? Путин с Медведевым. В стране народ нищает, а они — то Олимпиаду, то Евровидение… Бросил я это гиблое дело три года назад и ушел.

— Так может быть, — подначил старик-продавец Сергея, — они и хотели бы, да не могли? Ну там разные обстоятельства?

— Разные? — опять начал заводиться Власов, — Разные? Дайте людям денег — вот тебе и обстоятельства. Не зря люди в этом году на Болотную выходили против них. Один — шестерка Запада, краб, и другой… Шмель с айфоном.

— Сам не был, — осторожно заметил старик, — не знаю, но, говорят, там, на Болотной, многие с айфонами ходили…

— Потому что те, кто без айфонов, в провинции сидят. Им до Москвы — не достучаться, не докричаться. Всякие нянечки в детсадах, за пять тысяч работающие, семью кормящие. Они уже ничего изменить не смогут.

— Вот интересно… Что бы они изменили, если бы у них была такая возможность?

Сергей задумался. Кто их, этих нянечек знает, что бы они там изменили, а вот он…

— Я бы, если бы была возможность и не поймали бы — Путина бы прикончил.

— Зачем?

— Дед, ты что, за Путина? От него весь бардак…

— Стоп-стоп-стоп. Я-то думал — бардак от Ельцина.

— И от него тоже. Путин просто ничего не делает, чтобы этот бардак разгрести. Как было в девяностые, так и осталось — ничего не изменилось. Только хуже стало.

— Тогда, может, Ельцина нужно прикончить?

— Так он же своей смертью умер.

— А если, скажем, у вас была бы возможность отправиться в прошлое?

Власов подумал еще немного:

— Ну, тогда да. Тогда Ельцина. Хотя и он только из-за развала союза смог так все разрушить…

— Тогда Горбачева? — опять хитро заулыбался старик, — Это же он СССР развалил?

— Да ну тебя, дед. Запутал. Не поймешь с тобой, кого валить надо.

— Так давайте по цепочке пойдем. При ком хуже стало жить — того и валить.

— Так при всех хуже. При Путине — хуже, чем при Ельцине, тот же бардак, да еще и свободы меньше. При Ельцине — хуже, чем при Горбачеве, бандиты и воры окончательно распоясались. При Горбачеве — хуже, чем при Брежневе, цены растут, в магазинах ничего нет. При Брежневе — хуже, чем при Хрущеве, опять гайки закручивать стали, в психушки совать…

— Кстати, о Хрущеве, — оживился продавец и вытащил из развала книжку, — Не хотите взглянуть? Об одном человеке со схожими идеями…

На обложке Хрущев в камуфляже грозил кому-то кулаком на фоне ядерного взрыва.

— Пустозвон, — отмахнулся Сергей, увлекшийся определением виновного, — При нем — хуже чем при Сталине, хлеб начали за границей покупать, уважать страну перестали…

— Сергей Алексеевич… — покачал головой старик, — так у вас получается, что мы сейчас живем хуже, чем при Сталине.

— Может, и хуже… — Сергею было не до того, он продолжал сравнивать, — Сталин — хуже Ленина, война при нем, коллективизация, репрессии. Ленин — хуже Николая, страну развалил, гражданская, расстрелы. Николай — хуже Александра Третьего, ослабил страну, в войну ввязался, немку свою слушался, страна в долги влезла, большевиков упустил…

Старик хлопнул ладонью о стол:

— В общем, — твердо сказал он, — все мне с вами ясно. У вас виноватые уже в девятнадцатый век ушли, этак мы скоро до Ивана Грозного и Владимира Мономаха доберемся. Отправлю я вас в прошлое по своему выбору. Туда, где вы на самом деле сможете сделать так, чтобы ваша жизнь оказалась лучше, чем сейчас…

— Эй-эй, что значит «отправлю»? Ты что, волшебник…?

Сергей думал, что пошутил.

— Волшебник, волшебник…

Свитер старика неожиданно превратился в цветной восточный халат, потом в сюртук пыльного цвета и вернулся обратно к собственному облику. Продавец поднял руку…

— Эй, я не хочу!

— Ох уж эти люди… Все вдаль смотрят, а то, что под ногами — не замечают. Судьбой мира хотят ворочать, а для близких — и пальцем не шевельнут. Всего-то и нужно…

Сергей вскочил.

Старик щелкнул пальцами.

* * *

Ба-бах! Власов ударился грудью обо что-то твердое, неожиданно возникшее между ним и продавцом, и отлетел в сторону.

Забор. Высокий дощатый забор, крашеный облупившейся зеленой краской.

Он — на улице. Не в магазине.

Сергей огляделся.

Он стоял на тропинке на краю парка, у забора. Раскисшая земля, голые деревья… Что-то это совсем не похоже на лето…

Неужели?

Проклятый старик и вправду оказался волшебником! Он отправил его… куда-то.

Сергей затравленно огляделся. Забор… деревья… серое небо… мусорная урна, из которой торчит пластиковая бутылка с этикеткой «Херши-колы» с черным пластиковым донцем. Рядом — распотрошенный пакетик вишневого «Инвайта», серая прошлогодняя трава окрасилась красным…

Человек!

Метрах в двадцати низенький паренек приклеивает на стенд какую-то газету… Газета!

Сергей бросился туда.

— Газета свежая? — спросил он, тяжело дыша.

— Сегодняшняя… — паренек недоуменно посмотрел на незнакомца, оглядел с ног до головы, поправил очки, подхватил пачку газет и двинулся дальше.

«Сегодняшняя… Дата! Дата!»

Газета вышла 23 апреля 1995 года.

Власов уперся руками в стенд и зарычал.

Девяносто пятый год!

ЧТО? ЧТО здесь можно изменить?! ЧТО?! Все плохое, что могло произойти со страной — уже произошло!

Сергей поднял взгляд. Поперек газеты, как будто в издевку, протянулась короткая надпись, сделанная мелким разборчивым почерком.

«Ну вот ты и в прошлом. Думай. Действуй. Поторопись».

«Что действуй? Куда торопись?»

Паренек-газетчик оглянулся. Странный тип в дорогой одежде сорвал его газету и с рычанием топтал ее ногами.

Это были семидесятые

Магазин стоял на месте, где всегда находился лишь пустой, огороженной низкой железной оградой, газон. Иногда здесь появлялись люди с линейками и теодолитами, говорившие, что собираются построить здесь часовню, памятник или торговый центр, но люди эти, замерив все и вся, неизменно пропадали, а газон оставался на своем прежнем месте, зажатый между двумя пешеходными дорожками, с четырьмя старыми липами по углам.

И вот сегодня ограда исчезла, а в центре бывшего газона находилось круглое кирпичное здание, со стеклянными витринами и высоким крыльцом, полукругом охватывавшим магазин.

Да, магазин. Над двустворчатыми дверями красовалась вывеска «Книжный магазин „Альтист“». Чтобы неграмотные люди не ошиблись и не посчитали строение храмом неизвестному богу, слева от название было стилизованное изображение раскрытой книги. А справа — рисунок скрипки. Видимо, автор вывески целью помочь неграмотным особо не задавался.

Дмитрий Павлов, остановившийся у нижней ступени крыльца и потиравший в недоумении подбородок, задумчиво оглянулся. Он мог бы поклясться, что еще вчера на этом месте был все тот же газон, с пустой пивной бутылкой почти точно в центре. Нет, он человек, конечно, не особо наблюдательный, да и последние дни был занят по службе, но все ж таки должен был заметить хотя бы следы стройки. Или нет?

Он оглянулся еще раз. Прохожие невозмутимо шагали туда-сюда по истертому асфальту, некоторые скользили безразличным взглядом по магазину, но удивления не выказывал никто. Пожав плечами, Дмитрий решил, что работа загрузила его все-таки слишком сильно — магазин не заметить, ну надо же! — и поднялся по ступенькам. Просто так, из любопытства.

* * *

Прозвенели колокольчики на двери, Павлов осторожно проскользнул внутрь.

Магазин действительно был книжный: по радиусам круглого помещения выстроились стеллажи с книгами в ярких обложках. над стеллажами виднелись непонятные таблички «40-е гг», «XIV век» и тому подобное. Навряд ли год выпуска книг…

— Добро пожаловать в магазин «Альтист».

Дмитрий вздрогнул. В центре магазина за полукруглым прилавком стоял старичок-продавец. Невысокий, сухощавый, с узкой полоской шкиперской бородки, в непонятном черном облачении — то ли халат, то ли пиджак такой — улыбающиеся глаза прятались за стеклами очков в тонкой стальной оправе.

— Здравствуйте, — Павлов улыбнулся. Работа пресс-атташе — то есть специалиста по связям с общественностью — быстро вырабатывает привычку быть симпатичным.

— За чем-то конкретным или так, из любопытства?

— Да… Если честно, просто из любопытства. Вы здесь давно работаете?

— Первый день, — старичок улыбнулся настолько доброжелательно, что у Павлова недостало сил спросить, давно ли тут стоит магазин.

— Музыкальной книгой торгуете? — оглянулся он.

— Почему музыкальной?

— Ну как же… Альтист.

— Ах это… Это не от названия музыканта. Это сокращение. «Альт. Ист.» Альтернативная история. Наш магазин специализируется на произведениях в этом жанре.

Ах, это… Павлов огляделся. Читал он не очень часто, да и фантастику не уважал, но и в этой куче могли попасться жемчужины.

— Да вы походите, посмотрите, — приглашающе повел рукой продавец — Не думаю, что такой солидный человек станет убегать с украденной книгой.

Дмитрий прошел вдоль стеллажей. Мелькали и известные фамилии — Де Камп, Кунц — и менее известные, и совсем незнакомые, видимо из многочисленной плеяды «попаданцев». Разве что порядок размещения был несколько странным.

— Простите, а что эти таблички означают? Не год же выпуска?

Павлов стоял у стеллажа с табличкой «XX-Х вв до н. э.»

— Нет, конечно, — улыбнулся продавец, — Год, в котором происходит действие книги.

Дмитрий обвел взглядом стеллажи и улыбнулся. Самое многочисленное скопление ярких обложек светилось под табличкой «40-е гг», видимо, здесь скопились любители поучить Сталина. На полке с табличкой «90-е гг» сиротливо лежали две книги.

— Я смотрю, в девяностые никто особо не торопится, — пошутил он, — всего две книги.

— Да и те, — старик неслышно скользнул стеллажу и аккуратно убрал помянутые книги прямо из-под пальцев Дмитрия, — случайно сюда попали. Не торопятся, вы правы. Был один автор, да, возлагал я на него определенные надежды, но увы, увы… Его книги здесь не будет. Хотя чем плохо время?

— Просто в девяностые спасать страну уже немного поздно.

Старик задумчиво снял очки и протер стеклышки:

— Простите? Если не ошибаюсь, в девяностые годы Россия еще существовала.

— СССР уже распался. Я имею в виду СССР спасать уже поздно.

Старик задумчиво посмотрел на Дмитрия поверх очков. Глаза были не по стариковски яркими, хотя и неопределенного цвета.

— А вы считаете, СССР надо было спасать?

— А вы считаете, что нет?

Большинство знакомых Дмитрию стариков были бы не против того, чтобы вернуться в СССР.

— Вот скажите, какой была жизнь во времена вашей молодости?

— О, — взгляд продавца затуманился воспоминаниями, — во времена моей молодости жизнь была просто дикой. Но мы ведь говорили об СССР?

— Совершенно верно. Вот, скажем, вы. Хотели бы вы чтобы сейчас продолжал существовать СССР?

— СССР? Простите, какой СССР?

— Что значит «какой»? Их что, было два?

— Ну, как минимум, шесть.

На мгновение Дмитрию показалось, что старик перечитал ассортимент своего магазина.

— Простите, — осторожно спросил он, — как шесть?

— Ну давайте посчитаем.

Продавец принялся загибать пальцы.

— СССР двадцатых годов — раз. НЭП, восстановление страны, разгул преступности.

СССР тридцатых — два. Коллективизация, индустриализация, создание мощной армии, в то же время — репрессии.

СССР сороковых мы пропустим, как вызванный войной.

СССР пятидесятых — три. Зарождение этакого имперского величия, шпиономания, разгар холодной войны.

СССР шестидесятых — четыре. Оттепель, падение авторитета, бесконечные реформы.

СССР семидесятых — пять. Застой, но в то же время — разрядка.

СССР восьмидесятых — шесть. Перестройка, гласность, сухой закон, кооперативы.

Шесть. Шесть совершенно различных стран. И это мы с вами не стали рассматривать более мелкие временные отрезки. Согласитесь, СССР первой половины пятидесятых и второй половины имеют значительные отличия. Так же как и СССР первой и второй половины восьмидесятых. А если вспомнить еще представление об СССР в других странах, как о государстве, где царит вечная зима и все население живет в концлагерях за колючей проволокой…

Старик лукаво улыбнулся:

— Так какой из этих СССР-ов вы хотели бы видеть сейчас?

Дмитрий потер подбородок:

— Ну, если вы так ставите вопрос… Наверное, СССР шестидесятых. При условии определенных изменений, конечно.

— А без изменений? — раздраженно вопросил продавец — Почему всем непременно хочется внести какие-то изменения? И, самое главное — почему всем кажется, что их изменения непременно сделают жизнь лучше?

— Потому что сделать хуже уже сложно, — Дмитрий улыбнулся, но внутренне ругал себя за то, что ввязался в этот спор.

— Хуже, значит… То есть, вы предпочли бы, чтобы сейчас был СССР шестидесятых, разумеется, с поправкой на технический прогресс?

— Ну, почему бы нет. Только реформы обязательно. Иначе не доживет.

— Почему?

— Ну, он не дожил.

— Вам не приходило в голову, что СССР прекратил существование именно тогда, когда его начали изменять к лучшему? Знакомо ли вам выражение «Si non confectus non reficiat»? «Не чини то, что не сломано».

Выражение показалось смутно знакомым.

— Кто это сказал?

— Человек, который кое-что понимал в реформах. Дело в том, молодой человек, что многочисленные реформы, проводимые одновременно, как правило, никогда не приводят к тем результатам, которые планировались.

— Это еще почему?

— Потому что каждое серьезное изменение имеет как минимум одно непредсказуемое последствие. Два изменения, проводимые одновременно — уже четыре таких последствия. Потому что непредсказуемые последствия накладываются друг на друга и эти самые последствия множатся и множатся…

— Намекаете на перестройку? Так она прошла тогда, когда СССР, по вашему выражению, уже сломался. А вот, скажем, в шестидесятые еще не поздно…

— Ну да, ну да… Вот, значит, как вы думаете… Ну что ж, сходите и посмотрите на положительные последствия перестройки в шестидесятых.

Дмитрий заморгал:

— Что значит, «сходите и посмотрите»?

— Выйдите за дверь. Там сейчас как раз 15 июля 1975 года.

Павлов оглянулся. Честно говоря, сказать, что там, за дверью, вообще за пределами магазина, было очень сложно: стекла и в дверях и в витринах были рифлеными, в мелкий квадратик. Так что для находящегося внутри мир снаружи состоял только из цветных пятен.

— Выйдите, выйдите… — поощряюще кивнул старик-продавец, — Походите, посмотрите. Может тогда ваше мнение несколько изменится.

А вот это — правильная идея. Выйти и идти, идти… Подальше от магазина с ненормальным продавцом.

* * *

Колокольчики прозвенели еще раз. Дмитрий сбежал вниз по ступенькам, увернулся от бежавшего куда-то прохожего и остановился. Что-то было не так. Что-то в окружающем мире изменилось…

Он оглянулся.

Магазина не было. Вообще. За спиной расстилался все тот же пожухлый газон.

Магазина не было.

Павлов полез в карман за платком, чтобы утереть внезапно выступивший пот.

Платка не было.

Не было телефона, не было ключей от машины… Кошелек…

Кошелек был.

