Томас Карран

Ловушка перфекционизма

Как перестать тонуть в недовольстве собой, принять и полюбить себя

Thomas Curran

THE PERFECTION TRAP:

Embracing the Power of Good Enough

Copyright © 2023 by Thomas Curran

This edition is published by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency LLC

© Евгения Цветкова, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Джун

«Напрасно искать то, что могло бы быть причиной в монолитном обществе. Причиной оказывается не что иное, как само это общество».

Теодор Адорно «Негативная диалектика»

Пролог

Каждый из нас живет внутри культуры, вдоль и поперек прошитой перфекционистскими фантазиями. Мы живем в мире, похожем на голограмму, где изображения идеального образа жизни транслируются с рекламных щитов, кино- и телеэкранов, из рекламных роликов и социальных сетей. Внутри голограммы частицы нереальности выстреливают во всех без разбора. Каждая из них учит нас, что мы могли бы вести счастливую и успешную жизнь, если бы только были совершенны, и что все рухнет, если мы слишком далеко отойдем от идеала.

Эта концепция реальна, жива и вездесуща. Она проникла в нас настолько глубоко, что перфекционизм прочно поселился в наших внутренностях благодаря давнему и непоколебимому чувству собственной недостаточности и незащищенности. Мы определяем себя тем, чего у нас нет, как мы не выглядим и чего мы не достигли.

И все же, несмотря на эти парализующие мысли о собственной недостаточности, мы, кажется, не устаем отдавать себя на заклание. Люди называют перфекционизм своим самым большим недостатком. Лидеры в бизнесе, политике, спорте и искусстве приписывают ему свой успех. Знаменитости и лайф-коучи обучают нас множеству способов, с помощью которых мы можем извлечь из этого максимальную выгоду для себя. На самом деле в современном обществе многое из того, что мы считаем достойным и действенным в таких областях, как работа, деньги, статус и «хорошая жизнь», представляет собой мощную движущую силу перфекционизма: одержимость безграничным ростом и неослабное совершенствование любой ценой.

Цена этого растет в геометрической прогрессии. Мы тонем в недовольстве собой, погружаемся в пучину «никогда не бывает достаточно хорошо», рвемся к совершенству, поскольку все остальные кажутся такими совершенными, причем без всяких усилий. В глубине души мы знаем, что это ненормальный, неестественный способ существования. В силу своей человеческой природы мы понимаем, что никто не совершенен и никогда не сможет стать совершенным. И мы осознаем, если не разумом, то сердцем, что тяжелое бремя перфекционизма давит и угнетает нас.

Но мы все равно его несем. Потому что снять это бремя и принять того прекрасного, но несовершенного человека, которым мы являемся, непостижимо трудно. Это требует от нас войти в противостояние с нашими базовыми представлениями о том, что является «замечательным», «потрясающим» и «хорошим» в современном обществе, и отступить от привычного понимания того, как мы должны существовать в мире. Когда вы в последний раз заставали человека, не говоря уже о целой стране, за занятием подобной рефлексией?

Тем не менее именно такой уровень самоанализа нам необходим, если мы хотим избежать ловушки перфекционизма. Книга, которую вы держите в руках, прослеживает мой путь к этому выводу. Все начиналось как своего рода медитация, размышление на тему, но вскоре переросло в драматическое повествование, через которое проходит одна простая мысль: перфекционизм – это определяющая психология экономической системы, которая одержима стремлением превзойти пороговые уровни человека. Этот лейтмотив вплетен в тринадцать глав, в которых разъясняется, что такое перфекционизм по своей сути, что он делает с нами, как быстро он распространяется в настоящее время и почему, а также что мы можем сделать, чтобы избежать его ловушки.

В обоснование своей точки зрения я использовал сочетание формальных и неформальных источников данных: например, результаты психологических исследований, описания клинических случаев, экономические данные, а также психоаналитические и социологические теории. Я также опирался на отдельные свидетельства из жизни, происходящей вокруг меня, – возможно, в гораздо большей степени, чем этого можно было бы ожидать от социального психолога. За это я не приношу никаких извинений. Я однозначно человек цифр. Я люблю статистику. Я трачу большую часть времени своего бодрствования на то, чтобы внедрить ее в своих студентов. Однако идея не может обосноваться в реальном мире исключительно за счет веса отвлеченных данных. Она должна нести на себе вес прожитого опыта, иначе она становится простой абстракцией – числом, линией тренда, оценкой в диапазоне других возможных оценок.

Итак, с самого начала позвольте мне отметить пару моментов касательно данной книги. Во-первых, многие психологические, экономические и социологические идеи здесь не просто излагаются, они перемежаются свидетельствами конкретного опыта, применяемые и проверяемые в моей собственной жизни и в жизни других людей. Во-вторых, и, возможно, это наиболее важно, читатель должен знать, что я замаскировал личности и обстоятельства, чтобы рассказать истории подобного опыта. Это означает, что я изменил имена, а иногда и пол, место и время, выдумал локации, а иногда или объединял несколько разных историй в одну, или же одну историю разбивал на многие. Я понимаю, что все эти виды маскировки и сокрытые личности требуют от вас огромного кредита доверия, но, я надеюсь, не большего, чем требует сценарист, предлагающий вам хорошо продуманную сюжетную линию. Мое намерение состоит в том, чтобы передать смысл того, что я видел, слышал и пережил, при этом как можно более точно описывая обстоятельства, при которых эти переживания происходили.

И да, я перфекционист. И если есть что-то, что я хочу от этой книги, то это прежде всего то, чтобы она стала утешительным подарком от одного перфекциониста другому. Чем больше времени я трачу на изучение своего собственного перфекционизма, перфекционизма окружающих меня людей и результатов научных исследований, изучающих влияние перфекционизма на здоровье и счастье, тем больше я прихожу к пониманию того, что все наши истории, по сути, имеют один и тот же корень. Конечно, каждый из нас страдает перфекционизмом по-своему. Но в основе наших жизненных путешествий лежит одно и то же глубинное убеждение, что мы недостаточно значимы для других людей или недостаточно хороши, чтобы быть любимыми ими, что одно и то же. Вы могли воспринять это убеждение где угодно, но наиболее полно и глобально оно усваивается прямо здесь, в безупречной голограмме, которая окружает и поглощает нас.

Я надеюсь, что чтение этой книги подарит вам утешение. Я надеюсь, что она поможет вам лучше понять, что делает с вами перфекционизм и откуда он на самом деле берется. Я надеюсь, вам даст душевное спокойствие знание о том, что во всем этом нет вашей вины, что вы самодостаточны, вне зависимости от того, как сильно ваша культура пытается внушить вам обратное. Я надеюсь, что эта книга даст вам необходимые инструменты для движения к самопринятию и придаст вам решимости преследовать социальные и политические цели, которые приведут вас к более гармоничному образу жизни, такому, в котором ограничения больше не пугают.

Другими словами, я надеюсь, что эта книга поможет вам узнать немного больше о себе и мире, в котором вы живете. И я надеюсь, что это знание поможет вам с каждым днем испытывать все больше ни с чем не сравнимой радости, которая приходит от безусловного принятия себя и всех своих несовершенств, представляющих собой не что иное, как маленькие удивительные проявления человечности.

Сентябрь 2022 г.

Лондон, Англия

Часть I

Перфекционизм: что это такое?

1

Наш любимый недостаток

Или насколько современное общество одержимо перфекционизмом

«Я перфекционист, поэтому могу довести себя до белого каления – и других людей тоже. В то же время я думаю, что это одна из причин моего успеха. Потому что мне действительно небезразлично то, что я делаю».

Мишель Пфайффер

В рассказе Натаниэля Готорна «Родимое пятно»[1], написанном в 1843 году, выдающийся ученый по имени Эйлмер женится на Джорджиане, молодой женщине, чье совершенство омрачает лишь маленькое родимое пятно на левой щеке. Контраст безупречного лица Джорджианы с этим практически бесцветным родимым пятном беспокоит перфекциониста Эйлмера, и он не видит ничего, кроме этого единственного несовершенства своей жены, воспринимая его как «багровое пятно на снегу».

Для Эйлмера родимое пятно Джорджианы – ее «роковой изъян». Вскоре его отвращение передается и ей, заставляя Джорджиану видеть себя как искаженный образ, созданный Эйлмером. Она умоляет его использовать свой научный талант, чтобы исправить ее несовершенство, «невзирая ни на какой риск».

Они разрабатывают план. Эйлмер, талантливый химик, будет экспериментировать с различными веществами и соединениями, пока не будет найдено подходящее лекарство. Он трудится день и ночь, но идеальная формула не дается ему. Однажды, когда он отвлекся на свои пробирки, Джорджиана мельком просматривает дневник Эйлмера и обнаруживает список его неудач. «Сколь бы многого он ни достиг, – замечает она, – его самые блестящие успехи почти неизменно оказывались неудачами в сравнении с тем идеалом, к которому он стремился».

И вдруг: «Эврика!» – Эйлмер сотворил алхимическое чудо. «Воду из небесного источника» Джорджиана поспешно выпивает, после чего падает в изнеможении и просыпается на следующий день, не обнаружив никаких следов своего родимого пятна. Эйлмер радуется своему успеху: «Ты совершенна!» – говорит он своей, теперь во всех отношениях безупречной, жене.

Но в рассказе Готорна таится подвох: хотя зелье Эйлмера исправило изъян Джорджианы, это произошло ценой ее жизни. Родимое пятно исчезает – и вскоре после этого жизнь покидает Джорджиану.

Спустя немного времени после того, как Готорн написал «Родимое пятно», другой готический писатель, Эдгар Аллан По, создал столь же леденящее душу исследование трагической психологии перфекционизма. В рассказе Эдгара По «Овальный портрет»[2] раненый мужчина ищет убежища в заброшенном особняке на итальянском полуострове. Его слуга пытается залечить его раны, но безуспешно. Мужчина оценивает свое положение как слишком тяжелое, поэтому скрывается в одной из многочисленных спален особняка, чтобы умереть.

Лежа на кровати, в лихорадке и бреду, он рассматривает множество картин, развешанных по стенам спальни. Рядом с ним на подушке лежит маленький томик, в котором, как утверждается, содержатся их описание и история создания. Когда он настраивает канделябр, чтобы лучше осветить страницы, его взгляд падает на портрет молодой женщины в овальной рамке, спрятанный в укромном уголке за столбиком кровати. Мужчина буквально загипнотизирован картиной. Он открывает книжицу и находит запись, посвященную ее истории.

Женщина на овальном портрете была молодой женой одаренного художника, всего себя отдававшего искусству. Она была «девушкой редчайшей красоты», но ее муж был настолько одержим своим мастерством, что уделял ей мало внимания. Однажды художник попросил у своей жены разрешения написать ее портрет. Она согласилась, думая, что это наконец ее шанс провести немного драгоценного времени со своим любимым. Она вошла в его мастерскую и терпеливо сидела там, в темной комнате с высокой башенкой, пока художник увековечивал ее земную красоту.

Но, вероятно, как и Эйлмер, художник был перфекционистом. «Он упивался своей работой, которая продолжалась час за часом и изо дня в день». Прошло много недель. Художник настолько погрузился в свое искусство, что не заметил, как начала чахнуть его жена. «Он не хотел видеть, что скудный, мертвенный свет, освещавший эту одинокую башню, подорвал здоровье и бодрость духа его жены, которая все больше чахла, и это замечали все, кроме него».

И все же она покорно подчинялась перфекционизму своего мужа. А художник настолько зациклился на том, чтобы запечатлеть красоту своей жены, что в конце концов смотрел только на портрет. «Он не хотел видеть, что тона и оттенки, которые он наносил на холст, он забирал со щек той, что сидела перед ним». Прошло еще несколько недель. Жена художника слабела. Наконец он положил последний мазок на свой шедевр и вскричал: «Да это сама жизнь!»

Он повернулся к своей жене, и та упала замертво.

Нелегко читать Готорна и По через призму 2023 года. Но их рассказы до жути близки к истине. Джорджиана Готорна вполне могла бы быть одной из многих женщин, а то и мужчин, которые умерли или были искалечены пластической хирургией в стремлении к телесному совершенству. В чертах художника Эдгара По мы можем разглядеть черты вечно измученных банкиров или юристов, работающих круглые сутки, чтобы заключить сделку или подписать контракт, в ущерб времени, посвященному семье и друзьям.

И все же, несмотря на множество параллелей, наиболее показательными в этих историях, пожалуй, являются контрасты. Тогда, в джексонианской Америке[3], перфекционизм нередко был темой популярных готических хорроров, его следовало высмеивать и, безусловно, избегать. В наши дни фокус психологии перфекционизма несколько иной. Сейчас это гораздо более ценное качество – качество, которое мы могли бы желать или которым восхищаемся. Черта, говорящая о том, что мы усердно работаем, отдавая этому все, что способны отдать.

Конечно, в отличие от Эйлмера Готорна или художника из рассказа Эдгара По, мы не совсем наивны. Мы осознаем сопутствующий ущерб от перфекционизма, исчисляемый часами неустанных усилий, несметными личными жертвами и огромным давлением на самих себя. Но в этом-то и суть, не так ли? Перфекционизм – это знак самопожертвования в современной культуре, своеобразный знак почета, скрывающий совершенно иную реальность.

Именно поэтому собеседования при приеме на работу, как правило, особенно ярко демонстрируют нашу готовность исповедовать перфекционизм. Несмотря на все подводные камни этих испытаний, можно многое узнать о том, как мы хотим, чтобы нас оценивали, и о масках, которые мы надеваем, чтобы убедить наших интервьюеров в том, что мы действительно стоим будущих вложенных средств.

Самой показательной частью перекрестного допроса, именуемого собеседованием, всегда является ответ на этот убийственный вопрос: «Каков ваш самый большой недостаток?» Наша реакция на него призвана выявить то, что мы считаем социально приемлемыми слабостями – слабостями, которые доказывали бы, что мы подходим для этой работы. Мы должны говорить о недостатках, наличие которых выставляло бы нас в выгодном свете. «Мой самый большой недостаток? – отвечаем мы, пытаясь создать впечатление, что исследуем глубины своего характера. – Я бы сказал, что это мой перфекционизм».

Да, этот ответ уже порядком избитый. Действительно, согласно опросам, рекрутеры обычно приводят фразу «Я немного склонен к перфекционизму» как наиболее часто используемое клише на собеседованиях при приеме на работу[4]. Но если отставить в сторону клишированность и спросить себя, почему мы даем именно такой ответ, будет совершенно уместно предположить, что сигнализировать о своей пригодности таким образом вполне разумно. В конце концов, в условиях гиперконкурентной экономики, в которой победитель получает все, «средний» – однозначно ругательное слово. Признание того, что вы готовы делать лишь ровно столько, сколько нужно, означает признание того, что вам не хватает амбиций и личной решимости стать лучше. Кроме того, мы все считаем, что работодатели не согласны на что-то меньшее, чем совершенство.

Мы также полагаем, что и обществу не нужно что-то меньшее, чем совершенство. В отличие от времен Готорна и По, перфекционизм в современном мире – зло неизбежное, достойная слабость, наш любимый недостаток. Живя внутри этой культуры, мы настолько погружаемся в ее абсурдность, что едва ли вообще воспринимаем это как абсурдность. Но присмотритесь повнимательнее. Эйлмер у Готорна и художник у По – это леденящие душу предупреждения об истинной цене жизни, потраченной на покорение головокружительных высот совершенства. Из этой книги вы узнаете, чем перфекционизм является в действительности, помогает ли он нам на самом деле, почему он распространяется все больше. А главное – что со всем этим делать.

Итак, давайте начнем с того, что станем рациональными. Потому что, когда мы это сделаем, мы увидим, что превозносить перфекционизм – совершенно иррационально. По определению, совершенство – недостижимая цель. Вы не можете его измерить, оно часто субъективно, и ему суждено навсегда остаться недосягаемым для простых смертных вроде нас.

– Истинное совершенство, – пошутил как-то психолог одного исправительного учреждения Ашер Пахт, – существует только в некрологах и панегириках[5].

Это отвлекающий маневр, бесплодная затея. И поскольку совершенство всегда находится за пределами возможного, а погоня за ним – безнадежный квест, цена для тех, кто все же пытается, действительно очень высока.

Так почему же нам кажется, что перфекционизм – единственный способ добиться успеха? И правы ли мы, считая так?

Чтобы начать отвечать на эти вопросы, я хочу вернуться к 17 января 2013 года. Контуженный Лэнс Армстронг сидит в кожаном кресле с откидной спинкой и смотрит на просторный старомодный читальный зал. Он сидит, скрестив ноги, его дыхание затруднено, руки нервно двигаются взад-вперед от коленей к лицу. Как будто он нутром чует, что это интервью станет одним из самых популярных в истории американского телерадиовещания.

Его интервьюер, Опра Уинфри, – мастер своего дела. Она не смотрит ему прямо в глаза, как большинство интервьюеров. Вместо этого она садится под небольшим углом, так что Армстронгу приходится намеренно поворачивать голову, чтобы посмотреть ей в лицо. После нескольких прямолинейных вопросов Уинфри идет ва-банк, чтобы получить признание, которое взорвет заголовки газет. Она делает секундную драматическую паузу, поднимает голову от своих заметок, пристально смотрит на Армстронга и хладнокровно предлагает ему признать, что его семь титулов на «Тур де Франс» были завоеваны с помощью стимуляторов.

– Да, – подтверждает Армстронг. Он был наркоманом со стажем.

Затем Уинфри приглашает Армстронга пояснить свой ответ. И вот тогда происходит нечто замечательное. Его поведение полностью меняется. Его торс выпрямляется, подбородок приподнимается. Он так долго ждал этого момента. Глядя Уинфри прямо в глаза, он твердо говорит ей, что «сделал это не для того, чтобы получить преимущество». Допинг, по его мнению, просто выравнивал игровое поле. «Культура была такой, какой она была, – с вызовом говорит он ей. – Это было время соперничества; мы все были взрослыми мужчинами, мы все сделали свой выбор».

Армстронг принимал допинг, потому что все остальные его принимали.

На наше поведение влияет то, как ведут себя другие. Нам нравится думать, что мы свободны, как птицы, что мы совершенно уникальные личности и, безусловно, сильно отличаемся от большинства окружающих нас людей. Но на самом деле мы ни в малейшей степени не уникальны. Точно так же как Армстронг описал это Уинфри, наш основной инстинкт заключается в том, чтобы вести себя как овцы. Самое последнее, чего мы хотим, – это чтобы нас сторонились, подвергали остракизму или отлучали от стада. Поэтому каждый день, сознательно или нет, мы тщательно оцениваем свое поведение, чтобы оставаться в пределах того, что является социально приемлемым или «нормальным».

Социальный ветер – это то, что скорее движет флюгером того, как мы склонны думать, чувствовать и вести себя, а не некая божественно данная индивидуальность. Когда мы работаем, воспитываем детей, учимся или размещаем посты в социальных сетях, особенно если нас переполняют страх или сомнения – а в наши дни они переполняют нас часто, – мы склонны следовать за стадом. И мы делаем это даже тогда, когда стадное поведение явно является нездоровым, как в случае с Армстронгом. Поэтому, когда все остальные кажутся идеальными, наше собственное ощущение, что перфекционизм – единственный способ добиться успеха, начинает казаться нам определенно рациональным.

Трудно избежать подобного влияния культуры. Недавние исследования показывают, что у всех нас есть определенная нетерпимость к несовершенству, будь то в нашей работе, школьных оценках, внешности, воспитании детей, спорте или образе жизни. Разница, по словам психоаналитика Карен Хорни, «чисто количественная»[6]. У некоторых из нас чуть больше нетерпимости, у некоторых чуть меньше; большинство находится посередине. И эта средняя часть спектра перфекционизма – средний показатель – с течением времени быстро растет. Позже мы посмотрим, насколько быстро. Но сейчас давайте поговорим о том, что скрывается за этой коллективной борьбой за совершенство и стоит ли нам вообще беспокоиться по данному поводу.

Я профессор университета и один из немногих людей во всем мире, кто изучает перфекционизм. На протяжении многих лет я работал над самыми разными проблемами, такими как выявление отличительных черт перфекционизма, изучение того, что коррелирует с перфекционизмом, и выяснение того, почему перфекционизм кажется определяющей характеристикой нашего времени. В процессе работы я выслушал многих врачей, учителей, менеджеров, родителей и молодых людей, обретающих свой путь в современном мире. На мой взгляд, перфекционизм – это в значительной степени новый zeitgeist[7].

Этот факт подтвердился в 2018 году, когда на мою электронную почту пришло приглашение от женщины по имени Шерил. Она связалась со мной от имени TED[8] и интересовалась, не хотел бы я выступить на их предстоящей конференции в Палм-Спрингс, Калифорния. Шерил рассказала мне, что перфекционизм был темой, вызывавшей огромный интерес у членов TED. «Наши люди, – сказала она, – сталкиваются с перфекционизмом в своей собственной жизни, в жизни своих детей и в жизни тех, с кем они работают бок о бок». Она хотела, чтобы я рассказал на конференции, что такое перфекционизм, что он делает с нами и почему он кажется таким распространенным. «С удовольствием», – сказал я ей. Итак, в том же месяце я засел со спичрайтерами TED за написание двенадцатиминутной речи под названием «Наша опасная одержимость совершенством».

Я горжусь собой за то, что провел это выступление, но впоследствии мне разонравилось название. Оно слишком личное. Оно возлагает ответственность на нас, на нашу одержимость совершенством. Написание книги – погружение в это хитрое искусство собирать мысли в аккуратные маленькие предложения, затем править и рафинировать их во что-то понятное для чтения другими – позволило мне обрести ясность. Благодаря этому я обнаружил пробелы в своем мышлении, о существовании которых и не подозревал. И я начал видеть в фактах, статистических данных и во всем, что меня окружает, вещи, которые я каким-то образом упустил или просто не мог увидеть.

Перфекционизм – это не личная одержимость, это черта нашей культуры. Как только мы становимся достаточно взрослыми, чтобы воспринимать окружающую реальность, мы начинаем замечать его повсеместное присутствие в наших телевизорах и на киноэкранах, на рекламных щитах, в компьютерах и смартфонах. Это прямо прослеживается в языке, которым пользуются наши родители, в том, как оформляются наши новости, в том, что говорят наши политики, в том, как работает наша экономика, и в структуре наших социальных и гражданских институтов. Мы излучаем перфекционизм, потому что перфекционизм излучает наш мир.

Мой рейс на конференцию TED в Палм-Спрингс вылетал из блестящего нового терминала 2 аэропорта Хитроу. Терминал 2 – это Терминал Королевы, названный так в честь королевы Елизаветы II. Изначальное здание, Куинс билдинг (Queen’s Building), королева открыла в Хитроу в 1955 году. Оно было снесено в 2009 году, чтобы освободить место для нового терминала стоимостью три миллиарда фунтов стерлингов.

Терминал Королевы – захватывающее дух произведение коммерческой архитектуры. По словам журналиста Guardian Роуэна Мура, его центральная зона ожидания – «размером с крытый рынок в Ковент-Гардене». И концепция обслуживания пассажиров во многом такая же. По словам архитектора Луиса Видаля, это «отличное общественное место для масс народа», «как площадь или кафедральный собор». Прогуливаясь по Терминалу Королевы, непременно проникаешься этим романтизмом. С верхней части галереи, опоясывающей периметр здания, открывается грандиозный вид, подчеркнутый плавными изгибами, четкими краями, яркими рекламными щитами и остеклением от пола до потолка.

В этом суперстроении границы между тем, что реально, а что нет, размыты. И главный виновник этого – реклама. Даже по современным меркам реклама в Терминале Королевы является особенно любопытной формой корпоративного мастерства. «Перехитрите инфекцию» – это призыв IBM к просвещенному пассажиру, который, вероятно, прочтет его по пути на посадку в самолет в разгар пандемии. Microsoft рассказывает нам, как ее облако может превратить «хаос в часовой механизм», в то время как HSBC[9] великодушно заверяет нас, что «изменение климата не знает границ».

Но, пожалуй, самым поразительным аспектом маркетинга в Терминале Королевы является брендирование образа жизни. На одном рекламном щите изображен мужчина в костюме, безупречно ухоженный, мужественно передвигающийся из одного пункта назначения в другой с помощью особенно доброжелательного и клиентоориентированного каршеринг-приложения. На другом изображена улыбающаяся бизнесвумен с дорогим чемоданом в руке, которую радостно приветствует менеджер одной ну-очень-услужливой авиакомпании. Это не единичные примеры. От рекламных щитов до элитных бутиков модной одежды и почти чересчур изысканного фирменного «Кафе перфекционистов», терминал – это микрокосм того, что мы воспеваем и чествуем: гипертрофированные, недостижимые вершины идеального образа жизни и самой жизни как таковой.

И все же, сидя прямо там, в «Кафе перфекционистов», я не мог не задуматься о причудливой природе провозглашаемого идеализма. Если смотреть с точки зрения происходящего в реальном мире, это здание вызывает в воображении сверхфункциональную благоухающую страну, которую просто невозможно ни с чем соотнести. Безукоризненно одетому мужчине, озаряющему меня своей улыбкой с электронного рекламного щита, явно не пришлось ковылять от парковки пешком, поскольку автостоянка по факту находится в тридцати минутах от терминала. Ухмылка на лице бизнесвумен кажется почти подстрекательской, когда вам пришлось продираться через службу безопасности только для того, чтобы обнаружить, что рейс задерживается.

Идеален ли кофе в «Кафе перфекционистов»? Он даже не горячий. Наконец-то объявляют номер вашего выхода на посадку, и, конечно же, это выход на другом конце терминала, вниз по эскалатору и затем двухкилометровая прогулка под рулежной дорожкой. Вы добираетесь туда только для того, чтобы обнаружить, что в зоне у вашего выхода нет свободных сидячих мест и по проходу змеится очередь из недовольных пассажиров. Измотанный, мечтающий опрокинуть в себя чего-нибудь крепкого, вы все же находите место, где можно присесть, и начинаете задаваться вопросом, а нельзя ли было эту конференцию с таким же успехом устроить онлайн.

Вот прямо тут остановитесь и по-настоящему задумайтесь над этим. Поразительно, не правда ли, насколько идеализм этого здания отличается от реальности. Вдохновляющие слоганы, безупречные образы, блеск трансатлантических путешествий – все это указывает на пропасть, существующую не только здесь, в этом терминале, но и в культуре в целом. Дома, праздники, автомобили, фитнес-тренировки, косметические средства, диеты, советы по воспитанию детей, лайф-коучи, лайфхаки для повышения личной эффективности – как ни крути, мы живем внутри голограммы недостижимого совершенства, и нам необходимо постоянно обновлять нашу жизнь и наш образ жизни в поисках безупречной нирваны, которой просто не существует.

Мы всего лишь люди. И в глубине души мы знаем – лучше, чем нам хотелось бы признать, – что все люди – существа немощные, склонные к ошибкам и быстрому истощению. Чем больше эта голографическая культура искажает всякое представление о реальности, чем больше она настаивает на том, чтобы мы боролись с нашей немощностью, в которой и таится наша человечность, и с медленной поступью матери-природы – тем больше наш перфекционизм загоняет нас в ловушку. Ловушку, в которой мы вынуждены постоянно гнаться за химерой, и по мере того, как в этой погоне наше здоровье и счастье исчерпываются, мы становимся беспомощными. О влиянии перфекционизма на все эти вещи мы поговорим позже. А пока давайте вернемся к Терминалу Королевы, чтобы я мог немного рассказать вам о своей собственной борьбе с «нашим любимым недостатком».

Итак, вернемся опять в «Кафе перфекционистов», где я терпеливо ожидаю, когда объявят мой рейс, и пытаюсь успокоить расшатанные нервы, просматривая на своем ноутбуке самые популярные выступления из конференций TED. В преддверии своего я просмотрел, наверное, сотни роликов. В поисках секретной формулы успеха я изучил каждый из них. Именитые ораторы, казалось, излучали пуленепробиваемую уверенность, как будто рассказывание историй было для них делом обыденным, таким же как еда или питье. Я гораздо менее уверен в себе. Что, если у меня не хватит смелости выйти на сцену? Что, если я забуду что-то из своей речи? Что, если я запаникую перед всеми этими людьми?

Перфекционисты вроде меня склонны справляться с тревогой путем тщательного и всестороннего обдумывания. Мы предполагаем, что охватить все возможные варианты – это самый безотказный метод сохранения целостности, забывая о том, что чрезмерное обдумывание само по себе является формой тревожности, которое помогает в очень ограниченном диапазоне. Конечно, пользуясь методом тщательного обдумывания, я ни разу не провалил свои презентации, но и не провел их по-настоящему блестяще. В возрасте всего двадцати девяти лет, несмотря ни на что, я летел в Калифорнию в качестве одного из широко разрекламированных «идейных лидеров» TED. В этом большом красном круге для выступающих мне нужно было выглядеть так, будто я стою вступительного взноса в пять тысяч долларов.

Одна из моих величайших проблем заключается в том, что я не могу чувствовать себя комфортно по соседству с успехом. Я предпочту выдать его за удачу или стечение обстоятельств, чем принять признание, которого, по моему глубокому убеждению, я не заслуживаю. Такое дефицитарное мышление – или неуверенность в себе – является, пожалуй, самым пагубным аспектом перфекционизма. Потому что, когда вы постоянно стремитесь ко все большему успеху – не говоря уже о вашем постоянном страхе неудач, – даже довольно высокий уровень достижений может дать вам лишь ощущение пустоты. На самом деле это хуже, чем пустота, ведь перфекционизм выставляет наши мечты тупиковыми. Для перфекциониста успех – это бездонная яма, мы истощаем себя в погоне за ним, в то время как ответ на волнующий вопрос – «Достаточно ли я хорош?» – всегда остается где-то там, за горизонтом.

И точно так же как горизонт, он отступает по мере нашего приближения.

Постоянное чувство, что ты недостаточно хорош, – это мучительный способ идти по жизни. Несмотря на все внешние достижения и искреннее желание вести просветленную и добродетельную жизнь, постоянное чувство, что я недостаточно хорош, означает, что я никогда не бываю удовлетворен. Я сторонюсь людей, избегаю сложных ситуаций и в конечном итоге предстаю неуклюжим, ненадежным и, как правило, испытываю страх перед обязательствами. Я беспокоен, паникую, колеблюсь между относительной стабильностью и медикаментозным рецидивом, склонен к неуверенности в себе и самокритике, разрываюсь на части из-за попыток определить, кто же я на самом деле. Я попадаю в круговорот сверхдостижений в погоне за признанием и успехом, в который в глубине души я на самом деле не верю.

Насколько я могу судить, двигаться к совершенству в нашей жизни и достижениях – значит отдаляться от самих себя или, что еще хуже, вообще никогда не находить себя.

Потягивая чуть теплый кофе в «Кафе перфекционистов», наблюдая за суетой пассажиров, текущих через Терминал Королевы, я на мгновение задумался о том, не лучше ли было бы мне работать с моим отцом, рабочим-строителем, на его строительных объектах. Сверлить отверстия, шлифовать дерево, класть кирпичи, чтобы заработать свою копейку, жениться на местной девушке, заиметь скромный дом, возможно, даже водить приличную машину и растить пару детишек. Я бы упустил тогда коллекцию престижных степеней, профессорство в Russell Group[10], выступление на TED и эту блестящую сделку с книгой. Но я бы не работал круглыми сутками, и меня бы к тому же не мучил страх. И, может быть (только может быть), я бы тогда мельком увидел этот ускользающий горизонт.

С другой стороны, может быть, и нет. Как спрашивает британский психоаналитик Джош Коэн: избавлен ли кто-нибудь в современном мире по-настоящему от перфекционистских фантазий, отравляющих наши потребительские жизни[11]?

Конечно, я подозреваю, что попал в ловушку, знакомую каждому, живущему в современную эпоху, – запутался в зарослях «никогда не бывает достаточно хорошо», не в состоянии понять, для чего все это неустанное совершенствование. Бесконечный вал работы, потребления и самосовершенствования без какой-либо конкретной конечной задачи. Да, перфекционизм в некоторой степени передается по наследству. И да, строгий, суровый и травмирующий опыт ранней жизни также имеет значение, и довольно большое. Но в то время как гены и ранний опыт составляют львиную долю нашей жизненной колоды, наша культура требует от нас продолжать разыгрывать этих идеальных тузов, партия за партией.

Лэнс Армстронг столкнулся с дилеммой: оставаться чистым и плестись на вторых ролях или принимать наркотики и соревноваться с лидерами. «Культура была такой, какой она была… Мы все делали свой выбор». В то время выбор Армстронга был выгоден ему, но для других велогонщиков употребление допинга стало рискованным решением. Некоторые даже расстались с жизнью. И ради чего? Если, как настаивает Армстронг, каждый велосипедист принимал допинг, то эта «гонка вооружений» ставила под угрозу здоровье каждого велосипедиста, не давая в итоге преимущества ни одному гонщику.

Такая же разрушительная «гонка вооружений» прямо сейчас разворачивается в более широкой культуре. Пока все, что мы видим вокруг себя, – это искаженная реальность безграничного совершенства, нам становится все труднее принимать то, что мы всего лишь люди. Жизнь становится бесконечным апелляционным судом по поводу наших недостатков. Большую часть времени мы чувствуем себя измученными, опустошенными и встревоженными. И несмотря на все то, что мы вкладываем в жизнь – наше неустанное стремление, оздоровительные ритуалы, лайфхаки, шопинг-терапию, подработки, тщательный отбор и сокрытие недостатков, – закон стада таков, что ничто из этого никогда не повысит наши шансы на успех или, что более важно, не даст нам почувствовать, что мы достаточно хороши.

Это современное прочтение Готорна и По. По сути, оно означает, что теперь мы все обречены быть Эйлмерами и художниками. Но я не уверен, что это совсем точно. На самом деле я думаю, что мы больше похожи на забытых женщин из этих рассказов. Подобно им, мы могли бы быть вполне довольны своей несовершенной жизнью, если бы только нашим изломам, изъянам и неровным краям было позволено просто существовать – именно такими, какие они есть. Если бы их не преувеличивали и не раздували до неузнаваемости, властно заставляя скрыть фотошопом самые мелкие недочеты.

Чем глубже мы увязаем в ловушке перфекционизма, расставленной нашей культурой, тем больше перфекционизм будет высасывать жизнь из наших жизней. Самое время серьезно поговорить о «нашем любимом недостатке», начав с рассмотрения того, что он такое на самом деле и как в реальности он влияет на нас.

2

Скажи мне, что я достаточно хорош

Или почему перфекционизм – это нечто гораздо большее, нежели просто «чрезвычайно высокие стандарты»

«То, каким я являюсь в любой данный момент в процессе моего становления личностью, будет определяться моими отношениями с теми, кто любит меня или отказывается любить».

Гарри Стэк Салливан[12]

Гриль-бар Rafferty’s находится в двух шагах от центрального железнодорожного вокзала Юнион-Стейшн в центре Торонто. Это модное гастрономическое заведение, днем популярное у бизнесменов в белых рубашках и темных галстуках, пьющих кофе из чашек, а вечером – у элегантных, хорошо одетых посетителей, которые потягивают модные, изысканные коктейли. С переднего дворика открывается вид на оживленный перекресток: люди снуют по тротуару, светофоры переключаются с зеленого на красный, мимо проезжают трамваи, соединяя городские восток и запад.

Солнечным летним вечером 2017 года я сижу во внутреннем дворике Rafferty’s с уважаемыми профессорами Гордоном Флеттом и Полом Хьюиттом. Мы наслаждаемся холодным пивом, и они рассказывают мне о своей трудовой биографии. Горд одет в типичном академическом стиле: клетчатая рубашка, аккуратно заправленная в брюки чинос, и функциональная обувь на низком каблуке, удобная для ходьбы. В сочетании с его лукавым, добрым лицом одежда придает ему вид местного гида-экскурсовода, а его возбужденное поведение излучает почти такую же энергию.

Вид Пола в целом более медитативен. Тихий, задумчивый, с жилистой фигурой, он щеголяет в модных круглых очках и одет в отглаженную белую рубашку, которая ярко выделяется в лучах вечернего солнца. Он говорит только тогда, когда это необходимо, всякий раз светясь при этом какой-то нежной вдумчивостью, будто очарованный в это мгновение неким важным фактом. Эта вдумчивость раскрывает его как тонкого психолога, которым он и является.

Этих совершенно разных людей объединяет общая цель. Вот уже более трех десятилетий они отдают себя изучению внутренней природы перфекционизма и выяснению того, почему они так часто сталкиваются с ним в своих терапевтических кабинетах и в лекционных залах. Слушая их, я чувствую, что их дело есть нечто гораздо большее, чем просто работа. Это что-то очень личное, как будто изучение перфекционизма стало еще одним их ребенком, которого нужно взрастить и воспитать. Я приехал в Торонто, чтобы послушать, как эти титаны говорят о перфекционизме. Их преданность своему делу заинтриговала меня, поэтому я решил пообщаться с ними, чтобы понять больше.

Пол рассуждает об их пути как ни в чем не бывало. Похоже, он знает, что их целеустремленная священная миссия несколько необычна по современным академическим меркам. Он объясняет: «У меня внутри все горело от этой темы, и я не мог это просто так оставить». Еще в середине 1980-х, будучи начинающим клиническим психологом, Пол работал с пациентами, чьи стрессы и перегрузки – от учебы, работы или воспитания детей, – казалось, были связаны с их потребностью делать все так, чтобы это было идеально. В своих ранних записях о пациентах он описывал перфекционизм как пагубную силу.

– Оставленный без контроля, – говорит он мне, – перфекционизм запускает в действие нисходящую спираль, которую чрезвычайно трудно развернуть вспять. Но мало кто считал, что перфекционизм – вредная черта характера, по крайней мере, не сам по себе, – продолжает он.

– Они до сих пор не смотрят на это как на реальную проблему! – выстреливает Горд, его лицо расплывается в понимающей ухмылке. – А должны бы.

Так, как бы ненароком, эти люди добродушно ворчат по поводу давнего нежелания психологической науки воспринимать перфекционизм всерьез или, по крайней мере, с достаточной долей внимания. Господствующее мнение состоит в том, что перфекционизм – это что-то вроде темы из поп-психологии, из разряда вещей, пропитанных кабинетным психоанализом. Да-да, считается, что перфекционизм может быть проблемным – точно так же как может быть проблемной чрезмерная добросовестность, – но это, безусловно, не то, что заслуживает серьезного, систематического изучения.

Мы знаем, что это правда, потому что библия психиатрии – Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders) – не считает перфекционизм особенностью характера, о которой стоит беспокоиться[13]. В тех редких случаях, когда перфекционизм упоминается в диагностических критериях, это, как правило, один из многих симптомов, связанных с обсессивно-компульсивным расстройством (ОКР).

Горд объясняет проблему так:

– Общепринятый взгляд на перфекционизм слишком узок. Мы знаем, что у перфекционизма много граней, некоторые из которых имеют отношение к ОКР, а некоторые – нет, и мы также знаем, что перфекционизм проявляется во всех видах психологических расстройств, а не только в их компульсивных разновидностях.

Пол наклоняется и смотрит на меня:

– Это так. Кроме того, перфекционизм гораздо более распространен, чем люди думают. Это не столько дихотомия или типологизация, сколько спектр. Когда мы говорим о перфекционизме, мы говорим не о некоторых людях и даже не о том, является ли человек перфекционистом или нет; мы говорим обо всех людях и о том, в какой степени они перфекционистичны.

Он продолжает:

– Наше исследование показывает всеохватность и глубину перфекционизма. Тем не менее трудно достучаться до психологической среды, когда консенсус таков, каков он есть.

Если наблюдения Пола в терапевтическом кабинете чему-то его и научили, так это тому, что для полного понимания перфекционизма нам нужно учитывать всеохватность и глубину этого явления. Именно поэтому расширение спектра и различение типов перфекционизма, а затем их измерение и тестирование стали краеугольным камнем новаторской работы Пола и Горда. И именно поэтому я был в Торонто: чтобы узнать о них все.

О какой всеохватности и глубине говорит Пол? И почему это имеет значение? Чтобы ответить на эти вопросы, нам нужно вернуться к тому времени, когда Пол впервые начал изучать эту любопытную черту личности.

– Большинство людей думают, что перфекционизм – это об очень высоких стандартах, – объясняет он, – но с самого начала моей клинической работы было ясно, что это совершенно не так.

Записи Пола выявили целую сеть симптомов, которые выходили далеко за рамки личных стандартов и навязанного самим себе давления:

– Случай за случаем, я наблюдал людей, которые чувствовали себя обязанными быть совершенными не только для того, чтобы соответствовать своим собственным невозможным стандартам, хотя в значительной степени это было так, но и для того, чтобы соответствовать тем невозможным стандартам, которые, по их мнению, навязывались им другими и которые они сами навязывали окружающим.

Эти разные грани перфекционизма – навязанного себе, навязанного обществом и навязанного другими – заставили Пола задуматься. Что, если перфекционизм был чем-то большим, нежели просто набор высоких целей или стандартов?

– Быстро стало ясно, что перфекционизм на самом деле вовсе не сводится к стремлению и уж точно не в том смысле, в каком вы стремитесь успешно сдать тест или выполнить идеальную подачу в бейсболе. Это целое мировоззрение – способ существования, который определяет, как мы воспринимаем самих себя и интерпретируем то, что делают и говорят другие люди.

Эта констатация стала для меня открытием и заставила задуматься о моем собственном перфекционизме. Раньше я верил, что перфекционизм – это про упорный труд, самоотверженность и скрупулезность. Я полагал, что у меня просто были завышенные требования к себе, стандарты, которые определяли меня как перфекциониста.

Но на самом деле, если присмотреться повнимательнее, высокие стандарты – это только половина дела, потому что важно также то, почему таким людям, как я, в первую очередь нужно устанавливать эти завышенные стандарты. Пол считает, что мы пропускаем себя через мясорубку, чтобы получить от других людей подтверждение, что мы чего-то стоим в этом мире.

– Пока мы не признаем тот простой факт, что перфекционизм – это про взаимоотношения друг с другом, – сказал он мне, – мы будем продолжать понимать его неверно.

Эти слова пробудили во мне воспоминания о моем покойном дедушке. Во многих отношениях он был прекрасным примером того различия, на котором пытался заострить внимание Пол – между высокими стандартами с одной стороны и перфекционизмом – с другой. В детстве я часами сидел, наблюдая широко раскрытыми от изумления глазами, как дедушка, мастер-плотник, изготавливал повседневные вещи, такие как перила, стулья и оконные рамы, от самой первой доски до последней втулки.

Я восхищался его мастерством. Каждое воскресенье я пробирался через все поместье в его бунгало и внимательно наблюдал, пока он показывал мне, как разрезать куски амбарной доски на идеально отмеренные полоски. Затем он аккуратно вырезал по контуру каждую полоску, тщательно, с военной точностью размечал и распиливал их, прежде чем плотно соединить между собой. Он закреплял их шурупами, а затем аккуратно шлифовал и полировал готовое изделие. Контуры его изделий всегда были идеально очерчены, древесина восхитительно гладкая, конечный результат – безупречное произведение прикладного искусства.

Это все, несомненно, признаки человека с чрезвычайно высокими стандартами. Но это не черты перфекциониста. Когда мой дедушка заканчивал работу в своей мастерской, он собирал изделия, которые с любовью изготовил, а затем отвозил в их новые дома и оставлял их там, не дожидаясь похвалы или пятизвездочного отзыва. Он просто приносил в мир повседневные вещи, которыми другие люди могли бы пользоваться и ценить их. По его мнению, его изделия нуждались в своем бытии в мире гораздо больше, чем их создатель в признании или похвале.

Отсутствие острой потребности в одобрении – вот на что намекает Пол, когда говорит, что перфекционизм связан не с нашими собственными стандартами, а с теми стандартами, которых, по нашему мнению, ожидают от нас другие люди. Конечно, у дедушки не всегда все получалось правильно, но он всегда доводил дело до конца. Леденящий душу трехзвездочный отзыв не имел никакого значения в его мире, а даже если бы и имел, чье-то смутное мнение было просто неотъемлемой частью жизни. Дерьмо случается. До тех пор пока он вкладывал все свои старания в то, что он делал, он не чувствовал необходимости переделывать себя или просить одобрения, постоянно изобретать себя заново или «справляться с неудачами», как говорят на корпоративном языке. Он гордился только своим ремеслом, и, если он пропускал мазок лака на угловом соединении или кончик шурупа незаметно выступал из дерева, он просто позволял этим ошибкам быть – такой же верный признак его погрешимости, как морщины или ишиас.

В этом и заключается особенность высоких стандартов: их необязательно сопровождает неуверенность. Только перфекционизм соединяет это воедино. В понимании Пола, перфекционизм заключается отнюдь не в бесконечном совершенствовании вещей или исполнения задачи и не в стремлении к особенно высоким стандартам, скажем, в работе, внешнем виде, воспитании детей или отношениях. Все гораздо, гораздо глубже. Речь идет о самосовершенствовании или, если точнее, о совершенствовании нашего несовершенного «я»; о том, чтобы двигаться по жизни в режиме постоянной защиты, скрывая свой малейший изъян от окружающих.

Такой подход к перфекционизму стал для меня открытием. Потому что, когда вы рассматриваете перфекционизм с точки зрения дефицитарного мышления, настолько экстремального, что проводите всю свою жизнь, прячась от мира, – тогда он перестает быть позолоченной эмблемой жертвенного успеха, за которую мы его принимаем. Хотя в моей крови есть что-то от педантичности моего деда, его добросовестность и мой перфекционизм означают, что мы очень, очень разные люди. И, как следствие, наши жизни протекают с совершенно разными взглядами на мир и диалогами внутри себя.

Возможно, самое большое заблуждение о людях, склонных к перфекционизму, заключается в том, что будто бы наша главная забота – добиться чего-то блестящим образом. В отличие от нарциссов, с которыми нас часто путают, мы просто не верим в высокопарный нарратив, который пытаемся написать о себе. Хотя мы ориентируемся на идеальные стандарты, мы стремимся достичь их не столько из-за их вероятного следа в мире и даже не из-за того, насколько блестяще мы будем выглядеть вследствие этого, сколько потому, что достижение чего-то совершенного снимает эти замешанные на стыде страхи, что мы недостаточно хороши, чтобы быть любимыми другими людьми или что-то значить для них, что, собственно, одно и то же.

Следует подчеркнуть эти страхи, в основе которых лежит стыд, поскольку в разговорах о перфекционизме легко упускается различие между внешними вещами, которые мы делаем, и внутренними вещами, которые мы чувствуем. Стыд – это эмоция неуверенности в себе, эмоция-комплекс, говорящая нам, что мы недостойны любви и одобрения. Она появляется, когда мы думаем, что нас отвергли или, что еще хуже, проигнорировали, поскольку мы не смогли быть чем-то большим. Стыд обжигает. Он проникает во все сферы нашего существования, отравляя то, как мы воспринимаем себя по отношению к другим людям. И стыд – это то, почему великая озабоченность перфекционистов совершенством на много порядков сильнее, чем та гордость, которую испытывают такие добросовестные люди, как мой дедушка. Эта озабоченность проникает в самую суть того, кто мы есть, влияя на наше убеждение, насколько неадекватными мы, несомненно, должны казаться другим людям.

Моя жизнь до сих пор представляла собой одно долгое стремление к достижениям значительно выше среднего, а вместе с ними и к признанию, полученному от других людей, в качестве опоры для моей самооценки, которая более хрупка, чем костяной фарфор. У моего деда не было такого рода заморочек. Конечно, он стремился показать себе и другим, что он искусный мастер, но делал он это со смиренной, терпеливой решимостью, которую не могли поколебать чьи-то переменчивые мнения. Помните, насколько по-разному люди с высоким и низким уровнем перфекционизма взаимодействуют с другими людьми, потому что эти взаимодействия имеют решающее значение для понимания того, почему перфекционизм есть нечто гораздо большее, нежели высокие стандарты, которые мы себе устанавливаем.

Ибо перфекционизм является – и может быть только – реляционной чертой; проблемой самооценки, возникающей не в вакууме внутри отдельного человека, а в нашем социальном мире и в результате взаимодействия с окружающими. Все начинается с внутреннего диалога, который гласит: «Я недостаточно привлекателен, недостаточно крут, недостаточно богат, недостаточно худощав, недостаточно здоров, недостаточно умен, недостаточно продуктивен», – а заканчивается грубым осознанием: «Всякий раз, когда обнаруживаются мои недостатки, другие люди это замечают, и в их глазах я становлюсь менее желанным человеком». Начиная с этого осознания каждая капля энергии расходуется на то, чтобы скрыть наше истинное «я» от мира и сделать все возможное, чтобы укрепить ориентированные на совершенство узы, связывающие нас с другими людьми.

Пол познакомился с Гордом в конце 1980-х, в Йоркском университете. Оба недавно защитили докторские диссертации, и обоих назначили читать лекции по психологии. Будучи молодым специалистом по диагностике депрессии, Горд был очарован ранней работой Пола о перфекционизме. Со временем между двумя мужчинами установились тесное сотрудничество и дружба.

– Меня всегда привлекал перфекционизм, – сказал Горд, – поэтому я ухватился за возможность поработать с Полом… Мы знали, что, если бы мы смогли точно определить набор характеристик и инструмент для измерения перфекционизма, мы могли бы начать создавать доказательную базу.

Они начали с подборки самоописательных утверждений, которые Пол зафиксировал несколькими годами ранее. Эти утверждения включали в себя мысли, чувства и поведение, свойственные перфекционизму, с которыми человек мог соглашаться или не соглашаться: например, «я стремлюсь быть совершенным» или «я должен быть безупречным». Они были основаны на данных, предоставленных Полу его пациентами о том, что обычно думают, чувствуют и делают перфекционисты.

– Мои пациенты показали мне, что такое перфекционизм, – сказал Пол. – Я просто очень внимательно выслушал их и разработал набор элементов, которые отражали бы его основные особенности.

И вот тут-то и появился Горд. Они объединили усилия, присовокупив его знания в области психологии личности, а также его энергию и энтузиазм, и это сочетание оказалось весьма эффективным. В последующие годы они группировали различные элементы, свойственные перфекционизму, каталогизировали их, затем отбирали определенные элементы, что-то удаляли и – вновь каталогизировали. Наконец, проделав всю эту тяжелую работу, они пришли к оптимальному решению, которое, казалось, наилучшим образом описывало структуру перфекционизма.

– Когда мы провели валидационную работу, – сказал мне Горд, – у нас в руках оказались основы теории, которая обобщала основные черты перфекционизма.

Чтобы точнее передать их теорию, полезно воспользоваться графическим изображением того, что открыли Пол и Горд. Как вы можете видеть на рисунке ниже, их теория многогранна. Перфекционизм – это не просто единичная мысль, одно чувство или поведенческий паттерн, как, например, высокие цели или стандарты. Это нечто гораздо большее. Это прежде всего проблемные отношения с самим собой, в которых мы требуем от себя слишком многого или чрезмерно самокритичны. В то же время это проблемные отношения с другими людьми, в которых мы считаем, что окружающие нас люди требуют совершенства, и мы также требуем совершенства от других.

Признавая, что перфекционизм имеет множество граней – частную и общественную, личностную и реляционную, – Пол и Горд назвали свою теорию многомерной моделью перфекционизма и в 1991 году представили ее миру в статье, опубликованной журналом «Личность и социальная психология» (Journal of Personality and Social Psychology)[14]. Что показывает эта модель? Она показывает, что перфекционизм – это живое, динамическое мировоззрение, берущее свое начало в основополагающем дефицитарном убеждении, что мы недостаточно совершенны и наши несовершенства следует скрывать от окружающих. В рамках этого основного убеждения существуют различные грани перфекционизма, которые обладают собственными характеристиками, отличающими одну грань от другой.

Многомерная модель перфекционизма Пола Хьюитта и Гордона Флетта

Впервые описав эти множественные грани перфекционизма, Пол и Горд тем самым предложили новый способ его изучения. И теперь мы скорее говорим здесь не об одиночном главном герое – исключительно высоких стандартах, – а о множественности характерных личных и реляционных черт, свойственных той или иной грани. Ниже приводится описание каждой из них, а также наглядные примеры из практики.

1. САМООРИЕНТИРОВАННЫЙ ПЕРФЕКЦИОНИЗМ управляется изнутри. Он предполагает способ существования в мире, который гласит, что я должен быть совершенным и никаким иным, кроме как совершенным

Самоориентированный перфекционизм – это, пожалуй, первое, о чем мы подумали бы, если бы вызвали образ перфекционизма в своем воображении. Например, коллега-трудоголик или чрезмерно усердный студент. «Внутренняя компульсия и чувство внутреннего давления быть совершенным» – вот как Пол и Горд определяют черты самоориентированного перфекционизма. Это может быть очень мотивирующим, но в конечном счете мотивация выливается в изнурительную повинность быть совершенным и никаким иным, кроме как совершенным.

Велогонщица Виктория Пендлтон описывает особенно яркий случай такого самопроизвольного внутреннего давления. Пендлтон – тот тип спортсмена, который встречается раз в поколение, одна из самых титулованных британских олимпийцев. Но она также известна своей неспособностью признавать свои достижения. В интервью, которое она дала в 2008 году журналисту Guardian Дональду Макрею, Пендлтон вспоминает, что езда на велосипеде была для нее «постоянным вызовом и борьбой»[15]. Ей было трудно испытывать мало-мальски длительное удовлетворение от достигнутого. «Люди говорят: “Вау, ты добилась всего этого в этом году: две победы на чемпионате мира и золотая олимпийская медаль”, – сказала она Макрею. – А я думаю: да, но почему я снова чувствую, как меня давит неудовлетворенность?»

Возможно, наиболее заметной чертой самоориентированного перфекционизма является склонность к гиперконкурентности, сочетающаяся с чувством, что ты никогда не будешь достаточно хорош. При этом гиперконкурентность содержит в себе своего рода парадокс, потому что, как ни странно, люди с высоким уровнем самоориентированного перфекционизма могут уклоняться от конкуренции из-за страха неудачи и потери одобрения других людей.

– Разрываться между потребностью в успехе и страхом неудачи – вот основное напряжение самоориентированного перфекциониста, – сказал мне Пол. – С одной стороны, необходимо неустанно стремиться вперед и выше в надежде быть уважаемым и приемлемым для окружающих, а с другой – необходимо делать все возможное, чтобы избежать позора от неудачи.

В этом противоречивом существовании эгоцентричные перфекционисты мечутся между совершенствованием и самобичеванием, и, кроме того, они бывают склонны к самосаботажу, такому, например, как чрезмерное обдумывание и прокрастинация.

И все же самоориентированные перфекционисты часто делают вещи, которые другие сочли бы исключительными. Вы просто можете не догадываться об этом, поскольку они склонны преуменьшать доказательства своего успеха и жестоко принижать себя при первых признаках конкуренции. Их компульсивная итерация, переделка и общее совершенствование самих себя являются свидетельством того, что они принимают свои воображаемые недостатки за чистую монету и настаивают на том, что они полностью реальны.

Пендлтон – хороший пример этого. Кажется, она иррационально придает большое значение повышенным стандартам. «Недостаточно хороша, чтобы соответствовать этим стандартам» – повторяющаяся тема, красной нитью проходящая через ее самоанализ. Занимаясь велоспортом, она «просто хотела доказать, что хоть в чем-то [она] действительно хороша». Она объяснила Макрею:

– Я еще не совсем достигла этого, по крайней мере, для себя. Я знаю, что могла бы ездить намного лучше, с большей легкостью, с большим изяществом… Я и близко не так хороша, как должна быть.

Позже в интервью Макрею Пендлтон признает, что она «неуверенный в себе человек», «эмоциональный» и «самокритичный перфекционист». Ее рассказ показывает отсутствие сострадания к себе, что встречается у людей с высоким уровнем самоориентированного перфекционизма. И это напоминает мне об одном из наиболее частых клинических наблюдений Пола, а именно: стыд и руминация[16] идут рука об руку со страдающим перфекционистом. Истории болезни, собранные им на основе сотен терапевтических взаимодействий, показывают, как у самоориентированных перфекционистов формируется искаженный образ самих себя, который «выходит за рамки простой неприязни к себе и переходит в форму отвращения к себе».

Как наставник многих молодых людей, добившихся в жизни высоких результатов, я, к сожалению, часто наблюдаю это отвращение к себе. Одна студентка, Энн, здесь особенно выделялась. Как и Пендлтон, она была амбициозной, трудолюбивой и исключительно талантливой. И все же, независимо от того, насколько хорошо у нее получалось, всякий раз при нашем общении она превращала свои успехи в жалкие неудачи. Во время наших встреч Энн обычно говорила о том, что одних отличных оценок недостаточно, что она недостаточно усердно работает и тем самым подводит себя и других.

Перфекционизм Энн далеко не уникален среди студентов в наши дни, но он показался мне особенно экстремальным. Если бы я мог услышать ее внутренний диалог, он звучал бы примерно так: «Я не могу назвать себя яркой или талантливой, если я стараюсь намного усерднее, чем другие люди, но при этом у меня получается не намного лучше». Для самоориентированных перфекционистов вроде Энн сам факт, что они прилагают столько усилий, свидетельствует о том, что они вовсе не выдающиеся и не талантливые. Их потребность быть совершенными лишь усиливает восприятие несовершенств, которые они ненавидят в себе.

Правда в том, что люди с высоким уровнем самоориентированного перфекционизма чувствуют себя вынужденными играть в игру, в которой невозможно победить, в которой стремление к совершенству нужно просто для того, чтобы избавиться от стыда и смущения из-за того, что они неидеальны.

– Это изнурительный способ идти по жизни – когда тебе постоянно нужно быть совершенным, постоянно нужно исправлять или скрывать то, что несовершенно, – сказал мне Пол. – И это не оставляет абсолютно никакого места для передышки или сострадательной саморефлексии.

2. СОЦИАЛЬНО ПРЕДПИСАННЫЙ ПЕРФЕКЦИОНИЗМ определяется восприятием того, что диктует окружающая среда. Он связан с верой в то, что другие ожидают от меня совершенства

Перфекционизм – это нечто большее, чем просто завышенные личные стандарты; он также имеет в своей основе пагубные социальные корни. Пол и Горд называют это социально предписанным перфекционизмом, который связан со всеобъемлющей верой в то, что все и всегда ожидают от нас совершенства. И когда мы не дотягиваем до этого недостижимого критерия, возникает убеждение, что другие люди уничижительны в своих суждениях.

Согласно Полу и Горду, социально предписанный перфекционизм выражается в иллюзии, что все вас постоянно осуждают, из-за чего вы всегда пытаетесь соответствовать стандартам всех окружающих вас людей. Склонные к подобным иллюзиям перфекционисты повсюду слышат ехидные комментарии о своих недостатках. Даже безобидные заявления могут быть истолкованы ими как выпады в свой адрес и указание на их воображаемые несовершенства. При этом внутренний голос твердит человеку, что он должен действовать и проявляться так, как от него ожидают все остальные. А все остальные ожидают, что он будет идеальным. Социально предписанный перфекционизм в чем-то может напоминать самоориентированный перфекционизм. Но в данном случае потребность быть совершенным возникает из-за давления со стороны внешнего мира.

Социально предписанные перфекционисты верят, что их сурово осудят, если они окажутся несовершенны, поэтому они стремятся к совершенству, чтобы заслужить одобрение других людей – нередко тех, кого они даже не знают. В мире, который излучает перфекционизм, вера в то, что нас постоянно судят, в значительной степени основана на реальном, пережитом опыте. И все же это необязательно так. Социально предписанный перфекционизм – это просто призма, через которую мы интерпретируем требования других людей, реальные или воображаемые.

Один из моих университетских друзей, Натан, – социально предписанный перфекционист. Он тихий парень, непритязательно педантичный и чрезвычайно преуспевающий, но склонный к упадочническому настроению и легким вспышкам тревоги. Такое сочетание черт характера было определенно необычным в педагогическом колледже, в котором мы учились, и над этими его особенностями весьма часто подшучивали. Он, казалось, не обращал на это внимания, но я мог видеть, что это его задевало.

Недавно я снова связался с Натаном и обнаружил, что его тихое стремление делать все идеально никуда не исчезло. Сейчас он занимает высокий финансовый пост, что меня нисколько не удивило. Но, несмотря на это, он все еще считает себя в некотором роде неудачником. Если смотреть со стороны, то он сверхуспевающий индивид. Но он сравнивает себя с окружающими его людьми, которых он считает гораздо более способными.

– Они суперталантливы, они задают до абсурдности высокую планку, – сказал он мне. – Мне просто невозможно ее достичь, и они знают это.

Я сказал ему:

– Но ты, должно быть, все же делаешь что-то правильно, раз они продолжают продвигать тебя по службе.

Он, казалось, не придал значения моему замечанию, а если и придал, то тут же отмахнулся от него.

– От меня постоянно ожидают чего-то большего, – проговорил он. – Даже когда я достигаю своих целей, этого недостаточно. Чем лучше ты справляешься, тем большего от тебя ожидают.

Внутренняя неуверенность Натана явно никуда не делась. Он все еще чувствует себя под постоянным наблюдением, под постоянным давлением вопроса, сочтут ли люди, что его результаты соответствуют предполагаемым ожиданиям. Только теперь напряжение и интенсивность корпоративной культуры заставляют его бояться разоблачения своих внутренних слабостей больше, чем когда-либо прежде.

Есть еще одна область, где вы часто видите этот страх – в шоу-бизнесе. В конце концов, знаменитости постоянно находятся под микроскопом, подвергаются неизбежному давлению, которое проистекает из неумолимых идеалов относительно эффективности, результативности и внешнего вида. Вот почему так много публичных фигур являются самопровозглашенными перфекционистами. И если вы прочтете их откровения, то обнаружите, что в их историях почти всегда присутствует бремя социально предписанных ожиданий.

История Деми Ловато особенно показательна. Ловато, исключительно талантливая исполнительница, сделала невероятно успешную карьеру, но этот успех достался ей огромной личной ценой. Ее борьба ярко описана в документальном фильме 2017 года «Просто сложно». «С юных лет я была перфекционисткой, – говорит Ловато, – и я действительно хотела быть лучшей из лучших из лучших». По словам Ловато, то, что она оказалась в центре внимания в подростковом возрасте после того, как снялась в диснеевском «Кэмп-Роке»[17], сильно сказалось на ней. «Слава начала проникать в мою жизнь, я начала ощущать давление, что должна выглядеть определенным образом, исполнять музыку, которая могла понравиться людям, вместо того чтобы петь то, что нравилось бы мне».

Ловато описывает трудности, связанные с тем, чтобы быть известным артистом: «Существует давление, связанное с успехом. Ну, вы знаете, эти места в чартах». Давление – это тема, которую она затронула и в своем интервью Джеймсу Дину из MTV в 2011 году. «На нас оказывается огромное давление, чтобы соответствовать невыполнимым стандартам, – сказала Ловато Дину. – Чтобы быть “правильной” звездой, нужно быть умным, стройным, талантливым и популярным, и многие из нас чувствуют, что должны быть одновременно всем для всех»[18].

