Эбби-Линн Норр

Рожденная водой

A.L. Knorr BORN OF WATER

Copyright © A.L. Knorr, 2016

© М. В. Панягин, перевод, 2024

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

* * *

Тем, кто в опасности на море[1]

Пролог

Польша. Наши дни

– Лучшие на свете, – Антони протянул Мартиниушу набитую документами папку. – Но я все-таки не понимаю, зачем искать среди иностранцев. У нас и в Гданьске наберется прекрасная команда.

Мартиниуш взял папку покрытой старческими пятнами рукой и придвинул стул к деревянному столу, за которым когда-то работали и его отец, и отец его отца.

– Все просто: эта задача не для всех. Нам нужны лучшие, и неважно, поляки они или нет.

– Не представляю, что скажут наши сторонники, когда узнают, что мы предпочли зарубежную команду, – задумчиво проговорил Антони. – Мне-то все равно – пусть победит сильнейший. А вот здешним палец в рот не клади, если вы понимаете, о чем я.

– Брось. Не так много у нас осталось сторонников. Большинство и не поляки вовсе. Мир давным-давно забыл о крушении «Сибеллен». Кого мы выберем – не их ума дело. – Мартиниуш достал из переднего кармана очки в проволочной оправе и водрузил их на кончик носа. Для человека, которому хорошо за семьдесят, зрение у него было весьма неплохим – очками он пользовался, только когда читал. – Спасибо, Антони.

Старик взмахнул рукой, отпуская помощника.

Антони кивнул и вышел из кабинета.

Мартиниуш принялся неспешно пролистывать папку. В окно сквозь деревья струились ранние лучи утреннего солнца, освещая страницы. У правой руки старика стояла чашка горячего чая «дарджилинг»[2]. Поднеся дымящуюся чашку к губам, он отложил очередное досье и остановил взгляд на статье с фотографией. Глаза его расширились от потрясения, а чашка застыла на полпути к губам. Рука задрожала, и он торопливо, мимо блюдца, поставил чашку на стол, запятнав поверхность антикварного деревянного стола каплями воды. Взял страницу обеими руками и поднес ее почти к лицу, словно хотел убедиться, что глаза его не обманули.

– Не может быть, – он прищурился, вглядываясь в изображенную на фотографии женщину. – Неужели она?

Глава 1

– Мам? – Пена от зубной пасты полетела во все стороны. Я стояла в пижаме посреди гостиной с зубной щеткой в руке.

По телевизору шли новости. Сбоку от размалеванного лица ведущей красовалась фотография кинозвезды Рейчел Монтгомери, закатившей со своей свитой вечеринку на яхте. Я собиралась в школу в последний раз в этом учебном году и вдруг услышала, как из телевизора доносятся слова «шторм», «яхта» и «спасение». Всю неделю по утрам наш телик показывал только новостные блоки. Обычно я пропускала их мимо ушей. Но не в этот раз.

– Через несколько минут, – тараторила ведущая, – мы вернемся с подробностями ужасных событий, произошедших с мисс Монтгомери в бухте Чертово Око.

Началась реклама.

– Что случилось, Тарга? – донесся с подъездной дорожки голос мамы, которая в эту минуту погружала ящики в служебный грузовичок.

– Кораблекрушение! – едва успела выпалить я: еще чуть-чуть, и зубная паста потекла бы по подбородку. Я бросилась на кухню, сплюнула в раковину и схватила полотенце, чтобы вытереть лицо. Долго бежать не пришлось: кухня у нас – часть гостиной, плита и все прочее отделены от комнаты небольшим буфетом.

Мы живем в отремонтированном трейлере. С тех пор как папа скончался – это случилось почти девять лет назад, когда мне было восемь, – наша жизнь изменилась не в лучшую сторону. В то время мама не работала, и двухэтажный загородный дом стал нам больше не по карману. Пришлось перебираться в трейлерный парк на окраине Солтфорда, городка на восточном побережье Канады. Парк, к слову, довольно милый – ну точно не хуже других. Наши соседи пекутся о своих жилищах и небольших садиках, словно об итальянских виллах. «Трейлер не помойка», – гласит неофициальный местный закон. Скажу честно: если судить по тому, насколько красив и ухожен дом, худших жильцов, чем мы с мамой, не найти во всем парке. Наш трейлер – самая что ни на есть помойка. Не то что сада – у нас и горшков с геранью в помине нет. Лужайка засыпана гравием, а к входной двери ведут треснувшие посередине бетонные ступени. Не подумайте, что мы нищие: мама вкалывает по полной, чтобы обеспечить меня всем необходимым. Вот только состояние нашего дома у нее далеко не на первом месте.

Пока шла реклама, я сполоснула в раковине гейзерную кофеварку и приподняла крышку переполненного мусорного ведра, чтобы вытряхнуть туда спитой кофе. Крышка соскочила с петель, ведро накренилось, и липкая луковая кожура вперемешку с гниющими апельсиновыми корками вывалилась наружу, прямо на мои босые ноги. Я вздохнула, задержала дыхание и, собрав с пола вонючую массу, вынесла ведро на улицу.

Следить за всем, что требует ухода и ремонта, приходится мне. Маме присматривать за трейлером некогда: она слишком занята работой. Ее послушать – так мы живем просто по-королевски, ведь зимой у нас тепло, есть электричество и вода. Моя мама – Майра Мак’Оли – полная противоположность материалистке. Она совершенно равнодушна к вещам, поэтому ей и не удается поладить с людьми, которые украшают свои дома дорогостоящими предметами искусства, тратят тысячи баксов на хлопковую простыню или покупают хороший автомобиль. Нет, она вовсе их не осуждает, просто ей смертельно скучно болтать о подобной чепухе. Так что найти друзей – и тем более сохранить с ними хорошие отношения – маме ох как непросто. Не то чтобы она сильно из-за этого переживала. Порой мне кажется, что из всех людей на свете ей нужна только я одна. Ну и мои друзья, конечно, – но лишь потому, что они интересны мне. Тот, кто дорог мне, дорог и моей маме.

Я принесла ведро обратно в дом, сполоснула его, поставила под раковину и продолжила заниматься кофе. Высыпав свежую заварку в фильтр, прикрутила верхний резервуар к нижнему, зажгла спичкой нашу газовую плиту – ей лет шестьдесят, не меньше, – поставила кофеварку на мерцающее голубое пламя и выглянула в переднее окно. Мама заканчивала запихивать ящики в служебный грузовичок. В них хранилось водолазное снаряжение, которое она использовала как прикрытие, чтобы никто на работе не разгадал ее секрет. Увы, оно же было и проклятьем всей ее жизни.

На каждом черном ящике стоял штамп с надписью «Поисково-спасательная служба „Синие жилеты“». То же было написано сбоку на грузовике, который маме предоставил ее шеф Саймон, когда она заключила с компанией новый контракт. Начальство явно ей благоволило: ни один другой работник не удостоился подобной привилегии. Ирония же заключается в том, что маме автомобиль нужен меньше, чем любому из ее коллег.

Я улыбнулась, увидев, как грузовик качнулся под тяжестью последнего ящика. В нем, наверное, лежали водолазные грузы. Мама захлопнула дверцу, встретилась со мной взглядом кристально-голубых глаз и смущенно улыбнулась. Я покачала головой.

Забурлил кофе, и когда я направилась к плите, чтобы налить его в чашку, на меня вдруг нахлынула волна грусти. Я знаю, что моя мама ненавидит маску, за которой вынуждена скрываться от всего мира, и свою тайну хранит лишь из любви ко мне.

Пролетев по подъездной дорожке и одним прыжком преодолев ведущие к крыльцу ступени, она вошла в дом. Я невольно вздрогнула: входная дверь закрылась с такой силой, что стены трейлера затряслись. Моя мама сильнее всех, кого я знаю, и к нашей собственности она относится не менее пренебрежительно, чем к бесполезному снаряжению для дайвинга.

– Серьезно, мам? – я протянула ей яву[3]. – Оборудование, которое доверил тебе Саймон, стоит десятки тысяч долларов, а ты относишься к нему, как к боксерской груше!

– Это вопрос? – Она залпом осушила чашку, словно там был виски, и протянула ее мне. – Ты что-то говорила о кораблекрушении?

Я указала подбородком на телевизор и пошла сполоснуть мамину чашку. На экране возникла заставка новостей, возвещавшая об окончании рекламы и продолжении репортажа. Я смотрела сюжет, стоя на кухне, а мама – из крошечной прихожей.

– Вчера суперзвезда Рейчел Монтгомери и ее друзья устроили вечеринку на спортивной яхте. Недалеко от побережья их застигли сильный ветер и девятиметровые волны, – рассказывал ведущий. – Яхта налетела на скалы и, как и многие ее предшественники, потерпела крушение в бухте Чертово Око. – Ведущему, конечно, следовало оставаться беспристрастным, но, будучи местным жителем, он явно счел затею Рейчел Монтгомери и ее друзей глупостью вселенского масштаба.

Бухта Чертово Око представляет собой большой залив, окруженный зубчатыми скалами. Расположена она меньше чем в восьми километрах от Солтфордского пляжа, куда в летнее время стекаются толпы туристов. Бухта печально известна сильными течениями, большими волнами и внезапными штормами. По форме, если смотреть на карту, она напоминает злобный глаз, чем и заслужила свое официальное название. «Чертово Око» звучит зловеще, но здешним обитателям этого показалось мало: из-за бушующих волн, бьющихся о зубчатые скалы, в народе бухту окрестили «Кладбищем». Само собой, так ее называют только местные. И не зря: каждое лето какой-нибудь невезучий турист, приехавший полюбоваться природой, непременно попадает в беду. Людей притягивают суровая красота этих мест и чувство уединения, которое они дарят. Местные, конечно, осведомлены лучше, поэтому обходят Чертово Око стороной. Но туристы продолжают приезжать, невзирая на предупреждения, которыми городская администрация напичкала информационные брошюры.

– Идиоты, – процедила мама сквозь зубы. Не отрывая взгляд от телевизора, она расчесала длинные черные волосы и собрала их в небрежный хвост. Затем достала бутылку воды из упаковки, стоявшей на полу у двери, и залпом ее осушила. Воды она пьет больше, чем скаковая лошадь.

– Никто серьезно не пострадал, – подытожил ведущий. – Но яхта была полностью уничтожена, а все находившееся на борту имущество – утеряно. Власти в очередной раз напоминают, что бухта Чертово Око не рекомендована для посещений…

Голос репортера заглушил звонок маминого мобильника. Она открыла свою древнюю «раскладушку» с гибкой грацией, с какой делала все на свете. Мама твердо решила не менять телефон до тех пор, пока тот не сломается. Как ему удалось выжить, претерпев от хозяйки столько издевательств, оставалось для меня загадкой.

– Майра слушает, – проговорила она своим серебристым голосом.

Я собирала обед в школу, попутно слушая мамины реплики. Угадать, что говорит ее собеседник, было несложно: я знала, что звонит Саймон. Он – основатель «Синих жилетов», а моя мама – звезда его команды. Никто из них, равно как и сам Саймон, и не подозревал, в чем кроется секрет их успеха.

Я пошла в комнату, переоделась и прошлась расческой по волосам, продолжая подслушивать мамин разговор. В нашем крохотном трейлере почти невозможно уединиться, и звук ее голоса легко проникал через открытую дверь моей комнаты.

– Ага, только что видела по телевизору. Позвонили? Быстро, однако. Наверное, речь о драгоценностях. Чертово Око… Дэвис против? Да уж, он своего не упустит, – она усмехнулась. – Да, хорошо. Буду через десять минут.

Я нахмурилась, натягивая джинсы. Офис «Синих жилетов» находился в порту, в двадцати минутах езды от дома. Отучить маму от небрежного вождения мне так и не удалось: она превышает скорость всякий раз, когда садится за руль. Само собой, ее постоянно останавливает полиция. Думаете, у нее полно штрафов? Как бы не так. В нужный момент мамин голос приобретает очарование, способное пленить любого, даже сурового стража порядка.

Услышав писк телефона, я достала его из переднего кармана рюкзака. Сэксони отправила голосовое сообщение в наш групповой чат, в котором кроме меня были три моих подружки: Сэксони Кэгни, Джорджейна Сатерленд и Акико Сусуму.

Я нажала «прослушать», и из динамика тотчас раздался голос рыжей бестии – да-да, именно такой она и была: «Last da-a-a-a-a-a-a-ay! Last day, last day, last day! No more pencils, no more books…»[4] – на этом ее сообщение оборвалось.

Не успела я записать остальную часть припева, как телефон снова запищал. Меня опередила Джорджейна: «No more teachers dirty looks»[5], – пропела она[6].

И снова телефон. На экране возникло сообщение от Акико: «Кажется, у меня паника».

Конечно, она пошутила. Акико обожает школу и всякий раз оплакивает конец учебного года, будто умер ее любимый питомец. К тому же из нас четверых она меньше всех похожа на паникершу. Думаю, у нее и пульс никогда не меняется – ни во сне, ни на пробежке. Спокойна, как удав.

«Да ну? А я ем хот-дог. Очень вкусный», – молниеносно ответила Сэксони.

Джорджейна: «На завтрак? Кошмар».

Тут я услышала, как мама на кухне застегивает сумку.

– Я ухожу, солнышко!

– Ага. Слышу, – оставив длинные каштановые волосы распущенными, я вышла из комнаты в джинсах и любимой черной футболке с оголенными плечами и красовавшейся спереди цифрой «89».

– Ты снова собралась на Кладбище после работы?

Это был один из маминых секретов и причина ее вечной занятости. Днем она играла роль профессионального дайвера, а настоящей работой занималась по ночам, в полном одиночестве, погружаясь в темные и порой опасные воды.

Ее глаза засияли:

– Да. А что, ты против?

– Нет, мам. Что будешь искать на этот раз?

Я присела на угол нашего выцветшего фисташкового дивана и натянула носки.

– Фамильные драгоценности. Менеджер Рейчел позвонил нам и поинтересовался, можем ли мы помочь, – она пинком подкинула мне кроссовки.

Я надела их, не расшнуровывая.

– Быстро он. Но ты, кажется, сказала, что Эрик забраковал Чертово Око?

Эрик Дэвис – ведущий аналитик компании. Его задача – изучить водное пространство и решить, достаточно ли оно безопасно, чтобы заключить контракт. В те места, которые, по его мнению, небезопасны, мама отправляется в одиночку. Разумеется, в таких случаях и оплату получает только она. Иногда ее коллеги об этом знают, иногда – нет. Но если прослышат – все до одного жутко на нее злятся. Особенно Эрик: он воспринимает ситуацию как личное оскорбление, хотя на самом деле все это не имеет к нему никакого отношения.

– С каких пор это меня останавливает? – она приподняла бровь. Правила компании мама и впрямь не нарушала. Впрочем, любая школа дайвинга наверняка осудила бы подобное поведение. Мама славилась своим безрассудством – но так думали лишь потому, что никто не знал ее секрета.

– С никаких, – ответила я. – Но ты сама все усложняешь, ныряя там, где Эрик запрещает. Он и без того на тебя зуб точит.

Она положила тонкую изящную руку на ручку входной двери.

– Пусть думает обо мне что угодно. Мне все равно, лишь бы не мешал. Да он и не узнает. Все будет хорошо.

Я вздохнула и поцеловала ее в щеку.

– Будь осторожна, хорошо? Знаю, это твое увлечение. Но я очень волнуюсь, когда ты работаешь на Кладбище. Особенно по ночам, – я поежилась. От одной мысли об этом меня бросало в дрожь.

– И кто из нас двоих – мама? – она рассмеялась и взяла еще одну бутылку воды. Я промолчала и тотчас поймала на себе испытующий взгляд ее неистово голубых глаз. Она протянула бледную руку и погладила меня по щеке. – Если б ты только знала, каково это. Не беспокойся. Тебе нечего бояться.

Я молча кивнула. Слова эти я слышала от мамы и раньше, но понять ее было не так-то просто. Во всяком случае, легче мне от ее утешений не становилось. Она быстро обняла меня:

– Хорошего последнего дня в школе, солнышко.

И ушла.

Я собралась, выключила свет и заперла за собой дверь. В эту минуту на меня вдруг нахлынуло до боли знакомое чувство вины, всякий раз преследовавшее меня при мысли, что из любви ко мне мама вынуждена жить не своей жизнью, которую ненавидит всем сердцем.

А если бы папа был жив? Была бы она сейчас рядом?

Моя мама родом из морских глубин. Она – сирена. Русалка. А ее дочь – человек. Поэтому ей не суждено вернуться домой.

Глава 2

Прозвенел последний звонок, и, встретившись у южного входа в школу, мы с подружками направились в кафе «Флагг», чтобы отпраздновать окончание учебного года. Стоял чудесный день: на небе не было ни облачка, ветер не дул, поэтому мы убрали свитеры в рюкзаки и остались в майках. На восточном побережье Канады даже летом порой царит прохлада. По дороге мы пересказывали друг другу события последних дней, едва успевая уворачиваться от снующих туда-сюда старшеклассников. Сегодня на улицах было полным-полно подростков, радующихся долгожданной свободе так, словно они только что вышли из тюрьмы.

– Ты слышала, что случилось с Рейчел Монтгомери? – спросила я Сэксони. Я знала, что ей нравится эта актриса.

– Да, – вздохнула подруга. – Она что, спятила? Могла ведь погибнуть. Нет, я, конечно, люблю Рейчел, но она совершила большую глупость, устроив вечеринку на Кладбище. Какой идиотизм! Ну правда.

– Мама тоже так сказала, – улыбнулась я.

– Если верить новостям, Рейчел уже уехала, – продолжила Сэксони. – Но готова поспорить, это вранье. Они ведь всегда так говорят о знаменитостях, чтобы им никто не докучал. Думаю, мы могли бы попытаться выяснить, где она остановилась, и выследить ее, – с этими словами она хитро приподняла брови.

– Желаю удачи, – фыркнула Акико.

Я мысленно поморщилась. Сэксони была бы в восторге, если бы узнала, что Рейчел действительно все еще в городе, а моя мама скоро лично доставит суперзвезде потерянные в бухте вещи. Это навело меня на одну интересную мысль, и я решила непременно обсудить ее с мамой сегодня вечером.

– А когда вы, кстати, уезжаете? – спросила Джорджейна Акико и Сэксони. Обе планировали провести лето за границей.

– Я улетаю через шесть дней, а Акико – на следующий день после меня, – напомнила Сэксони. – Нужно обязательно собраться вчетвером, прежде чем мы уедем. Может, вечером в субботу?

– Мне подходит, – согласилась Акико.

– Мне тоже. А тебе, Тарга? – спросила Джорджейна, взяв меня под руку. Рядом с ней я, как обычно, чувствовала себя ребенком: Джорджи была на добрые полголовы выше меня.

– Ага. Я пока свободна. Подумываю найти подработку или записаться на летние курсы, – ответила я. – Заодно и набрать кредитных часов по естественным наукам на следующий год[7].

– Достойная мысль, Тарга, – проворковала Акико своим нежным голосом.

– Вовсе нет! – возразила Сэксони, и ее длинные рыжие кудри качнулись в знак протеста. – Ты и впрямь собралась учиться летом по доброй воле? Сходила бы лучше на пляж, нашла парня или, если на то пошло, почитала книжку, – у тебя их в списке не меньше тысячи. Но, ради всего святого, не возвращайся в школу раньше времени!

Акико улыбнулась выпаду подруги. Она никогда не обижалась, если та с ней спорила. Вот такие у них отношения: не соглашаются друг с другом почти во всем. Иногда я вовсе не понимаю, как эти двое умудрились подружиться.

С Джорджейной и Сэксони я знакома с детского сада. Мы вместе росли, хотя и не всегда были так близки, как теперь. Порой детям требуется несколько лет, чтобы разобраться в своих симпатиях. Однако к тому времени, как мы перешли в среднюю школу, троица наша была неразлучна.

Акико живет на границе двух школьных округов, поэтому до старших классов мы учились в разных школах. А подружились пару лет назад, в середине девятого класса, познакомившись на совместных уроках по истории и математике. Акико всегда была одиночкой и ни в ком не нуждалась, но чертова математика давалась ей так хорошо, что я не раз обращалась к ней за помощью, ведь сама я в ней ничегошеньки не понимала. Мы стали вместе ходить в библиотеку, и она натаскивала меня до самого конца учебного года.

Когда Джорджейне исполнялось четырнадцать, она пригласила нас с Сэксони на праздничную вечеринку у бассейна, и я попросила разрешения привести с собой подругу. Лишь только мы с Акико появились на пороге, Сэксони и Джорджейна буквально задушили ее в объятиях. К моему удивлению, Акико и Сэксони быстро привязались друг к другу.

Мы пришли во «Флагг», и они заняли столик во внутреннем дворике, а мы с Джорджи направились внутрь, чтобы сделать заказ. Кафе кишмя кишело посетителями – в основном школьниками и студентами, которые, как и мы, решили отметить окончание учебного года. Пришлось томиться в ожидании целых десять минут, прежде чем очередь наконец дошла до нас.

– Два капучино, один флэт уайт и один со льдом, пожалуйста, – обратилась Джорджейна к рыжему парню за стойкой. Я узнала в нем одного из учеников нашей школы, на год младше нас. Парнишка заморгал, как сова, после чего, запинаясь, повторил заказ и застучал клавишами компьютера. Джорджейна, конечно, ничего не заметила, а вот от меня не ускользнуло, что в этот момент бедолага так засмущался, что покраснел до ушей.

Джорджи похожа на фотомодель: у нее длинные ноги, светлые волосы и красивый загар. Из-за высокого роста выглядит она довольно грозно. На самом деле она жуткий гик: знает абсолютно все о компьютерах, фотоаппаратах и других цифровых штуках. У нее больше пяти тысяч подписчиков в блоге, не говоря уже о социальных сетях. В общем, от жизни в сети она просто кайфует и даже ухитряется там зарабатывать, хотя как именно – остается для меня загадкой. Лично у меня мороз по коже при одной мысли о том, чтобы выставить свою жизнь на всеобщее обозрение.

– Ты, наверное, несся как угорелый, чтобы успеть из школы на работу? – спросила его Джорджейна.

– Кто – я? – промямлил рыжеволосый. Он явно был в шоке оттого, что с ним заговорила сияющая богиня. Я прикрыла рот рукой, пряча улыбку. Глядя на прекрасную Джорджейну, может показаться, что она – сноб. Но стоит узнать ее поближе, и сразу становится понятно, что она просто душка и всегда проявляет живой интерес к собеседнику, кем бы тот ни был. Я, например, не раз видела, как она из чистого любопытства останавливается поболтать с каким-нибудь бродягой. Не знаю, как моя подруга до такого докатилась. Вот мама ее в общении с бездомными не видит никакой ценности. В отличие от дочки, она – самый что ни на есть сноб, и Джорджи, будьте уверены, подтвердит это первой.

– Ты, кто же еще, – дружелюбно сказала моя подруга. – Добавь, пожалуйста, в кофе со льдом миндального молока. Прости, совсем забыла, – она хлопнула себя ладонью по лбу.

– Ничего, – завозившись с контейнером, рыжий забрызгал молоком фартук, а Джорджи все продолжала болтать. Казалось, разговор с красоткой привел паренька в такое смятение, что я даже забеспокоилась, не перепутает ли он наш заказ с чьим-либо другим.

– Большое спасибо, – тепло поблагодарила Джорджейна, когда бедняга наконец закончил суетиться, и улыбнулась, демонстрируя идеально белые зубы и ямочки на щеках.

Рыжий с лязгом уронил в раковину покрытую пеной ложку и пробормотал:

– Пожалуйста.

Акико терпеливо ждала нас за столиком, а Сэксони стояла на солнышке, болтая с симпатичным парнем, который показался мне незнакомым. Я не знала, о чем они говорят, но она смеялась и трогала его за руку. Отбоя от поклонников у рыжей бестии не было – с ее-то формами и огромными зелеными глазами.

Мы взяли напитки и понесли их к столику. Парень, с которым беседовала Сэксони, посмотрел в нашу сторону и явно смутился, когда Джорджейна подошла ближе и нагнулась, чтобы поставить чашки.

Он перебросил открытый рюкзак с одного плеча на другое, и из него выпал учебник. Сэксони подняла его и протянула владельцу. Тот взял книгу, пробормотал что-то на прощание и ушел, бросив на Джорджи еще один взволнованный, но одобрительный взгляд.

Сэксони села за столик, нарочито сердито стрельнув глазами в мою сторону.

– Еще пару минут вы там постоять не могли? Спугнули такого милашку! Ну прекрасно!

– Почему ты смотришь на меня? Вини во всем блондинку ростом под метр восемьдесят, а не бледную и тщедушную меня, – я указала на Джорджейну.

– Метр восемьдесят? Вовсе нет! – возмутилась Джорджи. Сколько я ее знаю, она всегда стеснялась своего роста.

– Ну почти, – Акико придвинула флэт уайт ближе к себе.

– Дело вовсе не во мне. А в тебе, – Джорджейна указала на меня.

У меня отвисла челюсть.

Она закатила глаза:

– Разве ты не заметила, что каждый чертов парень, который встретился нам по пути сюда, глазел на тебя, как на вырезку в магазине? Нет, я, конечно, понимаю, что ты красотка, но неужели трудно пялиться не так открыто?

– Как же ты заблуждаешься, – я покачала головой. – Знаешь, а ведь это лечится.

– Тогда и тебе рецепт не помешает, – парировала Сэксони. – С мужчинами ты всегда была слепа как крот.

– Самое время поиздеваться над Таргой? Спасибо за совет, но не стоит волноваться: со зрением у меня все в порядке.

– С мужчинами… – проговорила Акико с ноткой сарказма в голосе, обращаясь скорее к самой себе, чем к нам. Опустив взгляд, она помешала кофе. Затем подняла чашку к губам и вдруг заметила, что вся наша троица пристально на нее смотрит. – Что? Старшеклассники не мужчины. Мальчишки они, только и всего, – она обвела рукой окружающее нас пространство.

Акико весьма миниатюрна и весит не больше сорока килограммов. Ее расовая принадлежность неоднозначна, чему виной наполовину японское, наполовину канадское происхождение. Если судить по внешности, можно решить, будто у нее крутой нрав. На самом деле Акико спокойна, трудолюбива, ответственна и скромна, а мозг у нее работает как компьютер. Порой возникает ощущение, что она знает что-то, что неизвестно никому на свете, и терпеливо ждет, пока наконец не наступит… сама не знаю что. Акико никогда не говорит о своем прошлом, да и о будущем тоже. Если она что-то задумала, понять, что у нее на уме, не так просто, пока она не приступит к претворению своей затеи в жизнь. Этим летом Акико едет в Японию: ее дедушка решил, что внучке непременно нужно побыть с родственниками, которых она никогда не видела. Ему вдруг захотелось, чтобы Акико прикоснулась к своим японским корням. По крайней мере, так она нам сказала. Нам кажется чуточку странным, что ей предстоит провести целых два месяца с совершенно незнакомыми людьми, пусть они ей и родня. Впрочем, никто не знает, что по этому поводу думает сама Акико. Когда она впервые поведала нам о предстоящей поездке несколько месяцев назад, вид у нее был не слишком счастливый, но и не несчастный – казалось, подруга просто смирилась со своей участью.

– Твоя правда, – вздохнула Джорджейна, возвращая меня в настоящее. – Обычные мальчишки.

Я отхлебнула капучино:

– Хочешь скорее в Японию, Акико?

– В какой-то степени, – пожала плечами она. И, как обычно, перевела тему: – А ты, Сэксони? Не передумала ехать в Италию?

– Шутишь? – просияла Сэксони. – Жду не дождусь. Италия есть Италия. Кофе, сыр, история, искусство! – мечтательно вздохнула она и добавила страстно: – Итальянцы!.. Как же мне повезло. – Все мы знали, что она имеет в виду исключительно мужчин.

– Ты хотела сказать: «подгузники», «непроливайки» и «коляски»? – вставила Джорджейна. Мы дружно расхохотались, а Сэксони смеялась громче всех.

Недавно ей представилась возможность поработать au pair[8] в Венеции: итальянская семья искала говорящую по-английски няню, которая жила бы с ними все лето и помогала в уходе за двумя сыновьями. Представить Сэксони в роли няньки ох как непросто, но она настаивала, что просто обожает детей, – особенно учитывая, что опекать их нужно будет не сутки напролет.

– Слава богу, что они уже чуть-чуть подросли, – радовалась подруга. – Если бы предложили сидеть с младенцами, я бы сто раз подумала. Одному шесть, второму девять – словом, оба давно миновали «липкую стадию». К тому же, – напомнила она, – мне обещали отдельное жилье и полный пансион. Это ли не рай?

Все согласились, что ей и впрямь повезло.

– Ну а ты, – Акико взглянула на Джорджи, – решила насчет Ирландии?

Мама Джорджейны – ее звали Лиз – уговаривала дочь провести лето у тети Фейт, которая была битницей[9] и жила в Ирландии. Но мы-то знали, что Лиз просто пытается поскорее сплавить дочку: она всегда думала лишь о своей карьере. Конечно, в детстве Лиз не раз возила Джорджи в Ирландию, но с тех пор как добилась промежуточного успеха – из рядовой сотрудницы доросла до полноправного делового партнера процветающей фирмы, – все это прекратилось. Моя подруга не навещала тетю уже тысячу лет.

– А что тут думать? – отмахнулась Джорджи. – Если Тарга останется здесь на все лето, я тоже никуда не поеду. Будем ходить на пляж, глянем пару летних блокбастеров и засмотрим до дыр все новые сериалы. Правда, Ти-Нация? – она игриво похлопала карими глазками.

Я улыбнулась, услышав свое старое прозвище. Джорджи дала его мне много лет назад, вскоре после того как умер мой папа. В то время я совершенно замкнулась в себе и, казалось, жила в своем собственном крошечном мире, который мы называли «Нацией Тарги». В конце концов подруга и мне придумала забавное прозвище, и оно прижилось.

– Верно, – согласилась я.

Пшенично-светлые волосы Джорджейны были заплетены в две свободные косы. Она взялась за них и притянула друг к другу, словно доярка на исповеди.

– Ну на са-а-амом де-е-еле, – протянула она с тяжелым ирландским акцентом, – я пообещала маме, что проведу лето у тети, только если ты тоже куда-нибудь уедешь. Последний раз, когда я там была, все та-а-ак смешно говорили. Я не понимала ни слова.

Я рассмеялась. Пародии у Джорджи всегда получались талантливо.

– По-моему, звучит неплохо. Я бы очень хотела побывать в Ирландии или в какой-нибудь другой европейской стране.

– Просто ты никогда не бывала в Анакуллохе – ирландском городишке, недалеко от которого живет моя тетка, – продолжала она с акцентом. – Настолько крошечном, что глазом моргнуть не успеешь – а он уже исчез за горизонтом. Я бы от такой жизни свихнулась, – Джорджейна скосила глаза и отпустила косы.

– Ты всегда можешь приехать ко мне в Венецию, Тарга, – сказала Сэксони, допивая кофе со льдом. – Я даже разрешу тебе спать со мной в одной постели, если, конечно, ты не станешь храпеть. А если станешь, сброшу тебя в канал!

– Спасибо за предложение, – улыбнулась я. – Боюсь, у меня на это нет денег, но, может, когда-нибудь…

Поболтав еще с полчаса, мы начали поглядывать на часы и телефоны и, прежде чем разойтись, договорились вместе пообедать в парке на следующий день, а в субботу вечером устроить прощальный ужин дома у Джорджейны. Акико и Сэксони живут рядом, поэтому, попрощавшись с нами, ушли вдвоем. Джорджи написала маме, попросив подвезти ее до дома, и мы отнесли пустые чашки внутрь.

– Мама в самом деле за тобой заедет? – спросила я подругу, после того как мы выбросили мусор в сортировочные контейнеры. Я была очень удивлена, ведь Лиз буквально жила на работе и Джорджи всегда была предоставлена самой себе.

– Да. У нее сегодня запись к парикмахеру в «Оазисе», и она как раз закончила. Совпадение, только и всего. – Модный салон красоты «Оазис» располагался в паре кварталов от кафе. – А тебя Майра подбросит?

– Не-а. Люблю ходить пешком, – ответила я, прикрывая маму, ведь она, наверное, еще не вернулась с Кладбища.

Во взгляде Джорджейны сквозило неодобрение: путь от кафе до трейлерного парка занимал не меньше часа. Я знала, о чем она думает. Мы не раз с ней это обсуждали. Подруге нравилось мамино беззаботное отношение к жизни, но когда дело касалось меня, Джорджи полагала ее совершенно безответственной. Из нас двоих, считала она, я была мамой, а Майра – ребенком. Что ж, наверно, в чем-то она права.

Глава 3

Джорджи схватила меня за руку, когда спортивное авто ее мамы остановилось у входа в кафе.

– Пойдем. Мы тебя подвезем.

Лиз – влиятельный юрист. Как и моя мама, она слишком занята работой, поэтому каждой из нас знакомо чувство одиночества, а вот по части богатства Джорджейна – полная противоположность мне. У нее есть все, что можно купить за деньги, кроме разве личного вертолета, хотя я уверена, что и его они с мамой могут себе позволить. Они живут в особняке с собственным бассейном и спортивным залом, носят дизайнерскую одежду и пользуются самыми крутыми современными гаджетами. При этом Лиз работает не покладая рук и едва замечает родную дочь. Попытаться сослать Джорджейну в Ирландию на все лето – вполне в ее духе.

– Привет, Тарга. Как дела? – Я села на заднее сиденье, и Лиз, высунувшись между передними креслами, одарила меня пластиковой улыбкой. В ухе у нее навеки застрял блютусовый наушник. Светлые волосы, с которыми только что поработал стилист, выглядели просто потрясающе. Произношение ее больше напоминало британское, нежели ирландское. Джорджейна рассказывала, что, поступив в один из лондонских университетов, мама стала брать уроки по фонетике, чтобы скорректировать акцент и научиться говорить как англичанка.

– Все хорошо, Лиз. Отлично выглядишь. Как дела?

Вместо ответа Лиз вернулась к разговору со своим невидимым собеседником, голос которого звучал в ее наушнике. Они обсуждали «дело Майкла».

Вслед за мамой Джорджейна повернулась ко мне, закатила глаза и произнесла одними губами: «Прости». Я покачала головой и улыбнулась: слишком хорошо я знаю Лиз, а потому ничего иного от нее не ожидала.

– Мама все еще на работе? – спросила Джорджи. – Может, поужинаешь у нас?

Я хотела было согласиться, но заметила, что Лиз стрельнула глазами в сторону Джорджи, не прерывая телефонного разговора. Не знаю, почему я ей не нравлюсь. Может, она считает меня типичным «отребьем из трейлерного парка», а может, ей вообще никто из друзей Джорджи не по душе. По словам подруги, мне не стоит принимать это на свой счет. Просто ее мама постоянно нервничает и слишком много работает, поэтому и кажется недружелюбной. Впрочем, Джорджейна редко отзывается о людях плохо, так что к ее объяснениям я отнеслась скептически. На самом деле, думала я, Джорджи сама таила на маму давнюю обиду, но всеми силами старалась этого не показывать.

– Спасибо, не стоит. Дома меня ждет отличный ужин. – Отчасти это было правдой: продуктов в холодильнике действительно хоть отбавляй.

Они высадили меня у дома, я зашла в пустой трейлер, достала мобильник и набрала номер маминого офиса.

– Поисково-спасательная служба «Синие жилеты», – ответил мне энергичный мужской голос.

– Привет, Майка. Это я, Тарга.

– Тарга! Как ты? – Майка всегда был рад со мной поболтать. Все потому, что, как и большинство мужчин, он запал на мою маму.

– Отлично, спасибо. Мама все еще в офисе?

– Нет, уже ушла. Странно, что она еще до сих пор не дома. Ты хочешь, чтобы я отследил ее по рации?

– Нет, спасибо. У меня есть ее номер. Просто решила сначала позвонить вам, – тут я подумала, что пора раскрыть истинную причину звонка: – Ну что, вы поедете в Чертово Око по просьбе Рейчел Монтгомери?

– Боже. Слухами земля полнится.

– Ну, сегодня об этом говорили по всем новостям.

– Немудрено. Она же звезда. Такими темпами и мы скоро будем в зените славы, – хохотнул он.

Я молча ждала, что он скажет дальше. На другом конце телефона повисла короткая пауза. А затем…

– Нет, мы отказались. Эрик запретил. Впрочем, ничего удивительного. Думаю, в бухту он нас никогда не пустит.

– Наверное, оно и к лучшему? Безопасность превыше всего.

– Ну да. Но сегодня нам позвонил один богач из Польши. Как знать – может, получим заказ.

– Ого! Из Польши? Было бы круто. – Вот это новость. Надо непременно расспросить маму, когда та вернется с работы. – Ладно, мне пора. Спасибо, Майка.

– Не за что, Тарга. Береги себя, хорошо? – тепло попрощался он. С мамой ладил далеко не каждый, но ко мне почти все ее коллеги были очень добры.

– Спасибо, – я отключилась. Интересно, с чего вдруг какому-то польскому богачу вздумалось обратиться за помощью к канадским дайверам?

Я решила, что мама принялась за работу и наверняка вернется поздно, поэтому включила телевизор для фонового шума, зашла в Интернет, чтобы посмотреть свежие вакансии, и спустя какое-то время почувствовала, что в животе у меня заурчало. Тогда я приготовила ужин, состоявший из рисовой лапши с соусом песто, брокколи и остатками курицы. Припасенную порцию мамы убрала в холодильник: после работы она всегда голодна как волк. Затем прибрала на кухне и бесцельно пощелкала пультом, каналов у нас всего три. Не найдя ничего интересного, немного почитала и незаметно для себя задремала прямо на диване.

Мне снилось, как мимо меня проплывает холодная морская змея, и тут я ощутила прикосновение маминых мокрых волос к моей щеке.

– Ты вернулась! – Я приподнялась, протерла глаза и посмотрела на часы, висевшие на стене в кухне. Было два часа ночи. – Нашла? Быстро, однако.

– Конечно, нашла. Дно океана превратилось в самую настоящую помойку, растянувшуюся на полкилометра. Какой же там бардак! Ребятам, конечно, повезло – вовремя дали деру. Сейчас Кладбище усеяно таким количеством обломков, словно ураган пронесся по лесопилке.

– И что ты нашла?

Она вытянула вперед руки, крепко сжав ладони в кулаки.

– Какую открыть первой?

Я постучала по костяшкам пальцев ее правой руки, и моему взгляду предстали три кольца, каждое из которых было украшено драгоценными камнями: рубинами, изумрудами и бриллиантами. Я ахнула – до того они были прекрасны. Я примерила их и спросила:

– Как думаешь, сколько они стоят?

– Не знаю. Менеджер Рейчел предложил мне пять тысяч долларов, если я их отыщу. Разумеется, все строго конфиденциально. В общем, неплохо мы тебе сегодня заработали на колледж, – она поцеловала меня в макушку. Я не стала уточнять, что денег у нас было бы еще больше, если бы она оставила кольца себе: присваивать чужое – не в ее стиле.

Платят маме неплохо, но работа всегда выполняется по контракту. Хорошие заказы на дороге не валяются, и «Синим жилетам» нередко приходится бороться с конкурентами за солидный куш. Поэтому в карманах у нас то густо, то пусто. Частные заказы за вознаграждение, как, например, тот, который мама выполнила для Рейчел Монтгомери, встречаются еще реже. Но мама держит ухо востро и всегда охотно за них берется, а вырученные деньги откладывает на мою будущую учебу. Бывает, что она находит сокровища чисто случайно. Тогда она продает их местному коллекционеру.

– А что в другой руке?

В ней оказались браслет и ожерелье, прекрасно подходившие к бриллиантовому кольцу.

– Как же ты их нашла? Наверное, было непросто разглядеть их среди камней и кораллов?

Она пожала плечами:

– Ничуть. Как правило, такие штуки хранятся в сейфе. Поэтому я искала металлическую коробку, только и всего. Найти ее, кстати сказать, было нетрудно.

Я замерла.

– Они были в сейфе?

– Ага.

– Мам, а как ты объяснишь менеджеру Рейчел, почему они теперь не под замком? – Моя мама проявляет неуемное любопытство ко всему на свете. Готова поспорить, что никакая она не рыба, а самая настоящая кошка[10], пусть и всего наполовину. К людям она особого интереса не проявляет, но, оказавшись в воде, с огромным удовольствием исследует окружающее пространство. Конечно, при виде закрытой металлической коробки у нее тотчас возникло непреодолимое желание узнать, что там внутри. Я представила, как она открывает сейф голыми руками, и из него одно за другим высыпаются драгоценные украшения. – А если бы там были купюры?

– Но ведь их же там не оказалось, – пожала плечами она. – К тому же сейф не был водонепроницаемым. Я верну Рейчел фамильные драгоценности – и это главное. Уверена, она будет очень довольна. Кому какое дело, что случилось с дурацким сейфом? Например, разбился о скалы. Верно?

– Пожалуй. Но не ты ли всегда говорила, что лишних подозрений вызывать не стоит? – порой у меня возникало ощущение, что мы поменялись ролями. Моя всегда донельзя осмотрительная мама вдруг становилась авантюристкой, а я – пресловутым регулировщиком наших с ней жизней. Видимо, даже ей порой надоедало все время осторожничать.

– Бро-о-ось, – протянула она своим музыкальным голосом и нежно потянула меня за прядь. – Я бы никогда не сделала ничего такого, что поставило бы нашу жизнь под угрозу, и ты это знаешь.

– Ну да, только под угрозой мы с тобой понимаем не одно и то же, – я старалась не думать о том, что может случиться с мамой, если ее тайна раскроется. Но простила ее за оплошность – как, впрочем, и всегда.

Я подогрела ее лапшу и попросила поведать о ночных приключениях. Она с наслаждением описывала мне подводный мир, украшая рассказ яркими деталями, а я все слушала и слушала, даже когда чистила зубы и готовилась ко сну.

К тому времени как мама закончила, я свернулась калачиком под одеялом. Она нагнулась и поцеловала меня, пожелав спокойной ночи. Но не успела дверь за ней закрыться, как я кое-что вспомнила:

– Мам?

Дверь приоткрылась:

– Да, солнышко?

– Майка сказал, что в офис сегодня звонил какой-то поляк. Саймон ничего тебе о нем не говорил?

– Хм. Нет. Наверно, они приняли звонок после того, как я ушла. Уверена, завтра все выяснится.

– Ладно. Расскажи, когда узнаешь.

– А теперь спать.

И я тотчас заснула. Мне всегда хорошо спится, когда мама дома.

* * *

– Я бы очень хотела увидеть стеклодувов… – говорила Сэксони, как вдруг мы услышали визг покрышек. Я узнала фирменный звук маминого дизеля еще до того, как ее грузовик со скрипом показался из-за угла. – …на острове Мурано, – закончила она фразу, но чем наша рыжеволосая подруга будет заниматься в Венеции, мы уже не думали. Грузовичок с логотипом «Синих жилетов» резко затормозил, едва не нырнув носом в асфальт.

Мы встретились в той части парка, которая выходит прямо на пляж, чтобы устроить пикник. Я захватила с собой лимонад, Джорджейна приготовила сэндвичи с яичным салатом, а Сэксони принесла домашнее печенье. Акико мы попросили взять овощи и соус, но в последний момент подруга написала, что дедушка дал ей срочное поручение и поэтому она не успеет на встречу с нами.

– Слушай, так резко тормозить твоей маме точно не стоит, – заметила Сэксони. Столь трепетное отношение к транспортным средствам передалось ей от двух братьев: оба были помешаны на автомобилях.

Оставив мотор включенным, а дверь открытой, мама пошла по лужайке по направлению к нам. Черные волосы ее развевались за плечами в такт походке. Я схватила мусор, оставшийся после ланча, и запихнула его в холодильник, который принесла Джорджейна. Что бы ни было у мамы на уме, лучше моим подругам об этом не знать.

– Простите, детки. Мне пора. Спишемся, – я поднялась и взяла принесенный из дома термос.

– Конечно, Тарга. Без проблем, – ответила Джорджейна. – Надеюсь, все в порядке.

Сэксони кивнула, не проронив ни слова. Обе во все глаза смотрели на мою маму.

– Какая же она крутая, – чуть слышно прошептала Сэксони. Она всегда подмечала, что моя мама – горячая штучка, и не стеснялась говорить об этом вслух.

– Да ну тебя! Хуже парней! – я шутливо похлопала подругу по плечу и пошла навстречу маме. Она остановилась подождать меня и помахала девчонкам, а те помахали ей в ответ.

– Все в порядке? – спросила я. Казалось, мама ничуть не расстроена, и мало-помалу сердце мое стало биться спокойнее.

Мы пошли к грузовичку. Она обняла меня за плечо:

– Все отлично. У меня к тебе предложение.

– В самом деле? Говори же скорее какое, – я обошла грузовичок и села на пассажирское сиденье. Ничего не ответив, мама резко сдала назад. Я помахала подругам на прощание и вдруг вспомнила о Рейчел Монтгомери.

– Прежде чем ты раскроешь все карты, – начала я, – скажи: ты уже вернула Рейчел фамильные драгоценности? – Я хотела попросить у мамы разрешения пойти вместе с ней и позвать Сэксони, но отвлеклась и совсем об этом забыла. Что ж, надеюсь, я не опоздала.

– Да, сегодня утром, – ответила она.

– Вот черт!

Ужасная из меня подруга. Ну, по крайней мере, Сэксони ничего об этом не знает, а значит, не станет на меня сердиться. Мама искоса на меня посмотрела:

– А что? Что-то случилось?

– Я не думала, что ты так быстро управишься, – вздохнула я. – Она обрадовалась? Расскажи, какая она? – Конечно, мне было любопытно, что представляет собой правящая королева тинейджеров всея Голливуда.

– Что значит «какая»? – вопрос явно сбил маму с толку. – Обычный человек. Ходит. Говорит. Сердце бьется, как у всех. Обрадовалась? Само собой, я ведь вернула ей ее безделушки.

– Ну ты хотя бы с ней сфотографировалась? Скажи, что да! – Но я, разумеется, знала, каким будет ее ответ.

– С какой стати? – она посмотрела на меня так, словно я только что озвучила самую глупую мысль на свете.

Я вздохнула:

– Не волнуйся. Я сама виновата.

– Да? В чем же? – она заморгала, глядя на меня в полном смятении.

– Сэксони от нее без ума, и я хотела попросить тебя… ладно, забудь. Рассказывай дальше, – я старалась на маму не обижаться. Ей ни за что на свете не пришло бы в голову сфотографироваться со звездой или взять у нее автограф.

Всякий раз, когда я говорила маме о чем-то «забыть», она понимала это буквально, поэтому история драгоценностей кинодивы моментально утратила актуальность. Мама перескакивала с одной темы на другую с той же легкостью, с какой меняла передачи, когда была за рулем.

– Помнишь, ты спрашивала меня о поляке, который звонил в наш офис?

– Ага. И что он сказал? Предложил поработать прямо в Польше? – страх подкрался и холодными пальцами пробежал по моей спине. Я не хотела, чтобы мама оставляла меня одну на все лето. Она и без того проводит каждую зиму в командировках. Однако чутье мне подсказывало, что дело вовсе не в этом, ведь вид у нее сегодня отнюдь не такой мрачный, как бывает, когда ее команда подписывает зарубежный контракт.

– Парня, который нам звонил, зовут Антони Баранек, – начала она. – Он – персональный ассистент польского богача по имени Мартиниуш Йозеф Новак. Крупная рыбешка! Но это еще не все. Ему принадлежит судоходная компания в Гданьске. Ей лет сто пятьдесят, не меньше.

– В Гданьске? – странное название отскочило от моего языка, словно резиновый мячик.

– Это город в Польше, на Балтийском море.

– Я догадалась, – проговорила я, стараясь скрыть сарказм. Впрочем, мама его и не заметила.

– Его компания много лет разыскивала потерпевший крушение корабль, который когда-то ей принадлежал. И в конце концов добилась успеха – по наводке Британского флота.

– И теперь они хотят, чтобы «Синие жилеты» подняли эту рухлядь со дна моря, – подытожила я. – А зачем они обратились к иностранцам? Разве у них в Польше нет своих дайверов?

– В том-то и дело, – кивнула мама. – У «Судоходной компании Новака» есть небольшая поисково-спасательная команда, но они заняты другими проектами и ничего не смыслят в старых развалюхах. Наткнувшись на сайт «Синих жилетов», Мартиниуш изучил список наших достижений. Конечно, Саймон предупредил его, что везти нас туда будет недешево: придется арендовать снаряжение, заплатить за проживание и многое другое. Но старик стоит на своем.

– Ух ты. Лестно, однако.

Лестно для них. А для меня – сущий кошмар.

– Представитель клиента, Антони, направил аналитические данные Эрику, и тот сразу дал добро. Стало быть, проект запущен. Честно говоря, сроду не видела у Эрика столько энтузиазма. В общем, все показатели сошлись, так что «Синим жилетам» не терпится приступить к работе.

– А сама ты что об этом думаешь? – спросила я. Мама ведь еще ничего не сказала по существу. Что-то явно назревало – не случайно же она стремглав бросилась забирать меня с пикника.

– Старик готов заплатить кучу денег. Вдобавок он пообещал, что в нашем распоряжении будет любое необходимое оборудование – как для погружений, так и для полетов. Делает ставку на то, что проект долгосрочный.

– Послушать, так лучшего заказа и быть не может.

– Именно. Но есть одно «но». Мартиниуш читал обо мне в газетах, и работу он готов предложить лишь при одном условии: я непременно должна быть частью команды. – Мама повернула грузовик на нашу улицу.

Я представила, как Мартиниуш читает статью о маме: «Звезда подводного плавания Майра Мак’Оли, которой „Синие жилеты” во многом обязаны своему успеху, может справиться с поставленной задачей, как никто другой – ни до, ни после нее…»

– Саймон превзошел сам себя. Дал добро, не спросив моего согласия, – по ее взгляду было видно, что она не слишком-то довольна ситуацией. – Я, конечно, сказала ему, что, прежде чем хвататься за иностранный заказ, неплохо бы узнать мое мнение, а не думать, что я всегда тут как тут.

Мое сердце сжалось.

– Значит, ты уезжаешь на все лето?

В этот момент запищал телефон, и я опустила глаза. Пришло сообщение от Джорджейны: «Все хорошо? Приходи завтра утром. Обсудим».

– Я поставила шефу условие, – мама припарковала грузовичок на подъездной дорожке и повернулась ко мне.

– И какое? – я отложила телефон.

– Моя дочь должна поехать со мной, – улыбнулась она.

Я ахнула, и сердце мое забилось сильнее.

– А что сказал Саймон?

– Попытался меня отговорить, но я была непреклонна и без труда взяла шефа за жабры. Как, впрочем, и всегда, – мама мне подмигнула, и я рассмеялась. – В общем, он снова позвонил Антони и изложил ему мое условие. Объяснил новоиспеченному партнеру, что начались летние каникулы, а Майра, которую они хотят видеть, не намерена оставлять свою девочку одну дома.

– И что сказал Антони?

Во взгляде мамы читалось искреннее удивление.

– Не поверишь, Тарга. Видела бы ты лицо Саймона. Патрон Антони, Мартиниуш, ответил, что иначе и быть не может. Теперь, когда выяснилось, что у лучшего дайвера фирмы есть дочь, он настаивает, чтобы Майра взяла ее с собой. Не знаю почему, но как есть. – Она вопросительно на меня посмотрела. – Ну что, хочешь поехать со мной в Гданьск на все лето?

Не представляю, что отразилось на моей физиономии. Энтузиазм бил ключом. Мама, заметив это, быстро модифицировала свое предложение:

– Точно не знаю, как долго мы там пробудем. Зависит от того, что именно нам удастся разыскать и сколько всего предметов в грузовом манифесте[11]. Полагаю, на поиски уйдет не меньше полутора месяцев. Как бы то ни было, мы точно успеем вернуться к началу твоего двенадцатого учебного года. Что скажешь?

Я перегнулась через центральную консоль и упала в ее объятия.

– Да! Да! Да! Черт, я понятия не имею, где находится этот Гданьск, но я согласна! Даже не верится!

Мама крепко меня обняла и вдруг отстранилась. В ее пронзительно-лазурных глазах сквозило беспокойство.

– Ты ведь знаешь, что я буду занята, да? Задание очень серьезное, к тому же я, как обычно, намерена работать и на компанию, и на себя. Впрочем, по выходным я буду свободна – Саймон не стал возражать. А вот остальным членам команды придется трудиться и по субботам. В общем, не волнуйся: времени у нас, конечно, будет немного, но выходные мы с тобой сможем проводить вместе. Договорились?

Я хотела поехать в Европу с тех самых пор, как узнала о ее существовании. Но вот беда: у нас никогда не было лишних денег, чтобы это устроить. Конечно, Польша для меня далеко не на первом месте, и я ничего о ней знаю. Но побывать в Европе, да к тому же бесплатно…

– А то! – я крепко прижала маму к себе. – Шутишь, что ли? Поехали скорее в Польшу!

Глава 4

– Куда? Куда ты едешь? – удивленно переспросила Джорджи, тщетно пытаясь совладать с машиной для попкорна. Непослушный аппарат выдувал горячий воздух и кукурузинки куда угодно, только не в миску. Выключив его, подруга пристально на меня посмотрела.

Я пришла к Джорджейне за пару часов до появления Сэксони и Акико. Мы всегда так делали, если нам нужно было побеседовать с глазу на глаз.

– Пожалуйста, скажи мне, что я ослышалась. Ты ведь не собираешься провести лето в Польше? Ну хоть признайся, что оговорилась и на самом деле едешь в Коста-Рику или в какое-нибудь другое классное место… раз решила меня бросить. – Она согнула свое длинное туловище пополам, подняла с паркета упавшую кукурузинку и швырнула ее в раковину. Затем поднялась и окинула меня взглядом, способным расплавить стекло. – Да, бросить. Именно это я и сказала.

В этот момент меня кольнуло чувство вины, но в глубине души я знала, что подруга за меня рада. У Джорджи есть любопытная особенность: сперва на щеках у нее появляются ямочки, и лишь после этого она расплывается в улыбке. Нет, не наоборот, как у всех остальных, а именно так: сначала ямочки, а потом улыбка. Так было и сейчас: она еще не улыбалась, но две большущие ямочки уже весело плясали на ее щеках. Я мысленно вздохнула с облегчением.

– Знаю. Прости меня. Я ведь не предполагала, что так получится. – Протянув подруге горшочек расплавленного масла, я смотрела, как она поливает им попкорн. – Но кто откажется от бесплатной поездки в Европу? Не каждый день выпадает такая возможность. Особенно мне.

– Понимаю. – Джорджи вздохнула, достала из ящика особую ложку, привела ее в рабочее положение, шлепнув себя по бедру, и принялась помешивать попкорн. – Ладно. Расскажи мне еще раз о том старом поляке. Если честно, я не думала, что ты меня так ошарашишь, поэтому слушала не слишком внимательно.

– Ну спасибо, – я бросила в нее кукурузинкой и высунула язык.