Дмитрий раскрыл его и подхватил вылетевшую карточку. Белый прямоугольник глянцевого картона. С надписью сверху «Альтист». Больше никаких надписей…

Надпись появилась.

«Вы в 1975 году, Дмитрий Александрович. Уже десять лет полным ходом идут реформы. Оглянитесь и вы повсюду увидите их результаты».

Надпись исчезла.

Павлов бросил карточку на землю, как будто она внезапно раскалилась.

«Бред. Бред. Бред. Но…»

Он оглянулся.

Это были семидесятыые.

По улице, видневшейся между деревьями, катился редкий для десятых годов поток автомобилей, ПОЛНОСТЬЮ состоявший из автомобилей шестидесятых-семидесятых годов.

Причем наполовину автомобили были иномарками.

«Ну раз я в семидесятых… — бредовая невозможная ситуация взбурлила кровь, наполняя голову бесшабашным веселым азартом, — походим, посмотрим…»

Он зашагал по дорожке. Взгляд отмечал все новые и новые признаки того, что это — семидесятые и признаки того, что это — НЕ ТЕ семидесятые.

Одежда чуть более яркая, чем помнилось из детства — Дмитрий родился как раз в 75-ом — чуть более смелые одежды, короче юбки, глубже вырезы, прозрачнее платья, больше джинсов и косметики.

На углу, где дорожка выходила на тротуар улицы 7-ого Ноября, сидел прямо на асфальте хиппи. Типичный такой хиппи, в холщовой одежде, с бисерными фенечками на запястьях, с повязкой-хайратником, удерживающей длинные сальные волосы. Хиппи тихонько наигрывал на гитаре что-то из битлов.

«Пока неплохо. Одежда получше, свободы побольше, менты хиппарей не трогают…»

Проходивший мимо хиппи коп только погрозил ему дубинкой…

Коп?!

Дмитрий заморгал. Ну да, по тротуару важно вышагивал типичный такой американский коп, в синей форме, в многоугольной фуражке, в темных очках. в руках он покручивал дубинку-тонфу.

«Оккупация?» — закралась в голову нехорошая мысль. Что если проклятый старик — неважно, маг он, демон, или инопланетянин — забросил его в такое время, где страна оккупирована Америкой?

Павлов лихорадочно закрутил головой, ища признаки того, что он по прежнему в свободной стране.

Мать!

Вывески магазинов, яркие, но все как одна — по-английски. Те, что на русском — намертво впечатанные в стену советские «Булочная номер 3» и «Промтовары».

Машины на улице — иномарки. Надписи на одежде прохожих — английские. С глухим рыком прокатил типичный байкер — на огромном хромированном мотоцикле, в коже, лохматый и бородатый.

Спросить? Что-нибудь… Хоть что-то! А на каком языке?

Дмитрий прислушался.

— На дачу нужно поехать, картошку копать, — поймал он обрывок разговора двух тетенек лет сорока.

Уф… Хотя бы по-русски говорят.

— Вы не подскажете, — обратился он к прохожему парню, — как пройти в библиотеку?

— Улица Липовая, дом 7, - буркнул тот и зашагал дальше. Странный тип: длинные волосы, стянутые в хвост, болтающийся из стороны в сторону, одет в брезентовую робу и штаны защитного цвета, похожие на те, что носили сварщики, но со множеством карманов. На левом запястье позвякивал стальной браслет-цепочка, на правом рукаве шеврон — на черном поле скрещенные паяльник и интеграл.

Странный тип…

Улица Липовая, значит, дом семь… Хорошо. Плохо то, что в городе не было Липовой улицы. А библиотека находилась в доме номер семь, но на улице Кирова.

«Переименовали, что ли?»

С библиотекой пока неясно, но Дмитрий наметил и другую цель: газетный киоск. Вот скажем…

Павлов остановился.

В 2013 году в этом месте на улице стояла церковь. Вернее, стояла он там уже лет сто, возведенная, если Дмитрию не изменяла память, к трехсотлетию дома Романовых. Церковь стояла при большевиках, попеременно превращаясь в овощехранилище, музей, склад и просто заброшенную постройку, дожила до современности, была отреставрирована и запущена в действие.

Здесь ее не было.

Было пустое место, с кучами кирпичного боя, обнесенное покосившимся забором. Перед забором стоял дощатый киоск ярко-желтого цвета.

О, киоск.

* * *

К разочарованию Павлова, газет в киоске не было. Больше всего он напоминал «комок»: шоколадки «Марс», «Сникерс», «Баунти», жвачки, «Базука», к примеру, презервативы, целый ряд бутылок виски с яркими этикетками: «Jim Bean», «Jonnie Worker», «Whit horse»… Сверху висели колбасы.

— Газеты? — выглянул из окошечка парнишка, непрерывно жующий жвачку, — Неа, газет нету. Журналы есть «Плаубой», «Хустлер»… Нужны?

— Нет.

— Ну и вали отсюда. Вон, в ад сходи, там в ресторане газеты были.

Окошко захлопнулось.

* * *

Сначала посыл «в ад сходи» показался Дмитрию ругательством, но потом, пройдя чуть немного дальше по улице, он понял, что адрес был вполне конкретным.

Бывший кинотеатр «Рассвет» имел теперь кроваво-красную вывеску «HELL» с маленьким уточнением «Cinema. Restourant».

Вдоль стеклянных окон фойе кинотеатра сидели на табуреточках. раскладных стульчиках и просто на ящиках продавцы различной мелочи: семечки, ягоды, грибы, вязаные носки, веники, мочалки, самодельные зажигалки, гвозди, гаечные ключи, топорища…

Мимо пробежали двое мальчишек с самодельными шпагами из прутьев с насаженными консервными крышками. К ним подскочил третий:

— В мушкетеров играете?

— Ага, как кино.

— Давайте лучше в войну.

— Давай. Чур, я Джон Уейн.

— А я Ли Марвин!

Проводив их слегка ошалелым взглядом, Дмитрий не обращая внимания на зазывные возгласы продавцов, подошел к крыльцу кинотеатр, ненешний не пойми что.

На ступеньках были кривовато высечены надписи:

«У нас все получится».

«Попробуй, не пожалеешь».

«Все будет хорошо».

«Благими намерениями выложена дорога в ад, — подумал Дмитрий, — Не очень удачный плагиат из одного рассказа про Эркюля Пуаро…»

Он поднялся и вошел внутрь.

Перед ним была дверь в кинозал, на которой висел клетчатый тетрадный листок с надписью:

«Время работы с 18:00».

Справа на стене висели афиши, уведомлявшие, что сегодня в кинотеатре можно посмотреть «Ночь живых мертвецов», «Эммануэль» и «Кулак ярости».

Справа прямо на вошедшего смотрел нарисованный на стене Джеймс Бонд, в котором явственно узнавался Шон Коннери, пристально вглядывался «зеленый берет» и целился из Томпсона гангстер. За ними была дверь собственно в ресторан.

* * *

Темно-красные шторы на окнах, полузадернутые, круглые столики, справа — стойка, за которой торчал бармен.

— Газеты? — спросил он, протирая бокалы, — Газеты могу дать вместе с заказом. Что брать будете?

Черт. До Дмитрия только что дошло, что деньги РФ здесь не примут. Что бы здесь не творилось.

Он машинально полез в кошелек, чтобы сказать, что забыл деньги в другом костюме, и…

Деньги были.

Странные, непривычные, разноцветные, бумажные десятки, тридцатки, полтинники, сотни и тысячи. Рубли.

«Спасибо тебе, дедушка, мать твою…»

Павлов бросил быстрый взгляд на ценник и заказал бифштекс с картошкой и апельсиновым «джусом».

Парнишка записал заказ, рявкнул в дверь за спиной, оттуда выскочила потрепанная официантка, забрала бумажку и убежала. Слегка пошмыгивая, бармен бросил на стойку газету с названием «Правда».

«Ну правда, так правда… А зрачки у тебя, сынок, характерные…»

— Слышь, брат, — обратился Дмитрий к бармену, — а ты не знаешь, где можно кокс достать?

— Кокс? — бармен дернулся так, что мог бы и не отвечать, — Кокс… Не, не знаю, а… Не, откуда мне знать… А что, надо?

— Да, знаешь, десять лет в Бразилии отпахал, — дал Дмитрий в принципе ничего не значащий ответ и зашагал к столику у окна.

Сел, взялся было за газету…

Бармен достал из-за стойки пульт и звонко щелкнул им. Неподалеку загорелся экран висевшего на стене огромного телевизора с названием «Мечта».

«Так, телевизор… Интересно…»

На экране что-то азартно рассказывал с трибуны незнакомый мужик в костюме:

— …дальнейшие улучшения… несомненные достижения… прогнозируемые результаты… незначительные недостатки…

Щелк. Другой канал.

Голая девушка, в которой Дмитрий неожиданно узнал молодую Наталью Андрейченко, истошно вопила, зажавшись в угол ванны. Визг напугал маячившую перед ней толстую змею, которая ломанулась наружу, выбив головой филенку двери.

Щелк.

Два царя Иоанна Грозного, оба в исполнении Яковлева, маячили, злобно косясь друг на друга.

— Увэдыты ых и расстрэлайтэ, — махнул рукой небритый энкаведешник. Началась незнакомая, но узнаваемая погоня.

Щелк.

— Мы в город Изумрудный, идем дорогой трудной…

Песенка та, а мультик не тот. Этот «Волшебник Изумрудного города» был рисованным, в стиле мультфильмов пятидесятых.

На этом канале бармен остановился, видимо, мультик ему нравился.

Под песенку Дмитрий развернул газету.

Несмотря на название, газета больше походила на бульварную: огромные кричащие заголовки:

«В московской канализации живут гигантские крысы!»

«Раскрыта тайна смерти Высоцкого!»

«Кто убил Боровика?».

Не обращая на них внимания и даже не пытаясь анализировать, Павлов лихорадочно листал страницы, пытаясь найти хоть что-то о политике.

Нашел. Колонку, которая так и называлась: «Новости политики».

В дверь ресторана вошла девушка, что-то сказала бармену и устроилась за столиком неподалеку от Дмитрия. Тот читал.

«Союз солдатских матерей протестует против отправки их детей на Дальний Восток, требуя разрешить территориальный конфликт, уступив спорные территории».

«Войска Южного Вьетнама теснят коммунистических фанатиков Севера, приближаясь к Сайгону».

«Продолжается поиск палачей Катыни, скрывающихся от правосудия».

«КГБ России отрицает как свою связь с „эскадронами смерти“, так и сам факт их существования».

«Миллионер Александр Шелепин вернулся из Лондона в Москву».

«Президент Соединенных Штатов Америки Джеймс М. Картер встретился в Кенигсберге с президентами следующих стран: Россия — М. А. Яснов, Украина — П. Е. Шелест, Грузия — В. П. Мджаванадзе, Эстония — Й. Г. Кэбин., Латвия — А. Я. Пельше, Литва — П. П. Гришкявичус, Молдавия — И. И. Бодюл, а также с генсеками БССР Машеровым и КазССР Кунаевым…».

«Освобождены в связи с амнистией следующие лица, виновные в покушении на президента СССР Н. В. Подгорного, попытке государственного переворота и организации самозванного ГКО: Л. И. Брежнев, Ю. В. Андропов, А. Н. Косыгин, А. А. Гречко, Т. Д. Лысенко, Н. А. Щелоков. Г. К. Жуков скончался под следствием, С. М. Буденный от амнистии отказался и требует суда над собой…»

Дмитрий тупо смотрел в газету, пытаясь понять то, что в ней было написано. Получалось не очень.

Он встряхнул головой. Кажется, какое-то понимание вырисовывается…

* * *

Под окном, приоткрытым из-за жары взревел двигатель. Мысли тут же разбежались обратно.

Павлов выглянул из-за шторы.

У кинотеатра остановился «Мерседес». Новенький, черный, блестящий, точно такой же, как у героев сериала «Бригада». Из раскрытых окон машины звенел магнитофонный голос Высоцкого:

— … он скопировал тебя с груди у Леши,

И на грудь мою твой профиль наколол…

Официантка принесла заказ, глянула в окно и исчезла.

Песня утихла и двери «Мерседеса» резко распахнулись.

— Ой, Вань, гляди, какие клоуны… — снова ударил по струнам Владимир Семенович.

Да, клоуны были редкостные. Черные, распахнутые пиджаки с огромными лацканами и накладными плечами, белые нейлоновые рубашки с расстегнутыми воротами, галстуки распущены и болтаются. На головах обоих — низко надвинутые шляпы-борсалино. В зубах зажаты окурки сигар, пальцы унизаны золотыми перстнями.

В целом, приехавшие смотрелись как пародия на ганстеров времен сухого закона, хотя наша родная шпана проглядывала из-за образа: сигары висели в точности как беломорины, а шляпы надвинуты на глаза, как кепочки-малокозырочки.

Один из клоунов взмахнул рукой, из-под распахнувшейся полы мелькнула торчащая из-за пояса рукоять пистолета.

Дмитрий напрягся.

Вооруженный клоун — в первую очередь «вооруженный» и в последнюю «клоун».

Двое в шляпах тем временем вошли в ресторан.

— Слышь, халдей, — громко сказал один из них, — Организуй нам быстренько… Ну ты знаешь.

Они говорили и смеялись громко. Не так, как ведут себя школьники, когда хотят, чтобы все обратили внимание на то, какие они взрослые. Эти двое вели себя так, как будто вокруг вообще никого не было.

Они прошли и уселись за один из столиков.

— Привет.

Дмитрий дернулся. Это всего лишь девушка, сидевшая мышкой неподалеку, наконец-то подошла к нему… Девушка?

Несмотря на экстремально короткую синюю юбчонку и килограмм косметики, можно было понять, что ей от силы семнадцать.

— Развлечься не желаете? — томно улыбнулась она.

Развлечься?

— А не рано развлекаться?

— А я вечером боюсь.

— Как тебя зовут?

— Лолита, — малолетка провела кончиком языка по губам, слизав половину помады.

— Сколько тебе лет, «Лолита»?

— Пятнадцать. А что, предпочитаешь помоложе?

Павлова передернуло. Она ведь не шутит, мол, куда еще помоложе, она всерьез спрашивает. То есть, здесь есть проститутки и ПОМОЛОЖЕ?

В ресторан вошел еще один посетитель. Лет шестидесяти, смахивающий на профессора Верховцева из мультфильма: черные мягкие штаны, короткое пальто, судя по цвету, перешитое из шинели, черная шляпа с мягкими полями. Ссутулившись, он зашагал вперед.

— Ну, — дернула Дмитрия за рукав проститутка, — Что решил?

— Погоди…

Что-то ему не понравилось в вошедшем. Что-то…

— Эй, Мурый, — негромко обратился вошедший к двум блатным.

Из-под полей шляпы блеснули глаза.

Глаза!

Давным-давно, когда Дмитрий еще не был Александровичем, а был просто Димкой Павловым и работал барменом в кафе «Золотая цепь», где любили погулять братки, он увидел, как к ним вошел человек с похожими глазами. Глубокими, черными, казалось, стоит приглядеться и увидишь нарезы.

— Га?! — откликнулся один из «гангстеров».

«Профессор» распахнул пальто.

Дмитрий нырнул под стол.

Загрохотали автоматные выстрелы.

Взвизгнула и тут же умолкла малолетняя проститутка. На Павлова со звоном посыпались осколки стекол.

С глухим стуком упала рядом «Лолита», уставившись на Дмитрия мертвыми глазами. Изо рта медленно сочилась струйка крови, неотличимая по цвету от помады.

В голове Павлова весело захохотал молодой Димка, не видевший в произошедшем ничего удивительно или невозможного.

«Это были девяностые, чувак. Мы выживали, как могли».

Камень скатился вниз

Мобильный телефон разбило пулей. Впрочем, жаловаться было грешно: если бы пуля угодила в другое место, то сейчас простреленное тело Аркадия Концевого уже остывало бы в переулке рядом с мертвыми телохранителями и изрешеченной машиной.