Подобно самоориентированным перфекционистам, социально предписанные перфекционисты всю свою жизнь пытаются исправить свои воображаемые несовершенства. Однако для последних основным мотивом является удовлетворение ожиданий других людей с вполне определенной и явной целью добиться их принятия, любви и одобрения.

– Нереализованные потребности в близости – вот что по-настоящему дестабилизирует людей, склонных к перфекционизму, и из-за чего это так разрушительно, – сказал мне Пол. – Социально предписанные перфекционисты страдают в этом отношении не меньше, потому что они вынуждены вечно скрывать свои несовершенства от окружающих людей.

В самоанализе Ловато мы видим подтверждение этому. Социально предписанный перфекционизм имеет своим результатом чрезвычайно напряженную жизнь, проживаемую в угоду чужому мнению, в отчаянных попытках быть кем-то другим, кем-то совершенным.

– Да, это постоянный прессинг, – добавил Горд, – и это прессинг в сочетании с глубоким чувством беспомощности.

3. ВНЕШНЕОРИЕНТИРОВАННЫЙ ПЕРФЕКЦИОНИЗМ направлен вовне. Он определяется верой в то, что другие люди должны быть идеальными

Третьим типом перфекционизма, выявленным Полом и Гордом, был внешнеориентированный перфекционизм. Это перфекционизм, направленный на других людей, таких как друзья, семья или коллеги по работе. Здесь я должен подчеркнуть, что, хотя «другие люди» обычно означает тех, кто близок к внешнеориентированному перфекционисту, это необязательно так. Объектами их гнева с таким же успехом могут быть люди в целом.

– Чем больше внешнеориентированный перфекционист чувствует себя мерилом всех вещей, – объяснял Горд, – тем больше он будет настаивать на том, чтобы соответствовали его стандартам.

Внешнеориентированных перфекционистов легко распознать, поскольку именно они склонны выходить из себя, если вы не соответствуете их стандартам. Со всей очевидностью с таким поведением связаны определенные проблемы, не в последнюю очередь в отношениях. Если вы требуете от других совершенства и критикуете их, неизбежно возникнет конфликт. Подумайте, например, о ссорах, которые у вас были с придирчивым начальником, тренером-критиканом или нетерпимым другом. Это редко бывает красиво.

Внешнеориентированные перфекционисты устанавливают для других людей невозможные стандарты, поскольку таким образом они компенсируют свои собственные воображаемые несовершенства – это то, что Фрейд называл «проекцией».

– Эти по своей природе люди, не уверенные в себе, – сказал Пол, – и их внешнеориентированный перфекционизм является бессознательным средством отвлечения внимания от самих себя.

Это напоминает мне о моей первой начальнице. Немолодая, несущая себя с достоинством, но без высокомерия, безусловно делающая все на совесть, Тэмми управляла эксклюзивным оздоровительным клубом на окраине города. Мне было восемнадцать, когда она взяла меня на работу в качестве стажера-менеджера тренажерного зала – работа моей мечты. Вскоре все открылось. У Тэмми были трудности с собственным перфекционизмом, трудности, которые она регулярно вымещала на своих подчиненных. Она была раздражительной, тревожной и властной. Если она вбивала себе в голову, что ты не выкладываешься на все сто, что случалось нередко, она становилась враждебной и начинала с подозрением относиться вообще ко всему, что ты делал. Она расхаживала взад-вперед по спортзалу, выискивая и выковыривая каждое пятнышко грязи или пота, которое не было вычищено, недвусмысленно давая вам понять, что все это никуда не годится. Тогда я злился на хамское поведение Тэмми, но теперь оно стало для меня более понятным. Мои ошибки были напоминанием о ее собственных недочетах – она не могла допустить, чтобы я что-то упустил, точно так же как она самой себе не разрешала упустить что-то.

И когда все же случилось что-то действительно плохое, она потеряла самообладание. Однажды в оборудовании бассейна случился сбой, и в воду попало слишком много хлора. Поскольку за проверку бассейна отвечал я, Тэмми сразу же обратилась ко мне за объяснениями. В стрессе она выкрикивала ругательства и прямо там, перед насупленными посетителями спортзала, пригрозила подать на меня в суд за любой ущерб. Когда пришел специалист по обслуживанию бассейна и сообщил ей, что проблема случилась не по моей вине, она на мгновение остановилась, словно обдумывая извинения, но затем просто приказала мне вернуться обратно к работе. Вместо этого я вышел за дверь.

Все мы когда-то сталкивались с такими внешнеориентированными перфекционистами, как Тэмми. Но, пожалуй, самым печально известным был Стив Джобс. Джобс широко известен тем, что он превратил Apple из обанкротившейся в 1996 году компании в многонациональный бизнес стоимостью 1 трлн долларов, которым она является сегодня. После смерти Джобса в 2011 году новый генеральный директор Apple Тим Кук написал, что «Apple потеряла… творческого гения».

«Мир потерял провидца», – добавил президент Обама.

Джобс, несомненно, был гением-провидцем, но, как подробно описано в его биографии авторства Уолтера Айзексона, это был сложный человек. «Есть стороны его жизни и личности, которые чрезвычайно неоднозначны. В этом и состоит правда», – говорит Айзексону жена Джобса Лорен Пауэлл[19].

Попытки журналистки американского издания Atlantic Ребекки Гринфилд докопаться до сути сложной натуры Джобса выводят нас на его перфекционизм[20]. «Перфекционизм – это болезнь, которой был поражен Джобс», – пишет Гринфилд, цитируя анекдотическую историю Малкольма Гладуэлла из New Yorker о требованиях Джобса к оформлению нью-йоркского отеля.

«Он приезжает в свой гостиничный номер в Нью-Йорке для интервью с прессой и в 10 часов вечера решает, что пианино нужно переставить, клубника выглядит недостаточно хорошо, а цветы вообще не те: он хотел каллы»[21].

Типичный внешнеориентированный перфекционист, Джобс использовал свой перфекционизм как инструмент власти. «Он обладал сверхъестественной способностью узнавать, в чем состоит твое слабое место, он знал точно, что именно заставит тебя чувствовать себя ничтожеством, заставит съежиться», – рассказывал Айзексону друг Джобса. Когда Райан Тейт из американского интернет-таблоида Gawker брал интервью у некоторых бывших коллег Джобса, они сказали ему почти то же самое. Они вспоминают, что он был «грубым, пренебрежительным, враждебным, злобным» начальником, который манипулировал сотрудниками, чтобы их мотивировать[22].

Эти рассказы показывают, насколько далеко Джобс вышел за рамки дерзкого менеджера, который время от времени мог выйти из себя. «Он кричит на подчиненных», – пишет Гладуэлл в той же статье в New Yorker, а в биографии Джобса Айзексон документирует, как тот однажды сказал своей помощнице по связям с общественностью, что ее костюм «отвратителен». В конечном счете, «он не соглашался ни на что меньшее, чем совершенство», – пишет Гринфилд, и когда этот невозможный уровень казался для него недостижим, он «вымещал это на других».

В этом описании Джобса много чего есть. Несмотря на все внешние достижения, его перфекционизм выдавал хрупкость его самооценки, а стало быть, многое могло ей угрожать, и наличие этой угрозы заставляло его часто срываться. Внешнеориентированные перфекционисты, подобные Джобсу, настроены на победу любой ценой, и это, возможно, неплохо. Но когда вашему доминированию угрожает опасность, это может вызвать сильную ярость, а в некоторых случаях и довольно агрессивное поведение.

– И это никак не способствует теплым, гармоничным отношениям, – заметил Пол.

Энн, Пендлтон, Натан, Ловато, Тэмми, Джобс – это отнюдь не единичные представители перфекционизма. Я мог бы написать целую антологию, полную биографий перфекционистов и рассказов об их страданиях. Но я решил уделить особое внимание этим персонажам, потому что их опыт, такой различный, особенно поучителен, если мы хотим постичь всеохватность и глубину перфекционизма. Его многоликость. Каждый из этих людей стремится быть идеальным. Однако эта потребность проявляется у них по-разному, в зависимости от того, какой тип перфекционизма в них наиболее проявлен.

Три аспекта перфекционизма часто описываются как независимые концептуальные данности. Обеспечивая ясность классификации, это в то же время является чрезмерным упрощением.

Самоориентированный, социально предписанный и внешнеориентированный перфекционизм не существуют в полной независимости друг от друга. Напротив, подобно акварелям на палитре художника, эти категории, выделенные Полом и Гордом, перетекают друг в друга, так что человек может обладать высокими уровнями одного, двух или даже всех трех видов перфекционизма.

Возьмем Стива Джобса. Мы видели его требовательное, а порой и враждебное отношение к своим коллегам и манеру поведения, свойственную внешнеориентированному перфекционизму. Однако, по словам Ребекки Гринфилд, он точно так же «подходил даже к самым обыденным задачам… – с мыслями о совершенстве». Она иллюстрирует эту тенденцию цитатой из книги Айзексона, в которой Джобс принимает решение о покупке стиральной машины.

«Мы провели некоторое время, обсуждая в семье, какая стиральная машина нас бы устроила. В итоге мы много говорили не только о дизайне, но и о ценностях нашей семьи. Хотим ли мы, чтобы стирка была выполнена за час, а не за полтора? Или нас больше волнует то, чтобы наша одежда после стирки ощущалась по-настоящему мягкой и прослужила дольше? Важно ли для нас то, чтобы при стирке использовалась четверть от стандартного объема воды? Мы около двух недель обсуждали это каждый вечер за обеденным столом».

«И это все – ради стиральной машины», – иронично замечает Гринфилд. Джобс – отличный пример человека, для которого границы между личностными и реляционными элементами перфекционизма размыты. По его мнению, такого разделения не существовало. Если он распинал себя за каждое незначительное несовершенство, то почему другие должны избежать таких же мучений?

Не у всех перфекционизм проявляется так, как у Джобса. Мой в основном направлен вовнутрь, похож на синдром самозванца и заставляет меня беспокоиться о публичных проявлениях моего несовершенства. Ловато, похоже, в основном подчиняется давлению извне, находясь в ловушке его неослабного бремени. Другими словами, давайте скажем, что мы – восхитительно сложные существа, наши обстоятельства многочисленны и разнообразны, и поэтому существует бесконечное количество людей, склонных к перфекционизму.

– Обычно мы видим, что какая-то одна из категорий выделяется, – сказал мне Пол, – но это не значит, что у людей не может быть мыслей, чувств и поведения, свойственных другим категориям перфекционизма. На самом деле для перфекционистов довольно типично иметь высокие показатели по всем выделенным категориям.

Единственная константа, объединяющая всех перфекционистов, – это то, с чего все начинается, а именно: мучительная неуверенность в том, что, что бы мы ни делали, мы недостаточно совершенны.

Существует сложное взаимодействие самоориентированного, социально предписанного и внешнеориентированного перфекционизма – вот почему Пол и Горд рассматривают перфекционизм как спектр.

– Наши категории подобны нитям паутины, – объяснил Горд. – Все нити являются частью одной паутины, но при этом каждая паутина имеет свою собственную отличительную структуру.

Насколько далеко простирается каждая нить, зависит от того, где находится каждый человек в каждом спектре перфекционизма. У одних выше, скажем, самоориентированный перфекционизм, а у других ниже социально предписанный и внешнеориентированный. Если мы выстроим связи, они могут выглядеть примерно так, как показано на рисунке ниже.

Гипотетические профили перфекционизма в зависимости от того, каков уровень человека в спектре самоориентированного, социально предписанного и внешнеориентированного перфекционизма

Конечно, чтобы знать, насколько далеко простираются наши нити перфекционизма, требуется инструмент для их измерения. И именно поэтому, когда Пол и Горд отправились в свое научное путешествие, самое первое, что они сделали, – это разработали шкалу перфекционизма, используя те самоописательные утверждения, которые составил Пол.

Их «Многомерная шкала перфекционизма» представляет собой бумажную анкету, в которой приведены сорок пять утверждений, относящихся к самоориентированному, социально предписанному и внешнеориентированному перфекционизму. Человек по семибалльной шкале должен оценить, насколько он согласен или не согласен с каждым из этих утверждений.

Вы можете прямо сейчас оценить, где вы находитесь в каждом из спектров, с помощью этой адаптированной версии «Многомерной шкалы перфекционизма» Пола и Горда.

Выберите ваш ответ на каждое утверждение из следующих вариантов: «категорически не согласен», «не согласен», «в некоторой степени не согласен», «не уверен», «в некоторой степени согласен», «согласен» или «полностью согласен»[23].

Самоориентированный перфекционизм

1. Я должен быть идеален в том, что для меня важно.

2. Если я облажаюсь или потерплю неудачу, я буду беспощаден к себе.

3. Я предъявляю к себе очень высокие требования.

4. Если я не выгляжу идеально или не делаю что-то идеально, я чувствую сильную вину и стыд.

5. Я стремлюсь во всем быть идеальным.

Социально предписанный перфекционизм

1. Когда я ошибаюсь или не оправдываю ожиданий, люди только и ждут, чтобы раскритиковать меня.

2. Все остальные идеальны, и они осуждают меня, если я в чем-то не идеален.

3. Люди рядом со мной не согласятся на меньшее, чем совершенство.

4. Люди, как правило, расстраиваются, если я что-то делаю не идеально.

5. Все ждут, что я во всем буду идеальным.

Внешнеориентированный перфекционизм

1. Мне трудно мириться с тем, что окружающие делают что-то небрежно.

2. Если люди не стараются изо всех сил, я говорю им об этом.

3. Каждый должен абсолютно преуспевать во всем том, что для него важно.

4. Когда кто-то из моих близких потерпит неудачу или совершит ошибку, важно указать ему на это.

5. Мне не нравится быть в окружении людей, нетребовательных к себе и к тому, что они делают.

Если вы в основном ответили «согласен» или «полностью согласен» на один, два или все три набора вопросов, то, вероятно, вы находитесь на довольно высоком уровне в каждой из категорий перфекционизма. Если вы колебались между «в некоторой степени не согласен» и «в некоторой степени согласен», то, вероятно, ваш уровень находится где-то посередине. И если большинство ваших ответов были «не согласен» или «категорически не согласен», то для вас у меня хорошие новости: вряд ли вы особенно склонны к перфекционизму.

Такие индивидуальные различия в степени и характере перфекционизма означают, что не все, о чем вы прочтете в этой книге, применимо к вам, даже если ваш уровень высок в одной или нескольких категориях. Пол и Горд разработали свою «Многомерную шкалу перфекционизма», чтобы охватить весь спектр перфекционистских мыслей, чувств и моделей поведения, некоторые из которых будут применимы к вам в значительной степени, а другие – не столь сильно. Это самое интересное в перфекционизме: в нем нет ничего шаблонного.

«Многомерная шкала перфекционизма» – это исследовательский инструмент, который может точно определить, к какой категории перфекционизма можно отнести те или иные проявления человека. Кроме того, с помощью этого простого инструмента лаборатории по всему миру могут оценивать и другие сферы жизни людей: например, их психическое здоровье, качество взаимоотношений или то, насколько хорошо они успевают в школе или на работе. За годы был накоплен огромный объем научных работ – рефератов, статей и метаанализов, – которые в совокупности дают удивительные ответы на насущные вопросы: каково влияние перфекционизма на психическое здоровье? Важен ли перфекционизм для успеха? Откуда он берется?

Итак, давайте посмотрим на плоды этого исследования.

Часть II

Перфекционизм: что он с нами делает?

3

То, что нас не убивает…

Или почему перфекционизм наносит такой большой ущерб нашему психическому здоровью

«Все утро я писала с безграничным удовольствием, что странно, ибо знаю: радоваться нечему, и через шесть недель или даже дней я все это возненавижу».

Вирджиния Вульф[24]

Два пива спустя во время беседы с Полом и Гордом я погрузился в свои собственные размышления. Их слова заставили меня задуматься о том, что именно перфекционизм делает с нами – отчасти потому, что одним из многих людей, попавших в его ловушку, был я. Я хотел знать, почему эти люди говорили о перфекционизме столь легко и обтекаемо, почему их весьма поучительные выкладки, казалось, предвещали явно мрачный поворот в нашей беседе.

Я спросил их напрямую:

– В чем именно заключается проблема перфекционизма?

Их опасения заключались в том, что, по их мнению, перфекционизм являлся проявлением психического расстройства.

– Если вы хотите знать, почему у столь многих молодых людей в наши дни существуют проблемы, – заметил Пол, – вам нужно пристальней взглянуть на перфекционизм.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что это вполне обоснованное замечание. Как только Пол и Горд разработали свою шкалу перфекционизма, исследователи начали изучать, способствует ли перфекционизм возникновению всевозможных недугов, таких как депрессия, тревога, булимия, самоповреждение и самоубийство.

– Наша шкала вскрыла потенциал для систематических программных исследований, – сказал мне Горд. – К сожалению, то, что обнаружилось, представляло собой удручающую картину.

Большая часть исследований, на которые ссылался Горд, носит корреляционный характер. Корреляционные исследования предполагают, что в единовременном исследовании людям предлагают пройти опрос и по «Многомерной шкале перфекционизма», и по выявлению таких показателей, как тревога или депрессия. Предположим, что мнение Пола и Горда о перфекционизме верно. В этом случае у людей с сильной тревожностью будет высокий уровень перфекционизма, у людей с низким уровнем тревожности – умеренный, а у людей, почти лишенных тревожности, – низкий. Это положительная корреляция; тот, кто показывает высокие уровни перфекционизма, показывает также высокие уровни тревожности.

Корреляция, разумеется, не равна каузальности. Но когда достаточное количество корреляций имеет однонаправленную тенденцию, вы знаете, что что-то происходит.

– Вновь и вновь наши лаборатории, равно как и лаборатории по всему миру, обнаруживают, что перфекционизм в значительной степени коррелирует с признаками психического и эмоционального расстройства, проблемными паттернами мышления и с проблемами образа тела – иногда в весьма и весьма высокой степени, – отметил Пол.

Из всех категорий перфекционизма Пола и Горда наиболее сложным является самоориентированный перфекционизм. На первый взгляд может показаться, что исследования указывают на его безвредность или на то, что он определенным образом способствует положительным эмоциям и повышению самооценки. Но все эти плюсы нивелируются уязвимостью перед психологическими трудностями, которые возникают из-за привязки самооценки к достижениям и неспособности испытывать длительное чувство удовлетворения от успеха. Яркий пример такой психологии мы видели в «саморефлексии» Виктории Пендлтон в предыдущей главе[25].

Согласно сотням исследований, самоориентированный перфекционизм коррелирует с такими положительными проявлениями, как самоуважение и чувство счастья, но он также коррелирует со многими очень плохими вещами, такими как депрессия, тревога, чувство безнадежности, тревога по поводу образа тела и анорексия[26]. Есть даже убедительные доказательства того, что самоориентированный перфекционизм влияет на возникновение суицидальных мыслей, хотя и в очень небольшой степени. Это означает, что данный эффект существует, но другие факторы при этом играют более важное значение[27]. Пагубные последствия самоориентированного перфекционизма подтверждены в недавних обзорных научных рефератах, в которых отмечается, что он положительно коррелирует с тревожностью и является предпосылкой дальнейшего усиления депрессии. При этом такой эффект может не проявиться при проведении одиночных исследований[28], в связи с чем требуется глобальная выборка.

Внешнеориентированный перфекционизм – феномен любопытный, поскольку он проявляет себя и в основном изучается в контексте взаимоотношений. Но выводы и здесь тревожны. Многие исследования выявили связь между внешнеориентированным перфекционизмом и повышенной мстительностью, повышенной потребностью в восхищении и враждебностью по отношению к другим, а также более низким уровнем альтруизма, соблюдения социальных норм и доверия[29], [30], [31], [32].

В интимных отношениях внешнеориентированный перфекционизм также является источником трудностей, будучи тесно связан со значительными проблемами в спальне, усилением конфликтов между партнерами и снижением сексуальной удовлетворенности[33], [34].

Эти данные, связанные с внешнеориентированным и самоориентированным перфекционизмом, рисуют довольно мрачную картину. Однако это не самая большая проблема, по мнению Пола и Горда; самая большая проблема – это социально предписанный перфекционизм. Люди с высоким уровнем социально предписанного перфекционизма обычно сообщают о повышенном чувстве одиночества, беспокойстве о будущем, потребности в одобрении, неудовлетворенности в отношениях, руминации, боязни обнаружить свое несовершенство перед другими, самоповреждении, ухудшении физического здоровья, снижении удовлетворенности жизнью и хронически низкой самооценке[35]. Они также очень уязвимы к серьезным психическим расстройствам. Например, в корреляционных исследованиях они часто показывают повышенные уровни чувства безнадежности, анорексии, депрессии и тревожных расстройств, и, так же как в случае с самоориентированным перфекционизмом, социально предписанный перфекционизм, в свою очередь, коррелирует с мыслями о самоубийстве – однако в гораздо большей степени[36].

У Рори О'Коннора, британского психолога, изучающего проблемы суицида, есть теория о его связи с социально предписанным перфекционизмом. «Потенциально рискованными здесь необязательно являются стандарты, которые вы устанавливаете для себя; здесь важно то, чего, по вашему мнению, ожидают от вас другие, – сказал он в интервью журналу The Psychologist. – Если вы считаете, что не оправдали их ожиданий, вы можете интернализировать[37] это как самокритичную руминацию, а для некоторых такая самокритика инициирует целый цикл из неудач и отчаяния»[38]. Без надлежащего вмешательства, считает О'Коннор, этот цикл может закончиться трагически.

И это еще не все. Социально предписанный перфекционизм, когда он сочетается с самоориентированным перфекционизмом, усугубляет ситуацию в разы. Горд объяснил:

– Будь то депрессия, тревога, проблемы с образом тела, самооценкой или руминация, высокий уровень социально предписанного перфекционизма в сочетании с высоким уровнем самоориентированного перфекционизма – это опасная смесь, которая может усугубить проблему в разы.

Этот усугубляющий эффект отчетливо проявил себя в сотнях исследований, которые показали, что воздействие социально предписанного перфекционизма на психические расстройства усиливается в присутствии самоориентированного перфекционизма[39].

Перфекционизм – это отнюдь не простое внутреннее компульсивное побуждение или нечто такое, что приводит к появлению только одной навязчивой тенденции. Похоже, что он является основным фактором риска для формирования психического и эмоционального расстройства в целом. Другими словами, в перфекционизм встроена агрессивная, обостренная уязвимость. Эта уязвимость – живая и реальная – становится призмой, через которую перфекционисты смотрят на происходящее с ними таким образом, что это делает их чрезвычайно восприимчивыми к целому ряду проблем с психическим здоровьем. И именно по этой причине Пол и Горд так обеспокоены: они убеждены, что именно перфекционизм скрывается за более заметными проявлениями психических и эмоциональных расстройств – тревожными расстройствами, проблемами с образом своего тела, подавленным настроением, – число которых в обществе угрожающе растет.

Возможно, это не такое уж и откровение. В конце концов, перфекционизм не был бы нашим любимым недостатком, если бы не таил какого-то жала в своем хвосте. Но мне интересно, осознаем ли мы в полной мере ту степень ущерба, который может нанести нам перфекционизм? И почему именно перфекционизм так сильно жалит? Мы видели, что он коррелирует с целым рядом проблем психического здоровья, но нам еще предстоит разобраться, почему это так. Для этого нам нужно развеять несколько мифов – начиная с одной из самых сомнительных максим современной культуры.

То, что нас не убивает, делает нас сильнее… В последние годы эти слова Фридриха Ницше превратились в нечто вроде клише. Вы найдете их написанными на стенах школьных коридоров, раздевалок спортивных залов, университетских библиотек, а также нанесенными на кружках, футболках и наклейках на бамперах. Поп-звезда Келли Кларксон использовала их в качестве припева для своего хита Stronger, который исследует тему внутренней силы и преодоления душевной боли. Как не раз напоминал нам Фрейд, страдание – неизбежная часть жизни. Но в наши дни к словам Ницше прибегают, чтобы наделить страдание своего рода магической, преобразующей силой.

Общество отчаянно хочет верить в эту магическую силу. Нас бомбардируют фантазиями о том, что мы можем все преодолеть и сделать себя сами, что мы должны терпеть – даже принимать – трудности, борьбу и противостояние, если хотим добиться успеха. Зайдите в любой книжный магазин и пробегитесь по разделу «Самопомощь»; вы найдете сотни названий, обещающих открыть вам силу «позитивного мышления» или сделать вас более «жизнестойкими». Лайф-коучи заполняют соцсети одними и теми же сообщениями: «просыпайся, пора как следует поработать», «иди сквозь боль», «ничто стоящее не дается легко».

Все это означает, что современная общепринятая мудрость гласит, что вы всегда должны идти по пути личностного роста, оставаться неизменно позитивным и держать удар каждый раз, когда вас сбивают с ног. Когда случается что-то плохое, никаких проблем: тут же вставай на ноги, отряхнись и продолжай стремиться к лучшему результату, который в следующий раз непременно случится. Обычные формы страдания, такие как чувство растерянности, некоторой усталости и даже пребывание в состоянии горя, враждебной настроенности или грусти после стрессового события, рисуются как черты слабого, праздного, неамбициозного человека. Люди должны быть жесткими, бескомпромиссными и бесстрашными. Супергерои против слабаков.

Это любопытное отношение к страданию, по моему мнению, есть причина того, почему мы в некотором роде спокойно относимся к корреляциям между перфекционизмом и психическими расстройствами. Мы считаем само собой разумеющимся, что перфекционизм причиняет боль, поскольку считаем, что боль отнюдь не разрушительна, а является показателем достойно прожитой жизни. То, что тебя не убивает, делает тебя сильнее.

Пол и Горд не считают это правильным, и я склонен с ними согласиться. Перфекционизм – вовсе не крестоносец в плаще, за которого мы его принимаем. Это отнюдь не самоотверженное упорство. Это сумятица, приводящая к саморазрушению. Это неизбежная конечная точка знаменитой сентенции Ницше, о которой мы нечасто говорим, которая неизбежно превращает человека в измученного и страдающего бессонницей отшельника.

Итак, давайте взглянем на ту истинную степень, в которой перфекционизм захватывает нашу жизнь. Давайте оценим всю грандиозность того, что на самом деле происходит, когда что-то идет не так. Давайте откровенно поговорим о моей собственной проигранной битве с перфекционизмом.

Мою бывшую девушку звали Эмили, но все всегда называли ее Эм. Только не я, я никогда не называл ее по имени, за исключением, возможно, тех времен, когда мы только начали встречаться в старших классах. Для меня в течение тех нескольких лет, что мы были вместе, она была просто «милая». Если бы я вдруг назвал ее Эм или, что еще хуже, Эмили, она бы наверняка поняла, что что-то серьезно не так.

– Эмили, – в панике написал я ей. – Мне нужно знать, что происходит.

– Буду дома в 18:30, – написала она в ответ. – Все тебе расскажу.

В 18:30 Эмили все еще не было. Поскольку она опаздывала, я вышел во двор нашего многоквартирного дома подышать свежим воздухом. Я помню солнце в дымке, оставлявшее длинные тени на лужайке. Я помню характерные запахи теплого летнего вечера. Соседи готовили ужин, и пришло время сделать то же самое, но я не мог заставить себя думать о еде, не говоря уже о том, чтобы ее приготовить.

Внезапно в поле моего зрения с ревом ворвалась машина Эмили. Она повернула налево от ворот и исчезла, съехав по пандусу на автостоянку под нашим кварталом. Я вернулся в дом, поднялся, вошел в нашу квартиру, сел и стал ждать.

Эмили еще какое-то время оставалась в своей машине; гораздо дольше, чем обычно. Она поняла, что что-то изменилось, когда однажды вечером я увидел сообщения с неизвестного номера, которые высвечивались на экране ее телефона. Она сказала, что это были просто кокетливые шутки с коллегой, которые немного вышли из-под контроля. И я поверил ей, потому что любил ее. Но затем, вскоре после этого, внезапно появилось другое, не столь невинное сообщение. Она сразу поняла, что я заслуживаю объяснений.

Ключ Эмили повернулся в замке, дверь открылась. Она на мгновение замешкалась в коридоре, пристраивая пальто и ключи. Я слышал ее тяжелое дыхание, пока она шла по коридору, чтобы присоединиться ко мне в гостиной.

– Давай поговорим в спальне, – сказала она, глядя сквозь меня.

Я присел на краешек кровати, Эмили опустилась передо мной на колени. Склонив голову, она глубоко вздохнула, и я в свою очередь немедленно сделал то же самое, надеясь, что это будет не слишком больно, что признание не ранит меня глубоко. Она начала с объяснения сообщений, которые были от мужчины, с которым она познакомилась на вечеринке.

– Я была пьяна, мы разговорились в зоне для курящих, – сказала она.

Приглушенный вздох в голосе Эмили в конце этого предложения подсказал мне, что будет дальше. Я отвел взгляд, смахнул пот с ладоней и заметил, что моя кожа пошла пятнами от ожидания.

– Одно потянуло за собой другое, и я поехала к нему, – продолжила она, едва выговаривая слова.

Возникла пауза, пока Эмили пыталась собраться. Я ждал, хватит ли у нее духу сделать последнее болезненное признание. Я мог сказать, что она колебалась, но я настоял, чтобы она сказала то, что должна была сказать.

– Мы переспали. Том, мне так жаль.

Признание, казалось, придало ей смелости. И, к моему удивлению, она еще не закончила свою исповедь. Она рассказала, что, кроме этого, переспала еще с несколькими, когда наши отношения развивались виртуально, пока мы учились в наших университетах вдали друг от друга. А потом она рассказала еще о паре случаев, когда она была мне неверна. Чувство вины снедало ее уже несколько месяцев, и она поспешно перечисляла все, что только могла вспомнить.

Эмили знала, что то, что она сейчас делала, было правильным. К этому моменту я уже позабыл все веские причины для этого и жалел, что задал ей свой вопрос изначально. Прямо там, в тот самый момент, мы испытывали, возможно, величайшее эмоциональное потрясение в нашей молодой взрослой жизни – открывали себя навстречу болезненной правде, стыду, страху, разбитым сердцам.

В конце своей исповеди Эмили сделала нечто неожиданное. Она вдруг замолчала и протянула мне свою дрожащую руку. Этот жест казался возмутительно нелепым, но в то же время содержал в себе какую-то глубокую заботу.

Я не взял ее руку, но сейчас жалею, что этого не сделал. Мы были молоды. Мы просто совершали ошибки.

Эмили убрала руку, закончила то, что хотела сказать, издала тихий вскрик от сдерживаемого напряжения и глубоко вздохнула, чтобы хоть как-то унять бьющееся сердце. Все произошедшее после этого было для меня словно в тумане. Я помню только печаль и свое неподвижное тело и Эмили, стоящую на коленях, затаившую дыхание, смотрящую на меня с безнадежной печалью.

Обостренная уязвимость, которая скрывается в перфекционизме, проявляется всякий раз, когда что-то идет не так. И чем более уязвимыми мы оказываемся в таких ситуациях, тем более разрушающим оказывается перфекционизм. Захватывая нас целиком, он заставляет нас настолько сильно зацикливаться на наших слабостях и несовершенствах, что это резко усиливает нашу уязвимость, не оставляя абсолютно никакой возможности для мобилизации эмоциональных ресурсов, необходимых для того, чтобы справиться с тем, что последует. Испытания, подобные тому, что я пережил в тот нежный период своей юности, являются самыми обычными формами человеческих страданий – неотъемлемой частью переменчивого хода нашей жизни. Тем не менее, когда им случается вторгнуться к нам без предупреждения, что они неизменно и делают время от времени, перфекционизм заставляет нас чувствовать, что все вокруг нас рушится.

На следующее утро после признаний Эмили я пошел в душ и встал под холодные струи. Брызги, упавшие на мое усталое лицо, на мгновение вывели меня из оцепенения. Я не спал. Всю ночь я мучил себя ужасными картинами горя из-за потери Эмили, которые перемежались яростью на самого себя.

И все же, несмотря на то что я чувствовал себя так подавленно, как не чувствовал никогда в жизни, несмотря на то что выглядел как развалина, я вышел из кабинки душа, вытерся насухо, оделся и отправился на работу.

Я сидел за своим рабочим столом, как делал это изо дня в день. Я ходил на летучки, отвечал на электронные письма, общался с коллегами – как ни в чем не бывало. Внутри меня царил бедлам из эмоций, обиды и горя. В наших отношениях я полностью открылся Эмили, и теперь мне казалось, что она отвергает меня самым жестоким образом. Ее признания заставили меня в полной мере осознать свои недостатки – недостатки, которые я теперь ненавидел. Я бичевал себя. Я спрашивал себя, как я мог допустить, чтобы такое случилось. Я ставил под сомнение свою внешность, свое тело, свою мужественность. Я чувствовал себя слабым и растерянным, моя самооценка лежала растерзанная в клочья.

Перфекционизм усиливает подобные стрессовые переживания. Он делает нас гиперчувствительными к трещинам в нашей броне, заставляет нас отчаянно пытаться сохранить ту идеальную внешнюю персону, над созданием которой мы так усердно трудились. Переживая стрессовые ситуации, мы беспокоимся о том, как другие воспримут нас. Мы размышляем об их суждениях и оценках. Мы чувствуем сильный дискомфорт из-за того, что не являемся такими, какими должны были быть.

Всякий раз, когда ученые в рамках исследования подвергают человека стрессовой ситуации, такой как публичное выступление или поражение на соревнованиях, люди с высоким уровнем перфекционизма демонстрируют повышенную тревожность, повышенное чувство вины и стыда[40].

Несмотря на то что перфекционисты подвержены всем этим эмоциям, они могут быть удивительно адаптивными. Они могут имитировать идеальную жизнь в течение очень, очень долгого времени, даже когда сталкиваются с сильным стрессом или испытывают давление действительно едкой и беспощадной самокритики. Исследования показывают, что люди с высоким уровнем перфекционизма демонстрируют устойчивость в ситуациях, далеко выходящих за пределы комфорта, и при столкновении с неудачами склонны проявлять компульсивное поведение, особенно на рабочем месте[41]. Они боятся, что, если не будут продолжать свои старания быть совершенными или, по крайней мере, делать вид, что их продолжают, они будут отвергнуты.

После случившегося с Эмили я страдал, но каким-то образом держал себя в руках. Я делал это, потому что возможное, ожидаемое общественное осуждение того, что я поступлю наоборот – обнажу свою уязвимость, тем самым дав себе пространство для исцеления, – было для меня невыносимым. Я никому не рассказывал о том, что произошло. Я подавил печаль и скрыл стыд от посторонних глаз. Я никому не доверился, ни к кому не обратился за помощью. Исследования показывают, что люди с высоким уровнем перфекционизма редко дают проявиться своему стрессу или переживаниям, редко обращаются за помощью для решения проблем с психическим здоровьем, редко посещают психотерапевта[42]. Они погребут свои проблемы настолько глубоко, насколько смогут, и будут относиться к ним так, будто их никогда не существовало, еще больше склоняясь к перфекционизму как к способу сохранить собственную целостность.

Это деструктивный способ справиться с ситуацией. Заставляя себя, стиснув зубы, преодолевать невзгоды, вы запускаете цикл жестокости, который лишь продлевает стресс, втискивая его во все остальные сферы жизни. Такая копинг-стратегия[43] призвана сохранить идеальный образ самих себя, который мы хотим показать другим. Но это выход, за который придется платить высокую цену. Ведь образ идеального человека, которому мы пытаемся соответствовать, теперь становится еще дальше от нас, и к тому же, в нагрузку к нашим стараниям сохранить лицо, он теперь еще и обременен эмоциональным багажом.

Мы выгораем, становимся еще более измученными. Жизнь превращается в героическую битву только за то, чтобы сохранить идеальный фасад, который становится все более хрупким, словно фарфор, и не оставляет ничего больше, чем наигранная улыбка, фальшивый энтузиазм и подавленный страх. Стресс, неудачи, неуспех вновь и вновь наведываются к нам, самокритика накапливается: мы виним себя за то, что не можем избавиться от всего этого. Пока однажды напряжение не становится настолько невыносимым, что плотина прорывается и вся наша тревога выплескивается наружу.

Я никогда не забуду свою первую паническую атаку. Это было примерно через три, может быть, четыре месяца после того, как я расстался с Эмили. Я никому не рассказывал, почему мы расстались; только то, что это произошло по взаимному согласию. Я был в офисе. Помню, как однажды я сидел за своим компьютером, как делал это каждый день, усталый, потягивая свою третью чашку кофе, работая над чем-то начатым еще предыдущим вечером.

Из ниоткуда в моем поле зрения появилась белая вспышка. Сначала она шипела где-то на периферии, раздражая, затем медленно появилась в поле зрения, заслоняя мне обзор, делая невозможным сфокусироваться. Я не знаю почему. Я до сих пор толком не понимаю, что это было. Но, по-видимому, подобные вспышки являются распространенным симптомом острого стресса – одним из многих полезных способов, с помощью которых наш организм справляется с тревогой, провоцируя ее еще больше.

Я никогда не испытывал ничего подобного. Я запаниковал. Стало трудно дышать. Мои руки задрожали, сердце учащенно забилось. Я вскочил из-за стола, бросился на кухню и налил себе немного воды. Но это не помогло. Я перешел в комнату отдыха и лег на диван. Я закрыл глаза на несколько секунд, пощупал свой пульс и сделал несколько глубоких вдохов в окружении сбитых с толку обеспокоенных коллег.

Я знал, что мне нужно было убираться оттуда, но я не хотел привлекать к себе еще больше внимания.

Мое сердце продолжало бешено колотиться. Я дышал глубже и тяжелее, отчаянно пытаясь взять сердцебиение под контроль. Произошло обратное: мое сердце заколотилось так, словно готово было выскочить из груди. Теперь все мои чувства, казалось, трепетали в унисон. Душный воздух еще больше сгустился, заставляя горло судорожно сжиматься, кожу покалывало. Я начал задыхаться, сначала немного, а затем все сильнее, чувствуя, что мое тело на всех парах мчится к чему-то страшному.

Это странная особенность паники: то, что вы делаете, чтобы подавить ее, лишь усугубляет ситуацию. Паника подпитывает панику. Беспокойство уступает место страху, и вы начинаете задаваться вопросом, не уготована ли вам судьба гораздо более мрачная. Дезориентированный и напуганный, вы спрашиваете себя: как мое сердце может биться так сильно? Почему это не прекращается? Я умираю? Мысли крутились и крутились, но ответы не приходили.

А затем я слился.

Я сбежал вниз по лестнице и поспешил на улицу, сопровождаемый взглядами обеспокоенных коллег. Оказавшись на открытом воздухе, я сполз на маслянистый бетон, опустил голову между ног и втянул воздух. Внешний мир, казалось, на мгновение исчез. Только я и бушующая во мне паника.

В тот момент, когда я почувствовал, что вот-вот окончательно потеряю сознание, я достал свой телефон и набрал номер службы экстренной помощи. Мой большой палец дрожал, пытаясь нажать на кнопку вызова, зависнув над ней, казалось, на целую вечность. А потом по какой-то случайности, которую я не могу объяснить, мое тело, казалось, просто вернулось ко мне. Мое сердце перестало колотиться. Я был в состоянии говорить.

– Не волнуйтесь, – сказал я людям, стоявшим неподалеку. – Я в порядке.

Я не был в порядке. Я был потрясен и уязвим. В тот ужасный момент перфекционизм превзошел все свои мыслимые пределы, что было болезненным, но не смертельным испытанием. Мое отчаяние и стыд из-за истории с Эмили выросли до критической отметки. И мое эмоциональное погружение в этот стресс продлили его, превратив тревогу в снежный ком, прокатившийся по всем остальным сферам моей жизни.

После этой панической атаки я пережил еще много чего. И время от времени переживаю. У меня появились всевозможные странные и удивительные симптомы, такие как стеснение в горле, головокружение, учащенное сердцебиение и звон в ушах, который по сей день остается постоянным напоминанием о произошедшем. Я впал в депрессию, которая, как на качелях, бросала меня от кратких промежутков, когда все было в порядке, до долгих периодов апатии, напряжения и сильной усталости. В худшем случае усталость настолько обездвиживала меня, что я не мог подняться с постели и становился неспособен сосредоточиться на самых простых задачах, таких как правка текста или ответы на электронные письма.

Я воспринимал все эти симптомы как внутреннего врага. Я верил, что настоящий мужчина должен уметь взять себя в руки и преодолеть свое внутреннее напряжение. Но это было неправдой. Когда я уже не мог продолжать бороться с симптомами, когда тревога стала зашкаливающей и все казалось совершенно безнадежным – то ощущение, что я никогда больше не почувствую себя «нормальным», – я обратился за помощью к психологу. Она смогла показать мне, что я страдаю от глубокого чувства отвращения к себе, стыда и горя, которые умело скрывались за моим перфекционизмом и усугублялись им.

Это осознание не просто изменило мое отношение к «нашему любимому недостатку». Именно благодаря ему я все еще здесь, провожу исследование, пишу эту книгу, делаю все, что в моих силах, чтобы вывести на чистую воду те опасности, которые таит в себе перфекционизм.

Насколько я могу судить, если бы не реальность, со мной все было бы в порядке. Но в этом-то и проблема, не так ли? Жизнь дается нам нелегко, а порой и по-настоящему трудно. Мир – это не та безмятежная утопия, которую проецируют на телеэкраны, изображают на рекламных щитах аэропортов или что мелькает в лентах социальных сетей. Он беспорядочен, хаотичен, дезориентирует и сбивает с толку. Финансовая система нестабильна, стоимость жизни растет. Стихийные бедствия, войны и пандемии возникают из ниоткуда. Мы теряем работу, мы разбиваем сердца людей, а они разбивают наши. Близкие нам люди уходят из жизни, а стрела времени все ускоряется и летит вперед, безостановочно и безразлично.

Неудачи, преграды, провалы, ошибки, увольнения, разбитые сердца, негативные последствия – все это неотъемлемая часть жизни. Почти все, что мы намереваемся сделать, где-то на пути встретит непримиримое сопротивление.

– Не в этот раз, – говорим мы себе. – Может быть, в следующий!

Мы не в состоянии контролировать жизнь. Это то же самое, что изменять направление ветра или ритм приливов. Часто, без всякой мало-мальски понятной причины, мы попадаем под перекрестный огонь непредсказуемого мира – это просто судьба, фатум, а в фатуме нет ничего личного.

Благодаря перфекционизму к перекрестному огню судьбы прилипает стыд, словно горячая смола к холодному бетону. Если бы только мы, перфекционисты, могли признать, что многое из того, что происходит в этом мире, находится далеко за пределами нашего контроля. Насколько здоровее мы были бы, если бы могли смотреть на траекторию своей жизни со спокойной невозмутимостью. Вместо этого мы чувствуем себя виноватыми во всем плохом, что с нами происходит, принимая каждую неудачу близко к сердцу как еще одно доказательство того, что мы неисправимо ущербны.

Когда случается плохое, мы, как правило, не утешаем себя. Мы не находим утешения, например, в том факте, что все мы живем в сдвинутом набекрень обществе и это располагает к возможным негативным моментам. Или, например, что мы пытались что-то сделать, но просто-напросто потерпели неудачу. Или что нас отвлекли, или мы плохо спали ночью, или просто облажались, что время от времени случается со всеми нами. Когда нам лгут, нас игнорируют или обманывают, мы не испытываем сострадания к себе. Мы скрываем свои уязвимые места и делаем все, что в наших силах, чтобы поддерживать идеальный, жизнерадостный, немигающий позитивный вид. Мы думаем: то, что нас не убивает, делает нас сильнее.

С этой точки зрения перфекционизм скорее похож на кросс по беговой дорожке на максимальной скорости. У вас уже не хватает дыхания, но поскольку все вокруг смотрят, вы каким-то образом находите в себе силы продолжать ставить одну ногу перед другой. Пока внезапно, из ниоткуда, кто-то не бросает на дорожку тряпку, это сбивает вас с ног и вы теряете равновесие. Вы спотыкаетесь, пытаетесь собраться, но ничего не можете предпринять – центробежная сила уже подхватила вас и вот-вот сбросит. Любой, кто когда-либо слетал с беговой дорожки, знает, как это больно. И они также знают, что пытаться вернуться на нее, предварительно не остановив тренажер, чрезвычайно безрассудно.

Тем не менее мы остаемся в плену страха перед тем, как такое поражение может выглядеть в глазах окружающих. Это именно то, что делают перфекционисты, и именно поэтому перфекционизм является фактором риска для всех видов проблем с психическим здоровьем – не только для их компульсивных разновидностей.

Вопреки знаменитому изречению Ницше, перфекционисты не становятся сильнее в трудные времена. Они становятся слабее. Прошлые переживания, оставленные без проработки, накладываются на новые. Повторяющиеся удары судьбы настолько подрывают самооценку перфекционистов, что они начинают чувствовать себя беспомощными, а в крайних случаях, подобных моему, испытывают безнадежность. Неудивительно, что перфекционизм наносит такой огромный вред.

– Существует убеждение, что перфекционизм означает, что мы более устойчивы, – сказал мне Пол. – Но на самом деле перфекционизм есть противоположность жизнестойкости, это антижизнестойкость, если хотите. Он делает людей крайне неуверенными в себе, застенчивыми и уязвимыми даже в отношении самых незначительных неприятностей. Если не обратиться за помощью, легко увидеть, как эта уязвимость будет формировать существенный, глубоко укоренившийся и продолжительный дистресс[44].

4

Я начал то, что не смог закончить

Или о любопытной взаимосвязи между перфекционизмом и результативностью

«Совершенство – это абсолютная иллюзия, созданная человеком. Во Вселенной его просто не существует… Если вы перфекционист, то вы гарантированно окажетесь неудачником во всем, что бы вы ни делали».

Дэвид Бернс[45]

К концу вечера из динамиков внутреннего дворика зазвучала заурядная техно-музыка, пиво начало действовать, и мы были в приподнятом настроении. Прежде чем модная ночная публика начала заполнять гриль-бар Rafferty’s, мне нужно было обсудить с Полом и Гордом последнюю щекотливую тему. Я хотел, чтобы они оценили «любимую» часть «нашего любимого недостатка» – предположительно хорошую часть, ту, которая говорит, что ты отдаешь этому все, что у тебя есть, и даже немного больше. Перфекционисты могут чувствовать себя несчастными, но могут ли они направить свою потребность быть совершенными на свершение великих дел?

Тема успеха, измеряемого главным образом в единицах заработной платы и различными свидетельствами преуспеяния, на сегодняшний день является самой дискуссионной в кругах перфекционистов. В наши дни трудно добиться успеха; вы должны жертвовать собой, продолжать двигаться вперед сквозь тяготы и боль, и даже тогда большинство не доберется до вершины – такова природа тщетной битвы с современной экономикой.

– Чтобы преуспеть в этом мире, – спросил я Пола, – разве нам не нужно немного перфекционизма?

Вполне объяснимо, этот вопрос его смутил: ему показалось, что я не совсем уловил серьезность того, что он до того говорил. Тем не менее я усилил нажим.

– Позвольте мне сформулировать это по-другому: кристальный опыт перфекционистов, данные, собранные вашей лабораторией и другими лабораториями, – что это, просто назидательные истории о чем-то, без чего мы не можем добиться успеха?

Хотя этот вопрос по своей сути являлся дискуссионным, Пол не был склонен давать уклончивый ответ. Слишком много лет он провел, работая со страдающими перфекционистами, чтобы занимать позицию нейтралитета. Как человек с передовой, он никак не мог понять, почему кто-то придает этой черте характера позитивный, адаптивный или здоровый оттенок. Он сказал мне:

– Я часто слышу, как люди говорят, что в той или иной области перфекционизм необходим для успеха. Они говорят что-то вроде: «Если вы стремитесь к совершенству, вы достигнете совершенства». Но это довольно глупо, – продолжил он. – И не реагировать на подобные заявления – значит позволить, чтобы делающему их сошел с рук самый пагубный миф из всех – что перфекционизм необходим для успеха.

Пол и Горд возлагают главную ответственность за распространение этого мифа на одного человека: американского психолога Дона Хамачека. В 1978 году, работая в журнале Psychology, Хамачек сделал нечто довольно противоречивое, то, что до сих пор будоражит таких исследователей, как Пол и Горд. В чем состоял его грех? Он был первым известным мыслителем, который провел различие между нездоровым и здоровым перфекционизмом.

– Нездоровый перфекционизм, – утверждал Хамачек, – это та разновидность перфекционизма, которую мы только что обсуждали, – жесткая и навязчивая потребность быть совершенным и никаким иным, кроме как совершенным. С другой стороны, здоровый перфекционизм – это нечто совершенно иное. Это та часть перфекционизма, которая предполагает упорный труд на пике своих возможностей.

По словам Хамачека, искусные художники, добросовестные работники или ремесленники, такие как, например, мой дедушка, являются здоровыми перфекционистами, могущими ставить перед собой высокие цели, не погружаясь в пучину отвращения к себе. Хамачек считал, что они даже могут найти удовлетворение в самом стремлении к совершенству[46].

Многие исследователи перфекционизма, помимо Пола и Горда, также подвергали сомнению такое разграничение Хамачека. Американского психолога Томаса Гринспона, например, это особенно задело. В статье, озаглавленной «Здоровый перфекционизм – это оксюморон!», Гринспон написал, что здоровые перфекционисты Хамачека весьма далеки от собственно перфекционизма.

– Правильный, соответствующий, выше среднего и, конечно, наилучший из того, каким может быть, – говорит он, – но не идеальный[47].

Коррекционный психолог Ашер Пахт пошел еще дальше. В статье 1984 года в American Psychologist Пахт отметил, что предпочел бы не использовать ярлык «здоровый» при описании перфекционизма. Он считал перфекционизм злокачественной чертой невротика, что во многом схоже с позицией Пола и Горда. Этот термин Пахт предлагал использовать осторожно и «только при описании разновидности психопатологии»[48].

– Различные вариации этого расхождения во мнениях до сих пор встречаются в литературе, посвященной перфекционизму, – сказал мне Горд. – Некоторые исследовательские группы утверждают, что что-то в стремлении и амбициях перфекционистов можно считать положительным, а другие, такие как наша, считают, что это не так.

Он продолжил:

– Если вы спросите меня, то Гринспон был прав, здоровый перфекционизм Хамачека действительно является оксюмороном. Стремление к чему-то, чего невозможно достичь, является полной противоположностью здоровью, и оно приносит только страдания тем, кто пытается это делать.

Фактически суть этого спора можно свести к кажущемуся на первый взгляд логичным набору гипотез, которые оставались дискуссионными в нашей области на протяжении многих десятилетий. Первая гипотеза заключается в том, что перфекционизм подталкивает нас к более усердной работе в погоне за великими достижениями. И если это правда, то из этого вытекает вторая гипотеза, которая заключается в том, что перфекционизм, следовательно, должен повышать наши шансы на успех. Исследователи десятилетиями бились над тем, чтобы примирить их. То, что они обнаружили в результате, представляет собой сложную картину, которая вполне может вас удивить.

Есть ли что-то положительное в перфекционизме – это давний спор. Но прежде чем мы перейдем к нему, давайте проясним одну вещь. Когда мы говорим о «позитивном», «здоровом» или даже «нормальном» перфекционизме, на самом деле мы имеем в виду самоориентированный перфекционизм – тот тип перфекционизма, который содержит в себе такие качества, как трудолюбие, выдержка и учет времени на выполнение задачи. Это не относится к социально предписанному и внешнеориентированному перфекционизму. Никто не спорит, что эти черты в той или иной степени носят адаптивный характер.

Во многих трудах сообщается о связи между самоориентированным перфекционизмом и мотивационной результативностью. В различных областях, таких как образование, спорт и работа, самоориентированный перфекционизм проявляет себя как очень мощная мотивирующая сила, коррелирующая с крепкой трудовой этикой и способствующая результативному выполнению даже самых простых и обыденных задач[49], [50].

Но есть также убедительные доказательства того, что он может способствовать формированию патологических форм перфекционизма – прежде всего трудоголизма[51]. Эти выводы нельзя назвать удивительными, учитывая то, что мы знаем о самоориентированном перфекционизме и тех жестких стандартах, которые он предполагает. Важнейший вопрос заключается в том, действительно ли все это напряженное устремление приводит к повышению производительности.

Чтобы ответить на этот вопрос, давайте начнем с исследований, посвященных успеваемости в школе. Когда я впервые начал изучать перфекционизм, меня чрезвычайно интересовало его влияние в среде старшеклассников. Но в те времена статей, исследовавших связи между перфекционизмом и успеваемостью в старших классах, было относительно немного. Поэтому я был рад узнать, что пара лабораторий начали проводить серьезные исследования о том, может ли перфекционизм быть предиктором академических достижений. А совсем недавно пара групп ученых опубликовала метаанализ на эту тему.

Один из таких метаанализов объединил исследования, в которых учащиеся были разделены на две группы на основе своих достижений: высокие и низкие[52]. Смысл здесь заключался в том, что если учащиеся с высокими достижениями покажут более высокие уровни самоориентированного перфекционизма по сравнению с учащимися с низкими достижениями, то самоориентированный перфекционизм, по всей видимости, способствует повышению успеваемости. Объединенные вместе четырнадцать исследований, проверявших эти различия, не выявили такой связи. Дисперсия между самоориентированным перфекционизмом и производительностью составила около одного процента. С практической точки зрения это ничтожно мало, что означает, что уровень самоориентированного перфекционизма у ученика практически ничего не говорит вам о том, будут ли в конечном итоге высокими его достижения в учебе.

Давайте попробуем другой подход. Вместо агрегирования исследований, которые произвольно разделяли учащихся на основе академических достижений, другой исследователь объединил исследования, сообщающие о корреляциях между перфекционизмом учащихся и показателями их успеваемости, включающими результаты экзаменов и средний балл успеваемости (GPA)[53]. В одиннадцати исследованиях сообщалось о таких корреляциях, и во всех них на самоориентированный перфекционизм приходилось примерно четыре процента дисперсии в показателях академических достижений.

Ну, четыре процента – это уже кое-что. И, между нами, я полагаю, что это в какой-то степени что-то да значит. Действительно, для форм обучения, основанных прежде всего на зубрежке и потому требующих много времени на выполнение задания – скажем, повторение таблицы умножения или заучивание наизусть важных отрывков, – можно было бы сказать, что есть некоторая польза в высоких уровнях самоориентированного перфекционизма. Но нам нужно сопоставить эти незначительные выгоды с издержками, среди которых предрасположенность к серьезным проблемам с психическим здоровьем.

Итак, данные относительно влияния на успеваемость в школе неоднозначны. Но как насчет работы? Несомненно, перфекционизм должен давать преимущества в производительности на современном рабочем месте с его высокими скоростями и высоким напряжением. Недавний метаанализ изучил корреляцию между перфекционизмом и различными показателями рабочей эффективности, такими как производительность и результативность[54]. Это исследование немного сложно толковать, поскольку самоориентированный и социально предписанный перфекционизм были объединены в другие категории перфекционизма, но результаты поучительны. В десяти исследованиях влияние показателей перфекционизма, содержащих в себе характерные черты самоориентированного перфекционизма, на эффективность работы оказалась равна нулю, nada[55], пшик. То есть самоориентированный перфекционизм не показал никакого влияния на успехи на рабочем месте.

Что, конечно же, вызывает недоумение. Потому что, учитывая, сколько часов напрягаются самоориентированные перфекционисты, сколько они работают ночи напролет, сколько усилий тратят даже на тривиальные задачи, можно подумать, что они могли бы быть гораздо успешнее. Но как бы не так. Вместо этого результаты этих метаанализов указывают на нечто вроде парадокса успеха: то, что делают перфекционисты для достижения успеха, в конечном итоге снижает их шансы на успех. Другими словами, перфекционисты мучаются без видимой выгоды. И чтобы лучше понять этот загадочный факт, нам нужно совершить еще одну поездку, в Канаду, и встретиться там с Патриком Годро.

В самом начале 2018 года я был в Оттаве, чтобы выступить в лаборатории Патрика Годро. Патрик – франко-канадский психолог, изучающий перфекционизм в Оттавском университете. Он молод, намного моложе большинства профессоров. И я бы даже назвал его модником. Его стройная фигура и загорелое лицо всегда безупречно сочетаются со стильными очками, модными рубашками, кроссовками и блейзерами. Он говорит напористо и с безошибочно узнаваемым франко-канадским акцентом.

В коридоре своего офиса Патрик приветствовал меня улыбкой. Мы немного поболтали, прежде чем он проводил меня в аудиторию, где я должен был выступать. Когда я закончил, Патрик поднял руку. Он спросил меня, есть ли у меня теория о том, почему перфекционисты не могут превратить свои старания в длительный успех. Я сказал, что таких причин много, но главная из них, вероятно, связана с психическим здоровьем: плохое настроение, депрессия, тревога и так далее обычно встают на пути высокой эффективности.

Патрик откинулся на спинку стула, обдумывая этот ответ. Видно было, что тот его не убедил, но он кивнул и перевел разговор на другую тему.

После выступления он пригласил меня поужинать в центре города, в школу-ресторан Le Cordon Bleu. Когда мы сели, он вернулся к нашему предыдущему разговору.

– Я беседовал с экономистами, – сказал он мне, и это заставило его задуматься: есть ли некое зерно в законе убывающей предельной производительности[56]?

То, что он представлял себе, было перевернутой U-образной зависимостью между стараниями и результативностью, которая изображена на рисунке на странице 104.

По мнению Патрика, перфекционисты похожи на перекормленные сельхозкультуры. При первом внесении удобрений сельскохозяйственные растения легко усваивают химикаты и используют их для ускорения своего роста. Однако спустя какое-то время они будут все менее и менее восприимчивы к дополнительным удобрениям. Количество удобрений, которое позволяло растению энергично вырасти на несколько сантиметров, когда оно было в состоянии рассады, едва ли увеличит его даже на волосок, когда оно в стадии готовности к сбору урожая. Если в это время внести больше удобрений для стимулирования роста, посевы будут отравлены и засохнут. Удобрение теперь не только не ускоряет рост, но оказывает прямо противоположный эффект.

По сути, Патрик говорит о том, что человеческие старания и устремления, подобно росту сельхозкультур, не бесконечны. Вы не можете вечно двигаться вперед, не достигнув в какой-то момент порога, за которым вы начинаете разрушать себя. В конечном счете повышение производительности за счет дополнительных усилий сводится к нулю. И если вы не остановитесь на достигнутом, если вы не осознаете, что бо́льшие старания не приведут к большей производительности, тогда вы войдете в зону снижающейся отдачи, в которой большее усилие приводит к обратному результату. Это как раз та зона, в которой регулярно оказываются перфекционисты.

Это уловка-22[57]. Перфекционисты – безнадежные перегибатели палки, и они просто ничего не могут с собой поделать. Они перепроверяют и доводят до совершенства. Они переиначивают и переделывают все намного больше, чем это необходимо. Объясняя это, Патрик взглянул на открытую кухню, где повара-стажеры ловко и споро готовили еду. Мы находились в одной из лучших кулинарных школ мира. Предполагалось, что совершенство было тем стандартом, которому должны были соответствовать ее шеф-повара.

Визуальное представление теории убывающей отдачи Патрика Годро. Адаптировано (2019)[58]

Он вновь перевел взгляд на меня и улыбнулся. Конечно, эталоном является совершенство.

– Но даже повар в погоне за идеально взбитыми сливками может превратить их в сливочное масло.

Канадский психолог Фушия Сироис согласна с Патриком. Она считает, что перфекционизм мешает работе не только из-за чрезмерного усердия, но и из-за того, что она называет истощающей саморегуляцией. Саморегуляция в чем-то сродни психической энергии. И она истощается, когда восполняющие ее активности, такие как физические упражнения, качественное времяпрепровождение с друзьями или достаточный сон, приносятся в жертву еще большему усердию. Неизменным результатом этого являются эмоциональное выгорание, чувство истощения, цинизм и хронически низкий уровень восприятия собственных достижений. Исследования показывают, что перфекционизм – и, в частности, социально предписанный перфекционизм – удивительно сильно связан с эмоциональным выгоранием[59].

Выгорание – это то, почему перфекционисты, несмотря на все их невероятные старания, оказываются ничуть не более успешными, чем люди, не особенно склонные к перфекционизму. Они не дают себе выспаться, чтобы компенсировать работу допоздна, они вкалывают, когда им следует отдохнуть, и с чем-то колупаются, когда им следует встретиться со своими друзьями. Неэффективные старания, несоразмерный успех, барахтание в ловушке зон снижения и падения отдачи, которые обозначил Патрик. Зрелище удручающее. И все это к тому же заставляет перфекционистов еще больше сомневаться в себе. Выгоревшие и все равно подстегивающие себя за пределы комфорта, они, наверное, с недоумением наблюдают, как другие люди добиваются тех же самых результатов при гораздо меньших усилиях и позволяя себе гораздо больше отдыха.

Вечер близился к своему завершению, но мы с Патриком успели обсудить другие, более здоровые варианты стараний. Он считает, что, вместо того чтобы стремиться к совершенству как идеальности, мы могли бы стремиться к первоклассности. По словам Патрика, это «предполагает лишь стремление к наилучшему, качественному исполнению».

– Достигнув первоклассного исполнения, стремящиеся к нему могут считать свою цель успешно достигнутой[60].

В отличие от перфекционистов, люди, нацеленные на высококачественное исполнение, знают, при каких условиях высокие стандарты могут быть действительно соблюдены, и тогда они способны выполнять свое задание без страха за то, что оно выйдет неидеальным.

Мне нравится подход Патрика. Это очень похоже на здоровое, добросовестное старание, которое у таких людей, как мой дедушка, казалось, присутствует в избытке. На самом деле ориентация на первоклассность звучит очень похоже на то, что Дон Хамачек много лет назад неудачно назвал «здоровым перфекционизмом».

И все же, когда я слушал, как Патрик говорит о первоклассности, что-то казалось мне не совсем правильным. Я не знал что. И я все еще не знал на следующий день, перебирая в уме наш разговор. Только когда я вернулся в Лондон и пил кофе со своей подругой Эми, клиническим психологом, все встало на свои места.

– Исследование Патрика Годро, похоже, демонстрирует некоторые действительно замечательные результаты, свидетельствующие о преимуществах стремления к первоклассности, а не к совершенству, – сказал я ей. – Что ты об этом думаешь?

– Это кажется правильным, – ответила она, неспешно выбирая сэндвич. – Но мне интересно, существует ли опасность, что стремление к первоклассности превратится в перфекционизм?

Ее резкая интонация подсказала мне, что у нее на этот счет существует свое твердое мнение.

– Я слушаю, – сказал я.

– Способность отпускать, когда все выполнено первоклассно, – это отлично и гораздо полезнее, чем неумолимая жесткость перфекционизма. Но я не уверена, что это сработает в долгосрочной перспективе. Первоклассность также является высокой планкой. Все эти внутренние установки и давление выполнить все первоклассно по-прежнему существуют, и они подстегивают нашу тревогу в ту минуту, когда мы делаем что-то не совсем первоклассное или даже откровенно среднее.

– Скажем так, – сказала она, – если бы я советовала перфекционисту стремиться к первоклассности, а не к совершенству, я не уверена, что заработала бы свой гонорар. Да, это хорошее различие, с которым можно поиграть. Но я не уверена, что можно назвать это антидотом.