Увернувшись, Джорджи засмеялась, посыпала попкорн морской солью, снова его помешала и бросила ложку в суперсовременную посудомойку. А потом двинулась к раздвижной двери, которая вела на задний двор, и открыла ее, подцепив за ручку длинными пальцами ноги. Я проследовала за ней. Мы направились к стульям, стоявшим у ямы для костра. Небо было подернуто нежной персиковой дымкой. Пять деревянных стульев ручной работы были расставлены вокруг ямы, обнесенной кладкой из речного камня. Со спинки каждого свисал свернутый пополам мягкий плед. На стоявшем рядом столике нас ждали кувшин с ледяным чаем и стопка пластиковых стаканчиков. Порой, глядя на такие штуки, я невольно задумывалась, как сильно жизнь Джорджи отличается от моей. Она жила в глянцевом журнале, ну а я… в трейлерном парке. Дом Джорджейны находился в самом богатом районе Солтфорда, название которого – Белла Виста[12] – было выбрано не случайно: все дома здесь огромны и выходят окнами на Атлантику.

Мы устроились поудобнее и жевали попкорн, пока я рассказывала подруге о задании, которое «Судоходная компания Новака» поручила «Синим жилетам».

Джорджи взяла горстку попкорна.

– Чем будешь заниматься, пока мама на работе?

– Я уже составила список, – я достала телефон и показала ей несколько достопримечательностей Гданьска, фотографии которых нашла в Сети.

– Ого! – изображения ярких старинных зданий, выстроившихся бок о бок вдоль одного из городских каналов, явно произвели сильное впечатление на мою подругу. – Черт, как же там красиво! Почему я никогда не слышала об этом месте?

– Наверное, это не самый известный город в Европе, – пожала я плечами. – Но, может, оно и к лучшему, ведь туристов там наверняка будет не так и много. Сэксони не подозревает, какое столпотворение царит в Венеции в июле и августе, – я поежилась. Ненавижу толпы.

– Боюсь, что она об этом даже не задумывалась, – заметила Джорджейна. – Впрочем, в отличие от тебя, она не боится больших скоплений людей. Особенно если речь идет о толпе итальянских мужчин.

– Верно, – рассмеялась я. – Каждому свое.

Я рассказала ей о польских пляжах. Конечно, это не сотни метров сверкающего белого песка, как на Карибах, но нас, атлантических канадцев, этим не удивишь.

– У меня и список книг составлен, – я с наслаждением представляла, как лежу на пляже с толстеньким томиком.

– Охотно верю. Но готова поспорить, ты целыми днями будешь изучать местные достопримечательности и толком не успеешь ничего прочитать. – Она вздохнула. – Звучит заманчиво. Ну что ж, раз этим летом вы все куда-то уезжаете, надо чем-то заняться и мне…

– Может, все-таки согласишься на Ирландию? – я по-прежнему не до конца понимала, почему Джорджи сомневается. – Помню, когда ты вернулась оттуда в прошлый раз, все было хорошо. Мне показалось, Ирландия тебе понравилась.

– Да, но с тех пор прошло много лет, – кивнула она. – В то время я была ребенком, который только что лишился отца. Теперь все по-другому. Я выросла. К тому же я сказала Лиз, что останусь здесь лишь потому, что ты никуда не уезжаешь. Больше оправданий у меня нет. Похоже, мне все-таки придется полететь на изумрудный остров.

– Ты будешь в восторге, – подбодрила я подругу. – По-моему, Ирландия гораздо интереснее Польши. Но мне ли жаловаться?

– Да, там симпатично. Все такое зеленое и яркое. Давненько я там не бывала. Последний раз – незадолго до того, как твой папа скончался.

– За целых три года до его смерти, Джорджи. Тебе было всего пять. – В тот год, когда папы не стало, я по-настоящему поняла, что для меня значит наша дружба. Да, мы были детьми и были знакомы чуть не с рождения, но Джорджи стала моим утешением. Несмотря на юный возраст, она вела себя вполне по-взрослому, куда более зрело, чем я.

– Раз речь зашла о наших отцах… твой не объявлялся? – я с интересом посмотрела на подругу, достав несколько последних кукурузинок с маслянистого дна миски – они были твердыми, хрустящими и не полностью лопнувшими. Именно такие мне и нравятся, даже если они слегка подгорели.

Она покачала головой:

– Нет. Когда мы общались в последний раз, он жил в Эдмонтоне со своей новой женой. Думаю, в моем случае поезд ушел, а папа в нем – машинист. – Она отряхнула руки от соли. – Да и мамины рельсы, похоже, заскрипели. Пить хочешь?

Я кивнула, и она налила мне ледяного чая. Уголки ее губ грустно опустились. Мы обе потеряли отцов, – с той лишь разницей, что мой ушел не по своей воле. Джорджи винила в своей утрате себя и, наверное, будет винить всегда. А мне было трудно сердиться на человека, которого я почти не помнила.

Лиз и Брент развелись, когда Джорджейне было всего пять лет, и отчасти поэтому ее мама взяла девочку с собой в Ирландию следующим летом. Дома у них царил хаос: первое время отец давал о себе знать и участвовал в совместной опеке, но вскоре стал пропускать встречи, а потом и вовсе пропал на целый месяц, никому не сказав, где он. В конце концов он полностью исчез, оставив лишь записку с адресом электронной почты и номером телефона, по которому Лиз могла с ним связаться, рядом было нацарапано: «Для экстренных случаев». Это окончательно развеяло все сомнения. После такого Лиз и Джорджи точно не станут ему звонить. Ни в экстренном, ни в каком другом случае.

– Ты прикинула, когда полетишь в Ирландию?

– Не знаю. Скоро, наверное. А ты уезжаешь…

– Через неделю, – представляя посадку в самолет, я всякий раз испытывала легкий всплеск адреналина.

Она кивнула:

– Попрошу секретаря Лиз посмотреть, какие рейсы доступны в эти даты, – в большинстве случаев Джорджейна называла маму по имени, а когда ей нужно было что-то согласовать, будь то покупка билетов или запись к зубному врачу, всегда звонила в ее офис. Я бы точно не смогла называть маму Майрой и тем более обращаться к ее секретарю с личными просьбами.

– Знаю, что ты сама пока не в курсе, когда вернешься. Сообщи мне, как только вы определитесь. Я постараюсь прилететь примерно в то же время. Вдруг нам повезет и мы еще успеем потусоваться пару недель, перед тем как начнется учеба.

Я согласилась и добавила:

– Отдохни на всю катушку, Джорджи. Ты ведь едешь в Ирландию, а не в Виннипег.

– Знаю, – засмеялась подруга. – Мне нравится моя тетя Фейт. Она клевая. Закоренелая хиппи! К тому же там живет мой кузен, с которым я еще не знакома. – Джорджейна сняла плед со спинки стула и укрыла им ноги.

– А я думала, что твоя тетя не замужем и у нее нет детей, – у меня остались смутные воспоминания о том, что говорили об ирландских родственниках Лиз и Джорджейна. Подул легкий ветерок, отчего по коже побежали мурашки, и я тоже укрылась пледом.

– Она не замужем, – пояснила подруга. – А мой кузен, если не ошибаюсь, всего на пару лет старше меня. Тетя усыновила его после того, как я навещала ее в последний раз. В общем, мы не кровная родня, и мне еще не довелось с ним познакомиться. Не знаю, почему она решила усыновить именно этого парня. Лиз мне о нем ничего не рассказывала. Выясню, когда приеду. Его зовут Джашер. Классное имя, да? – Ноги Джорджи выглянули из-под пледа. Она приподнялась и расправила его, укутывая ступни. Быть длинноногой порой не слишком удобно.

– Очень классное. Он симпатичный? – не то чтобы меня это волновало, но милая улыбка и широкие плечи точно обеспечат Джорджейне хорошее лето.

– Не знаю. Пришлю тебе фотку, сама посмотришь, – пообещала она. Тут ей в голову пришла интересная мысль, и она просияла: – Может, и ты себе найдешь интересного поляка.

– Как знать.

Она бросила на меня косой взгляд:

– Почему ты сомневаешься?

Ну вот, началось. Мы давно всерьез не обсуждали парней. Я старалась избегать подобных разговоров, потому что никогда не знала, что именно нужно говорить. Когда мы собирались вчетвером и речь заходила о парнях, Сэксони и Джорджейна за словом в карман не лезли, а мы с Акико по большей части отмалчивались – с той лишь разницей, что ей свои чувства удавалось облечь в пару коротких фраз, а мне просто было нечего сказать.

– Ну… – замялась я. Джорджейна терпеливо ждала. – Дело в том, что парни меня не привлекают.

– А девушки? – спросила она как ни в чем не бывало. Даже глазом не моргнула! Хотя надо признать, что вопрос был вполне логичным, к тому же задала его Джорджи, а с ней такие темы обсуждать не страшно, ведь, в отличие от многих, она никого не судит. Спроси меня об этом Сэксони – мне бы вряд ли удалось избежать критики.

– Нет, нет и еще раз нет. Слушай, я вовсе не имела в виду, что никого не замечаю и не умею ценить красоту в людях. Просто у меня никогда не было «бабочек в животе», о которых вы целыми днями судачите с Сэксони.

– Но ты ведь не раз ходила на свидания, – напомнила Джорджи. – Например, с Питером в девятом классе. Верно?

– И с баскетболистом Скоттом.

– Помню. Такой милашка! Но Питер слишком низкорослый – даже для такой коротышки, как ты.

– Такое можно услышать только от тебя, – засмеялась я. Питер был сантиметров на пять выше меня.

– Да уж, – фыркнула Джорджи.

– Не очень-то они мне и нравились. Я лишь старалась им угодить. Пригласили – я и пошла. Можно подумать, другая на моем месте поступила бы иначе. Все мы в этом возрасте ведем себя одинаково: ходим на свидания, обнимаемся, целуемся… Разве нет?

– Да, но в идеале делать это надо с кем-то, кто тебе симпатичен. Ты ведь целовалась со Скоттом? Помню, как выуживала из тебя подробности вашей встречи. Я думала, тебе понравилось. По-моему, ты сама мне так и сказала? А как было на самом деле?

Я демонстративно зевнула, прикрыв ладонью рот.

– Настолько плохо? – поморщилась Джорджейна.

– Бедный парень. Он ведь не виноват. Интересно, может ли человек родиться без сексуального влечения? В конце свидания мне хотелось лишь одного: поскорее от него избавиться. В родной пижаме и с хорошей книжкой в руках я почувствовала себя гораздо счастливее, чем в его компании.

– Да, спецы пишут, что влечение бывает слабым или вовсе отсутствует. Это называется асексуальностью. Разновидность сексуальной ориентации, между прочим.

– То есть влечения нет… вообще ни к кому?

– Именно.

Я задумалась.

– Пожалуй, это как раз про меня.

Джорджи закусила нижнюю губу:

– Но разве это не должно было проявиться раньше? Скажем, во время полового созревания.

– Вряд ли. С чего бы? По-моему, это чисто психологическое явление. Или я не права?

– Я всегда считала, что это как-то связано с гормонами. Но даже если так оно и есть, в твоем случае созревание было очень… – она поискала подходящее слово: – Спокойным. У тебя ведь не было ни прыщей, ни спазмов. Совсем ничего. А вот я была готова тебя убить. Помню, меня рвало в туалете как минимум раз в месяц, а мать без конца твердила мне о противозачаточных.

– Вероятно, это взаимосвязано. То есть спокойное половое созревание приводит к отсутствию сексуального влечения, – тут я нахмурилась. Психолог из меня, конечно, никакой, но здесь явно что-то не сходилось. Кажется, Сэксони тоже ни на что не жаловалась в этот период. А ведь она, в отличие от меня, просто помешана на парнях.

Джорджи скользнула взглядом по моему лицу.

– В любом случае с внешностью тебе повезло. Помнишь, какая я была страшная в девятом классе?

Я недоуменно моргнула. Сколько помню Джорджи, у нее всегда был безупречный калифорнийский загар. Даже зимой.

Заметив отсутствующее выражение моего лица, она закатила глаза:

– Ты что, забыла, как я чуть не подсела на средство от прыщей? Как оно называлось?.. То, от которого в старости кости становятся хрупкими?

– Понятия не имею, – и как я умудрилась забыть? Видимо, на маму я похожа больше, чем думала.

– Впрочем, нет ничего удивительного в том, что ты до сих пор не влюбилась. Парни в нашем городе умом не блещут. Если бы встретила подходящего человека, все пошло бы иначе, – уверенно сказала Джорджейна.

Ее уверенности я не разделяла. Но и спорить не стала.

– Не забудь подключить роуминг перед отъездом, – напомнила она.

Я засмеялась:

– Само собой, Джорджи.

Она принялась громко рассуждать о том, чем займется в Ирландии, и я мысленно обрадовалась, что подруга наконец пересмотрела свое отношение к ситуации. Так мы и болтали до тех пор, пока не пришли Сэксони и Акико. Стемнело. На небе взошли звезды. Мы развели костер на заднем дворе, жарили зефир и обсуждали наши планы. Я поведала Сэксони и Акико о предстоящей поездке в Польшу.

– Как здорово, Тарга! – Я поймала на себе цепкий взгляд Акико. Было в нем что-то гипнотическое: порой, когда она на меня так смотрела, мне казалось, что я не в силах отвести глаз.

Сэксони качалась в кресле, переворачивая зефирку над огнем.

– Все мы, кроме Акико, проведем лето в Европе. Давайте не теряться, ладно? Конечно, все будут заняты своими делами, но было бы здорово хоть иногда поддерживать связь.

Мы с Джорджейной согласились, а Акико явно терзали сомнения.

– Постараюсь, – сказала она. – Просто я не знаю, ловит ли там сеть. Насколько помню, семья живет в отдаленной от города местности. Не уверена, что современные технологии им по душе.

– У кого в наше время нет вайфая? – ужаснулась Джорджейна. – Куда тебя отправляет дедушка? В горную пещеру, что ли?

На губах Акико мелькнула хорошо знакомая мне полуулыбка: всякий раз приподнимался лишь уголок ее рта.

– Как знать. Он у меня не слишком силен в описаниях, – сказала она.

Акико – сирота. Воспитывал ее дедушка, а родителей она совсем не помнит. Они умерли от инфекционного заболевания, эпидемия которого охватила несколько деревень и унесла сотни жизней. Отец ее был американским экспатом[13], а дед по маминой линии – японцем. По словам Акико, горе, которое произошло в их семье, разрушило его жизнь, поэтому он решил увезти внучку в Канаду.

– А почему же дедушка с тобой не едет? – удивилась я. – Разве он не хочет повидаться с родными?

– Он слишком стар для подобных поездок, – больше Акико ничего не сказала и уставилась в огонь. Я молча всматривалась в ее лицо. Как и всегда, угадать, что у нее на уме, было почти невозможно. Наверно, у меня разыгралось воображение, но мне вдруг показалось, что подруга вполне довольна тем, что едет одна. Неужели она хочет сбежать от дедушки? Что она почувствует, когда его не станет? Судя по тому, как она о нем говорила, осталось ему не так много, а ведь в Канаде у нее больше никого нет. Уедет ли она в Японию, если, конечно, подружится с родственниками?

Едва ли Акико ответит мне на все эти вопросы.

Я поймала взгляд Джорджи. Подруга смотрела на меня с пониманием: она, как и я, чувствовала, что в душе у Акико творится такое, о чем никто из нас и не догадывается. Затем украдкой взглянула на Сэксони, но та пила ледяной чай и молча смотрела в огонь. Она была самой близкой подругой Акико, но, казалось, порой относилась к ней не слишком внимательно. Тут мне в голову пришла еще одна странная мысль: может, Акико прониклась симпатией к Сэксони как раз потому, что та не приставала к ней с расспросами?

Дедушку Акико я видела лишь однажды. В тот день они вместе покупали овощи на открытом рынке в Солтфорде. Моя подруга несла в руках кучу сумок, а он неспешно шел подле нее – сгорбленный, морщинистый, с тростью в руке. Он был совсем крошечный, с хрупкими костями и тонкой, как бумага, кожей, но при этом весь облик старика говорил о том, что он полон жизненной энергии и может похвастаться железной силой. Белая борода его была всклокочена, а странная шляпа, несмотря на хорошую погоду, натянута до ушей. Одет он был в коричневый пиджак из войлока с длинными деревянными пуговицами, застегнутыми до самого китайского воротника. Акико смущенно представила нас друг другу. Наверное, в эту минуту она предпочла бы быть где угодно, только не здесь. Она не назвала его по имени, сказав лишь: «Это мой дедушка». Я протянула ему руку, но он ее не взял, посмотрел мне прямо в глаза и не проронил ни слова. Никогда не забуду этот момент. От его взгляда мне вдруг стало не по себе. Казалось, передо мной стоит человек, проживший несколько жизней, ни одна из которых не была счастливой.

Как-то раз я поинтересовалась у Сэксони и Джорджейны, знакомы ли они с дедушкой Акико, и обе ответили отрицательно. Особенно меня удивило, что его никогда не видела Сэксони. Как выяснилось, она перестала просить подругу познакомить их после того, как та ясно дала понять, что не хочет, чтобы ее отношения с нами пересекались с семейной жизнью. Настоящей ее семьей были мы – по крайней мере, так она нам сказала. И все же она во многом оставалась для нас загадкой, хоть мы и близки. Наверное, так и должно быть, ведь мы дружим с ней всего два года.

Мы сидели в молчаливом единении, слушая, как потрескивает костер и стрекочут сверчки. В такие минуты дружба имела для меня особое значение. Ни одна из нас не нуждалась сейчас в словах.

Первой тишину нарушила Сэксони:

– Давайте устроим ночевку, когда все вернутся.

Мы согласились. Как ни странно, в какой-то степени Сэксони – это клей, который скрепляет всех нас вместе. Если мы давно не собирались вчетвером, первой инициативу проявляет именно она. Мы с Джорджи всегда остаемся на связи, а вот встречаться всей дружной четверкой нам, увы, удается далеко не всегда. Так или иначе, в большинстве случаев это происходит благодаря Сэксони.

Из нас четверых она единственная, чью семейную жизнь можно назвать нормальной. Ее родители счастливы в браке, а еще у нее есть два брата, в которых она души не чает. Единственную дочь дома беспрестанно балуют. Сэксони – моя самая веселая, упрямая и уверенная в себе подруга, она обожает флиртовать, как никто другой, и к тому же чрезвычайно популярна в школе. По этой причине к ней просто нельзя относиться равнодушно: ее либо любят, либо ненавидят.

В этом году я впервые проведу лето вдали от подруг. Прощаться с ними было грустно, но будущее манило меня. Я чувствовала, что мне наконец представилась возможность познать себя, не думая, что скажут девчонки. Не исключено, что мое восприятие себя сформировалось под влиянием нашей маленькой компании.

Сидя у костра, когда наши последние минуты неумолимо подходили к концу, я спрашивала себя, чувствует ли каждая из них то же, что и я.

Глава 5

Мне было всего три года, когда я впервые увидела маму в обличье русалки. В тот жаркий летний вечер она привела меня на пляж, окутанный покровом темноты. Словно зачарованная, я смотрела, как ее бледные ноги замерцали в лунном свете, а потом вдруг слились воедино, превратившись в переливающийся разными цветами хвост. В том возрасте мне казалось, что в жабрах и плавниках нет ничего необычного – для меня они были столь же прекрасными чертами маминой внешности, как ее ярко-голубые глаза и черные как смоль волосы. Наши ночные прогулки я просто обожала. Мама всегда поражала меня своими акробатическими способностями, – по крайней мере, насколько я могла разглядеть ее водные пируэты в кромешной тьме. Кстати сказать, во мраке наблюдать за русалкой ох как непросто. Обычно мама резко исчезала из виду, а я пристально вглядывалась в рябь на воде, силясь угадать, где именно она вынырнет. Она выпрыгивала из волн столь же внезапно, как и ныряла, после чего быстро-быстро кружилась в воздухе и с криком: «Кто я?!» вновь уходила в глубину, почти не поднимая брызг. Потом вдруг появлялась прямо рядом со мной, а я ахала, завороженная этим зрелищем.

– Вертящийся дельфин, – только и могла вымолвить я, задыхаясь от волнения.

– Молодец! – хвалила она и целовала меня в щеку.

– Мама, покажи кита! – я хлопала ее по щекам пухлыми ладошками.

И она вновь исчезала, а я, затаив дыхание, вглядывалась в воду. Двигалась она так медленно, что над водой приподнималось лишь ее бедро: точь-в-точь как спина кита, которая порой возникает над самой поверхностью воды и тотчас погружается обратно.

– А теперь – угря! – кричала я. Тогда она скользила так близко к поверхности, чтобы я могла разглядеть ее длинное мускулистое тело. Благодаря гибкому стану плыла она грациозно, извиваясь буквой S, точно змея, и достигала в своих движениях абсолютной точности, неподвластной обычному человеку.

Я не раз с наслаждением гладила ее чешуйчатый хвост, любуясь мерцанием изумрудных оттенков в лунном свете. На ощупь он был гладким и твердым, если провести рукой в одну сторону, а если в другую – грубым и жестким. Иногда мама приподнимала чешуйки и резко их отпускала, и тогда по всей длине ее хвоста словно пробегала волна, в которой причудливо отражался лунный свет. Кожа ее была бледной и гладкой, как фарфор, а стоило ей превратиться в русалку – переливалась жемчугом. Когда мама ныряла, длинные черные волосы кружились спиралью в такт ее движениям, а когда выныривала – обматывались вокруг ее стройного тела, словно лента вокруг майского дерева. Словом, она была само очарование. Неудивительно, что в детстве я стремилась проводить с ней все свободное время.

– Это должно быть нашим маленьким секретом, – не раз говорила она, а я с серьезным видом кивала в ответ. – Никому о нем не рассказывай.

– Даже папе?

– Папе тоже нельзя о нем знать, – отвечала она, словно гипнотизируя меня своим музыкальным голосом.

– Почему? – Папа ведь любил ее так же сильно, как и я, а значит, казалось мне, вполне заслуживал того, чтобы увидеть маму во всей красе.

– Люди не верят в русалок, милая моя, – объясняла она. – Если моя тайна раскроется, я буду в опасности, и вы с папой тоже. Чем меньше людей о чем-то знают, тем проще сохранить это в секрете. Понимаешь? – Скрипичные нотки, звучавшие порой в ее голосе, всегда меня успокаивали. Я кивала и смотрела на маму полными обожания глазами.

Она не раз просила меня лечь на мелководье и сосредоточиться, чтобы понять, почувствую ли я волю к трансформации, оказавшись в океане. Увы, как бы я ни старалась, ничего у меня не выходило. Я лежала в воде, закрыв глаза и представляя, что мои ноги сливаются в единое целое, а кожа покрывается чешуей. Но тело мое никак не хотело преображаться.

В общем, росла я как самый обычный ребенок – если, конечно, обычные дети плачут каждую ночь из-за того, что они не русалки. В тот период моей жизни отец был совершенно обескуражен, не зная, как мне помочь. Бедняга.

Незадолго до того, как мне исполнилось шесть, я вдруг заметила, что в маме произошла перемена. Она словно отдалилась от нас с папой. В то время я не понимала, что она борется с мощным природным инстинктом, призывавшим ее вернуться в океан. Осознав это теперь, я искренне удивляюсь, почему она тогда не сбежала. Должно быть, мама всегда обладала чертовски сильной волей, которая и не позволила ей бросить семью. Помню, как она могла часами напролет размышлять о чем-то своем, а потом стала все чаще и чаще уходить из дома, не говоря нам с папой, куда пошла. Вскоре они начали из-за этого ссориться. Отец никак не мог понять, в чем проблема, а потому был не в силах ей помочь. А вот я догадывалась, что все это как-то связано с нашим маленьким секретом, но, как и папа, не знала, что делать.

Когда родители Джорджейны развелись и ее отец исчез, меня стала преследовать страшная мысль: если Брент просто встал и ушел, бросив семью на произвол судьбы, что мешало моей маме поступить так же? Но всякий раз, когда я спрашивала ее, не думает ли она нас покинуть, мама целовала меня в макушку и говорила: «Конечно, нет, малышка. Я люблю тебя».

Но я знала, что мысли о побеге были ей не чужды. Жизнь на суше перестала приносить маме радость. Воображение рисовало мне страшный контраст: вот она в воде, счастливая и свободная, а вот на суше, совершенно несчастная, со мной и папой. То, как резко эти картины отличались друг от друга, приводило меня в ужас. Меня стали преследовать ночные кошмары: мне снилось, что я просыпаюсь, бегу в комнату родителей и вижу, что мама ушла, а папа умер от разбитого сердца. Затем я просыпалась по-настоящему и, лежа в холодном поту, с облегчением понимала, что это был всего лишь дурной сон. Увы, страх мой возвращался снова и снова, словно кто-то запретил ему меня покидать.

Каждую ночь я дожидалась, пока родители лягут спать, после чего вставала и украдкой заглядывала в их комнату, чтобы убедиться, что оба на месте. Если я видела в постели только папу, это означало, что мама ушла поплавать. Тогда я возвращалась к себе, чувствуя, как сильно стучит мое сердце, а во рту пересохло.

Войдя в комнату, я садилась на пол и терпеливо ждала. Услышав, как открылась и закрылась входная дверь – так тихо, что мне приходилось напрягать слух, – я принималась искать маму взглядом сквозь дверной проем и, наконец убедившись, что она дома, ложилась спать.

Я никогда не была уверена, что мама вернется, и очень боялась, что однажды утром мы проснемся, а она покинула нас навсегда. Но в тот самый момент, когда я почти убедила себя в том, что этого не миновать, неожиданно умер папа – и все изменилось.

Мы и не подозревали, что у него были проблемы с сердцем. Он казался таким молодым и сильным: каждую зиму играл в хоккей в пивной лиге[14] и после очередного матча всегда приходил домой в веселом расположении духа. Я всеми силами старалась не заснуть, зная, что он обязательно вернется до полуночи и зайдет в мою комнату, чтобы поцеловать меня перед сном. Щеки у него были холодными, а в дыхании чувствовался сладковатый запах пива. Порой я обнимала его за шею и притягивала к себе, а он смеялся и ласково терся о мое лицо колючей щетиной.

Во время одного из матчей папе вдруг стало плохо. Доктор пояснил, что, скорее всего, он не успел почувствовать боль – скончался еще до того, как упал на лед. Каких-то несколько секунд – и его не стало. Мы с мамой долго горевали о нем. Нелегко было нам обеим, а маме особенно: потеряв любимого человека, она поняла, что теперь ей придется воспитывать меня в одиночку. Не могла же она бросить родную дочь, пусть та и не стала русалкой. Пережить утрату, утопив воспоминания в океане, ей было не суждено. В тот момент перед ней стоял выбор: пройти это испытание вместе со мной или навсегда покинуть свою малышку. И она осталась. Наверное, я никогда не узнаю, как ей удалось перетерпеть невыносимую боль от столь тяжелой утраты, продолжая изо всех сил бороться с зовом океана. Однажды, годы спустя, она в шутку назвала себя единственной русалкой на свете, которая не только познала все «пять стадий горя»[15], но и преодолела каждую из них.

Страховой выплаты, которую мы получили после смерти отца, хватило ненадолго, и вскоре маме пришлось устроиться на работу. До того как я родилась, она работала официанткой в местном ресторане под названием «Морской волк». Увы, платили там слишком мало, чтобы содержать ребенка. Так чем же русалке заработать на жизнь? Мама и в школе-то толком не училась: когда ей было одиннадцать, ее мама умерла от рака, и она тотчас отправилась в океан. Видимо, даже морские девы подвержены этому страшному заболеванию. В общем, в то время, когда большинство женщин, как правило, получают образование, моя мама плавала и играла в волнах. Но она справилась. Лучшим свидетельством ее талантов стало то, что она построила карьеру профессионального дайвера с самого нуля, работая среди обычных людей. Неслучайно ведь говорят, что истина порой на поверхности. Когда я думаю о маминой профессии, слова эти звучат удивительно иронично.

Свое призвание она обрела после того, как увидела объявление в газете, автор которого обещал щедрое вознаграждение любому, кто сможет отыскать потерянные в море ценные вещи. Пропали они – где бы вы думали? – в бухте Чертово Око. По городу ходили слухи, что их никогда не найдут, а любой, кто отправится на их поиски, непременно погибнет. Естественно, мама без труда отыскала на океанском дне чье-то сокровище и не забыла сообщить об этом прессе. Насколько я поняла, в то время она рассчитывала, что, узнав о ее смелости, к ней обратятся другие люди, которые тоже что-то оставили в морской пучине, и мы с ней будем жить на вырученные деньги. Но вскоре об этой истории узнал Саймон и предложил маме присоединиться к «Синим жилетам».

Поначалу все шло не слишком гладко: маме пришлось доказывать начальству, что она хорошо владеет азами подводного плавания, умеет обращаться с водолазным снаряжением и готова четко следовать инструкциям во время поисковых операций. В команде были одни мужчины, и маме с ними, поверьте, пришлось нелегко, особенно первые несколько лет. Но несмотря на все трудности, она прижилась. Мама у меня – крепкий орешек. Думаю, ни одна другая женщина не стала бы так держаться за эту работу. Я-то точно.

По правде говоря, я по-прежнему не понимаю, как маме это удается. Всякий раз, когда «Синие жилеты» приступают к очередному заданию, она как ни в чем не бывало надевает водолазный костюм и работает бок о бок с коллегами, играя выбранную роль. Хотя надо признать, этот бал-маскарад порой сводит ее с ума. Я не раз пыталась представить, что чувствует морская дева, вынужденная обременять себя человеческими ногами и водолазным снаряжением вместо привычных жабр и плавников. Но прежде всего секрет успеха «Синих жилетов» кроется в том, чем мама занимается втайне от начальства. Ныряя в океан под покровом ночи, она находит утерянные вещи и раскладывает их по всему окружающему пространству так, чтобы ее коллеги без труда могли их разыскать и при этом не заподозрить, что кто-то побывал здесь до них. Делает мама это с такой легкостью, что однажды я даже спросила, не хочет ли она открыть собственную компанию. В ответ она призналась, что деловая сторона вопроса ее просто убьет. Бизнес ей совершенно неинтересен, и работает она только для того, чтобы обеспечить нас всем необходимым. К тому же дайвинг дает ей возможность подольше побыть в океане.

Во время поисковых операций мама поначалу старалась держаться поодаль, позволяя мужчинам «случайно» найти побольше поглощенных морем вещей, которые она заботливо разложила для них по обломкам судна. Сама же она делала вид, что ничего не нашла. Но успех «Синих жилетов» был столь велик, что вызывать их стали все чаще и чаще. И мама, которой работать в водолазном костюме было и трудно, и неприятно, в конце концов перестала притворяться, что ничего не может отыскать, и принялась притаскивать артефакты пачками, лишь бы побыстрее избавиться от бесполезной для нее амуниции. Теперь коллеги считают, что она знает подводный мир как свои пять пальцев. В этом они, конечно, совершенно правы.

Благодаря своему мастерству мама быстро стала легендой. Место кораблекрушения, на котором она успела побывать, ей удается снова найти без труда, не прибегая к помощи навигатора, словно некий встроенный маячок указывает ей путь. Не понимая, откуда у нее этот «дар ясновидения», мужчины смотрят на маму с завистью и нередко относятся к ней с недоверием. Водолазное снаряжение по-прежнему раздражает ее, с каждым разом все больше и больше. Взять больничный мама не может, ведь размер ее заработка напрямую зависит от того, присутствует ли она на работе. Раньше ей удавалось чуть-чуть передохнуть зимой, поскольку «Синие жилеты» не брали иностранные заказы до тех пор, пока снег и лед не растают. Холодная вода русалке нипочем, и зима быстро стала маминым любимым временем года. Но по мере того как успех «Синих жилетов» набирал обороты, Саймон стал получать больше предложений из-за рубежа, а команда – чаще выезжать на Карибы и в другие места, откуда бы ни поступил заказ. В отличие от тех, чей заработок тоже зависит от объема работы, мама расстраивается всякий раз, когда вынуждена отправиться в тропики, ведь это означает, что ей вновь придется облачиться в ненавистный водолазный костюм, быть в разлуке со мной, да еще и закрывать глаза на зависть коллег.

Вообще-то отношения с прочими сотрудниками компании маму совершенно не волнуют. Когда я попросила ее быть к ним чуточку внимательнее, она ответила, что устроилась на работу не для того, чтобы завести друзей. Образ этакой одинокой волчицы в сочетании с врожденным обаянием сирены нередко вызывает у «Синих жилетов» смешанные чувства – мужчины просто не понимают, почему она кажется им чертовски привлекательной. Они и считают ее ниже себя, и страстно жаждут ее внимания. Всякий раз, когда я заглядывала в офис, чтобы посмотреть очередной акт этой нескончаемой пьесы, у меня возникало стойкое ощущение, что в маминых коллегах борются сразу два чувства: желание и презрение. А ведь от последнего до ненависти всего один шаг.

За выдающиеся достижения Саймон не раз назначал маме премии, возвел ее на пьедестал и без конца ставил в пример другим сотрудникам, но ее успехов им, обычным людям, конечно, никогда не достичь. А еще он какое-то время пытался уговорить маму поделиться с командой секретами своего мастерства: предложил ей провести несколько тренингов и наглядно продемонстрировать приемы, которые она использует в работе. Это было просто ужасно: как обучить коллег тому, чего не в силах объяснить? К тому же маме жутко не нравилось быть в центре внимания. В конце концов она вняла моим советам и попросила Саймона перестать расхваливать ее перед сотрудниками, а также свести к минимуму внимание прессы. В общественном признании она больше не нуждалась. Шеф постарался повлиять на ситуацию, но журналисты – увы! – продолжали проявлять настойчивость. У профессионального дайвинга есть свои поклонники, а потому акулы пера всегда охотно пишут о «рок-звезде морских глубин». Так они называют маму, хотя в большинстве случаев ныряет она совсем не глубоко. Несколько лет назад какой-то телевизионный продюсер предложил «Синим жилетам» снять реалити-шоу с мамой в главной роли. Саймон, конечно, тотчас почуял запах больших денег, но мама пригрозила уволиться, если тот не уймется.

В кругах дайверов моя мама – живая легенда. Пресса обожает ее за то, что она прекрасна, грубовата и дает замечательные интервью. Публике мама кажется очень забавной, поскольку всегда ведет себя непринужденно, а на вопросы журналистов отвечает чересчур прямолинейно. Поклонники ее таланта все время гадают: она в самом деле такая или это всего лишь образ?

О папе и трудностях на работе мы с ней говорим не часто. Я знаю, что зов океана очень силен, но в перерывах между погружениями и другими неотложными делами маме так или иначе удается с ним совладать. Это ее демоны, и я понимаю, что сражаться с ними ей приходится каждый день.

А что до моих… Я так и не смогла признаться маме, что мне будет очень плохо, если она меня покинет. Больше всего на свете я боюсь, что однажды она уйдет и не вернется. Я не хочу, чтобы она оставляла меня одну, даже когда я вырасту. Без мамы мне не прожить ни дня.

Сирене подвластен целый океан, но ради меня маме приходится все время держаться неподалеку от берега, чтобы не опоздать на ужин. С тем же успехом можно посадить тигра на метровую цепь. Мне очень больно осознавать, что она вынуждена подавлять свою истинную природу. Я виню в этом себя. Если бы только я смогла превратиться в русалку, все было бы по-другому. Чувство вины преследует меня без конца. Я знаю, что подвела ее.

Короче говоря, у нее свои демоны, а у меня – свои. Порой мне кажется, что жизнь – это сплошная проверка на прочность. Так кто же из нас сломается первой?

Глава 6

Не успела я опомниться, как настало время уезжать. Накануне вечером мы погрузили чемоданы, сумки и ящики с водолазным снаряжением в мамин грузовик. Приехать на аэродром нужно было к половине пятого утра. Мартиниуш решил, что в Польшу мы полетим на частном реактивном самолете под управлением его личного пилота. Той ночью мне не спалось: я была слишком взволнована. Как ни странно, мама отправила меня в постель довольно рано, чего сроду не делала. Уставшая и встревоженная, она и сама решила лечь пораньше. В таком состоянии я видела ее не часто, но на то были свои причины: мама терпеть не может летать. Самолеты ее бесят. Она убеждена, что родилась, чтобы погружаться в морские глубины, а не рассекать небо в металлическом футляре для сигар на высоте девяти тысяч метров над землей. Меня, конечно, расстраивает, что перед каждым полетом она испытывает дикий стресс. Ну что же, по крайней мере я буду рядом.

Мне с огромным трудом удалось-таки подремать, но лишь только прозвенел будильник, сон как рукой сняло, и я тотчас вскочила с постели. На часах была половина четвертого. Не летала я с самого детства и даже представить себе не могла, каково это – отправиться в Польшу на частном реактивном самолете. Я заметила у мамы синяки под глазами. В сонной тишине она приготовила завтрак, а я сварила кофе. Она молча уставилась в окно. Там, снаружи, небо из просто черного постепенно становилось черным, готовым вот-вот окраситься в розовый.

Я внимательно смотрела, как мама медленно запихивает в себя овсяную кашу, слегка опустив глаза.

– Ты выспалась?

– Немного подремала, – неуверенно улыбнулась она. – Ты ведь знаешь, я никогда не любила летать. Если и есть на свете что-то способное высосать из меня все силы, так это чертовы самолеты.

– Я ведь полечу с тобой, мам, – я поднялась и обняла ее.

– И слава богу, – она обняла меня в ответ. – Не волнуйся. Все со мной будет хорошо, милая. Ворчу, как старая перечница. Только не переживай, если я буду спать всю дорогу.

– Для тебя это наилучший вариант.

Мы приехали на аэродром за полчаса до вылета. Сегодня с нами было одиннадцать «Синих жилетов», включая самого Саймона. Прибавьте к ним маму – единственную женщину в команде, – и получится ровно дюжина пловцов.

Я пожала больше десятка рук. Многие сотрудники показались мне незнакомыми, а может, я была слишком взволнована, чтобы вспомнить каждого по имени. Но мама объяснила, что тоже знает не всех: тех, кто работал по контракту, Саймон нанял специально для этого задания. Их мама называла ковбоями.

На одном из боков маленького реактивного самолета с помощью трафарета был нарисован логотип компании. Он представлял собой надпись «Новак сточнёвцув брациз»[16], рядом с которой красовалось стилизованное изображение старомодного судна с тремя мачтами, нанесенное на корпус самолета в белом и темно-синем тонах. Наверное, корабль нарисовали, чтобы добавить антуража: насколько мне известно, империя Новака считалась самой продвинутой судоходной компанией в Европе. В промышленности я, конечно, ничего не смыслю, но что-то мне подсказывало, что корабли, которые строит Новак, вряд ли сошли со страниц «Питера Пэна».

Мы вошли в самолет через небольшую дверь, расположенную у крыла. Интерьер был отделан темно-синей кожей с кремовой окантовкой. Пилот показался нам очень элегантным. Лицо его было испещрено мимическими морщинами. Он представился нам Иваном. Когда мама зашла в самолет, пилот окинул ее теплым взглядом, развернулся и пошел по узкому проходу.

Пока я запихивала ручную кладь на багажную полку, запищал мобильник. Я достала его из сумочки, недоумевая, кому вздумалось написать мне в этакую рань. Взглянув на экран, я увидела, что пришло сообщение от Джорджейны: «Хорошего полета, Ти-Нация. Напиши, когда прилетишь. Чмок!»

Я: «Хорошо. Ты рано встала. Все в порядке?»

Джорджейна: «Ага. Не спалось. Немного нервничаю».

Я: «Ты приняла правильное решение».

Джорджейна: «Спасибо, что напомнила. Очень кстати».

Я: «Ты тоже напиши, когда прилетишь в Ирландию. Ок?»

Джорджейна: «Канешн».

Я отключила телефон и сунула его в рюкзак. Затем сняла свитер, отправила его на багажную полку к остальным вещам и окинула взглядом парней, которые в эту минуту размещались в салоне. Были среди них и те, кого я знала лично: Майка, Джефф, Саймон, Тайлер и Эрик. Майка мне нравился, поэтому я предложила маме занять места в том же ряду, что выбрал он.

– Как здорово, что мы соседи, хоть и через проход, милые леди. Смогу пофлиртовать с обеими! – пошутил он.

Мама закатила глаза, а я прикусила щеку, пряча улыбку. Я посадила маму у окна, чтобы она могла поспать, и устроилась рядом. Майка сидел через проход, а соседнее с ним место у окна никто не занял.

Во время взлета мама так крепко схватилась за подлокотники, что костяшки ее пальцев побелели. Я накрыла ее руку своей. Мало того что она разнервничалась, что само по себе было редкостью, так ведь могла еще и кресло ненароком сломать. Заметив мое беспокойство, мама напряженно улыбнулась.

– Дыши, – прошептала я.

Она кивнула, хрустнув затекшей шеей.

Иван сообщил по громкой связи, что во время полета нас ждут два небольших перекуса и ужин, а встроенная развлекательная система станет доступна, когда самолет окажется на высоте выше трех тысяч метров над землей. Время от времени пилот рассказывал нам интересные факты о местах, над которыми мы пролетали, даже если нам не удавалось ничего разглядеть. Говорил он с акцентом, но определить, откуда он родом, я не смогла. Мама сказала, что из Беларуси.

Я рассчитывала, что во время полета смогу налюбоваться Атлантическим океаном, но облака оказались настолько густыми, что видно было только белую вату. На такой высоте небо кристально-голубое и чистое, а лететь легко и приятно. Как только мы перешли в крейсерский режим, мама заснула. Тогда я опустила шторку и укрыла ее пледом. Достала из рюкзака книжку, открыла ее и хотела было приступить к чтению, как вдруг заметила, что на меня смотрит Майка. Я подняла глаза и улыбнулась ему.

В свои двадцать семь Майка – самый молодой член команды, он только начал строить карьеру. Сэксони он бы наверняка понравился. У Майки мальчишеский вид, потому что он всегда носит бейсболку, из-под которой выбиваются кудри цвета «клубничный блонд», а плечи столь широки, что непонятно, как ему удается втиснуться в самолетное кресло. Мне вдруг стало любопытно, хорошо ли Майка целуется, и я непроизвольно заерзала на сиденье. Увы. Желания не возникло, хоть парень и казался мне симпатичным. Ну что же, по крайней мере, я была последовательна.

– Хочешь посмотреть фотографии с места кораблекрушения? – он протянул мне папку, на которой чьей-то рукой было написано: «“Сибеллен”, Гданьск». Колено его мелко дрожало. Судя по глазам, парень явно переборщил с кофе. Если Майка будет таким всю дорогу, полет для него растянется на целую вечность, подумала я.

– Да, конечно, – я убрала книгу в карман кресла, взяла папку и открыла ее. Внутри оказалось много графиков и аналитических данных. – Потрясающе, – протянула я с сарказмом.

– Картинки в самом конце, – рассмеялся Майка.

Я пролистала папку и наконец добралась до распечаток размытых изображений, сделанных под водой. Некоторые и на фотографии-то были не похожи: судя по всему, съемку выполнял гидролокатор, и в результате получились какие-то мутные очертания и черные пятна. Глядя на большинство снимков, понять, что на них запечатлен корабль, было практически невозможно. Впрочем, иногда попадались и более четкие кадры.

– Снимал подводный робот. Ни один человек туда еще не погружался, – объяснил Майка, склонившись над проходом и рассматривая фотографии. – Круто, да?

Я согласилась, но больше из вежливости: на самом деле размытые изображения не особенно меня впечатлили. Но я все равно продолжила листать их и вдруг наткнулась на снимок, на котором корабль был запечатлен со стороны борта. Присмотревшись, я разглядела две мачты.

– А почему он не развалился, опустившись на дно? Разве обломки не разбрасывает по всему океану? – спросила я. Судя по маминым описаниям, чаще всего места кораблекрушения напоминали помойку.

– Удивительно, да? – Майка вскинул брови. – «Сибеллен» – самый красивый корабль из всех, что я когда-либо видел. Я не так давно работаю в этой сфере, но даже ветераны дайвинга признают, что никогда не сталкивались с настолько хорошо сохранившимся судном. Увидеть его вживую сродни путешествию во времени.

На снимке хорошо просматривались две мачты, но, судя по длине корабля, их должно было быть три. Я отметила для себя ровные края и отсутствие признаков гниения.

– А это точно тот самый корабль, который они так долго искали? По-моему, не больно-то он и старый.

– Он исчез в 1869 году и, поверь мне, чертовски стар. Но затонул он в Балтийском море – это его и спасло.

– Почему? – Мама никогда не посвящала меня в такие подробности. Мне нравилось слушать истории о ее подводных приключениях, но она всегда рассказывала о том, чем занималась в одиночку, а командные погружения оставляла без внимания. Майка же описывал свои впечатления в совершенно других красках. В отличие от моей мамы, которой до смерти надоедала работа с коллегами, он явно был в своей стихии. О своем опыте Майка говорил со страстью художника.

Достав смартфон, он пролистал несколько фотографий, пока не дошел до снимка, на котором был запечатлен другой затонувший корабль, и протянул мне гаджет:

– Это старое британское судно, обнаруженное в Карибском море. Оно на двадцать три года моложе «Сибеллен». Видишь разницу?

Я посмотрела на экран смартфона и сразу догадалась, на что намекает мамин коллега. Понять, что там затонул какой-то корабль, можно было лишь по огромным изогнутым ребрам-шпангоутам. Мачты отсутствовали, а корма полностью развалилась. Британское судно пострадало куда серьезнее, чем «Сибеллен»: по сути, от него остались какие-то кусочки.

– Почему он в таком плохом состоянии? Может, поэтому и затонул?

– Не исключено, – ответил Майка. – Но скорость разрушения корабля зависит от множества факторов, главный из которых – вода. А в Балтийском море она почти пресная. В ней практически нет соли и не водятся корабельные черви. Поэтому, несмотря на то что «Сибеллен» старше, британец развалился гораздо быстрее. Такова сила соленой воды.

Майка объяснил, что из-за особенностей притока и оттока вода в Балтийском море двухслойная. Как правило, на поверхности она до того пресная, что практически пригодна для питья. Но чем глубже погружаешься, тем солонее она становится. Бо́льшая часть соли оседает на глубине тридцати девяти с половиной метров. Новаку очень повезло, ведь «Сибеллен» находилась на глубине всего двадцати семи метров.

Майка увлеченно демонстрировал мне фотографии кораблекрушений на своем смартфоне, но спустя какое-то время ранний подъем все же дал о себе знать, и у меня начали слипаться глаза. Я поблагодарила Майку, вернула смартфон, укрылась пледом и свернулась рядом с мамой, которая по-прежнему крепко спала.

Не знаю, сколько часов спустя я открыла глаза в темном салоне, полном спящих пассажиров. Шторки были опущены, а с нескольких кресел раздавался храп. Я встала и пошла в уборную, по дороге заметив, что через пару сидений от нас Эрик и Джефф о чем-то шепчутся.

Размяв ноги, я вернулась на свое место и снова свернулась, намереваясь еще поспать. Пока я лежала с закрытыми глазами, до меня доносились фрагменты разговора Джеффа и Эрика.

«…не получится, Эрик».

«…заставляешь меня…»

«…по триста тридцать пять долларов за два килограмма…»

«…американских?»

Последовало еще несколько реплик, которые мне не удалось разобрать. А затем…

«Не будь бабой, Джефф».

Я так и не поняла, о чем они говорят, но мне показалось, что Эрик угодил в долговую яму и пытался убедить Джеффа помочь ему из нее выбраться. Я напрягла слух, чтобы услышать что-нибудь еще.

«…дышат мне в затылок».

«…скинемся по половине…»

В этот момент раздался еще один голос, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Что это вы, ребята, тут замышляете? – Я приподнялась и украдкой заглянула за кресло напротив. Голос принадлежал Саймону. Он стоял в проходе. – Полагаю, ничего хорошего.

Эрик заставил себя рассмеяться:

– Пустяки, босс. Обсуждаем план подъема корабля, только и всего. Не терпится увидеть «Сибеллен» во всей красе.

Очевидно, Саймон и сам жаждал поскорее приступить к заданию, а потому позволил себя одурачить. Его круглое лицо просияло, и он принялся делиться с коллегами своими соображениями по поводу предстоящей операции. По словам мамы, шеф давно мечтал получить солидный заказ.

Больше подслушивать было нечего. Мысли мои обратились к Польше и прекрасным местам, которые я планировала там посетить. Забыв о разговоре маминых коллег, я наконец погрузилась в сон. И грезились мне мощеные улочки и живописные каналы Гданьска.

Глава 7

Молодой ассистент Мартиниуша встретил нас в Гданьском аэропорту имени Леха Валенсы. Часы показывали 16:45 по местному времени. Мы вышли из самолета и с наслаждением глотнули пропитанный солью воздух. Прямо на моих глазах с каждым вдохом к маме возвращался нормальный цвет лица.

– Тебе лучше? – спросила я, когда она наконец размяла ноги.

– Ты даже не представляешь насколько, – улыбнулась она.

Наш сопровождающий представился Антони Баранеком и сообщил, что работает личным ассистентом Мартиниуша почти три года. Он был высокий, широкоплечий, с коротко остриженными светло-рыжими волосами и обнажающей зубы улыбкой. Антони крепко пожал руку каждого, кто вышел из самолета, в том числе и мою. Говорил он глубоким голосом, в котором слышался тяжелый польский акцент, придававший ему особый шарм. У помощника заказчика были светло-карие глаза с длинными темными ресницами и полные, натурально красные губы. Облик его показался мне чуточку нескладным: на контрасте с широкими плечами талия, пожалуй, выглядела слишком узкой.

Антони весь сиял и светился здоровьем, точь-в-точь как персонаж мультфильма или герой комиксов. На его румяных щеках проглядывала однодневная щетина. И еще он был таким высоким, что мне приходилось вытягивать шею, чтобы рассмотреть его лицо.

Я знала, что девчонки наверняка сочли бы Антони весьма сексуальным, но мое сердце не дрогнуло, а в животе не запорхали пресловутые «бабочки», о которых Джорджейна и Сэксони то и дело рассказывали нам с Акико. Конечно, я понимала, что парень великолепен – как, скажем, восход солнца или какое-нибудь произведение искусства. Надо бы украдкой сфотографировать ассистента заказчика и показать подружкам. Тем более что риск вполне оправдан: девчонки точно по достоинству оценят его внешность. Как и все высокие парни, лучше всего Антони смотрелся бы рядом с Джорджейной, решила я. Из этих двоих получилась бы удивительно милая пара – с их-то несуразно длинными конечностями и исполинским очарованием.

Несколько человек, приехавших вместе с Антони, помогли нам погрузить оборудование в черные грузовики. Я села в спортивный автомобиль и, взглянув на окружающий мир через затемненные стекла, почувствовала себя героиней шпионского кино. По предложению Антони, мы с мамой поехали в одной машине вместе с ним, Саймоном и Тайлером.

– Как здорово, что теперь я смогу попрактиковаться в английском с носителями языка, – порадовался поляк, когда мы отправились в путь, и попросил нас исправлять любую допущенную им ошибку. – Прошу вас, – умоляюще произнес он, сложив руки, словно в молитве, после чего положил широкую ладонь на сердце, – окажите мне эту честь и тем самым избавьте меня от возможного унижения в будущем.

Мы дружно расхохотались, но не из-за его слов, а от того, с каким выражением он их произнес. Что-то мне подсказывало, что поправлять его нам не придется: уж больно красиво поляк говорил по-английски.

Как и большинство мужчин, Антони глаз не мог отвести от моей мамы. Я отметила, что из вежливости он старался смотреть на нее лишь украдкой и, бросив взгляд, тотчас отворачивался. Конечно, я оценила его усилия, ведь, как правило, мужчины пялятся на маму без всякого стеснения. Бедняги и не подозревали, что перед ними русалка: существо, которое при помощи своих чар способно без труда соблазнить кого угодно, стоит ей лишь пожелать (хотя жертвами ее обаяния нередко становятся и те, кто ей безразличен или неприятен).

Да, мама не просто очень красива, но и обладает врожденным очарованием сирены, которым далеко не всегда пользуется осознанно. Интересно, как бы она себя повела, если бы сама захотела кого-то очаровать? При мысли об этом я невольно вздрогнула и в тысячный раз подумала, что у отца не было никаких шансов перед ней устоять. Еще неизвестно, кому из них повезло больше, ведь быть женатым на морской деве не так и просто. Было бы ему легче, если бы он знал, кто она такая? Или это стало бы тяжелым ударом?

Поместье Новака располагалось недалеко от Гданьска, в сорока минутах езды от аэропорта. Город оказался чудесным, таким я и представляла его по фотографиям, найденным в Сети. По пути нам встретилось множество водных пространств, ярких зданий, стоящих вплотную друг к другу, а еще церквей, каналов и необычных парков. Я буквально прилипла к окну и с нетерпением ждала возможности прогуляться по всем этим живописным местам.

Когда мы выехали за пределы города, за окном пронеслась вереница уютных приморских деревень. Я ухватилась взглядом за золотые песчаные пляжи, сверкающую на солнце голубую воду и вздымающиеся пеной волны. Подметила и деревья, такие пышные и зеленые, а открыв окно, вдохнула свежий запах моря, навевавший воспоминания о доме.

Антони перекинул руку через сиденье и повернулся к нам.

– Так вот она какая – знаменитая ныряльщица, о которой все время говорят в новостях, – он стрельнул ухмылкой в нашу сторону, и до того она была ребяческой, что я вдруг подумала: наверное, к Мартиниушу парень попал сразу после университета.

Мама скривила губы. Я не знала, как трактовать ее реакцию: то ли сказанное поляком вызвало у нее раздражение, то ли показалось смешным, но ответа от нее не последовало. Впрочем, не было и вопроса. Такова сущность сирены: поддерживать вежливый разговор, чтобы произвести приятное впечатление на собеседника, ей совсем не интересно.

Повисла неловкая пауза. Антони прокашлялся и наконец продолжил:

– Мартиниуш распорядился, чтобы я устроил приветственный ужин в вашу честь. Разумеется, после того как вы отдохнете. Он с нетерпением ждет встречи с командой, а больше всего желает увидеть именно вас, Майра.

При этих словах сидевший рядом с нами Тайлер закатил глаза. Он тоже знаменит в мире дайвинга и занимается подводными погружениями дольше, чем я живу на этом свете. Само собой, мамин коллега очень уязвлен тем, что оказался в тени ее славы: в отличие от него, она и десяти лет не проработала в этой сфере. Пора бы Антони перестать так неприкрыто ее расхваливать. Но ведь бедняга поляк не подозревает, что у мамы и без того напряженные отношения с командой.

Антони немного рассказал нам о местах, которые мы проезжали, и наконец наш автомобиль остановился у гигантских ворот, выкованных из чугуна и украшенных причудливыми фигурами, наводящими на мысль о бурлящей пузырями воде. В том месте, где ворота соединялись, я увидела две позолоченные зеркальные фигурки русалок. Хвосты их изгибались, соединяясь посередине, а затем вновь разделялись, закручиваясь изящными кольцами. Мы с мамой переглянулись. Она хитро мне подмигнула, а я улыбнулась в ответ. Да, мама и впрямь была живой легендой – во всех смыслах этого слова.