Кто сказал, что девяностые давно кончились? Плюньте тому в его наглую рожу. Аркадий (для подчиненных — Аркадий Иванович, для партнеров — господин Концевой) мог не сходя с места назвать случаи, которые произошли буквально пару лет назад, уже после того, как закончились не только лихие девяностые, но и мирные нулевые. Отчего в его городе сгорел супермаркет «Семерочка»? Самовозгорание, неисправная проводка? Ага, а еще семь «семерочек» по области тоже сгорели нечаянно. Ну а то, что на их местах уже торчат магазины торговой сети «Гильдия» — не более чем случайное совпадение.

Кто-то может верить в совпадения, кто-то — предполагать злой умысел. Аркадий не был ни тем ни другим. Он точно знал, отчего горели магазины и в чем конкретно не договорились владельцы торговых сетей, культурные люди в дорогих костюмах с галстуками. В конце концов, это бы ЕГО город.

Его — в буквальном смысле словам.

Нет, Аркадий не был ни мэром, ни главой администрации небольшого городка Белолипецка, населением тысяч в двадцать. Всего лишь скромный директор ООО «Влада», заправки и гостиницы, катанка и бензопилы. Но без его одобрения в городе ни одна собака не чихнет.

По крайней мере он так думал раньше.

Как оказалось, деньги, влияние и знакомства вплоть до Госдумы и правительства — еще не все. И даже телохранители не спасут от всех неприятностей.

Сегодня вечером одна собака с автоматом чихнула пару рожков — и его ребята рухнули сломанными роботами, осыпались стекла автомобиля, а самого хозяина города отбросило на пару шагов. Если бы не Толич, охранник, прошедший еще Афган, что-то не почуял и не заставил его надеть бронежилет…

Впрочем, бронежилет не особо-то и помог: не из пистолета стреляли.

Аркадий скрипнул зубами и провел рукой по левому боку. Рука чернела в темноте. Кровь. Две или три пули пробили бронежилет и глубоко впились в тело. Левая рука висит плетью, судя по всему, еще и легкое прострелено. Вся левая сторона тела залита кровью, которая продолжает вытекать. За еле идущим Аркадием стелется невидимый, но от этого не менее широкий кровавый след.

Концевой оперся рукой о стену. Штукатурка. Наверняка завтра здесь будут видны окровавленные отпечатки ладоней… И будет хорошо, если под ними не будет лежать он. Остывший.

Черти понесли его именно этим переулком. Здесь нет жилых домов, только административные здания, магазинчики и длинные заборы производственных мастерских. Но зато эта дорога позволяла сэкономить пару минут на пути к Лене…

Лена-Леночка-Ленюся… Милая девочка, умненькая и серьезная… Последняя отрада старого волка…

Голова закружилась еще сильнее, Аркадий привалился к стене плечом, чувствуя, что сейчас сползет вниз. Другой человек, с более слабой волей, не прошедший суровой школы бизнеса девяностых годов, возможно, уж упал бы и закрыл глаза. Концевой упорно шел вперед, переставляя ноги и чувствуя, что до конца переулка не дойдет.

Шаг. Шаг. Еще шаг…

Проклятый киллер стрелял из автомата с глушителем, выстрелов никто не слышал, а если и слышал, то не опознал, ночами здесь никто не ходит, кричи-не кричи — бесполезно. Остается только идти. Идти. Идти.

Кто же это мог быть? Кто? Кто? Никаких намеков, никаких сигналов, никаких звоночков. Стрелок как будто вынырнул из ниоткуда, чтобы нырнуть туда же.

Так не бывает.

Даже в те же девяностые сначала были слова, переговоры, требования, а только потом выстрелы.

Что же тогда произошло?

Шаг. Шаг. Еще шаг…

Аркадий мог предположить только одно: он что-то упустил. Какие-то черточки, точки, штрихи, показавшиеся незначительными, но в итоге сложившиеся в слово «ЗАКАЗ». Не было… Или не заметил? Он бы принял меры, уж точно не поехал бы к Лене…

Вернуться бы назад, на пару дней, да все переиграть…

Рука, уже привычно нашаривающая стену, вдруг уткнулась в стекло двери. Двери, вдруг бесшумно открывшейся под тяжестью его тела.

Мелькнула перед глазами бумажка, на которой в тусклом свете, падавшем из глубины помещения, можно было прочитать «Книжный магазин „Альтист“». Звякнули колокольчики.

— Добрый вечер, Аркадий Иванович.

Вспыхнул верхний свет. Концевой замер в узком проходе, ухватившись рукой за стеллаж с книгами, с глупым сожалением отмечая, что пачкает обложки кровью.

Небольшое помещение магазинчика, почти вся площадь заставленная стеллажами с книгами. Посреди небольшого свободного пятачка в центре — кресло, в котором сидит старик с раскрытой книгой в руках. Взгляд зацепился за глянцевую обложку: два карикатурных гангстера в низко надвинутых широкополых шляпах расстреливали из автоматов Калашников «мерседес». Заголовок гласил «Это были семидесятые». Какой только бред сейчас не лепят на книги…

— Позвоните в скорую, — распорядился Концевой, чувствуя, что боль потихоньку отступает, ад и кровь перестала течь, — Или нет, лучше моему врачу, телефон…

— К сожалению, Аркадий Иванович, — старик в толстом свитере грубой вязки посмотрел на Концевого поверх круглых старомодных очков, — у меня нет телефона. А даже если бы и был, то дозвониться отсюда невозможно. Присядьте.

Он кивнул на незамеченное Аркадием кресло слева от входа.

— Я потерял много крови, я не могу здесь сидеть.

Странная ситуация. Старик, который сидит глухой ночью в книжном магазине, читает книгу в темноте, и нисколько не удивлен тому, что к нему ввалился покрытый кровью человек. «Присядьте»… Он бы еще чаю предложил…

— Чаю не желаете? — вежливо улыбнулся старик.

Да он что, издевается?! Или…

— Это вы в меня стреляли.

Откуда бы еще он здесь оказался и почему не удивляется происходящему.

— Ну почему не удивляюсь, — вдруг ответил старик на мысли Аркадия, — Честно говоря, я удивлен.

Концевой не успел как следует удивится телепатическим способностям продавца, как тот повел в воздухе ладонью. Упругая невидимая подушка толкнула его в грудь и он рухнул в мягкое кресло.

— Я очень удивлен. Вам нечего делать в моем магазине. Вы не тот человек, который может здесь что-то искать. И не беспокойтесь о своих ранах. Пока вы в моих владениях — вы не умрете.

Аркадий почувствовал внезапно возникшее тепло в ладонях: в его руках возникла чашка горячего чая. С лимоном.

— Кто вы такой? — произнес он.

— Всего лишь скромный продавец.

В голове Концевого медленно, как утопленники по весне, всплыли две мысли.

Он мог бы поклясться, что в Белолипецке не было книжного магазина «Альтист».

И второе… Ходили, давно ходили слухи о книжном магазине, появляющемся там, где его никогда не было. Любой, кто входит в этот магазин — пропадает без следа.

Вообще-то для Концевого такие слухи проходили по одному разряду с новостями об НЛО, йети и чупакабре. Несмотря на то, что под Белолипецком был открыт туристический маршрут «По следам чупакабры». Потому что, кто-кто, а уж он точно знал, кто придумал эту зверюгу, как были сделаны ее следы и зачем это вообще было нужно.

Но, знаете ли, посмеиваться над страшилками о книжном магазине можно не тогда, когда ты сидишь в нем глухой ночью и разговариваешь с его владельцем…

— Я могу уйти?

— Нет. Во-первых, если вы выйдете из магазина, то вы умрете ровно через семь минут, не дойдя до конца переулка двадцать три шага. Во-вторых же… Из моего магазина просто так не уходят. Даже те, кто попал сюда случайно.

Аркадию за его жизнь угрожали, в него стреляли, его взрывали, один раз топили… Но такого неприятного чувства страха он не испытывал никогда.

— Кто вы такой?

— Я ведь уже сказал: всего лишь продавец.

— И что же вы продаете?

— А что можно продавать в книжном магазине?

— Это не ответ.

Старичок улыбнулся доброй улыбкой:

— Не ответ. Но он устроил бы девяносто процентов человечества. Я продаю… историю. Разную историю: то, что было на самом деле, то, что могло бы быть и то, чего быть не могло. Каждый, кто недоволен прошлым, неважно, своим ли или прошлым страны или мира, каждый, кто думает, что он ЗНАЕТ ЛУЧШЕ… Каждый может оказаться у меня в магазине.

— Мне не нужна история.

— Не нужна. Вас устраивает то, как вы прожили свою жизнь. Вы, Аркадий Иванович, когда-нибудь хотели вернуться в прошлое и что-либо поменять.

— Никогда, — отрезал Концевой.

Он не врал. Жизнь, которую он прожил — да, нужно признать, что он ее уже ПРОЖИЛ — была не самой легкой, но, если задуматься, то Аркадий не смог бы назвать ни один отрезок времени, в который он хотел бы вернуться.

Аркадий Концевой всю жизнь карабкался вверх, вверх и вверх, тяжело, как будто таща за собой огромный камень. Он вполз на эту вершину и теперь любое возвращение НАЗАД для него означало, что придется все начинать сначала.

— Никогда? — старик-продавец прищурился, — А если быть честным? Вы хотели вернуться назад, всего несколько минут назад.

А, ну да…

— Ну да, было дело.

— Я могу вам помочь. Помочь не просто остаться в живых, но и отомстить вашему убийце.

— Я бы предпочел отомстить заказчику.

— А не было никакого заказчика. В вас стреляли не из-за ваших дел, а из-за личной обиды…

На скулах Концевого вспухли желваки, засохшая кровь неприятно потянула кожу. Обидно, черт возьми, обидно погибнуть только из-за того, что какому-то мстителю-одиночке вздумалось поквитаться.

— Я вам больше скажу, Аркадий Иванович, вы ЗНАЕТЕ своего убийцу.

— Знаю?? Кто он?!

Старик сплел пальцы на руках:

— Я могу помочь вам встретиться с ним. Встретиться с ним ОПЯТЬ. Вернуть вас в тот день, когда вы с ним познакомились. И отомстить ему ДО того как он вас убьет. Или вы можете выйти за дверь. Выбор за вами. И поверьте, не каждый из тех, кто заходит ко мне, этот выбор получает.

Выбор… Выбор между смертью и неизвестностью…

* * *

Аркадий дернулся и вскочил на заскрипевшей — да что там, завизжавшей — кровати.

Темнота! Темнота! Где он?!

Тело двигалось как-то странно, но, после нескольких огнестрельных ранений, в этом не было ничего необычного. А вот его местонахождение…

Глаза привыкли к темноте, и Концевой понял, что он находится в небольшой комнатке с двумя кроватями, столам и шкафом. И, кстати, тут не так уж и темно: в окно падает свет с улицы.

Аркадий подтянул спадающие трусы и подошел к окну. Оперся о стол.

Тихая улочка, ни припаркованных машин, ни прохожих, только деревья и фонари.

Эта улица ему знакома…

Он наблюдал ее почти из этого самого окна пять лет.

Общежитие технологического института в областном центре. Он жил здесь пять лет, с 1982 по 1987-ой. Тридцать лет назад.

Аркадий прыгнул к двери и отчаянно ударил по стене, туда, где находился выключатель.

Загорелась голая электрическая лампочка.

Комната общежития.

В зеркале мелькнуло его отражение. Аркадий остановился, медленно подошел к зеркалу и вгляделся в свое лицо. Свое и одновременно чужое.

На него смотрело отражение молодого мальчишки семнадцати лет, в растянутой белой майке. Худое лицо, узкие плечи, тонкие руки.

Вот тварь… Обманул таки старик. Загнал в прошлое аж в восемьдесят второй год.

Зеркало дрогнуло и побежало рябью. На пыльном стекле побежали светящиеся буквы.

«Вы в 1982 году. Завтра вы познакомитесь с тем, кто вас убил. Этот человек будет ненавидеть вас всю жизнь, и в 2012-ом возьмет автомат и отправится вас расстреливать. Удачи».

Зеркало разлетелось на куски от резкого удара кулаком. Аркадий медленно поднес ко рту кулак и слизнул кровь из разрезанных пальцев.

Удачи, значит… Вот сволочь. И не обманул и все-таки обманул.

Последнее, где хотел бы оказаться Аркадий — это тело самого себя семнадцатилетнего. До того, как жизнь побила и пообтерла его, он был редкостным идиотом и наивным дураком. А самое главное…

Он вернулся к тому, с чего начал. ОПЯТЬ нужно рвать жилы и глотки, зарабатывая деньги и авторитет. Как тот греческий царек, который катил в гору камень. Как только камень оказывался у вершины, то тут же скатывался вниз.

Камень жизни Аркадия скатился к самому подножью.

Все нужно начинать с самого начала.

На лице худенького юноши, сидевшего на общаговской койке, появилась холодная ухмылка старого волка.

Значит, начнем.

Революции не будет

Что делать, если твоя жизнь слетела под откос? Не дай вам бог задуматься над этим вопросом.

Андрей Кириллов шагал по улице, чуть прихрамывая и глядя под ноги, как будто надеялся найти потерянную цель в жизни. Со стороны он выглядел как обычный парень двадцати с небольшим, в потертой военной форме без знаков различия. Мало ли таких ходит по улицам городов России? Мало ли таких, которые сами не знают, куда идти?

Куда идти? Вопрос этот для Андрея был шире, выше и глубже, чем просто вопрос выбора направления движения. КУДА идти? Куда жить?

Глупая травма — и на карьере десантника поставлен крест. Жирный такой огромный крест, очень похожий на могильный. Нужно устраиваться на гражданке. А как?

Родители умерли год назад, мать пережила отца всего на пару месяцев. Квартиру он продал, половину денег отдал любимой девушке, чтобы она купила квартиру — себе и ему — вторую половину отдал лучшему другу, решившему открыть свой бизнес. Есть маленькая, но уютная квартира, семейное гнездышко, куда можно приходить и где тебя любят и ждут. Есть друг, старый, верный, с первого класса вместе, если вдруг что — он возьмет в дело компаньоном. Все предусмотрено.

Кроме одного.

Андрей тихо скрипнул зубами, вспомнив тот проклятый день, когда он выписался из госпиталя на пару дней пораньше и побежал, понесся, полетел к себе домой. Чтобы увидеть ЕЕ.

И увидел. ЕЕ и ЕГО.

Любимую девушку и лучшего друга. Вместе. В одной постели.

Они даже не пытались оправдаться. Невеста — бывшая невеста, бывшая! — даже попыталась обвинить во всем его, мол, вечно где-то пропадает, вечно у него служба, а у нее молодость проходит, ей любви хочется и ласки. Лучший друг — бывший, бывший лучший друг! — молча, в конце хмуро заявив, что драться с ним он не будет, но и долю в бизнесе не отдаст. Невеста — бывшая, бывшая!!! — тут же добавила, что и квартира принадлежит ей и он может выметаться.

Он и вымелся. К квартире он и вправду отношения не имел. По документам. И к бизнесу друга — тоже. По документам. Все строилось на доверии. А зря…

Работы — нет. Денег — нет. Образования, полезного на гражданке — нет. Жены — нет. Друга — нет. Родственников, по крайней мере близких — нет. Дома — нет.

Ничего нет.

Толкнулась было мысль попросить о помощи сослуживцев, они все — отличные ребята, они помогут. Но глупая гордость не позволяла просить о помощи. Андрей ничего не мог с собой поделать.

Скорее всего, еще немного и он нашел бы выход из сложившейся ситуации, выражаясь казенным языком, но в этот момент на глаза Андрея попалась вывеска.

«Книжный магазин „Альтист“».