Размышления Эми упорядочили мои собственные путаные мысли. Исследование Патрика ясно показывает, что, если вы немного скорректируете свои цели, будете стремиться к первоклассности, а не к безукоризненности, вы получите все преимущества высокой эффективности без проблем с психическим здоровьем[61]. И это прекрасно. Теория здравая. Данные надежны.

Но что произойдет с течением времени, все еще вопрос открытый. И в наш век «достаточно-не-бывает-никогда», в котором всегда есть что-то еще, что нужно купить, еще больше успеха и денег, которые нужно заработать, новые цели, которых необходимо достичь, стремление к совершенству по-прежнему будет заставлять вас постоянно двигаться вперед. И любой ценой избегать унижения от того, что кто-то увидит вас регрессирующим или стоящим на месте, что в наши дни может вполне восприниматься как одно и то же.

Безусловно, способность людей, стремящихся к первоклассности, расслабленно относиться к своей работе, когда они уверены в своей квалификации, – определенно здоровая черта характера. Однако первоклассность все же остается некоей туманной и возвышенной целью, и, как все туманные и возвышенные цели, достигать ее будет все труднее и труднее, поскольку каждый успех устанавливает новый уровень. Другими словами, стремление к первоклассности не решает дилемму неудачи. И это подводит меня к, возможно, наиболее важной причине, по которой перфекционисты считают длительный успех столь иллюзорным: в какой-то момент движение станет трудным, и когда это произойдет, перфекционист сделает все, что в его силах, чтобы избежать горечи поражения.

Итак, давайте взглянем на этот страх неудачи, который, как мы увидим, является непреодолимым препятствием на пути к высокой эффективности для людей, склонных к перфекционизму.

Неудача – это жизненная необходимость. Без этого наше существование представляло бы собой один бесконечный победный круг, который никто из нас не счел бы особенно стимулирующим. Любители спорта знают это как никто. Исключите возможность того, что их команда или спортсмен могут потерпеть неудачу, и мало кто придет посмотреть на это зрелище.

Велогонка – это, пожалуй, самое приятное зрелище неудач. Вспомните «Тур де Франс». В конце горных этапов всегда разворачивается восхитительная монодрама. Телепродюсер фокусирует внимание зрителя исключительно на том несгибаемом, что выбился из пелотона и дальше всех поднялся по склону. У всех усталость и напряжение в ногах. Вместо плавного вращения педалей они, кажется, движутся словно заезженные клячи, плечи раскачиваются из стороны в сторону, ноги совершают обороты словно сквозь патоку.

Но среди коллективных страданий всегда найдется один велосипедист, укрытый в гуще толпы, который оценил свои усилия чуть лучше, чем все остальные. Его дыхание выглядит контролируемым, плечи тверды, как скала, ноги плавно и синхронно вращают педали. Примерно за километр до вершины он внезапно, как бы невзначай, переключает передачи на своем велосипеде, встает с седла и жмет на педали изо всех сил.

Наблюдать за этим мучительно для измученных конкурентов. Лица их перекошены от неприкрытой боли. Они галантно стараются держаться в хвосте беглого лидера, зная в глубине души, если не в мышцах ног, что гонка уже окончена. До финиша остается сто метров, руки покрыты волдырями, икры сводит судорогой от избытка молочной кислоты, они должны сесть в седло и смиренно наблюдать, как победитель пересекает финишную черту под бурные аплодисменты. Отважные проигравшие один за другим вваливаются на финиш вслед за ликующим победителем, склонив головы. Их усталость усугубляется горьким разочарованием.

Успех сладок, но неудача так восхитительно раскрывает нам, что значит быть человеком. Вот почему, когда мы изучаем перфекционизм, нам, ученым, нравится наблюдать, что происходит, когда перфекционисты терпят неудачу. Мы ставим перед ними невыполнимые цели, устраиваем соревнования, в которых они вряд ли смогут победить, а когда они терпят неудачу, мы внимательно следим за их реакцией[62].

Британский психолог Эндрю Хилл возглавляет большую часть подобных исследований. И для достижения максимального эффекта он обычно использует тяготы спорта. В одном исследовании Энди организовал соревнование по велоспринту и пригласил велосипедистов-добровольцев участвовать в гонке четверок друг против друга[63]. По завершении гонки, независимо от того, какими они финишировали, он сказал каждой четверке, что они финишировали последними; другими словами, что они потерпели неудачу.

После этого Энди спросил велосипедистов, как они себя чувствуют. Все они сообщили о всплеске чувства вины и стыда – в конце концов, они только что вкусили горечь поражения. Но именно велосипедисты с высокими уровнями самоориентированного и социально предписанного перфекционизма оказались теми, чей всплеск чувства вины и стыда был наиболее острым.

В предыдущей главе мы рассмотрели, почему перфекционисты так чувствительны к подобным неудачам. Их самооценка зависит от результатов их усилий, поэтому, естественно, они испытывают острую неловкость, когда терпят неудачу. Но есть еще кое-что, что делают перфекционисты, когда терпят неудачу, что важно не только для их психического здоровья, но и для их производительности: они воздерживаются от последующих усилий.

Потому что вы не можете потерпеть неудачу, если не предпринимали усилий.

В другом своем исследовании Энди попытался выявить эту любопытную форму самоограничения[64]. Он снова устроил соревнование по велоспорту, только на этот раз велосипедисты соревновались сами с собой. После фиктивного фитнес-теста он поставил перед велосипедистами цель преодолеть определенное расстояние за время, которое должно было восприниматься как вполне комфортное. Велосипедисты работали изо всех сил, чтобы достичь цели, и когда они закончили, Энди сообщил им плохие новости: вы потерпели неудачу.

Функция усилий в зависимости от высокого и низкого уровней самоориентированного перфекционизма у Хилла и коллег (2010)

Затем он пошалил. Он попросил велосипедистов сделать еще одну попытку в таком же испытании, и именно тогда случилось волшебство. Велосипедисты, показавшие низкие баллы по самоориентированному перфекционизму, сказали, что усилия, приложенные ими во втором испытании, были такими же, как и в первый раз. Они сказали, что работали даже немного усерднее. Однако велосипедисты с высокими показателями самоориентированного перфекционизма поступили наоборот. Они перестали пытаться. Во второй попытке, после первой неудачи, их усилия резко сдали. В примененном в данном случае методе «разность разностей» это называется эффектом воздействия, и на рисунке выше я изобразил средние показатели приложенных усилий для двух испытаний в исследовании Энди.

Воздержание от усилий подобным образом – это то, что называется перфекционистским самосохранением. Люди, склонные к перфекционизму, как мы уже видели, чрезвычайно усердно стараются соответствовать своим завышенным стандартам. Но это во многих отношениях только половина истории. Потому что, когда дела идут туго, тревога становится настолько сильной, что перфекционисты весьма неохотно предпринимают какие-либо усилия, которые могут еще больше обречь их на неудачу. И чтобы немного затруднить другим людям обнаружение своих недостатков, они, столкнувшись с проблемой, которая с высокой степенью вероятности закончится поражением, просто прекращают любые попытки.

Однако проблема в том, что реальная жизнь совсем не похожа на эксперимент Энди. Усилия, которые вы прикладываете к выполнению большинства своих задач, нельзя просто так прекратить без каких-либо последствий. Есть сроки, которые необходимо соблюсти, и начальство, которому нужно угодить. Люди, склонные к перфекционизму, точно знают, сколько умственного и физического труда требуется, чтобы сделать что-то идеально; у нас мозги вскипают при одной только мысли об этом. И поскольку мы не можем отказаться от всех наших усилий, как это могли сделать участники эксперимента Энди, мы поступаем следующим образом: откладываем все на потом.

Прокрастинацию часто рисуют как проблему управления временем. Но на самом деле это проблема управления тревогой. Фушия Сироис также занимается изучением прокрастинации, и ее исследование показывает, что, вместо того чтобы сразу браться за сложные задачи, перфекционисты долго раскачиваются, лазают по социальным сетям и интернет-магазинам, смотрят Netflix или готовят по последнему рецепту из TikTok. Все что угодно, лишь бы отложить выполнение того, что необходимо сделать[65]. Облегчение, которое приходит в результате отключения мозга на это время, успокаивает, но, как отмечает Сироис, когда мы заканчиваем просмотр всех пяти сезонов последнего «обязательного к просмотру» телесериала, задача никуда не девается и ждет нас там, где мы ее оставили.

Прокрастинация отнюдь не помогает делу, а лишь усугубляет тревожность перфекционистов, поскольку «за кулисами» попыток отвлечься работа продолжает накапливаться. Каждая дополнительная незаконченная глава, невидимое электронное письмо или ненаписанный отчет потребует еще больше усилий, чтобы просто не отставать от графика. Мы отвлекаемся, копаемся, тянем время, повторяем и переделываем по сто раз, и все эти титанические усилия прикладываются для того, чтобы отложить ответы на раздражающие электронные письма, начало крупного проекта или отправку некачественной работы. Другими словами, перфекционисты используют прокрастинацию как способ пережить трудности, вызовы и неудачу без неизбежного эмоционального ущерба. Но в конце концов они вредят себе просто тем, что упускают время.

Способность ставить себя в невыгодное положение, будь то в форме полного отказа предпринять какие-либо усилия или в виде прокрастинации, является еще одной причиной, по которой перфекционистам трудно эффективно функционировать. Они редко бывают результативны в своем переусердствовании и часто доводят себя до полного выгорания. Кроме того, они чаще всего неэффективно направляют это свое чрезмерное усердие, отворачиваясь от сложных задач с низкой вероятностью успеха в пользу более простых задач с высокой вероятностью успеха. В экономике знаний, требующей инноваций «точно в срок», такая особенность распределения личных ресурсов делает перфекционизм совершенно несовместимым со способами создания и функционирования современных продуктов и услуг.

И это еще не все. Перфекционисты не просто предвидят неудачу и делают все возможное, чтобы нивелировать потенциальный стыд. Они с таким же рвением предполагают неприятие со стороны других людей и избегают ставить себя в сложные социальные ситуации, где их могут критически оценить. Результатом является почти полное избегание необязательных встреч, бесед, собеседований при приеме на работу и тому подобного, когда они предполагают, что там они будут оцениваться и, весьма возможно, неблагоприятно. Это, опять же, является саморазрушительным, поскольку означает, что перфекционисты гораздо реже устраиваются на работу более высокого класса или просят о таких вещах, как повышение по службе или прибавка к зарплате[66].

Существует, однако, еще больше причин, по которым перфекционизм не является секретом успеха, как мы часто его себе представляем.

Итак, вернемся к нашей изначальной патовой ситуации. Мотивирует ли нас перфекционизм усердно работать? Если да, то каковы доказательства того, что все эти усилия успешны и вполне окупаются? Мы только что получили два значимых аспекта информации, которые помогают нам ответить на эти вопросы. Во-первых, перфекционисты действительно усердно работают, но не в меру усердно; кроме того, они крайне неэффективны в распределении своих ресурсов, что усиливает их предрасположенность к истощению и эмоциональному выгоранию. И во-вторых, хотя упорный труд действительно является отличительной чертой перфекционистов, это не значит, что они работают всегда. Когда ситуация становится трудной, они склонны избегать того, что нужно сделать, до тех пор пока само утекающее время не заставит их действовать. Вместе эти два вида поведения – неэффективное перенапряжение и избегание – создают так называемый парадокс успеха, снижающий его вероятность у перфекционистов.

Так почему же тогда мы все еще верим в миф об успешном перфекционисте? Ответ: из-за ошибки выжившего.

Ошибка выжившего – это когнитивное искажение, заключающееся в том, что мы учимся только у победителей в жизни. И во многом я повинен в ней тоже. Ранее в этой книге я решил изучить опыт нескольких таких победителей: Деми Ловато, Стива Джобса и Виктории Пендлтон. Я сделал это потому, что это известные личности, которые в своих триумфальных восхождениях на вершину проявили интеллект, смелость, напористость и, конечно же, высокую степень перфекционизма. Но в то же время многие другие проявляют точно такие же черты характера – они просто не выставляют их напоказ. Они точно так же неустанно борются и испытывают значительный дискомфорт, не получая за это «Грэмми», огромного личного состояния или олимпийской медали. Поскольку опыт этих перфекционистов скрыт от посторонних глаз, опыт перфекционистов, которые действительно «стали успешными», вводит нас в заблуждение, заставляя прийти к выводу, что перфекционизм, должно быть, и является секретом успеха.

Мы должны быть крайне осторожны с последствиями подобного отбора. Потому что, когда все, что мы видим, – это победители, мы неизменно будем видеть перфекционизм в свете его высокой производительности. Ошибка выжившего одурачила Дона Хамачека. И она точно так же одурачила и нас как общество, заставив возвести перфекционизм на позолоченный пьедестал и назвать его «нашим любимым недостатком».

Это означает, что, если мы собираемся раз и навсегда развеять миф об успешном перфекционисте, нам нужно взглянуть на эту черту характера под тем углом, под которым ее рассматривают Пол и Горд. Вместо того чтобы обращать внимание на немногих перфекционистов, чьи обстоятельства, физиология, ум или просто удача привели их на самый верх, мы должны обратить внимание на подавляющее большинство перфекционистов, которым не удалось достичь этих головокружительных высот. Потому что, как только мы это сделаем, мы увидим нечто совершенно иное, как в свое время это обнаружил Энди Хилл. Перфекционисты в своем усердии доводят себя до полного изнеможения и в то же время делают все, что в их силах, включая полное прекращение всех усилий, чтобы избежать невыносимого стыда от почти неизбежного поражения.

Перфекционизм вовсе не залог успеха. Напротив, он препятствует успеху, порождая сильное внутреннее беспокойство и неуверенность в себе. Ответ на парадокс успеха перфекционизма заключается не в том, чтобы немного снизить планку и стремиться к первоклассности вместо идеальности. Он заключается в том, чтобы научиться принимать неизбежность спадов, неудач и того, что все идет не совсем так, как мы планировали. Дать себе право удобно расположиться рядом с этими, такими человеческими, переживаниями, позволить им быть, не стараясь реабилитировать их на искупительном кресте первоклассности, не нуждаясь в том, чтобы вымарывать их из своей жизни. Обо всем этом мы поговорим ближе к концу этой книги.

А пока давайте продолжим рассматривать нашу одержимость совершенством. Если это вредит нашему здоровью и не делает нас более успешными, почему перфекционизм распространен столь широко?

И правы ли мы, думая так?

5

Скрытая эпидемия

Или поразительный бум перфекционизма в современном обществе

«Перфекционизм широко распространен, он связан с проблемами психического здоровья и стал глобальной проблемой, особенно среди молодежи».

Гордон Флетт и Пол Хьюитт[67]

Вечер во внутреннем дворике гриль-бара Rafferty’s подходил к концу, и мне захотелось узнать, что Пол и Горд думают о современной культуре. Многое изменилось с тех пор, как они впервые начали исследовать перфекционизм. Конкуренция в школе и колледжах гораздо жестче, чем раньше, у нас есть широкоэкранные телевизоры, планшеты и смартфоны, проецирующие на нас нереалистичные идеалы в режиме 24/7, а социальные сети с их отфотошопленными изображениями совершенства достают нас повсеместно, захватив себе почти четверть нашего бодрствующего существования[68].

Мы обсуждали вред перфекционизма и парадоксы его взаимосвязи с эффективностью и результативностью. Но я задался вопросом: а как насчет его распространенности? Считали ли эти мужчины, что дела с перфекционизмом становятся хуже? Я спросил Пола:

– Вы наблюдаете в своей клинике, что соответствующих кейсов стало больше?

Он посмотрел мне прямо в глаза:

– Никогда ранее я не был так занят; как и мои коллеги-психотерапевты. Он везде.

Горд подхватил:

– У молодых людей так много тревог, беспокойств и стрессов. Я думаю, мы находимся в эпицентре эпидемии перфекционизма, – с этими словами он взглянул на Пола. – Невозможно не заметить его избыточное давление в качестве главного виновника ситуации.

Любой, кто проводит достаточное время с молодежью, наверняка согласился бы с Гордом. Это давление Национальная ассоциация образования также называет «эпидемией»[69], Ассоциация детских психотерапевтов – «тихой катастрофой»[70], а Королевский колледж психиатров – «кризисом»[71]. В ходе опроса, проведенного в 2017 году, около 25 000 учащихся начальной и старшей школы в Торонто спросили, чувствуют ли они необходимость быть совершененными[72]. Каждый второй сказал, что да, и это уже само по себе плохо. При этом тридцать четыре процента учащихся начальной школы и сорок восемь процентов старшеклассников заявили, кроме того, что испытывают особый прессинг, который заставляет их стремиться выглядеть физически совершенными во всех возможных отношениях.

Отчет за 2016 год, подготовленный по заказу Girlguiding UK[73], выявил схожие тенденции[74]. Согласно этим данным, сорок шесть процентов девочек в возрасте от одиннадцати до шестнадцати лет и шестьдесят один процент девушек в возрасте от семнадцати до двадцати одного года заявили, что чувствуют потребность быть идеальными. Пятью годами ранее, в отчете за 2011 год, эти проценты составляли всего 26 и 23, что отражает увеличение на семьдесят семь и сто шестьдесят пять процентов соответственно. По оценкам развернутого исследования, недавно проведенного Полом и Гордом, около трети детей и подростков в настоящее время показывают высокие уровни стремления к перфекционизму[75]. Конечно, не каждый молодой человек чувствует потребность быть идеальным, но имеющихся данных, безусловно, достаточно, чтобы заставить нас задуматься, что же, черт возьми, происходит.

– Лавина уже сошла, – сказал мне Пол. – И через какое-то время нам придется это разгребать.

И на этой довольно меланхоличной ноте мы закончили вечер. Я узнал достаточно, и, кроме того, модные молодые люди двадцати с чем-то лет уже кружили вокруг наших мест в надежде, что эти три профессора с усталыми глазами вскоре освободят их. Мы попрощались, и Пол и Горд растворились в ночи Торонто, чтобы сесть на свои поезда домой.

После той ночи я больше не встречался лично с Полом и Гордом, но наш разговор запомнился мне надолго. Каждый день эпидемия, о которой они предупреждали, подтверждалась свидетельством моих глаз и ушей – прямо там, в коридорах университетских кампусов, в повседневной болтовне между коллегами и в профилях друзей в социальных сетях, чья реальная жизнь весьма отличалась от той, что они тщательно пестовали онлайн. Итак, зимой 2017 года я поставил перед собой сложную задачу. Я хотел выяснить, правы ли были Пол и Горд; я хотел знать, действительно ли перфекционизм был такой грохочущей лавиной, какой они его рисовали.

Это была сложная задача, и я смог справиться с ней, только используя «Многомерную шкалу перфекционизма» Пола и Горда, хотя и несколько иным способом. С момента своего создания в конце восьмидесятых годов этот инструмент использовался в тысячах исследовательских проектов, в большинстве из которых участвовали студенты колледжей США, Канады и Великобритании. Вместо того чтобы использовать эту сокровищницу данных для изучения взаимоотношений, как это было задумано, я использовал ее как исторический трекер, чтобы сравнить молодых людей разных поколений и выяснить, сообщают ли они о более высоком или более низком уровне перфекционизма с течением времени.

Самым трудным здесь было получить большую выборку. Поэтому я обратился за помощью к своему коллеге Энди Хиллу, с которым мы с вами познакомились в предыдущей главе. Мы разделили между собой рабочую нагрузку и начали просматривать базы данных, поисковые системы и репозитории в поисках каждого отдельного исследования, в котором присутствовали бы показатели по самоориентированному, социально предписанному и внешнеориентированному перфекционизму среди студентов колледжей. Когда мы закончили, мы собрали информацию по более чем 40 000 американским, канадским и британским студентам, которые заполняли шкалу Пола и Горда где-то между 1988 и 2016 годами[76]. Затем мы приступили к упорядочиванию данных в хронологическом порядке, провели предварительные проверки, подбили и проанализировали цифры.

И тогда мы увидели нечто удивительное: перфекционизм рос, и рос он очень, очень быстро.

В 1988 году среднестатистический молодой человек имел уровень самоориентированного и внешнеориентированного перфекционизма от высокого до очень высокого (большинство были в целом согласны или согласны полностью с утверждениями соответствующих разделов теста). Уровень социально предписанного перфекционизма колебался от умеренного до низкого (большинство людей нейтрально прореагировали на соответствующие утверждения). Не самый здоровый профиль с точки зрения личностных прогнозов, но зато хорошие новости относительно социально предписанного перфекционизма – молодые люди, согласно данным, демонстрировали, что социальные ожидания и социальное давление на них не были чрезмерными.

Однако к 2016 году этот профиль кардинально изменился. Уровни самоориентированного и внешнеориентированного перфекционизма поднялись еще выше, что само по себе уже было достаточно плохо. Но по-настоящему нас беспокоила тенденция, которую показывал социально предписанный перфекционизм. Он вырос с низкого и умеренного в 1989 году до умеренного и высокого в 2016 году. Экстраполяция этого роста на будущее показывает нам то, куда нас это может привести.

Если основываться на протестированных нами моделях, к 2050 году самоориентированный перфекционизм превысит очень высокий порог (т. е. большинство людей согласны с соответствующими утверждениями теста), а социально предписанный перфекционизм превысит высокий порог (большинство людей в некоторой степени согласны или согласны с соответствующими утверждениями теста).

Это сулит неприятности не только сейчас, но и в будущем. В отличие от сходных черт характера, таких как невротизм или нарциссизм, перфекционизм, похоже, не проходит сам по себе с возрастом. На самом деле есть свидетельства того, что ситуация лишь ухудшается. В большом метаисследовании, обобщающем десятки отдельных лонгитюдных исследований, проводившихся в течение многих лет и десятилетий, исследователи обнаружили, что те, кто изначально был склонен к перфекционизму, с возрастом становятся более склонными к тревожности и раздражительности и менее склонны к аккуратности и добросовестности[77].

Таким образом, перфекционизм – это самореализующееся пророчество, которое со временем лишь усугубляется. Вот как это работает. Когда перфекционист не соответствует своим завышенным стандартам, у него формируется мнение о себе, которое, по сути своей, говорит о том, что он недостаточно хорош. Тогда он устанавливает еще более высокие стандарты, чтобы это компенсировать, думая, что превышение его предыдущих усилий каким-то образом нейтрализует неудачу. Но поскольку его стандарты с самого начала были завышенными, он просто обрекает себя на неудачу, и так начинается цикл никогда не оправдываемых, растущих ожиданий, создавая почву для все более махрового перфекционизма по мере того, как человек становится старше.

Теперь встает вопрос: сохраняются ли эти тенденции? Продолжается ли тенденция к росту перфекционизма? Или он достиг своего пика и начинает спадать? Чтобы ответить на этот вопрос, я добавил самые последние данные о перфекционизме к моделям, которые тестировали мы с Энди. И когда я просмотрел цифры, результаты оказались еще более тревожными.

САМООРИЕНТИРОВАННЫЙ и ВНЕШНЕОРИЕНТИРОВАННЫЙ ПЕРФЕКЦИОНИЗМ продолжает расти, но темпы остаются стабильными – так что следите за ними

На приведенных ниже рисунках я сопоставил показатели перфекционизма молодых людей с годом сбора данных. Черные круги – это точки данных по США, светло-серые – по Канаде, и темно-серые – по Великобритании. Точки данных пропорциональны количеству студентов, предоставивших свои данные в каждом исследовании (чем больше студентов, тем больше размер кружка), и через них проводится показательная линия для выявления взаимосвязи между перфекционизмом и временным периодом.

Глядя на эти линии, вы можете видеть, что рост само- и внешнеориентированного перфекционизма является постепенным, но примечательным. Под примечательным я подразумеваю статистическую значимость. Другими словами, это увеличение достаточно заметно для того, чтобы нулевой вывод – что увеличения вообще нет – был крайне маловероятен. Мы знаем, что полное отсутствие увеличения маловероятно, поскольку пределы погрешности в наших моделях – области, заштрихованные серым по обе стороны от линий тренда, – не выходят за прямые горизонтальные линии, демонстрирующие картину, если бы ничего не менялось.

Каковы масштабы этого роста? В общих чертах, молодые люди сегодня набирают примерно на 2,6 процентных пункта больше баллов по шкале самоориентированного перфекционизма и на 1,5 процентных пункта больше баллов по шкале внешнеориентированного перфекционизма, чем молодые люди в 1988 году. Кажется, что это немного, но мы должны помнить, что здесь мы имеем дело со спектром, который сосредоточен в узком диапазоне (т. е. от 1 – категорически не согласен, до 7 – полностью согласен). В этом случае даже существенные различия могут выглядеть довольно тривиально.

Показатели уровня самоориентированного перфекционизма студентов колледжа соответственно годам сбора данных

Показатели уровня внешнеориентированного перфекционизма студентов колледжа соответственно годам сбора данных

Тогда, вместо того чтобы использовать приблизительные проценты, давайте спросим, какой балл набрал бы среднестатистический современный молодой человек, если бы он заполнял опросы по самоориентированному и внешнеориентированному перфекционизму в 1988 году. Задав этот вопрос, мы получим более точное представление о том, насколько сегодняшняя молодежь отличается от молодежи конца 1980-х годов.

Сегодня среднестатистический молодой человек показывает уровни само- и внешнеориентированного перфекционизма, которые в 1988 году находились бы на уровне пятьдесят шестого и пятьдесят седьмого процентилей – то есть соответственно на двенадцать и четырнадцать процентов выше. Показатель хоть и не выдающийся, но и несущественным его назвать тоже нельзя.

СОЦИАЛЬНО ПРЕДПИСАННЫЙ ПЕРФЕКЦИОНИЗМ продолжает расти, и сейчас он стремительно набирает обороты – так что, вероятно, пришло время паниковать

А что насчет социально предписанного перфекционизма? Что ж, если я скажу вам, что тенденция достигла такого пика, что мне нужно было отойти от своего линейного ограничения в нашем повторном анализе, чтобы уловить ее, то это должно дать вам ключ к ответу. Линейное ограничение – это линейная зависимость, которая, по сути, говорит о том, что что-то меняется в постоянном темпе, что характерно для само- и внешнеориентированного перфекционизма. Но это отнюдь не относится к социально предписанному перфекционизму. Прямо сейчас социально предписанный перфекционизм движется по экспоненциальной траектории, которая изгибается по мере ускорения темпов роста с течением времени.

Как видно на рисунке ниже, уровень социально предписанного перфекционизма был более или менее стабильным примерно до 2005 года. Потом что-то произошло, и он начал стремительно расти. От нижней точки траектории к верхней уровень социально предписанного перфекционизма сегодня, в грубом выражении, примерно на семь процентов выше. В сравнительном плане эта разница еще более впечатляет. Показатели типичного современного молодого человека по социально предписанному перфекционизму в 1988 году находились бы на уровне семидесятого процентиля – ошеломляющий сорокапроцентный прирост.

Показатели социально предписанного перфекционизма студентов колледжей соответственно годам сбора данных

Хуже того, кривая роста продолжает изгибаться. И если этот рост не остановить, она, по своей собственной логике, начнет загибаться вверх гораздо быстрее, чем мы могли бы ожидать. Вот как идет экспоненциальный рост: вначале медленно, затем быстро. Любой, кто обращал внимание на данные о случаях заболевания COVID-19, знает это, и они также знают, что, как только траектория начинает изгибаться, самое время паниковать. Согласно этим прогнозам, к 2050 году социально предписанный перфекционизм преодолеет очень высокий порог, обогнав самоориентированный перфекционизм в качестве ведущей категории перфекционизма. Если и есть какая-то категория перфекционизма, где никак не хотелось бы такого роста, то это как раз она. В третьей главе мы видели, что эта категория выделяется как безусловно самая крайняя форма перфекционизма – крайняя, поскольку содержит в себе набор пагубных убеждений, обязывающих нас казаться совершенными в рамках социально признанных форм. Люди с высоким уровнем социально предписанного перфекционизма ежедневно сталкиваются со своей неспособностью соответствовать невыполнимым ожиданиям, и каждый раз, когда их несовершенство раскрывается, что случается нередко, они чувствуют себя полностью разоблаченными и сломленными, пойманными в ловушку жизни, постоянно выставленными на всеобщее обозрение, вынужденные думать об оценке и суждениях других людей.

В третьей главе мы также видели, что социально предписанный перфекционизм – это путь ко многим самым разнообразным психологическим проблемам. И основные признаки этих проблем – тревожные расстройства, глубокая депрессия, чувство одиночества, мысли о самоповреждении и о самоубийстве – нарастают почти синхронно[78]. Мы действительно находимся в тисках ловушки перфекционизма – и это совсем не радостная новость.

Я описал свою встречу с Полом и Гордом, поскольку их работа стоит особняком и выделяется как новаторская[79]. Я, как и они, тоже скорее убежден, что перфекционизм лучше всего понимать как реляционный признак, корни которого – в дефицитных отношениях. Он заставляет нас всегда быть занятыми мыслями о том, насколько мы несомненно хуже, чем должны казаться другим. И даже если теория Пола и Горда и не была новаторской в этом отношении, ни одна другая концепция не приближается к ней по своей глубине, и ни одна не соответствует той степени, в которой их теория выдержала проверку исследовательскими наблюдениями, опытом и временем.

На протяжении многих лет так или иначе многие их идеи нашли свое отражение в популярных программах самопомощи, порой даже без ссылки на авторство. Не то чтобы их это волновало – их миссия никогда не заключалась в том, чтобы снискать себе славу. В ту жаркую ночь, во внутреннем дворике бара Rafferty’s, я получил представление о самоотверженной преданности двух мужчин исследованию того, что быстро становится одной из серьезных проблем общественного здравоохранения. Если мы хотим действительно разобраться в том, что происходит, нам нужно прислушаться к ним.

Потому что тогда мы узнаем несколько важных фактов. Во-первых, что перфекционизм – это многогранная реляционная черта, то есть он относится прежде всего к области взаимоотношений; во-вторых, что он способствует формированию множества проблем с психическим здоровьем; в-третьих, что он не имеет никакого отношения к успеху; и в-четвертых, что он растет взрывными темпами. Мой собственный вклад в добавление этого последнего факта имеет горько-сладкий привкус. Сладкий потому, что добытые мною данные подтверждают факт эпидемии, о которой говорили Пол и Горд, и горький потому, что экспоненциальный рост социально предписанного перфекционизма означает, что стремление к безукоризненному совершенству будет нарастать и дальше, причем быстрее, чем мы можем себе это представить в наших самых худших опасениях.

Разумеется, взрывной рост социально предписанного перфекционизма говорит нам о том, что с условиями, в которых мы живем, что-то серьезно не так. По сути, это говорит нам о том, что ожидания общества выходят далеко за рамки возможностей большинства людей им соответствовать. И поскольку эти ожидания тотальны и всепроникающи, проблемы, которые они в конечном итоге создают, оказываются погребенными под грузом расхожих истин, которые, по сути, нормализовали «наш любимый недостаток». Прямо здесь и сейчас, при дневном свете, замаскированный у всех на виду своей повсюдностью, перфекционизм является нашей скрытой эпидемией, которая своей видимой престижностью сеет всевозможные разрушения среди тех, кто достигает своего совершеннолетия в современном обществе.

Все это ставит перед нами вопрос: почему так происходит? Откуда берется это стремление быть совершенным? И как, черт возьми, мы позволили этому стать лейтмотивом нашей жизни?

Часть III

Перфекционизм: откуда он взялся?

6

Некоторые больше перфекционисты, чем другие

Или о сложной природе и развитии перфекционизма

«Человеческий характер строится на биологической основе, которая способна к огромному разнообразию с точки зрения социальных стандартов».

Маргарет Мид[80]

Я никогда не забуду утро после того, как мы с Энди Хиллом опубликовали статью, показывающую, что перфекционизм растет. Я, преподаватель спортивной психологии в региональном университете на юго-западе Англии, был поражен, узнав, что наше исследование опубликовали сотни национальных и международных изданий, о нем писали известные блогеры, анализировали влиятельные телеведущие и подкастеры. Через несколько дней я уже готовился к выступлению на телевидении и радио, где рассуждал о последствиях эпидемии перфекционизма перед миллионами зрителей и слушателей. Когда фурор наконец улегся, наша статья стала самым цитируемым и обсуждаемым исследованием за сто тринадцать лет истории Psychological Bulletin, академического журнала, который ее опубликовал.

– Я никогда не видел ничего подобного, – сказал мне сотрудник пресс-службы моего университета. – Это самая громкая новость, которая была у нас в последнее время, а может, и вообще когда-либо.

Сам по себе такой взрывной интерес застал меня врасплох. Этот период моей жизни я до сих пор воспринимаю как в тумане. Я не могу вспомнить, что я говорил и было ли что-то из этого хотя бы отдаленно понятным. Но что я точно помню, так это то, что растущий перфекционизм, казалось, задел за живое тех, к кому я обращался. Многие говорили мне, что для них это был инсайт, те данные, на которые они могли указать и сказать: «Вот в чем проблема: это перфекционизм!»

Если в нашей статье говорилось о назревающей эпидемии, то общественный резонанс подтвердил это. В наши дни люди повсюду сталкиваются с перфекционизмом, они чувствуют необходимость быть идеальными и хотят знать, почему это так. Именно поэтому со мной связалась Шерил из TED. Я внезапно стал «идейным лидером» – так TED называет своих приглашенных докладчиков, – и она хотела, чтобы я ответил на этот насущный вопрос на конференции TED в Палм-Спрингс.

Энергия города – это все, что я помню о Палм-Спрингсе. Но какая энергия! Это почти неземное место – исчезающая пустыня на фоне гор Сан-Хасинто. Здесь царит густая аура нуворишей. Свежеуложенные дороги пришли на смену колеям из красной глины. Батальоны дорогих курортов и роскошных полей для гольфа выросли на сухих песках.

Курорт, где проходила конференция TED, был расположен на юге города, в уютном уголке под названием La Quinta. По прибытии я увидел гламурных молодых людей двадцати с чем-то лет и седеющих жителей пригорода, которые толпились у стойки регистрации, шебурша своим багажом, взятым на выходные. Их доставляли на арендованных внедорожниках, прибывавших каждые десять минут.

Если бы вы приехали из менее гламурного места, то вся эта картина могла показаться вам происходящей будто бы в совершенно другом мире. Пока я стоял у парадного входа и наблюдал за жизнью этого курорта, глаз фиксировал сказочную страну безупречного маникюра, где армия садовников усердно трудилась над каждым ее уголком и закоулком. Мимо проплывают люди. Навязчивые звуки благополучия и достатка. Кодовый язык привилегированности смешивается с нежным ветерком пустыни.

Одна из издержек моего воспитания заключается в том, что я никогда не чувствую себя вполне комфортно в подобной обстановке. Так что обычно у меня нет привычки околачиваться на курортах для богатых и знаменитых. Тем не менее в тех редких случаях, когда моя работа вынуждает меня окунуться в подобную атмосферу, мне приходится вкусить «хорошей жизни». И каждый раз, ощущая ее вкус, я чувствую себя отнюдь не в восторге и совершенно не в своей тарелке, как будто изнурительная погоня за тем, чтобы попасть туда, на самом деле того не стоила. Как будто мне вообще не следовало гнаться за этим сомнительным идеалом.

Сияя улыбкой, Шерил встретила меня у входа в курортный комплекс и показала мне аудиторию, где я должен был выступать. Масштаб происходящего отнюдь не успокоил мои нервы. Рабочие сцены, операторы и звукорежиссеры работали быстро и сообща. Когда мы наблюдали за ними из галереи, я спросил ее:

– Сколько человек зарегистрировалось на конференцию?

– Около четырехсот. И еще несколько тысяч онлайн, – ответила она.

– Ого! Это много, – откликнулся я, чувствуя, как кровь бросилась к лицу.

На следующий день я вышел из своей виллы и отправился на церемонию открытия. К собравшимся обращался мужчина лет сорока, с коротко стриженными каштановыми волосами, подтянутый, одетый в безукоризненно сидящий темно-синий пиджак и свежевыглаженные брюки. Я понятия не имел, кто он такой – и до сих пор не имею ни малейшего представления, – но TED заплатили ему большие деньги, чтобы он открыл их конференцию. На этой внушительной сцене он держался победителем, совершенно не обращая внимания на свет, камеры и сотни зрителей, внимающих каждому его слову. Его выступление было занимательным и забавным, однако в нужной мере умным и серьезным, и завершилось крещендо, которое заставило всех – включая меня – вскочить, бурно аплодируя.

Я подумал о том, какой он потрясающий, и задался вопросом, насколько тусклым в сравнении с ним буду казаться я.

Мое выступление было запланировано на заключительную сессию, в самый последний день, так что я смог увидеть, как развиваются события. Ни одно из выступлений не смогло дотянуть до магии ведущего, что было несомненным облегчением. Некоторые лекторы выступали уверенно, но были явно новичками, у других был определенный опыт, и они просто играли на публику, а третьи были перфекционистами вроде меня: тихими, склонными к самокопанию кроликами, пойманными в свет софитов La Quinta.

По мере того как подобные конференции разворачиваются во времени, вы начинаете кое-что подмечать. Маленькие, но тем не менее показательные детали. Например, аудитория предпочитала красочные анекдоты достоверным данным. Рассказ о переживаниях, очеловечивающий сухие факты, вызывал восторг. И что любопытно, в то время как сложные, но поучительные беседы о новаторских открытиях были оценены по достоинству, настоящий фурор производили впечатляющие личные свидетельства и личный опыт.

Кое-что еще поразило меня в этой аудитории. Насколько я мог судить, у них был свой тонкий способ сообщить выступавшим, что они на самом деле думают. Выступления, которые внушили им благоговейный трепет или поразили их, встречались бурными овациями, часто стоя. Более заурядные вещи встречались вежливыми аплодисментами и сидя. В гримерной, перед выходом на сцену, тема приема у зрителей обсуждалась горячо.

– Как вы думаете, вам будут аплодировать стоя? – спрашивали друг друга выступающие. Я был слишком погружен в свои собственные мысли, чтобы участвовать в этой болтовне. Но в глубине души я задавал себе тот же самый вопрос.

Докладчик, выступавший передо мной, покинул сцену, и зрители в переполненном зале притихли. Настала моя очередь, и в одно мгновение Шерил уже волокла меня к выходу на сцену, в типично американском стиле неподдельного энтузиазма забрасывая меня милыми, но чересчур усердными словами ободрения.

– У вас все получится! У вас все для этого есть! – говорила она, улыбаясь от уха до уха.

– Честно говоря, я не думаю, что у меня все это есть.

Я осторожно вышел, не сводя глаз с ослепительно белого фонаря, закрепленного на лесах верхней галереи прямо передо мной, и внезапно оказался прямо в центре знаменитого красного круга TED.

Я репетировал это выступление бесчисленное количество раз, вплетая его в другие свои выступления и оттачивая подачу. Но теперь, когда я смотрел на море лиц, глядящих на меня в ответ, вся эта подготовка, казалось, просто испарилась из головы. Продюсерская команда TED вырезала это из записи, но если вы присмотритесь повнимательнее, то увидите, что моя правая нога болтается, как ненатянутый шланг. И если вы внимательно прислушаетесь, то услышите, как срывается мой голос, когда я напрягаю память в поисках следующей строчки, а затем следующей и следующей. Внутри меня все тряслось от ужаса. Я до сих пор толком не знаю, как, но каким-то образом мне удалось сказать мою речь. Я прошел через это.

Произнося последнюю фразу, я посмотрел прямо на аудиторию. Я жаждал их стоячей овации. Мне это было нужно. Прошло несколько секунд. Все еще сидя, они вежливо зааплодировали. Прошло еще несколько секунд, в течение которых я мысленно внушал им встать. Но они этого не сделали. Итак, с щемящим чувством поражения я развернулся и ушел со сцены. Шерил сопровождала меня обратно в гримерную.

– Это было потрясающе! – сказала она, лицо ее сияло.

– Спасибо, – ответил я.

Я задавил к чертям свой перфекционизм только для того, чтобы появиться в Палм-Спрингс. Я упрямо отказывался позволить своим нервам взять надо мной верх и слово в слово продекламировал пятнадцать минут заготовленной прозы, вероятно, на самой большой сцене, на которую я когда-либо выходил. И все же, несмотря на эти замечательные достижения, угадайте, о какой части моего опыта из выступления на TED я размышлял в последующие часы, дни, недели и месяцы?

Неужели мне всегда суждено так себя чувствовать? Или мой перфекционизм взращен и подпитывается той средой, в которой я живу? Эти извечные вопросы касаются не только перфекционизма, но и личностных качеств в целом. Являются ли они результатом природы, унаследованным инструментарием, с которым мы начинаем жизнь? Или они являются результатом воспитания – тех обстоятельств, с которыми нам пришлось столкнуться?

Доводы в пользу природы довольно ясны. За последние три десятилетия генетика поведения изучала различия между однояйцевыми близнецами, разнояйцевыми близнецами и приемными братьями и сестрами. У однояйцевых близнецов одинаковый профиль ДНК, у разнояйцевых близнецов общей является примерно половина, а у усыновленных детей совпадений нет вообще. Если мы сравним сходство черт у всех этих типов детей, мы сможем оценить, насколько это связано с генетикой. И результаты приводят к удивительно последовательным выводам. Однояйцевые близнецы больше похожи друг на друга, чем разнояйцевые близнецы, между которыми, в свою очередь, сходства больше, чем у приемных детей. При проведении необходимых вычислений оказывается, что степень генетической наследуемости действительно очень высока. Примерно половина того, чем мы становимся, унаследовано, предопределено, и с этим мы ничего не можем поделать[81].

Не так давно исследователи из Испании применили «Многомерную шкалу перфекционизма» Пола и Горда почти к шестистам парам близнецов-подростков, проживающих в Валенсии[82]. Исходя из этой выборки, они подсчитали, что около тридцати процентов самоориентированного перфекционизма передается по наследству. Показатель для социально предписанного перфекционизма немного выше и составляет около сорока процентов. Таким образом, с помощью невидимой руки генетики родители-перфекционисты, по-видимому, передают определенную долю перфекционизма своим отпрыскам.

Испанское исследование также выявило чрезвычайно высокую генетическую корреляцию между самоориентированным и социально предписанным перфекционизмом. Таким образом, если вы начинаете жизнь со склонностью к самоориентированному перфекционизму, у вас, скорее всего, будут трудности и с социально предписанным перфекционизмом (и наоборот). Гены – это своеобразная неизбирательная, бодрящая лотерея жизни. Абсолютно без всякой нашей вины нам просто суждено обладать некоторой долей самоориентированного и социально предписанного перфекционизма.

Однако следует отметить, что ДНК вовсе не означает роковую предопределенность. Это руководство по эксплуатации, и молекулярный процесс, называемый эпигенетикой, указывает, на какие фрагменты руководства следует обратить внимание, учитывая условия, с которыми мы сталкиваемся. Метилирование геномной ДНК является особенно важной особенностью эпигенетики. Метилирование модифицирует ДНК без изменения ее нуклеотидной последовательности в ответ на такие явления, как голодание, острый стресс или травма, что может привести к изменениям в структуре и функционировании клеток.

Это важно, когда мы рассматриваем наследуемость перфекционизма. Эпигенетические модификации передаются из поколения в поколение, и потому любые состояния, благоприятствующие перфекционизму, которые, возможно, переживали наши предки, вероятно, по крайней мере частично, сохраняются сегодня и в наших генах. Внушительная часть перфекционизма передается по наследству, но мы не можем знать, насколько эта наследуемость обусловлена базовой ДНК, а насколько – недавней эпигенетической модификацией.

Есть еще одно соображение, которое также связано с окружающей средой. Хотя генетические калькуляции объясняют, почему люди отличаются друг от друга, они ничего не говорят о средней величине. Это означает, что, хотя гены помогают объяснить, почему я, возможно, более перфекционист, чем вы, они не объясняют, почему средний уровень перфекционизма повышается у всех без исключения. Мое исследование чрезвычайно важно в этом отношении, потому что оно не просто показывает, как растет средний уровень перфекционизма, оно также показывает, что обстоятельства, с которыми мы сталкиваемся после рождения, должны иметь значение для развития перфекционизма – причем весьма значительное.

Итак, если обстоятельства имеют значение, то как именно воспитывается перфекционизм? Первое, что приходит на ум: на основе того, что делают наши родители. И это необязательно является верным.

В 1960 году многообещающего психолога по развитию по имени Джудит Харрис выгнали из Гарварда как раз тогда, когда она работала над своей докторской диссертацией. В письме о прекращении ее изысканий, подписанном Джорджем А. Миллером, исполняющим обязанности заведующего кафедрой психологии, говорилось: «У нас существуют сильные сомнения в том, что вы соответствуете нашему профессиональному стереотипу того, каким должен быть психолог»[83]. Харрис покинула Гарвард, какое-то время преподавала в Массачусетском технологическом институте, а затем несколько лет проработала лаборантом в Нью-Джерси. Однако к концу 70-х годов ее настигло тяжелое наследственное заболевание, называемое системным склерозом. Прогрессирующая болезнь все больше привязывала ее к дому, она не могла работать.

Прикованная к постели, Харрис посвятила свою жизнь тому единственному, что умела делать: писать. В течение десятилетия, между началом 80-х и началом 90-х годов, она написала несколько учебников для колледжа по занимательной психологии детского развития. Но что-то не давало ей покоя в этих текстах. Для начала она подвергла сомнению основную предпосылку, на основе которой они были написаны, и в конце концов вообще сдалась.

– Я бросила писать учебники, – сказала она, – потому что однажды мне внезапно пришло в голову, что многое из того, что я рассказывала этим доверчивым студентам колледжа, было неправильным[84].

Харрис придерживалась радикальной теории детского развития. Она считала, что то, как родители воспитывают своих детей, не оказывает большого влияния на то, какими дети вырастут. По ее словам, на детей в большей степени влияют гены и культура, нежели родители. Это был провокационный подход, бросающий вызов общепринятому мнению. Например, хорошо известно, что у тревожных родителей вырастают тревожные дети, у добросовестных родителей вырастают добросовестные дети и, да, есть доказательства того, что родители-перфекционисты воспитывают детей-перфекционистов. Во всей литературе по детскому развитию корреляции между воспитанием и темпераментом ребенка действительно весьма сильны.

Но давайте присмотримся повнимательнее. Эти корреляции не являются доказательством родительского влияния. Конечно, родители и дети похожи; у них много одинаковых генов. И кроме того, даже если бы мы не принимали в расчет гены, корреляция сама по себе не доказывает причинно-следственную связь. Возможно, влияние передается от ребенка к родителю, а не наоборот. Главная идея Харрис заключалась в том, что мы переоценили роль родителей на фоне других более важных факторов, таких, например, как гены, а также сил, выходящих далеко за рамки семьи.

Харрис подверглась резкой критике за свои идеи. Тем не менее она со всей невозмутимостью продолжала тщательно оттачивать свою аргументацию. Она делала это в одиночку, в своем доме в Нью-Джерси, не имея доступа к университетской инфраструктуре, платным статьям или дорогим учебникам. И все же, несмотря на эти препятствия, мудрость изливалась из нее. В 1994 году, через тридцать четыре года после того, как ее выгнали из Гарварда, Харрис представила свои доказательства в престижный журнал Psychological Review. Статья была опубликована в следующем году и получила широкое признание[85].

Трудно описать всю величину этого подвига. Многие профессора за всю свою карьеру могут так и не опубликоваться в Psychological Review. То, что это удалось женщине той эпохи, бывшей вне академической среды, к тому же страдающей хроническим заболеванием, просто поразительно. Единственный способ, которым она могла бы это сделать, – это написать что-то очень ясное, безупречно проработанное и убийственно убедительное. Ее работа была признана настолько выдающейся, что в 1998 году Американская психологическая ассоциация присудила ей награду за исключительный вклад. По иронии судьбы, эта награда носила имя некоей гарвардской шишки – Джорджа А. Миллера, в свое время выгнавшего ее.

Мы только что убедились, что Харрис была права насчет генов – генетическая наследуемость характерных черт необычайно высока. Однако именно ее размышления о среде вызвали наибольшие разногласия. Она была убеждена, что культура имеет гораздо больше власти над тем, какими мы становимся, чем родители. Под культурой Харрис подразумевала мир за пределами семьи, например, наши дружеские круги, тренды, транслируемые популярными СМИ, ценности, пропагандируемые рекламой и влиятельными людьми, а также то, как организованы и структурированы гражданские институты, такие как правительства, школы и колледжи.

Для доказательства своих идей Харрис просит нас еще раз взглянуть на исследования близнецов. Потому что тогда мы увидим, что родительское воспитание почти никак не влияет на то, какими людьми становятся дети. Удивительно, но характерные черты взрослых близнецов, выросших в одной семье, похожи между собой не больше, чем характерные черты близнецов, выросших в разных семьях. Вариативность черт, приписываемых семье, или, другими словами, родителям, практически равна нулю.

– Если бы мы оставили группу детей в одних и тех же школах, районах проживания и среди тех же сверстников, но поменяли родителей, – пишет Харрис, – они выросли бы такими же взрослыми[86].

Джудит Харрис сама была матерью, и с этой колокольни ей было хорошо видно, что воспитание детей часто сводится к немногим большему, чем просто беспомощное наблюдение. И по мере того как она углублялась в доказательства, совместное влияние генов и культуры на развитие ребенка оказывалось реальностью, которую становилось все труднее опровергать. Ее работы говорят нам кое-что важное о человеческой природе: наши черты не являются ни врожденным багажом, приданным нам природой, ни пассивным отражением тех жизненных условий, с которыми мы сталкиваемся. Они представляют собой сложную смесь того и другого.

Мы совершенно разные, но в то же время более или менее одинаковые. Определенные эволюционные константы необходимы для выживания, как, например, потребность питаться, размножаться и приспосабливаться, и для этого есть гены, конкретные и неизменные. За пределами этих фиксированных структур мы имеем пластичность личности, которая – за исключением самых ужасных примеров, таких как жестокое обращение, оставление или безнадзорность, – формируется отнюдь не нашими родителями и не нашей личной волей, а нашей общей культурой[87].

Когда мы говорим о влиянии культуры на развитие человека, трудно назвать кого-то, кто оказал бы большее влияние на освещение данного вопроса, чем немецкий психоаналитик Карен Хорни. Ее клинические наблюдения дают четкое представление об общей симфонии типов человеческой личности в развитых обществах. Перфекционизм, говорит она, это цена, которую мы все платим за свое место в оркестре.

Карен Хорни родилась в Бланкенезе, Германия, в 1885 году, она была младшей в семье из нескольких детей. Ее отец, капитан корабля торгового флота, был властным консерватором. Его дурной характер Хорни испытала на себе с раннего детства. Он был «жесткой дисциплинарной фигурой», пишет она в своем дневнике, «человеком, который делал нас всех несчастными своим ужасным ханжеством, эгоизмом, грубостью и невоспитанностью».

Хорни находила утешение и прибежище у своей матери. У той были большие амбиции в отношении Карен, в то время как отец хотел, чтобы та осталась в семье и стала горничной. Когда Карен исполнилось пятнадцать, мать устроила ее в среднюю школу в Гамбурге, где она могла изучать медицину. Ее отец протестовал, утверждая, что не может позволить себе обучение.

– Тот, кто потратил тысячи на моих сводных братьев, которые одновременно и глупы, и демонстрируют дурной характер, – пишет Хорни в своем дневнике, – сначала десять раз прокручивает в пальцах каждый пенни, который ему приходится потратить на меня[88].

Однако ее мать настояла на своем и все же отправила Карен в Гамбург.

Но этот эпизод ее ранней жизни оставил в ней свой отпечаток. По словам биографа Бернарда Пэриса, Хорни «была такой амбициозной, поскольку ей нужно было компенсировать чувство отверженности со стороны своей семьи»[89]. В школе, пишет Пэрис, она лелеяла «мечту о славе, добытой благодаря академическим достижениям… – потребность чувствовать себя исключительной личностью с особой судьбой». Ее перфекционизм привел к сокрушительному упадку сил, который она списывала на свою потребность быть «выше среднего». Стенограммы ее сеансов у психотерапевта свидетельствуют о том, что ее всепоглощающая потребность в достижениях была вызвана страхом, что ее могут признать «обычной». По словам Пэриса, ее проблемы превратили учебу в «тяжкое испытание», «но она была достаточно одаренной, чтобы добиться многого».

И она действительно добилась многого. По окончании Гамбургского университета Хорни на базе своего медицинского образования выучилась на психолога. Она быстро продвинулась по карьерной лестнице благодаря своей новаторский критике фрейдистской теории и своим впечатляющим эссе по женской психологии. На самом деле ее заслуги оценили настолько высоко, что в 1932 году она эмигрировала преподавать психоанализ сначала в Чикаго в качестве заместителя директора Чикагского института психоанализа, а вскоре после этого в Нью-Йорк – в качестве декана Нью-Йоркского психоаналитического института.

Именно в Нью-Йорке Хорни начала включать в область своего критического мышления как патриархальную, так и послевоенную американскую культуру. Анализируя свое собственное прошлое наряду со свидетельствами своих многочисленных пациентов, она увидела закономерность. Хотя проблемы каждого выражались немного по-разному, в основном психические расстройства были схожи.

– Невротические личности имеют существенное количество общих черт, – пишет она – И эти основные сходства, по сути, обусловлены трудностями, которые определяются нашим временем и нашей культурой[90].

Согласно Хорни, такие трудности порождаются чрезмерной конкуренцией и квазирелигиозной верой в личный фатум.

– Из экономического центра конкуренция распространяется на все виды деятельности человека, – пишет Хорни. – Конкуренция проникает в романтические и социальные отношения, во все наши действия… и является проблемой для всех и каждого внутри нашей культуры[91].

Конкурентные индивидуалистические культуры создают для людей очень специфические дилеммы. «Противоречивые тенденции», которые, по словам Хорни, мы «не в состоянии примирить»[92]. Так, например, среднестатистический человек, со средней зарплатой, живя внутри культуры, где конкуренция в сфере потребления настолько сильна, что порождает желание приобрести товары, которые ему не по карману, будет определенно расстраиваться. Равно как и живя внутри культуры, где ожидания в отношении статуса и богатства взлетели настолько высоко, что большинству из нас просто невозможно их достичь.

Хорни считала, что эти противоречивые тенденции вносят и усиливают в нас наши внутренние разногласия. Мы создаем идеализированный образ самих себя – кого-то богатого, крутого, привлекательного, – который используем, чтобы избавиться от тревоги из-за того, что не чувствуем себя самодостаточными. Отождествляя себя с этим образом, мы приспосабливаем себя к культурному идеалу, и это соответствие помогает нам чувствовать себя менее одинокими из-за своих недостатков. Но конформизм имеет свою цену: она – во внутреннем конфликте между идеальным человеком, которого превозносит наша культура, и тем несовершенным человеком, которым мы являемся на самом деле.

Более того, чем шире разрыв между нашим идеальным и реальным «я», тем больший внутренний конфликт мы испытываем и тем более неуютно чувствуем себя в собственной шкуре.

– Сотворив из себя кумира, – пишет Хорни, – мы все меньше можем терпеть свое истинное «я» и начинаем злиться на него, презирать себя и изнывать под гнетом наших недостижимых ожиданий.

Мы занимаем оборонительную позицию, страшимся других и еще больше боимся показать миру свои несовершенства. Эти страхи ослабляют самооценку, а ослабленная самооценка открывает путь к чрезмерной потребности любви и к зависимости от одобрения других людей.

И вот, чтобы чувствовать себя в безопасности и быть достойными среди других, мы надеваем маску совершенства. Наше совершенное «я», по словам Хорни, это полный арсенал «должен»: «должен уметь все выносить, все понимать, всем нравиться, всегда быть продуктивным – и это лишь часть всех внутренних предписаний»[93]. И поскольку диктат этих «должен» неизбежен и неотвратим, она называет его «тиранией долженствования».

Читая эти слова, я понял: эта женщина была гением. Потому что все так и есть, ведь правда? Я должен быть хладнокровнее, подтянутее, сильнее, счастливее, продуктивнее, не есть слишком много, но и не есть слишком мало, регулярно заниматься физическими упражнениями, находить время для отдыха, встречаться с друзьями, умеренно пить, суетиться и говорить «да» каждой возможности, следить за собой, отлично готовить, воспитать умных и вежливых детей. Это бесспорные (и часто противоречивые) директивы, которыми мы регулярно выстреливаем в самих себя. И общество тоже в нас ими выстреливает. Они разбросаны по социальным сетям, сочатся из эпизодов сериала «Семейство Кардашьян», вопят с расклеенных плакатов и рекламных щитов. Все это разнообразное давление мы не в состоянии привести к какому-то единому знаменателю, кроме вот этого: стремление к совершенству.

Ибо если не благодаря совершенству, то как еще мы можем стать теми, кого признает и принимает общество?

Перфекционизм – это венец этой тирании; линза, через которую мы смотрим на мир, а тот просто продолжает подбрасывать нам все новые и новые идеалы того, кем мы должны быть. В собственной жизни Хорни давление было иным, но не менее весомым. Агрессивный патриархат предъявлял к женщинам свои собственные требования, которые научили Хорни, что «тирания долженствования» создает дилеммы, разрешить которые ты можешь, будучи только кем-то другим, кем-то совершенным. Позже, проведя тысячи клинических взаимодействий, прямо там, в корнях проблем других людей, она увидела удивительно ясное воздействие этой тиранической культуры. Вот красноречивые откровения одной из ее пациенток:

– Моя чугунная «должна»-система. Моя броня из долженствований: чувство долга, идеалы, гордость, чувство вины. Этот жгучий компульсивный перфекционизм был всем, что меня поддерживало. За его пределами повсюду вокруг царил хаос[94].

«Многие идеи Карен Хорни о развитии личности, – писал американский психолог Скотт Барри Кауфман в своей статье для Scientific American в 2020 году, – подкреплены современной психологией личности, теорией привязанности и результатами исследований о влиянии травматических переживаний на мозг»[95]. Все это так. Но, я думаю, Кауфман недостаточно подробно останавливается на самом глубоком вкладе Хорни – идее о том, что именно наша адаптация к нашей культуре рождает наши самые сокровенные противоречия. Потому что именно это наблюдение Хорни является почти пророческим в своем предвосхищении того, что мы сегодня называем одержимостью общества перфекционизмом.

Карен Хорни умерла от рака в возрасте шестидесяти семи лет, прожив напряженную, мужественную и временами весьма тревожную жизнь. Несмотря на это, она никогда не прекращала поиска правды о неврозах, которые терзали ее и ее пациентов, и о культурной обусловленности, которая их породила. Если идеи Карен Хорни находят в вас отклик, то вы, как и я, найдете в ней близкого друга. И точно так же как положено друзьям, она поможет вам меньше теряться из-за своего перфекционизма, меньше оставаться наедине с ощущением, что вы недостаточно хороши. Ее урок для нас заключается в том, что все это не наших рук дело. Виновником этого является культура.

Когда мне было лет семь или восемь, после школы мой папа иногда брал меня, маму и моего младшего брата к себе на строительную площадку. Мне нравилось туда ходить. Она представляла собой завораживающее пустынное место, заваленное кирпичами, с высокими штабелями на поддонах там, где должны быть дороги и где рядами стояли недостроенные дома. Ранним вечером на кранах зажигались огни. И откуда-то из тени появлялась армия уборщиков, бесшумно неся пылесосы: они поднимали брезент, смахивали цементную пыль, опустошали мусорные баки.

Мои родители были частью этой армии. Оказалось, что бригадир обычно выделял моему отцу несколько часов в уборочную смену, когда дела у нас шли не очень, что случалось не так уже редко. Он был не особенно хорошим уборщиком. Но и плохим тоже не был… Как и большинство других уставших и малооплачиваемых людей, находившихся там бог знает в какое время ночи, он просто не особенно вкладывался («И так сгодится, правда?»). Кроме того, его таланты обычно как нельзя лучше подходили для того, чтобы выполнять работу, создававшую шум и беспорядок: пилить расколотую фанеру или приколачивать настил, держа в зубах веер гвоздей.

Зато за мамой я всегда следил как завороженный. Я следовал за ней по всей стройплощадке, с глазами, как блюдца, от недоумения. Как ей удалось повернуть ключи в двери, сжимая в руках мусорные пакеты, метлы и пылесос? Какой сверхспособностью она обладала, чтобы пылесосить ребристые полы, одновременно вытирая грязные стены и выкрикивая указания? Ее яростная беспричинная скрупулезность казалась чудом с точки зрения ребенка. У нее не было стимула так суетиться из-за зарплаты меньше минимальной, но она все равно делала это. Вот в чем особенность моей мамы: она действительно считает, что все, что ты делаешь, нужно делать должным образом.

А еще она перфекционист. Все, что она делает, она делает с добросовестной аккуратностью. Начиная с ее безукоризненно ухоженных хвойных деревьев и заканчивая учетом каждого заработанного пенни моего отца и тем требовательным, системным способом, которым она нас воспитывала. Как и Хорни, она была жертвой патриархата: ее отец был блюстителем дисциплины старой школы, искалеченный войной; все ее братья были отправлены в школы-интернаты ради лучших шансов в жизни. При других обстоятельствах жизнь была бы добрее к ней: ее изобретательность была бы признана, ее аккуратность вознаграждена. Вместо этого она смиренно воспринимает эту жизненную несправедливость по отношению к себе и искренне верит, что она просто немного «туповата».

Сидя в самолете по пути домой из Палм-Спрингс, я думал о том, насколько мы с мамой похожи. Если бы она была на моем месте, то тоже наверняка волновалась бы. Выступление прошло нормально? Не было ли оно слишком высокопарным? Нескладным? Мне хотелось бы, чтобы у меня не было этих сомнений. Я бы хотел насладиться своим моментом успеха прямо здесь, развалившись в салоне бизнес-класса где-то над Атлантикой. Но всякий раз, когда я пытался это сделать, мои мысли возвращались к вещам, которые сигнализировали о неудаче: к зрителям, их вежливым аплодисментам и их реакции, когда они остались сидеть.

Во всем этом есть доля предопределенности. Большая часть моего перфекционизма – примерно тридцать-сорок процентов – действительно унаследована от моих родителей. И я подозреваю, что из этого числа большей части я обязан моей дорогой маме. Ее гены – это мои гены. Мы родились с перфекционизмом в крови, и в той или иной форме он будет выделяться из наших пор всю оставшуюся жизнь. Никто из нас не мог ничего поделать с этим; в наших жизненных сценариях был прописан темперамент с пометкой «перфекционист» задолго до того, как у нас появилась возможность сказать свое слово в этом вопросе. И, как ни странно, в этом есть что-то удивительно успокаивающее.

Однако, несмотря на то что мы одинаковые, мы также очень разные. Гены – неотъемлемая часть ухабистого сценария жизни, но они не определяют весь сюжет. На самом деле они даже не главные герои. Тридцать-сорок процентов – это много, но даже в этом случае остается много возможностей для работы с обстоятельствами. И когда мы говорим об обстоятельствах, как учила нас Джудит Харрис, мы говорим о культуре. Культура могла бы заглушить мой перфекционизм, но вместо этого она усилила его до пронзительного грохота. Именно по этой причине я бываю подавлен в таких местах, как Палм-Спрингс.