Когда мы въехали на территорию поместья, я разинула рот от удивления, позабыв о правилах вежливости. Владения Новака оказались столь чудесными и ухоженными, что мы тотчас потеряли интерес к разговору. В конце длинной подъездной дороги, усаженной деревьями и цветущими кустами, возвышался особняк из красного кирпича. По обе стороны огромного двора стояли каменные стены, увитые глицинией, которая еще не зацвела, а по стенам самой усадьбы расползся плющ.

Остановившись на полукруглой дорожке, мы вышли из автомобиля, ступили на гравий и вытянули шеи, с любопытством разглядывая окрестности. Пока ребята разгружали грузовики, я фотографировала. Девчонки будут в восторге, когда увидят это место. Глаза мои горели от усталости, а сердце трепетало от охватившего меня волнения.

По широким каменным ступеням навстречу нам спустились трое мужчин и две женщины, одетые в военно-морскую форму, подхватили наш багаж и понесли его ко входу в особняк.

– Отнесите их в апартаменты Мушля, – распорядился Антони, указав на наши с мамой чемоданы. Вслед за ним мы поднялись по лестнице, вошли в особняк через одну из множества открытых двустворчатых дверей главного входа и оказались в гигантском мраморном холле с огромной широкой лестницей, которая вела на большую площадку, а дальше разделялась, уходя вправо и влево. Вдоль полуоткрытых коридоров верхних этажей тянулись сложные, искусно сделанные перила. Я также заметила картины и гобелены, на которых в основном были изображены морские пейзажи. Окинув взглядом окружающее меня великолепие, я подняла глаза и увидела над головой массивную люстру. Тут мое внимание привлекла картина, висящая над главными дверями. На ней была запечатлена широкая панорама моря с высоким парусником на горизонте. На переднем плане прямо из моря вырастала скала, о которую бешено бились волны, разбрызгивая пену во все стороны. На скале сидела желтоволосая русалка. Она провожала взглядом проплывавший вдали корабль. Плечи ее были грустно опущены. Я пихнула маму локтем и указала ей на картину.

– Хм, – вот и все, что она сказала.

Подошли другие служащие Мартиниуша. Антони заговорил с ними по-польски. Поприветствовав нашу иностранную делегацию, они повели бо́льшую часть сотрудников к другому входу.

– Я провожу вас в ваши апартаменты, – сказал нам Антони. – Они на третьем этаже.

Поднявшись по лестнице один пролет, на площадке я увидела резной столик из красного мрамора, который украшала статуэтка русалки. Она была изготовлена из дерева и казалась очень старой. Антони остановился, позволив нам ею восхититься.

– Любопытная вещица, – отметила я. – Похоже, все здесь посвящено одной теме.

– Мартиниуш происходит из старинной династии коллекционеров, – пояснил Антони. – Сирена украшает фамильный герб Новаков, поэтому они всегда питали страсть к произведениям искусства, персонажи которых – русалки.

– А разве не все люди их обожают? – искренне удивилась мама.

– По легенде, если погладить ее грудь, это принесет удачу, – продолжал поляк, пока мы разглядывали русалку. Груди статуэтки были натерты до блеска: видимо, их без конца гладили те, кто верил в эту байку. – Как статуя Джульетты в Вероне.

Я посмотрела на маму и ухмыльнулась. Она шлепнула меня по попе и нарочито строго сказала:

– Как маленькая.

– Вы тоже здесь живете? – поинтересовалась я у Антони, пока мы поднимались на третий этаж.

– У меня свои апартаменты, – подтвердил он. – Живу я в Гданьске, а здесь могу остановиться, если того требует работа. Я буду в особняке, пока не завершится операция по подъему корабля.

Мы прошли через дверь, на которой висела медная табличка с выгравированной надписью: «Апартаменты Мушля». Антони пояснил, что в переводе с польского это означает «морская ракушка». Номер был обставлен в морском стиле, как и все, что мы видели в особняке. Интерьеры казались старомодными, но роскошными. В нашем распоряжении было пять комнат, включая две спальни, каждая с огромной кроватью. При обеих спальнях имелись собственные ванные комнаты, а из гостиной открывался вид на сад и подъездную дорогу. Если бы не высившиеся повсюду деревья, на горизонте виднелось бы море.

– Я едва не поссорился с Мартиниушем, предложив ему срубить несколько дубов, чтобы вид из окон был более эффектным, – пояснил Антони. – Но поскольку эти деревья растут здесь со времен его прадеда, он никак не может с ними расстаться.

Во входную дверь постучали, Антони пошел открывать. Парень в униформе доставил наш багаж. Вместе с Антони, весело болтая по-польски, они занесли чемоданы в номер. Наверное, их связывают дружеские отношения, решила я.

– Ну что же, не буду вам мешать, – сказал Антони, когда весь багаж оказался в просторной прихожей. – Встретимся в холле в половине седьмого. Я покажу вам обеденный зал, – с этими словами он удалился, закрыв за собой дверь.

Когда поляк ушел, мы с наслаждением растянулись на одной из кроватей. Я посмотрела на маму и нахмурилась, заметив синяки у нее под глазами.

– Устала?

– Очень. Долгие перелеты – сущий ад. Так сразу не очухаешься.

Мы отнесли мои чемоданы в одну спальню, а мамины – во вторую. Я переоделась в пижаму и задернула занавески. А мама закрылась у себя в комнате. Мне захотелось вздремнуть, но я так устала, что мне никак не удавалось расслабиться. Поворочавшись немного, я решила внимательно осмотреть спальню и тогда заметила, что у стоящей на прикроватном столике лампы основание выполнено в форме русалки, а на обоях изображены плавающие сирены и другие морские создания.

В эту минуту я в сотый раз спросила себя, какой была бы моя жизнь, если бы я родилась с генами русалки, и сколько должно пройти времени, прежде чем мама покинет меня навсегда. При мысли об этом я испытала до боли знакомое чувство пустоты, всякий раз окутывавшее меня словно туман, стелющийся над морем.

Гены русалки передаются только от матери к дочери. Когда у сирены рождается девочка, для нее это истинное воплощение счастья. Как только дочка будет готова, она сможет увести ее в океан. Если же на свет появляется мальчик, он навсегда останется человеком. Рождение мальчика – горькая радость для русалки. Как бы крепко она его ни любила, рано или поздно зов океана возьмет верх и вынудит ее бросить и сына, и мужа. По-другому не бывает. Но в моем случае все оказалось сложнее: хотя я и родилась девочкой, путь в русалки был для меня заказан. Мама никогда не слышала, чтобы дочь сирены не смогла принять свой истинный облик. Гены передавались девочкам в ста случаях из ста, поэтому со мной явно произошла какая-то досадная аномалия. Мы сделали все, что только смогли придумать, чтобы гены как-то проявились, но за помощью обращаться нам было не к кому, да и книг по биологии русалок никто не написал. Как-то раз я даже наполнила ванну морской солью и сидела в ней, пока моя кожа не сморщилась и не начала саднить. «Наверное, мне просто нужно побольше соли», – рассудила я. Но, как всегда, ошиблась.

– А вы с папой не думали завести еще одного ребенка? – спросила я маму через несколько лет после того, как папы не стало. В то время мы больше не надеялись, что я стану русалкой.

– Это было невозможно, – ответила она. – Жизнь сирены протекает в соответствии с законом природы. Она выходит на сушу с целью зачать и родить ребенка, но чтобы проделать это снова, ей нужно вернуться в океан и побыть в соленой воде. Тогда начнется новая фаза.

Неизвестно, сколько бы времени на это потребовалось, ведь у каждой русалки цикл проходит по-своему. В какой-то момент она чувствует, что вновь настала пора покинуть морские глубины и предпринять еще одну попытку завести потомство. А дать жизнь двум детям в течение одной фазы удается лишь тем сиренам, у которых родились близнецы. С тех пор как я появилась на свет, мама никогда не жила в океане, ее цикл прервался.

Долгие годы мама терпеливо отвечала на мои вопросы, поэтому в физиологии и психологии морских дев я разбираюсь очень неплохо, пусть у меня и нет их генов. И знаю, что мифы о них далеки от истины.

Цикл сирены выглядит примерно так: когда приходит время – как правило, вскоре после полового созревания, – она выходит на сушу и отправляется на поиски партнера. Стремление обзавестись потомством настолько сильно, что сирена покидает океан, свой родной дом, с удивительной легкостью. Она странствует по суше до тех пор, пока не влюбится и в конце концов не родит ребенка. Для этого сирена принимает человеческий облик и ведет себя как самая обычная девушка. Как и многие морские существа, русалки могут жить очень долго. Партнера они выбирают весьма придирчиво и готовы оставаться вдали от океана долгие годы, пока поиски наконец не увенчаются успехом.

Как правило, русалки рождаются на суше, поэтому имеют право получить свидетельство о рождении и номер социальной страховки, а также оформить банковский счет и любые другие документы, необходимые для полноценной жизни среди людей. Но годы, проведенные в океане, неизбежно приводят к тому, что в бумагах морских дев царит беспорядок. Покидая сушу, сирена должна тщательно все спланировать. Нельзя делать это спонтанно, иначе по возвращении можно обнаружить, что тебя считают без вести пропавшей, а то и умершей. Поэтому русалка предупреждает знакомых, что уезжает куда-то далеко, или уведомляет государство об эмиграции, оставляя некий зарубежный адрес, чтобы избежать налоговых кошмаров в будущем. В большинстве случаев вновь встретить на суше людей, которые прежде были с ней рядом, сирене не суждено. Отношения с человеком для них всегда преходящи.

Мама считает, что ей очень повезло. Покинув океан, она воспользовалась накоплениями и паспортом, который ей помогла оформить ее мама, чтобы устроиться на работу в пабе «Морской волк», располагавшемся на Солтфордской пристани. Он, кстати сказать, по-прежнему существует. Через пару недель в паб заглянул Нейтан (мой папа), чтобы пропустить по кружке пива с друзьями после игры в хоккей. По словам мамы, услышав его голос, она сразу поняла, что нашла свою любовь. А раз она сама его выбрала, отвергнуть ее он точно не смог бы. Поначалу все шло не слишком гладко, поскольку в то время Нейтан встречался с маминой подругой, которая помогла ей устроиться на работу. У меня остались смутные воспоминания об этой девушке, блондинке по имени Кристал, иногда сидевшей со мной, когда я была маленькой. Потом Кристал уехала из Солтфорда и пропала, мама осталась одна, и с тех пор ей так и не удалось ни с кем подружиться.

Когда русалки живут среди обычных людей, им необходимо омываться пресной водой, чтобы подавлять зов океана – природный инстинкт, усилить который способна морская соль. Это позволяет морским девам оставаться на суше в течение длительного времени. Иногда они купаются в соленой воде, но им приходится ополаскивать себя и пресной, ведь именно она в какой-то степени заставляет русалку забыть о своей истинной сущности. Некоторым удается настолько привыкнуть к человеческому облику, что они почти не испытывают потребности в плавании.

Влюбившись, русалка думает, что останется со своим партнером навсегда и проведет всю оставшуюся жизнь на суше. Если мужчина старомоден, каким, например, был мой отец, они женятся. Понятие брака русалке чуждо. Она ведь родом из морских глубин и не привыкла к человеческим обычаям, но чаще всего соглашается пойти под венец, чтобы угодить любимому. Вскоре она беременеет и проходит те же стадии выведения потомства, что и обычная женщина.

После того как ребенок овладевает азами движения и речи, начинается следующая стадия жизни сирены. Если родилась девочка, мама будет купаться с ней в океане под покровом ночи. Соленая вода должна «включить» гены, благодаря которым ноги малышки постепенно трансформируются в мощный хвост. Момент, когда русалка приняла свой истинный облик, она считает своим рождением, хотя по сути это перевоплощение.

Какое-то время мать и дочь могут оставаться на суше, сохраняя свою тайну до тех пор, пока девочка не станет достаточно сильной, чтобы выжить в океане. Но и тогда у русалки порой возникает желание сохранить семью. Наступает так называемая переходная стадия, пережить которую непросто – привязанность к партнеру очень сильна, но рано или поздно зов океана возьмет верх.

С мальчиками все куда сложнее. Конечно, русалка выкормит сына и попытается какое-то время растить его и воспитывать, но в конце концов непременно сбежит. По словам мамы, доказано это с математической точностью. Отец ребенка никогда не поймет причину ее побега и, конечно, не узнает, что был женат на сирене, если той удастся сохранить тайну своей личности.

Если русалка покидает семью внезапно, ее, конечно, пытаются разыскать, но так и не находят: исчезает она бесследно.

В возрасте двенадцати или тринадцати лет я увлеклась изучением сообщений полиции о без вести пропавших женщинах, пытаясь понять, могли ли в их число попасть морские девы. Особый интерес у меня вызывали случаи, когда мама и дочь исчезали вместе. Я собирала все статьи о подобных инцидентах, какие мне только удавалось раздобыть. Впрочем, этим все и ограничилось: думаю, мне просто было любопытно, сколько всего русалок живет на свете. Судя по тому, что мне удалось выяснить, их не так уж много.

Мама объясняла, что соленая и пресная вода оказывают на память и сознание русалки колоссальное воздействие: пресная придает им сходство с людьми, а соленая, наоборот, усиливает инстинкты сирены. В некоторых случаях, когда русалка бросает сына, возвращается в океан и остается там на долгие годы, соль стирает ее воспоминания без остатка и она окончательно забывает о своей семье. Спустя какое-то время она может снова выйти на сушу и найти нового партнера, не имея представления, что несколько лет назад проделывала нечто подобное.

Некоторое время мысль, что где-то на этом свете у меня могут быть братья и сестры, сводила меня с ума, но мама повторяла снова и снова, что, кроме меня, у нее никого нет.

Странная штука – соль. Влияние ее и благотворно, и пагубно. Если русалке пришлось бросить мужа и сына, соль облегчит боль. Но стоит ей вернуться на сушу и окунуться в пресную воду, воспоминания могут нахлынуть на нее вновь, даже если это произошло годы спустя. А могут и не нахлынуть. Каждая русалка уникальна. По-моему, это жестоко, но природа, увы, бессердечна.

Не знаю, сколько продержится моя мама. Любая русалка мечтает о дочери, и я нисколько не сомневаюсь, что она меня любит. Но я оказалась пустышкой, обыкновенным человеком, которому предстоит рано или поздно покинуть родное гнездо и начать жить своей жизнью. Когда это произойдет, Майра снова отправится в океан. И захочет ли она когда-нибудь вернуться на сушу, оказавшись в своей стихии? Будут ли мои дети знать свою бабушку?

Я вдруг представила, как однажды, старая и седая, встречу маму на каком-нибудь пляже. Она выходит из полосы прибоя, молодая и прекрасная, как сейчас. Я ковыляю к ней, раскинув руки, а она отступает и говорит: «Я тебя не знаю».

Глаза защипало, и я поскорее отогнала ужасное видение. Она меня забудет… А может, и нет. Но я знаю, что она все равно меня оставит, вопрос лишь – когда. Доказано, как она сама бы сказала, с математической точностью.

Глава 8

Едва мне удалось немного расслабиться, как я почувствовала, что кровать подо мной прогнулась. Я перевернулась на другой бок. Мама, присевшая на край постели, выглядела ненамного лучше, чем до того, как мы решили вздремнуть.

– Ты поспала? – спросила я.

– Немного. А ты?

Я кивнула. Глаз я, правда, не сомкнула, но не хотела, чтобы мама за меня беспокоилась.

– Ты пойдешь ночью на пляж, чтобы разведать обстановку?

– Нет. По распоряжению Мартиниуша, всю эту и часть следующей недели мы должны изучать поставленные цели и знакомиться с оборудованием. Похоже, мне придется взять несколько уроков польского, чтобы понимать, что написано на местном снаряжении, – мама приставила палец к виску, изображая выстрел в голову. Для остальных «Синих жилетов» успех предстоящей операции зависел от этой подготовки. Мама резонно считала ее напрасной тратой времени.

Узнав, что в ближайшие дни нырять она не собирается, я немного успокоилась. Мама нуждалась в сне меньше, чем обычные люди, но работала она одновременно и на себя, и на компанию, и отдых ей был необходим. Иногда ей приходилось трудиться сутками – день сменял ночь, а ночь день. Если того требовал служебный долг, мама готова была погружаться в океан сколько угодно, но раз в четыре дня спала по пятнадцать часов. Ни один другой сотрудник не выдержал бы столь странного графика, но звезде команды Саймон позволял делать все, что ей вздумается. В оговоренных пределах, конечно.

Дома все складывалось довольно удачно. В перерывах между поисковыми операциями в офисе было немало и другой работы, включая уход за снаряжением, курсы повышения квалификации, а также исследования и подготовку к предстоящим заданиям. Мама оборудовала в трейлере небольшое рабочее пространство, и Саймон не возражал, чтобы она трудилась удаленно в те дни, когда не требовалось погружаться в океан. Втайне от шефа мама не раз этим пользовалась, чтобы выспаться.

– Похоже, полет вымотал тебе все нервы? – я привстала и прислонилась к изголовью кровати.

– Ничего страшного, – улыбнулась она. – Не волнуйся, солнышко, – она отвела волосы от моего лица. – Проголодалась? Пора собираться на ужин. Сейчас уже четверть седьмого.

Я откинула одеяло.

– Да, только приму душ. Я быстро. Встретимся в гостиной через пятнадцать минут.

Приняв душ и переодевшись, мы спустились на первый этаж. К этому времени мои волосы успели высохнуть, а мамины были все еще мокрыми, поэтому она собрала их в пучок. Тем не менее выглядела она потрясающе. В выборе одежды мама, как правило, доверялась мне, поскольку ее представление о высокой моде ограничивалось голой грудью и чешуйчатым хвостом. Сегодня на нас были темные джинсы, босоножки и летние блузки. Кроме того, я надела кардиган, чтобы не замерзнуть. Мама с такой проблемой никогда не сталкивалась: тело ее легко адаптировалось к любой температуре.

В холле нас ждали Антони, почти все «Синие жилеты» и несколько незнакомцев. Я предположила, что это и есть Новаки. Одни мужчины. Когда мы спускались по лестнице, они мгновенно смолкли и, повернувшись в нашу сторону, принялись пожирать маму глазами.

Впрочем, к моему удивлению, один уставился не на нее, а на меня. Это был Антони. Заметив его пристальный взгляд, я предположила, что частичка маминых генов порой все же дает о себе знать, пусть я и не стала русалкой. Не ускользнуло от меня и то, что все смотрели на нас с восхищением и лишь один взгляд был преисполнен злобы. Эрик всегда недолюбливал маму за то, как сильно она нравилась другим. Он пихнул локтем стоявшего возле него Джеффа. Видимо, это разрушило чары, и мужчины снова принялись болтать о чем-то своем.

– Вам удалось отдохнуть? – спросил Антони, пока мы шли за ним по длинному широкому коридору вдоль череды окон. Лучи вечернего солнца пробивались сквозь деревья, освещая коридор так, что казалось, будто это длинная терраса.

– Чуть-чуть, – ответила мама.

– Спасибо, что спросили, – неуклюже вставила я, пытаясь, как и всегда, сгладить эффект, который производила мамина манера речи.

– Я провожу вас в обеденный зал, – продолжил Антони, – но сам на ужин не останусь.

– Почему? – спросила я, миновав очередное окно.

– Мне нужно немного поработать. Цель этого приветственного ужина – познакомить вас с Мартиниушем. Уверен, он вдоволь попотчует вас легендой о «Сибеллен».

– Вы ее, наверное, уже слышали?

– И неоднократно, – рассмеялся он.

Я отвлеклась, засмотревшись на картины, висевшие по правой стороне коридора. Насчитав еще два изображения русалок, я показала их маме.

– Как у них тут все символично, да? – прошептала она.

Повернув к двойным дверям, Антони открыл их, и мы оказались в просторном зале. В одной из его стен были вырезаны две ниши. В первой стоял шахматный столик с двумя ждавшими игроков стульями, а во второй расположилось крохотное пианино, которое показалось мне довольно необычным. Антони пояснил, что это антикварный спинет. Окна выходили во внутренний дворик. Ключевым элементом интерьера служил камин, находившийся в самом конце зала, а противоположную от окон стену украшали портреты Новаков. Я отметила, что у них довольно крупные, совершенно одинаковые носы. Изображений женщин не было. Наверное, местные художники не писали парные портреты. Или существовала традиция размещать их отдельно.

– Интересно, есть ли среди них Мартиниуш, – задумчиво проговорила я. Мама пожала плечами. Я поискала взглядом Антони, чтобы адресовать вопрос ему, но тот о чем-то беседовал с Саймоном и Тайлером у входа.

По всей длине зала тянулся стол, уставленный хрустальными бокалами, фарфоровыми тарелками и столовым серебром. В центре высилась изысканная цветочная композиция из ярких пионов, а на потолке висела стеклянная люстра с настоящими свечами.

Официант во фраке держал серебряный поднос с фужерами, наполненными светлой пузыристой жидкостью. Другой нес стеклянные кружки с пивом. Бо́льшая часть команды предпочла его шампанскому.

– Мам, смотри, – я указала на карточки с именами, расставленные на столе. Имена были написаны изящным почерком, а в правом верхнем углу каждой карточки красовалось изображение трехмачтового судна. – Как думаешь, это и есть «Сибеллен»?

– Возможно. Спроси Мартиниуша, если он соизволит прийти.

– Как ты себе его представляешь?

– Как старого поляка.

Я стрельнула в нее глазами.

– Что? – спросила она как ни в чем не бывало.

Побегав туда-сюда еще несколько минут, Антони наконец пригласил всех занять свои места:

– Прошу к столу, дамы и господа. Мартиниуш скоро к нам присоединится.

– Сплошные условности, – прошептала мама, пробежав глазами карточки с именами. Она должна была сидеть справа от Мартиниуша, место которого находилось во главе стола, я – сбоку от нее, Саймон – напротив нас, а возле него – Тайлер. Рядом со мной, к счастью, оказался Майка.

Прежде чем занять свое место, я заметила в углу комнаты небольшой пьедестал. На вершине его стояла хрустальная скульптура русалки. Через окно на нее падал солнечный луч, отражаясь на стене и шторах всеми цветами радуги. Я подошла поближе, чтобы ее рассмотреть. Русалка выпрыгивала из волны, протянув руки к солнцу. Длинные волосы ее развевались за спиной, груди были обнажены, а лицо светилось от восторга. Изобразить его черты в деталях хрусталь не позволял, но структура костей показалась мне знакомой.

Я взглянула на маму, которая в эту минуту беседовала с Антони, и обвела глазами изгиб ее скул, маленький прямой нос и нежные полные губы. Затем вновь посмотрела на скульптуру и задумалась, все ли морские девы одинаковы и не случалось ли создателю этого изваяния встретить прообраз своей героини. К основанию скульптуры крепилась небольшая медная табличка с надписью на польском языке. Ниже был представлен перевод на английский: «Освобожденная» и указано: 1903 год. Произнести фамилию скульптора я и мечтать не смела, столько в ней было согласных.

Я развернулась, услышав, как открылись двустворчатые двери. В комнату вошел человек, при взгляде на которого я сразу поняла, что передо мной Мартиниуш Йозеф Новак.

На вид ему было лет восемьдесят, но выглядел он здоровым и сильным. У него были седые усы, на голове белела шапка коротко остриженных волос, а кожу покрывал глубокий загар, словно он провел бо́льшую часть жизни на солнцепеке. Держался он прямо, а его широкие плечи неплохо сочетались с еще более широкой улыбкой. Очень высоким я бы его не назвала, но при этом он обладал крупной, импозантной фигурой.

– Позвольте представить вам хозяина дома, – обратился ко всем присутствующим Антони. – Знакомьтесь: Мартиниуш Йозеф Новак.

Старик чинно поклонился. Повисла забавная пауза. Мужчины явно растерялись, не понимая, как себя вести. Некоторые неуклюже поклонились в ответ, остальные переминались с ноги на ногу. Джефф отвесил глубокий почтительный поклон, и Эрик дернул его за руку.

– Добро пожаловать в мой дом, – произнес Мартиниуш глубоким, звучным голосом. Мне он сразу понравился. – Простите, что заставил вас ждать. Я только что вернулся с пресс-конференции в Гданьске. Мы долго добирались домой из-за того, что дорогу ремонтируют.

Он прошел вдоль стола, пожимая руки и спрашивая имена, а затем повторяя их. Говорил он с тем же акцентом, что и Антони, только еще более тяжелым, но английским владел практически в совершенстве. Наверное, в наши дни любой предприниматель, стремящийся добиться внушительного успеха, просто обязан превосходно знать язык. Мне стало любопытно узнать, много ли работает Мартиниуш в столь преклонном возрасте. Улыбка хозяина дома была широкой и искренней, а уголки карих глаз, словно мятую салфетку, избороздили складки.

– А он ничего, – шепнула я маме. Вместо ответа та молча пожала плечами, как обычно оставив свое мнение при себе.

Наконец он подошел к моей маме и взял протянутую ею руку в обе свои, изучая ее лицо. Повисла долгая пауза. Такова была сущность сирены: она никогда не заговаривала с собеседником, пока тот сам к ней не обратится.

– Вы, должно быть, Майра? – спросил Мартиниуш, не выпуская ее руки. – О вас без конца пишут в прессе, не правда ли?

– К сожалению, да. Вы правы, сэр.

– Зовите меня Мартиниушем. Я благодарен вам за то, что вы проделали столь долгий путь, чтобы помочь мне, – хозяин дома выпустил ее руку и прошел к своему месту во главе стола. В этот момент он заметил меня и протянул мне руку, а я протянула свою. По сравнению с его ладонью моя показалась мне совсем крошечной. Руку мою он держал так же, как и мамину: обеими своими. – А вы, по всей видимости, дочь Майры. Я – Мартиниуш.

Спустя мгновение я поняла, что должна представиться. Все эти условности были мне чужды, а рассчитывать на то, что мама обучит меня светскому этикету, точно не приходилось.

– Тарга, сэр, – сказала я наконец.

Он наклонился и поцеловал тыльную сторону моей ладони.

– Очень приятно. Зовите меня Мартиниушем. Сердечно вас приветствую. Я распорядился, чтобы Антони обеспечил вас всем необходимым, а также отвез вас в Гданьск, если вы захотите познакомиться с нашим городком. Пожалуйста, не стесняйтесь просить его обо всем, чего бы ни пожелало ваше сердце.

– Спасибо, – промолвила я, польщенная столь заботливым отношением.

Старик похлопал меня по руке и выпустил ее, после чего отодвинул стул и занял свое место, тем самым подавая сигнал всем присутствующим последовать его примеру. Я заметила, что Антони куда-то исчез. Наверное, ускользнул, пока Мартиниуш пожимал руки гостям.

В зал вошли официанты с белыми суповыми тарелками, накрытыми фарфоровыми крышками. Они поставили их перед всеми нами одним синхронным движением. Мне еще не доводилось бывать на ужине, где каждого гостя обслуживает собственный официант. Затем каждый из них положил руку на крышку и снял ее. Воздух тотчас наполнился ароматом горячего супа. В животе у меня заурчало. Я ведь ничего не ела с тех самых пор, как мы покинули наш трейлер.

– На первое – барщ[17], – пояснил официант. У него был самый тяжелый акцент из всех, с кем я успела здесь пообщаться. – Это вегетарианский суп с грибами и пельменями с квашеной капустой. Смачнего.

Мартиниуш наклонился ко мне и прошептал:

– Это означает «приятного аппетита».

Я взяла ложку и попыталась повторить эту скороговорку:

– Смачнего.

Старик приподнял седые кустистые брови и одобрительно кивнул, благодаря меня за старание.

Лишь только мы опустошили суповые тарелки, официанты тотчас принесли новые блюда: подносы и тарелки, полные незнакомой мне еды, а еще окутанные ароматным паром миски и глубокие тарелки с диковинными лакомствами, которые я никогда не пробовала прежде. Каждое блюдо сначала объявляли по-польски, затем описывали по-английски, но там было столько всего, что я не вспомню и половины. Овощи и морепродукты, сосиски, свинина и оленина, блюда из картофеля и жареного лука, овощные пюре, подливки и сырные тарелки…

За трапезой Мартиниуш принялся рассказывать Саймону историю крушения «Сибеллен». Мы с мамой тоже внимательно слушали. Вскоре к нам присоединились и все остальные. Говорил старик неспешно и, казалось, делал это с таким же удовольствием, с каким я ему внимала. Мне вдруг захотелось оказаться на пляже и, уютно устроившись у костра, жарить зефир.

– Я не могу поведать вам историю корабля, не рассказав сначала о судоходной империи Новака. Основал ее мой прапрадед Матеуш Новак. До него в роду Новаков предпринимателей не было, а были торговцы и рабочие. В отличие от своих предков, Матеуш не только трудился не покладая рук, но и обладал деловой хваткой. Еще до того, как ему исполнилось двадцать, он организовал небольшую службу доставки газет. Конечно, ему очень понравилось ни от кого не зависеть, и вскоре он почувствовал, что способен достичь большего.

– Охотно верю, – веско сказал Саймон, пригубив вина.

Мартиниуш кивнул:

– Да. Полагаю, всеми деловыми людьми движет похожий стимул. С помощью своего отца Эмуна Матеушу удалось накопить денег, чтобы взять заем и построить небольшое судно для организации морских перевозок. Занимаясь доставкой газет, Матеуш заслужил доверие и уважение жителей Гданьска, поэтому общественность и здесь оказала ему полную поддержку. Без помощи горожан корабли «Новак сточнёвцув брациз», быть может, никогда и не покинули бы порт, – старик без труда переходил с английского на польский; иностранные слова слетали с его языка столь же легко, как и родные.

– В первые годы он в основном сотрудничал с почтовой службой, перевозя письма и посылки через Балтийское и Северное моря. Спустя несколько лет ему удалось выплатить заем. К тому времени Матеуш уже подписал государственный контракт, который должен был действовать в течение двух ближайших лет. Из-за этого ему приходилось отказываться от частных заказов. Платили бы за них намного больше, и это его, конечно, огорчало: он не хотел упускать выгодные сделки, а потому с нетерпением ждал окончания контракта. Трудиться стал еще усерднее и лишал себя общения с друзьями и отдыха до тех пор, пока не накопил достаточно денег, чтобы построить еще одно судно. На это у него ушло меньше года.

– Впечатляет, – пробормотал Саймон. Сидевшие за столом восхищенно закивали в знак согласия. Я, в свою очередь, понятия не имела, так это или нет, но предположила, что собравшиеся в зале понимают, как непросто было обзавестись собственным судном в то далекое время.

– Оно представляло собой скоростной трехмачтовый барк[18], – пояснил Мартиниуш. – А прежде чем работы были закончены, Матеуш влюбился и женился на девушке по имени Сибеллен. Корабль он окрестил в честь супруги. Это было быстрое и прочное судно, благодаря которому предприятию моего предка удалось совершить настоящий прорыв.

Поглощенная рассказом старика, я не заметила, как официант убрал грязную тарелку, и, опустив глаза, с удивлением увидела перед собой десерт – блинчик, увенчанный малиной в сахарной пудре. Я откусила кусочек, с интересом изучая кисломолочную начинку.

Мое любопытство не ускользнуло от Мартиниуша.

– Это налистники с творогом. Мои любимые.

– И я даже знаю почему, – ответила я с набитым ртом.

Он подмигнул и продолжил свой рассказ.

– «Сибеллен» всегда была гордостью компании и осталась ею даже после того, как флот Матеуша пополнился многими другими суднами. Его изображение, как вы могли заметить, украшает наш логотип. Вскоре пани Сибеллен родила двойняшек, которых назвали Михалом и Эмуном-младшим. Матеуш не присутствовал в момент их появления на свет – он все время пропадал на работе, ведь в то время его компания продвигалась вперед семимильными шагами.

Но пани Сибеллен устала от постоянной разлуки с мужем, и ей не нравилось, что мальчишки практически не видят отца. Поэтому она договорилась с Матеушем, что будет раз в год отправляться с ним в одно из путешествий. Поскольку на выполнение заказа могли уйти месяцы, мальчиков решили брать с собой до тех пор, пока те не подрастут, ведь тогда их разумнее будет оставлять дома с гувернанткой. Пани Сибеллен обожала приключения, а Матеуш был готов пойти на все, чтобы угодить любимой супруге. В общем, он согласился.

– А женщина на борту – это разве не плохая примета? – раздался с другого конца стола голос Эрика.

Мама окатила коллегу ледяным взглядом за то, что тот позволил себе столь грубый намек на ее присутствие в команде. Эрик тоже на нее посмотрел, но мне показалось, что ему совсем не стыдно за свои слова. Губы его искривились в гадкой ухмылке.

– Во многих странах действительно бытует подобное предубеждение, – признал Мартиниуш. – Правда, балтийские народы его не разделяют. В нашем случае все было как раз наоборот: экипаж решил, что им очень повезло, ведь теперь их сопровождала женщина, в честь которой был назван корабль. К несчастью, именно тогда удача от них отвернулась.

В 1869 году Матеуш и Сибеллен отправились в свое очередное совместное путешествие. Предполагалось, что оно займет год. Близнецам тогда было по восемь лет. С родителями поехал Эмун-младший, а Михал, страдавший морской болезнью, остался дома с бабушкой и дедушкой. Недуг уберег эту юную жизнь от гибели, а род Новаков – от забвения. – Мартиниуш сделал паузу, чтобы глотнуть воды. Голос его казался более хриплым, чем когда он начал свое повествование. Он промокнул губы салфеткой и продолжил: – Балтийское море печально известно своими внезапными штормами, и «Сибеллен» на полном ходу угодила в самое сердце одной из таких неистовых бурь. С тех пор корабль никто никогда не видел, – старик выразительно помолчал, чтобы мы прочувствовали всю важность этих слов. Не слышно было даже позвякивания столового серебра о фарфоровые тарелки. – В семье Новаков начался хаос. Юный Михал остался без матери, отца и брата. Страшная трагедия поставила под угрозу и существование компании. Отец Матеуша, Эмун-старший, уже достиг преклонных лет и от дел давно отошел. Поэтому за руководство перевозками взялись две младшие сестры Эмуна и их мужья. Все вместе они занимались предприятием до тех пор, пока Михал не стал достаточно взрослым, чтобы взять бразды правления в свои руки. Иными словами, компанией управляли четыре человека, ни один из которых ничего не смыслил в предпринимательстве. Нестабильное было время. К тому времени, когда Михалу исполнилось двадцать, компания находилась на грани банкротства.

– Могу себе представить, – вставил слово Майка. – Всякий раз, когда мой отец готовит себе тост, мать говорит, что он все делает неправильно. А вести с родственниками дела такого масштаба – наверное, сущий кошмар.

Все засмеялись.

– Именно так, – кивнул Мартиниуш и, усмехнувшись, добавил: – Когда у штурвала все, не рулит ни один. Из-за постигшей «Сибеллен» катастрофы моим предкам пришлось договориться, что отныне они будут готовить всех своих детей к управлению компанией, лишь только те научатся ходить. Исполнительным директорам тоже пришлось разделить бремя Новаков и освоить методы работы, которых в то время придерживалась компания; таким образом, если волею случая кто-то оказался бы в положении Михала, он гарантированно получил бы всю необходимую поддержку, прежде чем встать за штурвал. В общем, родственники поклялись друг другу, что потеря президента фирмы больше никогда не застанет их врасплох. Слишком многое стояло на кону.

К тому времени как Михал женился и его жена Саффи родила моего дедушку Яна, компания росла быстрее прежнего. За сто сорок восемь лет существования заслуги ее признали многие скандинавские и европейские государства. Это история восставшего из пепла феникса.

Все эти долгие годы ни один мой предок ни на миг не забывал об исчезновении «Сибеллен». С тех пор как барк затонул, компания каждый год выделяла средства из бюджета на его поиски. И по мере того как успех нашего предприятия рос, увеличивался и бюджет. Мы также предупредили все морские державы и их военно-морские силы на случай, если судно вдруг обнаружит третья сторона.

– Почему вам было так важно его отыскать? – спросила я. Как правило, в присутствии маминых коллег я хранила молчание, но на сей раз любопытство взяло верх.

– Помимо того что на корабле много ценных и, надеюсь, прекрасно сохранившихся товаров, стоимость которых в наши дни значительно превышает прежнюю, для Новаков «Сибеллен» стала своего рода Святым Граалем. Все мы, начиная с Михала, страстно желали его отыскать. Наверное, надеялись, что, когда судно будет наконец поднято со дна моря, души Матеуша, Сибеллен, Эмуна-младшего и всех моряков, погибших вместе с ними, наконец обретут покой. Какое счастье, что этот многолетний поиск завершается именно на мне! – подытожил Мартиниуш. Голос его дрожал от нахлынувших чувств.

– Почему? – полюбопытствовал Саймон.

Старик взял паузу, словно раздумывая, стоит ли отвечать на этот вопрос. Затем вздохнул и сказал:

– Потому что у меня нет наследника, который мог бы его продолжить. Теперь нет…

Сидевшие за столом переглянулись. Я посмотрела на маму: похоже, проняло даже ее. Значит, когда-то наследник у Мартиниуша имелся. Интересно, что с ним случилось.

– «Новак» всегда принадлежал семье, – продолжал он. – Мой отец Людвик скончался, когда мне было всего пятнадцать лет. Я занимаюсь бизнесом бо́льшую часть своей жизни. Мне очень повезло иметь прекрасные отношения с дедом, как вы помните, его звали Ян. Он не раз с удовольствием рассказывал мне о том далеком времени, когда компания была еще молода и балансировала на грани банкротства. Он также обучил меня всему, что я знаю о судоходном деле.

В середине двадцатого столетия поиски наши привлекли внимание общественности. Историю о пропавшем корабле печатали в каждой газете и морском журнале, в которых упоминались Балтийское и Северное моря. Пожертвования от современников лились рекой. Люди хотели, чтобы «Сибеллен» скорее нашли, и легко поддавались всеобщей мании.

– Как «Титаник», – вставил Тайлер.

– Именно так, – кивнул Мартиниуш. – Но, как и в случае с «Титаником», по прошествии времени интерес публики угас. «Сибеллен» перестала быть у всех на слуху. Однако мы оставались верны своему делу, невзирая ни на что, и год за годом безуспешно опустошали бюджет компании. Так было до прошлого года.

Казалось, что в эту минуту все затаили дыхание, столь плотной была воцарившаяся в зале тишина.

В уголках глаз Мартиниуша заплясали морщинки.

– Мы получили наводку от Британского флота. Разыскивая собственный затонувший корабль, они совершенно случайно наткнулись на таинственное судно, ровно стоявшее на дне моря. Им оказалась трехмачтовая баркентина родом из той же эпохи, что и «Сибеллен». А самое удивительное заключается в том, что нашли ее меньше чем в сорока восьми километрах от берега.

Изрядную часть бюджета мы потратили на изучение этой находки, сняв все необходимые гидроакустические показания и при помощи подводных роботов сделав столько фотографий, сколько смогли. Я хотел убедиться, что это действительно «Сибеллен», прежде чем вкладывать деньги в операцию по подъему корабля со дна моря.

– Как вы пришли к выводу, что это именно он? – спросил Саймон. – Опознать судно порой непросто, особенно в достаточно пресной воде. Вы нашли судовой колокол?

Все сидевшие за столом вновь повернулись к Мартиниушу, ожидая его ответа.

– Колокол отыскать не удалось, но все остальное сходится. Тот же размер, три мачты, аналогичный возраст. Я велел команде сфотографировать штурвал, поскольку знал, что тот имел совершенно уникальный для своего времени дизайн. И здесь все совпало.

– Удивительно, – пробормотал Майка. – Помните судно, которое мы поднимали близ Британских Виргинских островов? – он посмотрел на Саймона и Тайлера.

– Да, я тоже о нем подумал, – ответил Саймон и пояснил: – Нам доводилось опознавать корабль по штурвалу. Весьма нестандартный способ, но иногда он работает.

– Сколько лет было тому кораблю? – полюбопытствовал Мартиниуш.

Тайлер прищурился, пытаясь вспомнить.

– Какой там год постройки… 1890-й? – он вопросительно взглянул на Майку, словно искал подтверждение своим словам.

– 1896-й, – кивнул Майка.

– Браво, – Саймон поднял бокал в честь молодого коллеги. – Через наши руки прошло столько кораблей, что удержать в памяти все даты просто невозможно.

Майка улыбнулся и покраснел.

– Я запомнил это судно лишь потому, что на рукоятках его штурвала были вырезаны очень красивые узоры, похожие на кельтские узлы.

Мартиниуш вскинул брови.

– Как интересно! Не могли бы вы показать мне документы по этому кораблю? По вашему описанию складывается впечатление, что украшающая его резьба очень похожа на ту, которую мы видели на чертежах «Сибеллен».

– Да, конечно. Эти документы – достояние общественности, – кивнул Саймон.

– С удовольствием на них взгляну, – продолжал Мартиниуш. – В общем, я принял решение привлечь к работе профессиональных дайверов, лучших, каких только удастся разыскать. Конечно, и в Польше немало достойных команд, но мы с Антони потратили не один час, изучая послужные списки компаний со всего мира. Команда у вас небольшая. Тем не менее о ее достижениях без конца пишут в морских новостях, поэтому мы и решили вас пригласить, – он указал на Саймона, завершая свою речь.

На какое-то время за столом воцарилась тишина. Нарушила ее моя мама, задав вопрос, который, наверное, вертелся на языке у каждого, но никто, кроме нее, не решался его озвучить.

– Так кто же станет вашим преемником?

Мне ужасно захотелось легонько пнуть мою морскую деву. Саймону стало до того неловко, что он закрыл глаза, Майка опустил взгляд и уставился на десерт, а Тайлер спрятался за бокалом вина.

Мартиниуш недоуменно моргнул, но тотчас пришел в себя и ответил:

– После того как мой единственный сын скончался… Скажем так, я и моя команда юристов регулярно встречаемся для обсуждения этого вопроса, но решение до сих пор не найдено. В конце концов, у меня в штате несколько исполнительных директоров, готовых временно меня заменить, если со мной вдруг что-то случится, – старик сцепил пальцы. Он заметно погрустнел, и я прекрасно понимала почему: скоро впервые за всю свою историю компания перейдет в руки того, кто не принадлежал к его семье.

Моя дорогая матушка, не отличавшаяся деликатностью и никогда не блиставшая знанием этикета, не преминула воспользоваться представившейся возможностью и сделала ситуацию еще более неловкой.

– А что случилось с вашим мальчиком? – спросила она. Хорошо хоть, в голосе ее прозвучала капелька сочувствия.

– Дегенеративные нарушения кровообращения, о которых мы знали с самого его рождения, в конце концов взяли верх. Мы сделали все, что могли, чтобы увеличить шансы нашего сына прожить долгую жизнь, но у Бога, видимо, были иные планы. Вскоре не стало и моей супруги. Смерть нашего ребенка оказалась слишком тяжелым ударом. – Мартиниуш говорил очень спокойно, хотя эта тема явно была для него чрезвычайно болезненной.

Вновь воцарилась тишина, которую, как и в прошлый раз, нарушила моя мама:

– А как насчет Антони?

Я едва удержалась, чтобы не хлопнуть себя по лбу.

– Майра, – сквозь зубы процедил Саймон.

Но Мартиниуш засмеялся, и я облегченно вздохнула.

– Все в порядке, Саймон. Безусловно, я рассмотрю его кандидатуру.

Напряжение спало, и некоторые мужчины воспользовались этим, чтобы расспросить хозяина дома о кораблекрушении. Спустя какое-то время разговор переместился в соседнюю комнату. Поцеловав меня в лоб, мама проследовала за остальными. Я с радостью отправилась в выделенные нам апартаменты, поскольку чувствовала себя очень сытой и ужасно хотела отдохнуть. Минуя окно за окном, я шла по коридору, тускло освещенному лучами заходящего солнца, как вдруг заметила широкоплечую фигуру Антони, спускавшегося по главной лестнице. Мы встретились в холле. В руке он держал стопку папок.

– Как прошел ужин?

– Замечательно. Мартиниуш показался мне… замечательным, – промямлила я, смутившись своего косноязычия.

– Так и есть. Он рассказал вам о «Сибеллен»? И о том, как долго мы ее искали? – Лицо молодого поляка было таким открытым, что я просто не могла не проникнуться к нему симпатией.

– Ага. Какая трагичная история! – я покраснела, констатировав очевидное. – Думаю, как и у всех кораблекрушений. Невероятно, правда? В смысле, то, как вы ее нашли.

– Безусловно. И мы очень рады, что «Синие жилеты» здесь, чтобы поднять нашу красавицу со дна моря, – Антони замолчал и переложил папки из одной руки в другую. Я собиралась отправиться спать, как вдруг он сказал: – Мартиниуш велел мне все вам тут показать, если вы не против. Может, съездим в Гданьск? Или посмотрим наши лучшие пляжи? – он неотрывно смотрел мне прямо в глаза, улыбаясь в предвкушении ответа.

– Да, было бы здорово. Спасибо, Антони.

Меня не слишком обрадовало положение дел – взяли и приставили няньку! Но решив, что компания Антони вполне подходящая, я согласилась встретиться с ним на следующий день после завтрака.

По дороге в апартаменты я предавалась размышлениям. Подумать только: завтра мне предстоит отправиться на прогулку с очень симпатичным поляком, которому двадцать с чем-то там лет. Впрочем, я себе не изменяла: узнать мнение подружек о нем мне было куда интереснее, чем находиться в его обществе.

Глава 9

К моему удивлению, Антони развлекал меня всю неделю, не пропуская ни дня. Маму я почти и не видела. Она то и дело пропадала на собраниях и, перед тем как лечь спать, всякий раз жаловалась на мужчин: дескать, слишком много болтают. Это утомляло ее до крайности. Уж не знаю, что доставало маму больше: скучные расчеты и аналитика или необходимость находиться в одной комнате с коллегами, которые одновременно и восхищались ею, и злились на нее. Наверное, и то и другое.

Несмотря на теплую погоду, все дни моросил дождь, небо было затянуто облаками, поэтому мы с Антони постоянно ездили в Гданьск и пополняли свой культурный багаж. Антони хорошо знал город и, судя по тому, как светилось его лицо, любил старинную архитектуру. В понедельник и вторник мы посетили три разных музея, а в среду он сначала показал мне торговый квартал, а после мы погуляли по каналам. В четверг свои двери перед нами распахнул самый большой в Европе средневековый Мальборкский замок, объект всемирного наследия ЮНЕСКО, возведенный в потрясающем готическом стиле. Как выяснилось, строили твердыню тевтонские рыцари и крестоносцы.

Я была в полном восторге еще и потому, что мы посетили вечернюю экскурсию, на которой Антони побывал уже трижды, но признался, что замок никогда ему не надоест. Повсюду нас окружали произведения искусства и старинное оружие; путешествуя по лестницам и галереям, мы то и дело попадали в заполненные таинственными тенями внутренние дворики… После экскурсии мы отправились на самостоятельную прогулку по территории замка – уж больно нам не хотелось покидать это место.

Антони приостановился, чтобы полюбоваться скульптурой рыцаря. В этот момент на него удачно упал свет, и я не преминула этим воспользоваться: притворившись, что снимаю что-то позади него, увеличила фокус и сфотографировала моего спутника. Снимок я немедленно отправила подругам, сопроводив его подписью: «Гуляю по Мальборкскому замку с личным экскурсоводом».

Как только я отправила сообщение, Антони задумчиво на меня посмотрел. На щеке его появилась ямочка. Наши взгляды встретились. Он не отводил от меня глаз так долго, что это могло бы показаться неприличным, а потом улыбнулся, и напряжение тотчас спало. Я не удержалась и улыбнулась в ответ.

Ужинать мы пошли в ресторан под названием «Кубицкий». Антони помог мне перевести меню. В еде я не придирчива, поэтому попросила его выбрать для меня любое местное блюдо. В итоге официант принес мне искусно украшенную тарелку с начиненными уткой пирогами, а Антони заказал кабана в имбирном соусе и настоял, чтобы я попробовала. Сочетание вкусов показалось мне весьма необычным, равно как и свидание с парнем, который не учился в той же школе, что и я. Нет, это не свидание, напомнила я себе. Впрочем, разница была почти незаметна.

– Я в семье старший – из детей, – поведал мне Антони за ужином. – У меня есть брат Отто и единоутробная сестра Лидия. Я обожаю обоих, но брат мне ближе. Лидия родилась после того, как мама снова вышла замуж. Сейчас сестра в старших классах, и я для нее не слишком-то крут. А у тебя есть братья или сестры?

Я покачала головой:

– Нет, никого. Зато есть три подруги, которые мне почти как сестры.

– А твой папа? Наверное, он классный мужик, раз добился руки твоей мамы, – ухмыльнулся Антони. – Было бы интересно с ним познакомиться.

– К сожалению, это невозможно. Папа скончался, когда мне было восемь.

Бокал Антони застыл на полпути к губам.

– Сочувствую, – он сделал глоток и поставил бокал на стол. – Моего папы тоже нет в живых. Когда он умер, мне исполнилось пять лет. Рак легких. Заядлый курильщик.

– Отстой, – поморщилась я. – Я тебе тоже сочувствую.

Он задумчиво на меня посмотрел.

– Похоже, мы с тобой оба почти всю жизнь росли без отцов.

Я кивнула, и сердце мое кольнуло знакомое чувство. Горе представлялось мне морским чудовищем, которое спряталось на самой глубине и порой хватало меня холодным щупальцем за лодыжку, собираясь утащить вниз. Когда-то давно монстр обвивал меня всю и душил, но спустя годы хватка его ослабла. Правда, время от времени он напоминал мне, что не исчез совсем.

Я вычистила тарелку коркой пирога и бросила ее в рот, и тут подошел официант, чтобы унести грязную посуду и приборы. Я решила закрыть тему наших умерших отцов и спросила моего спутника:

– Как ты устроился к Мартиниушу?

Прежде чем Антони успел ответить, официант подошел снова и задал ему вопрос. Они о чем-то поговорили по-польски, после чего Антони обратился ко мне:

– Ты любишь клубнику? У них она сегодня на десерт.

– Конечно!

Официант кивнул и удалился.

– Я получил степень по деловому администрированию. Во время последнего учебного года мне посчастливилось попасть на четырехмесячную стажировку в «Новак». Должно быть, я хорошо себя проявил, поскольку директор коммерческого отдела по имени Ламберт Пикельк предложил мне устроиться к нему ассистентом на постоянной основе. Вскоре он стал приглашать меня на стратегические сессии, что позволило мне более тесно работать с Мартиниушем.

Официант вернулся и заменил пустую тарелку Антони на миску густого розового супа, поверхность которого украшала симпатичная клякса белой молочно-белой субстанции. Аналогичная посудина появилась и передо мной. Я поблагодарила официанта по-польски, и оба мужчины улыбнулись. Видимо, я все переврала и сказала какую-то чушь.

Антони смотрел, как я с некоторой опаской изучаю десерт.

– Это клубничный суп с муссом из белого шоколада, – пояснил он.

Я зачерпнула суп ложкой, сунула ее в рот и закрыла глаза, ощущая кисло-сладкий вкус, проглотила лакомство и облизала губы.

– Ого. Можно мне сразу бочку?

Антони засмеялся – так весело и заразительно, что мне тоже стало смешно.

Пока мы наслаждались десертом, поляк продолжал свой рассказ:

– Как-то раз Мартиниуш спросил, как я смотрю на то, чтобы попробовать себя в роли его личного ассистента, и я тотчас ухватился за эту возможность. Я составляю его персональный график и сопровождаю на деловых встречах. А должность эта мне интересна прежде всего потому, что я хочу всему у него научиться. Мартиниуш – блестящий бизнесмен.

– Так к чему ты в итоге стремишься? – спросила я Антони, когда мы доели десерт.

– Конечно, я бы слукавил, если бы не сказал, что надеюсь однажды дорасти до коммерческого директора. У «Новака» прекрасная репутация и низкая текучка кадров. Они продвигают по карьерной лестнице собственных сотрудников, а не ищут их на стороне. Но я молод, а в штате немало умных людей, которые работают в компании долгое время. Мне потребуется доказать, что я чего-то стою, чтобы они восприняли меня всерьез.

– Похоже, ты полон энтузиазма. – Я слизала остатки десерта с ложки и, посмотрев на пустую миску, нахмурилась. – А вот я по-прежнему не знаю, чем хочу заниматься в жизни.

– Не торопись, – улыбнулся он. – Всему свое время.

– Кстати, почему это ты разгуливаешь с подростком, вместо того чтобы строить карьеру? Наверное, ты меня немного презираешь, – конечно, я пошутила, но поняла, что нечаянно задела Антони за живое, увидев, что он застыл с полуоткрытым ртом.

– Ты слишком проницательна для своего возраста, – сказал он наконец.

– То есть я не ошиблась? – Щеки мои горели от смущения. Мне совсем не хотелось проводить время с человеком, считавшим меня обузой.

– Отвечу так. Во-первых, когда Мартиниуш просит меня об услуге, мне совсем нетрудно отложить свои личные дела. Работать на него – одно удовольствие. А во-вторых, даже если я когда-либо сомневался, что мне понравится с тобой общаться, сейчас я с радостью признаю, что был неправ. Мое место здесь, рядом с тобой.

Проигнорировав сантименты, мой мозг ухватился за нечто иное:

– Ты хочешь сказать, что, гуляя со мной, оказываешь ему услугу? Но с чего бы Мартиниушу об этом просить?

Антони пожал плечами.

– Думаю, он просто хочет, чтобы ничто не отвлекало твою маму от работы. Шеф считает, что она приложит максимум усилий, если будет знать, что за тобой присматривают. Мартиниуш никогда ничего не делает без веской причины.

Подошел официант с подносом – забрал наши опустевшие миски и, поставив перед нами две дымящихся кружки, что-то сказал Антони.

– Как мило, – проговорил тот, вглядываясь в коричневую жидкость. – Это чай для улучшения пищеварения. Подарунек от заведения.

Я понюхала содержимое кружки. Пахло от него грязью. Подув на чай, я осторожно отхлебнула. На вкус напиток оказался довольно приятным, чем-то напоминал лакрицу.

– Расскажи мне поподробнее о своем папе, – попросил Антони. – Как его звали?

– Нейтан. Перед сном он каждую ночь играл для меня на гитаре и пел дурацкие песни, которые сам же и сочинял, а еще рассказывал забавные сказки. Во многих речь шла о принцессе – моей маме. Отец был от нее без ума.

Антони пристально на меня смотрел, изучая мое лицо. В какой-то момент я даже забыла, о чем говорила.

– Уверен, так оно и было, – мягко проговорил он.

Я прокашлялась.

– Папа был настоящим трудягой. Работал по контракту. Ему ни разу в жизни не приходилось себя рекламировать, потому что все и так знали, что он прекрасно справится с работой. А еще он очень хорошо играл в хоккей и выступал в пивной лиге зимой.

– Вот как, – рассмеялся Антони. – Знаменитый канадский хоккей. Знаешь, а ведь поляки тоже делают в нем успехи.

– Да, я об этом слышала. По-моему, папе доводилось играть и с поляками.

– Уверена?

– Пожалуй, нет, – засмеялась я. – Мне было всего восемь лет, когда его не стало, так что я не могу сказать наверняка.

– Что с ним случилось? – брови Антони опустились, а глаза забегали по моему лицу. Я не до конца понимала, что это значит: может, я ему нравлюсь, или он просто увлекся беседой и слушает меня очень внимательно. Понять, что у него на уме, было нереально. Наверное, из него вышел бы хороший политик.