Книги последнее время непопулярны, но иногда книга — лучший способ отвлечься от тяжелых мыслей, чем выпивка или компьютерные игры.

Почему бы и нет?

* * *

Магазинчик оказался очень любопытным: он специализировался на книгах одного жанра — альтернативной истории. Жанр одно время бывший очень популярным, потом слегка притухшим, а сейчас возвращающимся опять.

Андрей проходил вдоль стеллажей, проводя ладонью по корешкам книг.

Книга… Фантазия, спрессованная между двумя картонными обложками. В каждом из этих бумажных кирпичей — жизнь, чувства, страдания и победы человека, изложенные на листах и заботливо сбереженные, как бабочка, засушенная коллекционером.

Продавец, старичок в старомодном сером пиджаке и черной водолазке, вежливо наблюдал за Андреем, иногда предлагая ту или иную книгу. В романах, как правило, шла речь о людях, которые оказывались в прошлом и меняли историю под себя, добиваясь успеха, славы и богатства. Эти истории заставляли пульсировать одну и ту же мысль. Мысль о том, что он мог бы поменять все, окажись он в прошлом.

— А вот, посмотрите, — продавец подал еще одну книгу.

«Камень скатился вниз». На обложке сидел в кресле салона самолета человек средних лет, с уверенным лицом, в дорогом костюме. Человек смотрел сквозь бокал белого вина в иллюминатор, за которым колыхался лес красных знамен с серпом и молотом.

В голове Андрея щелкнуло. Короткая цепочка ассоциаций — красные знамена-коммунисты-революция — и его нынешние проблемы оказались забыты на время.

Если кого Андрей и ненавидел искренней, пламенной, чистой ненавистью, так это «господ революционеров».

— Я бы, — щелкнул он по обложке — выпади мне такой шанс, и если бы была возможность выбора, отправился бы в семнадцатый год.

— В революции семнадцатого хотели бы поучаствовать? — вежливо улыбнулся старик, ставя книгу обратно на полку.

— Ага, — процедил Андрей сквозь зубы, — Поучаствовать. Так, чтобы всю эту революционную шваль еще долго по кускам собирали, уродов… Простите, если вас это задело, — спохватился он.

Все-таки продавец — в возрасте, то есть привык считать революцию чуть ли не благом для страны.

— О, нет, — продавец улыбнулся и указал на мягкое кресло у небольшого журнального столика, — Если хотите, можем обсудить этот вопрос. Покупателей у меня немного, да и вы, я вижу, не торопитесь. Почему бы и не поговорить с умным человеком.

* * *

— Вот многие привыкли считать революцию достижением. Ах, скинули старую власть, ах, больше нет тирана, ах, принесли народу свободу… Дудки. Если революция семнадцатого года что и принесла, так это боль, кровь, страдания и смерти. Остановившаяся промышленность, инфляция, голод, отставание в науке и технике от развитых стран на десятки лет, сокращение численности…

— Но, — старик отпил чаю, внимательно глядя на Андрея, — кажется, и прежняя власть тоже не была ангелами. Страну считали сырьевым придатком стран запада, коррупция всех уровней власти, многочисленные празднества, на которые тратились огромные деньги, и все это — на фоне нищего населения. Отсталость науки от передовой, отсталость промышленности, отсталость во всем…

— Ерунда. Простите, но ерунда. Обычные проблемы ЛЮБОГО государства, которые решались. Медленно, не всегда последовательно, но решались. А бороться с ними с помощью революции — все равно что бороться с тараканами, поджигая дом. Смотрите сами…

Андрей откинулся на спинку кресла и отхлебнул из кружки. Вкусный чай, однако…

— Смотрите сами. Семнадцатый год, революция. Что, сразу за этим настал рай земной? Как бы не так. Раскол страны на два лагеря, что еще хуже — раскол армии. В присяге-то что сказано было? Бороться с врагом. А кого в условиях революции врагом посчитать, это уж от каждого офицера зависит. То ли революционеров, которые за народ ратуют, то ли прежнюю власть, которая уже и не власть вовсе. Значит, революция, за ней — пять лет гражданской войны. Сколько тогда народу погибло с обеих сторон, помните, да? За гражданской — десять лет разрухи, за нею пятнадцать лет восстановления, когда все силы напрягали, жили впроголодь. Сколько в сумме? Тридцать лет. Жизнь целого поколения. Только для того, чтобы выйти на ТОТ ЖЕ САМЫЙ уровень, с которого начинали. С тринадцатым годом еще до-олго сравнивали, дошли мы до того уровня жизни, какой был в «отсталой, нищей стране» или еще не совсем. Знаете, если бы кто-то спросил меня, согласен ли я заплатить тридцатью годами жизни за чьи-то амбиции… А вспомните, что потеряли не только людей, не только время. Сколько территорий ушло! Какие сами отделились, какие — ушлые соседи отхватили. Германия, Финляндия… даже Норвегия и та своего не упустила.

Перед глазами Андрея стояла та страна, которую, не задумываясь, списали в отход ради общечеловеческого счастья. Кружка в крепких пальцах поскрипывала, но держалась.

— Единственное, — наконец сказал он, что я могу поставить в упрек тогдашней власти — это ее мягкость и либеральность. Хоть и кричали тогда о репрессиях, о кровавом тиране, но сами вспомните все эти «репрессии», а потом сравните с теми, что устроили господа революционеры. Небо и земля! Террористы взрывают, что хотят, а полиция ничего сделать не может. В столице митинги с требованиями свержения власти, а полиция ничего сделать не может. Над властью в открытую смеются, а полиция ничего сделать не может. Чем занималась тогдашняя госбезопасность я вообще молчу. Настоящий террор, такой, какой мог бы устроить Николай Первый или Сталин, власть вводить побоялась. Если бы этих революционеров судили по их же собственным законам, то они бы очень быстро кончились. А те, что остались занимались бы славословием власти и максимум протеста, на который они были бы способны — глубоко-глубоко запрятанная в карман фига. А почуяв слабость, они, как акулы, как волки, как шакалы, бросились рвать власть. Вспомните вождей революции. Все — из богатых семей, с хорошим образованием. Им что, плохо жилось? С чего тогда у них проснулось желание осчастливить народ? От доброты душевной? От властолюбия! Все эти геволюционегы — обычные банальные властолюбцы, которые хотели продержаться на вершине власти ровно столько, сколько понадобится им, чтобы набить карманы и банковские счета. А потом — Америка, Аргентина, да куда угодно. А русские пусть сами разбираются. Это если не вспоминать слухи о том, что на самом деле все эти «вожди» — агенты запада, проплаченные шпионы, если не считать, сколько у этих вождей еврейской крови!

Андрей не выдержал и с грохотом ударил ладонью по столу, взмахнув другой рукой, в которой была зажата чашка, крепко, как будто он стискивал горло случайного революционера.

— Что же вы сделали бы, — старик явственно улыбался, — если бы вдруг оказались к семнадцатом году?

Андрей задумался, на мгновенье:

— Если бы была возможность выбрать, я бы не в семнадцатый год отправился, а чуть пораньше… скажем, в начало четырнадцатого. Чтобы времени было немного побольше. А что я мог бы сделать… Я служил в десанте, поверьте, я многое могу сделать. Я бы так сделал, что даже имена этих вождей никто бы не вспомнил, кроме как перечитывая полицейские сводки.

— Да вы кровожадный человек!

— Не более кровожадный, чем все эти тираноборцы, радетели за народное счастье…

— Интересно… Даже очень интересно… А вы знаете, я ведь могу отправит вас в то время. Ровно на сто лет назад.

— У вас под прилавком спрятана машина времени? — Андрей не выдержал и улыбнулся.

— Нет, — старик не улыбался.

— Вам, простите, давно приходилось быть в психиатрической лечебнице? — Кириллов почувствовал, что грубит, но не сдержался.

— Бывал, бывал… Где я только не бывал… Ну хорошо, — старик все так же улыбался, — представьте, что все это — шутка. Или тест… не знаю на что. Хотите отправиться на столетие назад? Остановить революцию? Вам достаточно сказать «да» или «нет».

Если бы не состояние, котором был Андрей, если бы не ситуация, в которой он оказался… У него никогда не промелькнула бы мысль, что, если безумное предложение — правда, то он ничего не теряет, что его здесь, в настоящем, не держит ничего, зато появляется — пусть виртуальный — шанс исправить историю. Он никогда бы не сказал…

— Да.

* * *

Андрей открыл дверь магазина и спустился по ступенькам, внимательно-внимательно глядя себе под ноги. Он боялся. Боялся того, что сейчас поднимет глаза, а вокруг — все то же настоящее, и никакого прошлого, никаких подвигов и великих свершений. И нужно как-то решать проблемы, унизительно просить о помощи…

Он поднял глаза.

Та же самая улица. Потрескавшийся асфальт, по которому, тихо шурша колесами, катился автомобиль со значком «Опеля», оставляя запах выхлопных газов. «Все для тебя: рассветы и закаты!» — донеслось из открытого окна. Процокала каблучками сапожков девушка, щебечущая с подружкой по белому айфону.

Андрей ошеломленно, неверяще смотрел вокруг.

Получилось.

Все получилось.

В кармане завибрировал комм. Кириллов достал его и взглянул на пришедшее письмо.

«Вы — там, где хотели оказаться. Вот только в настоящий момент возможно два варианта событий. В первом варианте революция будет. Во втором — нет. В каком именно варианте событий вы оказались — попробуйте понять».

Андрей Кириллов, бывший сержант космодесантных войск, 2092 года рождения, улыбнулся уголком рта и спрятал комм в карман синей форменной куртки.

«Варианты были, пока здесь не оказалось МЕНЯ».

Отныне — без вариантов.

Революции не будет.

АФКР

— Сашура, сынок, вставай, в школу опоздаешь.

Тихо закрылась дверь в комнату. Константин Львович повернулся на другой бок, замотался в теплое одеяло и закрыл глаза, в надежде досмотреть все ж таки такой замечательный сон…

Глаза резко раскрылись.

Он — не Саша. Он — Кирилл Львович Королевин, и Сашей, Сашурой и прочими похожими именами его не называли никогда.

Ему шестьдесят пять лет, школу он закончил почти полвека назад.

Его мама умерла еще в девяностые.

И голос, который назвал Кирилла «сынком» и «Сашурой», ему определенно незнаком.

«Где я?».

Он подскочил — взвизгнули пружины — запутался в одеяле и мягко шлепнулся с кровати на пол.

— Сашура, я ушла! — по комнате упруго прошла легкая волна воздуха, какая возникает, когда в квартире закрывается входная дверь.

Кирилл сбросил с головы одеяло, и ошалело осмотрел комнату.

Узкий пенал, чуть больше двух метров в ширину и метра четыре — в длину. С оштукатуренного потолка свисает голая лампочка на проводе.

Квартира — не его. Однозначно не его.

Бледно-желтые обои с тусклым цветочным узором, такие типично советские обои. У двери, филенчатой двери, покрашенной белой масляной краской, на стене висело зеркало, в узкой стальной рамке. Рядом приколот кнопками вырезанный из газеты и раскрашенный цветными карандашами портрет космонавта. Окно, завешенное легкой шторой, сверху свисают кисточки ламбрекена. Шкаф для одежды, старый, облупившийся. Из положения «сидя на полу» можно легко рассмотреть, что далеко под шкафом спрятана рогатка, такая настоящая классическая рогатка. Письменный стол, застелен белым листом картона, лежат слегка покосившейся стопкой учебники, и стоит настольная лампа, с красным металлическим абажуром, на гибкой пружинной ножке. Стул, заваленный одеждой, под стулом — пара черных гантелей. На стене висит здоровенная книжная полка, явно сделанная вручную из аккуратно оструганных досок. Полка заставлена книгами. Рядом с ней — прямоугольник серо-синего сукна, усыпанный разноцветными значками. Позади упирается холодным ребром в спину железная кровать, с пружинным матрасом и сбитым в кучу постельным бельем.

Это не его комната. Это — комната ребенка, мальчишки-подростка. Причем…

Не современного подростка. Похожая — но однозначно не такая — комната была у него в шестидесятые, в детстве.

Кирилл осторожно вытянул перед собой руки, чувствуя, как они дрожат.

Его руки… Его руки были руками пожилого человека: морщинистые, с отечными суставами и признаками начинающегося артрита.

Сейчас перед глазами Кирилла мелко вздрагивали тонкие исцарапанные пальцы с короткими обломанными ногтями. Руки мальчишки, который не чурается традиционных мальчишеских забав, о чем также ненавязчиво намекала припрятанная рогатка.

Это не его руки.

Причем такие руки не принадлежали ему в любом возрасте. Потому что у него поперек запястья тянулся тонкий белый шрам, оставшийся от стекляшки, на которую он неудачно наткнулся, лазая по-пластунски под кустами во время игры в войну. Этого шрама нет. Зато есть другой, толстый рубец, перечеркнувший указательный палец, как будто владелец безуспешно пытался отрубить его топором.

Кто он и где он?

Кирилл потряс головой, пытаясь вспомнить хоть что-то, что происходило с ним до того, как ласковый голос позвал его в школу. В голове не находилось никаких воспоминаний, кроме разве что смутного звона колокольчиков над дверью в магазин… Книжный магазин…

В унисон внутриголовному звону задребезжал будильник, огромный, в сером стальном корпусе, с двумя никелированными чашечками сверху.

«В школу надо собираться…» — отстраненно подумал Кирилл, уже понимая, что ни в какую школу он не пойдет. По той простой причине, что не знает, где эта самая школа находится, в которую он, то есть, «Сашура», в теле которого он сейчас находится, должен был бы ходить.

В голову пришло и оформилось ясное осознание, что он, Кирилл Львович, майор танковых войск в отставке, учитель основ безопасности жизнедеятельности на пенсии, находит в теле пятнадцатилетнего школьника шестидесятых годов. Это осознание было таким отчетливым, как будто ему кто-то раньше говорил об этом, просто поначалу разговор забылся и вот сейчас вспомнился.

Кирилл встал, подтянул широченные трусы-парашюты бледно-синего цвета и, шлепая босыми ногами по вытертому паркету, прошел к двери из комнаты. И остановился перед зеркалом.

В нем отражался загорелый мальчишка лет пятнадцати, с растрепанными светлыми волосами, хитрющими светло-голубыми глазами, ссадиной на носу и розовым шрамом поперек брови. Совершенно незнакомая личность. Кирилл в этом возрасте носил короткий ежик из темных волос, а глаза всю жизнь имел карие.

Парнишка в зеркале прищурился и пристально посмотрел на себя. Судя по всему, подумал Кирилл, эта личность особым прилежанием и примерным поведением не отличается…

За дверью был коридор, изгибавшийся хитрым зигзагом. Из него выходили еще несколько дверей: в спальню родителей, совсем крошечную, такую, что помещалась только одна кровать, в большую комнату, на кухню и в ванную. Вернее, совмещенный санузел. Кирилл воспользовался услугами санузла и открыл дверь по соседству. Первоначально он принял ее за туалет, но, как видно, ошибся.

За дверью оказалась кладовая, из которой не замедлила выпасть лыжа, щелкнувшая любопытного по лбу.

Потирая ушибленное место, Кирилл продолжил обследовать «свою» квартиру.

На кухонном столе стояла накрытая вафельной салфеткой черная чугунная сковорода под эмалированной крышкой. В сковороде оказались котлеты, а возле нее — записка на вырванном из тетради листке в сиреневую клеточку:

«Сына, перед тем как пойти в школу — позавтракай. Котлеты в сковороде, каша — под подушкой. И не вздумай опять сжевать котлету с хлебом! Наругаю!».

О, а это идея. Кирилл отрезал от буханки приличный кусок, положил на него две котлеты — больше не поместилось — и зашагал в большую комнату, откусив приличный кусок от получившегося котлетобутерброда.