Это причина, по которой, несмотря на доказательства обратного, я искренне верю в то, что я самозванец, у которого больше общего с садовниками, нежели с теми, кто потратил тысячи долларов, чтобы послушать мое выступление. Эта психология была заложена сначала в моих генах. Но с тех пор, именно так, как и предсказывала Хорни, она расцвела в полную силу благодаря культурным силам, далеким от меня и неподконтрольным мне, существующим там, где-то в огромном мире.

Карен Хорни написала большую часть своих произведений в 40–50-е годы двадцатого века. С тех пор мир немного изменился. Конкурентоспособность и индивидуализм по-прежнему являются доминирующими ценностями, а несправедливость и гендерные, классовые и расовые предрассудки все еще существуют. Но появилось и новое давление, давление, которое ложится на всех нас, давление, которое заставило бы вздрогнуть даже саму Хорни. Пристальный взгляд социальных сетей, родители-вертолеты[96], стандартизированное тестирование в промышленных масштабах, восьмидесятичасовая рабочая неделя. Зияющий разрыв в доходах, богатстве и возможностях поколений, который увеличивается, а также нестабильность финансовой системы, которая раскачивается от одного кризиса к другому. Все это новые ручейки, наполняющие хорошо знакомый водоем под названием «никогда не бывает достаточно».

Поэтому давайте обновим Карен Хорни с учетом реалий двадцать первого века. Давайте взглянем на современную культуру и на неослабное стремление быть совершенными, которое неумолимо довлеет над нами.

7

То, чего у меня нет

Или как перфекционизм произрастает на почве нашего (сфабрикованного) недовольства

«Кристаллизация индивида стала возможной благодаря формам политической экономии, в особенности – городскому рынку.

Даже противясь давлению социализации, человек остается наиболее характерным продуктом последнего и его подобием».

Теодор Адорно[97]

Я вырос в Веллингборо, маленьком рыночном городке примерно в часе езды к северу от Лондона. Типичный для средней Англии, Веллингборо – это поселение, окраины которого тоскливо переходят в сельскую местность и чьи границы очерчены живыми изгородями, окаймляющими гектары флуоресцирующего рапса. Десятилетия назад, как вспоминает мой отец, это был «оживленный» город. Место, где в викторианских домах и в работных бараках жили семьи каменщиков, клерков и младших инженеров, работавших на близлежащем литейном заводе. Частные лавочки кишели покупателями, в общественном театре шли постановки с регулярными аншлагами, а пабы были до отказа заполнены молодым и старым людом.

В наши дни Веллингборо выглядит совсем иначе. Город пытается стоически держаться, в то время как глобализация, новые технологии и ежегодное сокращение муниципального бюджета подтачивают его деиндустриализованное здание. Частный бизнес практически исчез вместе со средним классом, который когда-то его поддерживал.

Торговый центр прошел через все этапы развития розничной торговли, а рыночная площадь необратимо сокращается под натиском конгломератов сетей быстрого питания, благотворительных магазинов и букмекерских контор. Кто-то обрызгал черной краской надпись «ингбо» в «Веллингборо» на указателе на дороге, ведущей в город, и никто не спешит ее счищать. Большинству здешних людей скорее нравится такая изобретательность, и они принимают ее за гипертрофированно честный, самоуничижительный юмор[98].

Мой отец когда-то любил Веллингборо, но больше не любит его.

– Все становится только хуже и хуже, – в который раз жалуется он мне, – и никто ничего с этим не делает.

В этом заброшенном маленьком городке, как и в большинстве заброшенных маленьких городков постиндустриального Запада, не требуется многого, чтобы быть сравнительно обеспеченным. Дети с деньгами, такие, как мои школьные друзья Кевин и Йен, были теми, на кого ты равнялся и никогда не забывал. В районе, где мы выросли – плоть от плоти всех проблем Веллингборо, – у этих мальчишек была хорошая жизнь. Они жили в новостройках, граничащих с нашим районом, где на улицах не валялись разбитые детские бутылочки или испачканные подгузники. Они ездили в школу на задних сиденьях чистых презентабельных автомобилей. Раз в год они ездили отдыхать в Турцию или Испанию, а их родителей можно было за версту заметить на внеклассных мероприятиях, поскольку они, единственные из всех, были в трикотажных костюмах и при галстуках.

Кевин и Йен дружили уже несколько лет к тому моменту, когда я по-настоящему познакомился с ними в шестом классе нашей местной общеобразовательной школы. Они, казалось, были неразлучны, беззаветно преданы друг другу и инстинктивно понимали потребности друг друга. Оба тратили деньги с кредитных карточек своих отцов, одевались как ходячая реклама Nike, Ralph Lauren и Adidas, всегда пользовались новейшими мобильными телефонами, а в свободное время листали GQ и FHM в поисках фотографий часов, яхт и особняков, которые, как они обещали друг другу, однажды непременно купят, когда обретут самостоятельность.

Насколько я помню, их, казалось, завораживало то, чем обладали другие. Проиграв битву дизайнерским лейблам и новейшим модным гаджетам, они стали использовать материальные вещи в качестве мерила для оценки себя и других людей. Их юные впечатлительные души были вовлечены в один-единственный информационный канал – канал покупок, – который подчинил себе их желания и потребности, превратив их самих в хорошо подготовленных потребителей. С рабской преданностью тому, что было модно, и со средствами приобрести более или менее то, что им было нужно, чтобы заслужить такой важный для них школьный авторитет, их миры, казалось, сталкивались в акте демонстративного конкурентного потребления.

Это конкурентное потребление, казалось, достигло своего апогея с появлением автомобилей. В семнадцать лет Кевин и Йен поспешили сдать экзамены на водительские права, после чего оба получили совершенно новые хэтчбеки вкупе с комплектами для модификации и индивидуальными номерными знаками. Я помню, как они мчались на этих мощных машинах по узким улочкам Веллингборо. С включенными стереосистемами, с подсвеченными номерами, с противотуманными фарами, светящимися флуоресцентно-синим на фоне покрытой инеем дороги. Им нравилось подзадоривать друг друга, и они получали неистовый кайф от этого спектакля.

Я наблюдал за всем происходящим с некоторой завистью. Приложив ладони к глазам на манер козырька и вглядываясь в тонированное пассажирское стекло хэтчбека Кевина, я мог видеть разноцветные футуристические ручки, яркие светящиеся кнопки и сиденья для автоспорта, которые, казалось, существовали в своем собственном таинственном измерении. Я был ошеломлен. Я не смог удержаться и скользнул на одно из этих сидений, которое пахло свежевыделанной кожей, ароматом Lynx Africa и WD-40, которым отец Кевина смазывал дверные петли. Уже тогда было очевидно, что эти скоростные машины обеспечили Кевину и Йену положение, близкое к статусу местных героев. И явный благоговейный трепет таких детей, как я, в эйфории сидящего на пассажирском сиденье, был бальзамом для их душ, еще одним доказательством – как будто в этом была необходимость! – их высшего положения в социальной иерархии.

Что касается меня, то мой опыт был несколько иным. Культура потребления, которая прославляет наличие кучи денег и барахла, научила меня чувствовать себя сконфуженным почти от каждого сравнения, которое я проводил между собой и этими двумя мальчиками. Особенно мучительным это смущение было, когда дело касалось машин. Поэтому я лгал. Я сказал им, что теперь со дня на день мой папа купит мне такой же. Но он бы не купил. Он не мог. Тем не менее я держался своей придуманной версии, выходящей далеко за рамки правдоподобия, потому что в наши дни самый пик статуса, успеха и самоуважения – это признание и одобрение других людей. А что лучше подходит для достижения этих целей, чем демонстрация того, что у нас есть?

Мы живем во времена изобилия. Наша экономика – это взбеленившаяся перегретая центрифуга, постоянно увеличивающая мощность. Чтобы поддерживать ее растущие аппетиты, необходимо постоянно подпитывать ее новыми и все более рентабельными источниками прибыли. Что объясняет, почему такие заядлые потребители, как Кевин и Йен, столь широко распространены. Если бы их не существовало, если бы все вдруг решили отказаться от одноразовых товаров и довольствоваться «достаточным» уровнем жизни, то падение спроса привело бы экономику к нарастающей рецессии. А мы знаем, что происходит в этом случае.

Экономисты называют экономику, в которой главное – это рост, «экономикой предложения». «Экономикой предложения» потому, что постоянное предложение новых и все более экзотических товаров создает лихорадочный потребительский спрос, этот спрос создает прибыль, которая в свою очередь создает рабочие места и так далее. Идеальные граждане при таком режиме развивают в себе качества хорошего потребителя. Они не производят вещи, они их покупают. Точно так же как Кевин и Йен поступали в отношении своей одежды, часов и автомобилей, от нас ожидают, что мы будем выражать свою индивидуальность с помощью постоянного увеличения расходов на свой образ жизни. Чтобы подогреть наши аппетиты, компании изобретают хитроумные способы формирования у общественности представления о бесконечной новизне и улучшенных товарах, которые должны быть обязательно приобретены. Поэтому в наши дни поход по магазинам даже за такой простой вещью, как пара носков, может превратиться в парализующий опыт из-за цунами выбора.

Это динамичная, хотя и расточительная система. И чтобы это работало, нужны энергичные потребители, которые постоянно готовы покупать вещи, которые им на самом деле не нужны. Очевидный пример – модель быстрой моды[99]. Но есть бесчисленное множество других примеров: комбинированные холодильники, эспрессо-машины, чугунная посуда, телевизоры с плоским экраном, звуковые системы, стриминговые сервисы, роботизированные газонокосилки, наличие нескольких автомобилей, блендеры, декоративные книги в твердом переплете, стиральные машины-сушилки, скрабы для лица, смартфоны, которые одновременно являются практически всем, что только можно вообразить, свечи, экзотический отдых, духи и одеколоны, ароматизированные увлажняющие кремы, таблетки для похудения, беговые дорожки, коврики для йоги.

В результате этого избытка неуклонно растет лавина товаров, без которых ни одна современная семья уже не мыслит своей жизни. И с каждым годом этот список пополняет все больше и больше вещей. Розничные продажи в США превысили ошеломляющие 6,6 трлн долларов в 2021 году по сравнению с 4,3 трлн долларов в 2012 году[100]. Ожидается, что к 2025 году мировые объемы розничных продаж достигнут 31 трлн долларов[101].

Чтобы поддерживать это термоядерное потребление, необходимо производить не только вещи, которые мы покупаем, но и наши желания в отношении них. Таким образом, за последние сорок или около того лет индустрия связей с общественностью, маркетинга, рекламы и финансов пережила настоящий бум. Сейчас эти отрасли настолько разрослись, что велика вероятность того, что и вы работаете в одной из них. И если это так, вы знаете, что сделать продукт «модным», «крутым», «хайповым», «блестящим», «безупречным», «захватывающим», «свежим», «роскошным» и «вдохновляющим» гораздо важнее, чем объяснить потребителям его реальную потребительскую ценность.

Бомбардировка такого рода маркетинговыми флюидами по всем каналам создает голографическую культуру синтетической реальности, от которой почти невозможно убежать. С помощью тщательно продуманных фантазий о том, как сделать жизнь более совершенной, голограмма подменяет наши естественные импульсы интереса и желаний, твердо указывая им путь в одном направлении: на то, что можно приобрести. Безупречные изображения и движущиеся картинки фотогеничных жизней разворачиваются прямо перед нами в утренних новостях, над нашими головами по пути на работу, в разгар футбольных матчей, на рекламных щитах на шоссе и между табло вылетов в аэропортах. Наш гардероб, наш режим гигиены и ухода за собой, владение гаджетами и предметами домашнего обихода, выбор способа передвижения, фитнес-ритуалы и даже диеты формируются и обусловливаются внутри голограммы. На самом деле в наши дни все проблемы имеют коммерциализированное решение; даже настроения, ощущения, мысли и поведение корректируются с помощью психофармакологии, а дружеские отношения – с помощью платных приложений.

Неудивительно, что объем мировой индустрии рекламы составляет 766 млрд долларов, а к 2025 году, по прогнозам, достигнет 1 трлн долларов[102]. Голограмма работает.

Еще в 1920-х годах журнал Printer’s Ink без колебаний признал, почему рекламные иллюзии, основанные на самореферентности, были столь разрушительно эффективны: они порождают неуверенность. Неуверенность в себе и в существующих жизненных обстоятельствах. Идеальная реклама «заставляет потребителя стесняться таких само собой разумеющихся вещей, как расширенные поры на носу или неприятный запах изо рта», как написал один рекламодатель. Другой сказал, что реклама преувеличивает реальность, чтобы «держать массы неудовлетворенными своим образом жизни, недовольными уродливыми вещами вокруг них». «Довольные потребители, – заключает тот же рекламодатель, – не так прибыльны, как недовольные»[103].

Конечно, мы прошли долгий путь от обличающих наши недостатки постеров прошлых лет (хотя вы все еще можете их найти). Но, несмотря на этот факт, основной принцип рекламы остается более или менее неизменным с тех времен, когда такие издания, как Printer’s Ink, просто выходили вперед и произносили вслух то, о чем говорить было не принято.

Итак, реклама дает мне четкое представление о том, как я должен выглядеть. И я не сомневаюсь, что где-то в мире действительно есть идеально ухоженный джентльмен с точеной челюстью, который смотрит в пространство, нежно поглаживая свой Rolex. И все же, как бы элегантно я ни одевался и сколько бы крема против морщин ни наносил, я не стану этим джентльменом. И, если уж честно, им не будет подавляющее большинство мужчин, пялящихся на рекламный щит и пожирающих глазами часы вожделенного бренда (не хотелось бы вас огорчать, ребята).

Даже самый рядовой продукт продается нам с подчеркнуто абсурдным, истерически бурным уровнем шипучести. И, конечно же, стробоскопы и блестящие шарики только усиливают чрезвычайно важный подтекст. Думай позитивно! (Да!) Раскрой свой потенциал! (Да!!) У тебя получилось! (Да!!!)… Вот абонемент в спортзал (О!). Вам нужно только приоткрыть тонкий, как вафля, фасад этой вековой индустрии, и вы неизменно обнаружите неподвластные времени шестеренки: вы недостаточно круты, недостаточно подтянуты, недостаточно привлекательны, недостаточно эффективны без определенного бренда, подписки, гаджета или товара.

Не то чтобы каждая реклама была такой – некоторые предлагают ссуду до зарплаты, услуги по консолидации долга или рефинансированию ипотеки. Но внутри великой потребительской голограммы происходит достаточное количество манипуляций недовольством, чтобы стало совершенно очевидно: то, что было верно в отношении рекламы в прошлом, остается, по существу, верным и сегодня. И как только вы увидите дефицитарную модель, то есть модель недостаточности, на основании которой работает реклама, вы уже не сможете ее не замечать. Зацикленность Кевина и Йена на материальных благах является симптомом культуры, которая научила их относиться к атрибутам своего существования так, словно те – такие же одноразовые, как фишки в казино, которыми, из уважения к рекламодателям, маркетологам и пиарщикам, необходимо постоянно делать ставки на самые горячие новые тенденции.

Грубо говоря, Кевин и Йен ведут себя именно так, как того хочет от них экономика. И не только они. Миллиарды других людей, живущих в странах с экономикой предложения, также являются заядлыми потребителями, и я здесь не исключение. Действительно, сила рекламы настолько огромна, что даже самым осведомленным из нас трудно противостоять громогласному и агрессивному социальному убеждению, которое работает против нас круглосуточно. Голограмма работает, и работает она с поразительной силой.

Именно из-за этой силы у подавляющего большинства из нас существуют трудности с самопринятием. Это та причина, по которой мы никогда не чувствуем свою достаточность. Ведь до тех пор, пока безопасность и удовлетворенность мучительно недосягаемы для нас, мы – пластилин в руках рекламщиков, и, направляемые ими, мы будем продолжать жаждать и потреблять, жаждать и потреблять в безнадежном стремлении к совершенству в нашей жизни.

И именно здесь проблемы выходят на широкий простор. В экономике, где рост – это все, недовольство должно прочно и навсегда войти в нашу жизнь. Альтернативы просто нет. Звучит как извращение, но если мы хотим иметь то, что нам нужно, нам придется продолжать покупать то, что нам не нужно. Здравоохранение, безопасность, образование, работа – эти жизненно важные потребности теперь зависят от того, продолжаем ли мы обменивать нынешнее счастье на обещание чего-то большего[104]. Потому что, если нам позволить на мгновение вздохнуть, выйти за пределы голограммы и ощутить удовлетворение от чуда, которым является само наше существование, тогда мы перестанем испытывать снедающее нас алкание. А перестав его испытывать, мы перестанем потреблять. Тогда предприятиям пришлось бы закрыться, рабочие места были бы потеряны, вещи, в которых мы нуждаемся, начали бы исчезать, и основы общества, каким мы его знаем, рухнули бы.

Популярные книги по самопомощи, документальные фильмы, телешоу, TED-конференции и оздоровительные веб-сайты переполнены советами, хитростями и лайфхаками о том, как преодолеть всепроникающее чувство своей недостаточности. Однако такая иллюзия свободы воли заставляет меня задуматься: действительно ли мы понимаем, насколько глубоко и бесповоротно укоренилось в нас это чувство?

Недостаточно богат, недостаточно крут, недостаточно привлекателен, недостаточно продуктивен – это отнюдь не какие-то надоедливые нервные тики, от которых можно избавиться, проявив немного заботы о себе или применив толику позитивного мышления. Это системные мысли, или то, что когнитивные историки называют «корневыми метафорами», которые настолько глубоко проникли в нас, что мы искренне верим, что чувство собственной недостаточности или потребность в постоянном обновлении и улучшении вещей – это особенности человеческой природы.

Однако это не так. Коренной индеец из пуэбло или перуанский инк вряд ли поняли бы, о чем болтает человек #successtrainsfailurecomplains из LinkedIn, даже если бы они понимали его язык. Реальность гораздо, гораздо более зловеща. Дефицитарное мышление, лежащее в основе нашей коллективной борьбы за большее, – то, которое удерживает нас в устойчивом состоянии неуверенности в собственной достаточности, – это социально обусловленное мышление, которое наша экономика должна внедрить в нас и – внедряет. Ибо если мы внезапно выйдем из этого состояния, прекратим так думать и поймем, что наша жизнь не нуждается в постоянном обновлении и улучшении, тогда все остальное тоже прекратится.

Сама ткань современного общества соткана из нашего недовольства. Преувеличенное внимание ко множественным недостаткам, намеренно создаваемое рекламодателями, – это то, как нас удерживают в постоянно растущем состоянии сверхнапряженного потребления и, как следствие, наша экономика поддерживается в постоянном состоянии сверхнапряженного роста.

Вы можете спросить: разве это не та же самая культурная дилемма, которая беспокоила Карен Хорни? И да, и нет. Да – потому что сегодняшняя культура, подобно и той, что существовала в ее время, обнажает зияющую пропасть между идеальным человеком, которым, по мнению общества, мы должны быть, и несовершенным человеком, которым мы являемся на самом деле. И нет – потому что в нашем культурном моменте есть нечто совершенно уникальное. Дилемма во времена Хорни заключалась в том, что многие из рекламируемых маркетологами товаров были недоступны среднему потребителю. Это сокрушительное чувство дефицита было тем, что порождало внутренний конфликт.

Наша дилемма во многих отношениях прямо противоположна. Дешевый импорт и огромный объем потребительских кредитов означают, что подавляющее большинство из нас может купить то, что, как нам говорят, нам нужно. У нас нет дефицита. Во всяком случае, у нас есть доступ к слишком большому количеству вещей. К количеству, превышающему то, которое нам когда-либо может понадобиться. И все же каким-то образом, несмотря на это, несмотря на то что большую часть своего бодрствующего существования мы проводим, наслаждаясь регалиями потребительской культуры, мы по-прежнему хронически не уверены в себе, и неудовлетворенность наша даже больше, чем прежде.

Я потерял связь с Кевином и Йеном в возрасте восемнадцати лет, когда уехал учиться в колледж, но вновь связался с ними несколько лет спустя. Они оставались неразлучными, преданными друзьями и яростно соперничали, не желая ничего делать или никого видеть без одобрения другого. Я же изменился до неузнаваемости. Так что было довольно приятно вернуться домой и найти и место, и людей более или менее такими, какими я их оставил.

Однако одно отличие все-таки было. Пока меня не было в городе, отец Кевина добился значительных успехов в своем бизнесе. Работая поначалу консультантом в своем домашнем офисе, он сколотил мини-империю и теперь обслуживал некоторые из крупнейших мировых компаний. Его доход рос в геометрической прогрессии, и это было заметно. Всего за три года семья Кевина переехала из Веллингборо в загородный особняк закрытого типа, раскинувшийся на участке площадью в два акра в конце подъездной дорожки длиной в четверть мили.

Короткий период, который потребовался отцу Кевина, чтобы превратиться из просто состоятельного в абсурдно богатого человека, изменил жизнь Кевина почти в одночасье. Этот парень, которому стукнуло двадцать один, зарабатывал теперь значительные деньги в компании своего отца, купил дом с четырьмя спальнями, собрал коллекцию из нескольких элитных автомобилей и, конечно же, занялся гольфом.

– Мне очень повезло, – сказал мне Кевин, когда мы играли в бильярд в игровой комнате его дома. Я не был уверен, кого он успокаивал: себя или меня. Меня всегда поражало, что, став взрослым, Кевин стал смотреть на свою жизнь с некоторым смущением. Выросший в условиях дефицита, он знал, насколько все может быть дерьмовым, и ему не очень хорошо удавалось скрывать застарелую вину за свои очевидные излишества.

Но это не помешало ему развить в себе определенное бесстрашие. Когда мы говорим о привилегиях, мы часто сосредоточиваемся на второстепенных преимуществах, забывая о более фундаментальном преимуществе: отсутствии препятствий. На самом деле Кевин почти ничего не боялся, и было очевидно: урок, который он вынес из своего прошлого, заключался в том, что его жизнь более прямолинейна, чем у других людей. Когда он говорил о том, что ему повезло, я думаю, он имел в виду именно это. В мире, изобилующем вопиющим неравенством, он обладал редким даром принятия. Принятие самого себя и своих обстоятельств, отсутствие необходимости оправдывать их, отсутствие необходимости интерпретировать их в такой парадигме, в которой выигрышное положение в жизни объясняется формулой, прямой зависимостью от его усилий и проницательности.

Кевин знал, что все было не так, и принятие того, как это произошло, позволило ему просто быть самим собой.

Внезапная удача, свалившаяся на Кевина, повлияла на Йена не столь благотворно. Йен стал смотреть на Кевина снизу вверх. Казалось, он видел в роскошном образе жизни Кевина конечную точку своих собственных устремлений. Когда Кевин купил дом, Йен сделал то же самое. Когда Кевин купил новую машину, Йен взял кредит на покупку аналогичной модели. А когда Кевин покупал дорогие часы или ювелирное изделие, Йен из последних сил старался приобрести что-нибудь столь же дорогостоящее.

Как-то на вечеринке по случаю дня рождения Кевина Йен заметил:

– Мы с Кевином всегда соперничали.

И этим он как нельзя лучше сформулировал их отношения. Комната взорвалась смехом. Но мне показалось, что соперничество, о котором говорил Йен, к этому моменту было весьма односторонним и сводилось к погоне Йена за немыслимым уровнем жизни Кевина – за фантазией о материальном совершенстве, довольно типичной в наш век, живущий под лозунгом «имей все».

Погоня за этим идеалом, казалось, привносила в жизнь Йена изрядную долю неуверенности, особенно в непростые времена. Я помню, как однажды зимним вечером мы с Йеном пошли выпить, чтобы смыть горечь жестокого увольнения. Он не был опечален или особенно зол из-за того, как неуклюже обставил это его босс; он был дезориентирован и тревожен, но тревога его была не о том, что произошло, а о том, что будет дальше. Образ жизни Йена не предполагал пространства для такого удара. Как и у большинства из нас в наши дни, у него были большая ипотека, машина, за которую он только что выложил немалую сумму, и многочисленные счета по кредитным картам, которые продолжали накапливаться. Теперь, без работы и при отсутствии сбережений, на которые можно было бы опереться, он, казалось, был в ужасе от того, что подумают о нем люди, если он увязнет в долгах.

Этого не случилось, потому что он необычайно предприимчив. Но какое-то время он балансировал на грани.

Итак, мы сидели в одном из обшарпанных подвальных баров Сохо, постепенно приводя мир в порядок с помощью семи порций скотча (что как раз на одну порцию больше, чем нужно). И по крайней мере на это время его тревога улетучилась.

Для живущего в культуре большего и лучшего неизбежно наступит момент, когда, независимо от того, насколько вы богаты, ваши желания достигнут предела ваших средств для их удовлетворения. Для Карен Хорни это противоречие было чем-то большим, чем просто недостаток материальных средств. Это был корень основного внутреннего конфликта – между тем, кто мы есть, и тем, кем, по мнению нашей культуры, мы должны быть.

В наши дни это противоречие стало более размытым, но не менее весомым. Дешевый импорт привел к снижению производственных издержек. А бум кредитных карт, схем «покупай сейчас, плати потом» и договоров купли-продажи с рассрочкой платежа позволил подавляющему большинству из нас удовлетворить наш многочисленный и постоянно растущий список желаний. Когда Хорни в 1950-х годах писала о «тирании долженствования», частный долг США составлял около пятидесяти процентов валового внутреннего продукта. Сегодня этот показатель составляет двести двадцать четыре процента. И хотя США здесь явно выделяется, большинство других развитых стран в последние десятилетия испытали аналогичные долговые потрясения.

В современном мире кредит, или долг, – это то, на что мы все больше полагаемся, чтобы добиться благополучия в странах с развитой экономикой, рост которой начинает замедляться.

И вроде бы ничего страшного. Но стимулирование роста с помощью кредитов скорее похоже на использование кувалды для раскалывания ореха. Количество волшебным образом возникших денег, циркулирующих в современной экономике, просто астрономическое, и с каждым нулем, добавленным в электронную таблицу, их доходность становится все меньше.

По словам экономиста Тима Моргана, общий мировой долг в период с 2000 по 2007 год увеличился на 55 трлн долларов, в то время как ВВП увеличился всего на 17 трлн долларов. Без учета межбанковских долгов это примерно один доллар прироста на каждые два доллара нового долга. Затем Морган проследил эти расчеты вплоть до 2014 года. И когда он это сделал, то обнаружил, что мировой долг увеличился еще на 50 триллионов долларов, но на этот раз ВВП увеличивался всего на один доллар на каждые три заимствованных доллара[105].

Если цифры Моргана верны, то в скором времени никакое количество новоиспеченных долгов не сможет обеспечить дальнейший рост. Но вместо того чтобы принять этот факт, мы продолжаем яростно накачивать кредитный насос, чтобы раздуть и без того чрезмерно раздутую экономику, которая ведет себя так, будто может лопнуть в любой момент. И нет никакого «плана Б». Если экономика пойдет на спад, просто запустите принтеры и назовите это восстановлением.

Но до тех пор, пока наши желания удовлетворяются, имеет ли значение, что постоянно растущая куча долгов, которые мы берем на себя, ничем не обеспечена? Судя по всему, нет. В конце концов, благодаря открытию финансовых рынков наша жизнь и наш стиль жизни действительно могут стать более совершенными, более дорогостоящими, наполненными гаджетами и технологическим волшебством, изысканной посудой и бытовой техникой, большими и мощными внедорожниками, мебелью и все более огромными домами – причем навсегда, даже если наши зарплаты останутся на прежнем уровне[106]. Проект Йена по самосовершенствованию «покупай сейчас, плати потом», возможно, является крайностью, но он далеко не единичен. На самом деле он следует хорошо задокументированному паттерну изменений во взглядах, который наблюдается в последние несколько десятилетий.

Так, например, когда людей в 1970-х годах спрашивали, что значит хорошая жизнь, они, как правило, отвечали: счастливый брак, дети, работа, которая приносит удовлетворение, или деятельность на благо общества[107]. Когда в 1990-х годах людям задавали тот же вопрос, они в ответ называли такие вещи, как летний дом, новый телевизор, модную одежду и, как правило, много-много денег[108]. Целых восемьдесят процентов американцев, родившихся в 1980-х годах, называют достижение материального богатства одной из своих самых важных жизненных целей. Это почти на двадцать процентов больше, чем у тех, кто родился в 60-70-е годы[109].

С этими материальными потребностями, а теперь и финансами для их удовлетворения можно было бы предположить, что мы стали счастливее. Но, как показывает история Йена, все не так просто. Классическое исследование американского экономиста Ричарда Истерлина о влиянии богатства на благосостояние людей ясно демонстрирует: больше денег и вещей не означает больше счастья. Его анализ однозначно показывает, что, как только страна достигает определенного порога экономического благосостояния, дальнейшее повышение ее достатка не сопровождается повышением благосостояния людей[110]. То же верно и для уровня дохода. Несмотря на то что личные доходы в США резко возросли в период с 1940-х по 1990-е годы, общий уровень счастья, о котором сообщали американцы за этот период, оставался более или менее неизменным[111]. Отсечной порог был определен на уровне порядка ста тысяч долларов в год. После этой суммы дохода чувство благополучия стабилизируется, и с каждым дополнительным долларом мы, как выясняется, уже не становимся счастливее[112].

Этот парадокс, при котором избыточное богатство слабо связано со счастьем, известен как парадокс Истерлина. И хрестоматийное объяснение этому – так называемая статусная тревога. Статусная тревога – это не страх, что у нас недостаточно денег или вещей. Это страх, что у нас недостаточно денег или вещей по сравнению с другими людьми. Что мы, выражаясь разговорным языком, не поспеваем за Джонсами. Это беспокойство чрезвычайно распространено в наши дни и нашло свое четкое воплощение в Йене, который никогда не чувствует себя счастливым рядом с Кевином, несмотря на то что покупает больше товаров и услуг, чем большинство людей.

– Когда в нашей жизни присутствует чрезмерность, мы видим проявление некоей неизвестной нам депривации, – пишет британский психотерапевт Адам Филлипс. – Наши излишества – лучший ключ к пониманию нашей собственной бедности и наш лучший способ скрыть ее от самих себя[113].

Он прав. Несмотря на каждый пенни, который мы тратим, внутреннюю бедность, которую мы испытываем – то застарелое чувство, что нам постоянно чего-то не хватает, – невозможно ослабить с помощью одноразовых товаров. Потому что дело не в товарах. Дело в постоянном чувстве недостаточности, из-за которого наши покупки никогда не будут иметь конечную точку. Дело в необходимости инвестировать в себя, чтобы наконец нас признавали просто за то, кто мы есть.

Но при этом чувство неполноценности и недолюбленности – это своего рода смысл нашей экономики. Ей нет никакого дела до нашего счастья, удовлетворенности или фундаментальных потребностей в смысле жизни и социальных связях. Она целиком и полностью создана для того, чтобы вызывать неудовлетворенность и соперничество, чтобы не допустить даже мысли о том, что мы когда-нибудь сможем чувствовать достаточность. Приоритетом системы является – и всегда будет являться – рост. И еще то, как обеспечить наибольший рост в кратчайшие сроки. Предоставленная самой себе, она отбросит все иные соображения, в конечном итоге сведя наше существование к лечению порожденных стыдом страхов, что нам чего-то не хватает, исключительно материальными средствами.

Взросление, культура потребления и сравнение с потреблением других людей научили меня стыдиться любого аспекта моей жизни, который не соответствует социальному образцу – а это почти каждый из них. И не мне одному вдалбливают это дефицитарное мышление.

– Каждый человек, которого я интервьюировала, – пишет известный профессор Брене Браун, – говорил о проблемах уязвимости и своей недостаточности, основанной на стыде и страхе[114].

Все мои студенты говорят о тех же проблемах. Как и подавляющее большинство членов моей семьи и друзья. Стыд – вот причина, по которой мы наблюдаем этот растущий уровень социально предписанного перфекционизма. «Я недостаточно совершенен» и «все ожидают, что я буду совершенным» – таков внутренний диалог нового поколения, сформированного по лекалам экономики предложения.

Социально предписанный перфекционизм является данностью в экономике, завязанной исключительно на росте. И хотя это создает впечатление неизбежности, есть вещи, которые мы можем сделать, чтобы помочь себе вести более удовлетворяющую и целеустремленную жизнь. На мой взгляд, самой важной из этих вещей является сострадание к себе, т. е. разрешение безусловно принять себя[115]. У всех нас есть несовершенства. Когда к ним цепляются или выставляют напоказ, когда реклама рисует их как проявление наших постыдных недостатков, наша инстинктивная реакция – слушать и ненавидеть их. Мы начинаем реагировать так, будто с нами что-то ужасно не так.

– Я недостаточно хорош/хороша, – говорим мы себе. – Я должен/должна быть спортивнее, счастливее, хладнокровнее, красивее.

Кристин Нефф, пожалуй, самый опытный эксперт по самосостраданию. Она проводит различие между самосостраданием и самоуважением. Хотя самоуважение может создать позитивный образ самого себя, говорит Нефф, исследования показывают, что этот образ, созданный на его основе, может быть хрупким и его будет легко разрушить[116]. В противовес этому сострадание к себе, по ее словам, способствует обретению ясности в отношении себя. Ясность в отношении себя означает рефлексировать на тему того, как мы заботимся о себе. Вместо того чтобы измерять собственную ценность тем, что у нас есть, или тем, как мы выглядим, ясность в отношении себя фокусируется на наших мыслях и эмоциях. Это внутренний диалог, который, по сути, звучит так: «Что бы ни случилось, что бы ни говорили или ни делали другие, я самодостаточен/самодостаточна, и я собираюсь заботиться о себе со всей возможной добротой».

Исследования показывают, что люди с более высоким уровнем самосострадания меньше беспокоятся о самопрезентации, у них снижена потребность быть совершенными, они чаще принимают свое тело, чем те, у кого этот уровень ниже[117]. Эти люди также гораздо более адаптивны к стрессовым ситуациям, меньше подвержены руминации, и, как правило, у них меньше проблем с психическим здоровьем, особенно с тревожностью и депрессией[118]. Все это звучит как более здоровая база для существования в современном мире, чем та, которая, как ожидается, будет для нас отправной точкой во всем, то есть неуверенность и неудовлетворенность.

Поэтому вместо того, чтобы позволять самоуважению покинуть вас, когда вы больше всего в нем нуждаетесь, дайте обещание быть добрым к себе. Это означает, как говорит Нефф, принять свои несовершенства, признать свою причастность к коллективному человечеству и понять, что, независимо от того, насколько усердно работает культура, чтобы убедить вас в обратном, никто не совершенен, жизнь каждого – несовершенна. Если вы сможете взять на себя выполнение всего перечисленного, тогда вы сможете, медленно и поначалу неравномерно, избавиться от стыда, который вас заставляют испытывать. Поддерживайте в себе это самосострадание, и со временем, как показывает исследование Нефф, стыд, руминация и беспокойство по поводу вашего внешнего вида будут все менее и менее навязчивыми[119].

Мы те, кто мы есть: хрупкие комочки с букетом несовершенств, с которыми мы каждую ночь ложимся спать. Принять эти несовершенства, быть добрым к себе, признавать, что быть человеком – значит быть предрасположенным к ошибкам, – все равно что взять в руки кувалду против перфекционизма. Практикуйте самосострадание всякий раз, как этот мир пытается победить вас. Потому что независимо от того, что говорится в рекламе, вы будете продолжать свое несовершенное существование, совершите вы эту покупку или нет. И такого существования вполне достаточно.

Один из вопросов, который мне довольно часто задают, звучит так: является ли перфекционизм заморочкой прежде всего среднего класса, рожденной как следствие неустанного желания преуспеть? Это часть проблемы, и мы поговорим о подобном желании на страницах этой книге позже. Но как человек, выросший в Веллингборо и кое-что знающий о том, как живет и другая категория людей, я чувствую себя вправе ответить на этот вопрос решительным «нет». Каждый из нас в современном мире является потребителем. И никто из нас, вне зависимости от своей принадлежности к тому или иному классу, не застрахован от перфекционистских фантазий, которые являются реактивным топливом для этой экономики.

У меня нет никаких данных, подтверждающих это, потому что единственные показатели перфекционизма, которыми мы можем с надежностью оперировать, получены от студентов колледжей, которые, согласно собранному нами фактическому материалу, как правило, обладают характеристиками среднего класса. Но у меня есть свидетельства моих глаз и ушей, и они говорят мне о том, что беспричинная неудовлетворенность имеет свою обусловленность в каждом отдельном слое общества. Возможно, в большей степени это касается тех, кто находится ниже по социальной лестнице, если учесть, что они начинают жизнь с гораздо меньшими средствами для достижения идеальной жизни, рисуемой данной культурой.

Вот почему я описал Кевина и Йена. Я считаю, что их взаимоотношения с современным миром достаточно типичны и показательны, как и их эмоциональные реакции на него. Императив роста в экономике предложения есть неотъемлемый факт современной жизни. И это означает, что рекламщики, маркетологи и специалисты по связям с общественностью должны придумывать все новые и все более изобретательные способы постоянно удерживать нас в состоянии неуверенности. Наша неудовлетворенность в этом мире является константой не больше, чем способность аромата Chanel превратить нас в безупречно подтянутую модель, бродящую в угрюмом лесу с кайлом в руках.

«Все ожидают, что я буду идеальным/идеальной!» – вот квинтэссенция того, каково это – жить в гипертрофированной реальности безграничного совершенства.

Таким образом, социально предписанный перфекционизм – это всего лишь эмблема культуры потребления. Он определяет социальный тип граждан, никогда не позволяя им выходить за пределы голограммы и чувствовать свою достаточность.

И если вы думаете, что аналоговая реклама, провоцирующая неудовлетворенность, создает крупные проблемы, подождите, пока не услышите о социальных сетях.

8

Она это запостила

Или как компании, владеющие социальными сетями, извлекают выгоду, заставляя нас быть идеальными

«Когда люди проводят больше времени на нашей платформе, мы зарабатываем больше денег, поскольку мы – это рекламный бизнес».[120].

Адам Моссери, глава Instagram[121]

Вначале у нас были друзья. Мы могли «френдить» людей из нашего класса, указывать статус отношений с теми, с кем мы встречаемся, создавать скрытые группы, составлять списки событий и даже отправлять сообщения. В нашем профиле было нечто под названием «стена», представляющее собой свободно редактируемое текстовое поле, которое могли видеть все (но мало кто его обновлял). Была еще опция Poking, т. е. «тыкать», хотя никто не знал, что это на самом деле значит. Главным достоинством, на мой взгляд, были так называемые теги, которые мы использовали в основном для того, чтобы отмечать наших друзей на самых компрометирующих фотографиях, которые смогли найти накануне вечером.

Это было на самой заре соцсетей, которые тогда были драйвовым местом для доверчивых студентов колледжа вроде меня. Мы пользовались им, чтобы подшучивать над нашими друзьями, смеяться над пьяными выходками и выяснять, кто с кем пошел домой. Это была социальная сеть в прямом смысле этого слова – она укрепляла сообщество, смазывая колеса офлайн-дружбы.

Однако где-то около 2006 года все изменилось. Соцсеть открыла свои двери для широкой публики, и наши родители, бабушки и дедушки, дяди и тети потянулись в Сеть. Всего за пару коротких лет шутки, понятные лишь посвященным, начали исчезать вместе с неловкими фотографиями, которые их провоцировали. А вместо них, пост за постом, стали появляться забавные видео с котиками, мотивирующие мемы на фоне падающих звезд и реклама. Много-много рекламы.

И все же, несмотря на это, политика открытых дверей соцсети Facebook[122] оказалась потрясающе успешной для ее владельца, Марка Цукерберга. Это помогло ему создать огромную, поистине всемирную базу пользователей, а затем использовать это влияние, чтобы съесть конкурентов. К тому времени соцсеть с нулевой доходности и десятью миллионами пользователей выросла до доходности в 117 миллиардов долларов[123] и почти четырех миллиардов активных пользователей[124].

Одним из этих пользователей была Сара.

Я встречался с Сарой какое-то время в шестом классе моей местной средней школы. Тогда она была хорошо известна не только в той части города, где мы выросли, но и во многих близлежащих районах. На современном языке, я полагаю, вы бы сказали, что она была кем-то вроде инфлюенсера местного значения – всегда на виду в злачных местах Веллингборо, одетая в наряды, изобиловавшие блеском, волосы идеально завиты, сумочка набита кисточками, тональным кремом и тушью для ресниц. В восемнадцать лет Сара покинула наш маленький городок в поисках новых развлечений где-то еще. Но мы поддерживали связь.

У нее все хорошо. Покинув Веллингборо, она устроилась на работу в офис одной строительной фирмы и дослужилась до руководителя среднего звена. Именно там она познакомилась со своим мужем Джеффом, татуированным мускулистым штукатуром, который был старше ее на несколько лет. Их свадьба состоялась на фоне заката где-то на побережье Таиланда. У них двое детей, Бекка и Альфи, она водит «Ауди», он – «БМВ». Они живут в собственном доме в новом районе, расположенном в зеленом пригороде, примерно в сорока минутах езды от ее родителей.

Я знаю все это, потому что Сара много рассказывает о своей жизни в социальных сетях. Публикуя свежий контент, комментируя, ставя лайки и делая перепосты практически ежедневно, она с головой была погружена в виртуальный мир. Технические специалисты компании увеличили количество тех, с кем приходится сравнивать себя и свою жизнь. И сравнения эти из эпизодических превратились в постоянные. Они к тому же глобализировались. Если раньше Сара сравнивала себя только с подростками из Веллингборо, то теперь это были миллионы фотогеничных инфлюенсеров. Она следит за многими из них, и если сама не публикует фото, видео или сторис, то просматривает их у других.

То, как Сара пользуется социальными сетями, не является чем-то необычным. В наши дни такие пользователи, как Сара, ориентируются не на «тычки» и теги, а на нарастающий итог. Например, на количество подписчиков, количество лайков, которые получает публикация. Или количество репостов, которые генерирует публикация. В истории был драгоценный момент, когда пользователи социальных сетей входили в систему с определенным трепетом и тревогой по поводу того, где они были отмечены. Теперь мы боимся обратного. Без лайков, упоминаний или репостов мы беспокоимся, что нас игнорируют или мы не вызываем интереса. Что мы так же бесполезны, как ненужный предмет одежды, собирающий пыль в магазине.

Приложения работают по этой дефицитарной модели. Вот почему подавляющее большинство делится контентом только после того, как он был тщательно отретуширован. Мы научились, что это повышает показатели, а показатели – это валидационные маркеры, необходимые нам для погашения задолженности по нашим текущим счетам самооценки. Профиль Сары – наглядный тому пример. Ее сторис полны захватывающих, экзотических приключений. На ее стене квадрат за квадратом пульсирует пикселизированное совершенство: отфотошопленные селфи, отфильтрованные праздничные снимки, снимки в спортзале, сделанные под определенным углом, фотографии милых пар. Это телескоп, позволяющий заглянуть в идеальную жизнь, которую Сара и миллионы таких, как она, хотят показать другим людям.

Однако ничья жизнь не является идеальной. У нас бывают моменты хаоса, периоды душевного подъема, неожиданные трагедии, повышения по службе, увольнения, опасения за здоровье, любовь и сердечная боль. Но в пустых промежутках между этими драмами наша жизнь просто течет. Ничего исключительного, ничего из ряда вон выходящего. Просто скучная, каждодневная рутина.

Напряжение между нашей идеальной онлайн-жизнью и более приземленной реальностью ставит важные вопросы перед всеми нами, создающими свою жизнь с помощью программы – редактора социальных сетей. Можно ли когда-нибудь по-настоящему достичь удовлетворенности в погоне за лайками, репостами и упоминаниями? Можно ли когда-нибудь построить прочные отношения через призму пикселей? Можно ли когда-нибудь повысить самооценку на основе эмодзи «огонь» и «аплодисменты»?

Если бы я формулировал нашу дилемму более конкретно, я бы сказал, что она заключается в том, что социальные сети завершили работу, начатую потребительской культурой еще тогда, когда революция предложения впервые охватила нашу экономику.

В то время как рекламные билборды, журналы и телевизионная реклама весьма искусны в создании голографических изображений безграничного совершенства, они не могут сравниться в этом с социальными сетями, которые являются наглядной демонстрацией того, как выглядит эта экономика в чистом виде: неконтролируемая медвежья яма, где пользователи сами создают глянцевый контент, который алгоритмы агрегируют, а затем отражают на тех же пользователей, создавая ауру неудовлетворенности. За нашей спиной эти алгоритмы подпитываются нашей неуверенностью – каждое новое уведомление держит нас на крючке электронной валидации. А потом, когда ты будешь наиболее уязвим – бац! – появляется реклама с идеальным лекарством.

Более двух миллиардов человек ежедневно заходят в соцсети. И поскольку все там, каждый чувствует себя обязанным показаться тоже. Мы сравниваем друг друга, наши профили провоцируют подражание и соперничество в наших подписчиках, а их профили, в свою очередь, провоцируют нас. Каждый раз, нажимая на приложение, мы попадаем на конкурс популярности, в котором невозможно победить и который создает удушающую атмосферу совершенства, достигнутого с помощью цифровых технологий. Атмосферу, в которой ни один пользователь, независимо от того, сколько у него лайков, фолловеров или «аплодисментов», никогда не сможет испытать собственную достаточность.

И снова это чувство.

Социальная сеть заявляет, что предоставляет нам инновационные инструменты для связи с нашими друзьями. Но те из нас, кто был их пользователем с самого начала, знают, что это больше не так. Сара и миллионы таких, как она, являются убедительным доказательством того, что социальные сети эволюционировали и превратились в нечто совершенно иное. Когда вы разберетесь с их алгоритмами, когда вы действительно поймете, что такое социальные сети в наши дни, вы обнаружите, что это не более чем рекламный механизм. И, как и все рекламные механизмы, он делает именно то, что нужно экономике предложения: запихивает нас всех вместе в банку, энергично встряхивает и открывает крышку над ошеломляющим набором таргетированной рекламы.

Тем не менее мы должны поговорить о социальных сетях. Потому что с точки зрения рекламных приемов это потрясающе мощный инструмент, обладающий огромным потенциалом для распространения эпидемии перфекционизма.

Прежде чем мы займемся социальными сетями, нам следует прояснить одну вещь. Когда мы говорим о вреде, мы в основном говорим о доминирующих визуальных платформах, а именно о TikTok и подобных. Они работают более или менее по одному принципу. С помощью роликов, видео и сторис эти платформы знакомят нас со специально подобранной жизнью, продвигают контент знаменитостей и инфлюенсеров, моделируют нереалистичные идеалы здоровья и красоты.

– Люди используют соцсеть, потому что это соревнование, и это ли не самое интересное?! – сказал один из ее бывших руководителей в просочившейся в Сеть служебной записке.

Другой сотрудник добавил:

– Разве не этим в основном занимается наша платформа? (Очень фотогеничной) жизнью лучших 0,1 %[125]?

Может быть и так, но такого рода недостижимые стандарты накладывают свой отпечаток на молодых впечатлительных пользователей. Их заставляют постоянно сравнивать себя с алгоритмом, который просто продолжает, стена за стеной, конструировать тщательно подобранную гиперреальность. И эти сравнения являются воротами к неудовлетворенности существующим состоянием жизни, недовольству собой, потребности в совершенстве и сопутствующим всему этому депрессии, тревоге и суицидальным мыслям.

Мы знаем, что это правда, поскольку об этом говорится в собственном исследовании одной из соцсетей. В 2021 году ее бывший менеджер по продукту Фрэнсис Хауген опубликовала в The Wall Street Journal результаты собственного «глубокого погружения в вопросы психического здоровья»[126]. Глубокое погружение представляло собой кросс-валидацию трех методов исследования: фокус-группы, опросов и дневниковых исследовании, – их соцсеть проводила где-то между 2019 и 2020 годами. Главный интерес представляло то, как визуальная платформа влияет на подростков, в частности, на их психическое здоровье.

Выводы были тревожными. Настолько тревожными, что исследователи решили не предавать их гласности. Только благодаря удивительной храбрости Хауген мы вообще знаем о существовании этого исследования.

– Мы усугубляем проблемы с образом тела у каждой третьей девочки-подростка, – говорилось на одном слайде из ставшей нам доступной презентации.

– Подростки обвиняют платформу в росте тревожности и депрессии, – говорилось на другом слайде. Эта реакция была спонтанной и устойчивой во всех группах[127].

Не только сами данные, но и просочившиеся слайды также раскрывают поразительные факты о том, как платформа влияет на самовосприятие молодых людей. Один график показывает, что около половины пользователей считают, что она оказывает значительное давление на то, чтобы выглядеть идеально. Другой показывает: она заставляет их беспокоиться о том, что они выглядят недостаточно привлекательными, богатыми или популярными – около сорока процентов пользователей отметили это. Но, пожалуй, самым тревожным слайдом из всех была гистограмма суицидальных мыслей. Согласно этому исследованию, шесть процентов подростков в США и ошеломляющие тринадцать процентов подростков в Великобритании сообщили исследователям Facebook, что проведение времени на визуальной платформе было одной из причин, по которой они чувствовали, что хотят покончить с собой[128].

Серьезное исследование психолога Джин Твенге перекликается с вышесказанным. В ходе недавнего анализа трех крупных американских выборок она обнаружила наличие существенной корреляции между использованием социальных сетей и психическими расстройствами[129]. Люди, которые часто пользовались соцсетями, были примерно в два-три раза более склонны к депрессии, чем те, кто ими вообще не пользовался. По словам Твенге, эта связь гораздо весомее, чем связь между психическим здоровьем и «пьянством, ранней сексуальной активностью, употреблением тяжелых наркотиков, отстранением от занятий в школе, употреблением марихуаны, недостатком физических упражнений, задержанием полицией или ношением оружия».

Исследование ученого и писателя Донны Фрейтас идет еще дальше[130]. Ее интервью с юными пользователями социальных сетей рассказывают о поколении, пойманном в ловушку социальных сравнений и чрезмерно озабоченном поисками одобрения других людей. Их истории показывают, что молодые люди, находясь в Сети, чувствуют, что они всегда должны казаться счастливыми, чего-то достигать и жить наилучшей жизнью.

– Социальные сети создают ложный образ того, что ты живешь идеальной жизнью, – поделился с Фрейтас один из молодых людей. – Ты не хочешь, чтобы люди видели тебя, когда тебе трудно, ты хочешь, чтобы они видели только твои лучшие моменты, чтобы они говорили: ух ты, я хочу жить, как он!

Мое собственное исследование выявляет сходные закономерности, хотя и не в тех масштабах, что у Твенге или Фрейтас. В одном исследовании мы спросили девочек-подростков, сравнивают ли они себя с другими людьми онлайн[131]. Более восьмидесяти процентов сказали, что да, и это уже было достаточно плохо. Но из этого числа целых девяносто процентов сказали, что в этом сравнении они считали себя хуже или намного хуже других и эти негативные сравнения коррелировали с депрессией и негативным образом своего тела. Но и это еще не все. Мы также попросили девушек оценить свой социально предписанный перфекционизм. И знаете что? Девочки с высоким уровнем социально предписанного перфекционизма испытывали особенно сильную депрессию и имели особенно негативный образ своего тела после негативного социального сравнения.

Вот как развивается эта корреляция. Девочка-подросток листает соцсеть. Внезапно она видит изображение инфлюенсера. Это изображение было отобрано из множества вариантов и подверглось тщательному редактированию, но для нашей девушки это не имеет значения. Она зачарована этим образом, она производит мгновенное сравнение и моментально чувствует, как ухудшается ее самоощущение. Это само по себе плохо, но чем выше уровень ее социально предписанного перфекционизма, тем большую депрессию и тревожность по поводу образа тела это сравнение будет вызывать. Это именно тот тип повышенной уязвимости, который мы обсуждали в третьей главе.

Джин Твенге считает, что связь между социальными сетями и психическими расстройствами прежде всего формируется благодаря смартфонам[132]. Она строит свои доводы на основе многих данных, включая ее собственные, которые показывают, что уровни молодежной депрессии и самоубийств начали стремительно расти примерно в 2008 году. Кстати, 2008 год был также годом стремительного роста социально предписанного перфекционизма. И если добавить к этим тенденциям выпуск в 2007 году первого iPhone от компании Apple, то прослеживается действительно убедительная корреляция.

Данная корреляция, безусловно, проходит «проверку на вшивость». В конце концов, смартфоны не дают нам абсолютно никакой передышки от социальных сетей. Они держат нас на связи весь день, каждый день, проникая через социальные сравнения в те области жизни, которые до сих пор оставались нетронутыми. Соцсети – это первое, что мы смотрим утром, и последнее, что мы видим перед сном. Мы лениво скролим профили на диване в гостиной или в ванной, по дороге на работу и в тренажерном зале. Моменты перерыва раньше были неспешными и созерцательными, мы могли размеренно дышать и думать, теперь мы проводим пальцем по экрану и сравниваем, сравниваем.

Смартфоны сделали социальные сети повсеместными, и именно эта повсеместность, по словам Твенге, делает их такими разрушительными.

И это понятно. Но почему же тогда возникает ощущение, что мы что-то упускаем? «Это соцсети! Это TikTok! Это смартфоны!» – кричат убедительные заголовки. Но вы замечаете, насколько удобно, с лазерной точностью, они сфокусированы. Подобно тонко настроенной высокоточной бомбе, они нацелены так, чтобы нанести ущерб конкретным компаниям, но их мощности недостаточно, чтобы разрушить инфраструктуру, их создавшую. Обвинять смартфоны в грехах соцсетей правомерно, и для этого, безусловно, есть основания. Но при этом остается нетронутой экономическая инфраструктура, которая в первую очередь диктует то, как компании социальных сетей пишут свои алгоритмы.

Что подводит меня к еще одному событию, произошедшему в 2008 году, которое вообще не имеет никакого отношения к смартфонам: одна соцсеть назначила менеджера по рекламе своим главным операционным директором.

В безмятежные дни своего раннего существования эта соцсеть была очень забавной. Но, к сожалению, Марку Цукербергу это не принесло большой прибыли. Чтобы исправить это, нужно было заставить людей взаимодействовать: кликать на профили, просматривать обновления, обмениваться сообщениями – и все это вместе с пассивным просмотром рекламы. Вот почему в 2008 году Цукерберг привел в свою соцсеть нового руководителя отдела рекламы, всемирно известную Шерил Сэндберг.

Какова была ее задача?

Превратить пользователей в потребителей.

Изменения, внесенные Сэндберг, были ответом на требования экономики предложения. Соцсеть не могла стоять на месте. Он должна была расти любой ценой. И для этого ей необходимо было диверсифицировать свои источники доходов в погоне за новой прибылью. Таким образом, Сэндберг сделала то, что должен был бы сделать любой хороший операционный директор. Она превратила соцсеть в рекламный бизнес, который использовал свои огромные объемы персональных данных: возраст, местоположение, интересы, сексуальность, лайки, клики и так далее. Все – для продажи таргетированной рекламы.

– Мы гордимся созданной нами рекламной моделью, – сказала Сэндберг в отчетном докладе о доходах соцсети за первый квартал 2018 года. – Она гарантирует, что люди увидят больше полезной рекламы, она позволит миллионам компаний расти, а также даст нам возможность предоставлять глобальный сервис, которым все могут пользоваться бесплатно[133].

Возможно, это правда, но определение «полезный», употребленное Сэндберг, мягко говоря, эвфемизм. Рекламу вещей, которые действительно полезны, можно пересчитать по пальцам – большинство носит дискреционный характер. Эти вещи нам не нужны; мы просто убеждены, что они заткнут те дыры, что пробили в нас рекламодатели.

Называть такую рекламу полезной – все равно что благодарить поджигателя за то, что он протянул вам шланг, когда ваш дом охвачен пламенем. И под руководством Сэндберг компания поняла, что визуальная платформа особенно хорошо подходит для разжигания пожаров. Благодаря глобальному охвату и огромной базе впечатлительных пользователей она может предложить молодым людям сравнить свою собственную жизнь со множеством моделей, фитнес-блогеров, лайф-коучей и инфлюенсеров.

Неудивительно, что молодые люди борются с чувством собственной недостаточности. Подобно извечной тактике аналоговой рекламы, компании, работающие в социальных сетях, способны создавать чувство неуверенности в том, как мы выглядим и чего нам недостает. Это является «кошачьей мятой» для таргетированной рекламы.

И на протяжении многих лет они оттачивали свои алгоритмы, чтобы с пугающе высокой точностью уметь предсказывать тот вид объявлений, на которые мы, скорее всего, клюнем. Эта точность настолько высока, что широко распространено мнение, будто соцсеть прослушивает наши разговоры. Для Сэндберг инвестиции в такого рода технологии были вдохновенным стратегическим решением, и благодаря этому данная социальная сеть с 2009 года увеличила свои доходы от рекламы на 15 000 процентов, что на сегодняшний день составляет почти 115 миллиардов долларов[134].

Руководство любит облекать эту часть своей бизнес-модели – ту, что касается прибыли, – в эвфемизмы. Но в конфиденциальном документе, недавно ставшим достоянием газеты The Australian, обо всем говорится недвусмысленно[135]. Эта соцсеть, говорится в нем, может предложить рекламодателям шанс для таргетирования на миллионы молодых пользователей, когда они наиболее уязвимы. Когда, например, они чувствуют себя «в стрессе», «потерпевшими неудачу», «подавленными», «тревожными», «неуверенными в себе», «глупыми», «бестолковыми», «никчемными» и «неудачниками». Алгоритмы способны даже точно определять моменты, когда молодым людям «требуется повысить уверенность в себе»[136].

Соцсеть подтвердила подлинность данного документа, однако отрицает, что он предлагает «инструменты для таргетирования людей на основе их эмоционального состояния». Что странно, поскольку исследование, проведенное в 2021 году такими организациями, как Fairplay, Global Action Plan и Reset Australia, показывает, что Facebook по-прежнему отслеживает подростков и таргетирует рекламу, нацеленную на них[137].

– Эта соцсеть по-прежнему использует огромное количество данных, которые она собирает о молодежи, – пишет организация в открытом письме, в котором излагает свои выводы[138]. – И эта практика беспокоит, поскольку это может означать, например, показ подросткам рекламы о снижении веса с последующим провоцированием расстройства пищевого поведения или показ определенной рекламы, когда настроение подростка говорит о том, что он особенно уязвим для восприятия контента.

Хотя визуальная платформа здесь, безусловно, корень зла, другие платформы работают по схожим бизнес-моделям: некоторые инфлюенсеры TikTok говорят о таких психических расстройствах, как СДВГ, тревога и депрессия[139]. Эта тенденция вызвала интерес плотоядных компаний, которые учат молодых людей самодиагностике проблем с психическим здоровьем. И делая это, они, как вы уже догадались, продают им в качестве решений дорогостоящие лечебные методики.

Конечно, мы можем указать на смартфоны и сказать: «Вот почему социальные сети вредят подросткам!» Но это обвинение не поможет нам понять, почему описанная выше соцсеть не прислушалась к серьезности своего собственного исследования. Или почему, несмотря на все доказательства вреда, индустрия в целом так яростно сопротивляется переменам.

Чтобы понять это, нам нужно прислушаться к инсайдерам. По словам одного исследователя, никто в компании не хотел что-то менять, потому что необходимые изменения «непосредственно встали бы между сотрудниками и их бонусами»[140]. Я не думаю, что существует более краткое и емкое объяснение того, почему мы находимся там, где мы есть.

И знаете что? Я не могу злиться на Цукерберга, Сэндберг или кого-либо еще, кто имеет влияние на то, что делают алгоритмы социальных сетей, а что нет. Они ведут свой бизнес и свою жизнь именно так, как им положено. Когда социальные сети связывают нас с теми, кто живет с нами в наших сообществах, это имеет огромную человеческую ценность. Но если мы настаиваем на том, чтобы жить в условиях экономики, которая нуждается в росте больше, чем мы, люди, нуждаемся в чувстве контакта и защищенности, тогда мы не можем возмущаться тем, что руководители в конечном счете ставят прибыль выше того, что действительно улучшает жизнь пользователям. Это вопрос приоритетов – тех приоритетов, которым мы отдали предпочтение.

Если бы мы только могли заставить себя взглянуть правде в глаза, тогда возник бы очевидный вопрос: почему бизнес-модель соцсети должна чем-то отличаться от всех остальных в этой экономике? Почему наши чувства должны их волновать?

Обратите внимание: соцсети и визуальные платформы не были созданы из воздуха. Они были выдвинуты экономикой предложения, которая, выжав до последней капли из аналоговой рекламы всю возможную прибыль, нуждалась в более масштабном, более глобальном, более манипулятивном инструменте, чтобы поддерживать наше потребление.

Во многом наша современная одержимость перфекционизмом, несомненно, обусловлена вездесущностью приложений для социальных сетей. Но, я думаю, было бы ошибкой делать из этого вывод, что если бы мы завтра отказались от всех приложений, то наша одержимость перфекционизмом исчезла бы. Наша экономика, которая нуждается в нашем постоянном внимании и тратах, просто нашла бы другой способ заставить нас сомневаться в себе и желать большего. Вы не сможете победить болезнь, леча только симптомы.

Вопрос вот в чем: как, черт возьми, пользоваться социальными сетями таким образом, чтобы избежать их хищнических манипуляций?

На этот вопрос сложно ответить, поскольку самый надежный обходной путь является, безусловно, и самым сложным: отказаться от них. Исследования показывают, что сокращение времени, проведенного в приложениях соцсетей на смартфонах, всего на час в день значительно уменьшает симптомы депрессии и тревоги и повышает уровень счастья и здоровья[141]. Почему? Потому что подобная временна́я модерация позволяет нам направить сэкономленное время на другие виды деятельности, которые вносят разнообразие в нашу жизнь.

Это не означает, что социальные сети не могут быть полезными. Я просто хочу сказать, что ими следует пользоваться в умеренных количествах и по правильным причинам: связь внутри сообщества, общие интересы и помощь в налаживании офлайн-отношений.

Поэтому старайтесь, где только возможно, заменять время в соцсетях временем, проводимом в офлайн-режиме. Выйдите в реальный мир и окунитесь в живительные силы природы, идей, искусства, социальных и политических свершений. Удивитесь чуду жизни, этой одинокой планете и всем великолепным людям, растениям и существам, которые ее населяют. Уверен, это звучит гораздо привлекательнее, чем пребывание в компании рекламодателей и фотогеничных инфлюенсеров.

Действительно, проводить время, погружаясь в чудеса реального мира, вдыхать их, слушать, изучать их и становиться сопричастным этому бесконечно приятнее, чем все то, что мы можем создать в графическом редакторе. Это мгновенно восстанавливает связь с нашей человечностью. Это приближает нас к самим себе и нашему окружению. Мы перестаем смотреть на всех и вся через объектив камеры. Когда мы и наше окружение не противопоставлены друг другу, когда мы находимся на равных, желание анализировать то, что мы делаем и не делаем, быстро улетучивается. Мы становимся связаны с действительностью и начинаем глубоко ценить жизнь за то непостижимое чудо, которым она является.

Вот почему иногда действительно стоит отложить телефон и просто побыть там, в реальном мире, наедине с самим собой и всеми своими чувствами.