– Он умер на льду. Сердечный приступ. Его смерть потрясла нас, ведь он был еще так молод. Мы даже не знали, что у него проблемы с сердцем.

Антони покачал головой и цокнул языком.

– Как жаль! А твоя мама с тех пор так и не вышла замуж?

– Свидания – это не про нее. Она обходит мужчин стороной, – фыркнула я. – Ее страсть – дайвинг. Хотя как знать, возьмет и снова в кого-нибудь влюбится. Но я ни разу не замечала, чтобы она кем-то интересовалась.

– Наверное, она и впрямь вся в работе, раз не собирается выходить замуж. Не каждый день встретишь такую женщину, – Антони по-прежнему не сводил с меня глаз.

– Ты тоже на нее запал? – я отхлебнула странный напиток, не отводя взгляд.

– Она классная, но нет, – рассмеялся он. – Твоя мама, – он нагнулся и перешел на шепот, – меня пугает.

Я тоже рассмеялась.

– Да ну тебя.

Довольно поздно мы вернулись в имение Новака. Подъехав к гаражу, вышли из джипа Антони, чтобы служащий его припарковал. В эту минуту я вдруг осознала, что вечер прошел просто чудесно. Я не раз украдкой поглядывала на своего спутника, когда тот не смотрел в мою сторону, пытаясь понять, что же я к нему чувствую.

Прежде чем вернуться в особняк, мы ненадолго задержались во дворе, чтобы полюбоваться звездами, а затем шагнули во тьму. Мягкая трава заглушала звук наших шагов. Антони заботливо обнял меня за талию: куда ступать, было совсем не видно. Неожиданно тучи рассеялись, и в черном небе зажглись гирлянды звезд. Мы остановились, мой провожатый опустил руку и посмотрел наверх.

– Потрясающе, – восхитилась я. Небо здесь казалось совсем непохожим на то, которое я видела во дворе дома Джорджи неделю назад.

– Ага. Думаю, завтра можно рассчитывать на хорошую погоду. Если будет тепло, не хочешь сходить на пляж? – он повернулся ко мне в темноте.

– Давай. Я люблю море. – А как иначе? Мама-то у меня русалка.

Тишину неожиданно вспугнули громкие мужские голоса. Через ворота в конце подъездной дороги на территорию поместья вошли два человека. Я сразу их узнала: это были Эрик и Джефф. Они явно выпили и не знали, что мы здесь.

– Тупые поляки, – сплюнул Эрик. – Дерьмовые из них дайверы. Хотят работать – пускай сперва чему-нибудь научатся. А вот старик Новак не дурак. Он своего не упустит. Больше я в этом пабе ни цента не оставлю.

– Ха! – ответил Джефф. – Ни цента? А твой букмекер в курсе, что ты пропиваешь его кровные в Польше?

Раздался удар кулака о тело.

– Заткнись, кретин. Ты мне поможешь все разрулить.

Они повернули за угол и исчезли из виду. Мы услышали, как открылась и закрылась дверь.

– Прости, – мне было очень неловко и даже страшно оттого, что Эрик позволил себе расистское оскорбление. Саймон был бы в ужасе, если б узнал.

– Ты не виновата, – успокоил меня Антони. – Я знаю мужчин и понимаю, до чего их порой доводит алкоголь. И еще я легко распознаю азартных игроков. Кажется, у этого Эрика проблемы.

– Как ты догадался? – удивилась я, когда мы поднимались по ступеням к главному входу.

– Я не раз слышал их разговоры по вечерам. По-моему, он чересчур увлекается покером. Эти двое приглашали меня присоединиться, что я, конечно, ценю, только играть-то не умею. Кроме того, они ставят настоящие деньги, а я не заинтересован в том, чтобы тратить их впустую.

Антони казался таким правильным и ответственным! Как ни странно, его отношение к жизни было мне ближе и приятнее, чем то, которое я замечала у парней, славящихся своей «крутостью». Опасные типы больше импонировали Сэксони.

Мы прошли через холл. Свет убавили на ночь, и теперь в углах клубились непонятные тени. Мы поднялись на первую площадку, где нам с Антони предстояло разойтись по своим апартаментам. Я вдруг почувствовала себя неловко, словно очередное свидание только что подошло к концу.

– Спасибо за еще один чудесный день. Мне было очень весело, – я всплеснула руками, чувствуя себя идиоткой.

– И тебе спасибо. Не всегда удается проводить время в такой приятной компании, за что мне еще и платят, – ответил он.

И это было правдой. Антони платили, чтобы он за мной присматривал. В десятый раз за день я склонялась, что в игре «любит – не любит» более вероятным казалось последнее. Меня немного затошнило. Я по-пацански толкнула его в плечо кулаком.

– Спокойной ночи, Антони.

– Спий добже[19].

Он направился к себе.

Когда я подходила к номеру, завибрировал мобильник.

Джорджейна: «Что за симпатичный моряк?»

Она имела в виду его короткую стрижку и корпоративную куртку, похожую на военно-морскую форму.

Я: «Это Антони. Ко мне приставили няньку».

Сэксони: «Привет. Пускай меня понянчит. Я не против! Он забавный?»

Я: «Он поляк. Говорит забавно, да. Мы просто друзья».

Сэксони: «ЧТО? Ты здорова? Проснись, Ти-Нация».

Джорджейна: «Симпатичный. Хороший парень?»

Я: «Очень».

Джорджейна: «Повезло».

Она отправила в чат фотографию, на которой был запечатлен куда-то идущий молодой человек. Позади него виднелось увитое виноградной лозой здание, похожее на гараж. В руках парень нес несколько старых разбитых окон. Я щелкнула по фотографии и приблизила ее, чтобы получше его рассмотреть. Мускулистый и загорелый. Из-под бейсболки торчат темные кудрявые волосы. Брови и ресницы тоже показались мне невероятно темными.

Я: «Видимо, тебе тоже. Высокий?»

Джорджейна: «Жираф. Даже рядом со мной».

Сэксони: «Что за… это твой КУЗЕН?!»

Джорджейна: «Не кровный. Он приемный, забыла?»

Сэксони: «Святые угодники».

Я: «Какой он?»

Джорджейна: «Добрый, как питон. Ничего хорошего».

Сэксони: «Хочешь, я его закажу? Я здесь всего две недели, но уже успела подружиться с мафиози».

Бедняга Джорджи. Похоже, лето в Ирландии не задалось для подруги с самого начала, раз ее кузен оказался придурком.

Я вошла в апартаменты, вспоминая парней, с которыми встречалась раньше. Все они казались мне такими юными и незрелыми по сравнению с Антони! Он был умен, искренен, полон сил и энтузиазма, обладал чувством юмора и хорошими манерами. Ну что ж, не пора ли «бабочкам» наконец прилететь, а сердцу забиться сильнее?

Глава 10

Следующий день выдался, как назло, хмурым, но не настолько, чтобы отказываться от похода на пляж. Мне ужасно не терпелось заняться чем-то другим. Конечно, мне полюбились история и архитектура Гданьска, его милые кафе и застроенные яркими зданиями каналы, но сейчас я бы все отдала, чтобы распустить волосы и искупаться.

Антони распорядился, и нам организовали все для пикника. Покинув особняк, мы направились к морю, минуя песчаные обрывы и кустарники. Ветер трепал мои волосы, и хотя из-за сегодняшней погоды солнечные очки мне не требовались, я все равно их нацепила, чтобы песок не попадал в глаза.

Пляж находился в получасе ходьбы от поместья Новака, за грядой то ли холмов, то ли невысоких гор. Тропинка вела вверх. И с вершины горы я впервые увидела пляж и море. Он был золотисто-желтым, а вода – темно-синей, прямо как у нас в Канаде. Из песка, колыхаясь на ветру, торчали пучки жесткой травы, похожей на пшеницу, а на краю обрыва виднелось скопление камней. Пройдя через кустарники, мы ступили на песок. Крупные грубые песчинки сочились сквозь пальцы ног. Жаль, что сегодня прохладно. Видимо, местные ждали погожих деньков – кроме нас, на пляже почти никого не было.

– Ты в курсе, что вода в Балтийском море куда более пресная, чем в других морях? – спросил меня Антони, пока мы искали подходящее место, чтобы расстелить покрывало.

– Да. Узнала, когда летела сюда. Майка мне рассказал. По его словам, это одна из причин, почему «Сибеллен» так хорошо сохранилась.

– Верно, – кивнул Антони. – И морской живности тут немного, да еще и размер популяций колеблется год от года, потому что соленая вода из Северного моря поступает неравномерно. Иногда тут образуются подводные пустоши, где практически никто не обитает, кроме разве бактерий, – продолжал он назидательным тоном. – К тому же из-за стока удобрений летом у нас иногда возникают проблемы с водорослями.

– Ах, как интересно, профессор… – я развернула покрывало и постелила его на чистом и ровном участке песка.

Антони посмотрел на меня так, словно не был уверен, сарказм это или нет.

– Пожалуй, хватит с тебя уроков по биологии. Пора позагорать?

– Нет, – возразила я, оставшись в одном бикини. – Пора поплавать, – я бросила шляпку и очки на покрывало, которое норовил сдуть ветер.

– Ты ведь сказала «пляж». Я и привел тебя на пляж. Купаться мы не договаривались, – категорично заявил Антони, поставив по углам покрывала два шезлонга, чтобы закрепить его на песке. Затем сел в один из них и демонстративно устроился поудобнее.

– Это твоя обязанность. Забыл, что ты на работе? – поддразнила я моего спутника.

Поляк скомкал полотенце и бросил им в меня, после чего поднялся, снял кепку, рубашку и легкие брюки – под ними оказались шорты для плавания с вышитой эмблемой в виде русалки.

– Классные шорты, принцесса!

Он опустил глаза.

– Между прочим, эта вышивка смотрится очень брутально. Благодаря ей в городе обо мне слагают легенды, – он погладил русалку большим пальцем. – Все знают, что со мной шутки плохи.

– Охотно верю. Ты тот еще забияка.

Когда Антони разделся, я отметила, что он в хорошей физической форме, только наверняка все время ходит в закрытой одежде – кожа бледная, как у меня, с той лишь разницей, что плечи его покрывали веснушки. В остальном же тело моего спутника буквально светилось белизной. Ну прямо мечта татуировщика. Антони обладал эффектной фигурой – широкие плечи, мощная грудная клетка… А татуировок-то не видно. Интересно, возникало ли у него хоть раз желание набить себе что-нибудь? Вряд ли: слишком уж консервативен.

Зайдя в воду, Антони слегка поморщился от холода, а я засмеялась. Мне в непрогретой воде всегда было вполне комфортно, поэтому я сразу нырнула и плыла до тех пор, пока дно не ушло из-под ног. Высунув язык, я с интересом попробовала на вкус Балтийское море. Вода как вода. Совсем не соленая.

Тем временем Антони собрался с духом и, лишив меня удовольствия его обрызгать, тоже нырнул. Спустя несколько секунд он показался чуть поодаль, прокричав мне что-то по-польски. Я засмеялась, но просить перевести не стала. Мы болтали, бодро удаляясь от берега, потом немного поплавали вдоль пляжа и наконец повернули обратно. У Антони начали стучать зубы.

– Ладно, твоя взяла. Я ледышка. Можно мне уже на берег? Белый медведь, вот ты кто! – он поставил ноги на дно и выпрямился. Соски у него стояли торчком, а стройное тело покрылось гусиной кожей.

– Ну и иди, – я брызнула ему на спину. Антони выскочил из воды и стремглав бросился к шезлонгу, притворно трясясь от холода. Надо признать, пантомима ему удалась: я от души расхохоталась. Глядя, как он вытирается, я погрузилась в раздумья. Антони казался мне идеальным. Я в жизни не видела более интересного и привлекательного парня, но и к нему никакого влечения, увы, не испытывала. Как бы мне хотелось познать то теплое чувство, о котором без конца говорила Сэксони…

Одевшись, Антони набросил полотенце на плечи, опустился в шезлонг и достал из пляжной сумки книгу. Я еще немного поплавала и вернулась на берег лишь после того, как почувствовала сильную усталость. В конце концов, купаться в одиночку не так и весело. Поднялся ветер, и тело мое тоже покрылось гусиной кожей. Добежав наконец до шезлонгов, я достала из сумки гигантское полотенце и завернулась в него.

Антони оторвался от книги, пристально посмотрев на меня сквозь солнечные очки.

– Знаю, что еще рано, но лично у меня всегда разыгрывается аппетит, когда я плаваю. Не хочешь перекусить? – он уткнулся в сумку с едой, которую мы принесли. – У нас есть сэндвичи с рыбой, яблоки и сыр. Ах да, и еще… – он достал бутылку, наполненную коричневой жидкостью, и взглянул на этикетку. – Ледяной чай?

В животе у меня заурчало.

– Давай. Умираю с голоду.

Шум бьющихся о берег волн стал громче. Мокрые волосы хлестали меня по лицу, жаля глаза.

– Ветер усиливается, – констатировала я. – Наверное, сегодня не самый удачный день для пляжного отдыха, – усевшись на покрывало, я принялась вытирать волосы полотенцем.

Антони достал сэндвич и протянул его мне. Взгляд его был задумчивым.

– А знаешь, чем нам лучше заняться? Странно, что я не подумал об этом раньше. Кстати, ветер нам даже поможет.

– Так что ты предлагаешь? – Я вынула из упаковки сэндвич с селедкой и откусила большой кусок. Рыба оказалась более соленой, чем я думала, но очень вкусной, а хлеб – свежим.

– Покататься на лазере, – Антони снял обертку с сэндвича.

– На лазере? – я проглотила кусок.

– Это лодка, рассчитанная на двоих. Очень классная и быстрая. Хочешь? – глаза его сияли от восторга. К этому взгляду я успела привыкнуть, и он мне даже нравился. – Ты не страдаешь морской болезнью?

Я покачала головой.

– Насколько знаю, нет, но мне не слишком часто доводилось кататься на лодках. Это очень… – я жестом изобразила качающееся на волнах судно.

– Да, точь-в-точь как на доске для серфинга, – рассмеялся он. – Но это тоже часть веселья.

Я покончила с сэндвичем.

– Видимо, не зря мы только что поели.

Антони явно забеспокоился:

– Подождем, пока пища не усвоится?

– Да я пошутила. Бабушкины сказки. В общем, я за.

Расправившись с сыром и яблоками, мы собрали вещи и направились обратно в особняк. Я переоделась в шорты и летнюю рубашку. Антони пообещал раздобыть мне аквашузы[20].

Работники лодочной станции были явно не готовы к нашему визиту, однако, немного повозившись, спустили лазер на воду. Хотя они говорили на польском, я кое-что поняла. Антони, извиняясь и терпеливо объясняя, что решение отправиться на морскую прогулку было принято в последнюю минуту, просил их не торопиться и не нервничать. Был очень вежлив. А его визави, кажется, никак не могли взять в толк, с чего это личному ассистенту Мартиниуша приспичило кататься в такую скверную погоду.

Лазер оказался даже меньше, чем я себе его представляла. У него имелись два небольших паруса и такая низкая осадка, что приходилось чуть не ложиться, чтобы не упасть при качке. В общем, суденышко больше всего напоминало плот.

Пока я карабкалась в лазер, Антони держал его на мелководье. Лишь только мы отчалили от берега, один из работников лодочной станции окликнул его с причала. Антони сказал, что нас просят немного подождать. Мужчина забежал в ангар, где хранились лодки, и вернулся с небольшой рацией. Бросил ее Антони. Тот поймал аппарат и прицепил его к ремню. Потом, взявшись за румпель, поляк повернул суденышко к ветру, парус надулся, и лазер тотчас рванул вперед.

Берег остался позади.

Антони научил меня рулить и удерживать равновесие в те моменты, когда казалось, что лазер вот-вот опрокинется. Чем быстрее мы шли, тем круче становились повороты.

– Хочешь еще искупаться? – спросил Антони. Прежде чем я успела ответить, судно резко накренилось на такой бешеной скорости, что у меня перехватило дыхание. Я засмеялась, наполовину в восторге, наполовину в ужасе, почти уверенная, что мы сейчас перевернемся. Чтобы сохранить равновесие, мы одновременно наклонились над водой. Прямо под нами с шумом мчались волны. Балансируя на краешке борта, я была ни жива ни мертва.

Ветер гнал нас вперед на все возраставшей скорости, а пляж изгибался, то приближаясь, то отдаляясь вновь. Катались мы без малого час и преодолели за это время удивительно большое расстояние. Где-то там, на горизонте, замаячил порт Гданьска.

В полутора метрах от нас из воды вдруг выскочил лучик света. Сперва он упал на живот Антони, а затем осветил его ровные губы и прищуренные глаза.

– За нами слежка. Ох уж эти лучи! Чертовски любопытны, – пошутил Антони. Спустя несколько минут ему пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум ветра и волн: – Пора возвращаться. Путь домой займет у нас больше времени, потому что нам предстоит идти против ветра.

– Может, еще чуть-чуть? Ну пожалуйста! – взмолилась я. – Мне так понравилось! Видимо, придется попросить маму подарить мне лазер на Рождество.

– Рад, что ты довольна, – улыбнулся он.

– Я так не веселилась… наверное, никогда.

– Не потеряй очки!

Нас подхватил очередной порыв ветра, и мы вновь помчались вперед, набирая скорость. Когда лодка накренилась, мы, как и прежде, наклонились над водой, удерживая равновесие. Казалось, еще чуть-чуть, и лицо мое треснет от смеха и восторженного крика.

Мы налетели на упругую волну, подбросившую нас вверх, словно камешек. В этом месте пляж выглядел иначе: повсюду виднелись камни и искусственные волнорезы. Вдали я заметила крошечные, едва различимые фигурки людей, которые осторожно пробирались по валунам. Некоторые нам махали.

Спустя пятнадцать минут Антони замедлил скорость.

– Давай поворачивать. Ветер усиливается, а тучи выглядят не слишком-то дружелюбно, – и он показал мне за спину.

Я обернулась и посмотрела туда, откуда мы приехали. Не слишком-то дружелюбно – это было мягко сказано. Над водой чернел гигантский грозовой фронт. Я нервно сглотнула, силясь подавить тревогу. Если Антони это удалось, удастся и мне.

Мой спутник невозмутимо развернул суденышко и принялся меня наставлять:

– Потяни румпель на себя и откинься назад, чтобы вытолкнуть нос лодки из воды. Да. Именно так.

Мы шли против ветра. Двигаться приходилось зигзагами. Грозовые тучи казались тяжелыми и полными дождя, но я полагала, что мы успеем добраться до лодочной станции до того, как начнется ливень. Увы, с каждой минутой путь становился все тяжелее. Шея несколько раз хрустнула: лазер буквально прыгал по волнам. Я закрыла рот и крепко сжала зубы, чтобы случайно не откусить себе язык.

Научив меня лавировать, Антони замолчал. Он стоял у руля, а я – прямо перед ним. Бросив взгляд через плечо, я вдруг заметила, что губы ассистента Мартиниуша плотно сжаты, а между бровей обозначилась глубокая морщина, которой не было там прежде.

– Что-то не так? Твой взгляд меня пугает.

– Все в порядке. Но все-таки надо было возвращаться раньше. Волны слишком высокие, как мне кажется.

Мы вновь принялись за дело, но вскоре я почувствовала, что Антони все труднее держаться правильного курса. Ветер заметно усилился, все снасти загудели. Я поняла, что за последние десять минут мы ни на йоту не приблизились к лодочной станции, и мой живот свело от страха.

В этот момент сильнейший порыв ветра ударил в паруса тараном, и, прежде чем я успела что-то предпринять, лазер перевернулся, бесцеремонно швырнув нас в холодные объятия Балтийского моря.

Глава 11

Я беспомощно барахталась под водой, пытаясь собраться с силами. Когда мне наконец удалось вынырнуть и глотнуть свежего воздуха, я увидела, что лазер лежит на боку, а сверху на нем сидит Антони. Вскарабкавшись на лодку, он держался за нее как обезьяна. Я поплыла к суденышку, но где мне было тягаться с ветром, стремительно уносившим его прочь.

Антони напряженно вглядывался в разделяющее нас водное пространство, которое с каждым мгновением становилось все больше. Увидев меня, он закричал:

– Тарга, ты ранена?

– Нет! Все в порядке! – ответила я и тут же набрала полный рот воды. Выплюнув ее, я прокашлялась и крикнула: – Тебя уносит ветер! Я не успеваю!

Плыла я так резво, как только могла, но волны были сильнее, а спасательный жилет стеснял движения. Тем временем Антони тщетно пытался выровнять лазер, пораженный тем, как быстро мы удаляемся друг от друга. С каждой секундой лицо его уменьшалось, и я больше не могла разглядеть его выражение. Никогда бы не подумала, что ветер способен гнать судно по волнам с такой скоростью… Его паруса находились под водой, само оно лежало на боку, а Антони неуклюже примостился сверху. Затонуть лазер не мог, поскольку был сделан из стеклопластика, но, чтобы спасти меня, поляку требовалось вернуть его в нормальное положение. Антони дергал и тянул мачту изо всех сил, наваливаясь на нее всем своим весом. Паруса показывались над волнами, но выше, чем на пару сантиметров, подниматься отказывались. Казалось бы, поставить такое легкое суденышко на воду совсем нетрудно. Как бы не так! Наш лазер был рассчитан на двоих, и моему бедному опекуну никак не удавалось справиться с ним в одиночку.

– Рация! – закричала я и вновь принялась отплевываться и кашлять из-за накрывшей меня очередной волны.

Антони приложил аппарат ко рту, но ветер дул слишком сильно, и я ничего не услышала. Потом одним резким яростным движением поляк швырнул рацию в воду. Зачем он это сделал? По животу моему расползся холодный страх.

Антони прокричал мне что-то, но был уже так далеко, что я не разобрала ни слова. На меня наваливалась усталость. Если он не выровняет судно прямо сейчас, нам обоим предстоит принять очень непростое решение… Ему придется либо бросить лазер, – и тогда мы попытались бы вместе доплыть до берега, – либо вновь и вновь предпринимать попытки поставить его на воду. Чем дольше Антони будет упорствовать, тем сильнее устанет и тем дальше его унесет. А что, если в какой-то момент мы отдалимся настолько, что не сможем отыскать друг друга? Я, в свою очередь, могу или дальше плыть за ним, ведь спасательный жилет точно не даст мне утонуть, или отказаться от этой затеи и просто качаться на волнах в надежде, что Антони когда-нибудь меня спасет. Тут внутренний голос подсказал мне еще один вариант. Что, если я сниму жилет, выставлю его перед собой, как водную доску, и, отталкиваясь ногами, доплыву до лазера – или берега? Без жилета будет гораздо удобнее. Сейчас спасательное средство здорово тормозило меня, топорщась и прижимаясь то к животу, то к спине.

Антони отнесло так далеко, что мне не удалось бы до него докричаться. Судно по-прежнему лежало на боку, а он все тянул и тянул его на себя и делал это с таким неистовым рвением, что я даже испугалась, не оторвется ли мачта.

Я откинулась на спасательный жилет, обдумывая положение. Закрыв глаза, сделала несколько глубоких вдохов, чтобы заглушить в голове рвущийся наружу панический вопль.

Холод пробирал до костей. Я вся дрожала. Челюсть свело. Перспектива мерзнуть в ожидании спасения меня не прельщала. Если я поплыву, мое тело сможет выработать чуть больше тепла. По-моему, в любой ситуации лучше пытаться что-то предпринять, чем сидеть сложа руки. Видимо, эта черта характера передалась мне от мамы: какое бы испытание на нее ни навалилось, она всегда действовала решительно и не ждала, что жизнь сама все расставит на свои места.

Я открыла глаза. Сердце ушло в пятки. С каждым мгновением небо становилось все темнее. Огромная волна ударила меня по лицу, и мне вновь пришлось пыхтеть и отплевываться. Все. Хватит. Пора действовать.

Я расстегнула спасательный жилет, затянула свободные концы ремня вокруг запястий и выставила его перед собой. Волны неумолимо накатывали, подбрасывая меня вверх и сбрасывая вниз. Я напряженно всматривалась в даль, пытаясь понять, что сейчас происходит у Антони, но едва различала его крошечную фигурку на горизонте. Он вдруг исчез за стеной воды и тотчас появился снова. Похоже, мой опекун решил во что бы то ни стало выровнять судно. Плыть до него было слишком далеко, поэтому я решила не рисковать и направиться к берегу, от которого, впрочем, меня тоже отделяло пугающе большое расстояние. Я распласталась на поверхности воды и начала отталкиваться ногами, но не понимала, удается ли мне продвигаться вперед. Что, если этими усилиями я делаю себе только хуже и еще больше отдаляюсь от суши? Казалось, меня затягивает в море. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько беспомощной. Я с трудом подавила подступивший к горлу крик. Почему все вдруг стало так плохо?

Меня захлестнуло огромной волной и потащило вниз. Правая рука соскользнула с жилета. Большего и не требовалось: проклятая пробка мигом выскочила и из левой, как трос из газонокосилки, и руку больно обожгло веревкой. Какую же глупость я только что совершила, возомнив себя сильнее разбушевавшегося моря! Если бы у меня было время на эмоции – помимо страха и паники, конечно, – я бы от злости изругала себя за полнейшее безрассудство…

Очередная волна накрыла меня с головой, и мне пришлось бросить все силы на то, чтобы понять, где я теперь нахожусь. Легкие жгло от нехватки воздуха. Наконец я вынырнула и жадно глотнула кислорода, осматриваясь в поисках желтого жилета. Нас разделяли всего несколько метров. Я попыталась рвануться за ним, но ноги и руки мне больше не повиновались. Я слишком устала и, больше не владея ситуацией, не имея никакой опоры, начала медленно тонуть под тяжестью собственного веса, ставшего в этом пресном море моим злейшим врагом. Следующая волна захлестнула меня, потянула вниз, перевернула вверх тормашками и понесла в глубину.

В этот момент мной овладела паника. Меня швыряло из стороны в сторону, как носок в стиральной машине. «Живи!» – кричал разум. «Дыши!» – молили легкие. «Плыви!» – стенали конечности.

Но куда?!

Я открыла глаза. Взгляд помутился. Кромешную тьму прорезал луч света, но понять, откуда он исходит, я не успевала: меня с такой скоростью бросало туда-сюда, что свет и тьма постоянно менялись местами. Хватит кружить, плыви на свет, Тарга! Грудь горела огнем, требуя воздуха. Отчаянно дергаясь и дрыгая ногами, я сделала рывок туда, где, как мне показалось, мелькнул свет, но, похоже, неверно выбрала направление и еще глубже ушла под воду.

Где ты, мама?

В голове раздался еще один голос, но не тот, что недавно подсказывал мне варианты спасения. Он смеялся над ироничностью моего положения. Подумать только: дочь русалки утонула! Неужели мне суждено умереть именно так?

Сделав еще один отчаянный рывок к призрачному свету, я почувствовала, как что-то тяжелое грубо ударило меня по голове. Боль, шок. Я отчаянно ловила ртом воздух. Но его не было. Вода поглотила меня, заполнила каждую клеточку моего тела, моих легких, так остро нуждавшихся сейчас в прекрасном животворном кислороде. Боль казалась невыносимой, но еще больнее было оттого, что меня предали. Мне отказало собственное тело. Я судорожно попыталась выплюнуть морскую воду, но та тотчас затекла обратно…

* * *

Боль.

Я не умерла. Я жива. Я это знаю. Ведь я билась в агонии. На небесах же никому не больно, правда? А может, я попала в ад. Нет. Наверное, даже самых отъявленных грешников так не истязают. Глаза саднили, шея горела. В голове пульсировала ноющая боль. Тело словно лишилось веса и температуры. Я почувствовала, как перевернулась и, убаюканная, безвольно поплыла по течению. Меня окружала похожая на воду жидкость. Но она была богаче воды. В ней содержалась… информация. Могла ли я умереть и переродиться? А теперь застыла в амниотической жидкости и вот-вот снова появлюсь на свет, но уже совсем другим человеком?

В глаза ударил луч света. Голову прострелила жгучая боль. Я зажмурилась. Лицо обхватили руки. Мои руки. Я заставила себя открыть глаза. Почему они так болят? Я совсем запуталась. Потерялась. В памяти все перемешалось. Я словно балансировала на грани реальности и глубокого сна.

Жидкость. Нет, не амниотическая. Все-таки вода. Следы соли. Ее было совсем мало, но я чувствовала ее кожей. Она мягко вытягивала меня из забытья, возвращая в сознание.

Почему я в море? Я попыталась сделать глубокий вдох, чтобы в голове прояснилось. Мозг наполнился кислородом, но воздух не поступал в легкие. Картина становилась все ярче и ярче, причиняя глазам боль. Очертания сделались ровными и четкими, смутные переходы тонов обрели резкость, глубину и контрастность.

Я взглянула наверх, туда, откуда исходил свет. Балтийское море. От его поверхности меня отделяло около шести метров. Где-то там свирепствовали волны, но здесь, внизу, царил полный покой. Я опустила глаза. До дна было примерно девять метров. Мой внимательный, острый как бритва взгляд зацепился за маленький синий предмет, катившийся по песку. Ботинок. Не мой ли? Он показался мне смутно знакомым.

Я могла смотреть далеко в любом направлении. Подо мной и вокруг меня простирались подводный мир и морские пейзажи. По дну стелился песок. Водоросли покачивали зелеными усиками, словно подзывая меня к себе. Они манили меня, как и игра света и тени на камнях. Из песчаного дна вырастали красные скалы, одна из которых была такой высокой, что едва не доставала до поверхности. В сознание ворвалось смутное воспоминание о резком ударе по голове, и мне стало любопытно, во что же такое я врезалась. Потрогав голову, я поморщилась: на ней вскочила шишка, высокая и гордая, точно рог.

Что-то пощекотало мне живот. Опустив глаза, я увидела, что ошметки разорванных в клочья шорт обмотались вокруг моей талии. А ниже, там, где раньше у меня были ноги, мерцал, отливая металлом и жемчугом, серебристо-белый хвост. Впрочем, определенного цвета он не имел, а переливался сразу всеми цветами радуги, точь-в-точь как сверкавшая на солнце сардина. Сиял он так ярко, так ослепительно, что я невольно моргнула, подивившись незнакомому ощущению. Глаза мои научились видеть по-другому: то, что открылось моему взору и разуму, было сродни праздничному столу, полному изысканных угощений. Казалось, я просто не в силах принять и осмыслить столько всего сразу: столько красок, столько текстур, столько глубины, столько новых измерений…

Я попробовала пошевелить ногами, которых у меня больше не было. Вместо них задвигался блестящий хвост. Он грубо и неуклюже толкнул меня к поверхности. Я забарахталась и попыталась остановиться: ощутив движение, органы чувств мгновенно впали в смятение. Широко расставив руки и растопырив пальцы, я постаралась восстановить равновесие. Все, что мне сейчас удавалось, – это пребывать в состоянии покоя. Как же неуютно было мне в этом чужом, незнакомом теле. Я его даже боялась. Среди многообразия происшедших во мне изменений мой разум улавливал какую-то новую энергию, какой никогда не знал прежде, словно я уснула слабой, как младенец, а проснулась сильной, как титан.

Где-то в глубине души, наблюдая за процессом своего перерождения и привыкая к новой себе, я осознавала, что мечтала об этих переменах всю свою жизнь. Кое-кто, кого я люблю всем сердцем, непременно должен узнать, что со мной произошло. Это приведет ее в смятение. И очень обрадует.

Я безвольно плыла по течению, потрясенная настолько, что не могла шевелиться. Время утратило для меня всякий смысл. Но постепенно мозг адаптировался к сверхмощному зрению, новым ощущениям и сигналам, которые сообщались ему через кожу и чешую. Резкие грани и острые углы, поначалу больно ранившие глаза, стали обретать мягкость. Потрясение прошло.

Я немного пошевелила хвостом – сначала осторожно, потом более активно, удивляясь, как малейшее усилие швыряет меня из стороны в сторону, – более-менее скоординировала свои движения и, выбрав направление, которое сочла правильным, наконец неторопливо поплыла, позволяя себе познакомиться со своим новым телом.

Наверху было неспокойно. Я чувствовала, что меня туда совсем не тянет. Инстинкты подсказывали, что мое место здесь, в море, где царят мир и тишина. Я остановилась и с интересом прислушалась к себе. Мое сердце стучало громко и неспешно, гораздо медленнее, чем когда-либо прежде. Биение его было тяжелым и сильным, но раздавалось не чаще, чем раз в две секунды. Несмотря на шок, я не паниковала. Посреди всей этой неразберихи на меня неожиданно снизошел покой.

Я опустила глаза и рассмотрела себя вблизи. Мой чешуйчатый хвост был очень длинным и заканчивался крупными изящными прозрачными плавниками, которые я могла и крепко сжать, и широко раздвинуть, как пальцы. Проведя по хвосту руками, я с удивлением обнаружила, что он гораздо чувствительнее к прикосновениям, чем моя кожа. Воду я тоже теперь ощущала иначе. Я знала, что подо мной она движется в одну сторону, а надо мной – в другую, и что температура на ее поверхности совсем не такая, как на дне. Сама я не чувствовала ни жара, ни холода.

Вспышка гнева. Я вдруг ощутила, что ткань стесняет мои движения и раздражает кожу, рывком сорвала с себя рубашку и, не выпуская из рук, посмотрела на нее с презрением. Зачем она мне? Только мешает. Решив, что оставить здесь этот кусок ткани я не могу – в море и без того полно всякого мусора, – я обмотала рукава вокруг талии, затянула в узел и снова отправилась в путь.

Теперь я знала, куда плыву, и, быстро набирая скорость, улыбнулась – впервые с момента моего перерождения. Я летела! Боль, пронизывавшая все мое тело, больше меня не беспокоила. Ощущение было совершенно пьянящим. Я вдруг засмеялась и, услышав собственный голос, такой странный и непривычно громкий, засмеялась вновь. Слух научился распознавать все окружавшие меня звуки: мягкое скольжение рыб, щелчки, треск и даже шум кита, проплывающего в нескольких километрах от меня. Далеко-далеко, в самой глубине моего сознания, чей-то голос сказал мне, что в Балтийском море живности совсем мало. Но я знала, что это не так, ведь симфония звуков неопровержимо доказывала обратное.

Между пальцев набилась вода. Удивленная ощущением, я, опустив глаза, увидела, что у меня выросли прозрачные перепонки, а кожа стала белой с зеленым отливом. Интересно, я и правда такого цвета или это всего лишь игра света?

Я сбавила скорость, почувствовав, что шея затекла и странно вывернута, будто кто-то пытался меня повесить. С обеих сторон ее немного саднило. Я дотронулась до шеи пальцами, пытаясь определить, что там такое. Вот. Нашла. Чуть выше, сразу за ушами, открывались и закрывались четыре маленьких жабры, втягивая воду, извлекая из нее кислород и насыщая им мою кровь.

Я немного помассировала шейные мышцы, и боль утихла. До чего же необычно было чувствовать, как вода проникает в тело сквозь жабры! Работали они автоматически, но я могла и сама всасывать ими воду и выталкивать ее обратно – очень похоже на контролируемые вдохи-выдохи на занятиях йогой.

Кислород и соль – хоть ее было и немного – очищали мое тело от смерти, стирали ее, растворяли, сводили к нулю. В голове прояснялось. Ко мне постепенно возвращалась память. Я научилась не только испытывать эмоции, но и мыслить рационально. Я вспомнила все, что со мной случилось. Шок, испытанный мною в тот момент, когда я тонула, рассеивался, уступая место осознанию того, кем я стала.

Я умерла.

Утонула в Балтийском море. Теперь я отчетливо помнила, как грудь моя горела огнем от того, что в легкие попала вода, и как меня охватила паника, и как нахлынуло горькое чувство предательства. Я умерла. Я видела это столь же ясно, как скользящую по камням черепаху, чей панцирь переливался зелеными оттенками, а движения были плавными и грациозными, как у танцовщицы.

Я умерла.

И стала той, кем давно должна была стать.

Русалкой.

Дочерью моей матери.

Глава 12

Вне себя от восторга, я спиралью промчалась сквозь толщу воды, рванула к поверхности и, как торпеда, устремилась ввысь, с легкостью пронзая волны моим новым телом. Наверху мои легкие тотчас наполнились воздухом, а едва я погрузилась в воду, как снова заработали жабры. В тот момент, когда воздух поступил в легкие, я услышала чей-то тихий голос. Он прошептал: «Антони».

Не обращая на него внимания, я окунулась в воду и вдохнула кислород жабрами. Ах, как весело плавать и кружиться, нырять и выпрыгивать из воды, изучая этот огромный новый мир! Впереди еще столько открытий. Какое мне дело до странного шепота, вещавшего из глубин моего сознания?

Тут я заметила что-то на дне моря, и улыбка тотчас сошла с моего лица. Превозмогая боль, по песку медленно и неуклюже передвигался краб. Я сфокусировала на нем зрение, обвела его глазами и поняла, что бедняга запутался в леске.

Я направилась к нему, вновь подивившись скорости своего нового тела. Не успела я опомниться, как очутилась рядом с животным, а ведь поначалу мне казалось, что оно так далеко. Увидев меня, краб занял оборонительную позицию, растопырив клешни. Я замерла, и он медленно их приопустил. Сквозь воду я улавливала исходившие от животного волны страха, но страх этот был неосознанным, чисто инстинктивным. Краб – существо простое. Да, ему было страшно, но он приспособился к неприятным обстоятельствам своего существования и, казалось, отдавал себе отчет, что больше не может передвигаться как прежде. Он не жалел себя и не сомневался в своих силах, но проявлял осторожность и был готов бороться за свою жизнь.

Никогда бы не подумала, что крабов можно назвать красивыми. Вообще-то мне они всегда казались жутковатыми. Клешни у них совсем недружелюбные, считала я, а еще они ползают на куче ножек, прямо как пауки. Но мои новые глаза видели в этом морском создании самое прекрасное существо на свете. По цвету его плоское тело напоминало ржавчину, а клешни были кремовые в алую крапинку. Краб смотрел на меня крошечными черными глазками, и я прочла в них чувство, которое ни за что не распознала бы человеческими глазами.

– Не бойся. Я не причиню тебе вреда, – я с удивлением услышала свой новый голос. Он не булькал, как обычно бывает у людей, когда они пытаются что-то сказать под водой. Изо рта не пошли пузыри, ведь я не выдыхала воздух, а просто издавала звук. Голос мой стал многослойным, обрел музыкальность. Он звучал как три скрипки, каждая из которых играла всего одну ноту в тон остальным, и всякое произнесенное мною слово словно сливалось со следующим.

Полностью опустив клешни, краб замер. Я медленно протянула к нему руку, сняла опутавшую его нить лески и привязала ее к моим разорванным шортам. Мысль о том, чтобы оставить ее плавать в воде, вызывала у меня отвращение.

Краб щелкнул клешнями и пополз восвояси, двигаясь гораздо естественнее, чем раньше.

«Антони», – повторил внутренний голос, на сей раз чуть настойчивее. Казалось, во мне теперь живут два разума, один из которых – внутренний – взывал ко мне из самых глубин моего сознания, напоминая, что наверху меня ждет неотложное дело, ради которого мне нужно как можно скорее покинуть море, а второй – внешний – настойчиво велел продолжать изучение этого нового мира и моего нового тела.

Я взметнулась ввысь, навстречу пенящимся волнам, и пробила головой поверхность воды. В лицо мне ударил ветер. Я сделала глубокий вдох. Мысли мои прояснились, словно с них сняли толстый слой паутины.

Где Антони? Я должна его найти! Сколько я уже плаваю? Да что со мной не так?

Бог ты мой. Я теперь русалка.

Я обвела взглядом море, чувствуя все возрастающее волнение. Волны были выше и сильнее, чем прежде, но они меня больше не пугали. Теперь я наблюдала за ними с наслаждением. Шторм вдохнул в море жизнь, наполнил его кислородом, насытил минералами и питательными веществами.

Надо отыскать маму, рассказать… рассказать ей…

В небе чернели грозовые тучи. Почувствовав мелкую морось на лице, я поняла, что вот-вот начнется ливень.

Нужно найти Антони. Скорее. Скорее. Скорее. Бог ты мой. Я же теперь не человек.

Я вдруг заметила крошечную белую точку на горизонте. Наверное, это лазер. Я нырнула, расправила хвост и бросилась в его сторону. Подо мной стремительно проносилось морское дно. Там, внизу, было много камней и скал. Проплывая мимо небольшого обломка затонувшего судна, я захотела остановиться и исследовать его.

Лишь только жабры вновь взяли на себя работу легких, желание найти Антони угасло. Однако внутренний голос подсказывал, что мне необходимо оставаться у поверхности, поэтому я вновь устремилась ввысь и теперь плыла как дельфин, то выпрыгивая из воды и глотая воздух, то погружаясь обратно в море. В голове снова прояснилось, и я сосредоточилась на поисках моего опекуна.

Я доплыла до лазера. Судно по-прежнему лежало на боку, покачиваясь на волнах. Антони нигде не было видно. Мой человеческий мозг охватила паника. Я лихорадочно крутила головой, отчаянно пытаясь отыскать хоть что-то похожее на человека. Тщетно. Решив тогда поискать под водой, я нырнула и осмотрелась.

Вдалеке мелькнул желтый спасательный жилет. Я вынырнула, глядя в ту сторону, где заметила его под водой. Течение унесло поляка далеко от суденышка. Судя по тому, как безвольно Антони плыл по волнам, он полностью сдался на милость бушующего моря.

– Нет. Нет, нет, нет! – застонала я, бросившись к нему. В голосе моем все еще звучали скрипки, но мелодия, которую они теперь исполняли, была тоскливой и преисполненной страха за жизнь человека, ставшего моим… другом?

Антони лежал лицом в воде.

Я перевернула его на спину и приподняла его голову. Позвала по имени, ударила по щеке. Светло-карие глаза поляка невидяще смотрели в небо. Я приложила свои тонко чувствующие пальцы к его шее. Пульса не было.

Антони был мертв. Едва я сняла с него жилет, его тело камнем устремилось в глубину.

Глава 13

Я без труда подняла Антони со дна моря. Обхватив за талию, вытащила его на поверхность и положила на воду, поддерживая своим мощным хвостом.

Я приложила губы к мокрым губам Антони и вдохнула воздух в его легкие. В груди поляка забурлила вода. Тогда я сменила тактику: чтобы нечаянно не повредить легкие, перестала вдувать воздух и принялась потихоньку высасывать морскую воду, вытягивая ее из легких сначала в его рот, а затем – в свой. Ощутив привкус соли, я выталкивала воду наружу жабрами, и та стекала по моей шее. Я делала это медленно и осторожно, не отрываясь от его губ, пока не высосала все до последней капли. Воды, кстати сказать, было не так и много. Удивительно, как мало нужно жидкости, чтобы человек захлебнулся.

Затем, не отрываясь от его губ, я стала вдыхать воздух через нос и вдувать ему в легкие. Постепенно грудь Антони нагрелась. Когда его легкие наконец наполнились кислородом, я открыла ему рот одной рукой, а другой нажала на грудь, чтобы выпустить скопившийся воздух.

Слегка приподняв спину Антони, я положила ладонь ему на грудь и принялась нажимать на грудную клетку, чтобы запустить его сердце, но, кажется, совсем забыла о том, какими сильными стали мои руки. Раздался хруст.

– Прости, – поморщилась я. Кто-то однажды сказал мне, что сделать искусственное дыхание, не сломав пострадавшему пару ребер, просто невозможно. Утешившись этой мыслью, я вновь принялась за дело.

Я долго повторяла эту странную процедуру, и вот в конце концов… Бум – тихо отозвалось его сердце. Бум. Оно наконец заработало. Я перестала давить Антони на грудь и прислушалась. Его сердце билось самостоятельно. По телу пробежала волна облегчения. Тогда я продолжила вдувать воздух в его легкие, и вскоре он задышал сам. Сердце мое воспрянуло: он будет жить! Теперь нужно вытащить его на сушу и позвать на помощь.

Положив голову Антони себе на плечо, я взяла его под мышки, словно убаюканного ребенка. Затем нацелилась спиной на берег, расправила хвост, и мы понеслись в сторону суши. Руки и ноги Антони волочились по воде, оставляя небольшой след, а когда волна задевала мой затылок, то разбрызгивалась во все стороны. Суровые валы, ставшие моей погибелью, больше не казались мне преградой. Я скользила по ним без малейшего усилия.

Антони закашлялся и застонал. Дождь усилился и полил стеной, сплошными обильными потоками. Теперь-то мне было понятно, что имел в виду Мартиниуш, сказав нам за ужином, что Балтийское море печально известно внезапными сильными штормами.

Мы почти добрались до суши. Я повернула к лодочной станции и разыскала причал.

Услышав, что Антони закашлялся, я взглянула на него. Лицо его было так близко. Оно смотрело в небо. Он пытался открыть глаза, но из-за ливня это ему никак не удавалось.

А вот я все видела четко, несмотря на струи дождя. Они мне совсем не мешали. Вода била мне прямо в глаза, но я не моргала и не реагировала на нее как человек. Надо будет расспросить об этом маму.

Маму!

Стоило мне о ней подумать, и мое сердце забилось сильнее. Она с ума сойдет от радости. Мне не терпелось рассказать ей обо всем, что со мной сегодня приключилось. Все, о чем мы так мечтали, наконец сбылось. Мои губы искривились в хитрой ухмылке. Чтобы стать русалкой, мне всего лишь понадобилось умереть. Интересно, задумывалась ли мама над тем, чтобы попытаться меня утопить, когда я была маленькой? Я отогнала от себя эту мысль. Само собой, ей бы и в голову не пришло рисковать моей жизнью.

Мы доплыли до лодочной станции. Дверь здания была закрыта, но в окне горел свет. Должно быть, работники еще не ушли и пережидают шторм.

Я подняла Антони на причал, словно ребенка. Вот, значит, каково это. Вытащить девяностокилограммовое тело из воды оказалось совсем не трудно. Держа его на руках, я вдруг почувствовала, что его мышцы напряглись. Застонав, Антони повернулся ко мне и попытался открыть глаза, несмотря на непрекращающийся ливень.

– Тарга? – прохрипел он и закашлялся.

Дело плохо. Я запаниковала и, охваченная желанием спрятаться, тотчас исчезла под водой, оставив поляка на причале. Подняв со дна моря камешек, я немного отплыла от берега и вынырнула, лишь когда оказалась на достаточном расстоянии, чтобы меня не заметили. Мой маленький посланник-снаряд взмыл ввысь. Окно разбилось. Я услышала чей-то крик и стремительно ушла под воду. Антони будет жить, а мне важно не попасться никому на глаза.

Я плыла вдоль береговой линии, пока не нашла маленький укромный пляж, спрятавшийся между двумя скалами. Стоило мне представить себя обычной девчонкой, прогуливающейся по пляжу, и я тотчас превратилась в человека. Чешуя сменилась мягкой человеческой кожей, а мускулистый хвост в мгновение ока трансформировался в ноги. До чего приятное ощущение. Каких-то несколько секунд – и я уже ступала по мелководью босыми ногами.

От шорт остались одни ошметки, но ткани было достаточно, чтобы прикрыть самые интимные места. Хотя с тем же успехом я могла бы использовать кухонное полотенце, разодранное парой ротвейлеров, решивших поиграть в перетягивание каната. Я развязала рубашку, мысленно порадовавшись, что она у меня все еще есть, и накинула ее на плечи.

В голове гудело, но мне удавалось сохранять ясность мыслей. Пора возвращаться в особняк. Антони придет в себя и отправит людей искать меня или, чего доброго, станет нести чушь о встрече с русалкой.

Подгоняемая ветром и дождем, я побежала в особняк. Бедные мои ноги! Конечно, я с радостью отметила, что стала гораздо быстрее и выносливее, но к тому времени как добралась до дома Мартиниуша, успела изрезать обе ступни и вовсю хромала.

Ворота были закрыты. Я подбежала к домофону и нажала на кнопку.

– Так?[21] – ответил грубый мужской голос.

– Это я, Тарга, – представилась я, хотя и не была уверена, что они знают, кто я такая. – Мы с Антони катались на лазере и попали в шторм. Сейчас он на лодочной станции, и ему нужна помощь.

Ворота открылись. Из них вышли двое мужчин. Увидев меня, один тотчас развернулся, метнулся в дом и вернулся с пледом, которым сразу меня накрыл. Судя по всему, они не слишком хорошо говорили по-английски, но поняли, что ситуация неотложная.

– Антони, – я махнула рукой в сторону моря. – Он на лодочной станции.

Мужчины затараторили между собой по-польски. Один из них обнял меня за плечи и повел в особняк, а другой вытащил рацию из-за пояса и что-то в нее сказал. Мой сопровождающий заметил, что я хромаю, и посмотрел на мои ноги. Я не стала возражать, когда он поднял меня на руки и понес в особняк. Ступни мои горели и кровоточили. Ветер и дождь хлестали по щекам. Мужчина почти побежал по подъездной дороге. Когда он поднимался по ступеням к главному входу, из огромного гаража на дальнем конце внутреннего двора выехал джип. Он промчался мимо нас и покинул поместье через открытые ворота.

Оказавшись в холле, мужчина поставил меня на пол и что-то крикнул по-польски. К нам подбежали три служащих. Повернувшись ко мне, он спросил:

– Ты в порядке?

Я кивнула.

– Дженькуе си[22], – попыталась я поблагодарить его по-польски. Как всегда, вышло довольно нескладно. Мужчина кивнул, но не улыбнулся. Брови его тревожно нахмурились.

Горничная дала мне одноразовые тапочки и проводила наверх. Мужчина, который принес меня в дом, провожал меня взглядом. Между его бровей пролегала глубокая морщина. Одна из служащих, пожилая дама с суровым лицом и чопорным пучком на голове, что-то сказала горничной. Та кивнула и вернулась на лестницу.

– Доктор, – обратилась она ко мне голосом, в котором слышался тяжелый акцент.

– Пожалуйста, не надо, – взмолилась я. – В этом нет необходимости. Со мной все в порядке. Я замерзла, только и всего. Не вызывайте врача.

– Уже вызвали, – ответила она.

Моя мама никогда не обращалась за медицинской помощью. Она и меня родила не в больнице, а наняла повитуху. Наверное, переживала, как бы врач не заметил, что она не такая, как все.

– Вы не знаете, где моя мама?

– На собрании. Она придет.

Мы пришли в номер. Из ванной доносился шум воды. Да, эти ребята времени даром не теряли. Мои зубы начали стучать, а тело покрылось гусиной кожей. Горничная повела меня в ванную. По дороге мы встретили еще одну горничную. Выходя из номера, она бросила на меня снисходительный взгляд. Мне было все равно. Во мне явно произошла еще одна перемена. Раньше подобный взгляд ранил бы мои чувства или вызвал защитную реакцию, но теперь… Плевать я хотела, что она обо мне подумала. Если она смеет осуждать меня за то, что я попала в беду, что ж, пусть так и будет: это ее проблема, а не моя.

– Эдит, – сказала суровая служащая, в качестве приветствия ткнув себя в грудь. – В ванну, – она указала на нее рукой.

Похоже, она не собиралась ждать, пока я разденусь, да и сама я больше не стеснялась наготы. Мне и впрямь было безразлично, что она увидит меня голой. Поэтому я разделась и залезла в ванну.

И тут же ахнула – до того горячей была вода. Ноги горели, в голове пульсировала боль, а левое запястье сильно саднило в том месте, которое обжег ремень спасательного жилета. Подняв руку, я пощупала шишку на голове. Она по-прежнему зудела, но не так сильно, как раньше. Мама всегда говорила, что гены помогают русалкам легко оправиться от любой болезни. Благодаря наследственности и влиянию соленой воды мама и впрямь выздоравливала быстрее всех на свете. Видимо, я теперь тоже.

Заметив, что я трогаю голову, Эдит отодвинула мою руку, чтобы осмотреть ушиб, и цокнула языком, как наседка. Затем нагнулась и подняла с пола ошметки моей мокрой одежды. Увидев леску, которую я привязала к разорванным шортам, она посмотрела на нее с недоумением. Потом остановилась у двери и сказала:

– Доктор придет. Один час. Сначала мама. Я несу лед.

Я кивнула. Эдит удалилась, оставив дверь открытой. Я опустилась в воду, моля небеса, чтобы мама пришла прежде, чем появится врач.

* * *

Я услышала ее еще до того, как она вошла в ванную.

Не прошло и десяти минут с того момента, как я погрузилась в воду, а она уже стояла в коридоре, разговаривая с Эдит. Когда мама наконец появилась на пороге, я заметила, что лицо ее омрачено тревогой.

– Мама! – закричала я, сгорая от возбуждения. Меня переполняло желание поскорее все ей рассказать.

– Тарга! – она обняла меня и крепко прижала к себе. По рубашке с логотипом «Синих жилетов» тотчас расползлось мокрое пятно.

– Похоже, ты ее терпеть не можешь, – фыркнула я. Став русалкой, я наконец поняла, почему мама испытывает отвращение к стесняющей движения одежде.

Она засмеялась, обхватила мое лицо ладонями и посмотрела на меня. Мама казалась очень обеспокоенной, но, увидев выражение моего лица, с любопытством склонила голову набок.

– Что случилось?

Меня захлестнули эмоции. Глаза жгло от подступивших слез, грозящих политься ручьем, но скорее от волнения и радости, чем из-за всего пережитого за этот день.

– Давай я выйду из ванны и все тебе расскажу, – я порозовела и согрелась. Хотя мне не терпелось поведать маме о своих приключениях, на меня неумолимо наваливалась жуткая усталость. Она протянула мне полотенце, я вылезла из ванны и обмотала его вокруг себя.

– Мам, они вызвали врача, – с тревогой прошептала я.

– Ну разумеется.

– Может, ты… По-моему, это не очень хорошая идея, – продолжала я шепотом на случай, если рядом окажется Эдит или еще кто-нибудь другой.

– Да что с тобой, Тарга? Мы одни. Смотри, – она открыла дверь и прошла в гостиную. Я молча поплелась за ней. В апартаментах действительно никого не было. Мы зашли в мою спальню, и мама закрыла за нами дверь.

– Я… – С чего бы начать? Я выпалила первое, что пришло в голову: – Сегодня я умерла, мам. Я утонула, а затем… изменилась. Я воскресла. И теперь я… – Я не могла заставить себя произнести это слово. А вдруг это был сон, который рассеется, стоит мне рассказать о нем вслух? – Теперь я такая же, как ты.

На лице ее промелькнуло сразу несколько разных чувств: шок, осознание и, наконец, сомнение.

– Не понимаю. Разве так бывает? – Мама растерянно положила руку на сердце, что случалось с ней крайне редко. – Что значит «умерла»?

– Я утонула! Это правда. Так случилось. Думаю, мне… – я поискала подходящее слово, но она меня опередила:

– …Пришлось умереть, чтобы превратиться в русалку. – Мы посмотрели друг на друга в полном изумлении. – Иными словами, тебе нужно было вдохнуть море легкими. Видимо, в тебе всегда жили мои гены, но для того чтобы они пробудились, потребовались определенные условия.