В комнате стоял огромный кожаный диван с высокой спинкой и горбящейся посередине подушкой — видимо, именно под ней скрывалась каша — у окна на тумбочке, накрытой кружевной салфеткой, громоздился огромный телевизор с крошечным по меркам 21 века экранчиком, разве что чуть больше почтовой открытки.

Почему-то именно телевизор убедил его в том, что он не сошел с ума и на самом деле находится в прошлом, в теле незнакомого — пока — подростка.

Хм-м… Конечно, впереди намечаются серьезные проблемы… Например, как объяснить «маме», почему он не пошел в школу… Тьфу ты! Первым делом, нужно будет объяснить ей, почему «сын» совершенно не в курсе, как его мама выглядит.

Впрочем, как выглядит мама — узнать легко. На стене висят фотографии, среди которых, в центре, находится групповой портрет: высокий мужчина с солидной короткой бородой, как у героев фильма «Три плюс два», мальчишка в белой рубашке с пионерским галстуком и стройная женщина с темными волосами, подстриженными в «каре». Красивая…

Так, с внешностью мамы разобрались. Дальше… дальше нужно как-то замотивировать полное незнание всего остального. Даже имя мамы неизвестно. Так-так-так…

Кирилл плюхнулся на диван — взвизгнули пружины, лязгнула кастрюля под подушкой — и задумался. Самое простое и первое, что приходило в голову — амнезия. Скажем… скажем, поскользнулся в ванной. Пойти в ванную, изо всех сил шарахнуться головой о стену… Только не слишком сильно, а то и вправду забудешь все на свете и будешь остаток жизни ходить под себя… Придется, конечно, месяцок-другой поваляться в больничке, зато потом…

Жизнь заново!

Юность, школа, девочки!

При мысли о девочках организм отреагировал именно так, как и должен был отреагировать организм здорового подростка при мысли о девочках.

Кирилл неловко заерзал, закинул ногу на ногу и продолжил размышлять.

Сейчас — где-то шестидесятый… хотя, нет, судя по портрету космонавта — никак не раньше шестьдесят первого. Скорее всего даже — шестьдесят пятый. А это означает — двадцать лет спокойной, безмятежной жизни, без реформ, криминала, порнухи, чернухи и прочих достоинств. Да к тому же…

Кирил поймал за хвост пролетевшую мысль. А ведь, раз уж он в прошлом — значит, вполне возможно подготовиться к лихим девяностым. Или… Он подскочил на заскрипевшем диване. Или не просто подготовиться — а вообще ОТМЕНИТЬ их?!

Мысли, идеи и идейки побежали в голове Кирилла табуном.

Телевизор, до этого момента тихо стоявший на тумбочке, звонко щелкнул и загудел. Экран медленно начал наливаться светом.

Кирилл, задумавшийся о возможных изменениях грядущего, поначалу не обратил внимания на неожиданно ожившую технику. Только тогда, когда экран загорелся ярким синим светом, напоминавшим «экран смерти» у Windows, он очнулся и посмотрел в ту сторону.

Телевизоры в шестидесятые годы не имели обыкновения включаться самостоятельно. И синий цвет, несмотря на «у наших голубых экранов» для них был крайне нехарактерен.

По экрану побежали белые буквы.

«Ты согласился вернуться в 1965 год, чтобы заново прожить свою жизнь. Ты хотел всего лишь жить заново, жить в СССР, и не собирался вмешиваться в ход истории. Ты поклялся, что не будешь этого делать. Я принял некоторые меры, чтобы гарантировать твое невмешательство. Удачи».

Кирилл проглотил тягучий комок, застрявший в горле, и начал дышать. Возникло ощущение, что и сердце замирало на время появления надписи и начало биться только что.

Что. Это. Было?

В памяти как будто упала плотина и хлынули воспоминания. Книжный магазин со странным названием «Альтист»… Старик-продавец с невозможными возможностями… Его желание… Его обещание…

Обещание «не вмешиваться».

* * *

Он положил на прилавок книгу, которую до этого вертел в руках. «Революции не будет». Незнакомый автор, на обложке — падающий от выстрела в спину узнаваемый Немцов, за которым которого чернел силуэт человека с пистолетом в руке.

— Вы ошибаетесь, — твердо сказал он старику-продавцу, — Я не собираюсь, не собирался и навряд ли соберусь в будущем менять историю.

Старик задумчиво пошевелил губами:

— Сомнительно, очень сомнительно… Те, кто не хочет ничего менять, в мой магазин не попадают.

— Не собираюсь! — чуть ли не выкрикнул Кирилл, — Меня прекрасно устраивает то, что получилось!

Старик еле заметно улыбнулся. На секунду показалось, что он видит насквозь своего покупателя, в недобрый час заскочившего в книжный магазин со странным названием. Потому что Кирилл лгал. Лгал, черт возьми! Кто не думал о том, что окажись он в прошлом и тогда уж… Тогда уж ого! Уж он-то сможет все исправить, повернуть заплутавшую телегу российской истории на широкий и светлый путь. Но признаваться в этом Кирилл не собирался. Старик уже показал, что обладает сверхъестественными способностями, а, возможно, и не является человеком, поэтому с него станется наказать его за самоуверенность. Почему-то продавцу «Альтиста» до крайности не нравилась сама идея о вмешательстве в историю… Остается только лгать и надеяться, что старик не сможет его раскусить. Ни в переносном смысле, ни, тем более, в прямом.

— Что ж, — наконец, пришел к окончательному решению старик, — отпустить вас просто так я не могу. Но, раз уж вы говорите, что не собираетесь менять историю..

— Не собираюсь. Клянусь!

— …в таком случае, вы все-таки попадете в прошлое. Но я даю вам возможность выбрать время и способ попадания.

— Простите, что значит «способ»?

— В своем собственном теле, в теле себя молодого, в тело местного жителя, исторического персонажа…

— Нет, исторические персонажи — это не ко мне… А можно во времена моей юности, в подростка… подростка-мальчика, конечно! Но не в меня самого. Боюсь, мне будет тяжело снова увидеть живыми родителей…

— Шестидесятые, значит… А почему?

— Знаете, может, это ощущения детства… — Кирилл уже понял, что вернуться обратно в наше время не сможет и смирился с происходящим, — Но шестидесятые мне как-то больше нравятся. Атмосфера свободы, уверенности в будущем…

— …можно успеть спасти СССР до перестройки… — понимающе кивнул продавец.

«А это мысль…».

— Нет-нет, что вы! Я хочу просто жить! Просто жить в своем детстве, ничего не меняя!

— Ну что ж…

* * *

Синева телевизионного экрана сменилась черно-белой картинкой.

— Доброе утро, товарищи, — улыбнулась незнакомая дикторша, — в эфире «Утренние новости»…

Кирилл слушал новости и по его спине потихоньку побежали мурашки…

Через час он сидел на диване, и на его голове набухала красивая огромная шишка, с запекшейся кровью там, где от удара сорвало кожу. Эта шишка, вкупе с расколотой плиткой в ванне, с легкостью объясняла амнезию, но, если честно, когда он бился головой о кафель, он меньше всего думал о легализации себя в этом мире.

Да, черт возьми, мире!

Это — не прошлое! Даже не альтернативное прошлое!

На старом кожаном диване сидел худощавый подросток в широких трусах и растянутой белой майке. Звали его Саша Виноградов, и был он учеником седьмого класса школы номер 414. А находилась эта школа в городе Винтане, который являлся столицей АФКР.

Аталанской федерации коммунистических республик.

Главой АФКР был товарищ Сухов, генсек ЦК КПАФ, непохожий внешне ни на Хрущова, ни на Брежнева, ни даже на товарища Сухова из «Белого солнца пустыни». Походил он, скорее на Льва Дурова.

Старик-продавец не соврал.

Кирилл Королевин действительно оказался в юном теле, в шестьдесят пятом году. И окружение соответствует окружению шестьдесят пятого года. А то, что здесь нет СССР, а есть АФКР — так какая разница. Жить ты будешь именно так, как хотел, а будущее изменить не сможешь.

С гарантией.

Вернее, сможешь, конечно, но только так, как его может изменить любой из живущих в настоящем.

Кирилл сидел на диване, а в раскрытую форточку доносились звонки трамваев, гудки автомобилей, запах жасмина и крики детей, играющих во дворе:

— Штандер!

Военная проволока

Современные писатели-фантасты почему-то игнорируют такое до крайности любопытное и интересное время как двадцатые годы. Неинтересно им, видите ли. Их герои отправляются тридцатые да сороковые, чтобы в очередной тристамымнадцатый раз остановить Гитлера, либо в благословенные царские времена, когда коровы доились сразу сливками, а фунт хлеба стоил полкопейки при зарплате дворника в тридцать тысяч рублей. На наши деньги. Цены царской России ее адепты почему-то всегда называют дореволюционные, а зарплаты пересчитывают для сравнения с современными. Наверное, так красивше выходит.

Впрочем, понять и тех и других можно. Для любителей «Красной Империи» двадцатые слишком буржуазны, слишком криминальны, слишком мало Сталина. Для поклонников «России, которую мы потеряли» все, что после 1917 года — ад, трэш и угар. Что приходит на ум при словах «двадцатые годы в СССР»? Гражданская, разруха, коллективизация, грязь, мрак и ничего хорошего.

А ведь, скажем, в США «ревущие двадцатые» — это золотое время перед Великой Депрессией, время джаза и радио, кинематографа и фокстрота, сухого закона и гангстеров, время Гэтсби и Лавкрафта, Конана и Кинг-Конга. Как будто в СССР не было ярких красок и звонкого смеха, музыки и танцев, счастья и веселья. Как будто не было книг об авантюристах, безумных ученых, суперзлодеях, мечтающих захватить мир, роковых красотках, стильных гангстерах… Остап Бендер, профессор Преображенский, инженер Гарин, Дигэ, Фрэйзи Грант, Беня Крик — искры фейерверка, сверкнувшие между кровью Гражданской и кровью Великой Отечественной…

Оля Иванова вздохнула и погладила глянцевые корешки. Нет, в этом магазинчике со странным названием «Альтист» все было устроено как надо: книжки сгруппированы не по писателям или там сериям, а по годам действия. Ну и что? Сороковые годы занимают целый стеллаж, шестидесятые и семидесятые — тоже, только на двоих… Видимо, писатели-альтернативщики успокоились и признали войну все-таки выигранной и теперь дружно отправляются в собственное детство, чтобы опять поцеловать первую любовь и навешать по шеям тем, кому не смогли в свое время. Вот, например…

С полки «Шестидесятые» Оля сняла книгу с языколомным заголовком «АФКР». Что бы эта шифровка не означала. Ну и что мы видим на обложке? Разумеется: белобрысый парнишка радостно пинает футбольный мячик. То есть, товарищ… девушка взглянула на имя автора… товарищ Королевин заскучал в нашем внезапно похолодавшем времени и решил отправиться из ледяных десятых в теплые шестидесятые.

Вообще, вся мужская альтернативная история, такое чувство, пишется по единому шаблону:

— краткое описание жизни в настоящем, чтобы было сразу понятно, какой главный герой крутой чувак;

— переход в прошлое;

— стычка с преступниками, которые напали на местного жителя (опционально — девушку), после победы над которыми местный житель награждает героя деньгами, документами и своим покровительством;

— встреча с девушкой, в которую герой влюбляется сразу и до беспамятства (часто — первая же встреченная в ином мире девушка);

— способ, который позволяет герою заработать сразу много денег без особого труда;

— два-три несвязанных друг с другом приключения, из которых герой выходит победителем, зарабатывая очки почета и уважения;

— два-три банальных новшества, которые с восторгом принимаются местными (угги, например, буээ);

— два-три банальных анекдота, от которых местные сползают под стол от хохота;

— необязательно — две-три песни (и необязательно — Высоцкого), от которых местные опять-таки в полном восторге;

— ну и между делом: размышления о том, как нам обустроить Россию. Или не Россию, если герой оказался в Австралии или Канаде. Почему-то оказавшиеся в другой стране в Россию не очень-то рвутся.

Да, мужчины писать альтернативку не умеют. А женщины умеют. Наверное. Потому что не пишут. Даже если учатся на втором курсе исторического факультета.

Оля провела взглядом по полочке «Двадцатые» и собралась было уходить, как вдруг зацепилась за женскую фамилию. Женскую!

Да ладно.

Автор — Ольга Иванова.

Да ладно!

Однофамилица и тезка?! Она точно помнила, что никогда таких книг не писала. В смысле — никаких не писала. Конечно, после бурных вечеринок Оля иногда не помнила, что творила (а творилось иногда ТАКОЕ, что хотелось зажмуриться и… повторить), но книги… хотя… Да не, точно нет. Разве что в ней живет какой-то внутренний Тайлер Дёрден. Что маловероятно. Провалами в памяти и бессонницей она тем более не страдает.

Заголовок «Военная проволока». Странный какой-то. Что еще за проволока такая? Вроде бы никаких серьезных войн в двадцатые не велось, миру хватило Первой Мировой (хотя никто и не знал, что она — первая), да и обложка никак с войной не ассоциировалась.

На фоне тянущихся в небо сверкающих небоскребов (узнаваемый шпиль Эмпайр Стейт Билдинг) смотрела прямо на читателя шикарная девушка с шалым прищуром карих глаз. Волны коротких черных как смоль волос укрывали голову шлемом, вздернутые в наигранном удивлении нитки бровей, алые губы изгибались в еле скрываемой улыбке. Голые плечи, длинные митенки, в пальцах зажат мундштук с пахитоской, тоненькой сигарой, популярной в двадцатые. Шею обвивала серебристо-черная горжетка, из-под которой струился шелк маленького черного платья, заканчивающегося гораздо выше коленей. Длинные стройные ноги, к сожалению, видные не полностью, облегали золотистые чулки.

За спиной красотки выглядывали, по всей видимости, ухажеры. Несколько карикатурный миллионер в цилиндре, смокинге с бабочкой, во рту — толстая сигара, в глазу — монокль. Тип в шляпе-борсалино, с атосовской бородкой и опасными глазами. И загорелый улыбающийся моряк в белом кителе и капитанской фуражке. Прямо воплощение девичьей мечты в трех лицах: Деньги. Сила и Страсть. К сожалению, все три в одном лице соединяются крайне редко…

Оля с хрустом открыла книгу и прочитала начало:

«Современные писатели-фантасты почему-то игнорируют такое до крайности любопытное и интересное время как двадцатые годы. Неинтересно им, видите ли. Их герои отправляются тридцатые да сороковые, чтобы в очередной тристамымнадцатый раз остановить Гитлера, либо в благословенные царские времена…»

Надо же, прямо ее мысли… Перелистнула страницу:

«Оля тихонько вздохнула. Вот в этом мужчине похоже соединяются три девичьих мечты. Высокий, седовласый, крепкий мужчина…»

Да еще и героиня носит ее имя!

Оля поняла, что уже влюбилась в эту книгу и купит ее несмотря ни на что: ни на цену, ни на сюжет. Автор — ее полная тезка, героиня — ее тезка, да еще эта красотка на обложке — просто одно лицо с ней! Просто — пииииск!

— Двадцатыми интересуетесь? — спросил продавец.

Оля тихонько вздохнула. Вот в этом мужчине похоже соединяются три девичьих мечты. Высокий, седовласый, крепкий мужчина, с загаром, вызывающем ассоциации не с солярием и пляжем, а с рыцарями Палестины и прериями Дикого Запада. Да и представить его хотелось не в костюме с галстуком, а в вороненых латах и с двуручным мечом. Или в черной шляпе и с винчестером. Или в камуфляже среди джунглей. Роскошный мужчина. Но стааарыый… К сожалению…

— Да, немножко.

— И что же вам хотелось бы там изменить?

— Мне? Ничего.

Ответ, казалось, продавца удивил. Если не сказать — шокировал.

— Совсем ничего?

— А что в этом странного?

— Просто те, кто не хочет менять в прошлом НИЧЕГО — не увлекаются альтернативной историей. И не попадают ко мне в магазин.