Это время офлайн, проведенное с другими людьми и во внешнем мире, имеет бесчисленные преимущества для нашего физического и психического здоровья. Исследования показывают, что прогулки на свежем воздухе, особенно в новых местах, способствуют улучшению нашего самоощущения[142]. Так, в недавнем своем исследовании психолог Кэтрин Хартли обнаружила, что то, как много вы бродили в определенный день, определяет, насколько счастливым вы были позже (а не наоборот). Другие преимущества пребывания на природе включают, согласно одному обширному обзору, «улучшение внимания, снижение стресса, улучшение настроения, снижение риска психических расстройств и даже повышение эмпатии и способности к кооперации»[143].

Но самое главное: это офлайн-время необходимо для того, чтобы одолеть перфекционизм. Потому что здесь, в реальном мире, с реальными людьми и реальными ощущениями, полным-полно напоминаний о том, что вдали от гиперреальности социальных сетей и безразличия безликих подписчиков мы на самом деле что-то значим, и значим довольно много.

В 2015 году инфлюенсер Эссена О'Нил сделала нечто, что вызвало шок в индустрии, неотъемлемой частью которой она была. Она с презрением покинула платформу, объяснив, что десятки тщательно срежиссированных, правильно освещенных, безупречных снимков ее стройной, подтянутой и жизнерадостной внешности были спонсированы корпорацией, подвергались тщательной проверке и редактировались, чтобы максимизировать количество лайков и репостов. Непосредственно перед тем, как покинуть платформу, О'Нил написала небольшие комментарии для подписчиков под своими фотографиями. В них она описала свой далеко не сладкий опыт работы в сфере влияния: просыпаться на рассвете, вдали от дома, позировать в течение нескольких часов только для того, чтобы в результате получить один или два снимка, которые можно выложить в Сеть, из многих сотен. Ни на одной из своих фотографий она не была реально счастлива. Все это было фарсом.

Помимо заметок, О'Нил также опубликовала видео на YouTube[144]. Глядя в веб-камеру, она явно выглядит уставшей и расстроенной. Кажется, что все это уже некоторое время терзает ее совесть.

– Социальные сети – это бизнес, – говорит она. – И если вы думаете, что это не так, вы заблуждаетесь.

Смотря в объектив, она прямо говорит зрителям: если вы подписаны на кого-то и у него много подписчиков, значит, «они продвигают тот или иной продукт, им за это платят».

– Все, что я делала, – говорит она, – было отредактировано и скомбинировано так, чтобы набить цену и получить больше просмотров.

Это невеселое зрелище, особенно когда О'Нил говорит о психологических издержках. Она объясняет:

– Я дала себя определять цифрами… я чувствовала себя хорошо только тогда, когда получала больше подписчиков, больше лайков, больше похвалы и больше просмотров.

А потом пшик – и все исчезло в одно мгновение, как будто внимание ничего не значило, как будто оно вообще никогда не имело значения. Независимо от того, насколько высоко взлетали показатели О'Нил, «этого никогда не было достаточно», – признается она, сдерживая слезы. Казалось, она осуществила свою детскую мечту, но в конце концов обнаружила себя посреди кошмара несбыточных ожиданий.

– Я не хочу сказать, что у меня была депрессия или тревога… но у меня определенно были все симптомы, помноженные на миллиард. Когда вы позволяете определять себя цифрами, вы позволяете определять себя чему-то нечистому, ненастоящему.

О'Нил говорит, что она провела свое детство, «мечтая быть этим идеальным человеком онлайн», а затем посвятила свою юность, «выстраивая свою жизнь в социальных сетях, оттачивая и совершенствуя себя, чтобы быть этим человеком». Это было изнурительное существование.

– Каждый день все, что я делала, было направлено на то, чтобы быть идеальным человеком онлайн, – объясняет она. – Были фотосессии, стильные фотографии того, что я ела, тщательно отредактированные видео на YouTube. Я делала все, что было в моих силах, чтобы доказать миру, что, эй, я важная персона, я красивая и крутая.

Она добавляет:

– Разве это жизнь… фотографировать только для того, чтобы получать лайки и комплименты? Это не жизнь, и это совершенно не то, что делает тебя счастливым.

Не каждый молодой человек использует социальные сети так, как это делала О'Нил, но достаточно, чтобы заставить нас бить тревогу. Более трети учащихся начальной школы и почти половина старшеклассников говорят, что именно благодаря социальным сетям они чувствуют себя обязанными выглядеть безупречно во всех возможных отношениях[145]. А также, согласно одному недавнему опросу, ошеломляющие девяносто процентов молодых американцев говорят, что они бы стали инфлюенсерами, если бы представился такой шанс[146]. Их жажда онлайн-признания – это то, почему мы должны внимательно прислушаться к тому, что говорит О'Нил. По сути, она говорит, что использование токенов цифровой валидации и признания в социальных сетях в качестве опоры для самоуважения имеет ужасные последствия. Даже для тех – а может быть, особенно для тех, – кто добивается славы инфлюенсера.

Я не знаю, была ли Сара подписана на О'Нил. Но она, безусловно, несет на себе цифровые метки прошлой жизни О'Нил. Но внутри всей этой жесткой фильтрации и редактуры, где каждая отфотошопленная картинка рисует ее идеальную жизнь, ее профиль рассказывает уже другую, всем известную теперь историю. Историю о том, как социальные медиа преувеличивают реальность. Историю о том, как конкуренция за лайки, упоминания и перепосты заставляет нас украшать и скрывать. Историю о том, как наши жизни могут репостить и тиражировать по всему миру. Историю о том, как все эти образы фотогеничного совершенства, в конце концов, делают для нас невозможным согласиться с тем, что мы просто люди.

Всякий раз, когда я захожу в профиль Сары и очень многих других, я думаю об Эссен О'Нил. А потом я вспоминаю Карен Хорни. Интересно, какой вывод сделала бы она по поводу социальных сетей. Ведь нет никаких сомнений, ей было бы что сказать. Я представляю, как она сидит в своем низком кресле, курит сигарету, потягивает из большого бокала красное вино и кривит губы в улыбке. Можно провести прямую аналогию отмеченных ею культурных противоречий в 1950-х с настоящим моментом. Как если бы она могла предвидеть наступление эры социальных сетей. Как если бы она каким-то образом знала, что эта зародившаяся агрессивная потребительская культура в конечном итоге так реорганизует себя.

Тем не менее, она наверняка поразилась бы абсолютной власти социальных сетей. Она бы сказала, что социальные сети ставят нас перед извечной дилеммой «никогда не бывает достаточно», но выводят ее на уровень намного превосходящий все, что мы когда-либо видели раньше. Платформы, по своему изначальному замыслу вызывающие зависимость, побуждают нас сравнивать себя с невозможными критериями совершенства. И они делают это самым манипулятивным способом из возможных, превращая нас в пластилин в руках рекламодателей.

Будь она сейчас жива, Карен Хорни заставила бы нас чувствовать себя не столь неадекватно внутри существующего положения дел. Она учила бы нас, как социальные медиаплатформы эксплуатируют наши воображаемые несовершенства, как они заставляют нас сомневаться в самих себе, как цинично они лишают нас целостности в результате внутреннего конфликта. Она помогла бы нам почувствовать себя менее одинокими, научив нас, что причина, по которой мы чувствуем постоянную недостаточность внутри социальных медиа, та же, по которой мы чувствуем вечную недостаточность вне их. Есть болезненная зависимость нашей экономики от конкуренции и роста, и есть социальные убеждения, транслируемые по всем каналам через рекламу, которые сваливают эту конкуренцию и потребность роста на наши плечи, эксплуатируя нашу неудовлетворенность.

У нас есть множество доказательств этого, и в последних двух главах я представил многие из них. Но мы не должны останавливаться на достигнутом. Если мы действительно хотим понять, почему перфекционизм – и, в частности, социально предписанный перфекционизм – растет такими темпами, нам нужно смотреть шире, чем область рекламы. Потому что наша экономика требует от нас не только постоянно задаваться вопросом о том, что у нас есть и как мы выглядим, но и о том, достаточно ли мы делаем, чтобы заслужить свое место в социальной иерархии.

9

Вы просто этого еще не заслужили

Или как меритократия установила новый стандарт совершенства в школе и колледжах

«Перфекционизм есть символ меритократического недуга».

Майкл Сандел[147]

Там, откуда я родом, детям редко удается пробиться в среду академических элит. Действительно, по данным правительственной Комиссии по социальной мобильности Великобритании, только один муниципалитет во всей Великобритании обладает худшей социальной мобильностью[148], чем Веллингборо[149]. Политики называют мой родной город «холодным пятном». Это, я полагаю, является вежливым способом сказать: «Если вы здесь родились, удачи!»

На самом деле никакая понтовая комиссия вовсе не нужна, чтобы сказать вам это. Большинство детей, с которыми я ходил в школу, не были особенно амбициозны в академическом смысле, и я тут не исключение. Не потому, что мы не были умны или находчивы, а вследствие того, что мы могли видеть и слышать собственными глазами и ушами: сборное здание школы приходит в негодность, перегоревшие учителя настолько вымотаны, что весь урок могут просто слово в слово читать учебник ученикам, сидящим с пустыми лицами; у родителей нет ни времени, ни сил проверить или помочь с домашним заданием.

Ничто из этого не вызовет у вас энтузиазма к учебе. Немногие из моих школьных друзей поступили в университет – большинство же сразу окунулись в мир работы. Навскидку, я бы сказал, возможно, один, ну, может быть, двое из всего моего выпускного класса в 200 человек имеют степень магистра.

Считается, что настоящий опыт приобретается в школе жизни. Веселиться до поздней ночи в клубе, а затем в 8 утра стоять на кассе, сверлить отверстия в водопроводной трубе и заделывать ее цементным раствором. Или чуть не оглохнуть от хора голосов «уиииииииииииии», когда шибанулся на строительных лесах. Этих знаний не почерпнешь со страниц пыльного учебника и уж точно не возьмешь их из возвышенных мыслей бородатого профессора. Спросите Сару, Кевина, Йена или кого-нибудь еще, с кем я ходил в школу, почему они не пошли и не получили диплом, и это одна из причин, которую они, несомненно, назовут.

В глубине души большая часть меня согласна с ними. Обычные трудящиеся, к числу которых я причисляю и себя, испытывают врожденную антипатию к хорошо образованным. Моральное суждение современного общества таково, что те, кто находится на вершине, заслужили свое положение и почти всегда хорошо образованы. Каждый раз, когда те, кто лучше нас, говорят нам, что нам просто нужно больше учиться, на самом деле они говорят следующее: ваши трудности – это не наши проблемы, они ваши.

– Если у вас нет хорошего образования, – однажды сказал Барак Обама ученикам средней школы в Нью-Йорке, – вам будет трудно найти работу, за которую платят прожиточный минимум[150].

У пин-апа британских либералов, Тони Блэра, было похожее послание: «Образование, образование, образование!» И если быть справедливым как к нему, так и к Обаме, эти люди подкрепили свою риторику довольно крупными инвестициями. Я ни разу не задумывался об университете, пока великая образовательная инициатива Блэра не проявилась в виде различных стимулов продолжать учебу. Теперь они урезаны вместе с большинством других форм социальной поддержки под самым подозрительным из предлогов под названием «жесткая экономия». Так что, думаю, можно сказать, что я был одним из счастливчиков. Несмотря на ужасные оценки, которые я тогда получал, и несмотря на отсутствие стипендии или родительской поддержки, на которую можно было бы рассчитывать, я все же смог поступить в ближайший педагогический колледж.

И от этого я был на седьмом небе от счастья.

Я не уверен, что у меня была бы возможность сделать такой же выбор сейчас. На самом деле я думаю, что, если бы я родился в 90-х или 2000-х годах, я бы не продвинулся так далеко. В наши дни менее двух процентов выпускников из семей, находящихся в нижней части распределения доходов, в конечном итоге попадают в верхнюю часть шкалы доходов[151]. Конечно, это амбициозный скачок, но даже небольшие подъемы случаются редко. В недавнем исследовании было установлено, что только каждый десятый выпускник из рабочего класса поднялся по социальной лестнице более чем на квинтиль[152]. Эти статистические данные[153] соответствуют более широкой тенденции к снижению социальной мобильности среди всех выпускников и молодежи в целом, которым приходится учиться дольше, работать усерднее и зарабатывать больше денег, чем их родителям, просто чтобы иметь такой же уровень жизни.

– Все чаще становится очевидным, – рассказали The Atlantic американские экономисты Майкл Карр и Эмили Вимерс, – что вне зависимости от вашего образования то, с чего вы начинаете, становится все более важным для того, где вы закончите.

Используя данные опроса Бюро переписи населения США о доходах, Карр и Вимерс показали, что в последние годы общая тенденция социального движения среди молодежи имеет обратную тенденцию.

– Вероятность закончить там же, где вы начинаете, возросла, – сказал Карр, – а вероятность продвижения вверх с того места, с которого вы начинаете, снизилась[154].

Нам говорят усердно трудиться в школе. Но нам редко говорят, почему в 2023 году степень бакалавра ощущается как просто еще один диплом средней школы. Или почему за пределами Группы «Рассел» и Лиги плюща[155] образованию мало что есть предложить молодым людям, которые усердно учатся и по окончании учебы обнаруживают, что работы просто нет, а та, что есть, ненадежна и низкооплачиваема. Это открытие сбивает с толку. А еще больше сбивает с толку то повсеместно царящее убеждение, согласно которому образование есть великий социальный уравнитель, величественный круизный лайнер, который безопасно перевезет всех, кто купит билет, через залив своей классовой принадлежности.

Может быть, в прошлом все было по-другому. Может быть, образование действительно было спасательным кругом от трудностей. Я не знаю. Но я точно знаю, что в наши дни превалирующую логику, лежащую в основании посыла к получению образования, становится все труднее сопоставлять с холодной, суровой реальностью. Потому что при любом уровне распределения доходов, особенно при тех искажениях, что мы наблюдаем в наши дни, всегда имеет значение только один верхний процентиль. И большинства в нем не будет.

Таким образом, если вы не повышаете заработную плату по всем отраслям – а реальная заработная плата среднего американца имеет примерно ту же покупательную способность, что и сорок лет назад[156], – то все, что вы делаете, производя все больше и больше выпускников, имеющих долги по студенческой ссуде, – это втискиваете их в тесную середину и все больше и больше урезаете размер их премиальной надбавки за обучение в колледже.

Я был на последнем курсе колледжа, когда наконец понял это. Я почувствовал, как сжимаются тиски, когда мой домовладелец поднял арендную плату во второй раз. Я просматривал сайты по подбору персонала и с недоумением читал критерии для вакансий начального уровня. И я с ужасом наблюдал, как долг, который я накапливал, стремительно рос и не думал останавливаться.

В этот момент меня осенило: в этом мире мне нужно будет усердно работать, просто чтобы поддерживать тот скромный уровень жизни, который у меня уже есть. И я понял еще кое-что: если я хочу подняться по социальной лестнице, мне придется не просто стать лучше людей, которые намного умнее и гораздо более привилегированные. Мне придется подняться над экономикой, плохо приспособленной к тому количеству выпускников, которое она производит. Жизнь – это одна большая гонка, и я чувствовал себя уже побежденным.

Если бы у меня были друзья-единомышленники, с которыми я мог бы поделиться этими чувствами, эти переживания, возможно, не доставили бы мне таких трудностей в связи с моим социальным самоопределением. Живя на арене гиперконкуренции и не желая, чтобы мое происхождение определяло меня, но чувствуя себя в целом ниже всех остальных, я только и мог, что развить в себе острую потребность обеспечить свое будущее, стремясь к оценкам выше среднего. Психологи называют такую целенаправленность «утратой идентичности», которая происходит, когда мы полностью зацикливаемся на узкой цели, навязанной жестким давлением внешнего мира. Поскольку моя собственная идентичность зависела от академических показателей, вся моя самооценка стала зависеть от того, насколько успешным было мое стремление к ним.

Это совершенно изматывающий образ жизни. Но при попутном ветре он может унести вас довольно далеко. Получив степень бакалавра, я продолжил писать магистерскую диссертацию по спортивной психологии и затем поступил в докторантуру Лидского университета. Это был тот период моей жизни, когда я, образно говоря, не сидел за рулем в кресле водителя. Я был пассажиром мчащегося на всех парах автомобиля, который должен был превратить меня в совершенного студента. И, оглядываясь теперь назад, я вижу, что проблемы с психическим здоровьем, с которыми мне пришлось столкнуться в дальнейшем, были следствием этой утраты реального собственного «я».

Я был в замешательстве, а потому постоянно настороже. Я не знал, кто я такой и чего на самом деле хочу. Почему из всех мест я оказался именно здесь? Был ли я все тем же мальчишкой из Веллингборо, без гроша в кармане, поздно повзрослевшим, прижимающим ладони козырьком к стеклу автомобиля, готовым лопнуть от волнения при виде светящегося набалдашника переключателя скоростей? Или я был интеллектуалом в кардигане, поглаживающим подбородок и посещающим семинары по моделированию структурных уравнений? В глубине души я понимал, что я не тот, кем пытаюсь быть. Но я также знал: если я собираюсь выжить в токсичной конкурентной культуре, которая прославляет сверхдостижения и признанный успех, «во имя успеха» я должен притворяться.

В тот период моей жизни чувство вины и стыда душило меня. И это заставляло меня делать абсолютно все возможное, чтобы каждый час моего бодрствования был потрачен на чтение, написание и редактирование. Как только я начал писать докторскую диссертацию, я позаботился о том, чтобы появляться в офисе первым и уходить последним. Я регулярно работал по восемьдесят часов в неделю и давал всем знать об этом. Я отправлял электронные письма своим руководителям ранним утром и вечером перед уходом, чтобы они видели мое рвение. Я написал тысячу слов своей диссертации в день Рождества и был очень горд этим.

Охваченный обсессивной потребностью преуспеть, я оставил за собой разрушительный след. Я отдалился от людей, стал раздражительным и чрезмерно внимательным к успехам и неудачам других студентов. Социальная изоляция в дополнение к давлению, которое я сам себе создал, исподволь наносили ущерб моему психическому и физическому здоровью, что привело сначала к депрессии, которая позже переросла в генерализованное тревожное расстройство.

Подобно внезапно пробудившемуся вулкану, моему дремлющему перфекционизму потребовалось время, чтобы наконец прорваться наружу. Там, в этом логове отбора, которым является элитный университет, в своих попытках выжить, с душевной болью и стрессом, охваченный парализующим чувством неполноценности, сопровождающим меня повсюду, куда бы я ни пошел, я, несомненно, представлял собой махрового перфекциониста во всей своей красе.

И так или иначе мне придется провести остаток своей жизни с последствиями этого.

Мы должны везде и всегда находиться в состоянии избыточного потребления, потому что мы живем в экономике, которая зависит от перегретого роста. Результатом этого императива, как мы говорили в седьмой главе, является неумолимый всплеск культурной обусловленности, при котором каждый телевизор с плоским экраном, смартфон, рекламный билборд или плакат говорит нам, что жизнь – это одна большая вечеринка. Для всего есть свой суперпродукт, а жизнь всегда можно улучшить и сделать более совершенной.

Однако я, кажется, не упомянул о том, что мелким шрифтом на обратной стороне приглашения на вечеринку напечатан один важный пункт: ничто не дается бесплатно. Бабки должны быть подбиты. Да, ты можешь и должен иметь все это навечно и без каких-либо ограничений. Но, черт возьми, сначала ты должен «состояться» и заслужить свое право платить за это.

Трудовая этика, конкурентоспособность и личностная субъектность – вот базовая система верований, на которой стоит экономика предложения. Согласно теории, масштабированная в разы версия этой системы дает нам приливную волну экономической активности, а вместе с ней и непрерывный поток более качественных и дешевых товаров и услуг. Это еще и морально корректно, потому что разница между серфингом и погружением в эту приливную волну зависит от конкретного человека. Если вы бедны, вам не везет, вы вымотаны или просто чувствуете себя немного подавленным, это ваша вина – вы и обязаны все исправить. Каждый несет ответственность за себя, каждый волен иметь все, что захочет, быть кем захочет, до тех пор пока он достаточно усердно работает.

Сейчас некоторые считают, что молодые люди не имеют понятия о том, что в нашей экономике нужно вкалывать. Или, если быть более точным, что им не рассказали об этом заботливые родители, учителя и профессора, которые ограждали их от малейших неудобств и дискомфорта. Подобное убеждение имеет свое обоснование. По мере приближения выпускных экзаменов, когда давление на моих измученных студентов вырастает в разы, нет ничего необычного в том, что я неожиданно получаю электронное письмо от родителей с просьбой «в последний раз» продлить сессию для их нежного бутончика.

Но на самом деле это не столь уж широко распространено. По моему опыту, такого рода запросы довольно редки. Большинство молодых людей прекрасно осведомлены о пункте, провозглашающем необходимость тяжелой работы. Он напечатан мелким шрифтом в приглашении на вечеринку современного общества «бери все». И они знают, что мы живем в культуре, которая облекает успех и неудачу – как в высших, так и низших классах – в материю соответствующих поощрений.

При этом режиме, который мы называем меритократией[157], от вас ожидают, что вы всегда будете доказывать, кто вы есть. Правила довольно ясны, и они безжалостно вдалбливаются в вас с детства. Усердно работайте, накопите много верительных грамот, предпочтительно академических сертификатов, степеней, аккредитаций и так далее, а затем продайте их на рынке труда по максимально возможной цене. Чем выше ценность ваших верительных грамот, тем больше денег вы зарабатываете, а чем больше денег вы зарабатываете, тем более глянцевые новые вещи вы можете купить, чтобы подчеркнуть свой статус.

Добыча достается самым лучшим и самым умным – кто может с этим поспорить? И я полагаю, что для состоятельных образованных профессионалов вроде меня меритократия кажется очень правильной и справедливой, предоставляя нам сочные награды и причудливые статусы. Но, конечно, не все попадают в команду-победительницу. На самом деле, по мере того как верхушка общества сокращается, большинство остается вне круга. А для тех, кто «остался позади», как мы их эвфемистически называем, последствия меритократии несколько иные. Они включают в себя, помимо прочих унижений, ежегодное сокращение зарплаты, долги, потерю жилья или выживание на минимальный доход.

– К ущербу от жизненных невзгод, – пишет философ Ален де Боттон, – меритократия добавляет «ущерб от стыда»[158].

Но вот в чем дело: это ненастоящее. Весь этот стыд вызван погоней за обманом. Вместо того чтобы быть средством социальной мобильности, меритократия на самом деле является просто своего рода успокоительной социальной соской-пустышкой. Средством нейтрализации, которое позволяет предотвращать полномасштабное классовое восстание, прикрывая то, что в противном случае оказалось бы гротескной пропастью между богатыми и всеми остальными.

Вот как это работает. Элита может стоять на пьедестале победителя и брызгать в лицо друг другу шампанским в ознаменование своего богатства и статуса. Они зарабатывают больше и владеют большим, потому что заслуживают большего. Точно так же они могут притворяться, будто ни в малейшей степени не способствовали тому, чтобы положить шары для боулинга на чашу весов богатства и власти в свою пользу. Мы живем в меритократии; элита заслужила свое место за главным столом. И они, черт возьми, вполне могут позаботиться о том, чтобы их отпрыски сидели рядом с ними, лакомясь от того же изобилия, в то время как недостойное большинство сражается друг с другом за объедки.

По данным Oxfam[159], около трети своего богатства суперэлиты получили по наследству. Еще одной третью они обязаны своим связям в правительстве. А большая часть остального поступает за счет тех сливок, что они снимают со своих активов – товаров, финансовых инструментов, собственности и так далее[160]. Деньги в буквальном смысле слова порождают деньги.

Остальные из нас, со своей стороны, питаются доктриной, называющей привилегии «заслугой», до тех пор пока она обеспечивает высокопарный нарратив, который какое-то время щекочет сконфуженного миллиардера внутри нас. Однажды, говорим мы себе, тяжелая работа окупится. Мы живем в меритократии – мы можем заслужить себе место за столом избранных. С нами не нянчатся, и мы уж точно не боимся работать. Если мы вдруг начинаем жаловаться, то это, вероятно, потому что мы наконец разоблачаем обман и задаемся вопросом, почему мы вложили так много сил в фальсифицированную экономику, которая возвращает нам все меньше и меньше.

Скоро у меритократии закончатся реальные доказательства, которыми она может оперировать, и все большее количество нас начнет видеть в ней дымовую завесу, какой она на самом деле и является. Можно сказать, что волны социальных волнений, прокатывающиеся по Западу – Брексит, Трамп, Ле Пен, Мелони и так далее, – свидетельствуют о том, что это уже происходит.

Однако более актуальным, чем социальные волнения, является тот невыразимый ущерб, который меритократия наносит нашей психологии. Потому что этот ущерб затрагивает всех, включая более обеспеченных. Утешительные истории о том, как вы «сделали себя сами», несомненно, могут послужить вдохновляющим материалом для выступлений на публике. Но такой подход может сработать только в том случае, если люди могут увидеть и сами пережить возможности для подобного восхождения. В противном случае эти истории с таким же успехом могут выглядеть лишь как жестокие шутки, которые разыгрывают с новым поколением, которое, в свою очередь, начинает осознавать тот факт, что его выставляют посмешищем.

Впервые на моей памяти мобильность молодых людей снижается. Экономика балансирует на грани коллапса, до правительств не достучаться, возможностей становится все меньше, а обязательств – особенно долговых – все больше. На этом фоне меритократия приводит к серьезным последствиям. Потому что вместо того, чтобы раскрепощать нас для подъема по социальной лестнице, она заманивает нас в ловушку неустанного и беспощадного стремления к идеализированному стандарту жизни, достичь которого становится все более и более трудно.

Прежде чем мы перейдем к рассмотрению взаимоотношений между меритократией и перфекционизмом, я должен прояснить одну вещь. Несмотря на то что люди, с которыми я вырос, такие как Сара, Йен и Кевин, находятся во власти перфекционистского морока рекламы, меритократическое давление, в общем и целом, не нанесло им сколь-нибудь значительный урон. Возможно, косвенно, поскольку определенный тип специалистов может смотреть на них свысока из-за того, что у них не было необходимых ресурсов для получения ученой степени. Но они в значительной степени избавлены от наиболее агрессивных эксцессов ядовитой конкуренции меритократии. Больше всего от этого страдают потомки хорошо образованных и богатых людей, которые в основном принадлежат к среднему и высшему эшелонам общества.

Я знаю это, потому что сам испытал на себе всю силу меритократического давления, как только оторвался от сообщества рабочего класса, в котором вырос. За период между отъездом из Веллингборо и поступлением в возрасте тридцати лет в Лондонскую школу экономики и политических наук (LSE) в качестве умеренно успешного профессора я превратился в представителя дипломированного среднего класса, работающего на полную ставку. И то, чему я стал свидетелем с этого аванпоста, потрясло меня. Большинство молодых людей, которых я обучаю, происходят из богатых семей и испытывают невыносимое давление, связанное со стремлением преуспеть, которое начинается почти сразу же после того, как они выходят из колыбели. К тому времени, когда они знакомятся со мной, они искренне верят, что меритократия сродни естественному отбору, и эта вера только укрепляется, когда они поступают в престижный университет и начинают общаться с лучшими из лучших.

«Пробиваться в люди» – это практически все, чем они заняты. В 2018 году американская благотворительная организация под названием Фонд Роберта Вуда Джонсона провела исследование о благополучии молодежи[161]. На фоне растущего числа психических заболеваний они хотели узнать о наиболее насущных факторах, которые подрывают здоровье и счастливое мироощущение молодых людей. Разумеется, всплывали типичные вещи, которые мы обычно ассоциируем с неблагоприятным положением, такие как бедность, травмы и дискриминация. Но обнаружился еще один фактор риска для молодых людей, который исследователи наблюдали снова и снова, и на этот раз он касался более обеспеченной молодежи.

Что за риск? Чрезмерное давление, рожденное стремлением преуспеть.

Для молодых людей, занятых в сфере образования, это, конечно, означает стремление преуспеть в школе. В школах крупных городов Америки в период с дошкольного возраста до окончания двенадцатого класса проводится более ста контрольных тестов[162]. Вдобавок к этому, будто бы одного этого недостаточно, некоторые школьные администраторы публикуют результаты тестов в открытом доступе в интернете, чтобы молодые люди и их родители могли их сравнить[163]. Это если говорить о токсичной конкуренции. Практически с того момента, как они переступают порог школы, молодые люди подвергаются неослабному давлению оценивания, которое порождает тревогу по поводу успеваемости, соперничество и зависимость самооценки от результативности и оценок.

Чтобы гарантировать хорошую успеваемость, учителя обычно просят учеников выполнять домашнее задание, что занимает от двух до четырех часов за вечер. В некоторых школьных округах США и пять часов не являются чем-то неслыханным[164]. Учителя назначают такое количество заданий, потому что, во-первых, это нужно учащимся, во-вторых, этого требуют родители, а в-третьих, о школе судят по количеству выпускников, поступивших в колледжи. Если учителя не будут давить на своих учеников, те рискуют лишиться мест в элитных колледжах, что выставит в плохом свете не только их самих, но и школу в целом.

Никогда еще ставки не были столь высоки, как в наши дни. За последние два десятилетия средний показатель поступления в элитные колледжи снизился с тридцати процентов до менее чем семи процентов от общего числа абитуриентов[165]. Около семидесяти пяти процентов учащихся старших классов и около половины учащихся средней школы говорят, что они часто или всегда испытывают стресс из-за школьных занятий. Более двух третей говорят, что они часто или всегда беспокоятся о поступлении в выбранный ими колледж[166].

Этот стресс нашел свое отражение в исследовании, проведенном американским психологом Сунией Лутар. Ее опросы неизменно показывают, что давление, испытываемое учениками в школе, вызывает эмоциональный стресс и этот стресс наиболее остро проявляется у подростков из более обеспеченных семей. Тех, кого наиболее энергично готовят к поступлению в элитные колледжи[167]. Она также заметила, что такие подростки демонстрируют более высокие показатели злоупотребления наркотиками и алкоголем, чем их менее благополучные сверстники, а также в три раза чаще своих ровесников страдают депрессией и тревожностью. Социолог Дэниел Марковиц довольно точно описывает их нелегкое положение:

– Там, где дети аристократов когда-то наслаждались своими привилегиями, дети меритократов теперь просчитывают свое будущее: они планируют и просчитывают, обращаясь к ритуалам сценической самопрезентации, двигаясь в знакомых ритмах амбиций, надежды и беспокойства[168].

Социально предписанный перфекционизм во многом символизирует этот меритократический недуг. С помощью бесконечных оценок и тестов, а также последовательного процесса публичного просеивания, сортировки и ранжирования молодых людей учат понимать, что чрезмерное давление – это естественный порядок вещей. Нравится им это или нет, они должны постоянно сравнивать себя с другими и понимать, что всегда нужно больше учиться, ставить перед собой более высокие цели и добиваться выдающихся оценок. Эта культура перфекционизма заставляет вас полагаться на результаты ваших усилий, и, в конечном счете, это означает, что вы начинаете определять себя в очень строгих и узких рамках «идеально, КАК…».

Исследования в большинстве своем подтверждают идею о том, что последние поколения все чаще сравнивают себя с идеалом. Например, опрос канадской молодежи, проведенный в 2017 году, показал, что пятьдесят пять процентов учащихся начальных классов и шестьдесят два процента старшеклассников заявили, что им необходимо быть идеальными в своих школьных занятиях[169]. Другое канадское исследование, проведенное психологом Трейси Вайланкурт, заглянуло еще глубже.

Трейси в течение шести лет отслеживала уровень перфекционизма старшеклассников и обнаружила, что около двух третей учащихся имеют по крайней мере умеренный уровень самоориентированного и социально предписанного перфекционизма. Это уже достаточно высокие уровни, но данные Вайланкур показывают также, что они становятся еще выше по мере того, как студенты приближаются к критической фазе выбора колледжа[170].

Вывод, который мы должны сделать из этих данных, заключается в том, что школьная система учит молодых людей тому, что отличные оценки не только желательны, но и абсолютно необходимы, если вы хотите гарантированно поступить в колледж.

К тому времени, когда эти замечательные молодые люди поступают ко мне в университет, они уже прошли сквозь горнило школьной сортировочной машины. Но они вышли ошеломленными, ранеными победителями. Как туго сжатая пружина, они излучают напряжение, и их глубоко укоренившийся страх неудачи столь же заметен, как и их эклектичный выбор одежды. Если они надеялись на некоторую передышку, то их ждет горькое разочарование. Все те оценивание, просеивание, ранжирование, соревнование и сравнение, которым они подвергались в школьные годы, не исчезают волшебным образом, как только они переступают порог кампуса. Все это усиливается.

– Разжигая и поощряя манию достижений своей политикой приема абитуриентов, – пишет американский философ Майкл Сэндел в своей книге «Тирания заслуг» (The Tyranny of Merit), – элитные колледжи мало что делают, чтобы сбавить обороты[171].

Напротив, они еще и хвастаются этим. Так, студенческие организации, администраторы, департаменты и даже преподаватели хором поют о низких показателях приема в LSE. В проспекте бакалавриата об этом говорится как о чем-то само собой разумеющемся. «Лондонская школа экономики – высококонкурентное учебное заведение, – говорится в нем. – В 2021 году мы получили около 26 000 заявок примерно на 1700 мест. Такая жесткая конкуренция означает, что каждый год нам, к сожалению, приходится разочаровывать многих претендентов».

Каким бы непреднамеренным это ни было, подобное высокомерие просачивается наружу. И это создает любопытную культуру кампуса, при которой студенты чувствуют себя обязанными создавать впечатление, будто все дается им без особых усилий, даже несмотря на то что за закрытыми дверями они вкалывают как сумасшедшие. И такое не только в LSE. Поговорите с любым профессором, советником или администратором колледжа в любом другом элитном учебном заведении, и они расскажут вам ту же историю. Недавнее исследование, проведенное в Университете Дьюка, например, показало, что студенты ощущают на себе давление выглядеть «безупречными без усилий», то есть умными, подтянутыми, крутыми, привлекательными и популярными – и все это без следов особого труда[172]. В Стэнфорде они называют эту видимость «синдромом утки», так как утка всегда кажется безмятежно скользящей по воде, в то время как в глубине она отчаянно гребет лапами.

Причиной всей этой неистовой гребли почти всегда является тревога по поводу оценок. Эта тревога – последствие интенсивного школьного тестирования, которое в университете только усугубляется. Здесь круг конкурентов – это не просто люди, с которыми вы выросли, это группа элитных отличников, сосредоточенных в верхней части академического распределения. Все исключительны, так что все должны отлично справляться со своими тестами. И поскольку бежать некуда, общая аура исключительности создает атмосферу скороварки, в которой даже высокие оценки могут вызывать явное разочарование.

Если бы инопланетянин спустился на Землю с планеты Зог и ему было поручено спроектировать расчетно-клиринговый центр для серийного выпуска перфекционистов, ему было бы трудно создать что-то лучшее, чем современный университет. Данные, которые мы обсуждали в пятой главе, точно показывают, в какой степени студенты колледжей испытывают социальное давление, требующее от них быть идеальными. Но нам вовсе не обязательны данные, чтобы увидеть это. Каждой своей клеточкой студенты источают стремление к совершенству. Тревога настолько сковывает некоторых моих учеников, что они порой даже не могут заставить себя открыть свои зачетные книжки из страха, что один вероятный плохой результат разрушит их мечты об идеальном будущем.

Насколько я могу судить, элитные колледжи не демонстрируют особых успехов в борьбе с тем огромным давлением, которое испытывают их студенты. Многие учреждения яростно поливают водой самые горячие точки давления, но не могут потушить огонь. Недавний опрос первокурсников Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе показал, что с середины 80-х годов доля студентов, которые чувствуют себя подавленными и перегруженными, выросла более чем на шестьдесят процентов[173]. Другой опрос, проведенный Американской ассоциацией охраны здоровья студентов, показал, что число студентов университетов, сообщающих о чрезмерной тревожности, выросло с пятидесяти процентов в 2011 году до шестидесяти двух процентов в 2016 году[174].

В Великобритании у нас аналогичные проблемы. Недавнее исследование, проведенное Фондом психического здоровья, показало, что ошеломляющие восемьдесят три процента подростков в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет чувствуют перегрузку, неспособность справиться с давлением со стороны внешнего окружения[175]. В университетах Великобритании, как и в США, наблюдается рост числа студентов, бросающих учебу[176]. А для тех, кто просто хочет сделать перерыв, стресс усугубляется политикой, которая неоправданно затрудняет повторное зачисление (не говоря уже о финансовых затратах). Перфекционизм не просто встроен в принципы и практику современного университета, он запечатлен в сознании студентов, которые должны пытаться существовать внутри глубоко укоренившейся культуры исключительности, страха неудачи и токсичной конкуренции.

Возникает соблазн посоветовать молодым людям снизить давление, забыть об оценках и сосредоточиться на своем развитии. Это действительно полезные советы. Но в системе образования, где исключительные оценки имеют первостепенное значение – и в буквальном смысле означают разницу в жизненных шансах, – говорить молодым людям немного сбавить обороты – это все равно что просить кого-то, кто получил с размаху по яйцам, поменьше сквернословить. Альтернативы просто нет: в наши дни только для того, чтобы оставаться на месте (не говоря уже о том, чтобы подниматься вверх по академической лестнице), студенты должны неустанно трудиться и с еще большим напряжением стремиться вперед. Им нужны вовсе не инструкции о том, как справляться с возрастающим давлением, чтобы преуспевать с еще большей выдержкой, жизнестойкостью или мотивацией на успех. Им нужно образование по совершенно другим правилам.

И, несмотря на все, что я только что сказал, эти правила абсолютно точно должны основываться на меритократии. Разнообразное, живое и процветающее общество нуждается в пути для развития навыков, талантов и изобретательности каждого молодого человека. Но это не то, что у нас есть, не так ли? Для богатых у нас есть «Голодные игры» в дарвиновском стиле, а для всех остальных – троянский конь под названием «Великая американская мечта»™.

Вместо этой мнимой меритократии у нас могла бы быть настоящая меритократия, при которой каждый ребенок обладает правом и свободой получить хорошее образование и выбрать для себя значимый жизненный путь – каким бы он ни был.

Обучение в соответствии с этим более просвещенным сводом правил было бы предназначено не для того, чтобы сортировать, просеивать и ранжировать нас для рынка, а скорее для того, чтобы дать нам всем, независимо от нашей отправной точки, инструменты для достойной и ответственной жизни по нашему собственному выбору. Чтобы это произошло, каждая школа должна быть обеспечена достаточными ресурсами, а учителям должна выплачиваться справедливая зарплата, чтобы они могли обеспечивать высокий уровень образования. Основное внимание должно быть уделено развитию, исследованию и обучению, при этом необходимо снизить экзаменационную нагрузку во избежание надуманных определений идеальности в виде оценок, зачетов и рейтингов, влияющих на то, как дети воспринимают самих себя – особенно в ранние годы жизни.

В Финляндии есть модель подобного вида школьного образования. Финские дети не приступают к формальному обучению до семи лет. До этого, в детском саду, им разрешается просто играть, исследовать и творить. В старших классах финны проводят на уроках вдвое меньше часов, чем американские студенты. Каждый час у них пятнадцатиминутный перерыв. У них нет никаких стандартизированных тестов, за исключением международного теста PISA по чтению, математике и естественным наукам. И все же, несмотря на это, они по-прежнему превосходят американских студентов по всем показателям[177].

Финляндия доказывает, что школьное образование необязательно должно быть рассадником перфекционизма. Оно может быть гораздо менее трудоемким, без шквала тестов, кроме самых необходимых, и при этом давать детям навыки, необходимые для того, чтобы вносить значимый вклад в развитие своего общества. Этот структурный акцент на обучении и развитии, а не на результатах и показателях должен также распространяться на университеты. Современный университет измеряет и подсчитывает абсолютно все: вступительные взносы, посещаемость студентов, оценки, как текущие, так и итоговые, соотношение студентов и персонала, баллы за преподавание, удовлетворенность студентов, расходы студентов, результаты исследований, качество исследований, многопрофильность и степень влияния. В последние годы даже наметилась тенденция в значительной степени основывать рейтинги университетов на зарплатах, которые могут получить их выпускники. Это нужно прекратить. Университеты – это не футбольные команды, борющиеся за место в чемпионате. Это образовательные учреждения. Они существуют для того, чтобы создавать и передавать знания, а также обмениваться ими. И доступ к этим знаниям должен быть фундаментальным правом, то есть бесплатным, как это существует в Европе.

Также необходимо расширить доступ к образованию и обеспечить гораздо меньшее давление на тех, кто его получает. Поступление должно быть менее конкурентным, а учеба – не занимать все время студента, в том числе и в «элитных» школах, и в университетах. Расширяя набор учащихся, учебные заведения должны расширять его таким образом, чтобы ни один студент не переводился из своей группы по мере увеличения числа аудиторий. Это может показаться дорогостоящим с точки зрения финансирования. Но важно рассматривать это расширение как инвестицию, а не как утечку ресурсов. Расходы на расширение возможностей получения образования с лихвой окупаются в долгосрочной перспективе за счет вклада в общество, вносимого хорошо образованными людьми.

Действительно, хорошо образованное население на всех уровнях его социальных слоев будет процветать. Чем больше талантов и разнообразия в искусстве, науке, мышлении и устремлениях общества, выраженных в его философах и химиках, художниках, инженерах и строителях, компьютерных программистах и учителях, тем ярче его рисунок. Подчините образование рынку, пренебрегайте им или – что еще хуже – предоставляйте его только тем, кто может позволить себе платить за него, – и в результате страдают все. Высшее образование во многих отношениях является главным средством выравнивания социального положения. И если мы сделаем все правильно, у нас может быть универсальная меритократия, которая не будет оказывать безжалостного давления на студентов, которым посчастливилось «добиться успеха». Давления, которое возрастает по мере того, как они поднимаются все выше.

Другими словами, вся сфера образования нуждается в коренном преобразовании так, чтобы вам не обязательно было обладать экстраординарными способностями или богатством, чтобы получить привилегированное положение. Когда образовательные учреждения стабильны и должным образом финансируются, каждый учащийся обретает контроль над своей жизнью и над результатами принимаемых им решений. Такой контроль формирует ту цельность, в опоре на которую можно найти смысл в жизни и развить свои способности теми способами, которые созвучны нам самим и наиболее полезны для других и общества в целом. Проще говоря, образование в условиях истинной меритократии не требует от молодых людей быть идеальными. Требуется только, чтобы у них были страсть и безграничное любопытство, которые поведут их вперед, к целям, которые действительно являются их собственными.

Всякий раз, когда я вижу, как моим ученикам непросто выдерживать давление в результате стремления преуспеть, я вижу себя. Я вижу, как, неистово и тщательно скрывая это, они гребут, потому что когда-то так делал и я. Я чувствую их сокрушительную потребность выдавать показатели выше среднего, потому что когда-то я чувствовал то же. И я могу понять их отчаянные попытки обеспечить себе лучшее будущее, возвысив себя над другими, потому что когда-то это было и моей мотивацией. Каждый студент, который стучит в мою дверь, получает внимательного, благосклонного слушателя. Но одного лишь сочувствия недостаточно. Молодые люди выходят из школы, уже заряженные мотивацией преуспеть. Они поступают в колледж и испытывают то же давление, усиленное острой конкуренцией и культурой суровой исключительности. Некоторые говорят, что это очевидная угроза перфекционизма, расстройств, связанных с самооценкой, и психических расстройств[178], [179], [180].

Я думаю, что все гораздо хуже. Угроза предполагает, что мы можем видеть приближающуюся опасность или, по крайней мере, знаем, когда оказываемся перед ней. Наша меритократия отличается тем, что имеет это всепроникающее, вездесущее подспорье в виде нашей культуры. Ее разрушительная сила в значительной степени скрыта от ее страдальцев, которые, как это ни парадоксально, одновременно являются ее самыми ярыми последователями.

Попробуйте представить себе президента или премьер-министра, который говорит о меритократии без экстаза. Наши журналисты, политические комментаторы и экономисты превозносят ее. Наши бизнес-лидеры и звезды спорта приписывают ей свои успехи. О ней снимаются фильмы и телесериалы. А там, в картинном пригороде, родители пригубляют от меритократического кубка, вот почему они с таким энтузиазмом отправляют своих детей в колледж.

Долговечность этого фольклора отчасти обусловлена тем, что он охватывает все классы. Меритократия – это грандиозный нарратив, который, по сути, утверждает, что мы есть собрание свободолюбивых личностей, и подразумевает, что вне зависимости от того, с чего вы начнете в жизни, при должном старании вы можете стать следующим Джеффом Безосом или Ричардом Брэнсоном[181]. Здесь нет неравенства, лишь отдельные люди конкурируют друг с другом, и некоторые добились большего, чем другие, потому что работали усерднее.

В глубине души мы знаем, что это неправда. Но мы не можем совершить богохульство и признать, что игра сфальсифицирована. Что по большому счету ваша трудовая этика может не иметь большого значения в наши дни; что, если вы молоды, бедны и у вас нет унаследованного богатства, на которое можно опереться, это может вообще не иметь никакого значения. И мы не можем признать эти реалии, потому что это выглядело бы просто ужасно в глазах системы и всех тех многочисленных влиятельных людей, которые продолжают ее отстаивать.

Поэтому, чтобы сохранить имидж меритократии, жизненно важно, чтобы мы продолжали делать вид, что мой одноклассник по старшей школе Конор, которого вырастила мать-алкоголичка в муниципальном жилом доме в самом криминальном районе города, имеет равные шансы в жизни с Джорджем, получившим дорогое образование, которому купили все возможные преимущества, доступные за деньги, и которого готовили вечерами и по выходным для того, чтобы он получил максимально высокие оценки. И нам удается довольно хорошо сохранять это притворство. Потому что, несмотря на зияющий и все увеличивающийся разрыв в возможностях, существующий в современном обществе, несмотря на то что все показатели социальной мобильности указывают в отрицательном направлении, доля людей, которые все еще верят, что успех завоевывается упорным трудом, выросла более чем на десять процентов со времени финансового кризиса 2008 года[182].

Нельзя сказать, что мы совсем не сердимся из-за того, что наши усилия наталкиваются на ухудшение уровня жизни. Просто мы приучены переводить недовольство системой в недовольство самими собой, так что настоящий виновник – неравенство – остается надежно прикрыт меритократической мифологией.

Меритократия опасна именно потому, что мы не видим угрозы. Это мираж, и мы бросаемся в него очертя голову, широко распахнув глаза и радостно хлопая в ладоши.

Одно последнее предостережение, поскольку это важно. Когда я говорю, что меритократия возлагает самое тяжелое бремя исключительности на представителей среднего и высшего эшелонов общества, я, конечно, говорю обобщенно. Эти люди составляют подавляющее большинство тех, кто поступает в элитные колледжи (около девяноста пяти процентов, если быть точным). Немногие из них, если таковые вообще имеются, способны по-настоящему избежать меритократического давления. Но это не значит, что оно не затрагивает и людей из более бедных слоев. Действительно, около пяти процентов от ежегодного набора в Russell Group приходится на бедные семьи (два процента в Оксбридже)[183]. И хотя их немного, эти талантливые души прибывают в священные кампусы, чтобы принять вызов меритократии вместе со всеми остальными.

Однако они чрезвычайно уязвимы. Они не только должны бежать вместе со всеми марафон на вершину, но у них при этом гораздо меньше ресурсов, которыми они могут воспользоваться, и гораздо больше препятствий, которые надо преодолеть. Даже если им удастся успешно сориентироваться во всем этом, им все равно нужна удача, поскольку количество слотов, доступных для среднего класса, сокращается с каждым днем. Со временем обе эти вещи – переутомление и не отступающее при любых условиях чувство поражения – сказываются на психологическом состоянии. Разумеется, моя собственная борьба с перфекционизмом в значительной степени проистекает из потребности добиться сверхдостижений в качестве компенсации за те социальные и экономические силы, что круглосуточно работают против меня[184].

И вот еще что: если говорить о детях из бедных слоев, то я нахожусь в относительно привилегированном положении. Я из миллениалов. Если бы я был представителем поколения Z, мое финансовое будущее выглядело бы еще более мрачным. Согласно глобальному опросу компании Deloitte, посвященному «поколению Z» и «миллениалам», треть представителей поколения Z больше всего беспокоится о стоимости жизни, сорок пять процентов из них живут от зарплаты до зарплаты, а более четверти сомневаются, что смогут безбедно выйти на пенсию[185]. Это мрачные цифры. Но, просто посмотрев на состояние нашей экономики, кто рискнет сказать им, что их пессимизм неоправдан?

Кроме того, я – белый мужчина, гражданин Великобритании и Ирландии, у меня нет проблем со здоровьем или инвалидности, влияющих на мою жизнь. Ничто из этого не делает меня исключительным, мне просто очень повезло, что я мог идти на жертвы и прилагать все эти неизмеримые усилия и при этом никто и ничто меня не сдерживало. Другое дело – люди с ограниченными возможностями или женщины из бедных семей. Пропасть, которую они должны преодолеть, гораздо шире и усеяна всевозможными дополнительными препятствиями, такими как дискриминация, психологические травмы вследствие угнетения и угроза стереотипов.

Меритократия делает невероятно тяжелой жизнь всех тех, кто берет на себя задачу «добиться успеха» в современном обществе. Но еще тяжелее приходится тем, кто беден или инвалид, или не белый.

Полагаю, я бы подвел итог примерно так. Когда образованные профессиональные меритократы пришли к власти в либеральных партиях примерно в начале девяностых и этот меритократический тип неравенства начал явственно набирать обороты, было уже понятно, что эта система принесет страдания и отчаяние тем, кого она «оставила позади». Они были недостойными низшими слоями общества, чьи трудности считались лишь нелестным отражением недостатка ума или лени, или того и другого вместе.

То, что такие люди в непропорциональном большинстве оказались выходцами из обездоленных слоев общества и социальных меньшинств, было досадной неудачей для меритократов, которые проливали в связи с этим обильные слезы сочувствия. Но дальше этих слез дело не пошло и не вылилось в коренную перестройку, необходимую для устранения такого структурного неравенства, поскольку тогда это стало бы молчаливым признанием обмана. Поэтому их ответом на ситуацию стали несколько грантов, выделенных детям из бедных семей и меньшинств, названных ими «равными игровыми условиями».

И вот мы здесь: армия привилегированных детей и горстка бедных детей, борющихся за элитные должности в великой современной меритократии. Возникает соблазн рассматривать такое положение дел как чрезвычайно своекорыстное для победивших меритократов. И, конечно же, это очень своекорыстно. Но что они не предвидели, что они, возможно, не могли предвидеть, так это то, что их меритократия в конечном счете приведет к страданиям и отчаянию как их самих, так и их потомков.

Не выигрывает никто. И каждый проигрывает по сравнению с тем, какой могла бы быть жизнь в более справедливом обществе, при меритократии истинной.

Молодых людей, которые набираются смелости указать на это, часто клеймят как «слабаков». Журналисты, политики и даже некоторые профессора выстраиваются в очередь, чтобы навесить на них ярлык мягкотелых, избалованных и уклоняющихся от работы. Я считаю, что эти жестокие и ханжеские оскорбления произносятся людьми, которым, откровенно говоря, следовало бы подумать лучше. Студенты и молодые работники, с трудом прокладывающие себе путь вперед под гнетом меритократии, – это не слабаки. Они храбрые, но уязвимые люди, выжившие в условиях экономики, ориентированной на рост любой ценой, прошедшие ее неоправданно безжалостную сортировочную машину, которая давит на них до предела.

Скорее раньше, чем позже, нам придется признать этот факт. Нам нужно будет признать, что невыполнимые ожидания, которые меритократия возлагает на школы, университеты и экономику в целом, подавляют молодых людей, заманивая их в щупальца перфекционизма. И нам нужно будет спросить себя: через сколько всего этого мы еще готовы дать пройти нашим детям?

Система образования является наиболее влиятельным каналом, через который евангелие меритократии проповедуется молодым людям. Но это не единственный канал. Родители тоже проповедуют «благую весть». И это подводит меня к тому, что мы еще не обсуждали: какова роль родителей во всем этом?

10

Перфекционизм начинается дома

Или как стремление растить исключительных детей влияет на то, как мы их воспитываем

«В самом начале своей жизни ребенок не знакомится с обществом напрямую, он знакомится с ним через своих родителей, которые по структуре своего характера и методам воспитания… являются психологическими агентами общества».

Эрих Фромм[186]

ФБР назвало свое расследование «операцией “Университетский блюз”». Многолетнее расследование, проводившееся на всей территории США, от одного побережья до другого, выявило сложную сеть, состоявшую из американской суперэлиты – знаменитостей, генеральных директоров, финансистов и юристов. Они вступили в сговор с целью обеспечить поступление своих детей в колледжи Лиги плюща. Организатором был калифорнийский предприниматель Уильям Рик Сингер. Богатые родители платили Сингеру от десятков тысяч до миллионов долларов, чтобы гарантировать своим отпрыскам поступление в элитный колледж.

План Сингера был тщательно продуман. Сначала он основал благотворительную организацию, чтобы скрыть деньги, которые заплатили ему клиенты, а затем выполнил свои гарантии, провернув два мошенничества. Одно из них заключалось в проплате суррогатных абитуриентов за сдачу ими вступительных экзаменов в колледж. Другое предполагало налаживание тесных контактов и подкуп администраторов колледжей и спортивных тренеров, чтобы они отбирали детей его клиентов в университетские команды. Эта стратегия была идеальной для общества, по колено погрязшего в меритократическом неравенстве. Мошенники-исполнители не просто обеспечивали гарантированный доступ в Лигу плюща для и без того сверхбогатых, они при этом создавали крайне важное впечатление, что дети клиентов Сингера добились этого своими силами.

В 2019 году, когда ФБР только начало раскрывать истинные масштабы деятельности Сингера, в зону внимания неизменно попадали родители. Их действия шокировали общественность, которая сама тратила огромное количество нервной энергии в тревоге за шансы своих детей попасть в Лигу плюща. Журналисты направили свои камеры на лица оскорбленных родителей. Netflix[187] даже выпустил удостоенный наград сериал, посвященный этому делу. «Они преступники!» – гремели заголовки газет. «Какое у вас может быть на это право?» – вопрошали ведущие новостей.

Конечно, эти заголовки оправданы. Но, опять же, можно заметить, как удобно они сфокусированы. В то время как все заняты тем, что показывают пальцем на виновных, причины, по которым услуги Сингера вообще существовали, в значительной степени упускаются из виду. И я не уверен, что есть более наглядный пример того, как меритократическое давление искажает всякое представление о перспективе, чем «Университетский блюз». Скандал высветил многие социальные проблемы, но, пожалуй, наиболее ярко он выявил высокий уровень родительской истерии, существующей внутри однобокой экономики, зацикленной только на деньгах и статусе.

Когда Джудит Харрис, выдающийся теоретик детского развития, сказала, что родители не имеют значения, она вовсе не имела в виду, что они действительно не имеют значения. Она имела в виду, что они не имеют значения в том смысле, в каком мы думаем, что они имеют значение. Ценности, которые передают родители, могут сильно повлиять на то, какими людьми станут их дети, но это не значит, что эти ценности в первую очередь принадлежат им самим. Родители скорее подобны психологическим агентам общества – действуют как посредники, передающие его доминирующие ценности через то, как они воспитывают своих отпрысков.

Нетрудно угадать этих психологических агентов меритократической культуры. Это родители-вертолеты – матери и отцы, своей гиперопекой чрезмерно присутствующие в жизни своих детей, особенно когда речь заходит об образовании. Они направляют и перенаправляют, подталкивают и тянут в своей тревожной, надоедливой, напористой манере, практически не оставляя ребенку возможности последовать своим индивидуальным интересам. Родительский «вертолетный» труд часто бывает неустанным. Его цель? Обеспечить успех своего ребенка в условиях высококонкурентной меритократии. В этой культуре «зависание» над ребенком на манер вертолета – это способ родителей показать, что они любят своего ребенка и в полной мере заботятся о его жизненных шансах.

О росте популярности «вертолетного» родительства свидетельствует многое. Но, пожалуй, наиболее заметным является смещение родительских приоритетов и ценностей. Например, в период с 1995 по 2011 год значение, которое американские родители придавали трудолюбию как желательному свойству у своих детей, возросло почти на сорок процентов. И совершенно ясно, куда следует направить весь этот тяжелый труд: на образование. С середины 70-х годов время, которое родители тратят на выполнение школьных заданий вместе со своими детьми, увеличилось на ошеломляющие пять часов в неделю[188].

Увеличение времени, выделяемого на школьную учебу, происходит за счет других видов деятельности. Так, количество игрового времени, проводимого американскими детьми со своими родителями, с начала 80-х годов сократилось на двадцать пять процентов[189]. А с начала 90-х годов американские родители перераспределили более девяти часов в неделю с игр на неигровые занятия, такие как подготовка к тестам или выполнение домашних заданий[190]. Таким образом, основное послание, передаваемое любому ребенку даже с наполовину исправной антенной, заключается в том, что некоторые виды деятельности достойны родительского времени (школьные занятия), в то время как другие – нет (игры).

Неудивительно, что такое изменение ценностей произошло в тот неспокойный период, когда давление на образование стало быстро расти. Недавний опрос с участием более чем 10 000 студентов из различных колледжей США, проведенный в период пандемии COVID-19, выявил, что молодые люди сообщали о значительно возросшем стрессе по поводу учебы по сравнению с допандемийным периодом. В качестве триггеров тревожности студенты называли оценки, нагрузки, тайм-менеджмент, недостаток сна и страхи перед учебой в колледже. Но самым большим источником стресса, по мнению молодых людей, были ожидания их родителей в отношении достижений своих отпрысков. Пятьдесят семь процентов молодых людей заявили, что ожидания не снизились во время пандемии, а тридцать четыре процента заявили, что они фактически возросли[191].

Экономисты Гэри и Валери Рами считают, что гиперопека является частью более масштабной «крысиной гонки». Родители зацикливаются на результатах обучения и усиливают надзор, поскольку они реагируют на давление общества. Все больше и больше излишне тревожных людей сеют вокруг беспокойство, создавая атмосферу паники. Скандал с «Университетским блюзом», возможно, стал кульминацией именно этой эхо-камеры, где все настолько вышло из-под контроля, что богатые родители пошли на преступные действия, чтобы получить преимущество для своих и без того привилегированных детей.

Не то чтобы подобный феномен был возможен повсюду. Трудно представить, чтобы в других странах, таких как Швеция и Норвегия, где неравенство невелико, а социальная мобильность высока, услуги Сингера были бы так уж востребованы. Менее пятнадцати процентов опрошенных родителей в этих странах упоминают трудолюбие как качество, которое они ценят. Эти матери и отцы в основном предпочли бы оставить своих детей в покое, чтобы те сами прокладывали свой путь. Действительно, в отличие от родителей из США, Канады или Великобритании, шведы и норвежцы дают детям время развивать свои собственные мысли, чувства и интересы, проявлять собственное воображение и выражать себя так, как они считают нужным[192].

Родители-вертолеты могут показаться нормой в таких странах, как США, Канада и Великобритания, однако такую большую их концентрацию можно встретить только в очень специфических экономических условиях. И это потому, что при таких специфических условиях мания неизбежна и вполне объяснима. Ни один британский или американский родитель в здравом уме не хотел бы, чтобы его ребенок рос самоуспокоенным и расслабленным. Не тогда, когда давление в результате школьных требований растет, не тогда, когда показатели приема в элитные колледжи падают, и уж точно не тогда, когда зияющее социальное неравенство означает, что все больше и больше молодых людей «остаются позади».

«Вертолетное» воспитание детей в условиях такого давления – не выбор, а необходимость. Мамы и папы пристально следят за тем, чтобы ребенок понял, что успех в школе абсолютно необходим. И не потому, что этого хотят они, и даже не потому, что они думают, что это будет полезно для здоровья их ребенка – а потому, что их существующие инстинкты должны быть подавлены ради инстинктов, приобретаемых ими в условиях токсичной конкурентной меритократии.

Каковы же тогда последствия этого «вертолетного» воспитания? И является ли перфекционизм одним из них?

Дети нуждаются в привязанности к своим родителям – и они ищут ее. Но родители-вертолеты могут непреднамеренно затруднить эту привязанность по нескольким причинам. Во-первых, потому что родители-вертолеты, как правило, чрезмерно озабочены последствиями неудач; а во-вторых, потому что они склонны устанавливать стандарты, которые являются более продвинутыми и взрослыми, нежели те, которых может с комфортом достичь их ребенок. Такое воспитание тонким образом дает понять детям, что они не должны оступаться. И в то же время – что они никогда не бывают достаточно хороши, чтобы заслужить полное и безоговорочное одобрение своих родителей.

Конечно, не все родители такие. Но мы точно знаем, что в совокупности родительские ожидания могут взлетать настолько высоко, что молодые люди интерпретируют их как требования быть идеальными. Откуда мы знаем? Потому что в исследовательской статье 2022 года, опубликованной в журнале Psychological Bulletin, Энди Хилл и я задокументировали это в паре исследований[193]. В первом исследовании мы обобщили корреляции и проследили связь между чрезмерными родительскими ожиданиями – или ожиданиями, которым дети не могут соответствовать, – и социально предписанным перфекционизмом. А во втором исследовании мы проанализировали собранные на протяжении тридцати лет представления американских, канадских и британских студентов о чрезмерности родительских ожиданий, чтобы увидеть, существует ли тенденция их роста с течением времени.

Проанализировав цифры, мы обнаружили, что родительские ожидания действительно положительно коррелируют с социально предписанным перфекционизмом, и эта корреляция была очень существенной. На самом деле она была настолько велика, что почти половина дисперсии в социально предписанном перфекционизме объяснялась родительскими ожиданиями. Кроме того, наблюдались положительные связи с само- и внешнеориентированным перфекционизмом, хотя и в меньшей степени.

Показатели завышенных ожиданий у родителей студентов колледжей в зависимости от года сбора данных.

Примечание. Черные круги – это точки данных по США, светло-серые – по Канаде и темно-серые – по Великобритании. Точки данных пропорциональны количеству учащихся, предоставивших свои данные в каждом исследовании (чем больше учащихся, тем больше кружков), и через них проводится наилучшая эмпирическая прямая для демонстрации взаимосвязи между ожиданиями родителей и временем (серая заштрихованная область вокруг наиболее подходящей линии – это погрешность прогноза).

Затем мы проанализировали собранные за тридцать лет данные о восприятии студентами родительских ожиданий, во многом таким же образом, как я это делал в отношении перфекционизма в пятой главе. И когда мы это сделали, то обнаружили, что родительские ожидания резко возросли. Степень роста можно увидеть на рисунке выше. Он составил почти девять процентов. Но это не раскрывает всю полноту истории. Потому что в относительных единицах в когорте рождаемости произошло колоссальное сорокапроцентное увеличение, что в основном означает, что сегодняшний среднестатистический студент колледжа сообщает о настолько высоких показателях родительских ожиданий, что в 1989 году они были бы примерно на уровне семидесятого процентиля.