Как правило, мама всегда говорила очень быстро, но эти слова она произнесла неспешно: уж очень серьезным был наш разговор.

– Твое тело боролось за жизнь, поэтому гены и дали о себе знать.

Тут она прикрыла ладонью рот, как если бы хотела сдержать крик или слезы, а может, и то и другое.

Я кивнула и засмеялась, чувствуя, что вот-вот расплачусь.

Она вновь нежно обняла меня. Я по-прежнему стояла в мокром полотенце на саднящих ступнях.

– Ш-ш-ш. Все хорошо. Ты в порядке. Прости, что меня не было рядом.

– Не извиняйся, мам. Если бы ты была со мной, я бы не стала русалкой. Ведь ты бы меня спасла.

– Ты можешь сказать, что именно с тобой произошло? Ты все помнишь?

Мы уселись на краю кровати, и я вкратце поведала маме о своих приключениях. Она обдумывала каждое услышанное слово и задавала уточняющие вопросы: как я себя чувствовала в момент перерождения, как научилась управлять моим новым телом, как вспомнила об Антони.

Я рассказала ей все, что помнила, опустив некоторые эмоциональные переживания, ведь скоро должен был прийти доктор и время сейчас было на вес золота.

Мама взглянула на стоявшие у кровати часы.

– Надевай пижаму. Пойду встречу врача. Поговорим позже, – она направилась к двери.

– Мама, – окликнула ее я. – Антони. Можешь узнать, где он? Мне пришлось оставить его на лодочной станции. Я спасла ему жизнь, – я икнула.

– Само собой. Этим мы и занимаемся. А теперь – в постель, – скомандовала она.

И ушла.

Я достала пижаму из комода, надела ее и принялась выжимать воду из волос. В груди моей, словно игривые выдры, резвились два чувства: облегчение и радость. Отдохнуть мне и правда не помешает. Мне ведь пришлось бегать несколько часов на полной дозе адреналина. Кроме того, я с нетерпением ждала новостей об Антони. Нужно выяснить, все ли с ним в порядке, что именно он помнит и как относится к тому, что произошло.

Едва я успела укрыться одеялом, как в комнату вошла мама в сопровождении Эдит и врача. По-английски он не говорил – именно поэтому горничная тоже была здесь. Пока доктор меня осматривал, я так переживала, что постоянно стреляла в маму глазами, пока она наконец не сказала:

– Все хорошо.

Я попыталась расслабиться.

Врач измерил мне пульс, а когда прослушивал сердце, удивленно вскинул седые кустистые брови, до того медленно оно билось. Прямо как у спортсмена-экстремала. Он осмотрел мою голову и послушал легкие. Затем взглянул на мои ноги, очистил и перевязал ранки. В процессе он несколько раз что-то говорил Эдит, но его комментарии она передала мне всего одной фразой: «Все в порядке». Вот и весь перевод. Дав мне лед, чтобы приложить к шишке, доктор еще немного поговорил с Эдит. Беседуя, они по очереди бросали на меня взгляды, которые мне никак не удавалось истолковать. Что же в них было: беспокойство, сомнение, а может, страх?

– Вы голодны? – спросила Эдит.

Я покачала головой. Вероятно, я и хотела есть, но так устала и перенервничала, что меньше всего на свете думала о еде. Горничная похлопала меня по руке и сказала:

– Теперь отдыхайте. Это все.

Эдит и доктор ушли. Подождав, пока дверь за ними закроется, я спросила маму:

– Ты что-нибудь узнала об Антони?

– Да, он здесь, – кивнула мама. – Отдыхает в своих апартаментах. Его осмотрел врач. У него легкое повреждение двух ребер и небольшое переохлаждение. Неприятно, но не более того.

Я облегченно вздохнула.

– Но кое-что меня беспокоит, – продолжала она. – Похоже, твой приятель в полном смятении. Когда его спрашивают, что случилось, он твердит, что не знает. Он помнит, как лазер перевернулся и что его унесло от тебя ветром. После этого он попытался позвать на помощь, но рация оказалась разряженной. Ребята, которые работают на лодочной станции, сами не свои. Они утверждают, что вы даже не дали им времени как следует подготовить вас к поездке. Когда вы ушли, они пытались связаться с вами по рации, увидев, что погода ухудшается.

Я кивнула:

– Да, решение было принято спонтанно. Бедняги. Они не должны ни в чем себя винить.

– Больше Антони ничего не помнит. Ну, только то, как очнулся на причале, – закончила она.

– Потому что он тоже умер, – сказала я. – Мы оба сегодня умерли. Но я превратилась в русалку, и это нас спасло. Я поняла, как вернуть его к жизни. Я действительно слышала воду в его легких. Представляешь?

– Еще как. Я прекрасно знаю, как она звучит, – мама смахнула мои мокрые волосы с лица. – Может, отдохнешь, и мы обсудим это завтра?

– Но… еще совсем рано, – возбуждение было слишком сильным.

– Нужно отдохнуть, дорогая, – настойчиво повторила мама. – После того, что ты пережила, тебе потребуется немало времени на восстановление. – Она задернула шторы, словно отгораживая нас от проливного дождя, поцеловала меня в лоб и закрыла за собой дверь, оставив меня в темноте.

Я боялась заснуть. А вдруг не проснусь? Что, если все это мне привиделось? Может, я все-таки умерла и оказалась в каком-то безумном чистилище, этакой красочной галлюцинации, созданной моим умирающим сознанием? Иррациональные мысли буквально пихались локтями у меня в голове.

Я схватила подушку, прижала ее к груди и свернулась вокруг нее эмбрионом. Сделав несколько глубоких вдохов, я попыталась вспомнить, каково это – находиться в море, когда со всех сторон тебя окружают бурные течения, манят, влекут за собой… И поняла, что после того как я вышла из воды, глаза мгновенно перестали болеть. Это было последнее, о чем я подумала, прежде чем погрузиться в сон.

Глава 14

Когда я проснулась, внутренний голос спросил: неужели все это было взаправду? Дотронувшись до макушки, я нащупала шишку и получила ответ на свой вопрос. Я поморщилась. Значит, это был не сон. Часы показывали 5:15 утра. Наверное, почти все в особняке еще спят. Желудок зарычал от голода. Натянув джинсы и хлопковый свитер, я выглянула в окно. Снаружи только-только занимался серый рассвет, и было еще довольно темно. Дождь перестал, ветер стих, но все вокруг по-прежнему казалось мокрым и потрепанным.

Я прошла в гостиную, открыла маленький холодильник и обнаружила там одни напитки. Желудок застонал. Бросив взгляд на закрытую дверь маминой спальни, я решилась покинуть апартаменты и спуститься вниз, чтобы посмотреть, что сейчас происходит на кухне. Если, конечно, мне удастся ее отыскать.

Особняк напоминал заброшенный лабиринт, состоящий из длинных коридоров и закрытых дверей. Время от времени где-то какая-то хлопала, но не было видно ни света, ни других признаков жизни. Я очутилась в коридоре, вдоль одной из стен которого тянулась вереница окон, выходящих во внутренний дворик, и за теми окнами, что напротив, заметила девушку в белой куртке. Она куда-то целеустремленно шла. Я двинулась параллельным курсом. Девушка добралась до – вот фокус! – вращающейся двери и исчезла из виду. Я направилась дальше по коридору, повернула и, ориентируясь на аромат свежеиспеченного хлеба – он кружил мне голову! – вошла, вероятно, в ту же комнату, что и она. Две девушки в белых фартуках месили тесто, стоя на длинном деревянном помосте. Они посмотрели на меня с удивлением. Одна из них сказала мне что-то по-польски.

– Как вкусно пахнет! – я положила ладонь на живот.

– Проголодалась? – спросила одна из девушек, и я кивнула. Она поманила меня за собой. Я подошла вместе с ней к стойке для выпечки. Она достала поднос, полный исходящего паром печенья.

– Боже, ты просто чудо! – я радостно схватила печенинку. Она была еще горячей. Девушка взяла бумажное полотенце, завернула в него три штуки и положила теплый сверток мне в руки. Я несколько раз ее поблагодарила, она улыбнулась и проводила меня до двери. Выходя из кухни, я надкусила свой трофей и буквально на пороге врезалась в Антони.

– Тарга! – ахнул он, схватил меня за плечи и крепко прижал к себе. – Боже! Ты даже не представляешь… Ой, – поляк отстранился и прижал правую руку к ребрам.

Я едва не принялась извиняться. Только ведь он не знал, что сломала их именно я.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я, откусив еще кусочек. – И что тут делаешь? Тебе нужно лежать, – я понимала, что говорю с набитым ртом, но меня это совершенно не волновало.

– Разминаюсь, – возбужденно выдохнул Антони. – Решил прогуляться. Еще слишком рано, и я ждал, когда можно будет постучаться к тебе… то есть к вам…

Поляк бросил на меня взгляд, полный боли. Он осунулся и был очень бледен. Под глазами темнели круги.

– И… чувствую я себя прилично, но… Я схожу с ума! – он снова обнял меня, несмотря на боль. Врачу бы это наверняка не понравилось.

Я проглотила печенье и сделала глубокий вдох. Лишь только мои ноздри наполнил запах молодого поляка, по всему телу пробежала волна возбуждения.

Сначала это был аромат его мыла, а затем меня окутал аромат Антони, его кожи и тела, принадлежащий ему одному. У меня закружилась голова. Руки его обжигали, точно раскаленное железо, а от горячих мышц груди веяло жаром. Антони поглотил меня всю. Головокружение стало настолько сильным, что я прижалась к нему, чтобы не потерять равновесие.

Антони взял меня за руку и повел по коридору.

– Пойдем. Надо поговорить.

О господи!

– Можно мне сначала поесть? Я умираю от голода, – я не лукавила, а еще хотела потянуть время. То, как сильно Антони меня притягивал, сбивало с толку. Что это за чувство? Откуда оно взялось? Я отчаянно пыталась отыскать концы, но это мне никак не удавалось.

Тут Антони заметил, что я держу в руках кулечек с печеньем.

– Как вкусно пахнет! Да. Давай поедим у меня. Я сейчас закажу завтрак. Его разносят с половины шестого, а сейчас… – он сверился с часами. – О, как раз время.

Какая-то часть меня хотела напомнить Антони, что он должен отдыхать, но другая по-прежнему сходила с ума от возбуждения. Я проследовала за ним в смятении, не в силах вымолвить ни слова.

Апартаменты Антони располагались этажом выше, в задней части особняка, вдали от внутреннего дворика. Оглядевшись, я тотчас поняла, что мой… опекун совсем не похож на большинство знакомых мне парней. Вокруг царила практически безупречная чистота. Номер был оформлен в белых и темно-синих тонах – фирменные цвета Новака. Стены облицованы панелями цвета морской пены. Плюшевый ковер – глубоко-синий, он навевал ассоциации с морскими глубинами. На стене висела книжная полка, уставленная томиками на польском и английском языках. Бегло просмотрев названия, я поняла, что это подборка сочинений на экономические и исторические темы.

Запах Антони буквально пронизывал комнаты. Снова вдохнув его, я подумала, что мне не следовало сюда приходить. Какая неловкая ситуация! Я до последнего тянула время, отчаянно пытаясь понять, как из нее выкрутиться. А сейчас в голове пусто до звона. Это такой бонус, что ли? Обострение обоняния? Хлеб и печенье, конечно, пахли весьма аппетитно, но, по-моему, мне и человеческого нюха хватило бы, чтобы оценить их по достоинству. С Антони все было иначе. Колени мои налились свинцом.

В гостиной мы наконец сели: Антони занял стул и жестом предложил мне устроиться на диване. Я послушно заняла свое место, всеми силами стараясь не пялиться на моего визави. Но глаза не слушались и жадно его искали. Молодой поляк казался мне самым притягательным в этой комнате, нет, во всем особняке или в целом мире. Я молча протянула Антони печенье. Он взял его, но скорее машинально. Я куснула то, что осталось в свертке, и это помогло мне отвлечься. Как же нежно выпечка таяла во рту! Я едва удержалась, чтобы не застонать от удовольствия.

В дверь постучали. Антони пошел открывать. Он по-польски поблагодарил служащего, который доставил нам еду, и вкатил тележку с завтраком в апартаменты.

Печенье, которое стремительно закончилось, только раздразнило мой аппетит. Я с интересом посмотрела на тележку с едой. Что бы там ни было, пахло оно прекрасно. Аж слюнки потекли.

– Угощайся. Думаю, сейчас еда нужна тебе больше, чем мне, – сказал Антони, отметивший, как лихо я расправилась со второй печенинкой.

Я подняла на тележке крышку и была вознаграждена порцией омлета с тостом и сосиской, обжаренной белой рыбой и вялеными помидорами. Конечно, банальная вежливость требовала спросить Антони, уверен ли он, что готов поделиться со мной завтраком, но инстинкт настойчиво велел мне есть. Я не стала ему сопротивляться.

Молодой поляк, вернувшийся на свой стул напротив меня, явно наблюдал за мной – молча и деликатно, но все же. Я вела себя некультурно, но, как ни странно, нисколько не переживала по этому поводу. Вся в маму. Она всегда много и быстро ела, но я давно к этому привыкла и перестала обращать внимание.

– Разве тебе вчера не предложили поужинать?

– Я сразу уснула, – беспечно ответила я, жуя тост.

– А!

Когда я прикончила все, что нам принесли, включая фруктовый салат, столовую ложку масла и чашечку варенья, ко мне неожиданно вернулись хорошие манеры. Я поблагодарила Антони и робко перед ним извинилась. Он отмахнулся.

– Тарга, – поляк напряженно подался вперед.

– Все хорошо? – встревожилась я, наконец соизволив заметить, что он по-прежнему придерживает пострадавшие ребра рукой.

Он разжал пальцы.

– Нормально. По словам врача, пара микротрещин, только и всего. Он забинтовал мне грудную клетку, хотя, сказать по правде, я не хотел, чтобы… ладно, неважно, – Антони замолчал и вздохнул. Затем снова приоткрыл рот, но не проронил ни звука, потом медленно сцепил пальцы в замок. Прежде я никогда не обращала внимания на его руки, а теперь заметила, до чего же они красивы: сильные, с крупными костяшками пальцев, ногти аккуратно пострижены…

– Прости меня, – сказал Антони после продолжительной паузы. – Я виноват во всем, что с нами случилось. Я так хотел показать тебе лазер, что совсем забыл о мерах предосторожности. Не сверился с прогнозом погоды. Даже… не подготовился. Я… Мы чуть не погибли. Из-за меня ты могла умереть! – произнеся это громко и резко, он вскочил, нервно провел рукой по коротким волосам.

Значит, мой опекун не понял, что тоже умер. Это хорошо.

– Все в порядке, Антони. Все хорошо закончилось, – мне было тяжело видеть его таким расстроенным.

– Нет, – поляк покачал головой. – Ты не понимаешь. Я никогда так не поступаю. Я не безответственный, особенно по отношению к твоей… к чужой жизни. О чем я только думал? Боже, какой кошмар! – он закрыл лицо ладонями.

Я встала и взяла его за руки.

– Пожалуйста, не кори себя. Разве ты не видишь? Я в порядке. Более того: я сейчас слопала столько, что хватило бы накормить двоих голодных парней. Я прекрасно себя чувствую. И с тобой все хорошо, а когда ребра заживут – все будет прекрасно. Просто замечательно, и никак иначе. Жаль, что мы потеряли лазер, но в остальном все закончилось… хорошо.

– Ну, на самом деле, – он сжал мои запястья, – мы его вернули. Эмерик и Марсель нашли лодку при помощи «Зодиака» сегодня утром, как только шторм стих. Но дело не в этом. Я лишь… – он положил теплую ладонь на мою щеку, чем очень меня удивил. Антони никогда не позволял себе подобных вольностей. Интимное прикосновение тотчас пробудило во мне голод совсем другого рода. На меня, словно бьющиеся о скалы волны, вновь нахлынул его запах. Слух притупился.

Казалось, голос Антони доносился откуда-то издалека. Он сказал:

– Я знаю, что не смог бы примириться с самим собой, если бы с тобой что-то случилось. Я никогда не прощу себя за эту прогулку. Это было глупо. Какой же я дурак…

Он говорил что-то приятное. Надо ему ответить, утешить его. Поцеловать. Я покачала головой, не понимая, с чем именно не согласна: с тем, что он назвал себя дураком, или с охватившим меня желанием его поцеловать. Я открыла рот, чтобы ободрить парня, ставшего моим другом, но слова застыли в горле. Его чуть приоткрытые губы казались такими нежными, манящими. За белыми ровными зубами скрывался теплый, влажный язык. По моему телу пробежала волна тепла, и я вдруг услышала настойчивый призыв, который никогда не звучал в моей голове прежде.

Антони убрал руку с моей щеки, сел на диван и уперся локтями в колени, закрыв лицо руками. Потом застонал, словно от боли. Наверное, ему и правда было больно. Он проговорил сквозь пальцы:

– А хуже всего то, что я совсем ничего не помню. Мне так жаль. Даже не знаю, как нам удалось выбраться из этой передряги. Я помню, что потерял управление лазером и пытался поставить его на воду. Я хотел позвать на помощь, но рация, как назло, не работала. Я разозлился и швырнул ее в море. Дальше – сплошная темнота, а потом я вдруг увидел твое лицо, но, наверное, у меня была галлюцинация, ведь это невозможно. Должно быть, мне приснилось, что мы вместе, – его слова лились сплошным потоком, говорил он с более выраженным акцентом, чем обычно, и это возбуждало. Голос его казался мне очень музыкальным. Все, что было связано с Антони, неожиданно стало таким чудесным, таким прекрасным. Таким сексуальным.

Я села рядом с ним, положила руку ему на спину и тотчас поняла, что допустила ошибку: от его спины веяло таким теплом, что я опять сбилась с мысли. И этот запах… Что же мне ему сказать? Черт. Нет, «черт» не подойдет. Что-то ласковое. Сосредоточься. Скажи ему что-то, что поможет ему разобраться в случившемся и развеет все его сомнения. Но в голове возникали одни вопросы. Поверит ли он мне, если я скажу, что смогла до него доплыть и отнести на берег? Подвиг, который я совершила, был выше человеческих сил. Может, сказать, что случилось чудо? Или притвориться, что я тоже ничего не помню?

Антони повернулся ко мне, изучая мое лицо своими карими глазами.

– Что с тобой случилось? А со мной? Почему я очнулся на лодочной станции?

Я открыла было рот, собираясь как-то внятно ответить, но так и не нашла нужных слов. Я тонула в совершенстве его лица. Его губы были чуть приоткрыты. И эта щетина… Мне так хотелось, чтобы он потерся ею о мою ладонь и мое лицо. Мой разум словно разделился надвое: одна его часть страстно желала Антони, а другая пыталась что-то ему сказать. Он ждал. Шло время. Антони опустил взгляд и посмотрел на мои губы. Этого было достаточно.

Я подалась вперед и поцеловала его.

И он тотчас ответил. Мы поднялись, Антони схватил меня за затылок и прижал к себе. Пальцы его переплелись в моих волосах у основания черепа. Сквозь окутавшую меня пелену я услышала нежный стон, раздавшийся откуда-то издалека. Интересно, это я стонала от удовольствия или он – от боли? Поляк целовал меня так, будто нуждался в этом больше, чем в воздухе, как человек, который изголодался по ласке и никак не может насытиться, а я отвечала ему, как умела. По моему телу пробежал электрический разряд. В животе вспыхнул огонь и вихрем промчался по рукам и ногам до самого затылка.

Конечно, мне доводилось целоваться, но прежде я никогда не испытывала ничего подобного. Поцелуи из прошлого казались мне совсем не такими, фальшивыми. Я подставляла губы мальчишкам лишь потому, что не хотела их расстраивать, ведь так принято. В то время я считала, что все девчонки в моем возрасте ведут себя одинаково, поэтому и не отказывала парням в поцелуях. Мне же они были не особенно интересны. Но не в этот раз.

Поцелуи Антони опьяняли. Я тонула в его запахе. Я положила ладони ему на лицо и, коснувшись его щетины, затрепетала. Обвив его шею руками, я прижала его к себе и встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. Я хотела занимать столько же места, сколько и он. Хотела слиться с ним воедино. Я прижалась к нему всем телом от груди до коленей.

Он вдруг оторвался от меня и отстранился, тяжело дыша. Я перевела дыхание.

– Тарга, так нельзя. Это безумие. Ты так юна… Слишком юна, – он убрал мои руки со своей шеи и решительно сделал шаг назад, отказываясь от объятий.

Однако это нисколько не ранило мои чувства. Что с того, что мне отказали? Все, чего я хотела, – это быть с Антони. Мной вдруг овладела абсолютная уверенность, что я смогу им обладать. Сирена внутри меня знала, что стоит мне лишь пожелать, и он не устоит. Ничто его не спасет. Антони будет моим. Кожу начало покалывать. В воздухе витал новый запах: мускусный, нежный, женский. Мой запах.

– Я хочу тебя, – услышала я собственный голос. С каких это пор я так осмелела?

Мои руки сами собой потянулись к Антони. Я положила ладони ему на грудь. Он застонал, и мускулы его челюсти задрожали, когда он стиснул зубы. Я слышала, как они скрипят. Ноздри его раздувались.

Я невольно отметила, что мой голос чуточку изменился. В нем ясно звучала одинокая скрипка. Это был голос русалки. Я заглянула вглубь себя и попыталась дотянуться до других струн. Оставалось сказать лишь несколько слов. Это будет совсем нетрудно. Я открыла рот, намереваясь завершить начатое.

– Меня уволят, Тарга, – выдавил Антони. Голос его казался резким и грубым.

Я замерла. Невероятным усилием воли мне удалось заглушить скрипки и сделать шаг назад. Я с трудом заставила себя убрать руки с его груди. Кожу перестало покалывать. Инстинкт велел мне немедленно соблазнить Антони, а разум громко кричал, призывая остановиться. И как моей маме удавалось устоять в этой битве двух начал? Она никогда не говорила, что это настолько трудно. Я тяжело сглотнула, усмиряя голос, которым чуть было не воспользовалась, чтобы заманить Антони в свои сети. В горле пересохло, будто его засыпали опилками. Мне был нужен стакан воды. Да что там стакан – целое ведро. А еще мне очень хотелось принять душ.

– Мне пора, – сказала я и, сделав несколько коротких шагов, оказалась у двери.

– Нет, Тарга. Постой… – прохрипел Антони.

Прежде чем он успел сказать еще хоть что-то, я выскочила из его апартаментов и побежала по коридору.

Глава 15

Приняв душ и залпом проглотив литр воды, я устроилась в гостиной и ждала, когда проснется мама. Конечно, мне очень хотелось ее разбудить и поведать о том, что случилось в номере Антони, но она всю неделю работала на износ, а потому нуждалась в отдыхе. Я посмотрела на часы. Почти семь утра. Немного послонявшись из угла в угол, я решила погулять по особняку, чтобы скоротать время.

Я поднялась по лестнице на следующий этаж и стала бродить по коридорам и зонам отдыха, разглядывая украшавшие их картины, скульптуры и старинную мебель. Здание по-прежнему казалось мне пустым. Я ходила по нему бесцельно, прокручивая в памяти события, происшедшие в апартаментах Антони. Стоило о них вспомнить, как у меня снова закружилась голова. Долгие годы я спрашивала себя, что со мной не так. Неужели все это время влечение просто дремало, ожидая своего часа, точь-в-точь как гены русалки? Связано ли одно с другим? Мое отношение к Антони так сильно и неожиданно изменилось, что иного объяснения я не находила. При одной мысли о нем в животе с шумом проносились стрекозы, безжалостно царапая острыми крыльями ребра и диафрагму. Руки дрожали, как если бы я только что пробежала полтора километра. И все же это лучше, чем совсем ничего не чувствовать, правда? Сейчас, когда Антони не было рядом, на меня навалилась такая слабость, будто желание обладать им вышло из-под контроля и окончательно подчинило меня себе.

Я поняла, что не знаю, где нахожусь. Передо мной простирался облицованный деревом коридор. В воздухе витал затхлый запах старости. Пол здесь тоже был деревянным, а стены – обшиты панелями. Этот коридор был совсем не похож на все остальные, которые я видела в особняке Мартиниуша. Совсем рядом в стене я заметила нишу с камином и небольшой тиковой дверью. Сгорая от любопытства, я открыла ее, увидела ведущую наверх лестницу, поднялась по ней к следующей двери, такой же узкой, как и та, что попалась мне первой, – и оказалась еще в одном, неожиданно узком коридоре. Похоже, в отличие от других, его никогда не реставрировали. Все в нем выглядело аутентично. Я направилась по этому коридору в произвольно выбранном направлении и, проходя мимо окна, обнаружила, что он расположен на верхнем этаже особняка. В его конце виднелись двустворчатые двери. Они оказались приоткрытыми. Изнутри доносилось тихое потрескивание огня. Мне вдруг ужасно захотелось узнать, как выглядит эта комната и кто в ней сейчас находится. Видимо, во мне разыгралось то самое любопытство, которым так славилась моя мама.

Не дойдя до входа несколько шагов, я с удивлением услышала ее голос и остановилась. Ну и дела! Вот чем она занимается, вместо того чтобы мирно спать в своей постели!

– Уверена, погружение будет совсем не трудным. Корабль обнаружили в очень удобном месте. Я не предвижу никаких проблем, – говорила она.

– Насколько я понимаю, – ей отвечал не кто иной, как Мартиниуш своим теплым баритоном, – для вас, Майра, проблем почти не существует. Ваша биография говорит сама за себя. – Разумеется, мама оставила комплимент без внимания – чего еще ждать от русалки? Немного помолчав, старик продолжил: – Пока вы здесь, можете воспользоваться моей библиотекой и прочесть любую из этих книг. У меня много англоязычной литературы по истории мореходства, если эта тематика вам интересна.

– Спасибо, – поблагодарила мама. Я с трудом подавила желание саркастически поаплодировать ее манерам.

– Правильно ли я понимаю, что Саймон согласился назначить первое погружение на вторник? – спросил Мартиниуш.

– Насколько знаю, да. Мы всю неделю занимались одной подготовкой. Значит, пора приступать. Когда, если не сейчас?

– Превосходно! – воскликнул Мартиниуш с искренним энтузиазмом. – Ах, как же я вам завидую! Жаль, что я не смогу увидеть судно одним из первых. Конечно, я хотел бы поехать с вами, но, увы, давным-давно не притрагивался к водолазному снаряжению. Не забудьте внимательно осмотреть воронье гнездо[23] и носовую фигуру. Они были вырезаны вручную известным польским ремесленником.

– Не забуду, – заверила мама.

– И еще: вы точно ни в чем не нуждаетесь? Дайте мне знать, если, на ваш взгляд, вам не хватает чего-то, что может помочь команде выполнить задание более слаженно.

– Нет-нет, мы прекрасно экипированы, – ответила мама. – Оборудования у вас столько, что хватило бы на целую флотилию. У Саймона, наверное, сердце в пятки ушло, когда он все это увидел.

Повисла пауза.

– В пятки?

– Это всего лишь фигура речи, которая означает, что человек сильно занервничал или испугался.

Мартиниуш расхохотался. Повисла очередная пауза. На сей раз она растянулась, и мне стало до смерти любопытно, что там у них происходит. Тишину нарушало лишь негромкое потрескивание огня. Я подошла чуть поближе и вновь услышала голос мамы. Она стояла недалеко от двери.

– А теперь пойду посмотрю, как там моя дочь.

Последнее слово мама произнесла с ударением. Видимо, чутье подсказало ей, что я прячусь за дверью, подслушивая их беседу.

– Конечно, – ответил Мартиниуш. – Я так рад, что все хорошо закончилось. Передавайте ей привет. Надеюсь, мне посчастливится услышать эту историю из ее уст. Похоже, Антони помнит происшедшее смутно. Бедный парень.

– Да, – мама уже стояла на пороге. – Хорошего дня, Мартиниуш.

– Хорошего дня, Майра.

Выйдя из комнаты, она обняла меня за плечи, развернула к себе и поцеловала в лоб, но заговорила со мной лишь после того, как мы вернулись в апартаменты и дверь за нами закрылась. Дорогу в номер мама нашла с такой легкостью, будто провела в особняке Мартиниуша все свое детство.

– Как-то странно, – она прислонилась спиной к двери.

– Что именно?

– Вчера вечером Мартиниуш велел одному из «Новаков» передать мне, что сегодня утром я должна первым делом зайти к нему в кабинет. Он вернулся с деловой встречи в Гданьске довольно поздно и, узнав, что вы попали в шторм, хотел убедиться, что с вами все хорошо.

– И что здесь странного?

– Странно не это. Я кое-что поняла, когда он попросил меня тщательно осмотреть воронье гнездо и носовую фигуру.

– Носовую фигуру… – я покопалась в памяти. – Это такая штука, расположенная в передней части корабля, да? Ну, например, морской конек, дракон или девушка с большой грудью.

– Верно. Мартиниуш упомянул ее только сегодня. Не знаю почему, но на брифингах никто не говорил о ней ни слова. Помнится, воронье гнездо попадалось мне на каком-то изображении, а вот носовой фигуры не было ни на одном. Ее нет даже в списке объектов, которые мы должны отыскать. Кстати, а ты чем занималась? – как обычно, мама легко перескочила с темы на тему. Мы прошли в гостиную. Она открыла бутылку воды и протянула ее мне, после чего открыла еще одну для себя.

– Да так. Объедала Мартиниуша, соблазняла его сотрудника, боролась сама с собой. В общем, ничего особенного, – я залпом осушила бутылку.

Мама засмеялась, едва не поперхнувшись водой. Проглотив ее и вытерев губы рукавом, она сказала:

– Дай угадаю: ты встретила Антони и учуяла его запах своим новым русалочьим носом.

– Типа того.

– Да, теперь ты чистокровная сирена, дорогая. – Она вдруг напряглась. – Только не говори, что вы с ним… – Ее взгляд стал серьезнее. – Вы ведь не стали?..

Прежняя Тарга непременно поморщилась бы, если бы ее маме пришло в голову спросить, занималась ли дочь сексом пару часов назад. Я была девственницей, но теперь смотрела на ситуацию совсем по-другому. От подростковой стеснительности не осталось и следа. Секс казался мне такой же естественной потребностью, как пища и сон.

Я покачала головой.

– Нет, а ведь могли. Мне очень хотелось. Удержаться было непросто. Ох! Совсем непросто. Стоит ли говорить, с каким трудом я взяла себя в руки. Мне удалось прийти в себя лишь после того, как Антони сказал, что его могут уволить.

– Без малейших колебаний! Переспать с дочерью подрядчика, да еще такой юной! Без скандала, уж поверь, не обошлось бы. Хотя я слышала от кого-то из коллег, что в Польше заниматься сексом по взаимному согласию разрешено с пятнадцати лет, – она поежилась. – Конечно, каждая женщина, будь то русалка или человек, должна решать сама за себя. Но, знаешь, при этих словах мне почему-то стало не по себе, – она вздохнула. – Видимо, я должна кое-что тебе объяснить.

– Ага. Скажи: почему меня постоянно мучает голод? Кажется, я готова слопать все, что попадется мне на глаза. Включая Антони. А еще я теперь умею выделять феромоны кожей и превращать свой голос в оркестр. Как мне это удается? Между прочим, ты никогда не говорила, что все эти способности вызывают сплошную неразбериху. Во мне постоянно идет отчаянная внутренняя борьба. Как тебе удается с ней справляться?

– Со временем станет легче, обещаю.

Я взглянула на маму с укором. Она засмеялась.

– Послушай. Я безумно рада, что ты теперь русалка. Не знаю, почему тебе пришлось умереть, чтобы в нее превратиться. Но это случилось, и отныне в твоем распоряжении новые силы, к тому же твои чувства обострились. Помни, для тебя это и благо, и проклятье. Ты – первобытное существо. Ты можешь полноценно жить среди людей и пускать им пыль в глаза, но лишь до тех пор, пока не окажешься в соленой воде. Тогда ты снова станешь сиреной. Почти каждый твой поступок продиктован инстинктами, и прежде всего – половым влечением.

Мама усадила меня рядом с собой на диван.

– Знаешь, почему я пью столько воды?

– Это помогает тебе сохранить ясность мыслей? – сейчас я понимала это лучше, чем когда-либо.

– Да. Пресная вода позволяет моему телу сдерживать инстинкты сирены. Ты сумеешь мыслить как человек, даже находясь в соленой воде, но при условии, что в твоем организме достаточно пресной.

– А что происходит, если ее недостаточно?

– Соль подпитывает инстинкты русалки. Насыщая тело, она завладевает и твоим разумом. Именно благодаря соли все мы рано или поздно возвращаемся в океан. Он настойчиво зовет нас обратно… На суше мы остаемся лишь до тех пор, пока в один прекрасный день отношения с людьми не утратят для нас свою ценность. – Она положила ладонь на мою щеку. – Но ты – исключение. Наши отношения всегда будут для меня важны. – Она вдруг озадаченно на меня посмотрела.

– Что? О чем ты думаешь?

– Странно, что ты испытываешь потребность в половом партнере уже сейчас. Как правило, цикл запускается лишь после того, как русалка провела какое-то время в море. Похоже, ты не подчиняешься никаким правилам и вдобавок устанавливаешь свои собственные, – она вскинула бровь.

– Легче мне от этого не становится, – удастся ли маме научить меня жить как русалка, если я то и дело нарушаю законы природы? Интересно, а что еще я решу сделать по-своему? – Ты хочешь сказать, – продолжала я, пытаясь уложить в голове мамины объяснения, – что русалка обычно покидает океан только в том случае, если инстинкт велит ей найти партнера, верно?

– Да. Половое влечение заставляет нас выйти на сушу. Влюбленность отнимает у морской девы немало времени и сил. А вот все остальные человеческие потребности ничего для нас не значат. Работа, образование, материальные ценности не имеют никакого значения. Важен лишь он. Теперь в твоем распоряжении множество новых способностей. Если и существует на свете человек, способный противостоять сирене, положившей на него глаз, мне встретить его не довелось. Для мужчин ты как магнит: даже тех, к кому ты совершенно равнодушна, постоянно к тебе притягивает. Порой это очень раздражает, особенно когда ты уже нашла своего суженого.

– Значит, все морские девы гетеросексуальны? – с самого детства нам прививали мысль, что противоположный пол привлекает далеко не всех, и мое поколение относилось к этому совершенно спокойно. Интересно, а что по этому поводу говорят русалки?

– Насколько знаю, да, – ответила мама. – Нас так мало, что желание размножаться неизбежно берет верх.

– Ты и папу соблазнила, пустив в ход чары?

Она задумалась, и губы ее тронула загадочная улыбка.

– Нет. Встретив твоего отца, я твердо решила не пользоваться своими способностями. Мне очень хотелось, чтобы наша любовь была настоящей.

– Я тоже об этом мечтаю.

– На то есть биологическая причина, – мама искоса на меня посмотрела. – Дело не только в твоих грезах. Моя мама однажды сказала мне, что самые сильные дети рождаются у русалок, которые не применяли чары на своих мужьях. Порой в результате таких отношений на свет появляется элементаль.

– Что такое элементаль?

– По словам мамы, это русалка, которая сильнее самого океана. Она может подчинить воду своей воле. Некоторые обладают и даром исцеления. Я мечтала о том, чтобы у моего ребенка имелись и такие способности, поэтому решила, что наши чувства должны развиваться естественно, насколько это вообще возможно. Если ты – русалка, рано или поздно сверхъестественные флюиды дадут о себе знать, хочешь ты этого или нет. Но в отношениях с твоим отцом я всеми силами старалась свести их влияние к минимуму.

Повисла пауза. Я молча переваривала сведения о детях сирен.

– Наверное, ты подумала, что твоя мама солгала, когда я оказалась пустышкой.

Усмехнувшись, она смахнула волосы с лица.

– Ну да, я долго на нее злилась. Но теперь-то мы знаем, что никакая ты не пустышка. Не чудесно ли? Ты ведь только начинаешь постигать свои новые способности.

– Не требуй от меня слишком много, – кисло проговорила я. – Хватит с нас больших ожиданий. Над морем я точно не властна, и не надейся.

– Знаю, солнышко. Я просто радуюсь, что ты наконец-то стала русалкой.

Как и маме, мне совсем не хотелось никого соблазнять при помощи своих чар, но как убедиться в том, что страсть, которую ко мне испытывают, действительно искренна? Я подумала об Антони. Предположим, он влюбился в меня еще до того, как я стала сиреной, но как это проверить? Став русалкой, я сразу захотела найти себе самого сильного и лучшего во всех отношениях партнера. Однако воспитывали-то меня как обычную девчонку, а подобной особе и в голову не пришло бы заманивать парня в свои сети, применяя чары, неподвластные обычной женщине. Ну что ж, по крайней мере теперь я понимала, как объяснить то, что произошло между мной и моим польским другом. К счастью, в моем распоряжении всегда есть пресная вода, и с ее-то помощью я наверняка сумею обуздать свою страсть.

– А что насчет местного моря? Майка говорил, оно пресное. Не кажется ли тебе странным, что мое перерождение произошло в воде, в которой почти нет соли?

– Да, это и впрямь необычно. Мне всегда хотелось окунуться в Балтийское море, ведь оно абсолютно уникально. Мы оказались здесь, и посмотри, как все обернулось.

Тут мне пришла в голову замечательная мысль, и я чуть не подпрыгнула на стуле.

– А пойдем на море, мам! Сегодня. Впервые в жизни поплаваем вдвоем, только ты и я. Возьмешь меня с собой на корабль? Ты ведь отправишься туда не позднее, чем вечером в понедельник, чтобы все подготовить, да? Я хотела бы тебе помочь, – и зачем я вообще стала приводить аргументы?

Лицо мамы засияло, словно озаренное солнечной вспышкой.

– Я бы хотела этого больше всего на свете. Завтра суббота, а значит, ребята не рассчитывают, что я выйду на работу, – в ее кристально-голубых глазах мелькнуло материнское беспокойство. – Как твоя голова? Ты выспалась?

– Дрыхла, как убитая. Голова еще немного ноет, но куда меньше, чем вчера. В общем, я в полном порядке и пока сыта, – я погладила себя по животу.

– Ну и отлично, – засмеялась мама. – Тогда пойдем купаться!

Перед тем как отправиться на свое первое осознанное погружение, я невольно задумалась о будущем и о том, какие планы в свете последних событий, вероятно, строит моя мама. Если русалки покидают океан лишь для того, чтобы найти партнера и завести ребенка, не значит ли это, что бо́льшую часть жизни они проводят в море, вдали от рода людского?

Я вдруг почувствовала, что надо мной, точно дамоклов меч, нависло некое судьбоносное решение, но тотчас выбросила эту мысль из головы. Хватит с меня проблем. Я подумаю об этом позже.

Глава 16

Автомобиль для поездки маме предоставил один из служащих Мартиниуша. Работодатель «Синих жилетов» проявил щедрость, любезно позволив всем временным обитателям особняка пользоваться принадлежащим компании транспортом до тех пор, пока заказ не будет выполнен. Решив не тревожиться о будущем, я немедленно переключилась на предстоящее приключение. Интересно, каково это, ведь от берега до затонувшего корабля ни много ни мало пятьдесят километров, а до того места, где перевернулся лазер, – всего полтора. Само собой, я очень волновалась и нервничала из-за того, что в этот раз мне предстоит удалиться от суши на такое большое расстояние, да еще и погрузиться на солидную глубину. Впрочем, я буду не одна, а мама всегда говорила, что сильнее нее нет никого во всем океане, так что бояться мне нечего.

– Как считаешь, не стоит ли нам запастись водой? – спросила я. – На время поездки.

– Думаю, проблем не возникнет, но почему бы и нет, – согласилась мама, и мы погрузили в багажник джипа пару упаковок пол-литровых бутылочек. «Новакам» мама сказала, что мы проведем день в Гданьске. Не могла же она признаться, что мы едем на пляж, ведь ни один здравомыслящий человек не полез бы в воду в такую погоду. Последствия шторма все еще давали о себе знать: небо было затянуто серыми тучами, а когда мы садились в машину, наши волосы без конца трепал сырой, холодный ветер.

Мы покинули территорию поместья, и я предложила маме ехать вдоль побережья туда, где вчера вылезла из воды.

– Я вчера нашла симпатичный пляжик между двумя здоровенными камнями. Мы можем припарковаться неподалеку и незаметно погрузиться в воду.

По дороге я вдруг вспомнила, что вчера испытывала сильную боль в шее, но, поводив головой из стороны в сторону, с радостью обнаружила, что от неприятных ощущений не осталось и следа.

– Вчера у меня весь день болела шея, – пожаловалась я маме. – Ее немного жгло в тех местах, где открылись жабры.

Она кивнула.

– Это с непривычки. Ты ведь пользовалась жабрами впервые. Вполне естественно, что возник небольшой дискомфорт. Вот увидишь, сегодня все будет в порядке.

Она остановилась на обочине раскисшей дороги, которая шла параллельно берегу. Попив водички, мы спрятали одежду и полотенца под одним из двух камней, голышом побежали к воде и, весело хихикая, нырнули.

Оказавшись в море, я в мгновение ока снова превратилась в русалку. На сей раз трансформация прошла безболезненно, и тело быстро адаптировалось к холодной воде. Под нами стремительно проносилось морское дно. Мы уплывали все дальше и дальше в огромное, открытое море. В какой-то момент мама сбавила скорость и развернулась, чтобы впервые в жизни рассмотреть своего ребенка в облике сирены.

– Ты серебристо-белая! – она смотрела на меня во все глаза. – Вот это да! Какая прелесть! Даже не знаю, почему ты кажешься мне такой чудесной. Может, потому что ты – моя дочь и я не надеялась, что этот день настанет. Или ты сама по себе красотка, и мне это нравится.

– Спасибо, мам, – я окинула себя взглядом. – Я тоже не думала, что стану серебристой… хм… русалкой. В общем… одни сюрпризы, – я приподняла хвост и покрутила им, любуясь игрой света. Он и впрямь был великолепен.

– Мне доводилось встречаться с разными сиренами, – задумчиво проговорила мама, любуясь, как переливается моя чешуя, – но я никогда не видела такого необычного оттенка. Чешуя обычно цветная. Иногда неравномерно окрашенная – с оранжево-розовыми пятнами или с яркими полосками, как у тропических рыб.

– Хочешь сказать, что я скучная? Как ванильное мороженое? – засмеялась я. На самом деле мне было абсолютно все равно. Да будь я даже тусклой, как тунец, – какое это имеет значение? Главное, что я стала морской девой.

Мама засмеялась, и смех ее прогремел оркестром.

– Ну нет. Просто ты – классика, а не очередное веяние моды. Такой образ тебе очень идет, – она посмотрела на меня еще пристальнее. – Смотри-ка, они разные… – она указала на едва различимые пятнышки разных оттенков, покрывавшие мои бедра. Снизу мой хвост был жемчужно-белым, а сверху переливался серебром. Переход казался очень плавным, но теперь, когда мама обратила на внимание на создававшие цвет структуры, не заметить, где какие пятнышки начинали доминировать, было невозможно. – Потрясающе, – восхитилась она, после чего изучила мои руки, перепонки между пальцев и кожу груди и предплечий, которая выглядела точь-в-точь как ее собственная, когда она находилась под водой.

– Знаешь, тебе нужно быть крайне осторожной, – предупредила меня мама, завершив осмотр.

– Почему?

– Светлые тона более заметны в воде, чем темные. Мало того, твоя чешуя очень яркая и отражает свет. Поэтому имей в виду, что, находясь в море, тебе следует быть начеку. Держись подальше от лодок и людей.

Я пообещала следовать ее совету.

Пока мы плыли к затонувшему судну, я любовалась мамой своими новыми глазами. Никогда прежде я не видела ее так ясно. Конечно, во время наших ночных заплывов она всякий раз представала передо мной в обличье русалки, но тогда кругом царила кромешная тьма, да и купались мы всегда на мелководье, поэтому мне не удавалось рассмотреть маму во всей красе. Я немного отстала, чтобы за ней понаблюдать. Ее длинные темные волосы развевались, руки были прижаты к бедрам – мощных и плавных движений хвоста хватало, чтобы нести ее вперед. Ее бледную переливчатую кожу от талии покрывала чешуя – от бирюзовой на бедрах до цвета темного изумруда на кончиках элегантного раздвоенного плавника. Мамин хвост был гораздо длиннее и толще моего. Впрочем, это меня не удивляло: я знала, что она много плавает, а размер хвоста наверняка зависел от того, в какой физической форме находится его обладательница.

Тут мама заметила, что я на нее смотрю.

– Все в порядке? – в голосе ее тысячью струн звенел оркестр, будто мы были со всех сторон окружены скрипками.

– Лучше не бывает, – мой, конечно, звучал куда скромнее, но тоже был не лишен музыкальности. – Я забыла тебя спросить: почему у меня так сильно болели глаза, когда я превратилась в русалку?

Мелодия ее смеха восходящей гармоникой взвилась ввысь.

– У тебя теперь две пары век, дорогая.

Я остолбенела.

– У меня теперь что?

Мама сделала мощный рывок вперед, но увидев, что я замерла, повернула обратно и в мгновение ока оказалась рядом со мной. Все произошло так быстро, что я даже вздрогнула от неожиданности.

– За мной, – она взяла меня за руку, и мы направились к поверхности.

Как только мы прорвались сквозь тихие волны, я с любопытством огляделась. Берег превратился в далекую зелено-коричневую полоску.

– Так что ты там говорила по поводу век?

Мама подплыла поближе.

– Смотри. У тебя есть эти, – она медленно моргнула; веки сомкнулись и разошлись, – и вот это, – быстрое, как молния, прозрачное веко, полностью закрывавшее мамин глаз от внутреннего уголка до внешнего, поднялось и тотчас опустилось обратно. Все прочее оставалось неподвижным.

– Матерь божья! – в ужасе отшатнулась я.

Русалочье веко было полностью прозрачным. Когда мама его закрывала, казалось, его и вовсе не существует.

– Они называются мигательными мембранами. Такие есть не только у нас, но и у млекопитающих, например, у белых медведей, у некоторых видов акул, многих птиц и рептилий. Даже у кошек и собак есть нечто подобное. Русалкам мембраны нужны, чтобы защищать их глаза от воды, когда они плавают, особенно на большой скорости, а также во время шторма, при столкновении с сильными волнами или ливнем.

Я поместила кончики пальцев в уголки глаза и, не шевеля веком, почувствовала, что мембрана моргает сама по себе. Теперь я поняла, почему дождь меня вчера не беспокоил.

– Потрясающе!

– Да, у тебя теперь глаза сирены, и все, что с ними связано, тоже принадлежит тебе. Открывшиеся жабры вызвали жжение за ушами, так? Вот и глазам нужно научиться по-другому воспринимать свет и реагировать на воду совсем не так, как прежде. Когда ты превратилась в русалку, начали работать новые веки, и этого было вполне достаточно, чтобы возник небольшой дискомфорт. Правда, я не знаю, всегда ли у тебя были мембраны или они выросли вместе с остальными новыми органами.

– Невероятно, – проговорила я, не переставая моргать. Поначалу мне было довольно трудно двигать мембранами, не задействуя человеческие веки, но спустя какое-то время я привыкла. Когда я поднимала прозрачные веки, мое зрение преображалось: все вокруг становилось ясным и четким, совсем как у человека, надевающего маску для подводного плавания, только в тысячу раз лучше.

Мама снова нырнула. Я старалась не отставать. Пузырьки воздуха, разлетавшиеся от ее хвоста, щекотали мне лицо и тело. Мы играли друг с другом, словно пара дельфинов. Никогда прежде я не чувствовала такой свободы, радости и единения с окружающим миром. Я наконец-то была в своей стихии. Подводный мир казался мне огромным и прекрасным, он простирался во все стороны, насколько хватало глаз. Кругом царила жизнь. Куда ни посмотри, виднелись стайки рыб. Попадался и мусор, разбросанный по дну моря. Взгляд то и дело цеплялся за что-то, чему здесь было не место: за кусок старинного грузовика, якорь, старую покрышку, резиновый сапог. Сколько же всякой дряни человек бросает в море!

Я потеряла счет времени. Мы промчались сквозь облака невзрачных рыбок, миновали стаю морских свиней, а затем увидели самку горбатого кита с детенышем. Все эти существа отвлекали меня, я постоянно боролась с желанием остановиться рядом с одним из них и попытаться найти с ними общий язык. Но все мысли пообщаться с обитателями морских глубин улетучились, как только мы начали опускаться на еще бо́льшую глубину. Снижались мы очень быстро. Давление толщи воды резко усилилось, и тело стало приспосабливаться к новым ощущениям самыми разными способами. В ушах в ответ на перегрузки неприятно запищало.

Ландшафт под нами изменился: мы словно превратились в птиц, парящих над горными пейзажами. Нашим взглядам открывались ущелья и крутые обрывы, валуны и веретенообразные скалы, выраставшие прямо из морского дна. Морское дно с разнообразным рельефом, изобиловавшее всякими приметными природными структурами, почти не отличалось от суши. Плавая над многообразными выступами и впадинами, морская дева запоминает особенности местности, которая очень скоро становится ей близкой и знакомой, – так когда-то мне стали родными окрестности Солтфорда.

– Теперь понятно, почему ты всегда без труда находишь место кораблекрушения, в котором тебе удалось побывать, – сказала я маме, разглядывая проносившиеся под нами пейзажи.

– Раньше ты думала, это какое-то волшебство, да?

– Именно. Но сейчас вижу, что нужны только цепкий взгляд и хорошая память.

– Верно. – Она плыла чуть впереди, но я все равно почувствовала в ее голосе улыбку. – Когда ты освоишься, ориентироваться в океане станет не сложнее, чем на суше. Просто он больше.

В темноте перед нами неожиданно возникла плотная тень.

– А вот и она, – мама повернулась ко мне, и я снова испытала шок, увидев, как расширились ее зрачки. Они стали такими большими, что от ярко-голубого оттенка радужной оболочки не осталось и следа. Белки глаз по-прежнему просматривались, но эффект все равно был просто ошеломительным. Интересно, до каких размеров они еще могут вырасти? Впрочем, мои глаза наверняка выглядят точно так же. Мы опустились уже очень глубоко. Кажется, Майка говорил, что от «Сибеллен» до поверхности двадцать семь метров. Рассеянный дневной свет еще проникал сюда, и кругом по-прежнему кипела жизнь.

Приблизившись к месту кораблекрушения, мы замедлили скорость, чтобы рассмотреть судно. Не знаю почему, но меня просто поразила его величина. Я и подумать не могла, что корабль окажется настолько большим, а теперь поняла, что заблуждалась: рядом с ним мы с мамой выглядели совсем крошечными. Изображения, которые показывал мне Майка, и близко не передавали истинные размеры этого гиганта. Словно призрак далекого прошлого, «Сибеллен» гордо и величественно возвышалась во тьме, вырастая прямо из песка. При виде этого зрелища я даже немного испугалась, и по рукам моим побежали мурашки.

– Никогда не видела ничего подобного, – и это была правда: ни одно событие в моей жизни не могло сравниться с этой минутой.

– А вот я, – ответила мама, – повидала столько затонувших кораблей, что давно сбилась со счету. Увы, порой я забываю, что они хранят в себе ключ к прошлому. А ведь у каждого корабля есть своя история. Но, в отличие от нас, людям, исследующим потерпевшее крушение судно, не дано постичь всех его тайн, не говоря уже о тайнах подводного мира.

Я поплыла вслед за мамой. Мы приблизились к кораблю.

«Сибеллен» ровно стояла на дне; она словно опустилась сюда прямо с поверхности, как подводная лодка. Две передние мачты смотрели вверх, а третья, вероятно, сломалась, ее нигде не было видно. Такелаж, борта и палуба обросли ракушками и водорослями. По бокам чернели иллюминаторы, а спереди, точно нос меч-рыбы, торчал бушприт. Вдоль палубы тянулись перила с балясинами, украшенными искусной резьбой в виде кельтских узлов. Опознать их было очень легко, хотя часть балюстрады развалилась.

– Мам, – я указала на что-то белое, лежавшее неподалеку, наполовину погребенное в песке. Это был человеческий череп.

Она погрустнела.

– Боюсь, тебе придется привыкнуть к подобным находкам, хотя в морях с более соленой водой и быстрыми течениями их не так много. Место кораблекрушения – это, увы, еще и гробница.

В том месте, где когда-то находился люк, за которым скрывалась ведущая в трюм лестница, мрачно зияла дыра. Туда же вел дверной проем в носовой части судна. Беспроглядные провалы разверзлись, словно жуткие пасти великанов. В эту минуту я еще больше зауважала маму за ее храбрость. Не каждый возьмется за такую работу, и то, что она сирена, здесь совершенно ни при чем.

– Послушай! – мамин голос вновь заполнил все окружающее пространство. Она посмотрела на меня большими черными глазами. – Я не хочу, чтобы ты совалась внутрь. Это опасно даже для русалки. Поэтому я поплыву одна и осмотрюсь, а ты понаблюдай за мной через иллюминатор, хорошо?

– И в чем опасность? – Я с трудом подавила разочарование. Корабль казался мне таким притягательным и загадочным. Ну и что с того, что он темный и скрипучий?

– Затонувшие корабли очень хрупки. Все в них постоянно движется и без всякого предупреждения разваливается на куски. Даже в морях, в которых почти нет соли. Я сама видела, как дайверы внезапно застревают в обломках, – ты и глазом моргнуть не успеешь.

– А тебе не случалось застревать или пораниться?

– Разве что совсем чуть-чуть. Но я все равно не хочу, чтобы ты так рисковала. Договорились?

– Ладно, – конечно, мне было жутко любопытно узнать, что там внутри, но я прекрасно понимала мамино беспокойство.

Мама подплыла к квадратной дыре в палубе, в глубине которой виднелась лестница, и направилась внутрь. Она ни к чему не прикасалась и не использовала ни одну часть корабля в качестве опоры: просто вплывала в трюм медленно и осторожно, почти не шевелясь. Последним из виду исчез кончик ее длинного хвоста.

Подобравшись к кораблю сбоку, я заглянула в иллюминатор и увидела раскиданные повсюду бочки и ящики, пушки, лестницы и балки. Какие-то стояли прямо, какие-то валялись. Что бы ни случилось с судном, выглядело оно так, словно кто-то встряхнул его, как снежный шар.

Я отчетливо видела плывущую во тьме маму. Она ничего не трогала, но внимательно осматривала корабль и, видимо, мысленно составляла список вещей, которые попадались ей на глаза.

– Нечасто встречаешь старый корабль в таком хорошем состоянии. Он словно застыл во времени, – задумчиво проговорила она.

А мне казалось, что судно выглядит так, будто на него сбросили бомбу, но, в конце концов, сравнивать мне было не с чем, поэтому я поверила маме на слово.

– Что это за хлам?

– Чего тут только нет. Бо́льшая часть вещей сгнила до неузнаваемости. Текстиль, вино и другие напитки, реестры и книги. Моне-е-еты и зо-о-олото! – прошипела она, хитро приподняв брови.

По коже побежали мурашки, до того страшным был взгляд ее огромных черных зрачков, не говоря уже о звучном голосе. Мама перевела скрипки в минорный тон, и ее голос тотчас приобрел мрачный, замогильный тембр. Глядя на то, как она паясничает, я расхохоталась. Плевать мама хотела на золото, в отличие от людей, которые вечно за ним охотились.