— Не знаю. Мне в прошлом все нравится.

— Но ведь там было и плохое… — явно подначил ее старик. Глаза, яркие, синие, совсем не стариковские, чуть прищурились и продавец стал немного поход на Шона Коннери. Только без бороды.

— Ну и что? Без плохого не бывает хорошего. Может, в молодости мне и хотелось что-то поменять, но сейчас — нет…

— Простите, а сколько вам лет?

— Восемнадцать, но это неважно.

— Ну, молодой девушке в двадцатых может быть тяжеловато.

— Ничего. Я и боксировать умею и стрелять из пистолета, да и, как в анекдоте про Красную шапочку — дорогу знаю…

— Значит, вы б просто хотели пожить в двадцатых?

— Да. Не надо ничего менять в истории — вот мое мнение. Она хороша такой, какая есть, со всеми своими составляющими, и с плохими и с хорошими.

Оля взглянула на продавца и увидела, что тот растроганно улыбается.

— Да, редко, очень редко встречаешься с таким мнением. Приятно, когда твой труд ценят… Хотите подарок? — неожиданно спросил он.

Оля посмотрела на «Военную проволоку», которую продолжала держать.

— Книгу? Вы хотите подарить мне эту книгу?

— Ну, можно сказать и так. Позвольте?

Старик вынул из рук девушки роман и погладил обложку. Отблеск ламп скользнул по глянцу, девушка на обложке, казалось, томно изогнулась под ласкающими движениями пальцев. Бабочки в животе Оли не запорхали, но явственно взмахнули крылышками.

— Держите.

— Спасибо.

— Вам спасибо.

Задумчиво глядя на обложку — что это сейчас произошло? — девушка вышла из магазина. Дверь за спиной тяжело захлопнулась, как будто была не пластиковой, а тяжелой дубовой. Оля подняла взгляд и обомлела.

Ярко светило солнце, что, конечно, не было удивительным, лето, в конце концов. Удивительным было все остальное.

По улице катили повозки. Настоящие конные повозки, запряженные конями. И иногда проезжали кони без повозок, на которых сидели верхом всадники в красноармейской форме. Тарахтели коробки автомобилей, с открытым верхом, велосипедного вида колесами и фарами, торчащими над выступающими крыльями.

— Двадцатые… — завороженно прошептала Оля.

Оглянулась. Дверь магазина действительно изменилась. Она стала тяжелой дубовой, с круглой бронзовой ручкой, тусклой и поцарапанной. На двери желтел прибитый кнопками листок бумаги «Магазин временно не работает». Под бумажкой висел тяжелый замок, из тех, что называют амбарными.

Кожа ощутила легкое движение, как будто одежда на секунду ожила и поползла по телу, чтобы тут же замереть в новом положении. Оля посмотрела на себя. Вместо прежних юбки и топика на ней были кружевная белая кофточка и черная короткая юбка-карандаш, длинные стройные ноги облегали ажурные чулки, ступни прятались в черных лаковых туфельках на невысокой шпильке. Плечо оттягивала небольшая, но неожиданно тяжелая сумочка, в которой — и Оля почему-то была уверена в этом — лежал «браунинг». В ушах покачивались тяжелые серьги.

Не изменилась только книга.

Нарисованная девушка с обложки подмигнула и произнесла: «Развлекайся».

Оля ошарашенно открыла книгу, одновременно шагнув с крыльца.

Первая же фраза, которая попалась ей на глаза говорила:

«Оля ошарашенно открыла книгу, одновременно шагнув с крыльца. Каблук угодил в незаметную трещину, застрял и сломался…»

Девушка замерла, левая нога повисла в воздухе, буквально в сантиметре над землей. Чуть-чуть не доставая до неприметной трещины.

Оля перенесла ногу чуть в сторону, встала и опять открыла книгу. На той же странице. Про трещину и сломанный каблук там больше ничего не было. Было только:

«Закрыв книгу, девушка спустилась с крыльца и, цокая каблучками, отправилась навстречу приключениям».

Закрыв книгу, девушка спустилась с крыльца и, цокая каблучками, отправилась навстречу приключениям

Нужное место

Тугая пружина захлопнула массивную дверь магазина, буквально вбив внутрь очередного посетителя. Молодой парень, лет двадцати пяти на вид, неловко просеменил, пытаясь удержаться на ногах. Удержался и лихорадочно завертел головой, оглядывая интерьер. Не совсем понятно, что он, собственно, ожидал увидеть такого сверхъестественного: обычная остановка магазина, в котором продаются книги — высокие стеллажи, от пола до потолка блестевшие яркими обложками… Ну и все. Разве что еще письменный стол, из тех, что когда-то стояли в советских конторах, темный, с когда-то лакированной, а сейчас облупившейся с краев и поцарапанной столешницей. За столом, видимо, игравшим роль прилавка скучал продавец: сухонький, плюгавый старичок, с мясистым носом-«шнобелем», в серой кофте пыльного цвета. Он с вялым интересом наблюдал за метаниями покупателя.

Парень подлетел к старику:

— Вы же — магазин?!

— Я продавец магазина, — деликатно кашлянул тот.

— Вы — магазин «Альтист»?!

— Можно сказать и так.

— Вы ТОТ САМЫЙ магазин «Альтист»?!!

— Хорошо, — не стал спорить старик, — Тот самый.

После чего понизил голос и спросил:

— А тот самый — это какой?

Странный покупатель замахал руками, как будто отбиваясь от стаи комаров и бросился к стеллажам, явно пытаясь что-то найти. Он перебирал книги, бормоча:

— Спрэг де Камп… Конюшевский… Марк Твен… Буркатовский… Тетлдав… Величко… Гаррисон… Рыбаков… Зайчик… Не то, не то…

Подскочив к одному из стеллажей, он издал победный вопль и принялся сгребать книги с полок, руководствуясь только одному ему понятной логикой. Набрав стопку книг в десять, он подбежал к продавцу и бухнул ее на стол:

— Вот!

— Будете брать? — меланхолично поинтересовался старик.

— Нет! Вы смотрите, что это за книги!

— «Пять минут», «Ничего не было», «Здравствуйте, меня зовут…», «Уж и еж», «Это были семидесятые», «Камень скатился вниз», «Революции не будет», «АФКР», «Военная проволока», — спокойно перечислил продавец, — И?

— Вы — ТОТ САМЫЙ магазин! Я вас узнал! Я вас нашел!

— Простите, вы о чем?

— Ваш магазин может отправить в прошлое!

— Может, — продавец не стал спорить, — И в прошлое, и в будущее, и в мир мечей и магии. Это любой книжный магазин может, в зависимости от того, какой роман вы выберете.

— Нет! — парень находился чуть ли не на грани истерики, — Вы можете отправить в прошлое НА САМОМ ДЕЛЕ!

— С чего вы взяли?

— Я вас узнал! Книжный магазин «Альтист»! Про вас все знают!

— Так уж и все?

— Все слышали о вас!

— Так уж и все?

— Я точно слышал. И мой друг! Да, у меня есть друг!

— Рад за вас. В нынешнее время не каждому удается найти настоящую дружбу. От меня вы, простите, его хотите?

— Вы можете отправить меня в прошлое?

— А если да — то что?

— Отправьте!

Старик медленно выпрямился. И внезапно оказалось, что он не такой уж и старый. А когда он навис над парнем, оказалось, что не такой уж и плюгавый. Нос заострился, как огромный орлиный клюв, даже кофта приобрела стальной оттенок.

— Молодой человек… С чего вы взяли, что я, даже если могу отправлять кого-то в прошлое — СТАНУ это делать?

Этот вопрос, похоже, парню в голову не пришел. Он осекся и забормотал:

— Ну… Потому что… Вы все отправляете…

— Ну а вас — не отправлю, — тонкие губы изогнулись в улыбке и стало понятно, что старика ситуация откровенно забавляет, — Книги брать будете?

— Нет! Отправьте меня туда, куда скажу или…

— Или ЧТО?

Парень зажмурился и выкрикнул:

— Или я всем расскажу, кто вы такой!

— Можно подумать, вы это знаете.

— Знаю!

— Вообще-то нет.

— Мой друг знает!

— Его здесь нет.

— Если вы не отправите меня туда, куда я скажу, то я… То он… Он всем о вас расскажет!

— Молодой человек… Если вы знаете, КТО я, то не приходило ли вам в голову, что шантажировать меня может быть опасно для здоровья, жизни и даже более? Кроме того, — старик усмехнулся, — про меня и так все знают. Сами сказали.

— Вы… Вы… Вы ничего не сможете сделать вне магазина! Про вас даже рассказы писали и тем человеком ничего не случилось!

— Может, потому, что он был достаточно осторожен и не рассказывал о моей личности?

Аргументы парня кончились. Он как-то обмяк, сгорбился и зашагал к дверям.

Которых не было.

На том месте, где только что была дверь, зеленела штукатурка ровной стены.

— Из моего магазина просто так не уходят, — произнес в спину замершему покупателя спокойный голос.

— Вы…

— Да. Вы и ваш друг, — саркастически выделил последнее слово старик-продавец, — не ошиблись. Я — это я. А мой магазин — тот самый магазин.

— И вы отправите меня туда, куда я хочу?

— Вы же сказали, что знаете, кто я такой. Я хоть раз так делал? Я могу отправить вас куда угодно, но только по МОЕМУ желанию. Хотите к динозаврам? А в империю Тауантинсу'йу? Может, в племя Синего Медведя?

— Вы… Мой друг…

— Совершенно ничем не сможет вам помочь.

— Но…

— Ладно. Я сегодня добрый. Куда вы там хотели?

— Я… Это… Не знаю…

— Неожиданно. Может, все же к динозаврам?

— Нет. Просто… Я не знаю ключевую точку. Я историю хочу поменять.

Ногти продавца медленно, со скрипом, прошли по лакировке стола, оставляя четыре белые полосы.

— Историю поменять? Вам не нравится история? — спокойно произнес старик.

— Ну… да. Не совсем.

— И что бы вы хотели изменить?

— Тридцать седьмой год!

— На тридцать восьмой поменять? Или на семь тысяч четыреста сорок пятый?

— Нет, чтобы репрессий не было.

— Почему?

— Что почему?

— Почему вы хотите отменить именно их?

— Люди гибли…

— Люди гибли во все времена.

— Невинные…

— И невинные — тоже. Почему вам вдруг не понравились именно репрессии? У вас погибли родственники?

— Нет, кажется…

— Что значит «кажется»?

— Я не знаю…

— Не знаете даже судьбу своих собственных прадедов, но хотите менять историю? Однако… И вы уверены, что сможете это сделать?

Старик снял очки и его глаза вдруг полыхнули ослепительно-черным светом:

— Леженев Олег Игоревич, девяностого года рождения, образование высшее, к армии негоден, жены нет, детей нет, постоянной подруги нет, друзей нет, род занятий — сотрудник колл-центра, интересы — фантастическая литература, интернет… Все? И с таким внушительным багажом вы собираетесь менять историю?

Олег Леженев стеснительно развел руками.

— Ну что ж… Так и быть. Я отправлю вас в ключевую точку, где вы, с вашими возможностями и способностями, сможете изменить историю так, что не будет репрессий тридцать седьмого годаааААА!!!

* * *

— …ААА!!!

Олег задергался. Только что он стоял в загадочном книжном магазине, разговаривал с продавцом, голос которого внезапно поднялся до режущего уши грома — и вот он уже посреди весело кричащих людей, одетых по дореволюционной моде.

Он, стиснутый толпой, стоял почти в первых рядах толпы, занявшей тротуары. По улице идет какое-то шествие, с транспарантами… Нет, с флагами… Нет, не с флагами… что-то непонятное, на флаги похоже, но свисает длинным полотнищем с укрепленной на самом верху древка поперечной палки.

Неподалеку выскочил из толпы мальчишка лет восемнадцати и с размаху бросил под ноги коробку.

В этот момент свет для Олега Леженева погас.

Навсегда.

* * *

Хлопнул взрыв, за ним — второй, закричала толпа, бросились врассыпную люди. Высокий худощавый юноша в круглых очках растерянно провел рукой по лицу, стирая кровь. Не свою — перед ним заваливался на бок непонятно откуда возникший человек в несколько необычной одежде. Юноша повернулся и зашагал прочь, пытаясь стереть из памяти пробитую навылет голову этого человека.

Он вырастет, увлечется идеями революции, станет большевиком, пройдет Гражданскую, начнет службу в НКВД РСФСР, и в 1935 году, сменив некстати скончавшегося Ягоду, станет наркомом внутренних дел, Николаем Павловичем Малининым. И пробудет на этом посту до самого 1953-го года.

Многое было в СССР за эти годы, и хорошего, и плохого. Но репрессий 1937-го не было точно.

Малинин умрет в возрасте шестидесяти пяти лет, так никогда и не узнав, что на самом деле его смерть должна была прийти 12 мая 1906 года, от осколка чугунного корпуса эсеровской бомбы, который должен был, разбив переносицу очков, пробить носовую кость, пройти сквозь мозг, разрушив значительную его часть, удариться о теменную кость, отскочить и довершить повреждение мозга до летального.

Так случилось бы. Если бы на пути осколка не оказался другой человек. Которому совершенно неоткуда было взяться.

Кушайте пирожные

Первое, что бросалось в глаза во внешности вошедшего в магазин — это его нос. При виде его сразу вспоминался Древний Рим, прямо слышались мерный топот калиг, лязг гладиусов, холодные слова Цезаря «Alea jacta est».

И только потом, если вы смогли отвлечься от носа и догадались взглянуть этому человеку в глаза, то понимали, что нос и глаза работают в паре. Как наперсточник и его подручные. Нос отвлекал всяческое внимание от выражения глаз, которое точно описывалось словами одного шотландского поэта:

That there is Falsehold in his looks

I must and will deny

They say, their Master is a Knave

And sure they do not lie.

Если же вы не обратили внимание на глаза, то в целом вошедший производил очень даже приятное впечатление: около пятидесяти лет, редеющие волосы, открытое и простодушное лицо, с широкой, хотя и немного наивной улыбкой, из тех, что свойственны мошенникам на доверии.

— Добрый день.

Взгляд вошедшего мгновенно обежал магазин, ноздри чуть шевельнулись.

— Замечательный запах.

— Ароматические палочки, — вежливо пояснил продавец, невысокий, круглолицый старик, похожий на актера Евгения Леонова.

Гость не стал уточнять, что никаких палочек не увидел. Из вежливости или по какой другой причине.

— Хотите приобрести книгу?

Ладонь продавца широким жестом обвела помещение: низкое, до потолка можно достать не только рукой, но и головой, если слегка подпрыгнуть, шаткие стеллажи из сборных модулей, на них — книги. Множество книг в ярких обложках.

— Это… как его… альтернативная история? — растерянно произнес потенциальный покупатель.

— Она самая.

— Когда люди в прошлое попадают и там приключаются всячески?

— Не только, — неторопливо кивнул продавец.

Вошедший неожиданно дернулся, замер на мгновение, как будто прислушиваясь к чему-то.

— Тут к вам минут пятнадцать назад мой приятель заходил, Олежка Леженев…

— Совершенно верно, был такой.

— Ну и как?

— Он получил то, что хотел.

— И не вышел, — совершенно другим голосом произнес гость.

Голос, выражение лица, взгляд — все поменялось. Сразу становилось понятно, что этот человек — не глуп, не растерян, а напротив — собран и деловит.

— Он воспользовался другим выходом, — продавец достал из пухлого потертого портфеля, который лежал на столе, новенькую книжку. На цветастой обложке хмурый человек в очках, немного похожий на Дзержинского, одетого в форму НКВД, скрестив руки на груди, смотрел куда-то вдаль. «Нужное место».

— А так как другого выхода здесь нет, — хладнокровно продолжил гость, — то, значит, он оказался прав насчет того, что это за магазинчик и кто вы такой.