Таким образом, представляется правдоподобным, что растущие родительские ожидания, вероятно, являются одной из причин роста социально предписанного перфекционизма среди молодежи. И я хотел бы немного подробнее остановиться на том, почему это так. Родители являются чрезвычайно близкими проводниками перфекционизма, чье непосредственное влияние оказывается в разы сильнее влияния рекламы, социальных сетей, школы или подавляющих требований колледжа. Дети знают об ожиданиях своих родителей и о том, являются ли эти ожидания перфекционистскими почти с пеленок. По мере взросления постоянное воздействие высоких, а порой и непомерных родительских ожиданий будет неизменно интерпретироваться как потребность быть совершенным.

Однако важно отметить, что проблема чрезмерных ожиданий уходит глубже, чем простое усвоение родительских стандартов. Детство – это уязвимый период. Каждый шаг, который ребенок предпринимает в попытке разобраться в мире, чреват риском критики или неприятия. Даже самый беззаветно любимый ребенок обязательно в какой-то момент, когда что-то пойдет не так, окажется болезненно уязвимым. В высоких ожиданиях как таковых нет ничего плохого. Проблема возникает, когда эти ожидания беспощадны, слишком высоки и находятся на пределе возможностей ребенка их оправдать.

Родительские стандарты и, как следствие, родительское одобрение при таком методе воспитания всегда просто недосягаемы для ребенка. Когда ему удастся добиться чего-то экстраординарного, например отличных оценок, родители должны быть довольны. Но в нашей культуре, с таким меритократическим давлением, как сейчас, тот же самый родитель все равно будет ненавязчиво откладывать полное одобрение и продолжать убеждать свое чадо идти вперед, чтобы «сделать еще лучше».

Это ложится на ребенка тяжелым грузом. Потому что, как бы сильно он ни старался, этого все равно оказывается недостаточно. Ребенок получает не принятие как таковое, а обещание окончательного принятия при условии, что он будет продолжать улучшать свои достижения. В этом отношении родители-вертолеты заставляют своего ребенка постоянно «тянуться на цыпочках» из опасения последствий неудачи и создают непреднамеренную, но проблемную зависимость от постоянно ускользающего родительского одобрения. Когда ребенок терпит неудачу, а это неизбежно происходит, он будет испытывать стыд, потому что его неудача говорит ему о том, что он недостоин хорошего отношения своих родителей. А стыд – главная причина, по которой чрезмерные ожидания так тесно связаны с социально предписанным перфекционизмом.

Тут я должен добавить, что отказ в одобрении – это не всегда плохо. В конце концов, зрелище избалованного бесстыдного ребенка почти так же ужасно, как и страдающего от стыда. Отказ в одобрении в небольших дозах может быть частью «здорового» воспитания. Но он становится невыносимым в случае, когда родители привязывают свое одобрение к таким высоким стандартам, которым дети никогда не смогут соответствовать. Здесь мы всегда идем по лезвию бритвы. Периодические, небольшие, индивидуально выверенные дозы разочарования – это нормально, и почти наверняка они не породят проблем. Но кумулятивным эффектом многих таких повторных разочарований, подчеркнуто проявленных и наложенных одно на другое, является перфекционизм.

Мы, родители, внутри все равно остаемся детьми, и мы должны помнить об этом. Мы, как и все остальные, беспокойно живем под бдительным оком общества, зацикленного на деньгах и успехе. Когда мы говорим о родительской гиперопеке, мы просто говорим о том, что родители делают все возможное, чтобы справиться со скверной ситуацией единственным возможным на их взгляд способом. Если родители действительно формируют почву для перфекционизма у своих детей, они делают это непреднамеренно, по причинам, не зависящим от них самих, и не по своей вине.

Однако это не делает происходящее менее существенным. И более того, на этом все вряд ли заканчивается. Перфекционизм в буквальном смысле слова является наследственной семейной чертой, передаваясь, во-первых, через гены, а во-вторых, через стратегии воспитания детей. Это представляет собой серьезную проблему, потому что по мере того, как молодые люди становятся все большими перфекционистами, они будут растить еще более перфекционистских детей, которые, в свою очередь, сами будут растить еще более перфекционистских детей. И так далее, и так далее. Мы должны хорошо осознать, что здесь происходит. И мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы разорвать этот порочный межпоколенческий круг.

Но способны ли мы разорвать этот порочный круг? Исходя из реалий нашей культуры и данного момента времени, на этот вопрос сложно ответить. Однако исследования дают нам некоторые подсказки. Одна из них говорит о необходимости обеспечить постоянный источник тепла и защиты. Мир – суровое место, а дети – впечатлительные существа. Они подвергаются бесцеремонному давлению со стороны рекламы, популярной культуры, социальных сетей и своих ровесников. Когда они ослабеют под этим давлением, что время от времени неизменно происходит, при необходимости примите какие-нибудь меры, но главное – обязательно выслушайте их. Всегда выслушивайте. Говорите с ними открыто, признавайте их эмоции и реагируйте с сочувствием и пониманием. Исследования показывают, что такой теплый, неравнодушный подход к воспитанию отрицательно коррелирует с перфекционизмом и склонностью к нему у подростков[194].

Теплое родительское отношение означает также отказ от сдерживания проявлений привязанности. Так что любите своих детей безусловно и безоговорочно. Просто продолжайте их любить. Все время. Дети, которые говорят, что любовь и привязанность их родителей не связаны с достижениями или хорошим поведением, как правило, имеют низкие уровни самоориентированного и социально предписанного перфекционизма[195]. У них также меньше проблем с самопрезентацией, они реже стараются скрывать свои несовершенства от окружающих[196]. Пойдите дальше, скажите своим детям, что им не нужно оправдываться ни перед кем и ни за что. Они достойны вашей любви и привязанности. Они имеют значение в этом мире просто потому, что они в нем существуют.

Неравнодушное родительство означает также преподать своим детям уроки возможных ошибок, которые им не преподаст наша культура. Используйте неудачи как возможности для обучения детей тому, что у жизни есть свои издержки, что все мы время от времени терпим неудачу и неудач бояться не нужно. Старайтесь не ограждать их от неудобных ситуаций, которые они, вероятно, сочтут сложными (но относитесь к этому участливо и по-человечески). Пусть они побудут в этом дискомфорте, по крайней мере некоторое время. Напомните им, что никто не является пуленепробиваемым; иногда, без всякой уважительной причины, все складывается не так, как мы планировали, и это нормально. Всегда есть следующий раз. Поддержите их в преодолении разочарования, а не в том, чтобы избежать его. Помогайте им, но не пытайтесь что-то исправить.

Восхищайтесь талантами и причудами ваших детей. Поощряйте их следовать собственным увлечениям, а не увлечениям толпы. Избегайте потакания их материальным желаниям, которых будет предостаточно. Вместо этого сосредоточьте их энергию на таких увлекательных занятиях, как чтение, игра на музыкальных инструментах или занятие спортом. Позвольте им пробовать много нового, чтобы они могли найти свой собственный жизненный путь, построенный в соответствии с выбранными ими увлечениями. Предоставьте вашему ребенку возможность принимать участие в важных решениях в его жизни, таких как выбор школы или выбор предметов для изучения. Позвольте этому быть.

Ожидания – это нормально. Даже амбициозные. Но определите их вместе со своим ребенком и прежде всего убедитесь, что они реалистичны. Когда ваш ребенок достигает своих целей, не перебарщивайте с бурными аплодисментами; просто обнимите его, поздравьте и похвалите за усилия (а не за оценку). А если он не оправдал ожиданий? По-прежнему обнимайте его, хвалите за усилия, помещая такие вещи, как оценки, в соответствующий контекст, постоянно напоминая ему, что тест или часть курсовой работы – это всего лишь один показатель успеваемости среди сотен других возможных показателей. Это не определяет его интеллект, это не разрушает его жизненные шансы, это не говорит о том, насколько высокого мнения о нем учитель или гордятся ли им родители. Мир оказывает на нас достаточно давления, требуя быть совершенными, поэтому делайте все, что в ваших силах, чтобы помещать неудачи в более широкий контекст. Создайте дома обстановку, в которой ваш ребенок чувствовал бы себя комфортно, для того чтобы открыто рассказать о том, что он ощущает, когда сталкивается с ними.

И наконец, воспитывайте на родительском примере. Покажите своим детям на примере собственных неудач, что неудача очеловечивает, а вовсе не унижает. Поговорите с ними открыто. Позвольте им открыто поговорить с вами. Научите их, что негативные эмоции – это нормально. Будьте всегда рядом, чтобы поддержать их. Заботьтесь о планете и экосистеме, которые унаследует ваш ребенок. Будьте добры к своему окружению и тем, кто вам близок. Уважайте авторитет учителей. Благодарите их за труд по развитию вашего ребенка всякий раз, когда их видите.

Ваши дети боготворят вас. Покажите им, почему так важно расти, с радостью ценя свою несовершенную человечность. Встречайте свои собственные трудности так, как вы хотите, чтобы они встречали свои: с мужеством, верой и состраданием. Поступайте так, и вы научите своего ребенка тому, что совершенство вовсе не обязательно для того, чтобы жить активной и полноценной жизнью.

На прошлой неделе я пересмотрел «Операцию “Университетский блюз”», сериал Netflix о мошенничестве Рика Сингера. Это отшлифованное, тщательно выверенное, драматичное кинематографическое произведение в истинно голливудском стиле, пропитанное чувством опасности и саспенсом. Мрачные кадры, на которых Сингер сидит в своем тускло освещенном доме и, пристально глядя на экран компьютера и прижав телефон к уху, строит свои хитроумные планы, перемежаются сценами богатых клиентов на другом конце линии, которые непременно находятся в каком-нибудь экзотическом месте или стоят на веранде, любуясь акрами сочного пейзажа перед ними, и внимательно слушают, как Сингер объясняет сложные детали того, как их ребенок собирается изображать из себя талантливого игрока в водное поло.

Сценарий сделан просто фантастически. И все же почему-то вы не можете не чувствовать, что все это немного прямолинейно. Режиссер бескомпромиссно удерживает внимание зрителя на происходящем, но факты – это почти все, что становится нам известным. Это была тщательно продуманная афера. Сингер и его состоятельные клиенты вели себя предосудительно. И их судили. Некоторые отправились в тюрьму. Конец.

Семьи осужденных действительно были замешаны в чудовищном мошенничестве. И они заслужили свою участь за то, что фактически украли элитный спорт в колледже у менее привилегированных детей. Но чего «Операция “Университетский блюз”» не рассказывает, так это менее прямолинейную историю о том, что в принципе вызвало к существованию аферу Сингера. Чтобы рассказать об этом, создателям фильма нужно было бы стать рудокопами и поднять не один пласт, задавая наводящие вопросы о нашей экономике и том обществе, которое эта экономика создала.

Разумеется, неспособность задавать более содержательные вопросы характерна не только для проблем воспитания. Тот же самый камень преткновения мы видим применительно и к социальным сетям, о чем рассуждалось в главе восьмой. В поисках удобных ответов в современной культуре существует тенденция рассматривать целый ряд социальных проблем – соцсети, назойливых родителей, нестабильную работу, рекламу образа жизни и так далее – как набор отдельных любопытных случайностей, на которые мы указываем, неодобрительно хмуря брови.

Но это отнюдь не отдельные любопытные совпадения. Если мы копнем достаточно глубоко, то обнаружим, что все взаимосвязано. Родители подталкивают детей к тому, чтобы те постоянно добивались большего, больше трудились и стремились к перфекционистским стандартам. Не потому, что они властные тираны, и даже не потому, что считают перфекционизм особенно полезным. Они давят на своих чад постольку, поскольку являются психологическими агентами экономики. Точно так же как Кевин и Йен потребляют товары и услуги так, как того ожидает от них экономика, а компании, работающие в социальных сетях, работают так, как этого хочет их экономика.

Карен Хорни, пожалуй, была первой, кто пресек наше стремление обвинять людей в неврозах, включая перфекционизм. Вместо этого она хотела, чтобы мы исследовали культурные условия, в которых процветали эти неврозы. И в этом она была права, мы просто еще не догнали ее. «Вертолетное» воспитание не есть естественная, заложенная природой форма воспитания детей – это знаковый стиль воспитания, представляющий экономику, зацикленную на росте и очарованную деньгами и статусом. Другими словами, это культурный феномен. И, абсолютно аналогично рекламе и социальным сетям, такое воспитание способствует стремительному росту уровня социально предписанного перфекционизма.

Но и на этом мы пока еще не закончили. Потому что есть еще одна область современной культуры, которая усиливает нашу одержимость перфекционизмом. Сфера, с которой большинство из нас – молодых и старых, богатых и бедных – сталкивается почти каждый день. Работа.

Итак, давайте поговорим о нашей высоковольтной современной работе и неумолимой культуре суеты, которая так быстро инфицирует нашу психику.

11

Хастлер – слово из семи букв

Или о том, как неуверенность в себе на современном рабочем месте порождает зависимость от перфекционизма

«В основе этого лежит американская одержимость во всем полагаться на собственные силы, из-за чего считается более приемлемым аплодировать человеку за то, что он заработался до смерти, нежели чем утверждать, что человек, работающий на износ, есть свидетельство порочной экономической системы».

Джиа Толентино[197]

Когда я жил в Бате, там было одно кафе, в которое я любил захаживать. Расположенное на первом этаже перестроенного особняка в георгианском стиле, это было уютное местечко, прятавшееся в укромном уголке всего в двух шагах от знаменитого Королевского полумесяца[198]. Спускаешься по лестнице, выполненной из камня, добытого в окрестностях Бата, в отделанный флагдуком[199] подвал, заполненный яркими произведениями искусства и восстановленными предметами мебели. По общему признанию, это было не самое изысканное заведение, и оно едва приносило прибыль, но это была вотчина Эммы, ее королевство.

Эмма арендовала пустующее помещение, в конце 2018 года открыв в нем кафе. Годом ранее она оставила свою должность директора по рекламе в Лондоне, где жила и работала почти десять лет. Это был логичный поступок: она устала, ей нужна была встряска, а цены на жилье в Лондоне стремительно росли. Эмме часто поступали выгодные предложения вновь занять место в «крысиных бегах», но она не соглашалась. Она больше не хотела цейтнотов, работы ночами и панических требований капризных клиентов. Для Эммы ее кафе было чем-то большим, чем просто деньги на банковском счете; это было ее убежище, ее исцеление.

Такая смена темпа жизни в наши дни кажется необычной. Если кто-то внезапно решает убрать ногу с педали газа и решительно перестроиться на полосу медленного движения, мы склонны относиться к этому решению с пассивным подозрением. Особенно в таких мегаполисах, как Лондон или Нью-Йорк, где модным ответом на вопрос «как дела?» всегда является «их так много!» и где простое стояние на месте уже считается признаком упадка. Потому что, если вы не двигаетесь вперед, если вам не удается выжать из себя максимум, вам не удастся подняться по скользкой карьерной лестнице. Ведь давайте будем честны: кто из нас не хочет чего-то добиться?

Я познакомился с Эммой, когда только-только переехал в Бат. Однажды утром, забежав как всегда за кофе, я пошутил о злополучных туристах, наводнивших город, и она хрипло рассмеялась. Проходили месяцы. Кафе стало местом моего частого паломничества. Когда было тихо, Эмма спрашивала меня, как проходит жизнь, а я, в свою очередь, расспрашивал ее. Так постепенно завязалась дружба, мы по крупицам начали что-то узнавать друг о друге, и в конце концов я познакомился с ее прошлой жизнью. Недавно я связался с ней, чтобы узнать, как у нее дела, и спросил, не возражает ли она поделиться некоторыми из своих переживаний для этой книги.

Трудовая история Эммы весьма увлекательна. Когда ей было чуть за двадцать, молодая и полная энергии, она стремилась получить высшее образование и начать новую жизнь. Отправиться в большой город и построить захватывающую карьеру. Она сказала мне:

– Когда я закончила Уорикский университет, мне не терпелось попробовать себя в деле. У меня был диплом специалиста по английскому языку с отличием, и вскоре я обнаружила, что загружена заказами на такие материалы, как рекламные ролики, страницы групп в соцсетях и различный брендированный контент. Фриланс был моей очевидной отправной точкой.

Но искра вскоре погасла. Обещая свободу, фриланс на самом деле приносил стресс и изоляцию. Эмма часто оказывалась погруженной в пучину неинтересных, заурядных задач, таких как создание биографий для консультантов или бессмысленного корпоративного сторителлинга.

– Я чувствовала себя неэффективной и непризнанной, – размышляла она. – Лондон может быть очень одиноким местом.

Люди зачастую не чувствовали себя обязанными отвечать на ее предложения, не говоря уже о том, чтобы давать ей обратную связь. Она жаловалась, что соглашения по большей части ничего не стоили.

– Вы плывете в ту или иную сторону в ответ на меняющиеся прихоти тех, кто платит. А если вы не можете удовлетворить их невыполнимые требования? Тогда вы просто получите дерьмовый рейтинг и негативный отзыв.

Такое существование удручало. Вскоре Эмма втиснула весь свой опыт в резюме и устроилась на более стабильную работу. Несмотря на внушительное количество отказов, она проявила настойчивость и была вознаграждена стартовой должностью в небольшой, но модной PR-фирме в лондонском Вест-Энде.

– Этот шаг был действительно спасением от неуверенности в себе, которая неизбежна, когда ты шабашишь, – сказала она мне. – Пришло время. Мне нужно было больше контроля над своей жизнью.

Тем не менее элемент риска все равно оставался. Зарплата маркетологов начального уровня, как известно, низкая, а контракты почти всегда ненадежны.

– Хотя мой рабочий контракт был рассчитан на два года, – вспоминала Эмма, – мой босс с самого начала ясно дал понять, что я могу быть уволена в любой момент.

Но риск принес свои дивиденды. Следующие пару лет Эмма потратила на то, чтобы расширить свое положение в компании и создать блестящую репутацию у нескольких высокопоставленных клиентов. Не без жертв, конечно.

– Я работала не покладая рук, – сказала она мне. – Я почти всегда засиживалась допоздна, обычно приходила по выходным и всегда была на виду на важных вечеринках и мероприятиях.

Она вспоминала, что дошло до того, что делать что-либо не связанное с работой стало восприниматься для нее чем-то вроде отлынивания:

– Мне стыдно признаться, но были времена, когда, уехав куда-то с семьей или друзьями, я не была с ними полностью. Вместо этого я все время думала: «Я должна работать».

На первый взгляд может показаться, что работать так – это личный выбор. И, конечно, с одной стороны, это свободная страна – вы либо готовы перенапрягаться, либо нет. Но мы знаем, что все не так просто. Конечно, вы можете сказать «нет» этим маленьким частичкам неоплачиваемого труда и продолжать говорить «нет», но через некоторое время это будет взято на карандаш. Оставаться на своей полосе, отказываться уступать, когда тебя поджимают, не проехать лишний ярд – это черты, которые не одобряются на современном рабочем месте.

– Никто никогда не изменял мир, работая по сорок часов в неделю, – написал однажды в своем твиттере американский бизнесмен Илон Маск. – Вам нужно работать около восьмидесяти часов непрерывно, временами достигая пика в сто часов[200].

Несколько лет Эмма продолжала свой режим переработок. Она сменила несколько мест работы, ненадолго вернулась к фрилансу, прежде чем наконец получила должность старшего менеджера в международной рекламной фирме. К тому времени она многого добилась в своей отрасли – гораздо большего, чем когда-либо могла себе представить. Но ее долготерпение было на исходе, и, что еще хуже, рос ее пессимизм.

– Поначалу я относилась к своей работе как к стилю жизни, придавала ей своего рода духовное измерение и верила, что это мое призвание.

Но работа не отвечала Эмме взаимностью. И вскоре некоторые внешние особенности ее профессии начали ее раздражать.

– Желаемый… Несмотря на то что это такое бессмысленное слово, это единственное качество продукта, которое действительно волнует компании в наши дни. Не делайте продукт смешным, сложным или вдумчивым, а просто посыпьте немного блеска и сделайте его желаемым. Но дело вот в чем: как его делать желаемым в долгой перспективе? Как продолжать проводить блестящие кампании, убеждающие людей стремиться к какому-то мифическому идеалу и в какой-то момент не стать глубоко циничным?

Она продолжила:

– Несмотря на то что у меня было смутное ощущение, что я двигаюсь вперед, я никогда по-настоящему не чувствовала, что добиваюсь какого-либо прогресса.

Как и большинство отраслей новой экономики, реклама печально известна тем, что имеет весьма расплывчатые показатели успеха. Эмма сказала мне, что критерии «неоднозначны» и часто придумываются постфактум.

– Все это количество неизвестного пугает, особенно когда у тебя контракт с ограниченным сроком действия, есть расходы и тебе нужно знать, будешь ли ты работать в следующем году.

Эмма отправилась в Лондон, убежденная, что найдет свое место в мире, но покинула его измученной, растерянной и еще более неуверенной, чем когда-либо. Она сказала мне, что больше всего ее изматывало это хроническое чувство незащищенности.

– Я никогда не чувствовала, что достаточно прочно закрепилась в рекламе, чтобы выдержать безжалостное давление, которое все нарастало и нарастало.

В конце концов она сказала:

– Я не была уверена в своих убеждениях и в том, верила ли я вообще в то, что делала. Появлялись молодые люди, которые были более голодными и более готовыми идти на необходимые жертвы. Я не могла продолжать заставлять себя быть, как они. Меня начала возмущать моя ежедневная рутина, и, если честно, я была полностью измотана, я перегорела.

Кафе стало для Эммы местом отдохновения. В сонном Бате, где она подавала пирожные и капучино местным мамочкам и усталым профессорам из близлежащего университета, у нее наконец появилось призвание, которое давало ей что-то взамен, обеспечивало некое подобие безопасности и дарило чистое, как кристалл, чувство цели.

Экономика предложения стремится истощить как можно больше человеческих и природных ресурсов, чтобы заработать как можно больше денег в наикратчайшие сроки. Живя по этим правилам уже несколько десятилетий, мы, безусловно, достигли ошеломляющего уровня благосостояния – гораздо большего, чем люди могли себе представить даже несколько десятилетий назад. Но верно и то, что, как обнаружила Эмма, мы не можем наслаждаться этим. Нам даже не позволено оценить и признать это по достоинству. Ибо это встало бы на пути тех самых переработок, в которых так нуждается наша экономика для поддержания своего роста. Если мы сбавим темп, будем больше отдыхать и меньше стремиться вперед, последствия этого приведут к тому, что другие работники окажутся на обочине.

Все это означает, что наша экономическая система устроена неким цикличным образом так, что должна заставлять нас работать просто для того, чтобы мы продолжали работать. Как она это делает? Разумеется, за счет нашей неуверенности.

Быть частью современной взрослой рабочей силы означает быть неуверенным в себе. Независимо от того, сколько вы зарабатываете или, что более важно, насколько усердно вы работаете, этого никогда не будет достаточно: работа никогда не становится по-настоящему сделанной. Она просто движется дальше, изменяет форму или заменяется чем-то новым. Редко мы испытываем длительное удовлетворение – не говоря уже о чувстве безопасности – от плодов нашего труда. Нам заплатят – мы будем работать. Мы будем вкалывать – нам заплатят еще немного, и это, кажется, продолжается вечно. Мы изнуряем себя работой ради все новых и новых денег, просто чтобы удержаться на том уровне жизни, который у нас уже есть.

Переживания Эммы, связанные с этой неуверенностью, не уникальны, как и ее эмоциональные реакции в связи с этим. Когда мы в наши дни говорим о работе, мы в основном говорим о том, как много мы работаем или как ужасно мы все переутомлены. И это правда. Переработки, суета в связи с рабочими обязанностями; побочные хлопоты и время, потраченное на то, чтобы просто наверстать упущенное, – все это превращает цифры заработной платы в насмешку, отражающую лишь то, что мы добросовестно пашем свои сорок часов в неделю[201]. Рабочий режим, о котором сообщают сами работники, раскрывает настоящую правду: средняя продолжительность рабочей недели приближается к сорока восьми часам, и колоссальные восемнадцать процентов работников работают более шестидесяти часов в неделю[202].

Но за этими цифрами кроется кое-что еще. В прошлом основные рабочие ритмы и рабочий распорядок были простыми, даже если сама работа была изнурительной и порой непосильной. Сейчас это изменилось. От этих моделей выполнения работы полностью отказываются, в то время как сама работа стала не менее трудоемкой. История Эммы является свидетельством психологических последствий такого изменения, где правила работы в контексте новой экономики радикально переписываются.

По мере того как организации адаптируются к среде стремительного роста и становятся более гибкими, они отказываются от старых методов, дававших чувство безопасности, таких как стабильное жилье и определенное, установленное количество рабочих часов. На их место приходят совершенно другие приоритеты. В то время как наши родители работали в фирмах, где поощрялись приверженность делу, совершенствование профессиональных навыков и лояльность к организации, современная фирма поощряет проворных и гибких людей, склонных к риску, которые в состоянии справиться с нестабильностью и переменами и готовы бороться между собой за эпизодические, ограниченные по времени контракты.

Я говорю «готовы», но на самом деле у нас не то чтобы есть выбор. Отказ от устаревших мер защиты труда позволил фирмам нанимать и увольнять по своему желанию, а также более или менее де-факто ввести бессистемные формы занятости. В период с 2005 по 2015 год почти все новые рабочие места, появившиеся в американской экономике, были в той или иной степени бессистемными, при этом наибольший рост наблюдался в среде независимых подрядчиков, фрилансеров и работников подрядных организаций[203].

«Не чувствуй себя слишком комфортно» – одна из установок этого нового изменчивого рынка труда. «Ты – расходный материал» – другая.

Нанимаемое на краткосрочной основе и без каких-либо гарантий, рождается новое поколение, для которого карьера может с таким же успехом оказаться чуждым понятием. Они рассматривают себя не как персонал, поднимающийся по организационной лестнице, а как арендуемые активы, которые можно обменять на бирже труда по максимальной цене.

Согласно этому набору правил, наша рабочая идентичность скорее похожа на нашу идентичность потребителя. Она должна быть пластичной и постоянно подвергаться ребрендингу. Проталкиваться вперед изо всех сил (что же еще?) – вот логика, лежащая в основе такого взгляда на самих себя. И это та логика, которая прорезывает равным образом как всю сферу образования, так и разводилово в соцсетях, подработку в такси или консалтинговые услуги McKinsey[204].

– Старая модель рабочих отношений, при которой вы могли рассчитывать на стабильную работу с хорошими выплатами в течение всей карьеры, давно ушла в прошлое, – заявила кандидат в президенты США Хиллари Клинтон своей аудитории в Северной Каролине. И она абсолютно права. Та непритязательная преданность профессии, о которой она говорит и благодаря которой такие люди, как мой дедушка, честно зарабатывали на жизнь, теперь кажется явно архаичной.

– Люди в возрасте от двадцати до тридцати лет, – продолжала Клинтон, – достигли своего совершеннолетия в совершенно иной экономике[205].

В этой другой экономике важно не то, насколько хорошо вы можете овладеть чем-то, а то, как быстро вы сможете это сделать и перейти к чему-то другому. Конечно, это работа. Но такая работа ради работы – то, что антрополог Дэвид Гребер называет «вынужденной работой», – представляет собой постоянно жужжащее, торопливое состояние занятости вместо терпеливого усердия и мастерства[206].

Согласно недавней кампании Nike, установки которой были выражены устами рэпера 50 Cent, вы должны «пробиваться вперед настойчивее», «работать усерднее» и использовать каждый час из своих «24 в сутках», как звезда быстрой моды Молли-Мэй Хейг. Вот чему мы учимся у этой культуры: не имеет никакого значения то, что вы делаете – главное, чтобы вы никогда не останавливались. Потому что, если вы замедляетесь, расслабляетесь или, что еще хуже, находите минутку, чтобы просто подумать о том, для чего вообще нужна вся эта неустанная пахота, вы рискуете остаться позади.

При такого рода нагрузках баланс между работой и личной жизнью неизменно нарушается. Становится все труднее отделять свою работу от всего остального. Как показывает история Эммы, трудно наслаждаться свободным временем или тратить его «на пустяки», если вы постоянно беспокоитесь о том, что это негативно влияет на вашу прибыль. Согласно исследованию трудовых привычек, проведенному в 2016 году, многие работники говорят, что они регулярно отказываются от поездок и отпусков, потому что хотят продемонстрировать «абсолютную преданность» своим работодателям, боятся, что их сочтут «заменяемыми», и «чувствуют вину» за то, что берут отгулы[207].

Чувство вины за то, что мы работаем недостаточно, не минует никого. И если уж на то пошло, оно только усиливается по мере вашего продвижения вверх по карьерной лестнице. Впервые на моей памяти самые богатые члены общества громко заявляют о том, как много они работают. Не потому, что они этого хотят – хотя мы все знаем одного из таких парней, – а потому, что для получения дохода, достаточного для поддержания их социального положения, требуется много часов работы в очень узком наборе элитных профессий, таких как юриспруденция, финансы и медицина. Так, например, младшие юристы в некоторых фирмах Лондона работают в среднем по четырнадцать часов в день[208]. А на Уолл-стрит банкиры шутят о так называемом «рабочем дне с девяти до пяти», который начинается в 9 утра в один день и продолжается до 5 утра следующего[209].

По мере роста требований к работе растут и ожидания. Так, едва получив положительную оценку своего ежегодного отчета, вы сразу же обнаружите, что это уже не считается достаточным и удовлетворительным. В наши дни в некоторых компаниях даже стало модным петь о своих бескомпромиссных стандартах. «Наша планка очень высока», – предупредила потенциальных сотрудников на своем веб-сайте самая дорогостоящая британская финансово-технологическая компания Revolut. Сотрудников, не достигших «совершенства», продолжает компания, будут оценивать «со всей скрупулезностью, а не доброжелательностью», даже если «это будет больно»[210].

Нужно сказать, что финансово-технологические компании вроде Revolut гораздо более открыто высказывают свои перфекционистские требования в адрес своих сотрудников по сравнению с большинством других. Но это не значит, что подобные требования не распространены на других рабочих местах, включая университеты. Как подтвердят многие мои коллеги, для продвижения по службе вам необходимо набирать стабильно высокий студенческий рейтинг, значительно превышающий четыре балла из пяти. Четыре балла позволят вам продержаться до следующего года. При трех баллах вас быстро отправят на повышение квалификации. Меньше трех – и вам понадобится Нобелевская премия, чтобы вас оставили на испытательный срок.

Я упомянул академические круги, поскольку раньше они были в некоторой степени изолированы от этого смехотворного давления. Но это уже не так. По мере того как университеты тоже начали приспосабливаться к выживанию в условиях экономики предложения, они стали перестраиваться по образу и подобию частных корпораций. Такая реструктуризация особенно сильно ударила по молодым ученым. Именно они должны наиболее гибко адаптироваться к новой администрации. И именно они должны постоянно оправдывать свое шаткое положение, демонстрируя производительность, или «результативность», как называет это Research Excellence Framework[211].

Конкуренция очень жесткая. Если раньше для получения академической должности было достаточно одной или двух опубликованных статей, то сегодня вам повезет, если вы попадете в шорт-лист менее чем с четырьмя. И не забывайте о так называемых «опциональных» мероприятиях: посещении семинаров, вечерних лекций, конференций; сети профессиональных контактов, преподавании и других формах неоплачиваемого администрирования. Можно, конечно, отсидеться в сторонке. Но если вы это сделаете, то позже, из череды писем с отказами, узнаете, что эти действия были необходимы для того, чтобы подняться над сотнями других соискателей работы.

На самом деле академических должностей настолько мало, что, даже если вы будете выполнять все эти «опциональные» функции, вы все равно не сможете быть уверены, что это даст вам возможность закрепиться на одном месте. Вы должны быть гибкими в своих действиях и двигаться туда, где появляются новые возможности. Что подводит меня к другому скрытому вреду нестабильной работы – неопределенности. В наши дни вопрос для начинающего профессионала заключается не столько в том, «насколько сильно ты этого хочешь», сколько в том, «насколько сильно ты готов откладывать свою жизнь ради этого». Не остепеняться, не пускать корни, не заводить длительных отношений и детей. На пути к тому, чтобы стать умеренно успешным профессором, мне самому пришлось отложить большую часть своей жизни. Так, с 2013 года я сменил семь рабочих мест в семи городах на трех континентах. Я переезжал примерно раз в два года. И хотя это звучит экстремально, для ученых в этом нет ничего необычного.

В этом нет ничего необычного и для большинства других отраслей промышленности. Среднестатистический взрослый человек, как правило, может ожидать, что за свою трудовую жизнь он сменит работу около двенадцати раз[212] и большую часть этого времени проведет в самом унылом из существующих мест – в гиг-экономике[213]. Это пугает. И это я еще не упомянул о стремительно растущей стоимости аренды, ценах на жилье, долгах, стоимости жизни и о том, каково это – вкалывать изо дня в день в условиях неравноправной экономики, которая так однобоко распределяет результаты вложенных усилий. В этой культуре проталкивания наверх те, кто суетится и отдает все, что у них есть, включая свое здоровье и счастье, редко преуспевают. Восемь миллионов молодых работников в Великобритании – четверть рабочей силы страны – никогда не работали в экономике, где средняя заработная плата постоянно росла бы[214]. Тем не менее они работали в стране, где резко возросли корпоративные прибыли[215].

Экономика предложения является действительно впечатляющим локомотивом роста. Но гораздо менее очевидным является то, куда идет весь этот рост – а именно компаниям и их акционерам. А также то, какую цену платят за это все остальные: стагнация заработной платы, снижение уровня жизни и полная незащищенность. Подумайте об этом вот с какой стороны: современная фирма, которой необходимо расти и не разориться, в идеале хотела бы – если это сойдет ей с рук – повысить производительность сотрудников, не неся расходов, связанных с такими своими обязанностями, как социальное обеспечение, медицинская страховка и надежный рабочий график. Таким образом, вместо того чтобы нанимать работников как раньше, теперь они заключают с ними контракты, и сами работники берут на себя расходы, связанные с выполнением этих обязанностей, без сопутствующего увеличения заработной платы; и все это под эгидой фарса, в котором говорится, что они являются членами захватывающего нового класса хастлеров[216].

Меня здесь беспокоит не столько несправедливость этой скрытой передачи гарантий безопасности – от фирмы самому работнику, – сколько их психологические последствия и то, почему перфекционизм стоит на первом месте среди них.

Поначалу незакрепленное положение может ощущаться как свобода. И со стороны это, безусловно, выглядит как гиг-мечта. Вы – в кресле водителя, вы можете работать там, где и когда захотите, и не зависеть от требований властного босса. Вы можете быть автором своей собственной судьбы. Именно это так будоражило Эмму, когда она начинала свою карьеру: рисковать, осваивать новые навыки, иметь возможность делать перерывы и раздвигать границы на своем пути. Но после медового месяца пришло суровое осознание: необеспеченный статус – вещь не одномоментная. Изо дня в день она ловила себя на том, что начинает все сначала все с тем же опасением, что, возможно, делает недостаточно. И по мере того как она поднималась в корпоративный мир, где от нее ожидалась впечатляющая результативность, но давалось мало гарантий, ежедневное давление продолжало нарастать.

Нестабильность, по определению, означает, что нам не хватает подтверждений, необходимых для того, чтобы убедить нас в том, что у нас все хорошо, что мы что-то меняем, что нас «не сольют» на следующей неделе, в следующем месяце или в следующем году. Без этих подтверждений жизнь может казаться довольно неустойчивой. В нас живет постоянный страх быть отвергнутыми, мы становимся сверхчувствительными в отношении положительных отзывов и подтверждений собственной ценности, и мы остерегаемся раскрывать слишком многое о себе. Стыд – наш обычный спутник, особенно если мы оступаемся («как ты мог быть таким глупым?»). И еще огромное чувство вины заполоняет вас в моменты, когда вы не работаете, что не дает получать удовольствие от жизни вне повседневной рабочей рутины.

Чтобы защититься от этих эмоций, мы неизменно берем на себя все больше и больше. Производя на окружающих впечатление идеального работника, мы тем самым ослабляем эмоциональное давление, возникающее из-за работы в условиях нестабильности. Но ненадолго. Потому что рано или поздно что-то произойдет – новая задача, непредвиденное препятствие на пути, глобальная пандемия, – и темп еще больше ускорится. Это похоже на прохождение уровней в «Тетрисе»: как только вы освоились с новым темпом, он снова ускоряется.

И так далее, и так далее.

У нас просто не может быть отдыха, пока наша рабочая идентичность (не говоря уже об экономическом выживании) зависит от этой гонки. Целых восемьдесят процентов взрослого населения США говорят о себе как об «упорных трудягах», и только три процента говорят, что они ленивы[217]. И это, в общем-то, прекрасно; мы действительно трудолюбивы. Но вопрос в том, кому это выгодно. Нам или фирмам, которые законтрактовывают нас?

Потому что вне зависимости от того, насколько усердно мы трудимся, нестабильность означает, что у нас никогда не будет достаточного подтверждения нашего усердия. В этой экономике сами достижения имеют гораздо меньшее значение, чем неустанное стремление к ним. Возможно, достижения вообще не имеют значения.

Другими словами, мы усвоили смысл экономической системы, которая ценит людей только в той мере, в какой они работают не покладая рук, и то совсем немного.

Чем больше мы приносим себя в жертву на алтарь нашей работы, тем больше перфекционизм становится неотъемлемым элементом нашей трудовой жизни. И мы уже видим отражение этого в разговорном сленге молодежи. Из всех лозунгов в культуре мемов «fake it till you make it»[218] является, пожалуй, идеальной квинтэссенцией повсеместного перфекционизма на любом рабочем месте в современной экономике. «Притворяйся, пока это не станет правдой». Что на самом деле означает: «Я глубоко неуверен в себе и в своей способности выполнить эту работу, но я все равно собираюсь вести себя так, будто у меня все отлично получается».

Неуверенность загоняет нас в ловушку тревожных страхов перед тем, насколько усердно мы работаем, заставляя играть в игру безнадежного притворства: всегда неустанно стремиться ко все большим успехам, но при этом никогда не верить, что добились достаточного прогресса.

Нестабильная работа прививает нам этот перфекционизм; не по выбору, а по необходимости. Мы искренне верим, что у нас нет ни ума, ни навыков, ни простой физической энергии, необходимых для того, чтобы справиться, не говоря уже о том, чтобы быть успешными. Такая парализующая тревога владела Эммой в течение многих лет, пока она не решила покончить с этим и заняться чем-то другим. Для нее это было правильное решение. Но для многих других, у которых меньше ресурсов и еще меньше альтернатив, единственный жизнеспособный вариант – продолжать работать вместе со всеми остальными и надеяться на лучшее.

Каждый год миллионы молодых людей, подобных Эмме, пополняют рынок труда. Их перфекционизм и так находится на высоком уровне, а вместе с ним появляется неуверенность из-за нестабильности в работе, которая поднимает его еще выше. Хотя я не могу этого доказать – у нас просто нет точных данных, – похоже, что это так и есть. Целых сорок процентов молодежи в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет часто или почти всегда обеспокоены балансом между работой и личной жизнью и уровнем стресса на работе[219]. Офисные работники обычно оценивают свою трудовую жизнь всего в шесть баллов из десяти[220]. И более половины работающих людей говорят, что чувствуют себя измотанными и полностью выгоревшими[221].

Пандемия коронавируса усугубила эти, уже существовавшие, тенденции. Согласно исследованию Американской психологической ассоциации под названием «Работа и благополучие», в 2020 и 2021 годах у американских работников наблюдался повышенный уровень эмоционального выгорания. Восемь из десяти сообщили о стрессе, связанном с работой, треть сообщила об отсутствии интереса и старания на работе, еще треть сообщила о когнитивной усталости и эмоциональном истощении, и почти половина сообщила о физической усталости – цифра, которая почти на сорок процентов выше, чем в 2019 году[222]. И это касается не только Америки. Опрос, проведенный в 2022 году среди почти 15 000 сотрудников в тринадцати странах, показал, что каждый четвертый из них сообщил о симптомах эмоционального выгорания[223].

Выгорание среди работников настолько распространенное явление, что появилось даже онлайн-движение, пропагандирующее так называемое «тихое увольнение»[224]. В поисковиках эта фраза генерирует миллионы репостов в социальных сетях, и все они посвящены тому, чтобы делать только то, что лежит сугубо в пределах прописанных трудовых обязанностей. Это движение говорит об изменении отношения к стрессу и напряжению на современном рабочем месте. Мы, кажется, начинаем понимать, что суетиться, изнурять себя и проталкиваться вперед – это неоправданно жесткие условия работы, особенно если они сопряжены с нестабильностью, отсутствием гарантированного вознаграждения и несут в себе ущерб нашему здоровью и счастью.

Разумеется, недопустимый уровень нестабильности и незащищенности – не единственная причина этого протеста против устаревших рабочих инструментов. Но, скорее всего, одна из основных. Согласно недавнему опросу в США, только пятая часть работников считает свою работу стабильной[225]. На самом деле в наши дни само наличие работы настолько не является надежным фактором, что поразительные тридцать процентов наемных работников говорят, что фриланс – самый ненадежный из всех ненадежных видов занятости – в реальности обеспечил бы им бо́льшую безопасность. Что в какой-то мере объясняет, почему только в 2021 году тридцать восемь миллионов американцев оставили свои рабочие места[226]. Тридцать процентов из них, как и Эмма, открыли свой собственный бизнес, а подавляющее большинство остальных стали внештатными работниками. При нынешних темпах подобного исхода большинство работников в США к 2027 году станут самозанятыми[227].

Сможем ли мы добиться большей стабильности и безопасности, работая на себя? Ответ на этот вопрос на самом деле не имеет значения, поскольку стабильность и безопасность в любом случае являются чуждыми концепциями для нового поколения, чьи трудовые истории содержат длинный перечень смены одной временной работы на другую.

Когда неуверенность и нестабильность являются неизбежной частью вашей трудовой жизни и когда это единственное, что вы знаете наверняка, – принятие полной ответственности за свои обстоятельства имеет смысл. Если и есть чему поучиться у «Великого увольнения», или «тихого увольнения», так это тому, что люди приходят к выводу, что альтернативы нестабильной работе просто нет. Так что либо нужно закусить удила и пахать на себя, либо отказаться пахать вообще.

Если дело обстоит таким образом, то, возможно, действительно пришло время начать эксплуатировать свое рабочее место таким образом, чтобы это не требовало перфекционизма. В условиях нынешней экономики проложить такой путь будет нелегко, и здесь нужно будет полностью доверять себе и верить в себя. Верить, что вы можете сбавить обороты, верить, что вы можете быть счастливы, когда дела идут достаточно хорошо, верить, что вы можете вернуться домой к своей семье, навестить друзей и провести время, занимаясь любимым делом вне офиса, без тревоги и чувства вины, что вы, возможно, что-то упускаете.

Поначалу это будет удивительным открытием для перфекциониста. Но чем чаще вы будете переживать это, тем более привычным будет становиться состояние «это достаточно хорошо» и тем скорее вы научитесь отпускать ситуацию, когда наступает время. Исследования показывают, что сотрудники, сумевшие обеспечить себе баланс между работой и личной жизнью, гораздо более продуктивны, чем те, кто «перегорел»[228]. С каждым положительным подтверждением вашего решения сбавить обороты ваша уверенность в себе будет расти, и вы с большей готовностью станете давать себе время на отдых, не обращая внимания на этот тихий голос, нашептывающий вам, что нужно сделать больше.

Если вы руководитель, имейте в виду, что все большее число молодых людей, приходящих в вашу организацию, будут перфекционистами. Они будут ожидать того, что вам нужны перфекционисты. Дайте им понять с самого первого дня, что это не так. Постарайтесь создать культуру психологической безопасности, в которой сотрудники могли бы чувствовать себя достаточно комфортно и иметь право на ошибку, не опасаясь взаимных упреков или осуждения. Поощряйте здоровый риск, позволяйте людям высказывать свое мнение, а также поощряйте и вознаграждайте креативность. Убедитесь, что ваши коллеги знают, что ни один вопрос не является глупым, и позвольте им высовывать голову, не опасаясь, что по ней пройдется секира.

Не ожидайте также, что сотрудники, склонные к перфекционизму, сразу освоятся в новой среде. Кроме того, перфекционисты, как правило, не склонны к риску. Будьте терпеливы. Дайте им время и окажите поддержку. По мере того как они будут чувствовать себя более комфортно, начнут проявляться их сильные стороны. Максимально используйте эти сильные стороны; перфекционисты глубоко мыслят, внимательны к деталям и могут решать сложные проблемы в атмосфере, которая позволяет им это делать. Если им случается облажаться или у них имеются трудности с такими вещами, как прокрастинация, выкажите понимание и помогите. Дайте им понять, что «достаточно хорошо» – это уже хорошо. Периодически напоминайте им об этом.

Потому что доводить дело до конца намного лучше, чем доводить его до совершенства.

Недавно я заскочил повидаться с Эммой. Ее кафе все еще сохраняло свой собственный эксцентричный шарм, но в нем было поразительно тихо. Бизнес, переживший глобальную пандемию, столкнулся теперь с кризисом стоимости жизни, и это было заметно.

– Проходимость значительно упала, – сказала мне Эмма. – Туристов стало не так много, люди, похоже, больше работают из дома, а местные жители стали заходить реже.

До пандемии кафе не приносило большой прибыли – Эмма открыла его не для этого. Но сейчас она едва сводила концы с концами.

– Я трачу свои сбережения, чтобы платить самой себе, и я не знаю, как долго я готова это делать.

– Ты вернешься в рекламу? – спросил я.

– Возможно, – ответила она. – Но сейчас я чувствую себя так, словно превратилась в высохшее дерево. Я даже не уверена, что смогу вновь туда вписаться.

Она впишется, и я думаю, в глубине души Эмма это знает. Но то, что эта чрезвычайно успешная женщина сомневается в себе, говорит само за себя.

– Я больше не разбираюсь в новинках или в том, что сейчас в тренде, я даже не знаю, как индустрия теперь проводит рекламные кампании или брендинг.

Эмма открыла свое кафе в надежде освободиться от повседневной изнурительной рутины. Но даже здесь не случилось спасения от обстоятельств, безразлично далеких от сферы ее контроля. Работа в наши дни, чем бы вы ни занимались, настолько ненадежна, зиждется на такой шаткой почве, что мы уязвимы перед каждой неудачей, каждым препятствием на пути, конфликтом, болезнью и экономическим шоком – независимо от того, насколько они велики или малы. И пандемия, несомненно, оказалась катастрофой для тех, кто начинал работать в современной экономике.

Рассказывая историю Эммы в контексте более широкой истории о снижении стабильности и надежности рабочей занятости, я вовсе не преследую цель зацикливаться на том, какой дерьмовой стала наша работа, или сетовать на то, насколько тяжело приходится нынешнему поколению. Я лишь хочу еще раз подчеркнуть, как все взаимосвязано. Никто не взмахнул волшебной палочкой и не сказал, что работа теперь должна быть нестабильной, временной и краткосрочной и полностью освободить от обязательств работодателя. Наша экономика сделала это, следуя главной директиве, которая заключается в обеспечении наибольшего роста за кратчайшие сроки.

И когда вы всерьез задумаетесь о повсеместной и квазипостоянной нестабильности, которую мы все ощущаем, вы заметите, насколько все действительно взаимосвязано. Причина, по которой мы так шатко чувствуем себя на своем рабочем месте, идентична той, из-за которой школы, колледжи и родители-вертолеты толкают нас к границам наших возможностей и по которой хищные рекламщики заставляют нас чувствовать свою недостаточность: мы живем в экономике, которой нужно расти гораздо больше, чем нужно нам, чтобы чувствовать себя довольными. Перфекционизм – это всего лишь сопутствующие издержки. Цена, которую мы должны заплатить за болезненную зависимость нашей экономики от чувства нестабильности и незащищенности каждого из нас.

Итак, зная все это, что, черт возьми, мы можем сделать?

Часть IV

Как принять несовершенство в стране «Достаточно хорошего»?

12

Принять себя

Или сила «достаточно хорошего» в нашей далеко не идеальной жизни

«Я нахожу, что проявляю себя наилучшим образом тогда, когда могу позволить потоку собственного опыта нести меня в направлении, которое представляется прямым, к целям, о которых я лишь смутно догадываюсь».

Карл Роджерс[229]

Пол Хьюитт, может быть, и клиницист, но его самая сложная задача в работе с перфекционистами – это даже не излечить их, а заставить их признать, что они в этом излечении нуждаются.

– Возможно, самое худшее в перфекционизме, – сказал он мне недавно, – это нежелание перфекционистов видеть, что их перфекционизм лежит в основе их проблем.

Почти каждый перфекционист, по его словам, «необычайно искусен в сокрытии своей боли за маской высокой работоспособности, максимизации и компетентности».

Как выздоравливающий перфекционист, я нахожу, что слова Пола звучат до боли правдиво. Когда вы запутались в джунглях «никогда не бывает достаточно хорошо», когда вы убеждены, что единственный способ добиться успеха – это быть совершенным, вы не думаете, что перфекционизм – это проблема. Наоборот. Вы думаете, что перфекционизм – это единственное, что не подводит вас в этом мире, в то время как все вокруг вас полыхает огнем.

Общество также не считает перфекционизм серьезной проблемой. Тянуться на цыпочках, стараться превзойти других, постоянно хвататься за что-то большее и лучшее – вот поведение, которое поощряется обществом и является основой образа жизни большинства людей. Таким образом, любые проблемы, порождаемые таким поведением, скрыты за грузом общепринятых клише, которые гласят, что перфекционизм – это способ добиться успеха, почетный знак, «наш любимый недостаток».

Но перфекционизм – это не знак почета, и не он удерживает вас на плаву в этом мире. По сути, как попыталась объяснить эта книга, перфекционизм – это реакция на дефицитарное мышление, настолько экстремальная, что заставляет нас всю жизнь жить в тени стыда. Стыда за то, чего у нас нет, за то, как мы не выглядим и чего мы не сделали. Это вовсе не признак успеха. Это проявление отвращения к тем самым вещам, которые делают нас такими живыми и человечными, – к нашим недостаткам.

Я надеюсь, что простое осознание этого послужит для вас своего рода утешением, призывом к действию, стимулом признать проблему и сделать первые шаги в другом направлении. Мы поговорим об этих шагах чуть позже. А сейчас я хочу кратко остановиться на том, что мы узнали о том, откуда берется перфекционизм. Потому что и здесь тоже есть возможность обрести утешение с помощью осознанности.

В нашей индивидуалистической культуре трудно представить перфекционизм чем-то иным, кроме как личностной чертой. Однако моя работа приобрела известность благодаря одному любопытному открытию. Я обнаружил, что перфекционизм повышается у всех. А социально предписанный перфекционизм – то есть убежденность в том, что совершенства требует от нас наша среда, – растет самыми быстрыми темпами. Эти два факта указывают вовсе не на то, что что-то идет не так внутри нас, а скорее на то, что что-то идет не так внутри нашего общества. Я пытался показать, что этим «что-то» является давление, вынуждающее нас перерабатывать и перепотреблять, порожденное культурой, зацикленной на большем и лучшем – навечно.

Каждая черта, сформировавшаяся в результате такой фиксации – прежде всего перфекционизм, – настолько глубоко укоренилась в нас, что мы считаем ее присутствие в своем характере нормальным, естественным и даже желательным. Страдая стокгольмским синдромом души, мы зарылись в эту экономическую среду обитания и вступили в сговор с теми, кто ее построил, смирившись с неизбежностью нашей неудовлетворенности. Этот синдром, вероятно, является самым поразительным – и самым пугающим – психологическим пережитком революции в сфере предложения. Потому что то, что происходит прямо сейчас, ненормально и неестественно. Существовали альтернативные пути. Все еще есть альтернативные пути. И мы поговорим о некоторых из них в следующей главе.

Однако сейчас давайте просто поразмышляем над идеей о том, что, за вычетом генов и раннего жизненного опыта, перфекционизм проявляется в нас не по нашей собственной воле, а под давлением более широкой культуры. Я понимаю, что это несколько нигилистический взгляд на вещи, поскольку он предполагает, что перфекционизм не входит в разряд тех наших особенностей, которые мы сами можем исправить. Тем не менее я бы сказал, что это определенно более обнадеживающий вариант, чем та альтернатива, которая, по сути, гласит, что перфекционизм есть только наша проблема и решать ее нужно только нам.

Многие, без сомнения, возразили бы. Они бы сказали, что возложение вины на «систему» может быть истолковано как почти полное уничтожение надежды на то, что мы можем изменить себя изнутри. И это та самая ложная надежда, которую я хочу убрать. В нашей культуре недостаточно сказать, что с помощью небольшого количества позитивного мышления мы можем преодолеть парализующее восприятие собственной недостаточности. Это больше, чем просто восприятие – это логичные и рациональные чувства, равные по интенсивности той безжалостной обусловленности, что их порождает. Мы испытываем вовсе не меньше, а наоборот, еще больше страданий, когда в конце всех лайфхаков, тренингов осознанности и самопомощи обнаруживаем, что экономика, само выживание которой зависит от нашей неуверенности и уязвимости, по-прежнему именно там, где мы ее оставили.

Осознание того, что все ваши усилия избежать перфекционизма осложняются вашей личной неспособностью избавиться от него, невероятно огорчает. Я понимаю это. Однако обнаружить, что все ваши усилия не работают из-за того, что ваша экономика нуждается в том, чтобы вы усвоили убежденность в своей недостаточности, – это совсем другое. И хотя это кажется нелогичным, я искренне верю, что это «совсем другое» скорее успокаивает, нежели огорчает.

Почему я так говорю?

Потому что тогда, оценивая силы, работающие против вас, вы понимаете, что необходимость быть совершенным никоим образом не является вашей виной. Вы достаточны. Просто культура, внутри которой вы живете, та, которая поглощает и окружает вас, не дает вам разрешения по-настоящему принять свое непостижимое существование и действовать исходя из него.

Что, если вы сможете осознать это, если вы сможете оценить и полюбить себя за то, каким удивительным человеческим существом вы являетесь? Если вы сможете узнать, что все, чем, по вашему мнению, вы должны быть, – это всего лишь набор идей, обусловленных вашей культурой, идей, которые существуют исключительно для развития вашей экономики? Если вы сможешь понять, что ваша способность полностью трансформировать себя в рамках этих структурных ограничений имеет свои пределы, по крайней мере на данный момент? Тогда вы сможете принять самое худшее, что может преподнести вам этот мир. Вот как выглядит настоящая надежда. Честная надежда. Надежда, которая противостоит миру таким, каков он есть на самом деле. И которая не вводит вас в заблуждение ложными обещаниями индивидуальной трансформации, предварительно не просветив вас, что это вовсе не вы нуждаетесь в трансформации.

В наших силах разорвать порочный круг перфекционизма. Но сначала мы должны вооружиться знаниями, которые позволят нам распознать, а затем и принять то, что существуют пределы тому, что мы можем контролировать. Часто, и без какого-либо предупреждения, наши мечты разбиваются вдребезги, и все может сложиться так, как мы не планировали. Хитрость заключается не в том, чтобы погрузиться в пучину сожалений и ненависти к себе, как того хочет от нас наша экономика (кто сказал «шопинг-терапия»?), а в том, чтобы попытаться жить с чувством удовлетворения внутри этой неотфотошопленной реальности. Зная, что – что бы ни случилось – время все равно идет вперед и наша жизнь продолжается.

Именно по этой причине я посвятил большую часть этой книги разоблачению коренных причин нашей одержимости перфекционизмом. Знание, как говорится, сила. И если мы позволим этому случиться, знание, кроме того, может стать источником исцеления. Что подводит меня к тому, о чем я много думал во время собственной реабилитации, – к принятию. К принятию того факта, что простой акт движения, дыхания и существования уже означает нашу достаточность, уже означает, что мы значимы. И к принятию того, что без всякой нашей вины наша экономика будет постоянно пытаться вселить в нас неуверенность и мы можем существовать рядом с этой реальностью, не реагируя так, как от нас ждут, не кидаясь усовершенствовать то или другое, не нуждаясь в том, чтобы быть идеальными.

Принять не значит сдаться и принять несправедливость, которая нас окружает. Вы можете желать изменений и ратовать за эти изменения и все равно воспринимать мир таким, каков он есть. Это наш вызов и наша задача. Итак, давайте внимательнее рассмотрим, что такое акт принятия, начав с самой первичной культурной установки – роста.

Должен признаться, что до того, как я написал эту книгу, меня весьма привлекала идея психологического роста. Установка на рост, как мне казалось, была мощной стратегией коррекции ригидности и иррациональных убеждений, которыми характеризуется перфекционизм. В конце концов, рост связан со всеми этими поддающимися нашему контролю преимуществами: способностью принимать вызов, обретением навыка, развитием и так далее. Такое мышление, при котором мы всегда отсрочиваем свои неудачи или, так сказать, переносим их лучше, обеспечивает основу для более полноценной жизни, приносящей внутреннее удовлетворение.

А потом я написал книгу. И чем больше я думал о росте, тем больше чувствовал, что подобное мышление – далеко не все. Во-первых, на самом деле я не хочу, чтобы мой разум был зациклен на чем-либо, даже если это предположительно полезно для здоровья. Ригидность этого императива мешает ровно так же, как и то, что он призван исправлять. Но что еще более важно, противопоставляя стремление к росту стремлению к совершенству, мы упускаем главное. Точно так же как экономика, где «рост – это все», рождает соответствующее мышление, которое допускает для нас рост и только рост. Это означает, что, когда мы спотыкаемся, сталкиваемся с неудачей, натыкаемся на препятствие или просто лажаем – нам нужно превратить эти самые обычные переживания неудачи во что-то другое, во что угодно еще, что означало бы рост.

– Вы не можете позволить своим неудачам определять вас, – как известно, сказал Барак Обама в своем обращении к американским школьникам в 2009 году. – Вы должны позволить своим неудачам учить вас[230].

Звучит как мудрый совет. Но присмотритесь повнимательнее: основное послание вовсе не столь гуманно, ибо подразумевает, что нельзя позволять нашим неудачам и ошибкам просто быть частью наших естественных жизненных переживаний как жизнелюбивое напоминание о том, что значит быть человеком, которому не чуждо ничто человеческое, в том числе и ошибки. Совсем наоборот. Урок, который мы извлекаем из риторики «справляйтесь со своими неудачами лучше», подобной риторике Обамы, заключается в том, что мы всегда должны находиться в состоянии повышенной бдительности в отношении неудач, придумывая, когда бы мы с ними ни столкнулись, всяческие способы реабилитировать их, превратив в искупительную кривую роста. Так, чтобы от них не осталось и следа в качестве напоминания о произошедшем.

Каждое клише в стиле «справляйтесь со своими неудачами лучше» пытается посыпать неудачу волшебной пыльцой – стерилизовать ее, повязать на нее галстук-бабочку и отправить в мир с блестящей надписью «личностный рост» на лацкане. Ни в одном из этих бравад «чувствуй себя хорошо» нет разрешения на нашу хрупкую человечность, нет позволения уязвимости проявиться в нашей жизни, в которой она может быть такой же важной формой нашего жизнеобеспечения, как еда или питье. Почему мы должны постоянно расти и преуспевать? Почему неудачу требуется постоянно реабилитировать? Почему мы не можем просто позволить этому быть таким, какое оно есть, – нормальной, естественной частью нашего земного существования?

Грубо говоря, мышление роста требует как можно быстрее преодолевать неудачу, в то время как в реальности происходит нечто совершенно противоположное.

Рост, за которым следует еще больший рост, за которым следует еще больший рост, и все это в сопровождении перфекционизма – такова основная психология экономики «рост – это все». Но мы с вами не бизнес-модель, которую нужно постоянно перестраивать для получения максимальной прибыли, и не винтик машины, который нужно бесконечно регулировать для достижения максимальной производительности. Мы – исчерпаемые человеческие существа. Мы стареем и увядаем. Наши ресурсы для роста не безграничны.

И все же, даже если бы мы действительно обладали сверхчеловеческой выносливостью, было бы разумно напомнить себе, что часто мы мало чему можем научиться на неудачах. Перед тем как столкнуться с ней, мы точно знали, что делать. Мы просто запутались, плохо спали ночью или конкурировали здесь с кем-то более квалифицированным или привилегированным. Такова жизнь. Дерьмо случается. И когда случается дерьмо, психология «рост – это все» серьезно оборачивается против нас, потому что вместо сострадательной саморефлексии она загоняет нас в тиски неумолимого самосовершенствования, заставляя еще сильнее стремиться к «росту» – что бы это в тот момент ни значило, – сдаваясь в вечный плен потребности быть идеальным.

Хотя это клетка и в ней заперто сейчас большинство из нас, она не единственная, в которой мы могли невольно оказаться. Если воспринять всерьез мои обвинения в том, что система, зацикленная на росте, определяет нашу одержимость совершенством, это может легко загнать нас в клетку, противоположную клетке жертвы. Наше заточение в этом случае было бы вызвано гневом, горечью и негодованием, которые, какими бы обоснованными они ни были, лишь принесут страдания оказавшимся в этой ловушке.

Вот почему, переходя от перфекционизма к принятию, мы должны быть осторожны, чтобы не перепрыгнуть из одной клетки прямиком в другую.

Да, экономика предложения во многом виновата в нашей неуверенности и нестабильности, и да, есть веские основания чувствовать себя обиженными из-за того, что богатые и могущественные ухитрились поместить нас в общество, которое рушится при первых признаках повсеместного удовлетворения. Но исправление «системы» не в нашей персональной власти – это политический вопрос, на который можно ответить лишь коллективными действиями.

В нашей власти находится то, как мы реагируем на это знание. Потому что как только мы нашли бы способ преодолеть огромный груз культурной обусловленности, мы узнали бы, что наши несовершенные умы и тела вполне возможно принять без необходимости постоянно расти, обновлять или улучшать их. Мы узнали бы также, что эти умы и тела могут двигаться в самых разных направлениях и с самыми разными скоростями. Да, иногда мы действительно устремляемся вперед, к росту. Но в других случаях мы будем продвигаться туда медленнее, едва ли замечая, что вообще растем. А иногда нам, возможно, придется полностью изменить направление или замкнуться в себе. Или просто позволить проходящему времени состарить и разрушить нас.

Если мы сводим свое психологическое пространство лишь к позволению роста, мы отказываем себе в принятии этих других реальностей. Позволяя различным проявлениям замедления, регресса и неудач входить в нашу жизнь, позволяя им сидеть рядом с нами за дружеской, хотя иногда и некомфортной беседой, мы помогаем себе осознать, что же такое на самом деле быть человеком. Более того, это помогает нам также ясно видеть, почему рост и постоянный поиск большего и лучшего – это вовсе не ответ на наши проблемы.

Итак, как мы можем сориентировать себя в направлении такого рода принятия? Чем больше я размышлял над этим вопросом, тем больше приходил к пониманию того, как много еще нужно здесь расшифровать. Концепция «достаточно хорош» кажется подходящей отправной точкой для начала. Однако и здесь все не так просто. Одно дело сказать себе: «Я достаточно хорош»; совсем другое – искренне верить в это внутри культуры, которая стремится убедить тебя в обратном. Следовательно, принятие не может ограничиваться простым принятием самого себя. Как мы узнали из этой книги, необходимо также принять тот факт, что культура, в которой мы живем, сделает это принятие самым трудным действием из возможных.