Я вдруг кое-что вспомнила.

– Мам!

– Что? Что случилось? – сразу посерьезнела она.

– Носовая фигура!

– Ой! Совсем забыла. Давай поглядим, – она направилась к квадратному орудийному порту и, стараясь ничего не задевать, выплыла на палубу.

Приблизившись к носовой фигуре сзади, я увидела, что она была вырезана в форме женщины. Ничего удивительного: корабль ведь назвали «Сибеллен» в честь любимой супруги Матеуша. Наверное, это ее изваяние. Мы обогнули фигуру, чтобы взглянуть на нее спереди, и я тотчас поняла, что ошиблась.

– Да это же русалка!

Мама улыбнулась. Голову ее окружало облако волос.

– Ну разумеется. И как мы не догадались, что корабль украшает не что иное, как символ династии Новаков?

Мы подплыли поближе, чтобы рассмотреть изваяние. Перед нами явно была русалка, но черты ее лица скрывали водоросли.

– Я все же думаю, что это жена Матеуша, Сибеллен, – предположила мама. – Просто они соединили ее голову и торс с хвостом сирены.

И тут мама впервые решила потревожить старое судно. Не трогая носовую фигуру, она набрала воду жабрами и выплеснула ее изо рта струйкой, достаточно сильной для того, чтобы убрать водоросли, не повредив скульптуру.

И впервые за все время, что мы находились под водой, холод пробрал меня до костей. Я с нарастающим ужасом смотрела на постепенно открывающееся взгляду лицо русалки.

И понимала, что вижу скульптурный портрет собственной матери.

Глава 17

Потрясенные, мы обе застыли в ошеломленном молчании. Переведя взгляд с мамы на носовую фигуру, я вновь убедилась, что они абсолютно идентичны – вплоть до непослушной прядки на левом виске. На лице носовой фигуры застыло выражение безмятежности, губы ее были плотно сжаты, а их уголки слегка приподняты. Я не раз видела подобную улыбку на лице мамы. Осознав это, я похолодела до костей, будто залпом проглотила ведро льда.

– Но… но этому кораблю сто пятьдесят лет! – воскликнула я.

Мама молча всматривалась в свое собственное деревянное отражение.

– Как твое лицо попало сюда? – недоумевала я, а когда мама снова ничего не ответила, позвала ее: – Мам!

– Не знаю, Тарга, – чуть слышно проговорила она. Мама казалась задумчивой, но по ее глазам было видно, что в ней закипает злоба. В ее огромных зрачках застыло такое выражение, что мое сердце охватил страх.

Она наконец очнулась и дотронулась до носовой фигуры обеими руками, ощупывая трещину, пролегавшую между русалкой и кораблем.

– Что ты делаешь?

– Собираюсь уничтожить, конечно, – казалось, она была очень удивлена, что мне пришло в голову задать подобный вопрос.

– Нет! Мама, не делай этого! Ты ведь не знаешь, скольким людям известно о ее существовании. Может, она есть на фотографиях, которые ты еще не видела. Если носовая фигура внезапно исчезнет, начнется расследование, – я дотронулась до ее рук, прекрасно понимая, что мне ни за что не удастся ее остановить, если она настроена решительно. – Прошу тебя, задумайся хоть на минуту. Если ты оторвешь ее и разломаешь на кусочки прямо сейчас, мы можем оказаться в весьма затруднительном положении.

Мама явно засомневалась и отдернула руки. Мне показалось, что в голову ей пришла еще какая-то не менее грозная мысль.

– Ладно, поплыли, – она понеслась вперед, да так стремительно, что я едва за ней поспевала.

На обратном пути обстановка была напряженной. Столь неожиданное открытие сильно встревожило нас обеих.

– Мартиниуш попросил тебя внимательно осмотреть носовую фигуру. Почему? – спросила я по дороге, стараясь унять дрожь в голосе. Наши голоса были настолько музыкальны, что звучали куда более выразительно, чем человеческие.

– Не знаю, Тарга, – мама даже не обернулась. – Но мы обязательно выясним.

– И как же ты собираешься это сделать, не выдав наш секрет? – Я так старалась не отставать от нее, что хвост начинал болеть от напряжения.

– Подозреваю, Мартиниуш давно его разгадал. Неужели это не очевидно? – в ее голосе явно звучало напряжение. Она была в бешенстве. – Видимо, тем самым старик дал нам понять, что ему все о нас известно. А если это не так, то почему, скажи на милость, носовой фигуры нет в грузовом манифесте? Ни один мой коллега не знает о ее существовании. С какой стати Мартиниушу приглашать меня в свою личную библиотеку одну, без Саймона, который, между прочим, руководит проектом, и просить меня осмотреть носовую фигуру?

Я не знала, что сказать и даже подумать. Мама была права. Что-то здесь не так. В голову пришла ужасная мысль:

– Ты считаешь, что он тебя сюда заманил? Использовал контракт как приманку? Может, нам не следует возвращаться в особняк? – я охнула одновременно и от страха, и от усталости: мне приходилось плыть изо всех сил, чтобы поспевать за мамой. – Пожалуйста, давай помедленнее, – до чего же необычно было чувствовать, как жабры борются за кислород вместо легких!

Она сбавила скорость, но совсем чуть-чуть. Посмотрев на ее жабры, я вдруг поняла, что мама нисколечко не запыхалась. Что-то мне подсказывало, что она плывет только на половине своей максимальной скорости. Видимо, как русалке мне еще многому предстоит у нее научиться.

– Понятия не имею, что он задумал, но надо возвращаться. Я его не боюсь, – мамин голос звучал так холодно и жестко, что мне снова стало страшно. Страх преследовал меня всю дорогу и не покинул даже после того, как мы вышли на сушу. Собрав одежду, мы запрыгнули в джип и рванули вперед, осыпав дорожную грязь пригоршнями гальки.

Остановив автомобиль перед входом в особняк, мама почти одновременно выключила двигатель и выскочила на улицу. Она оставила дверь открытой. Немного повозившись с ремнем, я проследовала за ней. Она побежала вверх по ступеням и влетела в особняк через огромные двери главного входа, одна из которых с шумом распахнулась. В этот момент по холлу шел дворецкий. Увидев нас, он картинно схватился за сердце. Я бы засмеялась, не будь все так серьезно. Вытаращив глаза, бедняга смотрел, как мы во весь опор промчались мимо него и бросились наверх, перепрыгивая через каждую вторую ступеньку. Видок у нас, конечно, был тот еще: у одной глаза сверкают, другая едва сдерживает панику, и у обеих прилипли к голове спутанные после купания волосы.

– Мама, – прошипела я, – что ты ему скажешь? – Пока мы неслись по лестнице, я смотала волосы в узел, пытаясь хоть немного привести их в порядок.

– Сейчас я выясню, что здесь происходит! – ответила мама тоном, явно не соответствующим скорости, с которой она поднималась наверх.

– Только не натвори глупостей. Пожалуйста!

Мама решительно направилась прямо в кабинет Мартиниуша, располагавшийся на втором этаже. Закрытые двери ее не остановили: она навалилась на них всем своим весом и вломилась внутрь, заставив вздрогнуть горничных, которые в эту минуту протирали пыль и поливали цветы. Я вошла следом за мамой с застывшими на губах извинениями. Мартиниуша в кабинете не было.

– Где Мартиниуш? – прогремел резкий голос мамы.

Горничные переглянулись. Одна, постарше, ответила:

– Полагаю, сейчас господин Новак в библиотеке, мэм. Все в порядке?

Мама развернулась на каблуках и, промчавшись мимо меня, пулей вылетела в коридор.

– Простите, – сказала я двум изумленным горничным.

Спустя несколько минут я вслед за мамой поднялась по узкой лестнице на четвертый этаж. Мы остановились у той же двери, за которой я совсем недавно пряталась, подслушивая беседу мамы с Мартиниушем.

– Мам, может, стоит…

Она молча протаранила старинную дверь.

– Тук-тук, – вздохнула я.

Оказавшись внутри, я осмотрелась, мысленно радуясь, что мне наконец-то представилась возможность удовлетворить свое любопытство. Библиотека оказалась маленькой и уютной. Сводчатые потолки, высоко расположенное окно-фонарь, вдоль стен – старинные книжные шкафы с антикварными книгами. В том, что стоял напротив двери, на средней полке в зеленой стеклянной бутылке, закупоренной раскрошившейся пробкой, был заперт кораблик с тремя мачтами. Я сразу узнала в нем «Сибеллен». Пляшущий в камине огонь отбрасывал теплый свет на красный ковер и мягкие кожаные коричневые кресла, установленные перед ним. Рядом у стены располагался длинный диван, перед которым стоял антикварный журнальный столик. Искусно вырезанные из дерева русалки служили ему ножками. И как мы не заподозрили, что морские девы для Новака нечто бо́льшее, чем семейный герб? Многое ли ему о нас известно? Мой родной отец и тот не подозревал, что его любимая жена – сирена!

Кого я не ожидала увидеть в библиотеке, так это Антони. Но он там был – молча созерцал пляшущее на дровах пламя, положив руку на каминную полку. Когда мы вошли, поляк обернулся, бросил беглый взгляд на мою маму и уставился на меня. Скорее всего, решил, что мы пришли обсудить то, что произошло утром в его апартаментах, потому что при виде нас с лица его тотчас сошел весь цвет. Антони явно намеревался что-то сказать – губы его дрогнули, – но я едва заметно покачала головой, тем самым говоря ему: «Нет». И он промолчал.

Мартиниуш занимал одно из кресел. На коленях его лежала набитая документами папка. Он поднял на нас глаза, но, казалось, ничуть не удивился нашему визиту. Старик явно нас ждал.

– Мы видели… – начала мама, стрельнув глазами в Антони. – Вы не возражаете? – она указала молодому поляку открытой ладонью на дверь.

Антони и Мартиниуш переглянулись. Старик кивнул, и его помощник направился к выходу из библиотеки. Когда он проходил мимо меня, я поймала взгляд его светло-карих глаз. От его запаха у меня мгновенно закипела кровь. Наконец он ушел, тихо закрыв за собой дверь.

– Мы видели носовую фигуру, – наконец произнесла мама. В голосе ее чуть слышно прозвенела скрипка. – Что за игру вы затеяли?

– Садитесь, – Мартиниуш мягко указал нам на диван, закрыл папку и воткнул ее в пространство между подушкой и подлокотником.

Мама уперла руки в бедра.

– Еще чего. Не хочу я садиться. Лучше объясните, какого черта здесь происходит.

– Прошу вас, – старик поднял руки в знак капитуляции. – Вижу, что вы рассержены. Но я вовсе не хотел вас расстроить.

Мама с вызовом присела на край кресла, а я заняла место на диване. Кожа подо мной заскрипела, и я с трудом подавила нервный смешок.

– Говорите, – приказала мама, будто она здесь главная. Похоже, так оно и было. И плевать она хотела на то, что перед ней – клиент.

– Каждую ночь, укладывая меня спать, мой дедушка рассказывал мне сказки. Я просто обожал легенды о пиратах, истории об убийствах и мятежах, случившихся в открытом море…

– Ближе к делу, Мартиниуш, – перебила мама, сверкнув белыми зубами.

– Мама, – тихо предупредила я. Мне очень хотелось послушать, что скажет старик. В его поведении не было ничего, что могло бы представлять для нас угрозу.

Любезно закрыв глаза на грубый выпад моей мамы, Мартиниуш продолжил повествование:

– А вот мой дедушка больше всего любил сказки о «Сибеллен». Он сочинил для меня множество интереснейших приключенческих рассказов, главной героиней которых всегда была именно она. Матеуш играл в них роль отважного корсара, а члены экипажа становились его удалыми бойцами. Сибеллен, разумеется, представала в образе русалки, волшебного существа, которое Матеуш вырвал из лап хищного кракена, – Мартиниуш поднялся, подошел к одной из книжных полок и достал антикварный томик в кожаном переплете. Затем снова опустился в кресло, положил книгу на подлокотник и скрестил над ней пальцы. Книга не имела заголовка и казалась очень старой.

– И в нежном возрасте я понимал, что все это выдумки, но однажды, будучи взрослым мужчиной и бизнесменом, наткнулся в семейном архиве на дневник пани Александры, матери Матеуша. И в нем, в частности, она писала, что была очень обеспокоена, когда сын вернулся из Вест-Индии с таинственной незнакомкой и объявил, что намерен на ней жениться. В те дни вся семья жила в одном доме. Как видите, пани Александра имела возможность пристально наблюдать за тем, как строилась семейная жизнь ее сына и Сибеллен.

Я поняла, что книга, над которой Мартиниуш скрестил пальцы, и есть тот самый дневник. Во мне тотчас вспыхнуло и разгорелось любопытство – словно кто-то резко отпустил туго натянутую веревку. Мне стало интересно, позволит ли нам старик заглянуть в дневник, но тут я сообразила, что написан-то он на польском языке, и как-то сразу поникла.

– Разумеется, – продолжал Мартиниуш, – молодые были безумно влюблены друг в друга, а пани Александра больше всего на свете желала сыну счастья. Но ее очень тревожило, что у будущей невестки нет ни родственников, ни наследства, ни личных документов. Ей казалось странным, что Сибеллен рассказывала о себе весьма неохотно. Если верить тому, что написано в дневнике, девушка была удивительно хороша собой: длинные непослушные черные волосы, ярко-голубые глаза, бледная кожа… Прямо как у вас, юные леди, – многозначительно добавил Мартиниуш. – Известно, что Сибеллен вела себя довольно сдержанно со всеми, кроме Матеуша и своих детей, но мало-помалу охладела и к тем, кто был так дорог ее сердцу. Пани Александра отмечала, что ее невестка стала проводить чрезмерно много времени у моря, особенно после того как у нее родились близнецы.

Я стрельнула глазами в маму. Лицо ее оставалось бесстрастным, точь-в-точь как у носовой фигуры.

– Дед говорил мне, что в то роковое путешествие Матеуш и Сибеллен отправились вместе, но согласно дневнику пани Александры, ее невестка исчезла накануне, утром. Матеуш был сам не свой, однако не стал обращаться к властям и не послал слуг обыскивать береговую линию и окрестности. Нет. Вместо этого он собрал верных людей, умевших управляться со снастями, и вышел в море в надежде отыскать любимую супругу. Корабль покинул порт ночью. Вскоре разразился ужасный шторм. Матеуш взял с собой одного из близнецов, Эмуна-младшего. В дневнике сказано, что он полагал, будто сможет найти Сибеллен быстрее, если отправится на поиски вместе с мальчиком. Странное поведение для отца, не правда ли? – подняв брови, Мартиниуш вопросительно посмотрел на маму.

Она не шелохнулась.

– Пани Александра отмечала ранее, что Эмун-младший был очень привязан к матери. И, кажется, она отвечала ему взаимностью. Видимо, Матеуш решил, что этой ниточки будет вполне достаточно, чтобы заманить Сибеллен на корабль. Пани Александре действия ее сына казались совершенно неразумным, как, собственно, и мне, когда я впервые читал ее дневник. Ускользали побудительные мотивы… Но теперь, встретив вас… – старик вдруг замолчал. Наверное, он надеялся, что кто-то из нас сейчас вставит слово. – Итак, – продолжил он, – с тех пор никто никогда не видел и не слышал ни о корабле, ни о тех, кто был на его борту.

В камине по-прежнему весело потрескивал огонь, а воздух в кабинете буквально искрился от напряжения. Мама по-прежнему хранила молчание. И не шелохнулась. Я была абсолютно уверена, что она и глазом не моргнула с тех пор, как Мартиниуш начал свой рассказ.

Старик выдержал паузу, излучая спокойствие и безмятежность, а затем продолжил повествование.

– Причина и обстоятельства исчезновения «Сибеллен» должны были оставаться в секрете, поскольку на кону стояли страховые выплаты. Эту ситуацию пани Александра описывает лишь в общих чертах, однако упоминает, что ее супруг тайно встречался с моряками, которые подписали контракт, но не ушли на корабле в ту роковую ночь. Вне всякого сомнения, он вычеркнул их имена из списка членов экипажа, чтобы страховщики ничего не заподозрили, и пообещал выплатить им компенсацию из этих средств в обмен на молчание. Если бы в страховой компании узнали, что корабль покинул порт в грозовую ночь ради того, чтобы разыскать пропавшую супругу Матеуша, Новаки, вероятно, не получили бы ни гроша.

Мама наконец заговорила:

– Стало быть, «Судоходная компания Новака» виновна в страховом мошенничестве?

Я ахнула, услышав в ее словах плохо завуалированную угрозу. Попытка запугать Мартиниуша делу явно не поможет.

– Дорогая, срок исковой давности истек много лет назад. Этой страховой компании давно не существует. Если не ошибаюсь, она обанкротилась в 1930-е, вскоре после обвала фондового рынка.

Мамино лицо снова сделалось непроницаемым.

Вытащив папку, Мартиниуш раскрыл ее и достал два пожелтевших документа, каждый из которых был обернут в плотный полиэтилен, чтобы избежать повреждений. Первый представлял собой карандашные наброски носовой фигуры, позволяющие рассмотреть ее с разных ракурсов, а также изображения русалки в полный рост и крупные планы ее лица. Старик протянул бумаги моей маме. На мгновение они повисли в воздухе, прежде чем она их взяла.

– Скульптор предложил Матеушу рассмотреть эти эскизы в то время, когда корабль еще строился.

Мы уставились на карандашные наброски. Я готова была поклясться, что неведомому мастеру сто пятьдесят лет назад позировала моя мама! Она взяла в руки следующий лист. Здесь скульптор изобразил русалку в цвете, а в остальном второй рисунок почти не отличался от первого. Скорее всего, нарисовали их в одно и то же время… Интересно, мастер в какой-то момент передумал и решил не раскрашивать носовую фигуру – ведь мы видели ее именно такой – или она утратила краску со временем, долгие годы подвергаясь воздействию морской воды? Я не знала этого наверняка. Глаза, что смотрели на нас с цветного эскиза, имели сверхъестественный ярко-голубой цвет, волосы были иссиня-черными, а кожа – бледной.

– Сколько человек видели эти наброски? – тихо спросила мама.

– Документы, которые вы держите в руках, всегда хранились в моей личной коллекции, а не в архивах семьи Новаков. Их видели мои супруга и сын, но вы ведь помните, что обоих давно нет в живых. Уверен, многие наши бывшие сотрудники знают об их существовании, но могу вас заверить: рисунки много лет не видела ни одна живая душа. Я когда-то собирался оформить их и выставить на всеобщее обозрение, но у меня так и не поднялась рука…

Мама заметно напряглась, но Мартиниуш уже доставал следующий документ. В отличие от предыдущих, он не был старинным. Старик держал в руках распечатку новостной статьи с фотографией и подписью.

– Представьте себе мое удивление, когда, находясь в поисках лучшей поисково-спасательной команды на свете, я вдруг наткнулся на это, – он протянул нам статью.

Я прочла заголовок: «Команда „Синих жилетов” спасает безнадежно затонувшее судно и возвращает владельцу фамильные драгоценности» и сразу узнала фотографию. Снимок был сделан меньше года назад. Саймон пожимал руку женщине в большой шляпе и широко улыбался, обнажая все свои тридцать два зуба. Кроме него были запечатлены также Тайлер, Эрик и Майка. А рядом с Саймоном со скучающим видом стояла – кто бы вы думали? – моя дорогая матушка. Надпись под фотографией гласила: «Леди Маргарет Стоу в полном восторге: ей только что вернули брошь, принадлежавшую ее матери. Фамильная драгоценность была утеряна в результате нелепого несчастного случая, постигшего ее роскошный катамаран».

Я хорошо помнила этот контракт. Несчастный случай? Как бы не так. Просто капитан-алкоголик уснул на работе.

– Затем, – продолжал Мартиниуш, – я зашел на сайт «Синих жилетов», ознакомился с фотографиями участников команды и снова увидел вас. Было ясно как день, что с экрана на меня смотрят глаза Сибеллен.

С этими словами старик достал из папки еще одну страничку – Мартиниуш распечатал фотографию мамы с сайта «Синих жилетов». Она была запечатлена в униформе. В тот день ей и ее коллегам организовали профессиональную фотосессию. Никакой улыбки, чисто формальная поза – а большего и не требовалось.

– Сибеллен, – Мартиниуш произнес это очень тихо, но так эмоционально, что мы обе подняли взгляд. Когда я увидела выражение его лица, сердце мое сжалось. Старик смотрел на нас с искренним изумлением. В глазах Мартиниуша не было слез, но они блестели. Казалось, будто сердце его разбито, но в то же время преисполнено радости.

Его голос дрогнул:

– Вы дома.

Глава 18

У меня перехватило дыхание. Здесь явно что-то не сходилось. Неужели моя мама – та самая, давно пропавшая без вести Сибеллен? Но ведь это невозможно. Майра Мак’Оли – моя мама и любимая жена ныне покойного Нейтана Мак’Оли. И только. Других детей у нее нет. Она сама мне не раз говорила, что я ее первый и единственный ребенок.

– Нет-нет, вы ошибаетесь, – донесся сквозь вихрь моих мыслей голос мамы. Звучал он очень мягко. Не припомню, чтобы она хоть раз разговаривала таким тоном с кем-то, кроме папы и меня. – Я не Сибеллен.

– Прошу вас, не отрицайте, – Мартиниуш откинулся на спинку кресла и выставил вперед ладони. – Почему вы убеждаете меня, что это не вы, даже после того, как я показал вам эскизы?

– Потому что это правда. Никакая я вам не прапрапра-да-сколько-можно-бабушка. Как ни жаль, но такова реальность.

Мартиниуш смотрел на мою маму так, словно не мог понять, почему, несмотря на все представленные им доказательства, она отрицает очевидное. Наверное, сейчас мама назовет его безумцем и бедный старик засомневается в собственном здравомыслии. Мы не можем раскрыть Мартиниушу нашу тайну, разве нет? Какое оправдание мама выдумает на сей раз? Мы стояли перед Новаком на двух ногах, но наши волосы были мокрыми. И нам не пришло в голову хотя бы в целях конспирации воспользоваться одной из его лодок, чтобы добраться до носовой фигуры. Отпираться было бессмысленно: Мартиниуш нас раскусил.

Кажется, он хотел что-то сказать, но мама его опередила:

– Мы можем жить очень, очень долго. Это правда. Но я слишком молода.

Я в изумлении посмотрела на маму. Она призналась. Я перевела взгляд на Мартиниуша. Он с облегчением откинулся на спинку кресла, радуясь, что его догадка отчасти подтвердилась, но, казалось, был по-прежнему немного растерян.

– Ваш корабль просто Мафусаил. Моей дочери семнадцать лет, она мой первый и единственный ребенок. Мне было всего девятнадцать, когда я покинула океан, чтобы найти себе мужа. – Мартиниуша эти расчеты явно не убедили. – Послушайте, – продолжала мама. – Я признаю, я то самое существо, которым вы меня считаете, и нисколько не сомневаюсь, что и Сибеллен была русалкой, но между нами поколения. Сказать по правде, она больше похожа на моего предка. Я осиротела слишком рано. Мне повезло, я сумела выжить. Мама успела многому меня научить, но никогда не рассказывала мне о какой-то родне – сирены не ведут родословных. Никого, кроме мамы, я не знаю.

Мартиниуш заметно погрустнел – наверное, потому что засомневался в своей правоте – и осторожно взял рисунки из рук моей мамы.

– Но эскизы… – он приподнял на ладонях листы. – Вы – это она. Она – это вы.

Мама качнула головой.

– Увы. Взгляните на Таргу. Мы очень похожи. Дочерям передаются наши гены. Скорее всего, меня и Сибеллен соединяет родственная связь, но мы не знакомы – я никогда с ней не встречалась. Я ни за что не приехала бы в Гданьск, если бы знала это имя. И никогда, слышите вы, никогда не привезла бы родную дочь туда, где люди, возможно, знают, кто она такая!

По выражению лица Мартиниуша мне показалось, что он почти поверил, но именно почти. Ему очень не хотелось признавать свою ошибку.

– Это правда, мистер, – вставила я. – Я знаю маму. Она никогда не врет, – мое заявление, конечно, было самым что ни на есть враньем. А как иначе? Я чувствовала, что старик вот-вот сдастся и отступит.

Мама бросила на меня благодарный взгляд, а затем сказала с искренним сочувствием в голосе:

– Мне очень жаль.

Меня всегда впечатляла мамина доброта. Если того требовала ситуация, это качество было ей не чуждо. Но еще больше я удивилась, услышав следующие слова:

– Только подумайте, как вам повезло. Вы достигли немалого успеха. Выяснили, что Сибеллен действительно была русалкой. Нашли свой корабль, который не только прекрасно сохранился, но и расположен в очень удобном месте, а ведь это, кстати сказать, большая редкость. К тому же вы – единственный из всех встречавшихся мне мужчин, кто знает, что мы существуем, – и мама добавила с ноткой напряжения в голосе: – Надеюсь, вы осознаёте, как важно сохранить это в тайне.

– А Антони? Он знает? – выпалила я.

Мартиниуш моргнул, словно только что очнулся. Затем покачал головой, и я неожиданно для себя выдохнула.

– Нет. Больше ни одна живая душа, – казалось, старик наконец признал поражение. – Неужели вы полагаете, мне позволили бы управлять компанией, если бы я начал нести откровенный вздор о ныне живущих русалках? Боже упаси! Символические создания, которые украшают наш фамильный герб, реальны? Люди решили бы, что я окончательно и бесповоротно спятил.

– Вот и славно, – обрадовалась мама. – Обещаете, что никому о нас не расскажете?

– Разумеется, – с легким укором ответил Мартиниуш. – Я ведь не намерен уничтожить свою репутацию и потерять компанию, хотя могу себе представить, какой поднялся бы переполох, вздумай я выкинуть этакий фортель. Вот была бы потеха! Но в моем президентском контракте есть условие, которое гласит, что, если в один прекрасный день я и мой рассудок решим разорвать отношения, «Судоходная компания Новака» поступит со мной точно так же. – Тут он задумался. – А вы не могли бы разыскать Сибеллен для меня? Я заплачу вам, сколько пожелаете.

Не успел он закончить фразу, а мама уже качала головой.

– Вы не понимаете, о чем просите, Мартиниуш. Эта задача невыполнима. Океан велик – триста шестьдесят миллионов квадратных километров, а мы по природе своей кочевники. Сибеллен, если она жива, может плавать где угодно. И, не исключено, ее личность давно смыло солью.

– То есть?

– В соленой воде сирена постепенно становится собой – первобытным существом, коренным обитателем океана. Спустя какое-то время она забывает сушу и людей, с которыми когда-то была знакома. Даже если бы мне удалось ее найти – а шансы на успех, как я уже сказала, равны нулю, – вполне вероятно, что она и не вспомнила бы Матеуша. А я точно не рискну насильно омывать пресной водой пропитанную солью русалку. Опасно для жизни, знаете ли.

– Понятно, – с явным разочарованием ответил Мартиниуш.

Какое-то время мы сидели в тишине. В камине тихо потрескивал огонь.

– Ну что ж, я рад, что мы хоть чего-то добились. Вы не представляете, сколько усилий пришлось приложить нашей семье, чтобы разыскать барк «Сибеллен», – произнес наконец старик, чопорно поднимаясь со своего места.

Мы встали вслед за ним.

– Как здорово, что одна из сказок, которые рассказывал мне Ян, когда я был маленьким, оказалась правдивой. Кто бы мог подумать, что Сибеллен – действительно русалка! Или была ею, если ее нет в живых. Как жаль, что моего дедушки больше нет с нами! Будь он сейчас здесь, я бы непременно спросил его, знал ли он, что говорит правду, или сочинял эти истории, лишь чтобы потешить своего юного внука, – Мартиниуш вскинул кустистые брови и посмотрел на маму. – Надеюсь, вы останетесь и доведете дело до конца?

– Я вас умоляю, – фыркнула мама. – Мальчики без меня не справятся.

– Куда им, – хохотнул Мартиниуш. – Ни одной команде на свете не под силу соревноваться с вами двумя.

Не было никаких оснований говорить Мартиниушу, что вплоть до вчерашнего дня мы с мамой считали меня человеком. Как ни крути, в поисковых операциях толку от меня будет мало.

– Послушайте, – сказала мама. – Мы хотели обсудить с вами еще один деликатный вопрос. Решить его нужно до понедельника. Но никому ни слова.

– О чем речь? – Мартиниуш деловито переплел пальцы. Перед нами снова стоял бизнесмен, отлично умеющий контролировать свои эмоции.

– Мои коллеги не должны увидеть носовую фигуру. Я очистила ее от водорослей, и теперь очевидное сходство русалки со мной и моей дочерью представляет большую опасность для нас обеих. Могу я попросить у вас разрешения убрать ее с корабля? Разумеется, очень осторожно.

Мартиниуш, может, и купился на искренний тон, с каким мама озвучила свою просьбу, но я-то ее знала. Она обратилась к нему лишь из вежливости. Согласится Мартиниуш или нет, к утру понедельника корабль в любом случае останется без носовой фигуры. Ради нашей защиты мама пойдет на все. Затаив дыхание, я следила за лицом старика, пока тот обдумывал ситуацию.

– Я планировал убрать с корабля только те вещи, которые по-прежнему представляют ценность, а само судно оставить нетронутым. Но я понимаю вашу проблему, – на секунду он вновь задумался, а затем сказал: – Я готов предоставить вам специальный футляр для хранения носовой фигуры. Если вы гарантируете, что ни изваяние, ни корабль не пострадают, я разрешу вам их разделить. Хотя, сказать по правде, я не уверен, что это под силу даже вам двоим. Как вы собираетесь доставить ее на берег?

Мама самодовольно улыбнулась.

– Не волнуйтесь, я обо всем позабочусь. А вы не будете любезны дать нам еще и какой-нибудь ящик? Мы ведь должны быть уверены, что футляр никто не откроет. Можем ли мы договориться, что доставим фигуру лично вам под покровом ночи? И если уж на то пошло, где вы станете ее держать?

– Это моя личная библиотека. Никто не приходит сюда без моего приглашения. Только вы… сегодня, – добавил он, скривив губы. – Вы не возражаете, если фигура будет храниться здесь? Мы поместим футляр в ящик и запрем его на замок. А когда вы уедете, вопрос перестанет быть столь деликатным. По рукам?

Мама кивнула. Она явно шла старику на уступки. Будь на то ее воля, она бы без раздумий уничтожила носовую фигуру, тем самым стерев любую возможную связь между нами и кораблем. Заключив соглашение с Мартиниушем, мы доверили ему нашу тайну, но переговоры стали возможны лишь потому, что у старика, как нам казалось, не было никаких причин нас разоблачать. Как он сам и сказал, на кону стояла его возможность управлять компанией.

Мама протянула Мартиниушу руку.

– За наше взаимопонимание и ваше слово джентльмена.

– Договорились, – старик пожал мамину руку, а потом и мою.

Глава 19

Мартиниуш распорядился, чтобы «Новаки» погрузили водонепроницаемый футляр в кузов нашего грузовичка. Упакован он был в черный ящик, на который был нанесен логотип его компании. По словам мамы, Мартиниуш объяснил сотрудникам, что ящик понадобится нам для выполнения задания на следующей неделе. Все знали, что операция по исследованию судна вот-вот начнется, а потому никто ничего не заподозрил.

Когда стемнело, мы с мамой приехали на пустой пляж и второй раз за день погрузились в море. Впервые в жизни я плавала ночью как русалка, да к тому же не ради развлечения, а по серьезному делу. Мы добрались до корабля так быстро, как только могли. Я с удивлением обнаружила, что прекрасно вижу в темноте. Мне удалось разглядеть судно почти так же отчетливо, как и при свете дня.

Теперь, когда Мартиниуш знал, что мы задумали, я полагала, что отделять носовую фигуру от корабля придется крайне осторожно и что мама воспользуется каким-нибудь инструментом, дабы ненароком ничего не повредить. Как же я ошибалась!

Она начала с того, что убрала остатки водорослей, окатив фигуру тоненькой, но очень мощной струей воды, чтобы та была не такой скользкой, а затем просто сняла русалку с корабля голыми руками. Мокрое дерево застонало и заскрипело, когда из него выскочили гвозди. Скульптура отделилась от корабля целиком, остался торчать лишь носовой брус, к которому она прежде была прикреплена.

Я взглянула на него.

– А ты не думаешь, что отсутствие водорослей там, где им полагается расти, вызовет у ребят подозрения? – При взгляде на корабль было ясно как день, что с него только что сняли носовую фигуру.

– Вряд ли, – ответила мама. – Скульптуры ведь нет в грузовом манифесте. К тому же люди чрезвычайно малоподвижны и вечно страдают от нехватки времени. Поэтому они точно не станут тратить его впустую на изучение тех частей корабля, которые не представляют интереса для заказчика. Думаю, тут не о чем беспокоиться, но на всякий случай буду держать ухо востро.

Всю дорогу до берега мама несла носовую фигуру в одиночку. Увы, я так и не смогла ничем ей помочь. Обратный путь отнял у нас куда больше времени, поскольку деревянная русалка сильно снижала скорость нашего передвижения. Не то чтобы она казалась маме тяжелой: просто конструкция была слишком громоздкой и едва ли обладала аквадинамической формой.

Доплыв до берега, мы вновь сменили плавники на ноги и, оставив носовую фигуру в воде, направились к грузовичку. Достали ящик, отнесли его на пляж, извлекли стеклянный футляр, доставили его в море, чтобы наполнить относительно чистой соленой водой, и наконец погрузили в него изваяние, убедившись, что в емкости нет ни пузырька воздуха.

Прежде чем запереть ящик, мы еще раз взглянули на носовую фигуру с затонувшего барка.

– Как же она на тебя похожа! Неужели это всего лишь совпадение? – я переводила взгляд с одного лица на другое и обратно.

Мама задумчиво посмотрела на свою деревянную копию.

– Вряд ли. Я абсолютно уверена, что Сибеллен – наша родственница. Поверь, я на своем веку повидала достаточно русалок, а потому знаю: морские девы сильно различаются по фигуре, по цвету кожи и чешуи. Совсем как люди, если не больше. Сибеллен точно моя прапра-не-знаю-сколько-бабушка, раз мы с ней так похожи.

– Интересно, она еще жива? А если жива, помнит ли свое прошлое?

Мама пожала плечами. Мы запечатали ящик, внутри которого теперь покоился футляр с водой и носовой фигурой.

– Боюсь, этого мы никогда не узнаем. А жаль. История, конечно, интересная, но не настолько, чтобы тратить всю жизнь на бесполезные поиски. – Она на всякий случай проверила замки. – Надо хранить русалку в морской воде, пока Мартиниуш не решит, как ею распорядиться.

– Почему? – спросила я. Подхватив ящик с обеих сторон, мы понесли его к грузовику.

– Это же антиквариат. Скульптура так много времени пробыла в соленой воде, что, если не дать ей хорошенько просохнуть, она сгниет со скоростью света. Мне-то все равно, а вот Мартиниуш явно не хочет ее потерять.

– Как предусмотрительно, – я иронично вскинула бровь. – Неужто ты прониклась к старику симпатией?

Она ответила мне полуулыбкой и фыркнула, но ничего не сказала.

Общими усилиями мы запихнули ящик, который вместе с носовой фигурой и водой весил, наверное, пару сотен килограммов, в кузов грузовичка. Раз плюнуть.

В поместье мы вернулись около четырех утра. Коридоры снова были пусты. Мы поставили ящик на заранее подготовленную для него тележку и воспользовались лифтом, чтобы доставить его на четвертый этаж. Мартиниуш с нетерпением ждал нашего возвращения и с готовностью открыл дверь в ответ на наш осторожный стук. Выглядел он уставшим, но глаза его светились от восторга.

Мы вкатили тележку в библиотеку и установили в специально отведенном месте – книжным шкафам пришлось немного потесниться. Мартиниуш опустил откидные стенки ящика, чтобы полюбоваться на изваяние. Он положил ладонь на стекло, словно хотел прикоснуться к статуе, и что-то сказал по-польски. Голос его звучал так, будто он обращался к любимой женщине.

– Я снова начинаю сомневаться, не обманули ли вы меня. Вы ведь не станете отрицать, что сходство просто поразительно.

– Разумеется, – согласилась мама.

– Спасибо вам, – Мартиниуш поднял глаза. – Я действительно не хотел тревожить судно, но слукавил бы, если бы не признал, что ничуть не опечален тем, что вы дали мне повод кое-что от него отделить.

– Всегда пожалуйста, – сказала мама с несвойственным ей радушием.

Мы пожелали старику доброй ночи, вернулись в апартаменты и с наслаждением рухнули на кровати.

Мама проспала почти до обеда следующего дня, а я поднялась довольно рано: слишком уж была взбудоражена происшедшими в моей жизни переменами, чтобы тратить время на сон. Натянув шорты и футболку, я решила перекусить и спустилась вниз. В одном из залов первого этажа по утрам для «Синих жилетов» и прочих специалистов подавали завтрак в формате шведского стола. Полакомиться горячим можно было до одиннадцати часов, а затем все убирали.

Я пошла в столовую самым коротким путем. Там не было ни души, а блюда с разнообразной, еще не тронутой едой уже стояли – нынче я явилась на завтрак первой. Я набрала полную тарелку всякой всячины – думаю, у канадского лесоруба точно глаза бы на лоб полезли от такого количества. И от разнообразия, конечно. Чего тут только не было: омлет, блины, сосиски, запеченный картофель, спаржа на пару и плавающий в масле шпинат. А стоило мне заметить лосося на пару, и мой рот мгновенно наполнился слюной.

Пока я лакомилась нежнейшей рыбой, в голове неожиданно всплыло воспоминание из детства. Как только я стала достаточно взрослой, чтобы уловить иронию в том, что мама ест рыбу, я спросила ее, не становится ли она от этого каннибалом. Мама засмеялась и объяснила, что в этом плане она ничем не отличается от людей, которые едят сухопутных животных. Русалкам необязательно питаться рыбой, чтобы выжить в океане – там всякой живности достаточно, – но многие ее предпочитают. И вообще соль пробуждает в сиренах инстинкты хищников.

Я вытирала губы салфеткой, когда мимо открытой двери вдруг прошел Антони. Должно быть, он меня заметил, потому что сразу вернулся и направился ко мне.

– Я вчера весь день тебя искал. Где ты была?

Мне почему-то показалось, что мой приятель и опекун сует нос не в свое дело. Впрочем, ничего удивительного: мне и впрямь было что скрывать. Я схватила стакан, наполнила его водой из кувшина и выпила залпом. Видит бог, здравомыслие мне здорово пригодится. Поляк вскинул брови, когда я поставила стакан на стол.

– Я провела день с мамой. Как твои ребра? – стараясь, чтобы мой голос звучал холодно и отстраненно, я собрала грязные тарелки и направилась к контейнерам для использованной посуды.

Антони подошел поближе, и меня вновь окутал его запах. Пошатнувшись, я с громким лязгом уронила тарелки и приборы в контейнер.

– Все хорошо. Мы можем поговорить? – он положил руку мне на плечо.

– Думаю, не стоит, – я вывернулась и буквально выскочила из столовой.

– Я всего лишь хотел спросить, помнишь ли ты что-нибудь о том, что случилось с нами в море, – он проследовал за мной в коридор.

Ага. Вот что ему нужно.

– А сам как думаешь? – выпалила я, отчаянно пытаясь что-то придумать. И почему я не озадачилась этим раньше? Могла бы и догадаться, что поляк ни за что не успокоится, пока все не разузнает.

– Не надо дурачиться, Тарга, – вздохнул он. – Почему ты просто не расскажешь мне, что произошло?

Мольба, прозвучавшая в его голосе, заставила меня задуматься. Я повернулась к Антони. Поляк пристально смотрел на меня, требуя правды. Сейчас он нуждался в успокоении, но я вряд ли смогла бы его утешить, поведав, что с нами случилось на самом деле. Закрыв глаза, я заглянула вглубь себя и оживила дремавшие в моей груди скрипки.

– ТЫ ПОТЕРЯЛ СОЗНАНИЕ, – я посмотрела ему прямо в глаза. Музыка выплеснулась из моего горла и накрыла его с головой.

Он затих, вслушиваясь в ее звуки.

А я продолжила, наполняя воздух голосом сирены:

– Я ДОПЛЫЛА ДО ТЕБЯ, ИСПОЛЬЗУЯ СПАСАТЕЛЬНЫЙ ЖИЛЕТ КАК ПЛАВАТЕЛЬНУЮ ДОСКУ. ПОТОМ ВЫТАЩИЛА ТЕБЯ НА БЕРЕГ И ПОБЕЖАЛА ЗА ПОМОЩЬЮ. ПАРНИ С ЛОДОЧНОЙ СТАНЦИИ ТЕБЯ НАШЛИ.

Поляк медленно повторил то, что я сказала, словно каждое произнесенное мной слово тонуло в его сознании, становясь для него новой реальностью. По спине у меня побежали мурашки. Антони поверил во все: искренняя убежденность была буквально высечена на его лице. Тем временем скрипки, вырвавшись на свободу, наотрез отказывались замолкать. Я с трудом их утихомирила, прокашлялась и сказала своим обычным голосом:

– И хватит об этом думать, Антони.

Услышав мой человеческий голос, поляк будто очнулся от забытья. Он больше не выглядел растерянным.

– Спасибо за то, что спасла мою жизнь, – сказал он с пафосом.

Я кивнула и улыбнулась, но на душе у меня скребли кошки. Я только что впервые в жизни осознанно применила чары русалки, чтобы обмануть мужчину. Приступ тошноты накрыл меня с головой, а с ним и острое желание очиститься. Я развернулась, намереваясь поскорее уйти отсюда, решив больше никогда никого не обманывать при помощи моего голоса.

Антони снова пошел за мной.

– Спасибо за объяснения, Тарга, но это не все. Мы можем поговорить и о том, что случилось в моем номере? Это важно.

Я остановилась, но по-прежнему держала дистанцию.

– Ну давай.

Он остолбенел.

– Здесь?

– Почему бы и нет? – я сделала шаг назад и скрестила на груди руки. Потом вдруг поняла, что любой мой жест, при помощи которого я пытаюсь уберечь его от моих чар, наверняка покажется ему оборонительным. И опустила руки.

– Ты ведь знаешь, почему здесь не самое подходящее место, – понизив голос, Антони подошел поближе. – Прошу тебя. Всего несколько минут. Неужели я так сильно тебя обидел, что ты больше не хочешь со мной разговаривать? Твоя мама только приступает к выполнению задания, а значит, тебе придется побыть здесь еще какое-то время. Ты что, собралась избегать меня все лето?

Мой мозг снова отключался. Я видела перед собой светло-карие глаза Антони. Его нежные губы. Слышала звук его голоса. Он был таким высоким. Элегантным. Мужественным. И чертовски приятно пах. Я никак не могла сосредоточиться, несмотря на то что только что влила в себя стакан воды. Я отступила назад, с раздражением осознавая, что язык моего тела и то, что я действительно хотела сказать Антони, снова противоречат друг другу.

– Ты не обидел меня, Антони. Я просто не хочу, чтобы из-за меня тебя уволили.

Он сделал шаг вперед.

– Я это очень ценю, но, если мы ни с того ни с сего перестанем общаться, у моих коллег возникнут подозрения. Знаешь, что о нас подумают окружающие?

Меня снова окатило волной его запаха. Сердце забилось быстрее. Кожа зудела. По каждому нерву пробежал электрический разряд. Теперь зубы скрипели не у него, а у меня.

– Может, пора прекратить?

– Прекратить что? – казалось, вопрос сбил Антони с толку.

– Приближаться ко мне. Я не могу сосредоточиться.

Ему хватило наглости ухмыльнуться. Я вспыхнула. Антони и не подозревал, как мне тяжело. Из-за угла донесся скрип колеса тележки. Я схватила поляка за запястье и потащила его в ближайшую дверь, моля небеса, чтобы комната оказалась пустой. Мне повезло: мы очутились в офисе с кабинками, который всегда пустовал по выходным.

– Стой там, пожалуйста, – я отскочила, и в голове чуть-чуть прояснилось. Антони, с некоторым недоумением глядя на меня, прошел к одной кабинке, вернулся. – И ради всего святого, хватит ходить из угла в угол.

– Ты очень странная девушка, – он снова заговорщицки ухмыльнулся. – Мне это нравится.

– Не надо со мной флиртовать, Антони. Ты только все усложняешь.

– Я хочу тебя, Тарга, – внезапно сказал Антони, используя мои собственные слова против меня. Глаза его потемнели, и я тотчас распознала в них желание. Я видела его миллион раз в глазах других мужчин, когда те смотрели на мою маму. У меня вырвался разочарованный стон.

– Ты играешь с огнем, Антони. Думаешь, ты тут главный? Как бы не так. Не хочешь лишиться работы? Тогда держись от меня подальше. Скажи Мартиниушу, что я тебя раздражаю. Попроси его назначить в опекуны маленькой канадке кого-то другого. А лучше объясни, что я вполне самостоятельна. Нянька мне не нужна, – и это была правда. Став русалкой, я хотела проводить все время в море, а не пить кофе в кафе у канала.

– Я все время о тебе думаю, – поляк двинулся ко мне.

– Не смей, – предупредила я.

– Что? Вот это? – каких-то два коротких шага – и он бросился прямо на меня.

Мой мозг отказал окончательно, словно меня накачали морфием. Пошатнувшись, мы попятились назад, и я с глухим стуком ударилась спиной о стену. Руки Антони схватили меня за талию. Его губы коснулись моих. Его аромат окружил меня, точно облако. Сирена во мне возбудилась от его прикосновений. Зуд в коже усилился. Мое тело источало слабый запах мускуса. Антони поднял меня и прижал к стене. Наши языки встретились. Поцелуй был жестким и глубоким. Широкой рукой он скользнул по моей ноге и схватил меня за попу, растопырив пальцы. Никто и никогда не трогал меня так интимно. Я ахнула, не отрываясь от его губ, и обхватила ногой его талию. Свободной рукой он обвил мою спину, провел пальцами по ребрам и уперся в основание груди. Из глубины его горла, завибрировав между нами, вырвался животный рык. На долю секунды мне даже показалось, что в комнате есть кто-то еще, так не похож был этот звук на человеческий голос. Антони прервал поцелуй, пробежал губами по моей щеке и горячо задышал в ухо.

– Что ты со мной сделала? – простонал он. – Твой вкус, твой запах… Ты меня околдовала.

– Я тебя околдовала, – повторила я, как в тумане, не открывая глаз. В моем бедном мозге вдруг что-то вспыхнуло. Мои глаза распахнулись. – Околдовала, – стиснув зубы, я оттолкнула его. Запертые в клетке, сирена и человек затеяли во мне нешуточный бой. Я заерзала спиной по стене. Антони отпустил меня. Я выскользнула из его объятий и отшатнулась, спасаясь от его запаха.

– Да, я околдовала тебя, Антони, – я вновь услышала скрипку и тяжело сглотнула, пытаясь запихнуть ее обратно в горло.

– Что? – развернувшись, поляк протянул ко мне руки. Светло-карий оттенок его глаз стал более темным и глубоким, зрачки расширились, полностью закрыв радужную оболочку, несмотря на то что сквозь окна струились лучи утреннего солнца. Он выглядел так, будто был накачан наркотиками.

– Все это не по-настоящему, – сказала я резко, мысленно обрадовавшись, что музыка наконец стихла.

– О чем ты говоришь? – казалось, он совсем растерялся.

Этот парень вообще никогда не сердится, что ли? Я-то рассчитывала, что мой тон его разозлит.

– Я тебя обманула, – продолжала я, ненавидя себя за эти слова. – Я соблазняла тебя. Я лишь… – я запнулась, пытаясь придумать подходящее оправдание. – Я лишь хотела проверить, способен ли ты хоть раз в жизни снять с себя маску профессионала, за которой все время прячешься, – я попятилась, когда он снова двинулся на меня. – Я… да я просто поспорила с подружками! А теперь могу смело сказать им, что победила.

– Ты лжешь. Ты лжешь, чтобы меня защитить, – он снова качнулся вперед. – Не стоит. То, что я тогда говорил о работе… Я что-нибудь придумаю. Мы будем осторожны.

А вот это было совсем непохоже на настоящего Антони. Он торговался и продолжал настаивать на своем даже после того, как я ясно велела ему отступить.

– Я не лгу, – я скользнула в сторону, но мой голос не дрогнул.

– Мои чувства к тебе… Я знаю, они взаимны. Это правда. Мы волшебники, Тарга. – Он продолжал говорить, но стоял неподвижно.

Сейчас или никогда. Иначе я точно потеряю решимость. Я хотела Антони, но не так. Не используя чары.

– Нет. Никакие мы не волшебники, Антони. Прости. Я к тебе равнодушна. Я соблазнила тебя на спор, потому что я глупый подросток, и мне очень жаль… жаль, что я так поступила. Теперь извиняться перед тобой должна я. Я вела себя очень глупо.

Темное желание покинуло его взгляд. Поляк посмотрел на меня умоляющими глазами. Он не злился. Просто грустил. Но я по-прежнему не понимала, верит он мне или нет.

– Будь по-твоему, Тарга, – мягко сказал он, развернулся и вышел из офиса через вращающуюся дверь в другом его конце, оставив меня одну.

Я застонала от злости и разочарования и пнула офисный стул. Он покатился по ковру на скрипучих колесиках и перевернулся. Полный отстой. Я могу завлечь любого парня, какого только захочу! Но откуда мне знать, что он тоже искренне меня хочет?

Глава 20

После нашей разборки в офисе я стала всячески избегать Антони и постепенно наладила свою жизнь по своему вкусу. Всю первую половину дня, пока мама и ее коллеги усердно трудились, я проводила в море: рано вставала, завтракала и уходила на пляж. Спрятав одежду под камнем, заходила в воду, сбрасывала человеческий облик, меняла ноги на плавники и отправлялась изучать Балтийское море. Помня мамины предостережения, я никогда не приближалась к «Сибеллен», чтобы ненароком не попасться на глаза «Синим жилетам». Первое время мы с мамой часто обсуждали носовую фигуру, размышляя, жива ли еще русалка, по образу которой она была создана, и пытаясь понять, куда же она могла отправиться после своего загадочного исчезновения. Поначалу я думала о скульптуре постоянно, но теперь, увлеченная распахнувшимся передо мной новым миром, стала постепенно о ней забывать.

Там, внизу, меня ждали чудеса ежедневных открытий. Ничто не ускользало от моего взгляда, ведь теперь я плавала на огромной скорости, погружалась очень глубоко и к тому же обладала прекрасным зрением. Я старалась держаться подальше от морских путей, которые легко могла распознать по запаху топлива, и никогда не совалась туда, где на горизонте маячило судно. Как же весело играть с дельфинами и косатками![24] И еще я подружилась с самкой горбатого кита и ее детенышем, которые резвились со мной, точно щенки-переростки. А однажды, затесавшись в стаю летучих рыб, все утро выпрыгивала вместе с ними из воды, пытаясь определить, насколько высоко могу взмыть над волнами. Всякий раз, когда я видела, что какое-нибудь морское существо попало в беду, я всеми силами старалась ему помочь. Порой я была просто в шоке от того, сколько мусора человек бросает в море, без зазрения совести превращая его дно в самую настоящую помойку. Позаимствовав рыболовную сеть на лодочной станции Новака, я иногда часами занималась уборкой всяческой дряни, которую потом вытаскивала на берег.

Как-то раз, изучая странное кладбище разбросанных по дну китовых скелетов, я вдруг заметила, что свет померк. Сначала я подумала, что увлеклась и потеряла счет времени – под водой это проще простого, – и отправилась наверх, чтобы посмотреть, не наступил ли вечер. По пути я обнаружила, что свет приобрел более глубокий зеленый оттенок, а когда приблизилась к поверхности, поняла, что плыву сквозь толстый слой вязкой зеленой жижи. Я изо всех сил ловила жабрами воздух, но все равно не могла продышаться. Вероятно, все закончилось бы скверно, если бы я не сообразила рвануть вниз, в толщу чистой воды, и продолжить путешествие на глубине. Вынырнула я, лишь когда зеленый свет сменился привычным желтоватым. Огляделась – совсем рядом со мной колыхалась какая-то мерзкая зеленая жижа! Наверное, это и было то самое цветение водорослей, о котором мне когда-то рассказывал Антони. Увы, оно оказалось таким обильным, что с тех пор я ни разу не возвращалась на китовое кладбище.

Хотя некоторые открытия вызывали у меня тревогу, в воде мне было совсем не страшно. Погружения чем-то напоминали медитацию: все мои заботы и печали уходили прочь, а мысли об Антони растворялись, словно сахарная пудра. Исследуя подводный мир, я чувствовала себя в безопасности и легко находила общий язык со всеми его обитателями, в том числе и с хищниками. К каждому существу я относилась очень трепетно, словно они были под моей защитой и опекой.

Как-то вечером, когда мы с мамой пили чай перед сном, я решила расспросить ее о влиянии соли на личность русалки.

– Помнишь, ты рассказывала об этом Мартиниушу? Тогда мне показалось, что ты имела в виду нечто большее, чем обычный цикл, во время которого русалка поочередно подвергается воздействию соленой и пресной воды.

– Это совсем другое, – подтвердила мама. – Ни одна русалка не стремится к тому, чтобы ее личность смыло солью. Правда, я могу поделиться с тобой лишь теорией, ведь мне самой не доводилось испытывать ничего подобного. Так вот: если тело русалки перенасыщено солью, ее организм может претерпеть необратимые изменения. Как правило, это происходит с сиреной, которая испытывает желание выйти на сушу и найти партнера, но находится так глубоко в океане, что не успевает вовремя ополоснуть себя пресной водой. Соль овладевает ее разумом, и она становится обычным морским хищником, ничем не отличающимся от всех остальных. Отныне ее действиями руководят лишь инстинкты, и она утрачивает способность мыслить как человек. Если русалка зашла так далеко… – мама задумчиво покачала головой, – вернуться к прежнему состоянию она уже не сможет, потому что стимул искать пресную воду утрачен.

Я лишь отдаленно представляла себе, каково это. Несмотря на то что соли в Балтийском море было совсем немного, ее вполне хватало, чтобы смыть проблемы и заботы моей человеческой жизни. Но стоило мне ступить на сушу, и все мои печали и тревоги мгновенно возвращались, обрушиваясь на мою голову с такой силой, что порой у меня перехватывало дыхание.

По утрам я старалась не заплывать слишком далеко и всегда возвращалась к обеду, чтобы не вызвать подозрения у «Новаков», только встреч с Антони избегала с ловкостью секретного агента. Его намерения были мне хорошо известны: не проходило ни дня, чтобы кто-то из персонала не сказал мне, что опекун меня разыскивает. В таких случаях я говорила «спасибо» и продолжала игнорировать его послания. Конечно, я понимала, что вечно прятаться от Антони мне не удастся, особенно учитывая, что присматривать за мной было его обязанностью. Но я твердо решила сделать все от меня зависящее, чтобы наш следующий разговор состоялся как можно позже. Я ведь не хотела, чтобы парня из-за меня уволили, и не была уверена, что его чувства ко мне абсолютно искренни. Мне слишком тяжело было бы находиться рядом с ним.