— Да? И кто же я такой? — старик, не глядя на склонившегося над столом покупателя, прошел к стеллажам и поставил на один из них очередной роман.

— Да мне честно говоря, плевать.

Продавец оглянулся:

— Неожиданно…

— Нет, я могу, конечно поверить в те глупости, что нес Олежка, — гость тем временем пододвинул стул и уселся, закинув ногу на ногу, — но, повторяю, мне по барабану, кто вы. Важно другое — что вы можете.

— И что же я могу? — старик вернулся на свое место за столом и заинтересованно сцепил пальцы рук.

— Я, уважаемый Алексей Федорович… Меня, кстати, Аркадий зовут…

Продавец задумчиво посмотрел на бейджик со своим именем, лежащий на стеллаже в паре шагов от стола, но ничего не сказал.

— …всю жизнь, как бы это помягче выразиться…

— Ходите по обратной стороне жизни?

— Да, можно сказать и так. Это ж только Олежка думал, что его сосед — ветеран Афгана на пенсии… ну, не суть. Так вот, обратная сторона жизни — это вещь многогранная и ее обитатели знают много из того, что, казалось бы, не имеет прямого отношения к избранной ими сфере деятельности, но, в то же самое время то, что скрывается от обычных людей, неизбежно переходит на эту самую обратную сторону, где и попадает в поле зрения ее обитателей… Возьмем, скажем, ваш магазин. Обыватели, вроде моего соседа, про него слышали… да вообще, скорее всего, не слышали. Разве что читали про него в глупых книжках, считая его совершенной выдумкой. Но люди, которые близко связаны с изнанкой жизни…

Взгляд продавца неторопливо перешел к синевшей на одном из пальцев разглагольствующего гостя татуировке в виде бубнового туза, но и в этот раз он ничего не прокомментировал.

— …ваш магазинчик светился в Белолипецке, когда оттуда исчез Концевой, да и в других местах его видели. Правда, считали чем-то вроде проклятого места, но Олежка натолкнул меня на одну занимательную мысль…

Гость — уже совершенно точно не покупатель — снова замер на мгновенье, после чего продолжил:

— Вы, я уж не знаю, кто вы именно, но тем не менее — вы можете отправить человека в прошлое.

— Я могу сделать кое-что гораздо худшее, — чуть усмехнулся продавец, — я могу вас туда НЕ отправить.

— Не пойдет, — темп речи гостя чуть увеличился, — Предлагаю сделку — вы меня отправляете в прошлое по моему выбору…

— Слово «сделка» предполагает, что обе стороны что-то получат. В данном случае вы получаете путешествие в прошлое. А я?

— Вы, — палец гостя указал на грудь продавца, — не скрываете, что МОЖЕТЕ отправить меня в прошлое. А это значит, что вы уже приняли решение это сделать. Иначе не были бы так откровенны, верно?

— Ну, — продавец уже откровенно улыбался, — не думаю, что вы расскажете мою тайну МНОГИМ.

— Хорошо. Что вы хотите?

— Ничего. У меня есть все, что мне нужно.

— Но других-то вы в прошлое отправляете, верно?

— Не буду отрицать. И тем не менее, я отправляю в прошлое тех, кто неуважительно относится к моему труду и тех, чья судьба сможет научить других уважать историю. Ну еще тех, кто мне понравился.

— Как можно вам понравиться?

— У вас нет шансов. Вы родились не того пола.

— Так… Неуважительно относиться к вашей работе я не могу, так как просто не знаю, в чем она заключается…

Гость моргнул.

— Хотя нет. Знаю. Понял.

Он на секунду задумался:

— Нет, не вариант. Значит, научить других уважать историю… Для этого нужно попытаться внести в нее какие-то изменения, чтобы другим стало понятно, что от этого станет только хуже… Ну что ж. Я готов! Можно я попытаюсь изменить что-нибудь в 1917 году?

Старик-продавец усмехнулся и покачал головой:

— Вы не хотите ничего там менять. Ваш склад ума таков, что вы вообще не расположены сожалеть о том, что что-то пошло не так. Даже в собственной жизни, не говоря уж об истории в целом. Вы предпочтете скорее найти выход, сколько угодно неожиданный, из уже сложившейся ситуации, чем станете размышлять на тему, что нужно было сделать иначе в прошлом, чтобы этой самой ситуации избежать…

— Я честно попытаюсь, — в спокойном голосе гостя промелькнули просящие и даже немного умоляющие нотки.

— И почему именно семнадцатый год?

— Ну, самый, на мой взгляд, замечательный. От него такое интересное время начинается: сначала царская Россия со всем хрустом булки, потом дедушка Ленин с революцией, потом Гражданская, потом — нэп. Сколько денежных дел можно намутить… А до начала всяких индустриализаций и коллективизаций я и не доживу, пожалуй. Ну что, согласны?

— А не боитесь, что я вас обману?

— Конечно, обманете. В этом-то и самое интересное.

Продавец неожиданно расхохотался:

— Положительно, вы сумели мне понравиться! С таким авантюристичным характером вам самая дорога — в век осьмнадцатый.

— Не-не-не! Если мое мнение принимается в расчет — то тогда меня поближе к тем годам, когда уже изобретены унитазы и кино.

— И кроме унитазов и кино вам ничего и не надо?

— Стоп. Вот не надо меня на слове ловить. А то, я чувствую, окажусь сейчас в роли слесаря-сантехника в кинотеатре. Унитаз — это, конечно, хорошо, но и без него прожить можно. Мне для жизни нужны деньги, вино и женщины. Ну и чтоб не скучно было, конечно.

— Сделка. Вы попадете в семнадцатый год. Почти. Будут там вам и кино и вино и женщины и деньги и скучно точно не будет. Но учтите — вам дается один шанс из сотни.

Гость прищурился:

— Шанс на что?

— На месте поймете. И, если вдруг встретите на своем пути Олю Иванову — передавайте привет.

Из все того же пухлого портфеля продавец достал самую пожалуй неожиданную вещь: кассетный магнитофон «Весна 202». Нажал на кнопку, в динамике зашуршало, и оттуда грянул бодрый Entertainer Скотта Джоплина.

* * *

Две пары начищенных ботинок прошагали к крыльцу и поднялись по ступенькам. Скрипнула дверь, шаги по бетонному полу звонко отдавались в пустом и пыльном помещении.

Вошедшие прошли к задней двери, покачивающейся на ветру, выглянули, осмотрели задворки какого-то завода.

Один из них достал телефон и набрал номер:

— Упустили… Довели до магазина, тот оказался заброшен, а он ушел через заднюю дверь… Найдем…

Телефон пикнул, заканчивая вызов.

Звонивший задумчиво посмотрел на пол. На секунду ему показалось, что до того, как они здесь натоптали, следов на пыли не было.

Да нет, глупость какая-то…

* * *

Откуда-то сверху доносились звуки регтайма. Сквозь разноцветные пятна, плавающие в глазах, можно было рассмотреть помещение, где он находился ТЕПЕРЬ.

Низкий сводчатый потолок, дверь в углу, круглый стол, за которым он сидит, положив на столешницу руки, с крупными мощными пальцами.

На столе — пара бутылок вина, чашки с чаем, блюдо с пирожными.

Вместе с ним за столом — трое.

Круглоголовый лысый тип с бородой-мочалкой и в пенсне.

Смазливый красавчик с аккуратной прической.

Молодой парнишка в военной форме, лет двадцати с небольшим, с кругами вокруг глаз и мокрыми губами, которые он беспрерывно облизывал.

Еще один стоит у двери, прислонившись плечом в стене, не замечая, что пачкает пиджак побелкой. Выглядит как ушастый гоблин.

Все смотрят на него.

— Кушайте пирожные, Григорий Ефимович, — красавчик пододвинул поближе блюдо.

Бутылка мадеры разбилась о лысину Пуришкевича.

Дно второй ударило в лицо Райнера.

Кулак превратил изящный нос Юсупова в неизящную лепешку.

Крем от пирожных залепил глаза Дмитрию.

А затем тот, кого еще несколько секунд назад звали Аркадием, перепрыгнул через стол, чтобы успеть достать Освальда Райнера до того, как тот сумеет выхватить свой «веблей».

Один шанс из сотни. Не так уж и плохо.

За три месяца

Из динамика серебристой коробки магнитофона «Весна 202» хрипел голос Цоя:

Мы хотим видеть дальше, чем окна дома напротив

Мы хотим жить, мы живучи, как кошки

И вот мы пришли заявить о своих правах «Да»

Слышишь шелест плащей — это мы

Дальше действовать будем мы!

«Дальше действовать будем МЫ!» — подпевая Виктору Робертовичу Коля Леонидов поправил массивные очки и скользнул дальше между торговых рядов рынка. Правда, замечательного шелестящего плаща на нем не было. Во-первых, потому что лето кончилось только вчера (хотя легкий накрапывающий дождик и намекал, что первый день осени — все же осень), а во-вторых — потому что плаща у него не было. Правда, этот факт его если и расстроил, то совсем чуть-чуть. Зато есть модная куртка, джинсы (пусть «техасы»), кеды, студенческий билет в кармане, место в общежитии и вся жизнь впереди!

Радость от того, что его приняли, уже немного поостывшая, вновь выплескивалась в кровь, горяча ее и опьяняя Колю.

Он студент! Не школьник, самостоятельная личность! И пусть самостоятельная личность завтра едет на картошку, зато как студент!

Ведь студенты — это здорово! Это молодость! Это сила! Именно они, студенты, придут на смену замшелому, затянутому паутиной старичью и покажут им…!

Что именно покажут, Коля пока не определился, но определенно ощущал в себе силы горы свернуть и вверх ногами перевернуть. А пока… Пока что ему хотелось найти какую-нибудь интересную книжку, чтобы было то почитать вечерами «на картошке».

Вокруг кипела и бурлила рыночная жизнь, расцветшая после законов об индивидуальной трудовой деятельности и кооперации. Не то, чтобы Коля следил за всеми новшествами, но его отец, МНС в одном из ленинградских НИИ, часто обсуждал новости перестройки со своими друзьями. Волей-неволей, окажешься в курсе. Впрочем, сам новоиспеченный студент был вовсе даже не против новшеств. Может, комсомольцу и не стоило бы одобрять частнособственнические устремления отдельных граждан Советского Союза, но, во-первых, подобное даже сам Ленин во времена НЭПа одобрял, а во-вторых — стало гораздо проще купить то, что хочешь, не гоняясь по всем магазинам и знакомым за приличной вещью.

Правда, качество этих самых вещей на рынке… Как называла это мама, детский врач «Caveat emptor», что в переводе с чеканной латыни означало — «Качество товара — на риске покупателя».

Вот, например…

— А что это у вас за мех? — озадаченно щупала воротник у куртки тетенька в тяжелом черном пальто.

— Так волк же! — белозубо улыбался продавец.

— Что-то он в рыжину отдает…

— Так из красного волка же. Редкая зверюга, только в Красной книге есть. И вот у меня.

— И в какую цену?

— Триста рублей.

— Ох…

Да и цены кусались, как те самые редкие красные волки.

Кол вывернулся из одежных рядов и уже знакомой дорогой — он предусмотрительно заселился в общежитие за неделю и обследовал все окрестности на предмет важных мест. Как-то: книжные магазины, библиотеки, книжные развалы…

Ага, вот и они.

На столах, сколоченных из досок, разложенных туристических столиках и просто на ящиках, застеленных газетами, лежали книги, книги, книги. Колины глаза разбежались, собрались обратно и он нырнул в пучину книготорговли в поисках Той самой которая скрасит ему вечера. Речь о книге, конечно. Потому что больше колины вечера никто не скрашивал. Еще ни разу. Пока. Ведь он же — Студент!

Толстые потрепанные учебники…

Тонкие, отпечатанные на плохой бумаге переводы зарубежной фантастики…

Разноцветные книги «Библиотеки фантастики и приключений», к сожалению, уже все Колей прочитанные…

Книги «Альтист»…

А? Льтист?

Коля читал «Альтиста Данилова», но книжки, веером лежавшие на солидной торговой стойке, выгодно отличавшейся от своих соседок основательностью и даже некоторой монументальностью, пестрели разномастными заголовками.

Вот, например, эта. Автор — какой-то Аркадий Новинский, книга — с забавным названием «Кушайте пирожные». А на бумажной желтоватой обложке — никаких пирожных, хитро ухмылявшийся человек с бородой как Эдварда Тича (почему-то именно такая ассоциация возникла) поднимал бокал с шампанским, второй рукой обнимая томно изогнувшуюся девицу.

— А при чем здесь пирожные? И… альтист? — спросил Коля у продавца, длинные седые волосы которого свисали из-под обвисших полей черной шляпы.

— Пирожные — потому что это последнее, что предложили Григорию Распутину. Слыхали про такого?

— Конечно, — Коля не стал упоминать, что он узнал о существовании Распутина только после прочтения романа Пикуля «У последней черты». — У вас исторические романы?

— Альтернативно-исторические.

— Это как?

— Это жанр фантастики — альтернативная история. Сокращенно — альт. ист. Альтист.

— Ааа… как это?

— Ну вот вы читали, к примеру «Янки при дворе короля Артура»?

— Конечно.

— Ну вот, значит, имеете некоторое представление о жанре. История, в которой человек из нашего, современного — продавец почему-то усмехнулся — времени попадает в прошлое и меняет историю так, что она идет по другому пути.

— Но у янки же не получилось…

— Он пытался, — серьезно сказал продавец, — и у некоторых героев моих книг — получается.

Он взял в руки книгу про пирожн… тьфу, про Распутина.

— Вот в этой, например, человек оказался в теле Григория Ефимовича за несколько минут до его гибели. И сумел выжить. После чего начал свои похождения, так сказать, от его имени. Прямо авантюрный роман получился. Не желаете?

Коля на секунду зажмурился, представляя, что бы он сделал, оказавшись в 1916 году. Примкнул бы к большевикам, конечно. Революция, Гражданская, боевой восемнадцатый год — романтика… Не то, что сейчас, когда вся твоя жизнь — да и жизнь всей страны — известна на много лет вперед. Не, это, конечно, хорошо… Но скучно.

— О чем задумались? — вежливо улыбнулся продавец.

— Да так… О том, что бы я сделал в прошлом.

— Вы? — продавец прищурился, — Скорее всего ничего.

Коля обиделся.

— О, нет, нет, — замахал руками старик, — я вовсе не имел в виду, что вы стали бы в прошлом совершенно бесполезным. Умный и толковый человек смог бы дойти до степеней известных. Я хотел сказать — изменить историю вы бы точно не смогли.

Коля, раздувшийся было от гордости при словах «умный и толковый», обиделся повторно:

— В истории известны точки бифуркации. Воздействие на которые могло бы повернуть колесо истории в нужную сторону…

— В нужную? — каким-то нехорошим голосом произнес продавец, — Полагаете, сейчас она свернула в какую-то ненужную сторону?

— Нет-не-нет, сейчас она как раз пошла туда куда надо — из скучного застоя мы рванемся вперед, к коммунизму, осталось всего лет 12 — в новое тысячелетие мы вступим уже при коммунизме.

— Новое тысячелетие начнется в 2001-ом году, — хмыкнул продавец.

— Ну, значит, тринадцать, — покладисто согласился Коля, — Но ведь есть вещи, которые в прошлом просто необходимо изменить!

Продавец вздохнул:

— Например?

— Сталинские репрессии, — вообще-то Коля хотел сказать «Великая отечественная война», но, видимо, отцовские разговоры все-таки повлияли.

— Репрессии?

— Да, точно! — услышанное от отца, по телевизору, прочитанное в «Огоньке», в других журналах и газетах — все это привило Коле стойкое убеждение, что репрессии при Сталине — самое плохое, мерзкое, отвратительное, что вообще только может быть в истории.