Начните с того, что посмотрите правде в глаза, и отталкивайтесь от этого.

Карен Хорни, которая ставила культуру во главу угла своих терапевтических альянсов[231], никогда не скрывала правду. Она всегда называла вещи своими именами. Она не скрывала от своих пациентов огромных трудностей, связанных с тем, чтобы снять броню перфекционизма, находясь в культуре, в которой этот перфекционизм востребован.

– Наши ограничения по большей части обусловлены культурой и обществом, – говорила она[232].

Она знала, что возникнет неизбежный конфликт между внутренними потребностями в сопричастности, самоуважении и удовлетворенности и необходимостью плыть против течения для удовлетворения этих потребностей. И она знала, что будут времена, когда мы должны будем все же следовать течению культуры, чтобы выжить.

Это и есть принятие, но это принятие, основанное на кристально ясном осознании самих себя, своих ограничений и того, как то, что мы не можем контролировать в окружающем мире, влияет на наши самые сокровенные переживания. По словам Хорни, в том, что может быть «угрожающим миром», принятие себя будет «трудным путешествием», которое «возможно, никогда не будет полностью реализовано», но которое, тем не менее, в высшей степени достойно того, чтобы «посвятить ему себя»[233].

Если вы готовы отправиться в это путешествие, если вы готовы снять маску перфекционизма, отказаться от своего идеализированного образа и открыться другим, тогда вы, как и сама Хорни в свое время, будете испытывать все большую и большую радость оттого, что находитесь где-то рядом со своим настоящим «я», а потом – и в единстве с ним. Суть того, кто вы есть на самом деле, скрывается за «идеальным» фасадом.

Тогда, даже не осознавая этого, даже не стараясь это делать сознательно, вы обнаружите, что потребности в перфекционизме становится все меньше и меньше.

Ключом к началу этого путешествия, говорит Хорни, является осознание того, что «адаптация к психической норме» – это то, что в первую очередь породило проблему перфекционизма[234]. И под адаптацией к психической норме она имеет в виду то, что я довольно провокационно назвал «стокгольмским синдромом нашей души». Мы должны осознать, что именно инкультурация[235] наносит нам вред. А затем мы должны проделать тяжелую работу по отучению себя от стимул-реакций нашей культуры, вместо этого научаясь наслаждаться тем, что Хорни назвала «психическим здоровьем»[236].

Психическое здоровье – это термин Хорни, обозначающий принятие всего себя и всех своих чувств. Ее собственные проблемы, вызванные адаптацией к патриархальной культуре 1930–1940-х годов, научили ее тому, что первые шаги к такому принятию будут чрезвычайно трудными, и они не гарантируют абсолютно никакого успеха. Но Хорни также заверила нас, что со временем и с практикой все начнет ощущаться по-другому.

Доверьтесь процессу и знайте, что принятие себя будет вашей terra incognita, неизведанной землей. Иногда вы будете впадать в отчаяние, нередко будете чувствовать, что, возможно, не сможете принять всего себя целиком, поскольку для этого придется слишком много в себе разоблачить. И запомните мои слова: как и большинство вещей в жизни, это разоблачение будет даваться гораздо сложнее, если вы вышли из малообеспеченных слоев общества. А это означает, что терпение станет вашим преимуществом, особенно для тех, кому приходится из кожи вон лезть, чтобы соответствовать «идеалу» общества. Но если задуматься, то ведь никто, едва взяв в руки гитару, не начинает с ходу играть «Hotel California». По той же логике, от этого почти инстинктивного стремления к самопрезентации нельзя просто так взять и отучиться за одну ночь.

Однако за этой самопрезентацией скрывается набор более фундаментальных страхов, с которыми мы можем начать работать: страх осуждения, страх отказа, страх неудачи.

Встать лицом к лицу с этими тревогами – самый важный следующий шаг. Будет чрезвычайно трудно, но примите на себя обязательство это сделать. Хороший способ начать: составьте список того, что такое для вас «идеально». Затем просмотрите список и выберите действие, которое бросит вызов вашим основным страхам, выведя вас из зоны комфорта. Например, завести разговор с дружелюбным коллегой на работе; не отфотошопить селфи; сделать паузу в просмотре соцсетей; быть добрым к себе всякий раз, когда что-то не удается; задать вопрос, даже если он кажется вам глупым; высказаться в ситуациях, в которых вы обычно чувствуете себя некомфортно; отослать резюме; поговорить со своим боссом о повышении, которого вы заслуживаете; отказаться выполнять неоплачиваемую работу; отказаться от статусности; заняться тем, что вы любите, но в чем совсем не являетесь олимпийским чемпионом.

И понаблюдайте за тем, что происходит. Как все прошло? Как вы себя чувствуете?

Пройдите через тревожность и беспокойство, которые вызовут эти первые маленькие шаги. Посидите с этим, поразмышляйте об этом чувстве. Не реагируйте, не подавляйте и не пытайтесь переделать это чувство во что-то другое. Просто позвольте ему пройти сквозь вас; просто позвольте ему быть. Вы обнаружите, что ваш мандраж говорит вам о чем-то важном. Одобрение, в котором вы так отчаянно нуждаетесь, не говоря уже о вашем страхе его потерять, – это просто опора для вашего идеального «я». Позвольте этому осознанию проникнуть в вас и спросите: «Действительно ли эта неправдоподобная версия меня стоит того, чтобы жить в страхе?»

Продолжайте конфронтировать с этим страхом, и по мере того, как вы будете чувствовать себя все более комфортно, проявляя свое истинное «я», впускайте в себя все больше извне. Позвольте силам, далеким от вас и от сферы вашего влияния, нахлынуть на вас, при этом сопротивляйтесь желанию постоянно пытаться что-то изменить в мире, как будто каким-то образом все и вся вокруг вас может быть усовершенствовано. То, чему суждено произойти, обязательно произойдет. Друзья и знакомые будут говорить и делать то, что причиняет боль. Начальники и политики будут принимать трудные, судьбоносные решения. Стихийные бедствия, экстремальные погодные явления и смертоносные пандемии станут неотъемлемой частью «новой нормы».

Ни одна из этих данностей не может быть предсказана, не говоря уже о том, чтобы ее контролировать. Они просто обрушиваются на нас, часто тогда, когда мы меньше всего этого ждем. И все же, несмотря на это, наш инстинкт заставляет нас цепляться за то, что клинический психолог Дэвид Смаил назвал «волшебным волонтерством», – за заблуждение, что траектория нашей жизни определяется нашими собственными усилиями и ничем иным, кроме как собственными усилиями[237].

Итак, помимо работы над принятием себя, жизненно важно, чтобы вы также работали над принятием того, что вы не можете изменить. Это означает встретиться лицом к лицу со своими страхами осуждения, отвержения и неудачи, открыться возможности этого. Принять боль, огорчения и трудные времена как неизбежные элементы жизни и при этом не позволить им превратиться в ненужные страдания и ненависть к себе.

Психолог Тара Брах называет такое принятие «радикальным принятием»[238]. Радикальным, потому что оно означает принятие жизни такой, какая она есть, вместо постоянного беспокойства о том, почему жизнь не становится лучше, или компульсивного стремления стараться больше. Конечно, разница в жизненных обстоятельствах – а также в последствиях этих обстоятельств – подразумевает, что некоторым будет гораздо труднее практиковать такое принятие, чем другим. Но это не делает его менее важным. Во многих отношениях трудный жизненный путь делает радикальное принятие еще более важным.

Я хочу прояснить еще кое-что: радикальное принятие не означает сдаться на волю рока. Вы можете радикально принимать то, что с вами происходит, и при этом упорно трудиться, прокладывать свой собственный путь и на этом пути достигать великих результатов. Просто в своем стремлении, как и в жизни, мы должны, насколько это возможно, позволять действовать потоку нашего познания – ходу процесса, обучению, развитию, наслаждению, самопознанию и так далее, – а не позволять определять его результатам, критериям, наградам, статусам, положению в лиге или чему-либо еще из множества других показателей, к которым мы, конечно, можем стремиться, но которые не можем непосредственно контролировать.

Думайте о радикальном принятии как об управлении парусной лодкой, плывущей по волнам. Признав, что не все в ваших силах исправить, улучшить или усовершенствовать до идеала, вы получите общее представление о том, куда вы направляетесь, и сможете проложить себе курс, чтобы достичь этого. Но в отличие от тех, кто верит в волшебное волонтерство, вы будете делать это с полным осознанием того, что существуют условия, которые будут диктовать, насколько трудным будет путешествие и сколько времени потребуется, чтобы добраться туда.

Ваше движение во время путешествия будет неравномерным: то вверх, то вниз; вы будете встречаться с ветром и волнами, то забираясь на самый гребень, то срываясь вниз в пучину. Иногда вам будет помогать дружелюбный попутный ветер, и это здорово – используйте его на всю катушку! А иногда вам нужно будет трудиться изо всех сил, просто чтобы продолжать хоть какое-то движение вперед, – и это нормально, в разумных пределах. Помните, что порой обстоятельства все же будут диктовать вам, что вы должны плыть туда, куда несет вас течение, по крайней мере какое-то время.

Продолжайте практиковаться в принятии этих реальностей, стойко переносите то, через что вы проходите, потому что это стоит каждой секунды дискомфорта – особенно когда условия складываются против вас. Будет непросто. В самые трудные времена, когда вас будут переполнять сомнения и отчаяние, вы не раз, иногда до болезненности, поддадитесь соблазну социальных сетей, безжалостному зову рекламы или давлению конкуренции в школе или на работе. И вы снова воссоздадите свой идеальный фасад.

Вы можете упасть духом, но помните: вся суть в самой борьбе, а не в победе. Это путь, которым мы следуем к принятию – речь идет не о комфортном отдыхе в пункте назначения. Каждая неудача – это еще одно напоминание о серьезности того, чтобы идти вразрез с общим трендом культуры. Поэтому будьте добры к себе, всегда; знайте, что предпринятое вами путешествие невероятно трудно, а также знайте, что, независимо от того, есть ли у вас ощущение, что вы добиваетесь хоть какого-то прогресса, простой акт работы над принятием – чувствовать себя комфортно в своей собственной шкуре и внутри своих жизненных обстоятельств – это один из самых смелых поступков, которые вы только можете совершить.

Продолжайте идти. Не сдавайтесь. Каждый раз, когда вы вновь поднимаетесь и возвращаетесь на линию противостояния, ваша уверенность в себе немного возрастает, принятие становится чуть ближе к вам, и вы начинаете испытывать все больше и больше спонтанной радости от того, что принимаете правильные решения и берете на себя полную ответственность за них. Поверьте мне, нет ничего, что доставляло бы нам больше неудобств, чем попытки быть кем-то другим – кем-то идеальным. И нет ничего, что доставляло бы нам больше радости, чем думать, чувствовать и говорить о том, что является подлинно нашим.

Цель терапии, по словам Карен Хорни, состоит в том, чтобы достичь именно такого рода спонтанной радости. Такой, которая свидетельствует, что пациент вернулся к себе истинному и чувствует «подлинную интеграцию с собой и здоровое чувство целостности, самоидентичности, потому что не только тело и разум, но и поступки, мысли и чувства согласованы и гармоничны, и все это функционирует без серьезного внутреннего конфликта». Как выразился в письме один из самых склонных к перфекционизму пациентов Хорни:

«До сих пор я ничего не знал, ничего не понимал и, следовательно, ничего не мог любить по той простой, невероятной причине, что меня здесь не было! Более сорока лет своей жизни я был изгнан из самого себя, даже не подозревая об этом. Понять это сейчас – это просто потрясающе. Это не только конец всего этого умирания, это начало жизни».[239]

Подобно этому пациенту, мы можем получить представление о той жизни, которую перфекционизм из нашей жизни вытесняет. Но, проявив терпеливую настойчивость, мы можем вместо этого взять курс на принятие самих себя, на «начало жизни», как весьма убедительно выразился пациент Хорни. «Я – это то, как я выгляжу, то, что у меня есть или то, чего я достиг» превращается в «Я – тот, кто я есть; и то, кем и чем я являюсь, уже достаточно хорошо». Именно тогда вы поймете, что наконец-то вырвались из ловушки перфекционизма.

Пол Хьюитт посвятил себя работе с перфекционистами, поскольку перфекционизм в терапевтическом плане представляет собой чрезвычайно сложный вызов. Как он вновь и вновь наблюдал, пациенты редко интуитивно понимают, что перфекционизм лежит в основе их проблем. А это значит, что для того, чтобы победить его, мы, страдающие, должны сначала прийти к пониманию того, что наш перфекционизм делает для нас вовсе не то, что мы думаем. Он отнюдь не возводит нас на пьедестал компетентности и гиперэффективности; он есть неуверенность и стыд, маскирующиеся под это.

Я надеюсь, что эта книга помогла мне убедить вас в этом. И, вооружившись новыми знаниями об этой наиболее любопытной черте человеческого характера, вы решитесь пойти другим путем. Выбор этого нового курса повлечет за собой внесение ряда изменений в то, как вы взаимодействуете с миром и смотрите на него; многие из них я рассмотрел в данной книге. Но наиболее существенные изменения изложены в этой главе.

Они включают, во-первых, определение перфекционизма как проблемы, с которой нужно считаться и над которой нужно работать; во-вторых, признание того, что мы страдаем от этого недуга, потому что наша экономика и культура требуют этого и вознаграждают это; и в-третьих, в рамках этой реальности взятие на себя искреннего обязательства принять себя такими, какие мы есть, равно как и своего места в жизни. А еще помнить, что мы можем никогда в полной мере не познать, что такое приятие, но радость, которую мы будем испытывать, переживая его пусть кратковременно, но со все большей регулярностью, будет более чем стоить того, чтобы принять вызов.

И наконец, я должен сказать со всей определенностью, поскольку это важно: мы можем быть амбициозными и можем посвятить себя свершению великих дел. В самом этом устремлении нет абсолютно ничего плохого. Я просто хочу сказать, что основное содержание такого устремления должно быть таким же, как у моего деда. То есть само течение процесса и переживаемого опыта. След, который этот опыт оставляет в мире, когда вы не беспокоитесь о результатах или одобрении других людей. Не беспокоитесь о том, как могли бы «пережить неудачу лучше», или о том, удалось ли нам «добиться успеха» (или не удалось вообще). Мы всегда должны напоминать себе: «Мы такие, какие мы есть; и того, какие мы есть, достаточно».

Это то, что лично мы можем сделать, чтобы избежать ловушки перфекционизма. А как насчет общества в целом?

13

Постскриптум

Общество постперфекционизма

Или жизнь в стране «Достаточно хорошо»

«Не все, с чем приходится сталкиваться, можно изменить; но ничто не может быть изменено, покуда не встанешь с этим лицом к лицу».

Джеймс Болдуин[240]

Эта последняя глава во многих отношениях была самой трудной для написания. Я хотел дать читателю, страдающему от проблем с перфекционизмом, надежду, а также описать несколько моментов, о которых прежде всего следует помнить, предпринимая попытки исправить свое непростое положение. Проявив достаточно терпения и упорства, мы сможем призвать на свою сторону принятие – как самих себя, так и наших обстоятельств. Затем, медленно, рывками и с большим трудом, мы можем начать открывать для себя все больше и больше той спонтанной радости, которую можно встретить у детей, даже из самых бедных слоев, просто оттого, что они живут. Или которая возникает, когда вы понимаете, что любите другого человека. Или которая наполняет вас во время коротких вспышек интимного единения с миром природы.

Эта взрывная радость случается тогда, когда мы ощущаем в душе удовлетворенность. То, что она вообще существует и у нас есть к ней доступ, является хорошей новостью.

Плохая новость заключается в том, что предполагается, что ни вы, ни я не должны иметь к ней доступа. И как только мы возлагаем на себя самих ответственность за осознание этой реальности, равно как и на соответствующее изменение самих себя, мы снова рискуем сделать акцент на личной ответственности, определив ее центральным элементом спасения.

Мы можем и должны делать все то, что помогает уменьшить давление: проявлять свое истинное «я», уметь отпускать, практиковать самосострадание, принимать неудачи и выбирать путь внутренней жизни. Однако выполнение всех этих действий не изменит того факта, что мы сильнее, чем когда-либо, зажаты в тиски нашей экономики, которая заполняет нас перфекционистскими фантазиями, держит нас в состоянии постоянной неудовлетворенности и заставляет всегда желать большего. Вместо того чтобы признать, что наш контроль над этими системными условиями крайне ограничен, мы склоняемся к перфекционизму и виним себя за то, что не смогли их оседлать.

Я пытался показать вам, что вы можете отбросить эту обусловленность и совершить что-то в себе, чтобы добиться большего принятия. И «что-то», конечно, лучше, чем ничего.

Однако мы не можем на этом остановиться. Мы – граждане, живущие в коллективном обществе, которым и управлять мы должны коллективно, если хотим добиться каких-либо заметных успехов в преодолении наших общих проблем.

Перфекционисты могут быть идеальными работниками и потребителями в глазах наших политиков, экономистов и специалистов по социальному планированию. Но их постоянно растущее количество говорит о том, что что-то глубоко неправильно в обществе, если единственные вещи, которые нас волнуют, – это работа и потребление.

Отсутствие таких имманентных потребностей, как товарищество, безусловная любовь, милосердие, сострадание и честность, и – с другой стороны – наличие таких разобщающих чувств, как неудовлетворенность, незащищенность и тревога, имеют своей причиной неправильно функционирующее общество. А неправильно функционирующее общество – это, безусловно, вопрос политический.

Солнечный июльский полдень 2022 года. После пандемийного локдауна все начинает потихоньку открываться, и я потягиваю бокал «Соаве» под зонтиком кафе с видом на сады Прато-делла-Валле в Падуе, на севере Италии. Ко мне присоединяются несколько студентов колледжа из соседнего университета, и мы болтаем о перфекционизме. Внезапно разговор переходит на соцсети и цифровизацию итальянского общества, и, сам того не осознавая и даже не желая этого, я попадаюсь на удочку разговора о постмодерне.

– Итак, доктор Карран, что вы думаете об идее Жана Бодрийяра о симулякре[241]? – спрашивает меня один из студентов. – Был ли он прав в том, что мы стали настолько зависимы от алгоритмов, моделей и карт, что потеряли всякий контакт с реальным миром? Может быть, именно поэтому мы обращаемся к перфекционизму – потому что пытаемся выжить внутри симулякра?

– Отличный вопрос, – отвечаю я. – А вы как думаете?

– Я думаю, да, – говорит мне студент. – Соцсети, искусственный интеллект, виртуальная реальность. Все эти технологии удивительны, но они также создают идеальную гиперреальность, где почти невозможно понять, что является реальной жизнью, а что цифровой имитацией.

Лица поворачиваются в мою сторону.

– Что я думаю? Что ж. Однажды вечером мой коллега Фред Бассо все-таки подвел меня к выводу, что Бодрийяр был прав, – ответил я им. – Но потом мы протрезвели, и я уже не был столь уверен. Однако, по некотором размышлении, я теперь убежден, что в его наблюдениях много правды, только с неизмеримо более глубокими последствиями, чем осмелился бы вообразить даже сам Бодрийяр.

Что, на мой взгляд, было довольно неплохим ответом для того, кто пробежал, быть может, с десяток страниц Бодрийяра, прежде чем запустить Netflix.

Одно можно сказать наверняка: эти студенты были смышлеными. Хотя это не должно вызывать удивления, поскольку в Италии одна из лучших систем государственного образования на планете. На самом деле оно здесь настолько хорошее, что частное образование почти не практикуется, даже среди самых богатых. Кроме того, эти студенты молоды, что в наши дни дает вам другой – скажем так, более ясный – взгляд на успех в нашей глобализированной, взаимозависимой, гиперфинансированной, технологически опосредованной экономике предложения.

Проходит несколько минут. Мы еще немного болтаем об экономике, обществе, политике и о том, как эти вещи влияют на психологию. Один любознательный студент набирается смелости и спрашивает:

– Правда ли, что Брексит[242] был, по сути, проявлением протеста? Неужели люди действительно настолько недовольны тем, как обстоят дела?

– Он не хочет об этом говорить! – резко обрывает его другой.

– Все в порядке, – добродушно говорю я. – Искусственный интеллект, соцсети, Брексит, Трамп, перфекционизм – все это взаимосвязано на базовом уровне. Брексит и Трамп, как и перфекционизм, – это явления, корень которых скрыт в неуверенности и нестабильности. Просто это неуверенность, проецируемая вовне. Те, кто голосует за подобные катастрофические действия, чувствуют, что экономика оборачивается против них. Они нутром чуют, что их обманывают, но проблема в том, что они не могут точно определить, кто именно их обманывает. Поэтому они обращаются к шоуменам и авторитарным личностям как к суррогату безопасности, которой им не хватает внутри них самих.

Головы кивают. Я вижу, что этот язык им понятен.

– И этой безопасности им не хватает, потому что они не могут вырваться из тисков экономики, которая выжимает из них все до последней капли прибыли, которую только можно выжать.

Одна молодая девушка наклоняется ко мне и говорит:

– У нас в Италии есть старая поговорка: «Достаточно – значит много». Я совершенно уверена, что в прошлом чувство неуверенности из-за того, что нужно вести какой-то определенный образ жизни или выглядеть определенным образом, для нас, итальянцев, едва ли было актуальным. Но не сегодня. То, что верно для Британии и Америки, теперь происходит и здесь.

Снова кивают головы.

И, конечно же, она права. Оглянитесь вокруг. Экономика предложения вовсю развернулась на берегах Италии. У каждого из сидящих здесь за столом есть смартфон, гардероб, ломящийся от предметов быстрой моды, и аккаунт в социальных сетях, жаждущий свежего контента. Единственная разница, как мне кажется, заключается в том, что, в отличие от своих британских или американских коллег, эти молодые люди не собираются позволять всем этим вещам вставать на пути к хорошей еде и прекрасному вину.

Тем не менее я нахожу в них что-то невероятно обнадеживающее. Они могут быть встроены в эту экономику, но, черт возьми, их точно не одурачишь всем этим мусорным изобилием. У них есть эта сверхъестественная способность отстраняться от круглосуточной обусловленности своей культурой. И они, кажется, понимают, почти инстинктивно: то, что лучше для них, их сообщества и их планеты, и то, что лучше для экономики, необязательно одно и то же.

И не только эти итальянцы. Подавляющее большинство молодых людей, с которыми я общаюсь ежедневно, тоже понимают это. Можно утверждать, что, несмотря на то что они те, кто подвержен наиболее жесткому воздействию экономики предложения, они являются и наиболее неукрощенным ею поколением. Я не знаю, как так получается. Но каким-то образом, несмотря на все что обрушивает на них эта экономика, они способны сохранять ясность ума, задавать правильные вопросы и получать правильные ответы.

В этой книге я попытался доказать, что перфекционизм – это культурный феномен. Наша одержимость совершенством и пагубные последствия перфекционизма для нашего психического здоровья и взаимоотношений – это часть беговой дорожки дефицитарного мышления, по которой мы все вынуждены бежать, все более неистово и напряженно, все больше и больше посвящая себя совершенствованию того, что мы считаем несовершенным.

Что нам не нужно прямо сейчас, в этот критический момент времени, так это продолжать бежать. Что нам нужно, как скажет вам каждый из этих молодых итальянцев, так это найти способ замедлиться.

Мы сделаем еще несколько значимых вылазок в сторону перфекционизма, пока не примем этот факт. Пока наконец не решим, что лучше восстановить себя, наши сообщества и нашу экосистему, чем обзавестись еще несколькими игрушками и гаджетами. Пока не начнем двигаться навстречу людям, а не против них. Сохранять, а не растрачивать впустую. Отказываться получать прибыль от деятельности, которая наносит вред другим людям или миру природы. Другими словами, пока мы не поймем, что экономический рост – это всегда компромисс, и он того не стоит, если компромиссом являются наше здоровье и счастье.

Если бы мы могли просто представить себе такое общество, если бы мы могли предположить, что люди действительно будут с энтузиазмом относиться к жизни в этом мире, тогда мы могли бы предположить, что перемены по крайней мере возможны. А возможность – это основа надежды. Это значит, что все необязательно должно быть именно так, как есть. Это значит, что все может быть по-другому. Мы можем освободиться от болезненной зависимости нашей экономики от экономического роста. Мы в состоянии знать, что «достаточно» – это много.

Эта глава представляет собой своего рода мысленный эксперимент – видение того, как могло бы выглядеть это будущее. Я хочу попытаться обрисовать логику граждан, чьи приоритеты радикально изменились и которые искренне согласились жить в стабильной экономике, которая не требует параболического роста просто для того, чтобы выжить. Если бы это было так, что бы мы изменили и какую политику внедрили? Мои утверждения не претендуют на то, чтобы быть исчерпывающими или служить руководством к действию. Я просто прошу вас отнестись к ним непредвзято и представить, что произошло бы, если бы материализовалось одно из них, или несколько, или все вместе. Было бы нам от этого лучше? Были бы мы счастливее?

Будет ли перфекционизм тогда по-прежнему «нашим любимым недостатком»?

НЕКОНТРОЛИРУЕМЫЙ РОСТ разрушает нас и нашу планету – поэтому мы должны внедрять устойчивую экономику, которая не зависит от роста

Экономический рост, увековеченный в единицах валового внутреннего продукта, – это всемогущий светский бог. Мы служим у его алтаря, возводим его на позолоченный пьедестал, который возвышается над всеми остальными критериями. Все, что нужно экономике для роста, независимо от человеческих или экологических издержек, она неизменно получит. Например, во время пандемии коронавируса я прочитал в газете, что британское правительство провело анализ эффективности затрат на карантинные мероприятия. Некоторые экономисты на высоких постах в Уайтхолле пришли к выводу, что экономические «выгоды» отказа от карантинного локдауна британской экономики были бы оправданы, если бы ежегодный уровень смертности можно было удержать ниже 50 000 человек. Еще раз, для ясности: 50 000 «приемлемых» смертей ради экономического роста[243].

Оценка кризисов в области общественного здравоохранения с точки зрения экономического роста довольно символична для нашего времени. И это касается не только общественного здравоохранения – каждая без исключения монетизируемая часть общества взламывается и распродается в обмен на дополнительный базисный пункт ВВП. Если бы инопланетянин спустился из космоса, ему можно было бы простить то, что он посчитал бы, что люди существуют только ради своей экономики. Мы говорим об экономике так, как если бы это был живой, дышащий организм. Как будто бы она, а не мы, – это разумное существо, нуждающееся в постоянном питании.

– Что хорошо для экономики? – спрашиваем мы. – А что плохо для экономики?

Разумеется, неприкрытая погоня за экономическим ростом не всегда деструктивна. Когда общество находится на ранней, аграрной стадии развития, экономический рост является единственным известным нам способом покончить с нищетой, страданиями и предотвратимой смертностью. За последние двадцать пять лет более миллиарда человек во всем мире были избавлены от крайней нищеты, и широкомасштабный экономический рост является важной причиной, по которой это стало возможным[244].

Но в конечном счете при достаточном экономическом росте дилемма нищеты решается и общий уровень изобилия достигает черты, за которой связь экономического роста с повышением уровня жизни начинает ослабевать. Именно в такой ситуации мы находимся на Западе уже в течение некоторого времени. Проблема, с которой мы сталкиваемся, заключается вовсе не в дефиците, а в поддержании этого дефицита, чтобы экономика продолжала расти, несмотря на достигнутый уровень изобилия, способный обеспечить достаточно хороший уровень жизни для всех. Делается это довольно просто: вам просто нужна армия специалистов по социальному планированию – политиков, экономистов, финансистов, рекламщиков и так далее, чья роль в оркестре общества заключается в том, чтобы создавать этот самый дефицит. И в этой книге мы говорили о многих способах, с помощью которых создается такой дефицит – ощущение того, что вам чего-то не хватает.

Можем ли мы перейти к устойчивой экономике, которой не нужно создавать дефицит во имя собственного роста? Этот вопрос во многих отношениях схоластический. Поскольку переход к экономике, отвечающей принципам устойчивого развития, будет не выбором, а необходимостью. Во-первых, потому что структурные тенденции, такие как старение населения, замедление темпов инноваций, ошеломляющие показатели задолженности и долгосрочные последствия COVID-19, означают, что экономика развитых стран уже замедляется (и будет продолжать замедляться)[245]. И во-вторых, потому что экономический рост имеет почти идеальную корреляцию с потреблением энергии[246]. Что означает, что для обеспечения каждого базисного пункта ВВП требуется эквивалентное количество сожженного ископаемого топлива; это увеличивает выбросы углекислого газа и ускоряет и без того разрушительные последствия изменения климата[247].

Итак, я полагаю, правильный вопрос – это «Придем ли мы вовремя в себя?». К счастью, мы еще не достигли точки невозврата. Но окно возможностей быстро закрывается, и я сам не испытываю здесь особого оптимизма, полагая, что нынешнее поколение недальновидных лидеров скорее дождется чего-то по-настоящему катастрофического, прежде чем их пинками и криками можно будет заставить наконец меняться.

В статье, озаглавленной «Проверка данных в мировых моделях, прогнозирующих глобальный коллапс» (Data Check on the World Models That Forecast Global Collapse), голландский экономист и исследователь устойчивого развития Гайя Херрингтон приводит пугающий анализ, демонстрирующий, к какому именно катаклизму мы движемся, если в ближайшее время не изменимся. Моделируя влияние нескольких сценариев роста в отношении таких вещей, как мировое предложение продовольствия, потенциал природных ресурсов и экологическая устойчивость, она обнаружила, что в каждом из них мы сталкиваемся с экологическим «коллапсом», который можно замедлить до «умеренного спада» только при чрезвычайно оптимистичных допущениях ряда технологических инноваций[248]. «Вместо того чтобы сознательно выбирать свой собственный путь, – заключает Херрингтон, – человечество идет по пути вынужденному, при котором оно должно налагать на себя определенные ограничения роста»[249].

Системный коллапс также является весьма реальной возможностью для финансовой системы. «Мировая экономика в полном беспорядке, – пишет британский экономист Энн Петтифор, – из-за неприемлемых уровней госдолга, корпоративного долга и закредитованности населения». Уровень долговых обязательств настолько высок, что мы фактически загнали себя в угол. «Режим резкой экономии покончил бы с дисфункциональной финансовой системой, – говорит Петтифор, – которая сейчас безнадежно зависима от экстренных вливаний»[250].

И есть кое-что еще, что делает нашу рабскую преданность экономическому росту нежизнеспособной. Продолжение следования по этому пути приведет не только к краху нашей планетарной и финансовой систем; это приведет также к краху человечества.

На психологическом уровне мы можем терпеть только определенную степень незащищенности и неуверенности в себе. Если мы никогда не можем почувствовать свою достаточность, если мы всегда должны стремиться к большему, если нам не позволят в какой-то момент притормозить и ощутить что-то похожее на удовлетворенность, то в конце концов мы придем к нашей собственной форме коллективного коллапса. Стремительный рост социально предписанного перфекционизма во многих отношениях является основным показателем этой страшной возможности.

Единственное решение, по словам Петтифор, это хирургическое вмешательство в саму систему. То, что Петтифор подразумевает под хирургическим вмешательством – это полная экономическая перезагрузка. Британский экономист Кейт Раворт размышляла об этой перезагрузке и о том, какие экономические правила могут быть прописаны в новой экономике, где рост – это еще не все. Эта устойчивая экономика – экономика, которую она называет «экономикой пончика», – является дорожной картой для возможной ее переориентации[251]. «Пончик» Раворт – это кольцо устойчивого развития, которое определяет параметры того уровня роста, который необходим экономике. Слишком узкое – и оно не сможет обеспечить основные потребности своих граждан; слишком широкое – и оно выйдет за пределы экологически допустимых границ и нанесет значительный ущерб людям и окружающей среде.

Согласно анализу Раворт, мы уже в значительной степени перешли большинство из этих границ. И действительно, призывы к устойчивой экономике исходят в основном от тех, кто обеспокоен разрушительным воздействием неконтролируемого экономического роста на загрязнение окружающей среды, глобальное потепление и утрату биоразнообразия. Решение, предлагаемое Раворт, состоит в том, чтобы установить экологические границы и позволить экономическому росту колебаться в рамках концепции устойчивого развития. Тогда, по ее словам, ВВП будет расти и падать «в ответ на постоянно развивающуюся экономику». Выход из сложившегося кризиса заключается не просто в том, чтобы допускать такое колебание роста, но и в том, чтобы активно ставить его в качестве политической цели.

Давайте, скажите, что это куча непрактичной абракадабры – вы будете не первыми. Я просто отвечу на это, что мы должны очень внимательно прислушиваться к таким людям, как Херрингтон, Петтифор и Раворт. Потому что эти женщины говорят о том, что постоянное стремление к росту, будучи нашей единственной политической целью, – это отравленная чаша, которая в конечном итоге приведет наше общество к великому расколу. Такой раскол может случиться вследствие хрупкости мира природы, финансовой системы или самих человеческих существ. По всей вероятности, это произойдет из-за медленного падения жизнеспособности всех этих трех аспектов.

«Экономика пончика» Раворт показывает, что нам вовсе не обязательно следовать этим курсом. Мы могли бы установить потолок роста и стремиться к устойчивому состоянию экономики в качестве осознанной политической цели. Этот потолок не только даст нам наилучший шанс оздоровить планету и стабилизировать хрупкую финансовую систему, но и поможет самим излечиться от многочисленных и разнообразных травм, связанных с перфекционизмом. Это покажет нам, что «достаточно» на самом деле означает «много». Что мы можем иметь то, что нам нужно, не испытывая болезненной тяги к тому, чего у нас нет. Это позволит нам ценить время, проведенное в стороне от крысиных бегов, среди семьи или в своем сообществе. И это сфокусирует наши умы на том, что действительно важно в жизни: на нашем здоровье, взаимоотношениях и счастье.

ВВП – это средний показатель роста, поэтому давайте вместо этого подсчитывать прогресс с помощью других показателей

Демократическим странам всегда будут нужны показатели и ориентиры, с помощью которых можно было бы измерять свой прогресс. В более богатых странах экономический рост плохо подходит для этой задачи по причинам, которые мы только что обсудили. В связи с чем возникает вопрос: какой показатель прогресса мы должны использовать вместо этого? Я считаю, что ответ: счастье и благополучие.

Если вместо того, чтобы приоритизировать товары и услуги, мы будем приоритизировать счастье и благополучие, тогда всякий раз, когда нам предлагается новая политика, мы сможем спрашивать, каков будет баланс плюсов и минусов. Каков будет этот баланс с точки зрения счастья и благополучия, если сотрудники лишены права на оплачиваемый отпуск? Или если больница передается на аутсорсинг частному сектору? Или если публичная библиотека будет продана застройщику? Стоит ли того увеличение ВВП? Или предлагаемая политика сделает жизнь большинства людей тяжелее и несчастнее?

Британский экономист Ричард Лейард считает, что счастье и благополучие должны быть главным критерием государственной политики[252]. Его исследование показывает, что экономический рост слабо коррелирует со счастьем и благополучием населения, и поэтому, по его словам, правительствам следует приоритизировать другие критерии, такие как, например, психическое здоровье. Работа Лейарда послужила плацдармом для глобальных инициатив, призывающих оценивать благосостояние таким образом, чтобы люди ставились выше прибылей.

Индекс человеческого развития ООН является, пожалуй, наиболее заметной из таких инициатив. Каждый год с помощью него оценивается социальный прогресс стран в соответствии с тремя показателями человеческого развития: ожидаемая продолжительность жизни, уровень грамотности населения (включая продолжительность обучения) и уровень жизни населения. Другие международные системы измерения, такие как Индекс счастливой планеты, Всемирный доклад о счастье и Индекс социального прогресса, оценивают сходные показатели, но в меньших масштабах. Наряду с этим мы могли бы также отслеживать уровень перфекционизма. Потому что, как говорят ученые, исследующие аспекты социального давления, это чрезвычайно показательный параметр.

Показатели благополучия людей начинают оказывать влияние на правительства. Так, Новая Зеландия, например, стала первой страной, которая начала учитывать показатели счастья и благополучия в своей политике. Сходным образом в Бутане есть индекс под названием «Валовое национальное счастье», который они используют, чтобы определить, следует ли проводить ту или иную политику в зависимости от того, как она будет влиять на благополучие человека. Этот индекс завоевал устойчивую популярность во всем мире и опробован в нескольких городах Северной Америки, таких как Виктория, Сиэтл и О-Клэр. Ни одна нация не ставит человеческое процветание выше экономического роста. Пока. Но это все обнадеживающие шаги в правильном направлении.

В условиях устойчивой экономики ЗАНЯТОСТЬ ПРЕТЕРПИТ ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ, поэтому нам нужно воспринимать эти изменения как возможность делать меньше

Если первый шаг к преодолению нашей одержимости перфекционизмом – это выбор жить в условиях экономики, в которой благополучие ценится выше товаров и услуг, то следующим шагом должно стать управление побочными эффектами. Одним из таких побочных эффектов является занятость. Потому что, если люди действительно примут концепцию, что экономический рост – это еще не все, и политики разработают соответствующую систему, чтобы внедрить ее, тогда это будет иметь серьезные последствия для потребления, что, в свою очередь, повлечет серьезные последствия для рабочих мест. Вопрос в том, как это отрегулировать.

Разумеется, работать нам нужно. Общество рухнуло бы довольно быстро, если бы все бросили свои орудия и средства труда. И хотя на первый взгляд это может показаться нелогичным, общество без работы – общество, в котором мы все сидим без дела и думаем, чем бы заняться, – такая же непривлекательная перспектива, как и общество, полностью выгоревшее на своих рабочих местах. По мере того как мы продвигаемся к устойчивой экономике, наша дилемма будет заключаться в том, как сохранить необходимое количество людей, трудящихся над производством оптимального, а не максимального количества продукции. Это новый вызов для развитых экономик.

Нам еще предстоит серьезно с этим столкнуться, потому что сокращение потребления обязательно повлечет за собой потерю рабочих мест. Работник розничной торговли, продающий товары быстрой моды, которые нам больше не нужны, уже не понадобится. Равно как и водитель грузовика, развозящий их по стране, или рекламщик, создающий рекламный ролик. Легче всего прямо здесь остановиться и признать поражение нашей идеи. Но ставки слишком высоки, и, кроме того, это не такая уж непреодолимая проблема, как нас уверяют. Решение проблемы сокращения рабочих мест требует лишь воли, воображения и согласованных коллективных действий.

Первое, что следует иметь в виду, – это то, о какого рода потерях рабочих мест мы говорим. Предположим, люди решили, что хотят жить в условиях устойчивой экономики, что их прежний уровень работы и потребления был ущербным и требовал слишком высоких издержек за счет окружающей среды и собственного благополучия. В этом случае у них будет мотивация работать и потреблять меньше, а чистый эффект от потери дохода будет скомпенсирован меньшим количеством расходов. Другими словами, они решат немного снизить нагрузку на беговую дорожку. Эта ситуация сильно отличается от обычного ослабления спроса, приводящего к рецессии, – в этом случае люди все еще хотят чего-то и нуждаются в чем-то, но в течение длительного времени у них нет дохода, чтобы это купить.

В условиях сниженных потребностей проблема сокращения рабочих мест имеет особенности. Мы потребляем меньше не из-за необходимости «сократить расходы», а исходя из активного, жизнеутверждающего понимания того, что в жизни есть нечто большее, чем вещи, статус и производительность; что увеличение дохода просто не сто́ит того, если оно достигается за счет погони за эффективностью и перфекционистского отношения к работе и потреблению. Если это звучит диковинно, прочтите свидетельства работников, которые думают именно так, в бестселлере Дэвида Гребера «Бредовая работа»[253]. В глубине души они знают, что их работа не служит никакой реальной цели, но жизнь слишком нестабильна, чтобы бросить эту работу ради чего-то более стоящего. В существующей экономике таких рабочих мест миллионы; и для них нет никакой другой причины, кроме как поддержание вращения «беличьего колеса роста» и легитимация жалких крох, попадающих к тем, кто его вращает[254].

Устойчивая экономика перераспределила бы эту неблагодарную работу за счет создания большего количества рабочих мест в отраслях, ориентированных на устойчивое развитие и охрану окружающей среды. Так, например, разработчики программного обеспечения, чья работа заключается в том, чтобы маскировать гнилые активы под сложные деривативы, не лишатся своих рабочих мест в условиях стабильной экономики. Им просто будут даны другие задания, ориентированные на общественно полезные цели. Таким образом, вместо того чтобы провоцировать очередную глобальную рецессию, их навыки и таланты можно будет использовать так, чтобы сделать общество более стабильным и жизнестойким.

Разумеется, количество потерянных «бредовых рабочих мест» в условиях стабильной экономики все равно превысило бы количество созданных полезных рабочих мест. В конце концов, если бы общий объем производства не выровнялся бы или не снизился, изменения, к которым мы стремимся, не сработали бы. Дилемма заключается в том, что делать с этим избытком рабочей силы. И дилемма эта двоякая. Во-первых, как обеспечить всем необходимым людей, чей трудовой опыт нелегко перенести в альтернативные отрасли, и во-вторых, как перевести многие миллионы из нас, занятых на стрессовой и изматывающей «бредовой» работе, на новые рабочие места, которые гораздо сильнее удовлетворяют наши собственные потребности и потребности общества. Хорошим решением первого кажется государственная образовательная программа и признание за этими людьми права на свою долю внутреннего продукта, поскольку они работают на благо общества. Что касается второго, то наиболее очевидным решением является совместное использование рабочих мест.

В любом обществе, стремящемся к устойчивому росту, необходимо учитывать возможность совместного использования рабочих мест. Во-первых, это почти наверняка будет востребовано. Но что еще более важно для нашего физического и психического здоровья, совместное использование рабочих мест позволит людям работать меньше, сохраняя при этом достаточно хороший уровень жизни. Очевидная ремарка здесь заключается в том, что людям должно быть разрешено работать полный рабочий день, если они того желают. У меня нет никаких возражений. Мой вопрос в том, что подразумевать под «полным рабочим днем». Если мы однажды согласились передвинуть «правильное» среднее количество рабочих часов с шестидесяти до сорока часов, почему бы тогда не передвинуть его еще раз, с сорока до двадцати?

Возможно, это звучит как фантастика, но подумайте вот о чем: мы уже проводили аналогичный эксперимент в противоположном направлении. С 1970-х годов приток женщин как рабочего ресурса привел к увеличению общего числа занятых примерно на двадцать процентов без какого-либо соотвествующего увеличения заработной платы[255]. Если мы как общество можем увеличить объем выполняемой работы без повышения заработной платы, что мешает нам сократить объем выполняемой работы без снижения заработной платы?

И даже если сокращение рабочего времени действительно приведет к снижению дохода, все это относительно. Сокращение объема работы будет происходить параллельно с изменениями в обществе, при которых мы все будем работать, производить и потреблять меньше. В этом случае, при прочих равных условиях, нам потребовался бы значительно меньший доход, чем у нас есть сейчас, чтобы поддерживать достаточно хороший уровень жизни.

Сказанное не относится к более низким доходам. Я хочу подчеркнуть, что мы не должны быть заложниками экономических последствий совместного труда, если мы будем регулировать их коллективно и результатом этого будет больше отдыха, меньше неуверенности в себе, меньше перфекционизма и меньше сопутствующих этому жалоб на психическое нездоровье.

Джоб-шеринг (job sharing), или разделение одного рабочего места с другими, в какой-то степени уже происходит. Но вместо людей мы делим нашу работу с технологиями. Видеоконференции, автоматизация, электронная почта, помощники в виде искусственного интеллекта, электронные календари и так далее значительно сократили рабочее время при выполнении многих рутинных задач без потери производительности.

Проблема в том, что наша экономика внушает нам, что временем, сэкономленным с помощью этих технологий, нельзя наслаждаться, а вместо этого его можно заполнить еще большим количеством работы. Итак, просто представьте себе другой мир, где мы используем технологии не для повышения акционерной стоимости, а для того, чтобы освободить все человечество от ненужного рутинного труда. Представьте, сколько еще времени мы могли бы проводить со своими семьями и в наших сообществах, пробуя что-то новое, выстраивая новые отношения, наслаждаясь вновь обретенным досугом.

Все инструменты есть, нам просто нужна экономика, которая позволит нам использовать их для повышения уровня жизни каждого.

Но я понимаю: мы одержимы работой, и эта одержимость носит квазирелигиозный характер. С этим будет действительно трудно справиться. Помимо зарплаты, статуса и профессионального успеха, работа выполняет много других ролей в нашей жизни. Она дает нам чувство собственного достоинства и определенный статус, дает нам смысл и цель существования. Ничто из этого не было бы потеряно, если бы мы разделили нашу работу с другими и согласились работать немного меньше. Потеряно было бы лишь парализующее ощущение незащищенности, эмоциональное выгорание и захват работой всех сфер нашей жизни.

Если мы видим, что дилемма занятости на самом деле не является столь непреодолимой, какой мы ее считали, тогда мы можем начать, по крайней мере в общих чертах, разрабатывать дорожную карту перемен. Глобальные инициативы, такие как четырехдневная рабочая неделя и согласованный переход к более гибким условиям работы, могут стать хорошим началом[256]. Число компаний, предпринимающих подобные инициативы, растет, и они убеждаются, что их сотрудники, согласившись на них, становятся счастливее, меньше подвержены стрессу, берут меньше больничных и работают более продуктивно[257]. Так, например, недавний обзор тридцати трех компаний, проводивших эксперимент с четырехдневной рабочей неделей, показал, что выгорание сотрудников сократилось на треть, а усталость и проблемы со сном снизились почти на десять процентов по сравнению с пятидневной рабочей неделей[258]. Баланс между работой и личной жизнью, а также удовлетворенность жизнью улучшились, равно как и доходы компании. Что касается доходов, возможно, самая известная компания, проводившая у себя эксперимент с четырехдневной рабочей неделей – Microsoft Japan, – продемонстрировала ошеломляющий сорокапроцентный рост производительности, когда у ее сотрудников появился дополнительный выходной[259]. Хотя повышение производительности – это не причина, по которой мы должны переходить в мир сокращения занятости, тем не менее поразительно, насколько больше вы можете получить при меньших затратах.

Эти данные обнадеживают, но мы должны двигаться вперед. Я не хочу сказать, что это будет легко, однако верю, что это необходимо, если мы хотим освободиться от перфекционизма и многих других физических и психологических проблем, которые являются следствием переработок в связи с нестабильностью положения работников. Чтобы все это сработало, важным аспектом также будет резкое сокращение неравенства. Потому что ничто из этого – устойчивая экономика, ставящая благополучие превыше товаров и услуг, сокращенный рабочий день, больше часов досуга – не будет возможным, если разрыв между богатыми и бедными не будет хоть в какой-то степени урегулирован.

НЕРАВЕНСТВО – ЭТО ВЕЛИКАЯ БОЛЕЗНЬ ОБЩЕСТВА, которая будет только усугубляться в условиях устойчивой экономики, поэтому мы должны сделать все возможное, чтобы сбалансировать чаши весов

«Обложите нас налогом сейчас». Таково было заявление группы миллионеров на собрании финансовой и политической элиты в Давосе, Швейцария, в 2022 году[260]. Эти миллионеры в своем открытом письме указали, что один процент самых богатых американцев владеет бо́льшим богатством, чем девяносто два процента самых бедных, вместе взятых. Пятьдесят самых богатых американцев владеют бо́льшим богатством, чем вся остальная часть американского общества. Хотя Соединенные Штаты здесь явно выделяются, растущее расхождение между богатыми и бедными является отличительной чертой большинства экономик современного мира. «Разве это правильно, – спрашивали протестующие миллионеры, – в период, когда во многих странах бушует кризис стоимости жизни?»

Это не может быть правильным, но это неизбежное следствие экономики предложения. Несколько десятилетий потворства погоне за прибылью – снижение налогов для богатых, дерегулирование, финансиализация, глобализация, деюнионизация и так далее – привели к однобокой экономике, в которой выгоды от роста накапливают у себя элиты. И эти выгоды касаются не только доходов и активов. Элита живет более долгой и здоровой жизнью. У них более просторные дома, доступ к частному здравоохранению. А еще – два, возможно, три отпуска в год, и, что самое важное, они обладают несоразмерной властью над своей собственной жизнью и жизнями других людей.

Проблема в том, что неравенство есть следствие не только экономики предложения. По словам французского экономиста Томаса Пикетти, неравенство растет и в странах с низким и даже с отрицательным ростом. Более того, его исследование показывает, что разрыв между богатыми и бедными увеличивается в долгосрочной перспективе, когда уровень окупаемости богатства – арендная плата от недвижимости, дивиденды от акций и т. д. – опережает темпы экономического роста[261]. Если предположить, что он прав в этом отношении – а есть множество свидетельств того, что так оно и есть, – то действия, предпринятые для замедления и даже полной остановки экономического роста, на самом деле приведут к еще большему неравенству и социальным волнениям по сравнению с уже имеющимися. Если, конечно, не будут предприняты решительные превентивные меры для обеспечения более равномерного распределения доходов, богатства и власти.

В своей новой книге «Капитал и идеология» Пикетти предлагает некоторые из таких мер[262]. Наиболее привлекательной из них является глобальный налог на богатство, ставка которого достигает девяноста процентов для тех, чье состояние превышает миллиард долларов. Но есть и другие. Он предлагает прогрессивный налог на наследство и подоходный налог по предельным маргинальным ставкам, превышающим восемьдесят процентов, точно так же как это было между 1950 и 1970 годами. На полученные средства Пикетти предлагает выдавать целевой капитал каждому достигшему возраста двадцати пяти лет, что, по его мнению, повысит инвестиционную и предпринимательскую активность населения.

Для Пикетти прогрессивное налогообложение – это не просто перераспределение ресурсов и власти. Это также касается сохранения природы. «Становится все более очевидным, что решение климатической проблемы будет невозможно без решительного движения в направлении сокращения социального неравенства на всех уровнях», – пишет он в Le Monde[263]. Поскольку, по его словам, «на мировом уровне 10 % самых богатых ответственны почти за половину выбросов в окружающую среду, а 1 % самых богатых выбрасывают больше углерода, чем беднейшая половина планеты». Налогообложение миллиардеров привело бы к «резкому снижению покупательной способности самых богатых и, следовательно, само по себе оказало бы существенное влияние на сокращение выбросов на глобальном уровне».

Прогрессивное налогообложение – вот чего хотели эти миллионеры в Давосе. Но более справедливое распределение доходов и богатства связано не только с прогрессивным налогообложением; необходимо также рассмотреть другие превентивные меры. В статье 2020 года для журнала Review of Political Economy политэкономы Тилман Хартли, Йерун ван ден Берг и Гиоргос Каллис предложили несколько таких шагов[264]. К ним относятся: поощрение кооперативов работников, которые более равномерно распределяли бы корпоративную прибыль; введение предельных процентных ставок и контроля за арендной платой; усиление мер защиты труда, повышающих безопасность работников; базовый доход; налоги на землю и на выбросы углекислого газа, а также увеличение инвестиций в общественные блага, такие как жилье, здравоохранение и образование.

Все эти меры направлены на снижение неравенства, и любой экономике, серьезно озабоченной отказом от своей зависимости от экономического роста, необходимо внедрять их в срочном порядке.

Однако здесь я хочу сосредоточиться только на одной из этих мер: базовом доходе. Потому что базовый доход не только уменьшит ненужные страдания тех, кто находится в эпицентре неравенства, но и разрушит нашу коллективную зависимость от перфекционизма.

БАЗОВЫЙ ДОХОД ДАЕТ ЛЮДЯМ ВОЗМОЖНОСТЬ РЕАЛЬНОЙ СВОБОДЫ процветать, не опасаясь последствий неудачных стечений обстоятельств, поэтому мы должны внедрять его вместо социального обеспечения

Ключевой тезис любого достойного общества состоит в том, что человек имеет безусловное право на существование. Человеку не нужно оправдывать или зарабатывать свое существование, и уж точно ему не нужно доказывать свое право поесть или поспать где-нибудь в тепле. Вместо этого человек должен иметь свободу выражать себя так, как он хочет, брать на себя риски самопознания в той степени, в какой он хочет, и иметь право, если он потерпит неудачу, не голодать и не оказаться нищим.

Эти идеалы лежат в основе базового дохода – централизованной экономической программы, гарантирующей доход каждому. В соответствии с этой политикой все люди не должны получать меньше, чем это минимально необходимо для поддержания жизнедеятельности, но и не больше. Это фундаментальное право кажется странным, если рассматривать его через призму современной культуры личной ответственности. Тем не менее идея далеко не нова: базовый доход предписан христианской теологией и практикуется в мире во многих общинах коренных народов.

Базовый доход расширяет понятие личной свободы. Он предполагает, что ни один человек не находится в экономической зависимости от другого. Предприниматели, например, могут рисковать так, как им заблагорассудится, не опасаясь потерять последние штаны. Люди творческих профессий вольны создавать все, что им заблагорассудится, при условии, что они готовы довольствоваться лишь самым необходимым. Все, кто работает, получают зарплату сверх базового дохода, которым они могут воспользоваться только в том случае, если в нем возникнет необходимость. Учитывая огромные размеры и громоздкость нашего нынешнего всеобщего благосостояния, трудно представить, что базовый доход будет стоить намного больше того, что мы уже тратим. Возможно, меньше, если учесть будущую экономию на здравоохранении, психиатрических службах и полиции.

Разумеется, базовый доход – это кость в горле для тех, кто считает, что люди по своей природе ленивы. Хотя это довольно циничное убеждение на самом деле не имеет под собой никаких оснований, в условиях меритократии вы обнаружите, что им довольно часто пользуются люди, которым требуется моральное обоснование своих привилегий[265]. Дело просто состоит в том, что люди, над которыми не висит дамоклов меч бедности, как правило, не так сильно тревожатся о своих жизненных обстоятельствах и не склонны работать в поте лица только для того, чтобы оправдать свое существование.

Базовый доход больше, чем какая-либо другая мера, мог бы погасить огонь перфекционизма. В отличие от фальшивой свободы рынка, где победитель получает все, базовый доход обеспечивает реальную свободу. Свободу рисковать капиталом, раздвигать границы, выбирать свой собственный путь, выражать себя наиболее оптимальным способом или брать отпуск для восстановления сил, если это необходимо. И все это без угрозы нависшего над головой меча нехватки и скудости, постоянно напоминающего нам, что произойдет, если все обернется не так, как мы надеялись. Базовый доход также избавляет от стыда за трудные времена и останавливает дегуманизацию тех, кому повезло меньше, чем нам. И это делает нас менее склонными судить, «заслужил» ли человек свое место в обществе.

Там, где эта схема была опробована, она показала многообещающие результаты. Так, например, немецкий политический советник Клаудия Хаарманн обнаружила, что при экспериментальном внедрении базового дохода в Намибии уровень занятости увеличился на десять процентов, а посещаемость школ – на девяносто процентов.

Это также привело к сокращению уровня недоедания среди детей на целых тридцать процентов[266]. Канадский экономист Эвелин Форгет пришла к аналогичным выводам в своем знаменитом эксперименте с базовым годовым доходом в Манитобе[267]. Программа гарантированного дохода, которой она руководила, значительно улучшила психическое здоровье семей Манитобы, увеличила время, проводимое молодыми людьми в школе, и сократила число госпитализаций почти на десять процентов.

Большинство аргументов в пользу базового дохода основаны на снижении уровня бедности. И в этом отношении его потенциал действительно значителен. Но я вижу выгоды, выходящие далеко за рамки перераспределительного потенциала этой меры. Денежные заботы – неизбежная черта современной жизни каждого человека. Иметь достаточно, чтобы произвести хорошее впечатление или чтобы свести концы с концами, – это то, что занимает наши повседневные мысли, не говоря уже о наших ночных кошмарах. Базовый доход освобождает нас от этой опасности. По-прежнему будут существовать конкурентные и профессиональные вертикали, и это нормально. Но нам не нужно будет постоянно подтверждать право на свое существование, мы будем испытывать гораздо меньше страха и будем склонны ценить людей такими, какие они есть, а не за то, что у них есть или чего они стоят.

Другими словами, нам не нужно будет быть идеальными просто для того, чтобы выжить.

Если вы читаете эту книгу, я предполагаю, что вы находитесь там же, где находился я несколько лет назад: боретесь со жгучим желанием быть совершенным и задаетесь вопросом, почему, черт возьми, вы так себя чувствуете. Так что я надеюсь, что для вас это было таким же путешествием, как и для меня. Я надеюсь, что книга позволила вам наконец ощутить ценность вашего бытия человеком, который имеет право на ошибки. И я надеюсь, что она заставила вас по-другому взглянуть на нашу одержимость перфекционизмом – не как на какую-то внутреннюю компульсию, не подвластную нашему контролю, а как на особенность, определенную человеческими отношениями, а также как на культурный феномен, возникающий вследствие невозможности сопротивляться, говоря словами Эриха Фромма, «общественному давлению выть по-волчьи, живя с волками»[268].

Мы выросли внутри культуры всепоглощающей безупречности и исключительности, которая не дает нам ни минуты передышки, неустанно бомбардируя нас сообщениями о том, чего нам не хватает. В этой культуре существует коллективная, почти бессознательная борьба за совершенство. И хотя это, возможно, звучит довольно «масштабно», это дает нам действительно простой выход. Ибо если мы сможем изменить ценности, которых придерживается общество, и избавиться от нашей зацикленности на росте, то избавиться от перфекционизма станет не такой уж сложной задачей.

Разумеется, сказать легче, чем сделать. В наши дни тех, кто борется за что-то резонное, даже отдаленно отвечающее принципам устойчивого развития, часто клеймят радикальными экстремистами, приравнивая их по своей опасности и безумию к крайне правым[269]. И если они каким-то образом окажутся где-нибудь поблизости от коридоров власти, каждое их действие будет круглосуточно отслеживаться, в их мусоре будут рыться, их будет преследовать истеричный визг, выдающий ужас, пока они либо не прекратят борьбу, либо полностью не исчезнут из поля зрения общественности. Если у вас есть какие-либо сомнения на этот счет, пригласите одного из этих храбрых молодых защитников окружающей среды на телеканал Fox News – черт возьми, даже просто покажите их по телевизору в утренней программе – и посмотрите, что произойдет.

К сожалению, большинство либералов поддерживают то, что считается приемлемым в экономике, под прикрытием ярлыков «цивилизованности», «взрослой политики» и «компромисса». Что в некотором смысле еще хуже, чем визг консерваторов, потому что эти разумные люди в костюмах, выходцы из Лиги плюща, действительно читали отчеты. И чрезвычайно умные и хорошо образованные ученые – люди, которые им нравятся и которых они уважают, – недвусмысленно сказали им, что переход к экономике, в которой приоритетом является сохранение существующих ресурсов, а не неограниченное расширение, необходим. Если мы хотим избежать того, чтобы глобальные температуры достигли точки невозврата, когда уже ничего нельзя будет поделать.

Но они не хотят этого слышать. Потому что в экономике, политическом климате и медиасфере, насквозь пропитанных деньгами и враждебных ко всему, кроме самых вялых реформ, совершаемых для показухи, быстро и злобно предающих анафеме тех, кто задает трудные вопросы, проще всего опустить шторы и слепо надеяться на лучшее. Ведь если в комнате взрослые и они не видят приближающегося гигантского метеорита, то, конечно же, он не полетит в нашу сторону. Левые или правые, лейбористы или консерваторы, демократы или республиканцы – когда дело доходит до экономики, это одна и та же машина. Выбор в день голосования заключается просто в выборе напряжения, при котором вы хотели бы, чтобы они работали.

Если это действительно лучшее, что мы можем предложить молодым людям, тогда их можно простить за то, что они думают, что все будет только хуже. Во всем мире семьдесят пять процентов людей в возрасте 16–25 лет пессимистично относятся к своему будущему и боятся за перспективы планеты; более двух третей считают, что политика не оправдала их ожиданий[270]. И они правы: их будущее неопределенно, планета в опасности, а политики их подвели. И все же, несмотря на это разочарование, несмотря на отсутствие предлагаемой альтернативы, несмотря на то что каждое учреждение, поддерживающее эту систему, действительно кажется абсолютно непоколебимым, это новое поколение продолжает использовать свои критические способности и упорно отказывается сдаваться.

Все и правда может стать только хуже. Но только это однозначно не случится с демократического согласия более поздних поколений. Они не собираются следовать консервативному пути в экономике, климатической политике и социальных вопросах, выбранному бэби-бумерами и представителями поколения X. Вместо этого они смещаются влево[271].

Я вижу и слышу доказательства этого в коридорах университетского кампуса, на презентациях и мероприятиях, на научных конференциях, в барах и кафе, составляющих их мир. И это поистине замечательно. Что эти молодые люди просто так не сдаются. Что они отвергают постулат, что «вот так все устроено», к принятию которого их приучали всю их жизнь. Что они продолжают спорить, по большей части не на виду, о реформах, столь же радикальных, как те, которые в свое время положили начало революции в сфере предложения, с результатами которой мы живем сегодня.

Что возвращает меня в Италию, в тот чудесный вечер в Падуе. Тогда, прямо там, когда я потягивал прекрасное вино и наслаждался вкусной едой, пытаясь удержать свою нить в разговоре с этими яркими и красноречивыми студентами, меня внезапно осенило. Эти молодые мужчины и женщины, которые почти на два десятилетия моложе меня, похоже, уже знали то, на понимание чего у меня ушла почти вся моя взрослая жизнь: повреждено общество, а не мы.

Пока мы осознаем этот факт, мы не потеряны. Мы можем помочь молодым людям обеспечить свое будущее. Мы можем сражаться вместе с ними и от их имени. Мы можем работать вместе, планировать вместе. Мы можем надеяться вместе. Но вместе мы должны действовать быстро, потому что тени удлиняются, а власть имущие не проявляют никаких признаков изменения курса. Ничем не ограниченные, они, несомненно, потратят впустую наши оставшиеся человеческие и природные ресурсы, поддерживая шаткую систему в вертикальном положении ровно столько, сколько нужно, чтобы извлечь последние несколько триллионов для себя, вместо того чтобы создать что-то действительно устойчивое для всех.

Да, я знаю, что свержение господства этого сильно укрепленного экономического порядка кажется непреодолимой задачей. Может быть, так оно и есть. Но ставки слишком высоки, чтобы не бороться.

И борьба должна вестись в реальном мире, а не на пыльных страницах этой книги. Так что выходите в мир, организуйтесь, агитируйте, скажите сильным мира сего своими голосами, что вы требуете перемен. В данный момент все может казаться безнадежным. Я тоже иногда чувствую безнадежность, стуча в барабан в уши глухих. Но всякий раз, когда мне хочется сдаться, я напоминаю себе: наше время приближается, ветер постепенно меняется, и у нас все еще есть то, что осталось от демократии.

Если мы сможем использовать это, то, пусть и ценой огромных усилий, мы сможем стать архитекторами лучшего мира.