После обеда я вновь погружалась в море и отправлялась путешествовать. По пути мне встречались десятки затонувших кораблей. Большинство из них казались довольно современными и не представляли никакой ценности, но я все равно с интересом их осматривала и вскоре научилась различать типы морских судов. Среди них были рыболовецкие лодки, шхуны, паромы, корабли викингов! Попадались даже самолеты. Сколько же всякой техники – и людей – обрело последний приют на морском дне! Как-то раз я даже видела корабль, который опустился прямо на палубу своего предшественника, да так на ней и остался.

Мои исследования продолжались даже ночью. Возвращаясь в апартаменты, я принималась искать информацию о катастрофах, постигших попавшиеся мне суда. Согласно оценкам ученых, на дне Мирового океана покоилось не менее трех миллионов кораблей, затонувших по совершенно разным причинам, среди которых назывались пожары, столкновения, небрежное управление, поломка двигателя, шторма, айсберги, страховое мошенничество, пузыри сероводорода, подводные вулканы, мели и морские сражения. Казалось, этот список никогда не закончится.

Каждый проведенный в море день приносил мне столько впечатлений, что я не могла дождаться, когда мы с мамой останемся одни и она меня выслушает. По ночам, лежа в постели с телефоном, я стучала пальцами по электронной клавиатуре и с трудом сдерживала желание рассказать подружкам обо всем, что случилось со мной за последнее время. Конечно, я была безумно рада происшедшим во мне переменам, но к этой радости примешивались чувство одиночества и печаль, ведь я не могла поделиться ею ни с кем, кроме мамы.

Сообщения от девчонок приходили довольно редко, но это нисколько меня не огорчало, ведь бо́льшую часть времени я и сама была не на связи. От Сэксони я узнала, что она влюбилась в Италию и искренне привязалась к своему подопечному. А еще ей посчастливилось встретить парочку симпатичных парней, которые были совсем не похожи друг на друга. Бедняжка никак не могла решить, который из них приглянулся ей больше.

Джорджейна признавалась, что Ирландия – увы! – не оправдала ее ожиданий, но ее отношения с Джашером все-таки наладились, что радовало.

В нашем чате здорово не хватало Акико. Впрочем, она с самого начала предупреждала нас, что вряд ли сможет поддерживать связь.

Однажды ночью, едва мне удалось заснуть, раздался писк телефона. Я перевернулась на другой бок и посмотрела на экран.

Сэксони: «Ребята, кто-то из вас в последнее время общался с Акико?»

Джорджейна: «Нет. Она не писала с тех пор, как приехала в Киото. А вы?»

Я: «Я тоже нет. Стоит волноваться?»

Сэксони: «Вряд ли. Она ведь говорила, что будет в какой-то дыре. Там, наверно, нет связи?»

Я: «Скорее всего, так оно и есть. По крайней мере, очень похоже».

Джорджейна: «Ну вот вам и ответ. Напишет, когда получится. Акико, если ты это читаешь: надеемся, у тебя все хорошо, но, будь добра, подай хоть какие-то признаки жизни, ок?»

Если и есть у меня подруга, за которую я никогда не волнуюсь, так это Акико. Конечно, на вид она очень хрупкая, да еще и тихоня, но это самый умный и изобретательный человек из всех, кого я знаю. Разумеется, она напишет нам, когда представится возможность. Я выключила телефон, свернулась клубочком и почти сразу уснула.

В те вечера, когда усталость не сбивала меня с ног, я не оставалась в апартаментах, изучая историю кораблекрушений, а снова шла с мамой к морю. Как-то раз она показала мне, что необходимо проделать на затонувшем судне, если желаешь успеха коллегам на утреннем погружении.

Мы тщательно подготовили «Сибеллен» к встрече с «Синими жилетами», соблюдая предельную осторожность, чтобы те не обнаружили следов нашего вмешательства. Интересующие Мартиниуша предметы – мама знала их наперечет – должны были располагаться в доступных и относительно безопасных для дайверов местах, да еще и привлекать внимание, как спелые ягоды на нижних ветках роскошной вишни. Пришлось повозиться, но результат нас удовлетворил полностью. Сначала мы убрали деревянный брус, расположенный под опасным углом и грозивший вот-вот обрушиться кому-нибудь на голову. Затем сняли веревки с ящиков и бочек, развязав узлы, хитросплетения которых человеку пришлось бы разгадывать часами, и слегка приоткрыли лежавшие в трюме объекты, сдув с них немного песка. Оказавшиеся за бортом барка артефакты, откапывать которые дайверам было бы затруднительно, мы извлекли из донных отложений и установили в более удобные места. Под занавес мама показала мне, как при помощи хвоста и перепонок присыпать потревоженные объекты песком, создав впечатление, будто это произошло под воздействием морских течений. С той же целью – чтобы все выглядело максимально естественно – мы пересадили кустики водорослей и переселили изрядную популяцию морской живности.

К рассвету мы возвращались в особняк и – прямо как приличные люди – ложились спать. Раз в два-три дня, когда я не обнаруживала в себе сил на подобные подвиги, мама отправлялась к месту кораблекрушения без меня. Спала я глубоким сном, без сновидений, с восьми или девяти часов вечера до одиннадцати утра. Пробудившись, я тотчас выпрыгивала из постели, готовая к новым приключениям, и бежала в столовую, где за завтраком поглощала столько еды, что хватило бы на троих здоровенных парней. За день я легко могла выпить дюжину литров воды. Конечно, я старалась не привлекать внимания и специально подгадывала время, когда за мной некому было наблюдать, но «Новаки» все равно не уставали удивляться моему аппетиту.

Все шло в дело – тело мое менялось, оно становилось сильным и гибким. Жабры помогали мне отличить насыщенную кислородом воду от более соленой или загрязненной, а хвост не только выполнял функции опорно-двигательного аппарата, но и легко распознавал течения, фиксировал мельчайшие изменения температуры, а также определял минеральный состав окружающих меня предметов и подавал мне сигнал всякий раз, когда поблизости находилось что-то металлическое или искусственное. Мало того, с его помощью мне удавалось обнаружить на дне моря различные полезные ископаемые! Многие горнодобывающие, газовые и нефтяные компании пошли бы на все вплоть до убийства, чтобы их найти.

Благодаря русалочьим векам мои глаза видели под водой лучше, чем на поверхности. Муть или водоросли не мешали мне ориентироваться, хотя, сказать по правде, плавать в потемках было не слишком приятно. Настоящее удовольствие я испытывала, лишь когда рассекала бескрайние просторы чистой, прозрачной, наполненной жизнью воды. В такие минуты мое тело становилось невероятно сильным, и я чувствовала себя несокрушимой.

Так я провела несколько недель, успешно избегая общения с Антони. Каждый день мамины коллеги поднимали со дна моря все больше и больше артефактов, последовательно вычеркивая их из списка. По словам мамы, в свободное время «Новаки» тоже приходили на пляж, чтобы посмотреть, как работают знаменитые «Синие жилеты», и были просто в восторге от увиденного.

Однажды я осмелилась спуститься в обеденный зал в то время, когда Саймон, Мартиниуш, моя мама и несколько других дайверов ужинали вместе. Мама, как обычно, устроилась в уголке. Заметив меня, она подтащила к столу стоящий рядом свободный стул и похлопала по нему, приглашая присоединиться. Я наполнила тарелку едой и села за стол. Мужчины, довольные и расслабленные, весело болтали.

Саймон поднял пивную кружку, и остальные последовали его примеру. Я тоже подняла стакан воды. Саймон произнес тост:

– За то, чтобы «Синим жилетам» всегда сопутствовала удача.

– Удача? – лицо Эрика покраснело сильнее обычного. – Правильнее прославлять наше мастерство. Дайверам удача не нужна. За нас, лучших на свете, и за наши премии!

Я бросила взгляд на маминого шефа, но тот пребывал в прекрасном расположении духа и, казалось, ничуть не рассердился на коллегу за то, что тот слегка подправил его тост. А вот Мартиниуш вскинул бровь: старик явно был недоволен тем, что Эрик упомянул гонорар в присутствии заказчика, и счел его выходку бестактной. Однако он промолчал и тоже отпил из своего бокала.

– Команда у вас и впрямь замечательная, – Мартиниуш повернулся к Саймону. – Чему вы обязаны своим успехом?

Мартиниуш был прирожденным актером: в его голосе не прозвучало ни намека на сарказм. Забросив в рот пюре, я украдкой взглянула на маму. Лицо ее напоминало чистый холст.

– Мы нанимаем только профессионалов, – заявил Саймон с самодовольным видом. – У наших сотрудников за плечами тысячи погружений. Наверно, даже десятки тысяч, – он придвинулся ближе к Мартиниушу. – Сказать по правде, Майре не нравится, когда я ее выделяю, но она действительно самый талантливый дайвер из всех, кого я когда-либо встречал. Знаю, что вы читали о ней в газетах, но, на мой взгляд, эти статьи не воздают ей должное. Сама она говорит, что терпеть не может подводные погружения, а я убежден, что это притворство. Судите сами: разве способен специалист такого уровня ненавидеть свое призвание? Увидеть ее в деле – это что-то с чем-то.

– Неужели? – поинтересовался Мартиниуш таким тоном, будто рассказ Саймона о заслугах моей мамы стал для него настоящим открытием, а затем хитро стрельнул глазами в нашу сторону. Мама прикрыла рот салфеткой, пряча полуулыбку. Я едва удержалась, чтобы не расхохотаться от разыгравшегося на моих глазах спектакля, и с наслаждением принялась за ростбиф с подливкой.

На пристани я не раз встречала маминых коллег, возвращавшихся с добытыми за день трофеями. Волосы у меня всегда были мокрыми. Чтобы ребята ничего не заподозрили, я говорила им, что ходила купаться. «Синие жилеты» качали головами и сравнивали меня с мамой, а я отвечала, что вовсе не собираюсь становиться дайвером.

Майка научил меня правильно сортировать артефакты и клеить на них ярлычки, чтобы я могла принести пользу команде. Многое из того, что «Синие жилеты» поднимали со дна моря, требовало консервации, а до нее должно было какое-то время оставаться в соленой воде. Такие предметы они относили в специальную лабораторию, где их очищали и вносили в каталог.

Я не раз поздравляла себя с тем, что вполне успешно избегаю мучительных, совершенно сбивающих меня с толку разговоров с Антони, как вдруг, спустя три недели после нашей последней встречи, ему наконец удалось меня подкараулить.

* * *

Я знала, что рано или поздно он застанет меня врасплох, но, ей-богу, лучше бы это произошло в какой-нибудь другой день. Антони подловил меня в тот самый момент, когда я закончила уборку в море и тащила рыболовную сеть, набитую мусором, к старенькому, прямиком из шестидесятых, самосвалу, который я взяла в гараже «Судоходной компании Новака». Мне всегда удавалось обернуться примерно за час, прежде чем кто-либо успевал хватиться машины. Впрочем, бояться было нечего, мне ведь никто не запрещал пользоваться транспортом. Я лишь старалась привлекать к себе как можно меньше внимания, практически вжилась в роль призрака.

Я тянула за собой здоровенную сеть, полную всякого барахла, и в этот момент к излюбленному мной маленькому пляжу среди камней подъехал автомобиль. Узнав в нем джип Антони, я тяжело сглотнула и отметила, в каком направлении дует ветер. Может, хоть он поможет мне сохранить ясность мыслей и чувств. Я взяла себя в руки и подготовилась выслушать поляка, что бы тот ни сказал.

Мне здорово повезло, что я успела выйти на сушу, одеться и напялить на нос солнцезащитные очки. А ведь с тех пор, как я снова приняла человеческий облик, не прошло и пятнадцати минут. Теперь, когда гены сирены начали работать, мой организм претерпел столько изменений, что это сильно отразилось и на моей внешности. Волосы из темно-русых стали иссиня-черными, точь-в-точь как у мамы, и росли с поразительной скоростью. В глазах появилась яркость, которой не было прежде, а светло-голубой оттенок радужной оболочки сменился бирюзовым, что также придавало мне сходства с мамой. Правда, ее глаза были скорее голубыми, чем зелеными, а мои – цвета морской волны. Кожа моя, бледная, матовая, гладкая – шрамики, веснушки, прыщики исчезли без следа, – немного светилась. Ее переливы были едва различимы, но некоторые все-таки замечали что-то необычное, ведь, судя по моим наблюдениям, теперь на меня глазели гораздо чаще, чем я привыкла. Кажется, я только сейчас осознала, что не слишком похожа на себя прежнюю, на ту девчонку из Канады, что выгуливал Антони по Гданьску. Увидев, что он выключил мотор, я с трудом подавила подступавшую к груди волну паники. Заметит он происшедшие во мне перемены или нет?

Я бросила сеть, наскоро собрала волосы в небрежный пучок и, вытащив из заднего кармана шорт бандану, повязала ее на голову, словно домохозяйка пятидесятых – косынку. Полотенцем я, понятное дело, не воспользовалась, а высохнуть после купания не успела, поэтому длинная моя футболка тотчас промокла под мышками, на груди и в районе лобка. В общем, видок у меня был так себе, но я напомнила себе, что в нынешней ситуации это будет мне только на руку. Я снова ухватилась за сетку с мусором и выволокла ее из воды.

Выйдя из машины, Антони закрыл дверцу и неспешно направился ко мне. На нем были солнцезащитные очки-авиаторы, которые в сочетании с недавно подстриженными волосами придавали ему сходство с военным летчиком. Одет он был в белое поло с логотипом «Судоходной компании Новака» и вышитым на груди гербом с изображением русалки, в элегантные красные шорты и темно-синие яхтенные туфли. За время пребывания в Польше я привыкла к тому, что европейские парни всегда и везде стараются выглядеть этакими офисными клерками, в отличие от ребят из Канады, отдававших предпочтение стилю гранж с его рваными футболками и штанами с чересчур низкой посадкой. Не потому ли Антони всегда казался мне таким статным, таким собранным? Куда мне до него…

Когда поляк подошел поближе, у меня вдруг защемило сердце. В эту минуту я осознала, как сильно соскучилась по моему польскому другу.

– Чем ты тут… – он снял очки и вытаращил глаза. – Я-то рассчитывал застать тебя за чтением книги в шезлонге или плещущейся на мелководье! Уж точно не ожидал увидеть, как ты тащишь по песку рыболовную сеть с мусором. Сколько она весит? Наверное, не меньше четырех тонн. Ну, серьезно. Чем ты тут занимаешься? – Антони перевел взгляд с сети на меня и внимательно осмотрел с головы до пят – прямо-таки просканировал! – Выглядишь, кстати сказать, потрясающе. В чем причина? Ежедневные тренировки? Ты ведь знаешь, что у нас есть спортзал, да?

Притворившись, что сеть для меня слишком тяжела, я перестала ее тянуть.

– Ты так и будешь стоять как вкопанный и глазеть на меня или все-таки поможешь?

Поляк зацепил очки за ворот поло и взялся за край сети. Общими усилиями мы дотащили ее до самосвала. Казалось, еще чуть-чуть, и мусор начнет вываливаться наружу.

– Тарга, ты в своем уме? Как ты умудрилась собрать столько всякого хлама в одиночку? – Антони махнул рукой в сторону самосвала.

– В море полным-полно всякой дряни. Или ты не заметил? – В эту минуту мне показалось, что я впервые с момента нашей встречи задела друга за живое.

– Конечно, заметил, – с явной обидой ответил он. – Меня это тоже расстраивает. Каждое лето я собираю команду волонтеров, которые помогают мне навести тут порядок. А что задумала ты? Неужто решила очистить все польское побережье своими руками?

Хорошо, что Антони решил, будто я собираю мусор, разбросанный на пляжах – забота об экологии и все такое, – а не таскаюсь с рыболовной сетью по морскому дну. На самом деле больше всего мусора скапливалось под водоворотами. Мой хвост отличался высокой чувствительностью, и с его помощью я без труда находила на поверхности места, где встречные течения сталкивались, создавая огромные воронки, которые и затягивали внутрь себя плавающие в море отбросы.

– Если потребуется, – ответила я с улыбкой. – Слушай, мне пора. Надо успеть загнать самосвал обратно в гараж. Свалка закрывается в три часа. Спасибо за помощь, – я направилась к водительскому сиденью, надеясь, что поляк не станет капать мне на мозги из-за того, что я сажусь за руль, не имея международных водительских прав. По крайней мере, в Польше, как и в Канаде, правостороннее движение.

Антони пошел за мной.

– Тарга, – искренность, прозвучавшая в его голосе, заставила меня остановиться. Что-то мне подсказывало, что отсутствие у меня водительских прав едва ли занимает мысли моего друга. – Я знаю, ты меня избегаешь, но, пожалуйста, дай мне хотя бы минуту и позволь с тобой поговорить.

Я сняла очки, потерла саднившую переносицу и вопросительно посмотрела ему прямо в глаза.

– Ну. Говори.

Как человек я понимала, что у меня нет никаких причин грубить моему другу, но сидевшую внутри меня сирену это нисколечко не волновало. При виде Антони мое сердце устремилось ему навстречу, едва не выпрыгнув из груди. Но русалки покоряли мужчин отнюдь не вежливостью. Перестав быть жизненной необходимостью, хорошие манеры отнимали у меня слишком много времени и сил.

Когда наши взгляды встретились, Антони изменился в лице.

– Ты… выглядишь иначе.

Это явно не было вопросом, поэтому я не стала придумывать дурацкое оправдание и промолчала. В этот момент внутри у меня все сжалось.

– Как тебе удалось еще больше побледнеть с тех пор, как ты приехала? По-моему, ты целыми днями торчишь на солнцепеке. – Он окинул взглядом мои ноги. – Да, ты явно не сидела в номере.

– Ты пришел сюда, чтобы обсудить цвет моей кожи?

– Конечно, нет, – вздохнул Антони. – Прежде всего я хотел сказать, что тебе не стоит избегать меня, как прокаженного. Кроме того… – он замолчал, подбирая слова. – Все это очень глупо. Я понял, что ты меня разыграла, чтобы покрасоваться перед подругами. Но ведь ты извинилась. Может, забудем об этом и снова станем друзьями? Я очень скучаю по прогулкам с юной уроженкой далекой Канады.

А вот это было больше похоже на настоящего Антони. Того самого, с кем меня связывали платонические отношения. Того Антони, с которым я провела всю первую неделю жизни в Польше. Жаль, что от моих прежних чувств к нему не осталось и следа. Те, что бушевали во мне сейчас, казались гораздо сложнее и запутаннее. Я сделала глубокий вдох. В душе потеплело, и защитные рефлексы ослабли. Как же я была благодарна ветру за то, что тот уносил запах Антони прочь.

– Разве ты не сердишься? Я поступила с тобой некрасиво.

Он пожал плечами:

– Я ведь тоже когда-то был подростком. Все мы в прошлом совершали дрянные поступки.

Я с трудом подавила смех. Никогда не слышала, чтобы Антони произносил слово «дрянной». Из-за его акцента прозвучало оно очень забавно.

Он вскинул брови.

– Друзья?

– Друзья, – согласилась я. – Но ты ведь знаешь, что операция по обследованию судна вот-вот подойдет к концу. Скоро я полечу обратно в Канаду.

– Ты права, дело движется семимильными шагами. Я надеялся, что ты не станешь об этом говорить. Послушай меня, Тарга. Мои чувства к тебе совершенно особенны. Я ни к кому не испытывал ничего подобного. Сейчас я стараюсь не думать о том, каково мне будет, когда ты вернешься домой. Но если ты сказала мне правду… – поляк запнулся.

Значит, он по-прежнему сомневался в моих словах. Я не знала, радоваться мне или грустить. Все было слишком запутано.

– Если ты сказала мне правду, – продолжил Антони, – что ж, я все равно рад нашему знакомству. Таких, как ты, больше нет. Я лишь надеюсь, что однажды мне посчастливится встретить женщину, которая заставит меня почувствовать то, что я чувствую сейчас, когда рядом ты.

В его словах было столько смирения, искренности и тепла… Какая же я дура! Неужто стану сомневаться в истинности чувств человека после такой замечательной речи? Я настолько дорога моему другу, что он, не раздумывая, готов отказаться от своих притязаний лишь потому, что я, как мне удалось его убедить, ничего этакого к нему не испытываю. Меня охватило страстное желание повалить Антони на песок, покрывая поцелуями. Сказать ему, что он заставил мое сердце биться так, что оно вот-вот выпрыгнет из груди. Скрипки так и норовили вырваться из горла, чтобы пронзить своим громким аккордом воцарившуюся тишину. От отчаяния мне хотелось кричать.

Но я обуздала себя и снова ему солгала.

– Я тоже надеюсь, что ты ее встретишь.

Я поникла, словно опаленный солнцем цветок. Чего я пытаюсь добиться? И правильно ли поступаю, продолжая его обманывать?

Антони сделал шаг вперед, чтобы обнять меня. Я сделала вид, что не заметила его порыва, и открыла дверцу кабины самосвала.

– А теперь, будь любезен, помоги мне избавиться от всей этой дряни, – я залезла на сиденье и хлопнула дверцей.

Я видела Антони краем глаза через открытое окно, но не могла заставить себя повернуться и посмотреть ему в лицо. Как мне было тяжело! Я повернулась к пассажирскому сиденью и схватила бутылку воды. По щеке потекла горячая слеза. Я раздраженно ее смахнула, открыла бутылку и залпом ее осушила.

– Хорошо, Тарга, – тихо проговорил Антони. – Я поеду следом.

Мы ехали к мусорной свалке, и из глаз моих ручьем лились горячие слезы, которые я никак не могла сдержать. Нет, я не рыдала и не всхлипывала. Но глаза будто сами собой наполнялись водой. Вот, значит, как плачут русалки? Когда мы остановились и вышли из автомобилей, мне пришлось демонстративно ополоснуть лицо водой, чтобы оно стало мокрым, и поляк ничего не заметил. Пока мы вместе выгружали мусор, я чувствовала, что Антони за мной наблюдает, но по-прежнему не решалась на него посмотреть и прятала глаза под солнцезащитными очками. Казалось, я больше не в силах бороться с желанием. Оно окончательно взяло верх. Да, каких-то пара недель – и я отправлюсь домой. Но мысль об этом не приносила мне облегчения. Ведь сердце мое было разбито.

Глава 21

После нашего разговора на пляже Антони снова стал самим собой. Иными словами, он вновь вел себя деликатно и чуть отстраненно, как настоящий профессионал. Я перестала его избегать. Никаких попыток вновь сократить дистанцию или хотя бы пофлиртовать ни он, ни я не предпринимали. Когда мы проводили время вместе, я была настороже и во всеоружии – с парой бутылочек воды, – но встречались мы теперь нечасто: море манило меня куда сильнее, чем музеи и кафешки, да и находиться рядом с Антони мне по-прежнему было нелегко. Время утекало, как песок сквозь пальцы, операция по подъему различных ценностей с «Сибеллен» подходила к концу, и через неделю с небольшим мы должны были вылететь домой.

Когда до нашего отъезда оставались считаные дни, я перестала плавать с мамой по ночам. На корабле делать было почти нечего, и мама с удовольствием выполняла оставшуюся малость работ в одиночку. Мне она велела наслаждаться Балтийским морем и продолжать набираться сил. Поэтому я путешествовала водными тропами от рассвета до заката.

Как-то раз после ужина, сытая и уставшая, я вернулась в наши апартаменты и, как обычно, устроилась в гостиной на диване с чашкой чая. Это был один из тех вечеров, когда после нескольких очень насыщенных дней я чувствовала себя совершенно разбитой и подозревала, что исчезну для всего мира по меньшей мере на шестнадцать часов. Мама ушла на собрание, чтобы обсудить с коллегами график на последнюю неделю. Я уже начала клевать носом, как вдруг дверь нашего номера с шумом распахнулась и она влетела в комнату. Я тотчас открыла глаза.

– Мам?

Ее взгляд был до того суровым, что у меня екнуло сердце. Мама была явно чем-то расстроена.

– Прости, солнышко, – она тихонько – в кои-то веки! – закрыла дверь. – Я не знала, что ты спишь.

– Да ты сама вежливость.

С тех пор как мы приехали в Польшу, мамины манеры заметно улучшились, тогда как мои, напротив, деградировали. Все потому, что мы обе проводили много времени в Балтийском море – пресном по сравнению с Атлантикой и, значит, отрезвляющем для нее. Ну а я превратилась в русалку совсем недавно и отрывалась по полной. Как ни странно, такое объяснение казалось мне вполне логичным.

– Что случилось? – я выпрямилась и поставила чашку на журнальный столик. – Выпьешь чаю?

– Нет, спасибо, – она села на стул напротив меня и дотронулась пальцами до висков, словно у нее болела голова. – Это все Эрик. Тот еще фрукт!

– Что он опять натворил?

Эрик, тип вообще угрюмый и скандальный, в Польше вел себя особенно гадко, раздражая всех, как заноза в заднице. Он то и дело отвлекался на собраниях и постоянно грубил как «Новакам», так и «Синим жилетам». Как-то раз я пришла на пляж, чтобы помочь маминым коллегам выгрузить добытые за день артефакты. Поднимаясь по песчаному склону по натоптанной тропинке, я услышала позади сердитые голоса. Они принадлежали Эрику и Джеффу, которых все считали закадычными друзьями.

– Эрик, вали отсюда! – рявкнул Джефф. – Остынь в водичке.

Я обернулась и увидела, как они стоят лицом к лицу. Джефф махнул рукой в сторону мужчин, выносивших дайверское оборудование с «Бригиды», корабля «Новака», на котором мама и ее коллеги каждый день добирались до места крушения «Сибеллен». По трапу сновали как «Новаки», так и «Синие жилеты».

– Твои проблемы парней не касаются, так что будь добр вести себя прилично, а если не можешь – отправляйся домой ближайшим рейсом. Хватит относиться к нам как к отбросам. Ты все только портишь. Мало тебе проблем?

Джефф говорил жестко, сурово, но в его голосе звучало и сочувствие, словно он понимал, почему его приятель ведет себя по-свински, однако не считал это правильным.

Эрик толкнул Джеффа в грудь.

– Чего это ты тут раскомандовался?

– А ну, прекратите, вы оба! – прикрикнул на подчиненных Саймон, выйдя из рубки «Бригиды». – Как маленькие, ей-богу. Эрик, мы это уже обсуждали. Возвращайся в особняк, хватит на сегодня.

Эрик ничего не ответил и удалился размашистым шагом, что-то бормоча себе под нос. Он пронесся мимо, даже не заметив моего присутствия. И лишь только он скрылся из виду, настроение у всех улучшилось, как бывает, когда после сильного шторма вдруг выходит солнце. Выгрузка пошла бодрей, мужчины весело перешучивались, и я помогала им, когда просили.

Наверное, сегодня в схожей ситуации оказалась и моя мама, хотя обычно подобные инциденты совершенно ее не беспокоили.

– По-моему, тебе всегда было плевать на поведение твоих коллег. Или я не права? Что тебя так взбесило?

– Конечно, Эрик и раньше был не подарок, но сегодня этот осел превзошел сам себя. Самым несносным сотрудником в компании всегда считали меня, и я твердо намерена сохранить за собой этот статус. Но Эрик – просто сволочь, иначе и не скажешь. – Она вздохнула и откинулась на спинку стула. – Прежде чем подписать контракт, Саймон обговорил с Мартиниушем премиальную часть гонорара. Он всегда так делает. Размер нашего вознаграждения должен частично зависеть от того, насколько успешно будет выполнена работа. Учитывая, что мы всегда справляемся с поставленной задачей, это очень хороший способ вести дела. И клиентов такой подход устраивает, ведь они понимают, что сэкономят, если не получат желаемого.

– Премии парням достаются только благодаря тебе, – констатировала я. «Синие жилеты» никогда не узнают, что своими достижениями они прежде всего обязаны моей маме. Из-за ее крутого нрава коллеги не рвались набиться ей в друзья, хотя поначалу пытались за ней приударить.

Она устало улыбнулась.

– Пожалуй. – Ее улыбка померкла. – Поскольку дело идет как по маслу, Эрик пытается заставить Саймона пересмотреть условия контракта.

– Даже я знаю, что твой шеф не имеет на это права.

– Именно. Но мы в любом случае не стали бы ничего менять, и Эрику это известно. Поэтому я не понимаю, откуда у него эта безумная идея. Он до такой степени замучил Саймона, что тот не выдержал и наорал на него прямо на палубе «Бригиды». Подумать только! Саймон так доволен нашими успехами, что я думала, даже вселенская катастрофа не испортит ему настроение. Но этот мерзавец Эрик его доконал.

– А теперь-то он угомонился? – Я вытащила чайный пакетик из чашки и положила его на блюдце. – В смысле, Эрик.

– Как бы не так! – мама вскинула руки. – Сегодня за ужином он заговорил об этом в присутствии Мартиниуша. Представляешь?

Я поморщилась, испытав чувство неловкости, которое наверняка охватило Саймона и всю команду. Хотя мне по-прежнему казалось странным, что эта ситуация так сильно взволновала мою маму. В жизни не видела, чтобы она переживала из-за разногласий на работе.

– Расскажи поподробнее.

– Мартиниуш поздравлял нас с тем, что мы добыли для него кое-какие артефакты… – начала она.

– Какие же? – я тотчас представила золотые слитки или диадему, инкрустированную драгоценными камнями.

– Набор вырезанных вручную спинок для деревянных стульев, – просияла она. – Кстати, они и правда крутые.

– Я ожидала услышать нечто другое, но продолжай.

– И тут этот выскочка заявляет, что, поскольку улов превзошел все ожидания заказчика, контракт необходимо срочно переписать, указав, что премиальная часть гонорара должна быть рассчитана исходя из стоимости каждого извлеченного с глубины предмета. Более того: в контракт нужно обязательно внести пункт о дополнительной премии, которая будет выплачена в том случае, если мы поднимем со дна моря все указанное в грузовом манифесте, потому что такое не под силу ни одному дайверу. Точка.

– Какой кошмар! А вы правда сможете достать каждый предмет из списка?

– Да. Хотя команда об этом еще не знает. В отличие от меня. Я нашла абсолютно все артефакты и уже разложила их так, чтобы коллеги без труда их отыскали. Считай, что дело в шляпе. Хотя есть еще кое-что. Но в манифесте не значится и потому не считается.

– Что именно?

– Колокол, – она подхватила мою чашку и сделала глоток.

– Ах да. Мартиниуш рассказывал о нем во время приветственного ужина.

– Но то, что предложил Эрик, совершенно нелепо и оскорбительно. К тому же это дурной тон. Бедный Мартиниуш… Он этого не заслужил.

– Ну ты даешь, мам, – я и впрямь была под впечатлением. – Может, мы еще сделаем из тебя человека. Никогда не видела, чтобы ты так сильно кому-то сопереживала. И не припомню, чтобы ты когда-либо обвиняла людей в «дурном тоне».

Она засмеялась.

– С каждым погружением Балтийское море высасывает из меня все больше и больше соли. Того и гляди стану душкой, прямо как ты.

– Шутишь? Порой мне кажется, что теперь я та еще колючка. Ты ведь тоже была такой раньше. Кстати, я давно собиралась спросить тебя о соли. Я ведь еще нигде не плавала, кроме Балтийского моря. В Атлантическом океане все совсем по-другому? – Я допила остатки чая.

– Небо и земля.

Коротко и ясно.

– Что ты имеешь в виду? – мне жутко не терпелось поплавать в более соленой воде, и я решила заранее выяснить, к чему готовиться.

Мамино лицо сделалось задумчивым.

– Помнишь, как мы с папой однажды возили тебя летом на ранчо недалеко от Солтфорда? Оно принадлежало другу твоего папы. Как же его звали… – она замолчала, пытаясь вспомнить. – Грант.

– «Ферма одного дерева». – Интересно, к чему она клонит? – Там еще был конный клуб.

– Помнишь маленькую шетландскую пони, на которой ты тогда каталась?

Я засмеялась, вспомнив себя в том нежном возрасте.

– Ее звали Пироженка. Я очень удивилась, узнав, что пони бывают розовыми. Все маленькие девочки о такой мечтают. А моя мечта сбылась.

Конечно, пони была не розовой, но максимально близкого оттенка, насколько это вообще возможно для лошади. Ее шкура и грива были цвета «клубничный блонд». Увидев, какая она маленькая и милая, я тотчас пришла в восторг и бросилась умолять родителей разрешить мне на ней прокатиться.

– Именно так, – продолжила мама с улыбкой. – Что ты чувствовала, когда сидела на ней верхом?

– Она была такой милой. Помню, я очень боялась, что она убежит вместе со мной, но ее хозяин заверил меня, что Пироженка всегда ведет себя примерно, если у нее на спине маленький ребенок. Так оно и было. Казалось, она понимала, что это моя первая поездка верхом. Она и правда обо мне заботилась.

– Верно. А помнишь коня, на котором ездил твой отец?

– О… – мои брови поползли вверх. До меня наконец дошло, на что намекала мама. – Эсквайр.

Перед глазами тотчас возник образ огромного гнедого жеребца. Он был блестящего коричневого цвета, с черными ногами, гривой и хвостом, а также тремя белыми «носочками» на лодыжках. Его содержали отдельно от других лошадей, ведь, как и все жеребцы, Эсквайр славился своей агрессией.

Владельцы «Фермы одного дерева» тренировали своих коней для участия в стипль-чезе, опасном виде спорта – животным нужно было проскакать дистанцию, преодолевая разнообразные препятствия, в том числе высоченные барьеры вкупе с водными преградами. Эсквайр подавал большие надежды, потому что обладал огромной силой, невероятной скоростью и ничего не боялся. У папы засияли глаза, когда он впервые увидел этого гиганта. И Грант разрешил приятелю на нем прокатиться. Мы с мамой взволнованно наблюдали за отцом, стоя за ограждением. Мой папа вырос на ферме недалеко от Солтфорда и прекрасно управлялся с лошадьми, хотя уже несколько лет не ездил верхом. Оседлав Эксвайра, он пару раз прогнал его по тренировочной трассе, начав с рыси и постепенно дойдя до галопа. Из-под копыт скакуна летели комья грязи, оставляя за собой изрытую землю. Никогда не забуду грохот его копыт и невероятную скорость, с которой он пересек финишную прямую, работая ногами как поршнями. Его морда вытянулась, ноздри фыркали и раздувались. Резко затормозив, Эсквайр встал на задние копыта и ударил передними по воздуху. Его бока взмокли, а грудь вздымалась. Я боялась, как бы отец с него не свалился, но он сумел успокоить скакуна и легким галопом вернулся к ограждению. В этот момент мы с Эсквайром заглянули друг другу в глаза. Он смотрел на меня так, словно прискакал прямиком из ада, чтобы забрать мою душу. Я была еще слишком юной, чтобы облечь это в слова, но сразу почувствовала силу и характер стоявшего передо мной могучего зверя. С тех пор я отношусь к лошадям с большим уважением.

– На что ты намекаешь? Хочешь сказать, что Балтийское море – это Пироженка, а Атлантический океан – Эсквайр? – Я не до конца понимала, отчего мне свело живот: от страха или от волнения. Что же это было? Наверное, и то и другое.

– Не самое удачное сравнение, – ответила мама. – Но в общем да.

– Да брось, – я покачала головой, вспомнив глаза жеребца. – На мой взгляд, сравнение просто отличное. И на этой замечательной ноте я, пожалуй, пойду спать. Спасибо за жуткую метафору.

– Доброй ночи, солнышко. Кстати, совсем забыла…

Я остановилась, положив руку на ручку двери.

– Что?

– Мартиниуш запланировал прощальную вечеринку, чтобы «Синие жилеты» и его ребята смогли отпраздновать завершение проекта. Она состоится на следующей неделе.

– А… – Что ж, ничего удивительного. В конце концов, семья Новаков искала «Сибеллен» целых сто пятьдесят лет. Такое событие точно стоило отметить. Я стала мысленно перебирать одежду, которую взяла с собой в Польшу, но так ничего и не придумала. – Что это будет за вечеринка?

Мама задумчиво уставилась в потолок, словно прямо над ее головой в воздухе повисли ответы на самые сложные вопросы мироздания. Затем прокашлялась и наконец сказала:

– На мероприятие приглашены друзья Мартиниуша, видные представители местного сообщества, а также высокопоставленные лица и политики из Польши и других скандинавских и европейских стран. В начале вечера состоится небольшая презентация, за которой последуют ужин из четырех перемен и танцы, – она глубоко вздохнула и посмотрела на меня. – Я специально выучила программу наизусть. Знала ведь, что ты спросишь. Потребуется соблюдать дресс-код.

Я засмеялась. Ну вот, еще одна проблема.

– Я не взяла с собой ничего подходящего. А ты?

– Не-а, – она встала и потянулась. – Придется идти за покупками.

Я застонала и уперлась головой в дверь.

Глава 22

Я ломала голову над тем, как решить вопрос с платьем. Гуляя со мной по Гданьску, Антони показывал мне торговый квартал, поэтому я знала, куда идти за покупками, но у меня давным-давно пропало желание проводить время в городе. Конечно, большинство девчонок не раздумывая потратили бы кругленькую сумму в фирменных магазинах, расположенных на центральной улице. Но лично мне было гораздо приятнее распутывать клубки водорослей, вытаскивая скопившийся в них мусор, чем примерять платье из тафты.

– Я тебя понимаю, – сказала мама с сочувствием в голосе. – Ты ведь теперь сирена. Какое тебе дело до дурацких шмоток? Но я отложила для тебя немного денег – небольшой аванс за участие в нашей работе. Купи себе на них что-нибудь симпатичное.

– Спасибо, мам, – я обняла ее. Я и представить себе не могла, что мама заплатит мне за ту небольшую помощь, которую я смогла ей оказать. – Но я все равно в ужасе. Как ты думаешь, Мартиниуш не станет возражать, если я попрошу его секретаря походить по магазинам вместо меня? – пошутила я.

– Солнышко, а почему бы тебе не оформить заказ по Интернету? – предложила мама, видимо, устав от моего нытья.

Я моргнула.

– Ты гений!

– А как же. Я не настолько старая рыба. Иду в ногу со временем!

– Боюсь, твой лексикон говорит об обратном, – засмеялась я. – Но идея и впрямь замечательная. А ты что будешь делать с платьем?

– На этой неделе мы с коллегами встречаемся в одной из лабораторий Гданьска. Загляну в магазин, пока буду в городе. Это займет у меня полминуты.

Я нисколько в этом не сомневалась.

Выяснив у Антони почтовый адрес поместья Новака, я позаимствовала у мамы кредитку и ноутбук и приступила к поискам. В одном из онлайн-магазинов я нашла простое черное платье в стиле «куколка», которое показалось мне просто идеальным. Пока я разбиралась в непривычных мне европейских размерах, в комнату вошла мама.

– Что это там у тебя? – она повернула к себе экран. – Ты решила заказать вот это? Шутишь, что ли?

– А что с ним не так?

– В нем ты будешь выглядеть как малолетка, вот что. Подвинься.

– Когда это ты успела стать крутым знатоком моды? – я чуть отсела, освобождая ей место. У мамы, уж поверьте, всегда был самый скучный гардероб на свете.

– Если я не люблю наряжаться, это еще не значит, что я не разбираюсь в одежде. – Она пролистала сайт магазина платьев ручной работы, который я нашла. – По-моему… – она снова повернула экран в мою сторону, – вот это гораздо больше подходит русалке. Как считаешь?

Взглянув на фотографию платья, я сразу поняла, что его пошили для принцессы, а не пляжной девчонки вроде меня. Ирония же заключалась в том, что мама остановилась на варианте, который прекрасно подошел бы морской деве. Платье, которое она мне подобрала, было в обтяжку, без бретелек, с кружевом на спине. В описании на сайте говорилось, что оно единственное в своем роде. Окрашено оно было в стиле омбре, с плавным переходом оттенка от аквамаринового сверху до темно-синего внизу. Шелк был расписан вручную по уникальной технологии с использованием соли, что позволяло создать узор, напоминающий вихрь пузырьков воздуха в водовороте. Платье плотно облегало талию и бедра, а ниже спины было скроено по косой линии, благодаря чему попу прикрывала элегантная драпировка.

Оно было просто идеальным. Но почему-то я похолодела при одной мысли надеть его на вечеринку.

– Если закажешь что-то другое, я задушу тебя твоим же бикини, – с этими словами мама соскользнула с моей постели и вышла из комнаты.

Я уставилась на платье, не в силах представить себя в нем. В жизни не носила ничего, что могло бы хоть отдаленно сравниться с ним по красоте. Такую вещь надевают один раз в жизни, на одну-единственную вечеринку. Я ввела свои данные, нажала «отправить» и, лишь только заказ был оформлен, благополучно о нем забыла, а вспомнила только два дня спустя, когда его доставили. Утром в дверь постучали, я открыла и увидела стоящего на пороге Антони с большой коробкой в руках.

– Тебе тут парик привезли, – ухмыльнулся он.

Я пихнула его в плечо кулаком, взяла коробку и захлопнула дверь прямо у него перед носом.

– Можно тебя в нем увидеть? – раздался сквозь замочную скважину голос поляка.

– Мам! – закричала я на все наши апартаменты. – Есть ли здесь хоть кто-то, кому ты не рассказала о платье?

– Нет, милая, – отозвалась мама из спальни.

– Как не стыдно! – возмутилась я.

– Это значит «нет»? – спросил Антони.

– Уходи.

Я услышала, как он усмехнулся и зашагал по коридору.

Когда я вскрывала коробку, меня охватило такое приятное волнение, что я даже немного смутилась. Видимо, где-то в глубине моей русалочьей души по-прежнему обитала девочка, воспитанная как человек. Я сняла оберточную бумагу, и платье водопадом разлилось по моим рукам. Натуральный шелк казался чуточку холодным и прилипал к коже.

Мама вышла из ванной с зубной щеткой во рту. Вынув ее, она скомандовала:

– Ну, примеряй.

Я отнесла платье в спальню, разделась до нижнего белья и, с минуту поколебавшись, сняла с себя лифчик и трусы. Затем аккуратно расстегнула молнию на спинке и шагнула в платье. Натянув его на себя, я с наслаждением почувствовала прохладное прикосновение шелка к обнаженной коже. Я приподняла лиф и вдруг поняла, что не смогу дотянуться до молнии и застегнуть ее, не рухнув на пол. Тогда я проковыляла в гостиную, где меня ждала мама, и повернулась к ней спиной. Она застегнула молнию, и платье сомкнулось вокруг моей талии, ничего мне не прищемив и не оставив ни одной складки. Мягкий шелк плотно облегал каждый изгиб моего тела. Кажется, их у меня прибавилось с тех пор, как я стала каждый день часами плавать в море. Я развернулась, чтобы показаться маме. Все было написано на ее лице. От насмешливых ремарок не осталось и следа.

– Само совершенство, – мягко проговорила она. – Иди посмотри.

Я прошла в ванную, на двери которой висело самое большое зеркало в номере. И, закрыв за собой дверь, взглянула на свое отражение.

Это было ужасно. Из зеркала на меня смотрела обманщица. Я поднесла ладонь ко рту. Девушка в зеркале сделала то же самое. Ее глаза цвета морской волны расширились от ужаса. Длинные волосы черными волнами ниспадали на плечи. Несмотря на часы, проведенные на солнцепеке, кожа ее была призрачно-бледной. При взгляде на эту особу возникало ощущение, что она хочет казаться не той, какая она на самом деле. Передо мной стояла маленькая девочка, которой вздумалось поиграть в переодевание. И любой, кто на нее посмотрит, конечно, сразу это поймет.

– Тарга? – услышала я голос мамы. – Что скажешь? – Она просунула голову в ванную, и я наконец отвела взгляд от своего отражения.

Счастливое выражение ее лица сменилось тревогой.

– Тебе не нравится? – Мама вошла в ванную и закрыла за собой дверь. На меня снова смотрела обманщица.

– Знаешь, мам, я передумала идти на вечеринку. Я не могу это надеть. Мне кажется, это не я.

Встав позади меня, мама смахнула мои волосы с лица и плеч. Она посмотрела на меня в зеркале, а я посмотрела на нее и, сравнив наши лица, поняла, что платье больше подошло бы ей, чем мне. Несмотря на очевидное сходство, мамино лицо было более взрослым, более женственным. Мое же казалось мне юным, недоделанным, незрелым.

– Дорогая, взгляни на себя в зеркало и ответь мне: ты видишь в своем отражении красивую девушку?

Я вновь посмотрела на свое отражение. Да, я знала, что красива. Я кивнула.

Девушка в зеркале кивнула вместе со мной.

– А я – нет, – сказала мама. – Знаешь, что вижу я?

Я покачала головой.

– Я вижу создание столь редкое, что люди не верят в само его существование. Создание неуязвимое, только начинающее свою жизнь, которая продлится не одно столетие, – ее голос превратился в тихую симфонию струн. Она еще не закончила свою речь, а по моей коже уже побежали мурашки. С каждым произнесенным ею словом скрипки становились все громче и громче. – Создание, которому суждено отправиться в такие места, о каких человек может только мечтать. Создание, обладающее всем, что должна иметь женщина, чтобы найти глубокую, взаимную любовь, и совершенно неважно, пользуется ли оно своими чарами.

Мамино тело заблестело, словно под ее кожей промчались тысячи микроскопических огоньков. Точно так биолюминесцентные водоросли, выброшенные волнами на пляж, причудливо мерцают в темноте, освещая ночное побережье океана. Ее голубые глаза засверкали, и, казалось, сияние их исходит изнутри, из радужной оболочки. Голос ее был мягким, но в нем слышалась сила. Он звучал как оркестр тысячи струн, который играл приглушенно, не на полную мощь.

– Я вижу существо, которое понимает, когда нужно во что бы то ни стало добиваться своего, а когда пожертвовать собой ради другого. Я вижу живую легенду. Миф, ставший реальностью. Я вижу мою дочь. Русалку.

Словно зачарованная мамиными словами, я уставилась на ее отражение в зеркале. Несколько секунд мы обе молчали.

– Неудивительно, что мужчины не могут перед тобой устоять. Если для тебя это важно, я надену это чертово платье.

Мама засмеялась. Музыка в ее голосе стихла, а глаза и кожа стали прежними, прекрасными, но обычными. Она отпустила мои волосы и поцеловала меня в щеку.

– Наденешь ты платье или нет – мне все равно. Лишь бы ты была счастлива. Кстати, ты еще успеешь его обменять, если захочешь. Главное – приходи на вечеринку. Без тебя там будет невероятно скучно.

* * *

Примерив платье еще несколько раз, я все-таки решила от него отказаться. Конечно, мне нравилось носить его в своей спальне, вдали от посторонних глаз, но появиться в нем на публике я точно не рискнула бы. Слишком уж оно было броским. Люди наверняка подумали бы, что я пытаюсь привлечь к себе внимание. Природа и так наградила сирену целым арсеналом способностей, при помощи которых можно легко соблазнить любого мужчину. Стоит ли все усугублять вызывающим нарядом? В общем, я с чистой совестью вернула платье в магазин и выбрала черное, длиной до колен, украшенное ремешками и кружевом. Оно было очень элегантным, удобным и шло в комплекте с кружевной накидкой, которую ничего не стоило преобразовать в замечательный шарф. Вместе с ним я заказала пару черных винтажных туфель-лодочек. Волосы я собрала во французскую ракушку и надела простые жемчужные серьги, а еще взяла с собой черную сумочку, в которую сунула телефон и блеск для губ. В общем, я была довольна, ведь одежда, которую я выбрала, вполне соответствовала духу мероприятия, но при этом выглядела непритязательно и ничуть меня не смущала.

Мама, в свою очередь, решила надеть изумрудное платье-колонну из креповой ткани. Оно было воздушным и полностью скрывало ее фигуру, но когда она двигалась, слегка покачивалось, намекая на изящные формы. Кроме того, на ней были изумрудные туфли на шпильках, которые ей подарил мой отец, а также подобранные в тон ожерелье и браслет. Собранные в небрежный пучок волосы и полное отсутствие макияжа делали мамин облик просто сногсшибательным.

В город нашу делегацию, состоявшую из меня, мамы и «Синих жилетов», отвезли на тех же спортивных автомобилях, которые встречали нас в аэропорту. Вечеринка должна была пройти в одном из отелей Гданьска. Я терялась в догадках, не зная, чего ожидать. Мне ведь еще не доводилось бывать на торжественных мероприятиях, кроме разве что школьных танцев и парочки свадеб.

Когда автомобиль с нами остановился у входа в отель, появился швейцар. Он спустился по лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой, и любезно открыл дверцы машины. Мы вышли и взглянули на огромное каменное здание. Никакой это был не отель. Это был замок.

– Ишь ты, – чуть слышно прошептала мама.

– Ага, – я задрала голову и почувствовала, как у меня хрустнула шея.

Швейцар пригасил нас пройти в холл – тот представлял собой большой внутренний двор под открытым небом; только зона отдыха и стойка регистрации гостей размещались под каменными сводами. Мы сразу поняли, куда идти, увидев табличку с надписью «Новак сточнёвцув брациз» и стрелку, указывающую на двойные двери, расположенные под аркой. Мы прошли по длинному коридору, украшенному антикварной мебелью, картинами с изображениями зеленых сельских пейзажей и старинным оружием. Воздух наполняла тихая классическая музыка. У входа в зал нас встретили мужчина и женщина, облаченные в строгие черные костюмы. Они распахнули перед нами огромные деревянные двери. Оказавшись внутри, мы остановились, последние в длинной череде гостей, одетых в вечерние наряды. Впереди я заметила нескольких маминых коллег. Всех прибывших встречали руководители «Судоходной компании Новака». Мама решила, что из нас двоих первой пойду я. Менеджмент «Новаков» – дальше всех от входа стоял Мартиниуш – тепло приветствовал каждого гостя. Был там и Антони – он здоровался одним из первых. Я предположила, что отведенное место соответствовало его статусу. Впрочем, то, что мой приятель встречал участников мероприятия наравне с высшим руководством компании, производило большое впечатление.

Когда я подошла к Антони, он одарил меня безукоризненной и безразличной улыбкой – прирожденный дипломат! – взял мою руку и склонился, чтобы ее поцеловать. Моя маленькая холодная ладонь утонула в его большой и теплой.

– Добро пожаловать. Я рад, что ты здесь. Спасибо, что пришла.

– И тебе, э-э-э, спасибо, – я мысленно пнула себя за то, что не продумала свои реплики заранее. Впрочем, к тому времени как я добралась до Мартиниуша, поздоровавшись с дюжиной руководителей различных подразделений компании, мне удалось собраться с мыслями и подыскать подходящие слова.

Мартиниуш взял меня за руку.

– Знайте, что вам всегда будут здесь рады, Тарга. Приезжайте домой в любое время.

– Спасибо, Мартиниуш. Вы очень добры. Поздравляю вас с тем, что вы наконец достигли своей цели. Я очень за вас рада.

Я с грустью обнаружила, что рука старика дрожала, когда он пожимал мою, а голова едва заметно тряслась, но не от волнения, а в силу его возраста. Прежде я никогда не замечала у него тремора и задумалась над тем, сколько же сил – и физических, и душевных – отнял у него этот проект. Мартиниуш никогда не показывал своего напряжения, но сейчас я осознала, что, решившись на эту авантюру, он поставил на кон очень многое как в профессиональном, так и в личном плане.

– Спасибо, дорогая. Без вас и вашей матери этого никогда бы не случилось, – он похлопал меня по руке и отпустил ее, чтобы поздороваться с моей мамой.

Послушать, как эта парочка обменивается любезностями, мне не удалось, поскольку в эту минуту я вдруг поняла, что старик намеренно назвал поместье моим домом. Неужели он продолжал втайне надеяться, что моя мама – его Сибеллен?

А вообще-то он был прав. Его владения действительно стали моим вторым домом. При мысли об этом в душе моей разлилось тепло. Но стоило мне подумать о нашем скором отъезде, и сердце кольнула грусть. Вернусь ли я сюда когда-нибудь? Увижу ли Антони и Мартиниуша снова? Поплаваю ли в Балтийском море?

Я собиралась спросить маму, что ей сказал Мартиниуш, но в этот момент распахнулись еще одни двери, которые вели в бальный зал. Вау! Просто отпад! Он был огромным, сияющим, роскошным. И наполненным дамами и джентльменами в вечерних туалетах и смокингах. Они неспешно прохаживались, разговаривая друг с другом и потягивая шампанское. Все выглядело настолько цивилизованно, что я сразу почувствовала себя не в своей тарелке. А увидев море седых волос, сообразила, что была самой юной участницей этого грандиозного мероприятия. Все присутствующие были похожи на аристократов. Я заметила несколько диадем, украшавших серебряные женские локоны, и королевские красные ленты, пересекающие животы мужчин по диагонали.

Зал озаряли тысячи свечей, размещенных в изящных хрустальных люстрах, укрепленных по периметру. Стены, облицованные тесаным камнем, были украшены картинами и гобеленами, над нашими головами на неимоверной высоте перекрещивались массивные деревянные балки. Половину зала занимали круглые столы – каждый на восемь человек. Никогда прежде я не видела столь изысканной сервировки: столовое серебро, фарфор, хрусталь – и знакомые мне карточки с написанными от руки именами. Презентация напоминала приветственный ужин у Мартиниуша, только на порядок роскошнее. В центре каждого стола стояла огромная цветочная композиция. Такие штуки наверняка стоят целое состояние, подумала я.

Я дотронулась до маминой руки.

– Что тебе сказал Мартиниуш?

– Поблагодарил и отметил, что без нас не добился бы успеха. А тебе?

– То же самое. И добавил, что мне всегда будут здесь рады. Сказал, что я в любое время могу приехать домой, – я выделила голосом последнее слово.

– Как мило.

Я так и не поняла, обратила ли мама внимание на то, как Мартиниуш сформулировал свою мысль.

Увидев оркестр, я с удивлением обнаружила, что классическая музыка, которую я слышала все это время, исполнялась вживую. На стене за музыкантами висел белый видеоэкран. Дирижер стоял спиной к залу и грациозно двигал руками, управляя оркестром. Его сияющие белизной длинные волосы весело подпрыгивали в такт его движениям. Перед дирижером зачем-то торчал винтажный микрофон.

– Смотри-ка, – мама указала на дальний угол. Я увидела, что гости неспешно прогуливаются вдоль нескольких стоящих вплотную друг к другу столов, но никак не могла понять, что именно привлекло их внимание. Это точно была не еда, ведь Мартиниуш запланировал традиционный торжественный ужин, а не шведский стол.

– Что там?

– Разные вещицы с «Сибеллен». Пойдем посмотрим? – мама подхватила два фужера с шампанским у проходившего мимо официанта и протянула один из них мне. – Сегодня можно, – сказала она с улыбкой. – В честь праздника.

Мы чокнулись и отпили по чуть-чуть. Шампанское оказалось сладким. Я подождала, пока язык не начало пощипывать, и проглотила пьянящий напиток. А потом мы направились смотреть артефакты. Все, что было выставлено, разместилось на четырех длинных столах, накрытых темно-синей тканью. К каждой вещице был прикреплен ярлычок с описанием. Я увидела закупоренные бутылки с винами, водкой и, кажется, коньяком, разнообразные монеты всевозможных размеров и форм, медные, серебряные и золотые, удивительной красоты серьги, костяной фарфор и столовое серебро, а еще подсвечники и различное холодное оружие…

– А вот одна из тех самых резных спинок, о которых я тебе недавно рассказывала, – мама показала мне деревянное изделие причудливой формы.