— И на какие же «точки бифуркации» — продавец изобразил пальцами галочки, прямо как в американских фильмах на видике — вы будете воздействовать?

Коля задумался, но журнал «Огонек», вернее, недавно прочитанная в нем статья, снова пришли на помощь:

— 1 декабря 1934 года. Убийство Кирова, — уверенно произнес он.

— Да?! — озадачился продавец, — Почему?

— Ну как почему? Киров был главным конкурентом Сталина, именно поэтому его и убили…

Студент осекся и посмотрел на продавца. По возрасту тот вполне мог оказаться современником тех событий, а некоторые старики почему-то не любили, когда при них плохо говорили о Сталине. Другие не любили, когда говорили хорошее, но те-то понятно почему.

Странно, но возраст продавца книг не определялся. То казалось, что он — глубокий старик, чуть ли не восьмидесяти-девяноста лет и вполне мог застать живым и здоровым не то, что Сталина — Николая Второго. То в следующую секунду он выглядел максимум лет на пятьдесят, так что и войну мог встретить только мальчишкой.

— Спасти Кирова, значит, хотите? А уверены, что получится?

— Д-да…

Коля отступил на шаг. Маленький такой шажок. Ему показалось, что от продавца повеяло холодом. Глупость, конечно, это просто набежала тучка. Иначе почему вокруг так потемнело?

Он оглянулся.

Мама…

Всё вокруг замерло. Всё и все. Как будто он оказался внутри застывшей черно-белой фотографии. Единственный сохранившийся участок цвета и движения — это он, продавец и прилавок.

— Получится, значит… — продавец улыбнулся. Зловеще и даже пугающе. Казалось, что его рот состоит из одних острых клыков, — Может, подготовится к путешествию хочешь?

— К-какому путешествию?

— В прошлое. В 1934 год. Кирова спасать.

Продавец встал и навис над Колей. Так, как будто роста в нем было метра три, не меньше.

— Я готов. Я все помню: 1 декабря, Смольный, Николаев…

— Точно больше ничего не хочешь узнать?

Коля чувствовал, что задыхается, но понимал, что из этой странной, страшной, невозможной ситуации, в которой он оказался, будет только один выход — вперед в прошлое.

Спасать Кирова.

Никто за язык не тянул.

Да и что там готовиться-то?

— Нет. Я готов.

— Ну что ж. Смело. За смелость — три месяца форы.

Глаза старика свернули серо-стальным отблеском.

Коля шарахнулся.

* * *

Гудок!

— Глаза разуй, тетеха! — выругался водитель автомобиля, под колеса которого чуть не угодил мальчишка-студент, поправил кепку и поехал дальше.

Коля ошарашенно проводил взглядом этот самый автомобиль. Черный чуть запыленный кузов, выгнутые крылья над колесами, глазастые фары, не утопленные в корпус, а торчащие, как глаза у лягушки. И самое главное — откидной верх! Последний раз он видел такой автомобиль только в «Кавказской пленнице». А здесь…

Все…

Автомобили…

Были…

Такими…

Коля ошарашенно проводил взглядом вокруг.

Редкие старинные автомобили. Квадратные трамваи. Люди в кепках, сапогах, военной форме. Красноармейцы в буденовках. Школьники в фуражках и с блестящими пряжками ремней.

Он действительно в прошлом.

И он должен спасти Кирова. И вернуться назад.

Правда, возвращения ему никто не обещал, но он чувствовал, что выполнение задачи поможет ему вернуться.

Наверное.

Мимо по тротуару быстро прошел невысокий широкоплечий человек в сапогах и гимнастерке. Коля задумчиво проводил его взглядом.

И похолодел.

Три месяца форы. Это значит, что сейчас — 1 сентября 1934 года. С одной стороны — у него есть время на подготовку спасения. А с другой…

Ему нужно где-то жить, что-то есть, иметь хоть какие-то документы… А он понятия не имеет, как это все раздобыть.

Больше того — он даже не помнит, как Киров выглядит.

Конец и начало

Ту-тух. Ту-тух. Ту-тух.

Под вечерним небом в сторону алеющего заката ползла короткая зеленая гусеница пригородного поезда. Из тех, что останавливаются на каждой станции, полустанке и чуть ли не у каждого столба и могут ползти сто километров четыре часа.

В почти пустом вагоне на желтом деревянном сиденье сидит молодой парнишка, в сером растянутом свитере и черных джинсах. Отчаянно лохматые волосы подсказывают, что перед нами — студент, который, во-первых, не имеет денег на стрижку (предпочитая тратить их на более интересные вещи), а во-вторых — не очень беспокоится по поводу своей внешности.

Под ногами — черная спортивная сумка, в руках — книга. И если вы думаете, что это — учебник по теории машин и механизмов, то черта с два вы угадали. Это совсем другая книжка. Блестящая обложка с цветной иллюстрацией: парнишка в желтой рубашке и черной жилетке выставил вперед, прямо в лицо читателю, светящийся пульт дистанционного управления. Позади него прижалась к разноцветной кирпичной стене женщина в красном пиджаке.

— Добрый вечер, — произнес мягкий голос.

— Здравствуйте, — кивнул студент, бросив кроткий взгляд на подсевшего к нему собеседника. Убедился, что собеседник, старик в черном глухом пиджаке, ему совершенно не знаком, и опять уставился в книгу. Разве что легкая тень недовольства мелькнула в глазах: свободных мест в вагоне много, необязательно соваться к тому, кто не очень-то хочет какой-либо компании. Больше его в незнакомце ничего не насторожило: студент не считал себя таким уж красивым, чтобы стать объектом внимания извращенца, поездной шулер не станет связываться со студентом, купившим билет домой на последние деньги, а пьяным старик не выглядел. Максимум, что угрожает с его стороны — долгий и невнятный рассказ о том, как…

Старики любят поговорит о прошлом.

Пока что старик не пытался начать разговор, поэтому студент окончательно перестал обращать на него внимания. Он же, в конце концов, старик, а не молодая девочка в мини-юбке, чего на него коситься?

Тем временем, попутчик раскрыл свою книгу, на которую студент взглянул искоса с гораздо большим интересом, выдающим в нем большого любителя чтения. Пухлый томик, на обложке которого мелькнул знакомый портрет Сергея Мироновича Кирова, заголовок студент рассмотреть не успел. Старик принялся мерно перелистывать страницы, то ли так быстро читал, то ли что-то искал в тексте. Судя по тому, что иногда он поднимал брови, явно удивляясь поворотам сюжета — все же читал. Впрочем, студент этому не удивился: он и сам читал не медленнее и мог проглотить книгу, особенно интересную, за час.

Старик заметил внимание:

— Любите альтернативную историю? — он кивнул на книгу в руках своего молодого собеседника.

— Что люблю?

— Альтернативная история. Жанр, в котором описывается изменения, вносимые в ход историю и показываются, к каким последствиям эти изменения приведут.

— Нет, — пожал плечами студент, — Я просто люблю фантастику.

Он говорил медленно, чуть запинаясь, как говорят замкнутые и неконтактные люди, не имеющие опыта общения с живыми людьми.

— Просто я — хозяин книжного магазина, специализирующегося на книгах в жанре альтернативной истории. «Альтист» называется, может быть, слышали?

— Нет. У меня нет денег на книги.

— Но вы же иногда ходите в книжный, просто чтобы полистать книги, прочитать часть страниц и потом прийти на следующий день, чтобы продолжить чтение, — усмехнулся старик.

— Откуда вы знаете?

— Я очень долго живу на свете, встречал миллионы людей и немного разбираюсь в них.

Студент молча пожал плечами и снова углубился в книгу.

— Скажите, — старик не унимался, — А вы никогда не хотели бы, подобно героям вашей книги, изменить историю? Отправиться в прошлое, принять участие в исторических событиях…

Студент на секунду задумался:

— Нет.

— Почему?

— Я бы не справился.

— Может, у вас занижена самооценка?

Студент снова пожал плечами, вспомнив недавно прочитанный анекдот: «Доктор, у меня комплекс неполноценности? — Нет у вас никакого комплекса, вы и вправду неполноценный». Поднятию самооценки этот анекдот никак не способствовал.

— Многие мечтают вернуться в свое прошлое, в юность, например… ну, в вашем случае — в детство. Никогда не хотели?

— Нет.

Студент тут же вспомнил пару-тройку случаев, когда он растерялся в общении с девушкой и ситуация не развилась туда, куда могла бы развиться, будь он чуть порасторопнее. Вот туда, в этот момент времени, он бы вернуться не отказался. Но… ради короткого удовольствия заново проживать все эти году? Ну нет.

— Просто те, кто любит фантастику, обычно обладают развитым воображением и часто представляют себя на месте героев книг, представляя, как бы они изменяли историю или просто приключались бы. Вы не из таких?

— Я люблю фантастику. И представляю разные сюжеты. Только не про себя.

— А про кого? — старик, похоже, удивился.

— Про других. Как будто я… это… пишу книгу… книги…

Он залился краской, не понимая, зачем вообще это рассказал. Студент жутко стеснялся своей любви к книгам вообще, а уж признаться, что он сам мечтает стать писателем…

— А в тех книгах, которые вы пишете в своей голове, есть примеры альтернативной истории? — старик-попутчик нешуточно заинтересовался, отчего только больше смущал студента.

— Нет… Наверное, нет. В книгах обычно изменения истории приводят к тому, что происходит все то же самое, что и должно было произойти.

— Не только в книгах. В жизни — тоже…

Что-то было странное в этой фразе, но что — студент понят не успел.

— А знаете, кто возвращает историю в положенное ей русло?

— Кто? — машинально спросил студент.

— Я, — ответил старик.

* * *

В этом месте студент все же поднял глаза. За свою путь и не очень длинную жизнь он уже встречал людей, которые видели НЛО, ведьм, призраков и секретных конструкторов. Почему бы не встретиться с человеком, который самолично меняет историю? Главное — успеть вовремя отскочить, если тот вдруг решит, что для изменения истории нужно придушить собеседника. Или прирезать ножом… или чем там обычно меняют историю?

— Иногда — ножом, — ответил старик на мысли — на мысли! — студента, — Чем только историю не меняют. От чернильницы до табакерки.

Студент наконец-то внимательно рассмотрел своего собеседника. Высокий старик, худой, но не комплекции дона Кихота, а, скорее, из тех, что называют «жилистыми», одет в черный пиджак, который почему-то выглядел пыльным. Узкое лицо, острый нос с легкой горбинкой, запавшие глаза, окруженные тенями, зачесанные назад волосы. Старик немного походил на графа Калиостро из фильма «Формула любви».

Вокруг них что-то неуловимо изменилось.

— И иногда эти изменения в историю вносил лично я, — продолжил старик, который казалось, вырастал все больше и больше, почти нависая над студентом, — Это я подал тот кусок кремня Маруху из племени Ворона. Это мой голос подсказал лагашскому лугалю, куда повернуть войско. Это моя алебарда оборвала жизнь бургундского герцога Карла Смелого. Это мои руки воткнули нож в сердце Юбера Гиньоля… не знаете такого? О, если бы он дожил хотя бы до тридцати — Гиньоль всколыхнул бы этот мир, став на одном уровне с Наполеоном и Гитлером. Но это стало бы нарушением хода истории — и Гиньоль умер в грязной подворотне, не дотянув и до восемнадцати… А вот Гитлер пришел к власти и был побежден совершенно без моего участия.

Глаза старика свернули:

— Знаете, кто я такой? Я — демон истории.

— Это же из Севера Гансовского… — пробормотал студент, не зная, как еще можно отреагировать.

— Совершенно верно. Я попросил тогда Севера Феликсовича написать этот рассказ, чтобы намекнуть желающим изменить свершившееся, что есть тот, кто вернет все на прежнее место. Я тот, кто идет бок о бок с человечеством тысячи лет, следя за тем, чтобы река История не покидала свое русло, чтобы история не становилась ни хорошей, ни плохой, но только такой, какой она ДОЛЖНА быть.

Студент внезапно понял, что изменилось вокруг. Перестали стучать колеса поезда. Он оглянулся.

Всё вокруг него замерло.

Редкие люди в вагоне выглядели как гиперреалистичные статуи: никто не пошевелится, не шелохнется, не сдвинется ни на волос.

Этого не могло быт. Но это — было.

— Убедились, что я — не случайный сумасшедший? — старик-демон усмехнулся, вокруг глаз собрались морщинки, — Я тот, за кого себя выдаю.

— Зачем? Зачем вам — я?

— Мне нужны люди. Нет-нет, не души людей. Сами люди. Их судьбы. В моем магазинчике множество книг, в которых собраны судьбы людей. Судьбы тех, кто собирался изменить МОЮ историю. Вас я собирался присовокупит к своей коллекции, но, как вижу, ошибся. В мой магазин могу войти только те, кто хочет что-то изменит в прошлом, своем ли, прошлом ли мира — неважно, и там я не ошибаюсь. Но вне него я могу допустить промах… Вы не желаете ничего менять, что хоть и редко, но случается. Правда, не столько из-за уважения к моему труду, сколько из неверия в собственные силы, но, тем не менее.

Старик задумчиво посмотрел на вцепившегося в фантастический боевик студента:

— Не бойтесь. Над вами я не властен. К тому же мы с вами в некотором роде коллеги. Я создаю историю одного мира, а вы… Вы создаете десятки историй. В своей голове и на бумаге.

Демон истории улыбнулся и взмахнул рукой.

* * *

Студент заморгал и встряхнул головой. Он что, задремал на секунду?

Мерно чучухали колеса, прогудел локомотив — поезд подходил к очередной станции, зашевелились люди, собираясь вещи, сумки.

Он взглянул в окно — до его станции еще около часа — и снова опустил взгляд в книгу. Но приключения Новикова перестали увлекать. В голове билась очередная, пока еще смутная, идея книги.

Фантазии студента действительно мог бы позавидовать любой: в ней чуть ли не ежедневно рождались идеи фантастических романов, прямо требуя, чтобы он изложил их на бумаге, поделился с людьми. Правда, до сих пор он не осмеливался что-то писать — опыт высмеянного фантастического рассказа в девятом классе надолго отбил желание делиться с кем-то своими мыслями. Но у него был тайный список, в который он вносил идеи романов, в надежде что, когда-нибудь, когда он найдет время — и наберется смелости — он напишет их.

Пальцы перелистали книгу и достали сложенный вчетверо лист, вырванный из тетради в клетку.

Вот они. Ненаписанные книги.

Например, вот эта, про жителя Планеты Хаоса, вынужденного скитальца по различным мирам. Или вот эта, про человека, медленно умирающего от того, что его тело превращается в сталь. Или же вот эта, про огромного сильного парня, который, играючи справляясь с врагами и колдунами, спасает самую настоящую принцессу. Но у них ничего не получается. Потому что он — не герой с мечом, а простой крестьянин.

Последняя идея была навеяна романами о Конане-варваре и выросла из мысли «Что получилось бы, если бы героические подвиги совершал не герой с мечом, а обычный простолюдин?». Вообще, если у многих при чтении популярных книг возникала мысль «Я тоже так могу написать!», то у студента чаще рождался вопрос «Почему не пишут вот так?».

Что там за мысль мелькала…? А, про книжный магазинчик. Который называется «Альтист» и каждый раз оказывается на новом месте. Внутри магазина — продавец с возможностями демона, который выслушивает каждого желающего изменить историю, а потом, чтобы преподать очередному «прогрессору» урок — отправляет в прошлое. А книгу с его историей ставит на полку.

Интересный сюжет. На роман не потянет, а вот на цикл рассказов — вполне…

Content

Константин К. Костин
Книжный магазин «Альтист»

Пять минут

Ничего не было

Здравствуйте, меня зовут…

Всего-то и нужно…

Это были семидесятые

Камень скатился вниз

Революции не будет

АФКР

Военная проволока

Нужное место

Кушайте пирожные

За три месяца

Конец и начало