И в ясный день, если я как следует вытяну шею и сощурюсь сильно-сильно, вглядываясь вдаль, я почти могу разглядеть то, что выглядит как тропинка, вьющаяся в тот лучший мир. И на этом пути я вижу длинную череду умных, вдумчивых, сострадательных, щедрых и абсолютно порядочных людей, таких же как вы, – идущих навстречу последнему лучу надежды. Я бесконечно благодарен вам за ваше присутствие на этой Земле и за то, что вы прочитали эту книгу.

Я надеюсь, что она помогла вам лучше понять свой перфекционизм. Я надеюсь, что она помогла вам увидеть ситуацию в целом и понять, откуда все на самом деле берется. Гены и ранний жизненный опыт действительно имеют значение, и довольно большое. Но, помимо этого, на нас давит огромный вес современной культуры, рождая в нас невыносимое стремление быть совершенными. Это давление неизбежно. Оно неумолимо. И это давление существует исключительно для того, чтобы напоминать нам – не дай бог мы когда-нибудь забудем – о нашей недостаточности. Знание раскрывает истинный источник всего этого ненормального давления: все дело в нашей экономике, любой ценой стремящейся к росту, а вместе с ней и в политических движениях, обеспечивающих ей возможность уйти от последствий.

Читатель, мы самодостаточны. Каждый из нас, до последнего. Одинокий ночной портье в отеле «Хинд» и изнуренный инженер на гидроэлектростанции, бедный уборщик, оттирающий грязь с полов в туалетах, и измотанный банкир, заключающий сделки на миллионы долларов. Несмотря на нашу внешнюю слабость, мы – все та же плоть и кровь. Если бы мы могли просто принять эту принадлежность к общему человечеству, если бы мы могли осознать, что никто не совершенен и никогда не сможет стать совершенным, тогда мы бы обнаружили, что тоска, желание, страстная тяга и постоянные попытки что-то обновить и улучшить – всего лишь мимолетные и бессмысленные состояния, и их повсеместное насаждение в существующей культуре отрывает нас от удивительного животворящего мира нашего несовершенства. Его струящихся живительных энергий, которые реальны и живы внутри нас. И доступны – если только мы захотим получить к ним доступ.

Вы имеете право жить и любить внутри своего прекрасного несовершенного «я», на своей прекрасной несовершенной планете. Боритесь за это.

Благодарности

Эта книга могла не увидеть свет. Многие месяцы, потраченные на прокрастинацию, замену слова здесь и там, переработку структуры, добавление запятой, удаление запятой, переписывание вступительного слова, а затем еще одно его переписывание, привели к тому, что прошло целых два года с даты, обозначенной в качестве срока ее сдачи. Умело сгладив последствия всей этой нерешительности и получив от меня бесчисленное количество панических сообщений «она еще не готова!», а еще шквал других электронных писем, мой агент Крис Уэллбелав, вероятно, усвоил свой урок: ради всего святого, не уговаривайте перфекциониста написать книгу о перфекционизме.

Спасибо, Крис, за то, что разглядел этот проект намного раньше меня и сумел довести его до конца.

Спасибо также моим многострадальным редакторам Хелен Конфорд из Cornerstone Press и Рику Хоргану из Scribner. На это потребовалось время, но мы добрались до пункта назначения. Ваше руководство (не говоря уже о терпении) сделало эту книгу неизмеримо более читабельной. Также, что касается редактирования, я хотел бы поблагодарить Хейзел Эдкинс, Эмили Херринг, Роба, Изабель, Катю, Ванессу и Оливию за внимательное чтение и комментарии.

Эта книга также не появилась бы на свет без наставничества моего научного руководителя и близкого друга Эндрю Хилла. Спасибо вам за то, что поддерживали меня и продолжали наше тесное сотрудничество, пока я пытался разобраться в том, что такое перфекционизм. Я также хотел бы особо упомянуть другого моего научного руководителя, Говарда Холла, который сыграл важную роль в моем академическом развитии и перед которым я в неоплатном долгу за то, что он в свое время рискнул поставить на меня.

На моем профессиональном пути было также много докторантов, преподавателей и вспомогательного персонала, которые оказали значительное влияние на мое развитие и мышление. К этим людям относятся (без определенного порядка в их перечислении): Сандра Йовчелович, Крис Хант, Гарет Джоуэтт, Сара Маллинсон-Ховард, Пол Эпплтон, Марианна Этерсон, Дэниел Мэдиган, Эндрю Паркер, Мустафа Саркар, Рэйчел Арнольд, Пол Долан, Брэдли Фрэнкс, Сана Нордин-Бейтс, Лиам Делани, Кэтрин Сабистон, Майк Маккенна, Мартин Джонс, Марк Бошамп, Чампа Хайдбринк, Никос Нтоуманис, Энтони Пэйн, Шон Камминг, Майкл Бутсон, Джоан Дуда, Майкл Мутукришна, Мириам Треш, Патрик Годро, Аника Петрелла, Крис Нимец, Ричард Райан, Мария Кавуссану, Роберт Валлеран, Николас Лемир, Дженнифер Шихи-Скеффингтон, Йенс Мэдсен и Алекс Гиллеспи.

Я также хочу поблагодарить главных героев этой книги – Пола Хьюитта и Гордона Флетта, – которые выделили время, чтобы поговорить со мной и поделиться своей мудростью о перфекционизме так, как никто другой не смог бы. Я также хотел бы поблагодарить Мартина Стэндэджа за то, что он был постоянным источником поддержки (и разделял со мной любовь к кофе 4W). А также Фреда Бассо – за то, что он слушал мои разглагольствования о философии, которую я лишь более-менее понимаю, за чтение моих черновиков и за возможность обмениваться после лекций мнениями об экономике и психологии в пабах за пределами Лондонской школы экономики.

Большое спасибо Лиаму, Стюарту и Питеру за их дружбу, а также Ли Дедхару за всегда объективные замечания и за то, что с таким мастерством и воображением любезно выполнил фотографии для моей обложки (и за то, что сделал ее презентабельной – это немалый подвиг).

И наконец, моя особенная благодарность моей семье. Ваша неизменная поддержка, направляющее участие и любовь (и, разумеется, то, что вы пролили свет на значительное количество уже написанных страниц этой книги) были и остаются моей радостной отдушиной. Вы сделали эту книгу и меня самого лучше – настолько, что это невозможно выразить словами. Хотя мне кажется, что я постоянно нахожусь в разъездах и перемещениях, вы – единственная константа в моей не в меру беспокойной жизни. Я вас всех очень люблю.

Примечания

1

Опубликован в сборнике рассказов «Мхи старой усадьбы» (Mosses from an Old Manse, 1846). (Прим. ред.)

2

Полное собрание рассказов (М.: Наука, 1970). (Прим. ред.)

3

Джексонианская Америка – эпоха, совпавшая со Второй партийной системой Америки, охватывающая 1828–1854 годы, период президентства Эндрю Джексона. (Прим. ред.)

4

Gino, F. (2015). The Right Way to Brag About Yourself. Harvard Business Review. Available online: https://hbr.org/2015/05/the-right-way-to-brag-about-yourself.

5

Pacht, A. R. (1984). Reflections on perfection. American Psychologist, 39(4), 386.

6

Хорни Карен. Невротическая личность нашего времени / Карен Хорни. – Санкт-Петербург: Издательский дом «Питер», 2019.

7

Zeitgeist (цайтгайст) – немецкое слово, означающее «дух времени». Дух времени – концепция, согласно которой в основе всякого исторического периода лежит прежде всего нечто идеальное (например, определенная органически связанная система идей или некая таинственная сущность, вроде духа или души). Позже цайтгайст станут описывать как некоторую мыслительную традицию или культурную парадигму (набор базовых понятий, примеров, ценностей). (Прим. пер.)

8

TED – американский частный некоммерческий фонд, известный прежде всего своими ежегодными конференциями. (Прим. пер.)

9

HSBC – один из крупнейших финансовых конгломератов в мире, крупнейший банк Великобритании по размеру активов и рыночной капитализации. (Прим. пер.)

10

Группа «Рассел» (Russell Group) – элитная группа взаимодействия двадцати четырех престижных университетов Великобритании. (Прим. пер.)

11

Cohen, J. (2021). The Perfectionism Trap. The Economist. Available online: https://www.economist.com/1843/2021/08/10/the-perfectionism-trap.

12

САЛЛИВАН ГАРРИ СТЭК. Интерперсональная теория в психиатрии / Гарри Стэк Салливан. – Москва: КСП+, Ювента, 1999.

13

American Psychiatric Association. (2013). Diagnostic and statistical manual of mental disorders (5th ed.). Arlington, VA: American Psychiatric Association.

14

Hewitt, P. L. & Flett, G. L. (1991). Perfectionism in the self and social contexts: conceptualization, assessment, and association with psychopathology. Journal of Personality and Social Psychology, 60(3), 456.

15

McRae, D. (2008). I’m striving for something I’ll never achieve – I’m a mess. The Guardian. Available online: https://www.the guardian.com/sport/2008/oct/28/victoriapendleton-cycling.

16

Руминация, или «мысленная жвачка», – многократное прокручивание в голове неприятной ситуации, допущенной ошибки или негативной мысли. (Прим. пер.)

17

«Кэмп-Рок» – американский музыкальный телефильм 2008 года. (Прим. пер.)

18

Dinh, J. (2011). Demi Lovato Tells Teens That “Love Is Louder” Than Pressure. MTV. Available online: https://www.mtv.com/ news/46d7mo/demi-lovato-love-is-louder.

19

Айзексон Уолтер. Стив Джобс / Уолтер Айзексон. – Москва: Corpus, 2022.

20

Greenfield, R. (2011). The Crazy Perfectionism That Drove Steve Jobs. The Atlantic. Available online: https://www.theatlantic.com/technology/archive/2011/11/crazy-perfectionism-drove-steve-jobs/335842/.

21

Gladwell, M. (2011). The Tweaker: The real genius of Steve Jobs. New Yorker. Available online: https://www.newyorker.com/magazine/2011/11/14/the-tweaker.

22

Tate, R. (2011). What Everyone Is Too Polite to Say About Steve Jobs. Gawker. Available online: https://www.gawker.com/ 5847344/what-everyone-is-too-polite-to-say-about-steve-jobs.

23

Это неофициальная, адаптированная версия «Многомерной шкалы перфекционизма» Пола и Горда. В отличие от авторского, тщательно проверенного инструмента, эти пункты не были научно подтверждены и предназначены лишь для иллюстрации.

24

Woolf, V. (1979). THE DIARY OF VIRGINIA WOOLF, Volume One: 1915–1919. Boston, MA: Mariner Books.

25

Hewitt, P. L., Flett, G. L. & Mikail, S. F. (2017). Perfectionism: A relational approach to conceptualization, assessment, and treatment. New York, NY: Guilford Publications.

26

Limburg, K., Watson, H. J., Hagger, M. S. & Egan, S. J. (2017). The relationship between perfectionism and psychopathology: A meta-analysis. Journal of Clinical Psychology, 73(10), 1301–1326.

27

Smith, M. M., Sherry, S. B., Chen, S., Saklofske, D. H., Mushquash, C., Flett, G. L. & Hewitt, P. L. (2018). The perniciousness of perfectionism: A meta-analytic review of the perfectionism – suicide relationship. Journal of Personality, 86(3), 522–542.

28

Smith, M. M., Sherry, S. B., Rnic, K., Saklofske, D. H., Enns, M. & Gralnick, T. (2016). Are perfectionism dimensions vulnerability factors for depressive symptoms after controlling for neuroticism? A meta-analysis of 10 longitudinal studies. European Journal of Personality, 30, 201–212.

29

Hewitt, P. L. & Flett, G. L. (1991). Perfectionism in the self and social contexts: conceptualization, assessment, and association with psychopathology. Journal of Personality and Social Psychology, 60, 456–470.

30

Hill, R. W., Zrull, M. C. & Turlington, S. (1997). Perfectionism and interpersonal problems. Journal of Personality Assessment, 69, 81–103.

31

Hill, R. W., McIntire, K. & Bacharach, V. R. (1997). Perfectionism and the big five factors. Journal of Social Behavior & Personality, 12, 257–270.

32

Nealis, L. J., Sherry, S. B., Lee-Baggley, D. L., Stewart, S. H. & Macneil, M. A. (2016). Revitalizing narcissistic perfectionism: Evidence of the reliability and the validity of an emerging construct. Journal of Psychopathology and Behavioral Assessment, 38, 493–504.

33

Habke, A. M., Hewitt, P. L. & Flett, G. L. (1999). Perfectionism and sexual satisfaction in intimate relationships. Journal of Psychopathology and Behavioral Assessment, 21, 307–322.

34

Haring, M., Hewitt, P. L. & Flett, G. L. (2003). Perfectionism, coping, and quality of intimate relationships. Journal of Marriage and Family, 65, 143–158.

35

Flett, G. L., Hewitt, P. L., Nepon, T., Sherry, S. B. & Smith, M. (2022). The destructiveness and public health significance of socially prescribed perfectionism: A review, analysis, and conceptual extension. Clinical Psychology Review, 93, 102–130.

36

Smith, M. M., Sherry, S. B., Chen, S., Saklofske, D. H., Mushquash, C., Flett, G. L. & Hewitt, P. L. (2018). The perniciousness of perfectionism: A meta-analytic review of the perfectionism – suicide relationship. Journal of Personality, 86(3), 522–542.

37

Интернализация – процесс превращения внешних реальных действий, свойств предметов, социальных форм общения в устойчивые внутренние качества личности через усвоение индивидом выработанных в обществе (общности) норм, ценностей, верований, установок, представлений и т. д. (Прим. пер.)

38

Sutton, J. (2021). Even the bleakest moments are not permanent. The Psychologist. Available online: https://www.bps.org.uk/psychologist/even-bleakest-moments-are-not-permanent.

39

Hill, A. P. (2021). Perfectionistic tipping points: Re-probing interactive effects of perfectionism. Sport, Exercise, and Performance Psychology, 10(2), 177.

40

Curran, T. & Hill, A. P. (2018). A test of perfectionistic vulnerability following competitive failure among college athletes. Journal of Sport and Exercise Psychology, 40(5), 269–279.

41

Sturman, E. D., Flett, G. L., Hewitt, P. L. & Rudolph, S. G. (2009). Dimensions of perfectionism and self-worth contingencies in depression. Journal of Rational-Emotive & Cognitive-Behavior Therapy, 27, 213–231.

42

Dang, S. S., Quesnel, D. A., Hewitt, P. L., Flett, G. L. & Deng, X. (2020). Perfectionistic traits and self-presentation are associated with negative attitudes and concerns about seeking professional psychological help. Clinical Psychology & Psychotherapy, 27(5), 621–629.

43

Копинг-стратегия – действия, предпринимаемые человеком, чтобы справиться со стрессом. Понятие объединяет когнитивные, эмоциональные и поведенческие стратегии, которые используются, чтобы совладать со стрессами и в общем случае с психологически трудными ситуациями обыденной жизни. (Прим. пер.)

44

Дистресс – состояние страдания, при котором человек не может полностью адаптироваться к стрессовым факторам и вызванному ими стрессу и демонстрирует дезадаптивное поведение. Дистресс является негативной формой стресса, которая характеризуется длительным течением и ассоциируется с чувством «стрессового состояния». (Прим. пер.)

45

БЕРНС ДЭВИД. Хорошее настроение. Руководство по борьбе с депрессией и тревожностью / Дэвид Бернс. – Москва: Альпина Паблишер, 2022.

46

Hamachek, D. E. (1978). Psychodynamics of normal and neurotic perfectionism. Psychology, 15, 27–33.

47

Greenspon, T. S. (2000). “Healthy perfectionism” is an oxymoron!: Reflections on the psychology of perfectionism and the sociology of science. Journal of Secondary Gifted Education, 11(4), 197–208.

48

Pacht, A. R. (1984). Reflections on perfection. American Psychologist, 39(4), 386.

49

Stoeber, J., Haskew, A. E. & Scott, C. (2015). Perfectionism and exam performance: The mediating effect of task-approach goals. Personality and Individual Differences, 74, 171–176.

50

Stoeber, J., Chesterman, D. & Tarn, T. A. (2010). Perfectionism and task performance: Time on task mediates the perfectionistic strivings – performance relationship. Personality and Individual Differences, 48(4), 458–462.

51

Harari, D., Swider, B. W., Steed, L. B. & Breidenthal, A. P. (2018). Is perfect good? A meta-analysis of perfectionism in the workplace. Journal of Applied Psychology, 103(10), 1121.

52

Ogurlu, U. (2020). Are gifted students perfectionistic? A meta-analysis. Journal for the Education of the Gifted, 43(3), 227–251.

53

Madigan, D. J. (2019). A meta-analysis of perfectionism and academic achievement. Educational Psychology Review, 31(4), 967–989.

54

Harari, D., Swider, B. W., Steed, L. B. & Breidenthal, A. P. (2018). Is perfect good? A meta-analysis of perfectionism in the workplace. Journal of Applied Psychology, 103(10), 1121.

55

Nada (исп.) – ничто. (Прим. пер.)

56

Закон убывающей предельной производительности гласит, что, когда достигается преимущество в факторе производства, производительность, получаемая от каждой последующей произведенной единицы, будет лишь незначительно увеличиваться от одной единицы к следующей. (Прим. пер.)

57

Уловка-22 – целенаправленно созданная, получившаяся случайно или органично присущая ситуации правовая, административная, социальная либо логическая коллизия, состоящая в том, что попытка соблюдения некоторого правила сама по себе означает его нарушение. Индивид, подпадающий под действие таких норм, не может вести себя целесообразно. (Прим. ред.)

58

Adapted from: Gaudreau, P. (2019). On the distinction between personal standards perfectionism and excellencism: A theory elaboration and research agenda. Perspectives on Psychological Science, 14(2), 197–215.

59

Hill, A. P. & Curran, T. (2016). Multidimensional perfectionism and burnout: A meta-analysis. Personality and Social Psychology Review, 20(3), 269–288.

60

Gaudreau, P., Schellenberg, B. J., Gareau, A., Kljajic, K. & Manoni-Millar, S. (2022). Because excellencism is more than good enough: On the need to distinguish the pursuit of excellence from the pursuit of perfection. Journal of Personality and Social Psychology, 122(6), 1117–1145.

61

Gaudreau, P., Schellenberg, B. J., Gareau, A., Kljajic, K. & Manoni-Millar, S. (2022). Ibid.

62

В самом конце мы сообщали участникам, что их «неудача» была фиктивной обратной связью для целей эксперимента. Мы выслушали в свой адрес ругательства.

63

Curran, T. & Hill, A. P. (2018). A test of perfectionistic vulnerability following competitive failure among college athletes. Journal of Sport and Exercise Psychology, 40(5), 269–279.

64

Hill, A. P., Hall, H. K., Duda, J. L. & Appleton, P. R. (2011). The cognitive, affective and behavioural responses of self-oriented perfectionists following successive failure on a muscular endurance task. International Journal of Sport and Exercise Psychology, 9(2), 189–207.

65

Sirois, F. M., Molnar, D. S. & Hirsch, J. K. (2017). A meta-analytic and conceptual update on the associations between procrastination and multidimensional perfectionism. European Journal of Personality, 31(2), 137–159.

66

Hewitt, P. L., Flett, G. L. & Mikail, S. F. (2017). Perfectionism: A relational approach to conceptualization, assessment, and treatment. New York, NY: Guilford Publications.

67

Flett, G. L., & Hewitt, P. L. (2020). The perfectionism pandemic meets COVID-19: Understanding the stress, distress and problems in living for perfectionists during the global health crisis. JOURNAL OF CONCURRENT DISORDERS, 2(1), 80–105.

68

Georgiev, D. (2022). How Much Time Do People Spend on Social Media? Review 42. Available online: https://review42.com/resources/how-much-time-do-people-spend-on-social-media/.

69

Flannery, M. E. (2018). The Epidemic of Anxiety Among Today’s Students. NEA News. Available online: https://www.nea.org/advocating-for-change/new-from-nea/epidemic-anxiety-among-todays-students.

70

The Association of Child Psychotherapists. (2018). Silent Catastrophe: Responding to the Danger Signs of Children and Young People’s Mental Health Services in Trouble. Available online: https://childpsychotherapy.org.uk/sites/default/files/documents/ACP%20 SILENT%2 °CATASTROPHE%20REPORT_ 0.pdf.

71

Royal College of Psychiatrists. (2021). Country in the grip of a mental health crisis with children worst affected, new analysis finds. Available online: https://www.rcpsych.ac.uk/news-and-features/latest-news/detail/2021/04/08/country-in-the-grip-of-a-mental-health-crisis-with-children-worst-affected-new-analysis-finds.

72

Survey reported in Flett, G. L. & Hewitt, P. L. (2022). Perfectionism in childhood and adolescence. Washington: American Psychological Association.

73

Girlguiding UK – крупнейшая в Великобритании молодежная организация только для девочек. (Прим. ред.)

74

Girlguiding UK. (2016). Girls’ Attitudes Study. Available online: https://www.girlguiding.org.uk/globalassets/docs-and-resources/research-and-campaigns/girls-attitudes-survey-2016.pdf.

75

Flett, G. L. & Hewitt, P. L. (2022). Perfectionism in childhood and adolescence. Washington: American Psychological Association.

76

Curran, T. & Hill, A. P. (2019). Perfectionism is increasing over time: A meta-analysis of birth cohort differences from 1989 to 2016. Psychological Bulletin, 145(4), 410.

77

Smith, M. M., Sherry, S. B., Vidovic, V., Saklofske, D. H., Stoeber, J. & Benoit, A. (2019). Perfectionism and the five-factor model of personality: A meta-analytic review. Personality and Social Psychology Review, 23(4), 367–390.

78

Haidt, J. & Twenge, J. (2021). Adolescent mood disorders since 2010: A collaborative review. Unpublished manuscript, New York University.

79

Заинтересованный читатель может найти обзор других теорий перфекционизма в замечательной книге Joachim Stoeber, The Psychology of Perfectionism. (2017). London: Routledge.

80

Mead, M. (1939). From the South Seas. New York, NY: Morrow.

81

Plomin, R. (2018). Blueprint: How DNA Makes Us Who We Are. Cambridge, MA: MIT Press.

82

Iranzo-Tatay, C., Gimeno-Clemente, N., Barberá-Fons, M., Rodriguez-Campayo, M. Á., Rojo-Bofill, L., Livianos-Aldana, L., & Rojo-Moreno, L. (2015). Genetic and environmental contributions to perfectionism and its common factors. Psychiatry Research, 230(3), 932–939.

83

Цитата взята из: Seelye, K. Q. (2019). Judith Rich Harris, 80, Dies; Author Played Down the Role of Parents. New York Times. Available online: https://www.nytimes.com/2019/01/01/obituaries/judith-rich-harris-dies.html.

84

Harris, J. R. (1999). The Nurture Assumption: Why Children Turn Out the Way They Do. New York, NY: Simon & Schuster.

85

Harris, J. R. (1995). Where is the child’s environment? A group socialization theory of development. Psychological Review, 102(3), 458.

86

Harris, J. R. (1998). The Nurture Assumption: Why Children Turn Out the Way They Do. New York, NY: Simon and Schuster.

87

Я должен подчеркнуть этот момент, поскольку он чрезвычайно важен. Травма раннего возраста оказывает глубокое влияние на формирование перфекционизма. Действительно, в анализах кейсов и сотнях клинических исследований хорошо задокументировано, что перфекционизм является копинг-механизмом при жестоком обращении. Я не клинический психолог, поэтому не могу авторитетно высказываться по данным вопросам. Честно говоря, мне не следует даже пытаться это делать. Цель данной книги – пролить свет на перфекционизм как культурный феномен, то есть на перфекционизм в том виде, в каком он поражает всех в совокупности. Читателям, интересующимся взаимодействием между травмами раннего периода развития и перфекционизмом, я рекомендую вот эти отличные книги: Ann W. Smith, Overcoming Perfectionism by (1990), и Paul Hewitt, Gordon Flett and Samuel Mikail, Perfectionism: A relational approach (2017).

88

Paris, B. J. (1996). Karen Horney: A psychoanalyst’s search for self-understanding. New Haven, CT: Yale University Press.

89

Paris, B. J. (1996). Ibid.

90

Хорни Карен. Невротическая личность нашего времени / Карен Хорни. – Санкт-Петербург: Издательский дом «Питер», 2019.

91

Хорни Карен. (1937). Ibid.

92

Хорни Карен. (1937). Ibid.

93

Хорни Карен. Невроз и личностный рост / Карен Хорни. – Санкт-Петербург: Издательский дом «Питер», 2019.

94

Horney, K. (1975). The Therapeutic Process: Essays and Lectures. New Haven, CT: Yale University Press.

95

Kaufman, S. B. (2020). Finding Inner Harmony: The Underappreciated Legacy of Karen Horney. Scientific American. Available online: https://blogs.scientificamerican.com/beautiful-minds/finding-inner-harmony-the-underappreciated-legacy-of-karen-horney/.

96

Родители-вертолеты – родители, чрезмерно опекающие своего ребенка, «зависающие» над ним путем круглосуточного наблюдения с помощью современных средств связи (мобильного телефона, электронной почты и т. п.). (Прим. пер.)

97

Adorno, T. W. (1974). MINIMA MORALIA. London, UK: Verso.

98

В оригинале название города Wellingborough, когда закрасили часть «ingbo», стало звучать как «Well rough», что означает «довольно жестко», «довольно сурово», «довольно неприглядно». (Прим. пер.)

99

Быстрая мода – это бизнес-модель воспроизведения последних тенденций подиума и дизайнов высокой моды, их массового производства по низкой цене и быстрого поступления в розничные магазины, пока спрос на них самый высокий. (Прим. пер.)

100

US Census Data. In Oberlo. (2022). US Retail Sales (2012 to 2022). Available online: https://www.oberlo.ca/statistics/us-retail-sales.

101

eMarketer. (2022). Total Retail Sales Worldwide (2020 to 2025). Oberlo. Available online: https://www.oberlo.ca/statistics/total-retail-sales.

102

Fischer, S. (2021). Ad industry growing at record pace. Axios Media Trends. Available online: https://www.axios.com/2021/12/07/advertising-industry-revenue.

103

In Jacobsen, M. F. & Mazur, L. A. (1995). Marketing Madness: A Survival Guide for a Consumer Society. New York, NY: Routledge.

104

“You can’t have a strong National Health Service,” we keep being told, “without a strong economy”. «У вас не может быть сильной национальной службы здравоохранения без сильной экономики», – постоянно твердят нам.

105

Morgan, T. (2013). Life After Growth. Petersfield: Harriman House.

106

Я понимаю, что это звучит как совершенно дерьмовый способ организации экономики, которая предпочла бы избежать полного краха, но это, уверяю вас, очень серьезная логика, лежащая в основании нашего консенсуса постоянного роста, основанного на долгах.

107

Roper-Starch Organization (1979). Roper Reports 79–1. The Roper Center, University of Connecticut, Storrs.

108

Roper-Starch Organization (1995). Roper Reports 95–1. The Roper Center, University of Connecticut, Storrs.

109

Pew Research Center. (2007). A Portrait of “Generation Next”: how young people view their lives, futures and politics. Retrieved from https://www.pewresearch.org/politics/2007/01/09/a-portraitof-generation-next/.

110

Easterlin, Richard A. 1974. Does Economic Growth Improve the Human Lot? Some Empirical Evidence. In Nations and Households in Economic Growth, edited by David, P. & Melvin, W. 89–125. Palo Alto: Stanford University Press.

111

Myers, D. G. (2000). The Funds, Friends, and Faith of Happy People. American Psychologist, 55, 56–67.

112

Kahneman, D. & Deaton, A. (2010). High income improves evaluation of life but not emotional well-being. Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA. 107, 16489–16493. I’ve adjusted their $75,000 plateau point for inflation.

113

Phillips, A. (2010). On Balance. London: Picador.

114

Brown, B. (2012). Daring Greatly: How the Courage to Be Vulnerable Transforms the Way We Live, Love, Parent, and Lead. New York, NY: Penguin.

115

Germer, C. K. & Neff, K. D. (2013). Self-compassion in clinical practice. Journal of Clinical Psychology, 69(8), 856–867.

116

Kernis, M. H. (2000). Substitute needs and the distinction between fragile and secure high self-esteem. Psychological Inquiry, 11(4), 298–300.

117

Neff, K. D. (2022). Self-Compassion: Theory, Method, Research, and Intervention. Annual Review of Psychology, 74.

118

MacBeth, A. & Gumley, A. (2012). Exploring compassion: A meta-analysis of the association between self-compassion and psychopathology. Clinical Psychology Review, 32(6), 545–552.

119

Albertson, E. R., Neff, K. D. & Dill-Shackleford, K. E. (2015). Self-compassion and body dissatisfaction in women: A randomized controlled trial of a brief meditation intervention. Mindfulness, 6(3), 444–454.

120

Эта цитата является частью устных показаний Адама Моссери, главы Instagram, перед комитетом Сената по защите детей в интернете в декабре 2021 года. Полное выступление доступно по ссылке: https://www.commerce.senate.gov/2021/12/protecting-kids-online-instagram-and-reforms-for-young-users.

121

Социальная сеть Instagram запрещена на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

122

Социальная сеть Facebook запрещена на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

123

Statista (2022). Meta: annual revenue and net income 2007–2021. Available online: https://www.statista.com/statistics/277229/facebooks-annual-revenue-and-net-income.

124

Statista (2022). Meta: monthly active product family users 2022. Available online: https://www.statista.com/statistics/947869/facebook-product-mau [п. 2,3].

125

Wells, G., Horwitz, J. & Seetharaman, D. (2021). Facebook Knows Instagram Is Toxic for Teen Girls, Company Documents Show. Wall Street Journal. Available online: https://www.wsj.com/articles/facebook-knows-instagram-is-toxic-for-teen-girls-company-documents-show-11631620739 [4, 12–17, 19.

126

Wells, G., Horwitz, J. & Seetharaman, D. (2021). Ibid.

127

Wells, G. Horwitz, J. & Seetharaman, D. (2021). Ibid.

128

Wells, G. Horwitz, J. & Seetharaman, D. (2021). Ibid.

129

Twenge, J. M., Haidt, J., Lozano, J. & Cummins, K. M. (2022). Specification curve analysis shows that social media use is linked to poor mental health, especially among girls. Acta Psychologica, 224, 103512.

130

Freitas, D. (2017). The Happiness Effect: How social media is driving a generation to appear perfect at any cost. Oxford: Oxford University Press.

131

Etherson, M. E., Curran, T., Smith, M. M., Sherry, S. B. & Hill, A. P. (2022). Perfectionism as a vulnerability following appearance-focussed social comparison: A multi-wave study with female adolescents. Personality and Individual Differences, 186, 111355.

132

Twenge, J. (2017). Have smartphones destroyed a generation? The Atlantic. Available online: https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2017/09/has-the-smartphone-destroyed-a-generation/534198/.

133

Salinas, S. (2018). Sheryl Sandberg delivered a passionate, defiant defense of Facebook’s business. CNBC. Available online: https://www.cnbc.com/2018/04/26/facebooks-sheryl-sand bergs-brilliant-defense-of-the-ad-business.html.

134

Statista Research Department. (2022). Global Facebook advertising revenue 2017–2026. Available online: https://www.statista.com/statis tics/544001/facebooks-advertising-revenue-worldwide-usa/.

135

Davidson, D. (2017). Facebook targets “insecure” young people. The Australian. Available online: https://www.theaustralian.com.au/business/media/facebook-targets-insecure-youngpeople-to-sell-ads/news-story/a89949ad016eee7d7a61c3c30c909fa6.

136

Levin, S. (2017). Facebook told advertisers it can identify teens feeling “insecure” and “worthless”. Guardian. Available online: https://www.theguardian.com/technology/2017/may/01/facebook-advertising-data-insecure-teens.

137

Fairplay for Kids. (2021). How Facebook still targets surveillance ads to teens. Available online: https://fairplayforkids.org/wp-content/uploads/2021/11/fbsurveillancereport.pdf.

138

Fairplay for Kids. (2021). Open Letter to Mark Zuckerberg. Available online: https://fairplayforkids.org/wp-content/ uploads/2021/11/fbsurveillanceletter.pdf.

139

Sung, M. (2021). On TikTok, mental health creators are confused for therapists. That’s a serious problem. Mashable. Available online: https://mashable.com/article/tiktok-mental-health-therapist-psychology.

140

Wells, G., Horwitz, J. & Seetharaman, D. (2021). Facebook Knows Instagram Is Toxic for Teen Girls, Company Documents Show. Wall Street Journal. Available online: https://www.wsj.com/articles/facebook-knows-instagram-is-toxic-for-teen-girls-company-documents-show-11631620739.

141

Brailovskaia, J., Delveaux, J., John, J., Wicker, V., Noveski, A., Kim, S., & Margraf, J. (2022). Finding the “sweet spot” of smartphone use: Reduction or abstinence to increase well-being and healthy lifestyle?! An experimental intervention study. Journal of Experimental Psychology: Applied. Advance online publication. Available online: https://doi.org/10.1037/xap0000430.

142

Heller, A. S., Shi, T. C., Ezie, C. E., Reneau, T. R., Baez, L. M., Gibbons, C. J., & Hartley, C. A. (2020). Association between real-world experiential diversity and positive affect relates to hippocampal – striatal functional connectivity. Nature Neuroscience, 23(7), 800–804.

143

Wier, K. (2020). Nurtured by nature, Monitor on Psychology, 51, 50.

144

O’Neill, E. (2015). “Why I Really Am Quitting Social Media”. YouTube. Video online: https://www.youtube.com/ watch?v=gmAbwTQvWX8&t=579s.

145

Flett, G. L. & Hewitt, P. L. (2022). Perfectionism in childhood and adolescence. Washington: American Psychological Association.

146

Min, S. (2019). 86 % of young Americans want to become a social media influencer. CBS News. Available online: https://www.cbsnews.com/news/social-media-influencers-86-of-young-americans-want-to-become-one.

147

Sandel, M. J. (2020). THE TYRANNY OF MERIT. London, UK: Allen Lane.

148

Социальная мобильность – изменение индивидом или группой места, занимаемого в социальной структуре (социальной позиции), перемещение из одного социального слоя (класса, группы) в другой (вертикальная мобильность) или в пределах одного и того же социального слоя (горизонтальная мобильность). (Прим. пер.)

149

Burns, J. & Campbell, A. (2017). Social mobility: The worst places to grow up poor. BBC News. Available online: https://www.bbc.co.uk/news/education-42112436.

150

The White House. (2013). Remarks by the President on Investing in America’s Future. Office for the Press Secretary: Speeches and Remarks. Available online: https://obamawhitehouse.archives. gov/the-press-office/2013/10/25/remarks-president-investing-americas-future.

151

Markovits, D. (2019). How Life Became an Endless, Terrible Competition. The Atlantic. Available online: https://www. theatlantic.com/magazine/archive/2019/09/meritocracys-miserable-winners/594760/.

152

Квинтиль – это статистическое значение набора данных, представляющее 20 % данной популяции, поэтому первый квинтиль представляет самую низкую пятую часть данных (от 1 % до 20 %), второй квинтиль представляет вторую пятую часть (от 21 % до 40 %) и так далее. (Прим. пер.)

153

Markovits, D. (2019). Ibid.

154

Semuels, A. (2016). Poor at 20, Poor for Life. The Atlantic. Available online: https://www.theatlantic.com/business/archive/2016/07/social-mobility-america/491240/.

155

Лига плюща (Ivy League) – ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Университеты, входящие в лигу, отличаются высоким качеством образования. (Прим. пер.)

156

Desilver, D. (2018). For most US workers, real wages have barely budged in decades. Pew Research Centre. Available online: https://www.pewresearch.org/fact-tank/2018/08/07/for-most-us-workers-real-wages-have-barely-budged-for-decades/.

157

Меритократия (букв. «власть достойных», от лат. meritus «достойный» + др. – греч. κράτος «власть, правление») – принцип управления, согласно которому руководящие посты должны занимать наиболее способные люди независимо от их социального происхождения и финансового достатка. (Прим. пер.)

158

De Botton, A. (2005). Status Anxiety. London, UK: Vintage Books.

159

Oxfam – международное объединение из 17 организаций, работающих в более чем 90 странах по всему миру. Целью деятельности объединения является решение проблем бедности и связанной с ней несправедливостью во всем мире. (Прим. ред.)

160

Jacobs, D. (2015). Extreme Wealth is Not Merited. Oxfam Discussion Papers. Available online: https://www-cdn.oxfam. org/s3fs-public/file_attachments/dp-extreme-wealth-is-not-merited-241115-en.pdf.

161

Geisz, M.B. & Nakashian, M. (2018). Adolescent Wellness: Current Perspectives and Future Opportunities in Research, Policy, and Practice. Robert Wood Johnson Foundation. Available online: https://www.rwjf.org/en/library/research/2018/06/inspiring-and-powering-the-future-a-new-view-of-adolescence.html.

162

Resmovits, J. (2015). Your kids take 112 tests between pre-K and high school. Los Angeles Times. Available online: https://latimes.com/local/education/standardized-testing/la-me-edu-how-much-standardized-testing-report-obama-20151023-story.html.

163

Hausknecht-Brown, J., Dunlap, N., Leira, M., Gee, K. & Carlon, A. (2020). Grades, friends, competition: They stress our high schoolers more than you might think. Des Moines Register. Available online: https://www.desmoinesregister.com/story/news/2020/04/20/sources-of-high-school-stress-iowa-how-to-help-grades-social-fitting-in/5165605002/.

164

Anderson, J. (2011). At Elite Schools, Easing Up a Bit on Homework. New York Times. Available online: https://www. nytimes.com/2011/10/24/education/24homework.html.

165

Top Tier Admissions. (2022). Admission Statistics for the Class of 2024. Available online: https://toptieradmissions.com/counseling/college/2024-ivy-league-admissions-statistics/.

166

Wallace, J. (2019). Students in high-achieving schools are now named an “at-risk” group, study says. Washington Post. Available online: https://www.washingtonpost.com/lifestyle/2019/09/26/students-high-achieving-schools-are-now-named-an-at-risk-group/.

167

Luthar, S. S., Kumar, N. L. & Zillmer, N. (2020). High-achieving schools connote risks for adolescents: Problems documented, processes implicated, and directions for interventions. American Psychologist, 75(7), 983–995.

168

Markovits, D. (2019). The Meritocracy Trap. New York: Penguin Press.

169

Flett, G. L. & Hewitt, P. L. (2022). Perfectionism in childhood and adolescence. Washington: American Psychological Association.

170

Vaillancourt, T. & Haltigan, J. D. (2018). Joint trajectories of depression and perfectionism across adolescence and childhood risk factors. Development and Psychopathology, 30(2), 461–477.

171

Sandel, M. J. (2020). The Tyranny of Merit. London, UK: Allen Lane.

172

Rimer, S. (2003). Social Expectations Pressuring Women at Duke, Study Finds. New York Times. Available online: https://www.nytimes.com/2003/09/24/nyregion/socialexpectations-pressuring-women-at-duke-study-finds.html.

173

Wilgoren, J. (2000). More Than Ever, First-Year Students Feeling the Stress of College. New York Times. Available online: https://www.nytimes.com/2000/01/24/us/more-than-ever-first-year-students-feeling-the-stress-of-college.html.

174

Schwartz, K. (2017). Anxiety Is Taking A Toll On Teens, Their Families And Schools. KQED. Available online: https://www.kqed.org/mindshift/49454/anxiety-is-taking-a-toll-on-teens-their-families-and-schools.

175

Mental Health Foundation. (2018). Stressed nation: 74 % of UK “overwhelmed or unable to cope” at some point in the past year. Available online: https://www.mentalhealth.org.uk/about-us/news/stressed-nation-74-uk-overwhelmed-or-unable-cope-some-point-past-year.

176

Adams, R. (2022). Thousands of students drop out of university as pandemic takes its toll. Guardian. Available online: https://www.theguardian.com/education/2022/mar/17/thousands-of-students-drop-out-of-university-as-pandemic-takes-its-toll.

177

Schleicher, A. (2018). PISA 2018: Insights and Interpretations. OECD. Available online: https://www.oecd.org/pisa/PISA%202018%20Insights%20and%20Interpretations%20 FINAL%20PDF.pdf.

178

Clark, K. (2022). D.C. schools should step up amid a perfect storm of mental health challenges. Washington Post. Available online: https://www.washingtonpost.com/opinions/2022/02/18/dc-schools-should-step-up-amid-perfect-storm-mental-health-challenges.

179

Goodman, C. K., & Moolten, S. (2022). “The perfect storm”: Worries mount that Florida’s colleges face a mental health crisis like no other. South Florida Sun Sentinel.

180

Kacmanovic, J. (2022). Why tween girls especially are struggling so much. Washington Post. Available online: https://www.washingtonpost.com/health/2022/08/08/tween-girls-mental-health.

181

Джефф Безос – американский предприниматель, основатель интернет-компании Amazon.com, создатель и владелец аэрокосмической компании Blue Origin, является главой издательского дома The Washington Post. В 2017 году стал богатейшим человеком мира по версии Forbes, обладая состоянием $90,5 млрд. Ричард Брэнсон – британский предприниматель, основатель корпорации Virgin Group, включающей около 400 компаний различного профиля. Один из самых богатых жителей Великобритании. (Прим. пер.)

182

Allstate Corporation. (2016). Americans Say Hard Work And Resiliency Are The Most Important Factors. Available online: https://www.prnewswire.com/news-releases/americans-say-hard-work-and-resiliency-are-the-most-important-factors-in-success-ahead-of-the-economy-and-government-policies-300210377.html.

183

Даже несмотря на то, что эти семьи составляют около двадцати пяти процентов населения Великобритании.

184

Вот лишь некоторые из них: отсутствие дорогостоящего образования, отсутствие частных репетиторов, отсутствие банка в виде мамы и папы, чтобы подарить депозит на дом или дать задаток (или занять) на различные деловые предприятия, отсутствие поруки «старых корешей», отсутствие звонков с предложением стажировки, работа на низкооплачиваемой и случайной работе, долги по студенческим займам, растущая стоимость жизни, в первую очередь энергоносителей, здравоохранения и арендной платы, нулевые процентные ставки, при которых доходность становится ниже уровня инфляции на все суммы, которые вам удается сэкономить; стоимость домов в пределах часа езды от работы по ценам, доступным только олигархам или лицам, занимающимся отмыванием денег, или детям богатых элит.

185

Deloitte (2022). The Deloitte Global 2022 Gen Z & Millennial Survey. Available online: https://www2.deloitte.com/content/dam/Deloitte/global/Documents/deloitte-2022-genz-millennial-survey.pdf.

186

Fromm, E. (1944). INDIVIDUAL AND SOCIAL ORIGINS OF NEUROSIS. AMERICAN SOCIOLOGICAL REVIEW, 9(4), 380–384.

187

Netflix – американская развлекательная компания, а также стриминговый сервис фильмов и сериалов. (Прим. пер.)

188

Doepke, M. & Zilibotti, F. (2019). Love, money, and parenting: How economics explains the way we raise our kids. Princeton, NJ: Princeton University Press.

189

Doepke, M., & Zilibotti, F. (2019). Ibid.

190

Ramey, G. & Ramey, V. A. (2010). The rug rat race. Brookings Papers on Economic Activity, 41(1), 129–199.

191

Challenge Success. (2021). Kids under pressure: A look at student wellbeing and engagement during the pandemic. https://challenge success.org/wp-content/uploads/2021/02/CS-NBC-Study-Kids-Under-Pressure-PUBLISHED.pdf.

192

Doepke, M. & Zilibotti, F. (2019). Love, money, and parenting: How economics explains the way we raise our kids. Princeton, NJ: Princeton University Press.

193

Curran, T. & Hill, A. P. (2022). Young people’s perceptions of their parents’ expectations and criticism are increasing over time: Implications for perfectionism. Psychological Bulletin, 148(1–2), 107–128.

194

Fleming, D. J., Dorsch, T. E. & Dayley, J. C. (2022). The mediating effect of parental warmth on the association of parent pressure and athlete perfectionism in adolescent soccer. International Journal of Sport and Exercise Psychology, 1–17.

195

Curran, T., Hill, A. P., Madigan, D. J. & Stornæs, A. V. (2020). A test of social learning and parent socialization perspectives on the development of perfectionism. Personality and Individual Differences, 160, 109925.

196

Ko, A. H. C. (2019). Parenting, attachment, and perfectionism: a test of the Perfectionism Social Disconnection Model in children and adolescents. Doctoral dissertation, University of British Columbia.

197

Tolentino, J. (2017). The Gig Economy Celebrates Working Yourself to Death. NEW YORKER. Available online: https://www.newyorker.com/culture/jia-tolentino/the-gig-economy-celebrates-working-yourself-to-death.

198

Королевский полумесяц – сплошной ряд из тридцати домов, образующих сегмент в форме полумесяца. Расположен в английском городе Бат. Спроектирован архитектором Джоном Вудом-младшим и построен в период с 1767 по 1774 годы. Классический образец архитектуры британского позднегеоргианского стиля. (Прим. пер.)

199

Флагдук – ткань (шерстяная рединка), из которой изготовляются флаги. (Прим. пер.)

200

Umoh, R. (2018). “Elon Musk pulls 80– to 90-hour work weeks – here’s how that impacts the body and the mind”. Available online: https://www.cnbc.com/2018/12/03/elon-musk-works80-hour-weeks-heres-how-that-impacts-your-health.html.

201

Giattino, C., Ortiz-Ospina, E. & Roser, M. (2020). Working Hours. Published online at OurWorldInData.org. Retrieved from: https://ourworldindata.org/working-hours.

202

McGregor, J. (2014). The average work week is now 47 hours. Washington Post. Available online: https://www.washingtonpost.com/news/on-leadership/wp/2014/09/02/the-average-work-week-is-now-47-hours/.

203

Kopf, D. (2016). Almost all the US jobs created since 2005 are temporary. Quartz. Available online: https://qz.com/851066/almost-all-the-10-million-jobs-created-since-2005-are-temporary/.

204

McKinsey & Company – международная консалтинговая компания, специализирующаяся на решении задач, связанных со стратегическим управлением. В качестве консультанта сотрудничает с крупнейшими мировыми компаниями, государственными учреждениями и некоммерческими организациями. (Прим. пер.)

205

Цитата взята из: Gimein, M. (2016). The fallacy of job insecurity. New Yorker. Available online: https://www.newyorker.com/business/currency/the-fallacy-of-job-insecurity.

206

Graeber, D. (2013). On the Phenomenon of Bullshit Jobs. STRIKE! Magazine. Available online: http://gesd.free.fr/graeber13.pdf.

207

Carmichael, S. G. (2016). Millennials Are Actually Workaholics, According to Research. Harvard Business Review. Available online: https://hbr.org/2016/08/millennials-are-actually-workaholics-according-to-research.

208

Ames, J. (2022). US law firms exact pound of flesh from juniors with 14-hour days. The Times. Available online: https://www.thetimes.co.uk/article/us-law-firms-exact-pound-of-flesh-from-juniors-with-14-hour-days-f5tfz0s07.

209

Markovits, D. (2019). The Meritocracy Trap. London, UK: Penguin.

210

Makortoff, K. (2023). “Fintech firm Revolut calls in psychologists after criticism of its corporate culture”. Guardian. Available online: https://www.theguardian.com/business/2023/ jan/16/fintech-revolut-psychologists-criticism-corporate-culture-uk-banking-licence.

211

Research Excellence Framework («Рамки передового опыта в области исследований») – это оценка воздействия исследований британских высших учебных заведений. (Прим. пер.)

212

US Bureau of Labour Statistics (2021). Number of jobs, labour market experience, marital status, and health. Available online: https://www.bls.gov/news.release/pdf/nlsoy.pdf.

213

Гиг-экономика – система, при которой компании предпочитают не нанимать сотрудников в штат, а привлекать независимых подрядчиков и фрилансеров, часто не на полный рабочий день. (Прим. пер.)

214

Office for National Statistics. (2022). Average weekly earnings in Great Britain: March 2022. ONS Statistical Bulletin. Available online: https://www.ons.gov.uk/employmentandlabourmarket/peopleinwork/employmentandemployeetypes/bulletins/ averageweeklyearningsingreatbritain/march2022/pdf.

215

Office for National Statistics. (2022). Average weekly earnings in Great Britain: March 2022. ONS source dataset: GDP first quarterly estimate time series (PN2). Available online: https://www.ons.gov.uk/economy/grossdomesticproductgdp/timeseries/cgbz/pn2.

216

Хастлер (англ. hustler; зд., слэнг) – тот, кто использует свои навыки, таланты или инстинкты, чтобы быстро заработать. Человек, который добывает деньги всеми доступными ему способами. Также: тот, кто знает, как быстро «срубить деньги», некто обделывающий разного рода незаконные делишки независимо от того, торгует ли крэком или занимается сутенерством. (Прим. пер.)

217

Malesic, J. (2022). Your work is not your god: welcome to the age of the burnout epidemic. Guardian. Available online: https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2022/jan/06/burnout-epidemic-work-lives-meaning.

218

«Fake it till you make it» (англ.) – «притворяйся, пока это не станет правдой», т. е. пока не получится: фраза, означающая призыв имитировать уверенность с расчетом на то, что в случае успеха уверенность перерастет в реальное достижение. (Прим. пер.)

219

GFK Custom Research North America. (2011). A Disengaged Generation: Young Workers Disengaged by Pressures of Work Worldwide. PR Newswire. Available online: https://www.prnewswire.com/news-releases/a-disengaged-generation-young-workers-disengaged-by-pressures-of-work-worldwide-122581838.html.

220

De Neve, J-E. & Ward, G. (2017). Does Work Make You Happy? Evidence from the World Happiness Report. Harvard Business Review. Available online: https://hbr.org/2017/03/does-work-make-you-happy-evidence-from-the-world-happiness-report.

221

Threlkeld, K. (2021). Employee Burnout Report: COVID-19’s Impact and 3 Strategies to Curb It. Indeed. Available online: https://uk.indeed.com/lead/preventing-employee-burnout-report.

222

Abramson, A. (2022). Burnout and stress are everywhere. Monitor on Psychology, 53, 72.

223

Brassey, J., Coe, J., Dewhurst, M., Enomoto, K., Giarola, R., Herberg, B., & Jeffery, B. (2022). Addressing employee burnout. McKinsey Health Institute. Available online: https://www.mckinsey.com/mhi/our-insights/addressing-employee-burnout-are-you-solving-the-right-problem.

224

Ellis, L. & Yang, A. (2022). If Your Co-Workers Are “Quiet Quitting”, Here’s What That Means. Wall Street Journal. Available online: https://www.wsj.com/articles/if-your-gen-z-co-workers-are-quiet-quitting-heres-what-that-means-11660260608.

225

DiRenzo, Z. (2022). Even in a hot labor market, workers are worried about job security. CNBC. Available online: https://www.cnbc.com/2022/05/21/even-in-a-hot-labor-market-workers-are-worried-about-job-security.html.

226

Kaplan, J. & Kiersz, A. (2021). 2021 was the year of the quit: For 7 months, millions of workers have been leaving. Business Insider. Available online: https://www.businessinsider.com/how-many-why-workers-quit-jobs-this-year-great-resignation-2021-12.

227

Pofeldt, E. (2017). Are We Ready For A Workforce That is 50 % Freelance? Forbes Magazine. Available online: https://www.forbes.com/sites/elainepofeldt/2017/10/17/are-we-ready-for-a-workforce-that-is-50-freelance/.

228

Beauregard, T. A. & Henry, L. C. (2009). Making the link between work-life balance practices and organizational performance. Human Resource Management Review, 19(1), 9–22.

229

Rogers, C. R. (1995). ON BECOMING A PERSON. Boston, MA: Mariner Books.

230

The White House. (2009). Remarks by the President in a National Address to America’s Schoolchildren. Office for the Press Secretary: Speeches and Remarks. Available online: https://obamawhitehouse.archives.gov/the-press-office/remarks-president-a-national-address-americas-schoolchildren.

231

Терапевтический альянс – особая связь между психологом и клиентом. Она основана на доверии, эмпатии и общей цели. Это не дружеские и не деловые отношения, а союзничество: психолог и клиент объединяются против проблемы. (Прим. пер.)

232

Horney, K. (1935). Women’s Fear of Action. Talk delivered to the National Federation of Professional and Business Women’s Clubs. In Paris, B. J. (1996). Karen Horney: A psychoanalyst’s search for self-understanding. New Haven, CT: Yale University Press.

233

Хорни Карен. Невроз и личностный рост / Карен Хорни. – Санкт-Петербург: Издательский дом «Питер», 2019.

234

Хорни Карен. Ibid.

235

Инкультурация – это постепенная выработка человеком навыков, манер, норм поведения, которые характерны для определенного типа культуры, для определенного исторического периода. (Прим. пер.)

236

Хорни Карен. Ibid.

237

Smail, D. (2005). Power, Interest and Psychology: Elements of a Social Materialist Understanding of Distress. Ross-on-Wye: PCCS Books.

238

Брах Тара. Радикальное принятие / Тара Брах. – Москва: Эксмо, 2022.

239

Хорни Карен. Невроз и личностный рост / Карен Хорни. – Санкт-Петербург: Издательский дом «Питер», 2019.

240

Baldwin, J. A. (1962). As Much Truth as One Can Bear. NEW YORK TIMES. Available online: https://www.nytimes.com/1962/01/14/archives/as-much-truth-as-one-can-bear-to-speak-out-about-the-world-as-it-is.html.

241

Симулякр – ключевой термин постмодернистской философии, который означает изображение, копию того, чего на самом деле не существует. Сегодня это понятие понимают как культурное или политическое создание, копирующее форму исходного образца. Симулякр может касаться каких угодно вещей и смыслов. Жан Бодрийяр – французский социолог, культуролог и философ-постмодернист, фотограф, преподавал в Йельском университете. Ввел понятие «гиперреальность» как развитие марксистского понятия «надстройка». Основа гиперреальности – симуляция. Единицами гиперреальности являются симулякры. (Прим. пер.)

242

Брексит – английский неологизм, обозначающий выход Британии из Евросоюза. (Прим. ред.)

243

Parsley, D. (2021). Boris Johnson “privately accepts” up to 50,000 annual Covid deaths as an acceptable level. Independent. Available online: https://inews.co.uk/news/boris-johnson-privately-accepts-up-to-50000-annual-covid-deaths-as-an-acceptable-level-1170069.

244

World Bank (2018). Decline of Global Extreme Poverty Continues but Has Slowed: World Bank. Available online: https://www.worldbank.org/en/news/press-release/2018/09/19/decline-of-global-extreme-poverty-continues-but-has-slowed-world-bank.

245

Burgess, M. G., Carrico, A. R., Gaines, S. D., Peri, A., & Vanderheiden, S. (2021). Prepare developed democracies for long-run economic slowdowns. Nature Human Behaviour, 5(12), 1608–1621.

246

Garrett, T. J., Grasselli, M., & Keen, S. (2020). Past world economic production constrains current energy demands: Persistent scaling with implications for economic growth and climate change mitigation. PLOS One, 15(8), e0237672.

247

Paulson, S. (2022). Economic growth will continue to provoke climate change. The Economist. Available online: https://impact.economist.com/sustainability/circular-economies/economic-growth-will-continue-to-provoke-climate-change.

248

Херрингтон говорит здесь о том, что не существует гарантированного «зеленого» решения, которое позволило бы нам следовать текущим траекториям экспоненциального роста, не впадая в какой-то момент в «коллапс». Этого же мнения придерживается и экономист по вопросам энергетики Тим Морган. «Основной стимул роста индустриальной эры – дешевая энергия из нефти, природного газа и угля – сходит на нет», – пишет он в своем эссе «Динамика глобального пересмотра цен». «Переход к возобновляемым источникам энергии необходим, – продолжает он, – но нет никакой гарантии, что экономика, основанная на ветряных турбинах, солнечных панелях и батареях, может быть такой же масштабной, как сегодняшняя экономика, основанная на ископаемом топливе – скорее всего, она будет скромнее». Технологии, без сомнения, станут одним из ответов на «проблему роста», и притом важным. Но это не та серебряная пуля, о которой многие думают. Помимо внедрения инноваций на нашем пути к устойчивому будущему, нам также в какой-то момент придется считаться с тем фактом, что для предотвращения такого коллапса потребуется экономика, построенная на принципах устойчивого развития. И вместо того чтобы рассматривать происходящее как экзистенциальный кризис, мы могли бы рассматривать его как возможность переоценить наши приоритеты и сбалансировать экономику.

249

Herrington, G. (2021). Data Check on the World Model that Forecast Global Collapse. Club of Rome. Available online: https://www.clubofrome.org/blog-post/herrington-world-model/.

250

Pettifor, A. (2021). Quantitative easing: how the world got hooked on magicked-up money. Prospect Magazine. Available online: https://www.prospectmagazine.co.uk/magazine/quantitative-easing-qe-magicked-up-money-finance-economy-central-banks.

251

Raworth, K. (2017). Doughnut Economics: seven ways to think like a 21st-century economist. London, UK: Random House Business.

252

Layard, R. (2020). Can We Be Happier? Evidence and Ethics. London, UK: Pelican.

253

Гребер Дэвид. Бредовая работа / Дэвид Гребер. – Москва: Ад Маргинем, 2022.

254

Масштаб неравенства в уровне доходов и богатства между богатыми и бедными был показан в недавнем анализе журналиста Financial Times Джона Берн-Мердока. Используя данные о доходах Евростата, ОЭСР и Обследование ресурсов семей Великобритании, он показал, что США и Великобритания явно отстают в распределении доходов по сравнению с другими развитыми странами. Он проанализировал доходы по процентилям и обнаружил, что США и Великобритания на самом деле являются крайне бедными обществами, с несколькими необычайно богатыми людьми, которые «съедают почти весь пирог». Burn-Murdoch, J. (2022). Britain and the US are poor societies with some very rich people. The Financial Times. Available online: https://www.ft.com/content/ef265420-45e8-497b-b308-c951baa68945.

255

US Bureau of Labor Statistics. (2022). Labor Force Participation Rate – Women. Available online: https://fred.stlouisfed.org/ series/LNS11300002.

256

Veal, A. J. (2022). The 4-day work-week: the new leisure society? Leisure Studies, 1–16.

257

Henley Business School. (2019). Four Better or Four Worse? A White Paper from Henley Business School. Available online: https://assets.henley.ac.uk/v3/fileUploads/Journalists-Regatta-2019-White-Paper-FINAL.pdf.

258

Schor, J. B., Fan, W., Kelly, O., Bezdenezhnykh, T., & Bridson-Hubbard, N. (2022). The four-day week: Assessing global trials of reduced work time with no reduction in pay. https://static1.squarespace.com/ static/60b956cbe7bf6f2efd86b04e/t/6387be703530a824fc3 adf58/1669840498593/The+Four+Day+Week+Assessing+Global+Trials+of+Reduced+Work+Time+with+No+Reduction+in+Pay+%E2%80%93+F+%E2%80%93+30112022.pdf.

259

Davis, W. (2022). A big 32-hour workweek test is underway. Supporters think it could help productivity. NPR. Available online: https://www.npr.org/2022/06/07/1103591879/a-big-32-hour-workweek-test-is-underway-supporters-think-it-could-help-productivity.

260

Neate, R. (2022). Millionaires join Davos protests, demanding “tax us now”. Guardian. Available online: https://www.the guardian.com/business/2022/may/22/millionaires-join-davos-protests-demanding-tax-us-now-taxation-wealthy-cost-of-living-crisis.

261

Пикетти Том. Капитал в XXI веке / Том Пикетти. – Москва: Ад Маргинем, 2023.

262

Пикетти Том. Капитал и идеология / Том Пикетти. – Смарт Ридинг, 2020 (цифровая).

263

Piketty, T. (2019). The illusion of centrist ecology. Le Monde. Available online: https://www.lemonde.fr/blog/piketty/2019/06/11/the-illusion-of-centrist-ecology/.

264

Hartley, T., Van Den Bergh, J. & Kallis, G. (2020). Policies for equality under low or no growth: A model inspired by Piketty. Review of Political Economy, 32(2), 243–258.

265

Здесь также имеет место вопиющее лицемерие, поскольку большинство людей, клевещущих на тех, кто получает пособия, сами всю свою жизнь имели гарантированный доход из проверенных источников.

266

Haarmann, C., Haarmann, D. & Nattrass, N. (2019). The Namibian basic income grant pilot. In The Palgrave International Handbook of Basic Income, 357–372. Cham, Switzerland: Springer Nature.

267

Simpson, W., Mason, G. & Godwin, R. (2017). The Manitoba basic annual income experiment: Lessons learned 40 years later. Canadian Public Policy, 43(1), 85–104.

268

Фромм Эрих. Иметь или быть? / Эрих Фромм. – Москва: АСТ, 2022.

269

Из всех теорий, поддерживаемых теми, кто предположительно находится в центре современной политики, так называемая «теория подковы», согласно которой те, кто борется за более устойчивую планету, экономическое равенство, социальную справедливость и основные права человека, являются моральными эквивалентами фашистов, безусловно, является самой оскорбительной.

270

Hickman, C., Marks, E., Pihkala, P., Clayton, S., Lewandowski, E., Mayall, E., Wray, B., Mellor, C., & van Susteren, L. (2021). Young people’s voices on climate anxiety, government betrayal and moral injury: a global phenomenon. Lancet. Available online: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=3918955.

271

Burn-Murdoch, J. (2022). Millennials are shattering the oldest rule in politics. Financial Times. Available online: https://www. ft.com/content/c361e372-769e-45cd-a063-f5c0a7767cf4.

Content

Томас Карран
Ловушка перфекционизма
Как перестать тонуть в недовольстве собой, принять и полюбить себя

Пролог

Часть I Перфекционизм: что это такое?

1 Наш любимый недостаток Или насколько современное общество одержимо перфекционизмом

2 Скажи мне, что я достаточно хорош Или почему перфекционизм – это нечто гораздо большее, нежели просто «чрезвычайно высокие стандарты»

Часть II Перфекционизм: что он с нами делает?

3 То, что нас не убивает… Или почему перфекционизм наносит такой большой ущерб нашему психическому здоровью

4 Я начал то, что не смог закончить Или о любопытной взаимосвязи между перфекционизмом и результативностью

5 Скрытая эпидемия Или поразительный бум перфекционизма в современном обществе

Часть III Перфекционизм: откуда он взялся?

6 Некоторые больше перфекционисты, чем другие Или о сложной природе и развитии перфекционизма

7 То, чего у меня нет Или как перфекционизм произрастает на почве нашего (сфабрикованного) недовольства

8 Она это запостила Или как компании, владеющие социальными сетями, извлекают выгоду, заставляя нас быть идеальными

9 Вы просто этого еще не заслужили Или как меритократия установила новый стандарт совершенства в школе и колледжах

10 Перфекционизм начинается дома Или как стремление растить исключительных детей влияет на то, как мы их воспитываем

11 Хастлер – слово из семи букв Или о том, как неуверенность в себе на современном рабочем месте порождает зависимость от перфекционизма

Часть IV Как принять несовершенство в стране «Достаточно хорошего»?

12 Принять себя Или сила «достаточно хорошего» в нашей далеко не идеальной жизни

13 Постскриптум Общество постперфекционизма Или жизнь в стране «Достаточно хорошо»

Благодарности

Примечания