Я вряд ли угадала бы, что это такое, если бы она не сказала. Да, вырезано из дерева. Толстенькая такая прямоугольная дощечка с парой торчащих палок в углах по длинной стороне. Вероятно, с их помощью она должна была крепиться к сиденью стула.

– В наборе было восемь штук. Видишь лица? – мама обвела их контуры пальцем. Я разглядела две бородатых головы, повернутых в разные стороны, затылок к затылку. Открытые рты злобно скалились, а брови были гневно сдвинуты.

– Какая прелесть, – пробормотала я.

– Жутковато, да? Мартиниуш нанял историка, который изучает происхождение этих физиономий. В грузовом манифесте был указан только пункт назначения. Наверное, их заказал какой-нибудь правитель или военный, чтобы использовать за столом переговоров.

– Куда их везли? – я с восхищением рассматривала детально прорисованные бороды и пышные шевелюры, кружившиеся вокруг голов неведомых спорщиков, словно вихри воды в океане.

– В порт Таллина в Эстонии. По крайней мере, так написано в грузовом манифесте. Но в большинстве случаев порт – это еще не конечный пункт назначения. Местные службы доставки забирают оттуда товары и увозят их дальше.

– Это произошло бы со всеми артефактами, если бы корабль не затонул?

Мама кивнула.

– Да, со многими. От «Службы доставки Новака» требовалось только привезти их в порт.

Гости, столпившиеся у столов, с любопытством обсуждали разложенные на столах диковинки. Интерес к артефактам объединял практически всех. Вокруг нас говорили на классическом английском, канадском, американском и польском языках, но не только – некоторые наречия показались мне незнакомыми. И в голосе каждого гостя, откуда бы он ни был, звучали почтение и восторг.

На столе передо мной поблескивали превосходные католические четки, серебряные гасители свечей, ножницы, табакерки, запонки, украшенные драгоценными камнями, набор горшочков для специй и тонкие бутылки, наполненные маслом или уксусом.

– Выглядят отлично! Неужели они такими и были там, под водой? Или с ними что-то сделали? – спросила я маму.

– Все, что представлено на этой выставке, сначала было очищено. Поэтому сейчас артефакты смотрятся куда лучше, чем на дне моря. «Новаки» выбрали, какие предметы продемонстрировать гостям, и в лаборатории их избавили от обрастаний в первую очередь. В общем, ты видишь здесь далеко не все, что было поднято с корабля.

К нам повернулся пожилой мужчина, стоявший у соседнего стола.

– Прошу прощения, но вы действительно были в команде дайверов, которые нашли «Сибеллен»?

Гости, услышавшие его вопрос, с интересом посмотрели на мою маму.

– Не нашли, а исследовали, – поправила она.

Мужчина вскинул брови.

– Простите, пожалуйста, но много ли женщин в вашей команде?

– Отнюдь. Только я.

– Видишь, дорогой? Времена изменились. В наши дни женщины делают все то же, что и мужчины, – изрекла его седовласая супруга.

– Только лучше, – вставила я, и все, кто услышал мою реплику, засмеялись.

Мне было не очень понятно, почему дама решила высказаться по такому тривиальному поводу. Может, потому что она и ее супруг принадлежали к старшему поколению? Или таковы европейские нравы… В Северной Америке никто из моих сверстников не удивляется тому, что мужчины и женщины способны выполнять одну и ту же работу.

– Вы тоже хотите стать дайвером? – спросила меня дама.

– Нет, не планирую, – призналась я. – Но воду просто обожаю.

Мама хитро мне подмигнула.

– Должно быть, охота за сокровищами кажется вам очень увлекательной? – поинтересовался один из гостей, в голосе которого слышался британский акцент.

– Типа того, – ухмыльнулась я.

Общаясь с гостями, я продолжала потягивать шампанское, и вскоре по моему телу разлилось приятное тепло, а на душе стало легко и спокойно. Я больше не переживала из-за того, что не вписываюсь в обстановку. Казалось, меня окружают родные дедушки и бабушки. Когда по толпе прошел слух, что моя мама – одна из тех, кто поднял артефакты со дна моря, она тотчас оказалась в центре всеобщего внимания. Гостям было жутко любопытно разузнать все подробности кораблекрушения: где именно находилось судно, в каком оно состоянии теперь и как, собственно, проходила операция. Ничего удивительного в том не было: все участники мероприятия – представители семьи Новаков, коллеги и деловые партнеры, а также выдающиеся государственные деятели – имели то или иное отношение к Мартиниушу. В этих кругах «Сибеллен» считалась настоящей легендой. Многие поражались, что ее вообще удалось найти. А все прочее – осмотр затонувшего судна и извлеченные из глубин артефакты – вызывало у публики благоговейный трепет.

– Где обнаружили барк? – спросил британский джентльмен.

– Что вы подумали, когда впервые его увидели? – вторила ему супруга. В ее редеющих седых волосах блестела сапфировая тиара.

Мама вздохнула поглубже, намереваясь ответить, но тут другая дама поинтересовалась:

– Неужели вам совсем не страшно находиться так глубоко под водой? Там, наверное, ужасно темно и холодно.

Нас обступили десятки назойливых доброжелателей, и вопросы посыпались в таком темпе, что мама физически не успевала на них отвечать. Я почувствовала, как она напряглась. Гости донимали маму из чистого любопытства, но ей было ужасно не по себе, она явно хотела найти повод и сбежать с этой вечеринки, а пока героически, постоянно запинаясь, старалась ответить каждому. Я уже начала придумывать способ спасти маму от этого допроса, как вдруг меня окутал до боли знакомый запах. Все мысли тотчас улетучились из моей головы. Ноги подкосились. Я почувствовала нежное прикосновение к нижней части моей спины и невольно закрыла глаза, наслаждаясь пробежавшей по моему телу волной тепла.

– Дамы и господа! – начал Антони, не подавая виду, что обращался к гостям лишь для того, чтобы выручить мою измученную маму. – С удовольствием довожу до вашего сведения, что после ужина состоится презентация с просмотром видеоклипов и анимацией, которая позволит вам в полной мере насладиться удивительным путешествием в подводный мир.

Толпа одобрительно загудела, демонстрируя живой интерес к предстоящим мероприятиям, и мало-помалу рассосалась. Мама сделала глубокий вдох и начала приходить в себя. Я не могла не отметить, с какой благодарностью она улыбнулась Антони, ведь с тех пор как мы сюда приехали, мама не удостоила подобным знаком внимания ни одного мужчину, за исключением разве что Мартиниуша.

Поляк улыбнулся в ответ и перевел взгляд на меня, не убирая ладонь с моей спины.

– Прибереги для меня танец.

– Ну разумеется, – ответила за меня мама с несвойственной ей нежностью.

– Хорошо, – он удалился.

Я стрельнула глазами в маму. На танцполе я, мягко говоря, не блистала.

– Зачем ты это сказала?

– А что, ты собиралась ему отказать? Антони – хороший парень, Тарга, – ответила мама и добавила: – Такие на вес золота. Успокойся, это всего лишь танец. Давай поищем наш столик.

Я последовала за мамой, терзаемая противоречиями. Она ведь знала, что я так и не разобралась в своих чувствах к Антони и что в присутствии поляка мой здравый смысл неизменно отключался, уступая место половому влечению. Так зачем же она подначивала меня с ним потанцевать? Прежде мама никогда не вмешивалась в мою личную жизнь, даже таким ненавязчивым способом. Может, всему виной отсутствие соли в ее организме?

Мы подошли к схеме рассадки гостей и узнали, что нам выделены места за столиком, который располагался перед главным, тем, за которым должен был сидеть Мартиниуш. Остальные места занимали «Новаки» – их было четверо, и «Синие жилеты» – Саймон и Эрик.

Когда все расселись по своим местам и в зале воцарилась тишина, к микрофону подошла темноволосая женщина, облаченная в серое атласное платье. Она подождала, пока отгремит финал какой-то торжественной пьесы, и обратилась к гостям. Сначала она заговорила по-польски. Глубина ее голоса произвела на меня сильное впечатление. Закончив под аплодисменты свою речь, женщина перешла на английский. Акцент у нее был жуткий, куда хуже, чем у Мартиниуша и Антони, поэтому я поняла не все, что она сказала. Впрочем, я с таким удовольствием слушала ее голос, что мне было все равно.

– Приветствую вас, друзья, родственники и коллеги, – начала она, явно чувствуя себя на сцене как дома. – Меня зовут Ханна Круликовски. Я – финансовый директор «Новак сточнёвцув брациз». В 1869 году семью Новаков и их компанию постигла страшная личная и профессиональная трагедия. Из-за гибели Матеуша Новака и его супруги Сибеллен предприятие оказалось на грани банкротства. Барк «Сибеллен», краса и гордость компании, бесследно исчез в море вместе со всем экипажем и ценным грузом, находившимся на его борту. Более ста пятидесяти лет семья Новаков искала судно и никогда не теряла надежду.

Ханна кратко рассказала, как «Судоходной компании Новака» удалось найти «Сибеллен», после чего передала слово Мартиниушу:

– Сегодня мне особенно приятно, – она приложила затянутые в перчатки руки к сердцу, – отпраздновать вместе с вами успех этого невероятного проекта и пригласить на эту сцену нашего друга, коллегу и лидера. Встречайте: Мартиниуш Йозеф Новак.

Зал взорвался аплодисментами. Все поднялись со своих мест. Мартиниуш, явно воодушевленный горячим приемом, бодро поднялся на сцену. Окинув взглядом улыбающиеся лица ближайших соседей, я с грустью подумала, что вряд ли нам с мамой суждено когда-нибудь увидеть полный зал людей, которые будут так восторгаться нами.

Сначала старик тоже обратился к аудитории на своем родном языке, после чего перешел на английский. Он тепло поблагодарил всех присутствующих за готовность разделить с ним радость и подшутил над кем-то по имени Отто, сказав, что тот явился исключительно, чтобы выпить хорошей водки. Толпа разразилась смехом, когда лысеющий мужчина с красным лицом встал со своего места и поднял маленький хрустальный кубок, наполненный прозрачной жидкостью.

– Многие называли нас глупцами, наблюдая, как год за годом мы продолжаем безуспешно искать «Сибеллен», – говорил Мартиниуш. – Долгие годы нас безжалостно высмеивали, упрекали, что мы бросаем деньги на ветер, и обвиняли в одержимости. Но вы… – он обвел зал затянутыми в перчатки руками и резко свел их вместе, громко хлопнув в ладоши, тем самым выражая признательность гостям. Пожалуй, в исполнении кого-либо другого этот жест вызвал бы смех, но пожилой европейский джентльмен, каким, разумеется, и был Мартиниуш, мог позволить себе эксцентричную выходку. – Вы понимали, что, не будь мы настолько одержимы, обретение «Сибеллен» так и осталось бы несбыточной мечтой. Сегодня вы здесь, потому что всегда были непоколебимы в своей поддержке и никогда не переставали верить, что в один прекрасный день нам непременно удастся разыскать наш прекрасный барк.

Пока старик произносил свою речь, позади него на сцене появились четыре молодых человека в строгих черных костюмах. Мне показалось, что они везут что-то тяжелое: все четверо согнулись к этому чему-то. Услышав звук пластиковых колесиков, катящихся по деревянному полу, я вытянула шею, чтобы посмотреть, что же такое нам сейчас продемонстрируют. В моем воображении мгновенно возник изысканно украшенный громадный торт.

Но когда перед собравшейся в зале публикой предстал большой черный ящик, я почувствовала, что кровь отлила от моего лица. У меня закружилась голова. В глазах потемнело. Я схватилась за край стола, испугавшись, что вот-вот потеряю сознание. Это был тот самый ящик, в который мы с мамой положили носовую фигуру. Я узнала его с первого взгляда!

Глава 23

Кровь застыла у меня в жилах.

– Мама! – прошептала я и похлопала ее по бедру под столом.

Она тоже увидела ящик. Казалось, каждая клеточка ее тела была напряжена. Она схватила меня за руку под столом и сжала ее.

– Что он себе позволяет? – шепотом возмутилась мама. – Мы же договорились.

– Сегодняшний вечер – наша благодарность вам за непоколебимую веру в успех наших поисков, – как ни в чем не бывало продолжал Мартиниуш. – Это благодарность всем тем, кто трудился вместе с нами, не покладая рук. Это празднование долгожданного возвращения домой нашей давным-давно утраченной «Сибеллен».

Черный ящик теперь находился рядом с Мартиниушем. Мужчины, которые его привезли, замерли наготове. Луч прожектора опустился чуть ниже: еще мгновение, и он выхватит из мрака лик русалки, поставив под угрозу нашу с мамой безопасность. «Новаки» взялись за края ящика, готовясь по команде Мартиниуша опустить откидные стенки.

– Уходим. Немедленно, – прошипела мама. – Спокойно. Не нужно паниковать. Мы исчезнем, прежде чем кто-либо успеет заметить сходство.

Я балансировала на грани истерики, переходящей в отчаянное бегство, но сделала глубокий вдох, стараясь успокоить нервы. Словно эта мысль пришла нам в голову одновременно, мы с мамой синхронно схватили бокалы с водой и осушили их. Затем отодвинули стулья, стараясь, чтобы наши движения были плавными и неспешными. Я мысленно порадовалась, что в эту минуту все внимание было по-прежнему приковано к Мартиниушу. Сердце мое громко стучало, а колени тряслись от резкого прилива адреналина. От смеси шампанского и воды в животе стало кисло, и мне показалось, что меня вот-вот стошнит. Мы начали неспешное продвижение к выходу из зала. Подумать только. Мы ведь ему доверяли. Были убеждены, что старик сдержит слово и никому не расскажет о носовой фигуре. Но с минуты на минуту чудесный вечер должен был обернуться для нас ночным кошмаром.

Тем временем Мартиниуш продолжал:

– Прошу вас, присоединяйтесь. Давайте вместе поприветствуем ее дома. Я представляю вам… – мужчины опустили стенки черного деревянного ящика, внутри которого находился стеклянный футляр, – «Сибеллен»! – Мартиниуш зааплодировал, и все присутствующие последовали его примеру, поднявшись со своих мест. Люди вытягивали шеи, чтобы рассмотреть содержимое ящика. Воздух наполнился одобрительными возгласами.

Я боялась взглянуть на сцену. Казалось, если я сейчас увижу лицо русалки, это окончательно нас погубит. Мама схватила меня за руку. Подняв глаза, я прочла в ее взгляде искреннее изумление. Я проследила за ее взором. В ящике лежала не носовая фигура, а огромный бронзовый колокол.

Мы недоверчиво переглянулись, и мама расхохоталась, снимая напряжение. Я неожиданно для себя выдохнула. Пронесло! Мартиниуш нас не предал. Мы в безопасности. Я положила руку на сердце, пытаясь успокоить его бешеный ритм, а затем присоединилась к аплодисментам.

Мы не успели уйти далеко и, вернувшись к столу, снова заняли свои места рядом с другими гостями. Постепенно аплодисменты стихли. Я оглянулась – кажется, никто и не заметил нашей попытки сбежать с корабля.

Когда мое сердце стало биться спокойнее, я посмотрела на бронзовый артефакт, который, по словам мамы, якобы не удалось отыскать. В колоколе была трещина, но других повреждений я не заметила. У основания виднелась надпись, которую я не смогла прочитать на таком расстоянии. Наверное, там была указана дата завершения строительства корабля.

Увидев прекрасный артефакт, гости принялись с интересом его обсуждать. Несколько человек, сидевших за дальними столами, поднялись и подошли к сцене, чтобы рассмотреть реликвию. Некоторые опускались на корточки, чтобы сделать памятный снимок.

– Ты правда не знала, что твои коллеги нашли колокол? Как это им удалось? Когда? – шепнула я маме под всеобщий гул.

Она растерянно покачала головой.

– Понятия не имею. Но выясню.

Мама наклонилась к сидевшему возле нее Саймону и задала вопрос. Шеф ответил:

– Мы обнаружили его меньше чем в трехстах метрах от места кораблекрушения. В тот день ты с нами не ныряла, поскольку это была суббота.

Мама шлепнула Саймона по руке.

– И ты не потрудился сообщить мне о находке?!

Шеф демонстративно выставил руки вперед, словно защищаясь от наигранного гнева моей мамы.

– Я думал, что ты в курсе. Был уверен, что парни тебе рассказали.

Мама снова повернулась ко мне и закатила глаза.

– Никто и словом не обмолвился.

Эрик злорадно наблюдал за разыгравшейся на его глазах сценой. Он был явно доволен тем, что ему удалось скрыть эту сенсационную новость от суперзвезды команды. Увы, это лишний раз доказывало, что мамины отношения с коллегами оставляли желать лучшего: никому и в голову не пришло рассказать ей о колоколе, даже Майке. Хорошо хоть, маме было плевать на мнение коллег. Но лично мне было очень обидно за нас обеих. Я смерила Эрика тяжелым взглядом, но тот даже не удосужился притвориться, что ему стыдно. Он посмотрел на меня так, словно хотел спросить: ну и что ты теперь будешь делать?

Когда шум стих и все снова заняли свои места, я взглянула на Мартиниуша. Мне было интересно, смотрит ли он сейчас в нашу сторону. Подозревал ли он, что мы запаникуем, увидев на сцене точно такой же ящик? Осознавал ли, что моя мама ничего не знает о судьбе колокола?

Мама наклонилась ко мне.

– Не вини старика. Он ведь не знает, что парни спят и видят, как бы доказать свое превосходство надо мной. Видимо, он был уверен, что мне обо всем рассказали. В конце концов, колокол – это единственный предмет, который они отыскали без моей помощи. Впервые в жизни. Пусть порадуются.

Мама произнесла это без малейшего намека на жалость к себе, но мое сердце все равно за нее болело. Я вновь вспомнила, что она вынуждена жертвовать собой ради меня и заниматься делом, которое приносит ей сплошные разочарования. Я глотнула шампанского, чтобы никто не заметил, как дрожит моя нижняя губа. Моя мама не должна страдать! Особенно теперь, когда я стала русалкой.

Нам принесли первое блюдо. Это был изысканный салат для гурманов. Я хмуро уставилась на тарелку. У меня совсем пропал аппетит. Мама заметила, как я гоняю туда-сюда ломтик редиски, и поинтересовалась:

– Что стряслось, Тарга? Глазам своим не верю. Я просто умираю от голода. А ты разве нет?

Выдавив из себя улыбку, я нанизала на вилку несколько листиков салата, положила их в рот и принялась жевать. Они оказались очень горькими на вкус, под стать моему настроению. Нет, надо притвориться, что еда мне нравится. Ведь если я так и буду сидеть с кислой миной, мама догадается, что со мной что-то не так, а я вовсе не хотела портить ей вечер. В общем, я жевала и глотала, жевала и глотала, и горечь потихоньку отступила. Ужин состоял из четырех перемен блюд и кофе. С трудом одолев четвертое, я почувствовала себя очень сытой, а к тому времени, как началась презентация и подали десерт, уже вовсю клевала носом.

Ролик оказался просто замечательным. Несколько интервью, взятые у сотрудников обеих компаний, были весьма информативны. Благодаря анимации все зрители получили возможность рассмотреть «Сибеллен» снаружи и изнутри, оценить ее состояние, а также понаблюдать, как дайверы, тщательно соблюдая технику безопасности, извлекали с корабля ценные вещи. Даже у нарисованной версии «Сибеллен» отсутствовала носовая фигура. Мартиниуш действительно сдержал слово.

Интервью с мамой в ролике не было, но на нескольких кадрах я заметила ее на заднем плане. В одной из сцен она, одетая в водолазное снаряжение, чем-то занималась на палубе «Бригиды». В другой – покачивалась на волнах рядом с кораблем, разговаривая с Саймоном, который опустился на одно колено, чтобы провести для нее инструктаж. А может, это мама инструктировала шефа. Я не знала этого наверняка. Зато обратила внимание на то, что она ни разу не посмотрела в камеру и не улыбнулась. Было видно, что ей очень грустно. Я даже заметила, как она потирает шею: водолазный костюм явно ей здорово мешал. В общем, она была похожа на человека, который ненавидит свою работу. Нет. Хуже. Она была похожа на человека, который ненавидит свою жизнь.

Я перевела взгляд с экрана на сидевшую рядом маму и задумалась над тем, как она оценивает свое появление на экране. Возможно, мама наблюдала за мной или просто уловила мои мысли, потому что отреагировала она мгновенно – едва заметно пожала плечами, после чего отпила кофе. На протяжении всей презентации меня не покидало ощущение, что ей невыносимо скучно.

Когда ролик закончился, снова заиграл оркестр. В мгновение ока несколько пожилых пар поднялись со своих мест и принялись грациозно вальсировать. Я не уставала удивляться старшему поколению. Все эти бабушки и дедушки прекрасно танцевали! И, вероятно, знали не только вальс. Моим сверстникам до них как до луны. Отрываться в клубах мы все, конечно, умеем, а вот так легко и изящно плыть по залу, словно короли и королевы на балах, ни у одной не выйдет. В общем, я словно прокатилась на машине времени. А потом мне пришло в голову, что я еще не сделала ни одной фотографии, поэтому я достала из сумочки смартфон и немного поснимала танцующих гостей, оркестр и интерьеры. Затем отправила несколько фотографий в наш чат, указав локацию и пояснив, что мы празднуем завершение проекта. Один из снимков, на котором были запечатлены вальсирующие гости, я подписала так: «Прощальная вечеринка моей мамы похожа на сказку».

Я поставила мобильник на вибро, и где-то через час он задергался.

Сэксони: «Почему меня не пригласили?»

Джорджейна: «Что на тебе надето? Пришли свою фотку с мамой».

Я попросила Саймона сфотографировать нас на фоне колокола. Мама всей душой ненавидит позировать, но она пошла мне навстречу и даже улыбнулась. Я отправила снимок в чат.

Джорджейна: «О-о-о! Какие вы классные!»

Сэксони: «Bella ragazza!»[25]

Некоторое время мобильник не подавал признаков жизни, но минут через десять завибрировал снова.

Акико: «Привет, ребята. Классная фотка, Тарга».

Сэксони: «Кто это?!»

Джорджейна: «ОНА ЖИВА».

Акико: «Очень смешно».

Я: «Все в порядке? Мы все думали, когда же ты наконец напишешь».

Акико: «Все ок. Убегаю. Извините, у меня всего несколько секунд».

Сэксони: «Подожди!»

Я: «Чем ты там занимаешься? Работаешь на японские спецслужбы, что ли?»

Но подруга уже вышла из чата. Что ж, остается надеяться, что, вернувшись домой, мы услышим от нее немало интересных историй.

Спустя какое-то время мы с мамой начали зевать. Она наклонилась ко мне и спросила, не настроена ли я вернуться в особняк и отдохнуть. Мартиниуш заранее обо всем позаботился и оплатил такси, которые должны были развезти гостей по домам и отелям и ждали нас на улице. Я хотела сказать, что готова хоть сейчас, как вдруг заметила, что мама пристально смотрит на что-то – или кого-то – у меня за спиной.

Я развернулась и увидела Антони. Он протянул мне руку.

– Может, потанцуем?

– Конечно, – я подавила зевок, вложила свою ладонь в его и встала.

– Постарайся хоть немножечко скрыть свой восторг, – пошутил он. – Обещаю, как только эта мелодия закончится, я немедленно отпущу тебя домой спать. Ну, серьезно. Тебе что, восемьдесят?

Одной рукой Антони обнял меня за талию, другой коснулся спины. И я ужасно разозлилась на маму. Меня вновь окружил его запах, и мысли мои тотчас растворились в аморфных чувствах и желаниях. Я глубоко вздохнула, упиваясь прикосновением его ладони к моей спине. Это ощущение казалось мне таким естественным. Обняла его сама. Прижалась всем телом и положила голову ему на грудь. Я слышала, как медленно и ровно стучит его сердце. Меня окутал исходивший от него жар. Желание овладело мной настолько, что голова закружилась, и я закрыла глаза.

– Осторожнее. Люди смотрят, – прошептал Антони. Он произнес это достаточно нежно и так тихо, чтобы его услышала только я. А затем, сделав полшага назад, восстановил правильную дистанцию, – в изысканном обществе нужно выглядеть прилично.

Мои глаза распахнулись. Я выпрямилась, изо всех сил стараясь взять себя в руки. Но мне никак не удавалось изловить скользкого, извилистого, мокрого угря, имя которому – рациональное мышление. Когда мы с Антони оказались недалеко от нашего с мамой стола, я остановилась. У меня кружилась голова, и мне было очень, очень жарко.

– Прости меня, Антони. Я больше не могу, – я встала на цыпочки и поцеловала его в щеку, чтобы никто из гостей, возможно, смотревших на нас в этот момент, не подумал, что мы поссорились. Не хватало еще всяких сплетен. Правда, оторваться от моего друга, опекуна и бог весть кого еще было ох как непросто. Мне очень хотелось, чтобы прикосновение моих губ к его теплой коже длилось как можно дольше. Но я все-таки поборола себя и вывернулась из его рук. На лице Антони промелькнули непонимание и разочарование. Я снова причинила ему боль. Сердце мое сжалось, но я не могла остаться в его объятиях. Из-за меня у бедняги точно возникли бы проблемы. Я направилась к столу, где меня ждала мама. Она поднялась и протянула мне накидку.

– Все хорошо? – мягко спросила она.

Я нервно кивнула.

– Идем.

Мама обвила мою талию рукой, и мы вдоль стены, чтобы никому не мешать танцевать, направились в сторону дверей. Всю дорогу до выхода я спиной чувствовала пристальный взгляд Антони.

Глава 24

Оборудование «Синих жилетов» погрузили в самолет час назад. Мы вылетали через двадцать минут, а значит, оставалось лишь подняться на борт. День для полета выдался просто чудесный: было жарко, солнечно, на небе ни облачка. Нас провожали почти все сотрудники Мартиниуша. Мужчины забавно обнимались по-братски, громко хлопая друг друга по спинам. Мама, как обычно, ограничивалась чисто формальными рукопожатиями. Особенно любопытно было наблюдать за тем, как она прощалась с командой «Новаков», которая почти целиком состояла из мужчин. Вот как это выглядело: пожав моей маме руку, сотрудник не отходил от нее сразу, а какое-то время стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Спустя несколько секунд он наконец осознавал, что, кроме «Большое спасибо за сотрудничество», больше от нее ничего не услышит, и, смутившись, удалялся. Разумеется, Мартиниуш тоже приехал нас проводить. Старик тепло поблагодарил «Синих жилетов». Потом побеседовал со мной и моей мамой. Я каждые полминуты боролась с желанием подойти к Антони, то и дело попадавшемуся мне на глаза. Поляк весело общался с дайверами, пожимал им руки и желал удачи.

Когда кто-то из коллег мамы чем-то ее озадачил, Мартиниуш развернулся, достал из нагрудного кармана конверт и протянул его мне.

– У меня для вас подарок, Тарга. Я заказал перевод отрывка из дневника пани Александры Новак на английский язык, чтобы вы могли его прочесть. Здесь только те фрагменты, в которых рассказывается о Сибеллен и кораблекрушении. К сожалению, на большее не хватило времени. Я думаю, эта часть покажется вам наиболее интересной.

Тронутая столь внимательным отношением старика, я взяла толстый конверт, открыла его и заглянула внутрь.

– Ух ты! Спасибо. Как вы догадались, что мне хотелось прочитать этот дневник?

Старик улыбнулся.

– Я бы захотел, будь я на вашем месте. Вы ведь не забудете сообщить Антони, что долетели, как только вернетесь в Канаду?

– Конечно, не забуду.

Мартиниуш кивнул, крепко сжав набалдашник трости, и перевел взгляд на мою маму, которая в эту минуту прощалась с несколькими «Новаками».

– Пообещайте старику, что однажды вы с вашей мамой снова нас навестите.

– Не знаю, окажется ли выполнимым такое обещание, но могу вас заверить, что мне бы очень этого хотелось, – каждое мое слово было абсолютно искренним.

К маме подошел темноволосый широкоплечий мужчина из команды Новака. Прежде он не попадался мне на глаза – и на вечеринке тоже. А тип был довольно колоритный: потрепанный непогодой, сильный, подтянутый, выразительное загорелое лицо с недельной черной щетиной, волосы давно не стрижены и завиваются у ушей. Наверное, работает на мелком суденышке «Судоходной компании Новака». Эти ребята целыми днями мотаются туда-сюда по морю, развозя всякую ерунду. По словам Антони, выполняют черную, изнурительную работу. Интересно, как этот волосатик познакомился с моей мамой? Она тепло ему улыбалась, что показалось мне весьма подозрительным. С минуту я наблюдала, как эти двое мило беседуют, приникнув друг к другу. А потом они обнялись. Невероятно! Мама таких вольностей никому не позволяет. Даже Мартиниушу она просто пожала руку. Чем этот тип заслужил ее расположение? Все лето я занималась исключительно своими делами и ни разу не удосужилась спросить маму, что произошло в ее жизни за последние три месяца. Какая же я эгоистка! Мне стало очень стыдно. Когда мама и волосатик выпустили друг друга из объятий и попрощались, я рванулась к ней, сгорая от любопытства.

Но тут меня настиг запах Антони, и я моментально обо всем позабыла. Полсекунды спустя он взял меня за руку и развернул к себе. Впрочем, выдерживая дистанцию.

– Привет.

– Привет, – я заложила волосы за уши и скрестила руки на груди.

– Ну вот. Этот день настал. Ты уезжаешь.

– Мы знали, что рано или поздно это случится.

– Да, но все же… – Антони посмотрел куда-то мимо меня, заморгав на солнце. Затем покачал головой, и губы его искривились в усмешке. – Не знаю. Я подумал, что, возможно…

– Что? Что я брошу свою жизнь, школу, друзей и семью, откажусь от родного языка и перееду в Польшу, чтобы остаться с тобой?

Мне стало стыдно до того, как я закончила эту тираду. Слова так и лились из меня непрерывным потоком. Интересно, во мне сейчас говорила вечно прямолинейная сирена? Или мне просто так больно, что эмоции хлещут через край? Настроение испортилось. Это несправедливо. Слишком много всего для меня одной. Мне надо думать о выпускных экзаменах и выбирать университет, а не размышлять, не совершаю ли я огромную ошибку, отказываясь от любви всей моей жизни. Как же мне хотелось удрать на свой любимый пляж и через мгновение оказаться в море, где все это не имело никакого значения, а жизнь казалась простой и понятной!

Антони моргнул.

– Ну нет. Уж лучше… – он запнулся и скользнул взглядом по моему лицу, – я брошу свою.

Я застыла как вкопанная. Такого я совсем не ожидала. Мне захотелось обнять Антони. Я бы никогда не позволила ему бросить все ради меня, ведь это было бы безумием. Но мое сердце растаяло. Я больше не могла смотреть ему в глаза и перевела взгляд на его грудь.

– Прости меня, – сказал Антони.

– За что?

– За то, что я тебя чем-то обидел.

Я была просто в ужасе. Мало того что Антони всегда вел себя безупречно, так еще и извинялся.

– Пожалуйста, не надо. Ты не сделал ничего плохого. Просто ты не понимаешь…

– Да, да, – перебил он. – Дело не во мне, а в тебе, – поляк сказал это с улыбкой, но я знала, что ему больно.

– Это правда, – неуклюже пробормотала я.

– Конечно, – сказал он с горькой иронией.

Я не знала, что ответить, как объяснить, что со мной происходит, не раскрывая своей истинной сущности. Я протянула Антони руку.

– Удачи. Желаю тебе всего самого наилучшего и искренне надеюсь, что все твои мечты сбудутся. Я серьезно, Антони.

Смотреть ему в глаза было выше моих сил, поэтому я уставилась на его ботинки.

На долю секунды моя рука зависла в воздухе. Наконец Антони взял ее, но не пожал, а просто подержал в своей.

– Напиши, когда прилетишь домой, Тарга. Хорошо?

Он всегда был так добр. Как бы я ему ни грубила, Антони никогда не держал на меня зла. И вдруг… он даже не прошептал, а произнес одними губами: «Я люблю тебя». Я была уверена, что поляк не хотел, чтобы я это услышала. Но для моих русалочьих ушей эти слова, застывшие на его губах, прозвучали очень громко и отчетливо.

Я тяжело сглотнула.

А он кивнул мне на прощание и ушел, смешался с толпой.

Когда его запах рассеялся, я перевела дух и, затолкав мысли об Антони в самую глубь сознания, чтобы вернуться к ним позже, огляделась. Провожающие отправились восвояси, а «Синие жилеты» уже садились в самолет. Мама стояла на последней ступеньке трапа. Бросив на меня встревоженный взгляд, она жестом велела мне поспешить.

Я встала в очередь на посадку за Эриком. Сегодня он казался чуть менее угрюмым, чем обычно, смеялся и о чем-то болтал с Саймоном. Оба ухмылялись. Ну и ну. Эти двое все лето друг с другом не ладили. С чего это они так развеселились? Я навострила уши. В голосе Эрика слышалась сила, но было в нем и какое-то отчаяние.

– Только представь, – говорил он, пока мы гуськом заходили в самолет, – миллиард долларов лежит там совсем один и ждет, чтобы кто-то его спас.

Саймон засмеялся и обратился к Джеффу:

– Мне одному кажется весьма ироничным, что парень, ответственный за нашу безопасность, уговаривает нас пуститься во все тяжкие? – Он покачал головой. – Глупая затея, – шеф хлопнул Эрика по спине. – Сдается мне, Эрик, этим летом ты немного переборщил с польской водкой.

Тот сдавленно хихикнул. Я мысленно перефразировала Саймона. Мне одной кажется, что Эрик притворяется?..

Мы возвращались домой на том же самолете, который привез нас в Польшу, и мама выбрала те же места, как, впрочем, и ее коллеги, а это означало, что от Джеффа и Эрика нас вновь отделяло несколько рядов. Добравшись до своего места, я обратила внимание на Майку – парень явно пытался подслушать, о чем там они болтают. Похоже, ему не нравился предмет беседы – он очень выразительно хмурился.

Я положила рюкзак на багажную полку и плюхнулась на сиденье.

– Ты слышала, что сказал Эрик?

– Да, солнышко, – ответила мама.

– О чем он говорит?

Она покачала головой.

– Черт его знает. – Она зевнула. – В последнее время он только и делает, что предлагает какую-то чушь.

Я вгляделась в лицо мамы и заметила, что между бровей у нее пролегала складка, а губы были плотно сжаты.

– Ты в порядке, мам? Может, тебе что-нибудь принести?

– Обойдусь, крошка. Спасибо, что спросила. У меня с собой куча воды, беруши, маска и подушка. В общем, мне хватит, если, конечно, ты не прихватила с собой лошадиный транквилизатор. А ты как себя чувствуешь?

– Хорошо. Наверное.

– Не хочешь уезжать?

– Не знаю, – я и правда не знала. Меня обуревали смешанные чувства.

– Я тебя понимаю, – она взглянула на голубую линию горизонта в окне. – Мне понравилось Балтийское море. Оно такое спокойное.

– Ага. Мне тоже. – Я посмотрела по сторонам, чтобы удостовериться, что нас никто не подслушивает, и наклонилась к маме. – Мартиниуш преподнес мне чудесный подарок.

Ее голос смягчился, сделавшись похожим на мой.

– Неужели?

Я достала конверт из куртки и протянула его маме. Она извлекла отпечатанные листы и, развернув их, пробежала глазами первый абзац. Поняв, что держит в руках дневник, она в изумлении перевела взгляд на меня.

– Дневник? Он заказал перевод?

– Только той части, в которой рассказывается о русалке, о Сибеллен. Здорово, правда?

– Ну надо же, – она покачала головой и сложила листы пополам. – С удовольствием ознакомлюсь, когда закончишь.

Я запихнула конверт в карман расположенного передо мной сиденья, решив, что почитаю дневник позже, во время полета.

Когда мы взлетали, в салоне царила тишина. Все сосредоточенно смотрели в иллюминаторы, наслаждаясь видами Польши, от которой мы все больше отдалялись с каждой минутой. Я взяла маму за руку, почувствовав, что ее волнение усиливалось по мере того, как самолет набирал высоту. Конечно, мама у меня крепкий орешек, но стоит посадить ее в самолет – и она тотчас оказывается на грани нервного срыва.

– Постарайся поспать, мам.

Она кивнула и устало улыбнулась. Затем закрыла лицо маской для сна и немного поворочалась, устраиваясь поудобнее. Я слушала, как ее дыхание постепенно становится более глубоким. Что ж, остается надеяться, что она проспит всю дорогу до дома.

Спустя примерно пять минут мне тоже стало нехорошо. Ноги и грудь налились свинцом, словно какая-то сила тянула меня вниз, на пол самолета. Руки были словно из железа, голова норовила упасть на грудь, а шея хрустела и стонала под резко возросшим давлением. И тут меня осенило. Теперь высота и перепады давления сказываются и на мне, ведь мой организм претерпел немало изменений. До меня наконец дошло, почему мама так сильно ненавидит самолеты. Мои веки опустились, и меня накрыл приступ тошноты. К вискам подкрадывалась боль. Перестав сопротивляться навалившейся тяжести, я свернулась клубком и уткнулась в мамино теплое тело. Каких-то несколько секунд – и меня окутало густое черное облако.

– Мы никогда не будем этим заниматься. Ни слова больше! Забудь!

Меня разбудил чей-то резкий голос. Я с трудом продрала глаза и осмотрелась, спрашивая себя, не приснилось ли мне это. Я взглянула на маму. Она по-прежнему была в отключке, поскольку предусмотрительно воспользовалась берушами.

Майка заметил, что я в шоке от столь внезапного пробуждения.

– Это всего лишь Саймон. Спи дальше.

Но любопытство возобладало над сонливостью. Пока я спала, у меня так пересохло во рту, словно кто-то сунул в него комок шерсти. Я разом выпила полбутылки воды, и мне немного полегчало.

– Что происходит?

Майка покачал головой. На его лице застыла гримаса неодобрения. Он поерзал на сиденье и заговорщицки наклонился ко мне. Очевидно, ему давно хотелось обсудить происходящее.

– Это все Эрик. Безумная идея, о которой он без конца талдычит Саймону, по-прежнему не дает ему покоя. Я его не понимаю. Раньше он был таким… – Майка снял кепку и почесал затылок, – рациональным. Мы всегда могли на него положиться, если требовалось принять взвешенное решение. Ну, например, грамотно преподнести себя заказчику, чтобы тот выбрал нашу команду. Чутье у него лучше, чем у всех нас, вместе взятых. Кроме твоей мамы, конечно, но это совсем другая история. – Он покачал головой. – А что теперь? Он превратился в страшного авантюриста. Не самое подходящее качество для аналитика по безопасности.

– Так о чем он просит Саймона? – до сих пор мое любопытство превалировало над желанием растечься на полу под сиденьем, но, говоря откровенно, в этой гонке они шли ноздря в ноздрю.

– В северной части Атлантического океана произошло легендарное кораблекрушение, – пояснил Майка. – Проводить поисковую операцию в таком месте было бы безумно дорого и опасно. И Эрик понимает это лучше других, но все равно ведет себя как безумный рейнджер.

– А что это за судно? – Где бы оно ни затонуло, мы с мамой легко до него доберемся. Насколько я знала, никаких преград для русалок в океане не существовало.

Лицо Майки больше не выражало неприязнь. Он снова стал добродушным весельчаком, который мне так нравился.

– О, оно просто чудесно. Я знаю, о чем говорю. Я же подводник. «Республика» знаменита в дайверских кругах. У всех нас от нее слюнки текут.

– «Республика»? Так называется корабль? Что с ним случилось? – Я снова отхлебнула воды, отчаянно пытаясь восстановить ясность мыслей.

– Все знают о «Титанике», верно?

– Каждая собака, – кивнула я.

– Точно. А вот «Республика» известна только в сообществе дайверов. Видишь ли, за три года до того, как затонул «Титаник», у судоходной компании «Уайт стар лайн» был непотопляемый корабль под названием «Республика». Но одним туманным утром, в январе 1909 года, он столкнулся с другим судном, которое называлось «Флорида». Потерявшись в тумане, этот пароход отклонился от курса на целых сорок восемь километров. Бум! – Майка стукнул кулаком по ладони, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Почему же эта история не наделала столько шума, сколько «Титаник»? – Несмотря на то что голова раскалывалась, я была жутко заинтригована.

– Да шума хватало. Поначалу о «Республике» без конца говорили в новостях, потому что корабль был просто роскошным. На его борту находилось немало богачей и масса ценного груза. Но он не смог завладеть вниманием общественности так, как это позже удалось «Титанику», ведь во время крушения «Республики» погибло гораздо меньше людей. Но после того как в прессу попал «Титаник»… – Майка подул на кончики пальцев и потряс ими в воздухе, наглядно демонстрируя, что история «Республики» превратилась в дым, – никто и слышать не хотел о других кораблях. Все болтали только о нем. Без конца. А «Республика» канула в небытие. Как, впрочем, и «Сибеллен».

– Где она затонула?

– В северной части Атлантического океана, как и «Титаник», – ответил Майка. – Просто «Республика» шла в обратном направлении. Возвращалась в Европу.

– Стало быть, никто не знает, где она, а Эрик хочет ее отыскать?

Майка покачал головой.

– Нет, нам известно ее точное местоположение. Судно обнаружили в 1981 году. Оно находится меньше чем в восьмидесяти километрах к югу от Нантакета[26], на глубине примерно восьмидесяти двух метров, в скверной, кишмя кишащей акулами воде, под одним из самых загруженных фарватеров на свете, – он снова покачал головой, снял кепку и почесал затылок. Это был фирменный жест, который ассоциировался у меня исключительно с Майкой.

– Что было на его борту? – Мне становилось все труднее бороться с сонной одурью. Я не хотела упустить ни слова, но мои то и дело опускавшиеся веки были явно со мной не согласны.

Майка снова нацепил кепку.

– Много всего. Платежные ведомости и припасы, фамильные драгоценности, средства для оказания помощи при стихийных бедствиях, отправленные в Италию… У них там случилось землетрясение или ураган, что-то в этом духе. По слухам, «Республика» везла даже золотые слитки для русского царя. В наши дни стоимость груза оценивается больше чем в миллиард долларов. Поэтому корабль и стал легендой. Это самое дорогостоящее кораблекрушение в истории человечества, – Майка откинулся в кресле, подавая мне знак, что его рассказ подходит к концу. – Как бы то ни было, у нас нет разрешения на проведение поисково-спасательных работ, поэтому я и не понимаю Эрика. Можно подумать, он забыл, что этот шанс все потеряли еще в 2013 году. Ни одна компания больше не может претендовать на этот корабль.

– А у кого сейчас разрешение? – мой голос звучал медленнее и глубже обычного, словно пластинка на древнем проигрывателе.

– У старого пирата по имени Мартин Байэрле, – ухмыльнулся Майка. – Еще одна легенда в мире дайвинга. Он и отыскал «Республику». Молодец, ничего не скажешь. Попомни мои слова, когда-нибудь об этом парне точно снимут фильм.

Я понятия не имела, о ком речь.

– Думаешь, он займется кораблем?

– Попытка не пытка. Но времени у него чертовски мало. Суда, покоящиеся в глубинах северной части Атлантического океана… С таким-то количеством соли и сильными течениями… – Майка скептически покачал головой. – «Республика» если не превратилась в груду обломков, то стала хрупкой, как бумага. Да и видимость там нулевая, а это извечная головная боль. Мартин может потратить миллионы долларов и кучу лет, но все равно остаться ни с чем. Ну в лучшем случае добудет пару чайных чашек с логотипом «Уайт стар». – Он прислонился головой к спинке кресла и натянул кепку на лицо. Затем еще раз усмехнулся и затих.

Мне ужасно хотелось выпытать у Майки побольше информации, но глаза сами собой закрылись. Я вновь уступила навалившейся тяжести и скользнула под черные атласные покровы сна. В этот раз мне грезился роскошный океанский лайнер. Окутанный толстой пеленой сверхъестественного тумана, он шел вперед, навстречу незримой судьбе.

Глава 25

К тому времени как мы добрались до дома, я чувствовала себя выжатой тряпкой. Мама отпирала дверь в наш трейлер, а я покачивалась от усталости у нее за спиной. Мы ввалились внутрь, и я с трудом сдержала желание рухнуть и уснуть прямо на коврике.

– Кровать, – выпалила мама на одном дыхании.

– Ага, – как оказалось, смена часовых поясов изрядно выматывала сирену. Прежде чем заползти в постель, я отправила Антони самое короткое сообщение на свете: «Дома».

Не дожидаясь его ответа, я выключила телефон и свернулась под одеялом. И как я не догадалась поцеловать Антони на прощанье? Мне ведь больше никогда не посчастливится полетать на самолете. Это было последнее, о чем я подумала, погружаясь в мир грез.

И когда проснулась на том же боку, первая моя мысль была об Антони. Сердце ныло от тоски, внутренности закручивало узлом. Горячая слеза выкатилась из уголка глаза и прочертила дорожку до линии волос.

Я схватила мобильник и увидела, что поляк ответил: «Хорошо. Рад, что ты добралась».

Хорошо хоть, от усталости не осталось и следа. Я посмотрела на часы и начала мысленно прикидывать, сколько же я проспала. Было два часа дня. Спать мы легли в три ночи. Значит, почти двенадцать часов. Неудивительно, что мне хотелось в туалет. Я смахнула слезу и скинула с себя одеяло. Затем услышала, как хлопнула входная дверь, и почувствовала, как затряслись стены трейлера. Мама вернулась. Влезая в джинсы – ночью у меня не было сил надеть пижаму, и я плюхнулась в кровать прямо в нижнем белье, – я слышала ее шаги. Постучав в дверь, мама заглянула в комнату.

– Ты проснулась! – она выглядела просто отлично. Ее кожа была свежей и яркой, глаза – ясными, а волосы – мокрыми.

– О, да ты свежа, как маргаритка. Искупалась? – Мне стало немного жаль, что я все пропустила.

– Ага.

– Тебе лучше? – спросила я, собирая волосы в хвост.

– Снова ага. Еще бы – целых два дня отдыхала.

– Два дня? – я застыла, по-прежнему держа руки на затылке.

– Да, миледи. Сегодня четверг, – мама выглядела чуточку самодовольной. – А домой мы вернулись во вторник.

– Ты прикалываешься?

– Не-а. Тебя вырубило примерно… – мама посмотрела на часы, стоявшие на тумбочке возле моей кровати, – на тридцать три часа.

– Что? – Я была в шоке. – А ты сколько спала?

– По-моему, часов восемнадцать. Ладно. Пойдем завтракать, – бросила она через плечо, выходя из комнаты.

Сначала я сходила в ванную, а с мамой встретилась на нашей маленькой кухне. Она уже нарезала овощи и открыла коробку яиц.

– Тридцать три часа… – я покачала головой. – И даже не намочила постель.

Мама засмеялась.

– Наш организм перерабатывает воду не так, как человеческий. Ты могла бы проспать целый год и не обмочиться.

– Рада слышать. Понятно, почему ты разбираешься во всех этих русалочьих делах гораздо лучше меня… Но с чего это я такая дохлая? Мало плавала?

– Я так не думаю, дорогая. – Она зажгла плиту и бросила большущий кусок масла на сковородку. – Просто я куда старше и сильнее. Ты ведь стала русалкой всего месяц назад. Хотя у меня есть еще одна теория. Но не проверенная.

– И что же это за теория? – я открыла нашу кофеварку и насыпала ароматный коричневый порошок в резервуар.

– Мое перерождение произошло в озере Литл Маниту. Мы с мамой ездили туда на отдых. Я была такой маленькой, что о своей жизни до превращения особого представления не имею, но кое-какие смутные воспоминания о той поездке у меня все же остались. В общем, пока ты храпела на весь трейлер, я немного поизучала информацию об этом озере в Интернете.

– Ха! – саркастично рассмеялась я.

– Знаю, знаю, – ухмыльнулась мама. – Не так уж часто я провожу время во Всемирной паутине, – она вылила яйца в миску и взбила их.

– Это еще мягко сказано. – Мама с большей охотой надела бы ненавистный ей водолазный костюм, чем стала бы сидеть за ноутбуком.

– Так ты хочешь узнать, что я выяснила, или нет? Маленький неблагодарный сверчок, – она махнула венчиком в мою сторону и расплылась в улыбке.

Я отвернулась от плиты и смиренно развела руками.

– Прошу вас, доктор Мак’Оли. Продолжайте, пожалуйста.

Она вылила яйца в сковородку и поскоблила миску лопаткой.

– Ты знаешь, какой уровень соли в Литл Маниту?

– Понятия не имею. Почему бы тебе меня не просветить? – я закрыла кофеварку и поставила ее на огонь.

– Восемнадцать процентов, – мама многозначительно на меня посмотрела.

Я вскинула брови.

– Соленое озеро?

– Да, и оно совершенно уникально даже по мировым стандартам. А вот в Балтийском море – всего один процент.

Меня наконец осенило.

– Ни черта себе.

– О чем и речь. Не ругайся, – мама произнесла обе реплики одинаково ровно, и я не сдержала смеха, ведь она делала так всегда, сколько я ее помню. Ей нравилось повторять фразы, которые она слышала от других матерей, и в нужный момент вставлять их в разговор с абсолютно невозмутимым видом, что бы они ни значили. Пока я разливала кофе по чашкам, она закончила готовить нам омлет, состоявший из доброй дюжины яиц. Мы придвинули стулья к кухонному островку и принялись за еду. Тем временем мама продолжала объяснять свою теорию.

– Я родилась в Тандер-Бее[27]. Конечно, мы с мамой могли прекрасно отдохнуть на каком-то из местных пляжей, но поступили иначе. Отпуск на Карибах был нам не по карману, а маме не хотелось, чтобы ее девочка довольствовалась малым. Поэтому она повезла меня к самому соленому водоему, какой ей удалось найти в окрестностях. Дорога от Тандер-Бея до Литл Маниту занимает один день. Озеро находится в Саскачеване[28]. Честно говоря, мало кто захочет отдыхать в этаком захолустье. Но, наверно, мама полагала, что чем солонее вода, в которой русалка впервые принимает свой истинный облик, тем сильнее она становится.

– Не исключено. Но ты еще и плаваешь всю свою жизнь. Было время натренироваться.

– Не исключено, но позволь рассказать тебе о русалке по имени Арис, которая родилась в Иране. Мы познакомились на Британских Виргинских островах еще до того, как я переехала на север и встретила твоего папу. В то время я была подростком. А она… – мама замолчала, подбирая слова. – Она была невероятной. Встретить русалку – само по себе редкость, ведь нас очень мало. Мы плавали вдвоем целую неделю. Однажды я видела, как Арис голыми руками подняла со дна океана огромный якорь океанского лайнера, наполовину зарытый в песок, и сделала это с такой легкостью, будто это был камешек с пляжа.

– А ты разве так не смогла бы?

– Не-е-ет, – протянула мама, поразившись моей оценке ее физических возможностей. – Мне, конечно, очень льстит, что ты так считаешь. Но поверь, то, что сотворила Арис, мне точно не под силу. Помню, я тогда предположила, что она сильнее меня, потому что старше ну или потому, что ее родители искренне любили друг друга.

– А Иран-то тут при чем? – спросила я, забросив остатки омлета в рот. Похоже, я полностью пришла в себя, будто и не было никакого перелета.

– Конечно, Арис не уточняла, где именно произошла ее трансформация. Но в Иране есть озеро Урмия, соленость которого может достигать целых двадцати восьми процентов. И не исключено, что в момент ее перерождения он был куда выше, чем в моем Литл Маниту. Короче говоря, я полагаю, сила Арис обусловлена не только тем, что ее родители горячо любили друг друга, но и тем, что она стала сиреной в суперсоленой воде.

– Но ведь вас с папой связывали искренние чувства… По-твоему, то, что мое перерождение произошло в почти пресной воде, лишило меня серьезного преимущества? – Мама пожала плечами, глядя на меня поверх чашки. – Версия, конечно, интересная, но в ней, как мне кажется, есть изъян. Ты ведь не знаешь, в каком именно озере Арис стала сиреной и чем она занималась до того, как вы познакомились, – по правде говоря, мне не слишком хотелось верить в мамину теорию, ведь она подразумевала, что я неполноценна. В конце концов, в пресной воде превратиться в русалку невозможно. Ну и что с того, что в море, где переродилась я, всего один процент соли? Неужели это означало, что мне придется всю жизнь считать себя аутсайдером?

– Твоя правда, – вздохнула мама. – Просто я частенько думаю о том, что твоя трансформация произошла в Балтийском море, и пытаюсь понять, чем это может для тебя обернуться. Мало того, ради хвоста и плавников тебе пришлось умереть! Насколько мне известно, такого еще не случалось ни с одной морской девой. Мало у нас проблем, что ли? Сама посуди: родить ребенка, забрать его от отца и унести в океан. Шутка ли? А если бы мать была вынуждена еще и утопить родную дочь… – она покачала головой. – Пожалуй, в таком случае в мире было бы гораздо меньше русалок. Может, вообще ни одной.

Я обдумывала мамины предположения, пока мы допивали кофе. Если она права, мне, вероятно, надо проводить побольше времени в соленой воде, чтобы стать сильнее. Или я дальше никуда не продвинусь лишь потому, что приняла свой истинный облик в Балтийском море?

В дверь постучали. Мужской голос крикнул:

– Курьер!

Я пошла открывать. Невысокий мужчина в униформе службы доставки вытирал пот со лба. Он стоял сбоку от трещины в ступенях нашей лестницы и смотрел на нее так, словно у него под ногами разверзлось гигантское ущелье, в которое он вот-вот свалится и погибнет. Сквозь открытую дверь в трейлер ворвались солнечные лучи и жаркий воздух. Стало ясно, почему курьер так взмок.

– В эту трещину у нас еще никто не проваливался, – заверила я.

Курьер издал почти беззвучный смешок и засунул платок в задний карман.

– Я ищу… – он сверился с ведомостью, – Таргу Мак’Оли.

– Это я.

Мама подошла ко мне и встала у меня за спиной.

Курьер протянул мне ведомость и показал, где расписаться. Его глаза метались от моего лица к маминому и обратно, быстро-быстро, как шарик в пинболе.

– Близнецы?

Я удивленно посмотрела на маму. Нас еще ни разу не принимали за двойняшек. Конечно, мои черты лица немного изменились, с тех пор как я стала сиреной. Но неужели настолько? Хотя теперь у нас был абсолютно одинаковый цвет волос, глаз и кожи, моя костная структура по-прежнему сильно отличалась от маминой.

– Мать и дочь, – проговорила мама, придерживая дверь.

– Вот как, – курьер убрал ручку в передний карман и протянул мне посылку, после чего с преувеличенной осторожностью спустился по ступеням и вернулся к ждавшему его фургону. Мы закрыли дверь.

– Это из Польши, – мама взглянула через мое плечо на марки. – Может, мы забыли что-то в апартаментах?

– Ума не приложу, что мы умудрились там оставить, – нахмурилась я. Затем взяла ножницы и разрезала посылку краем одного из лезвий. Под почтовой упаковкой оказалась белая коробка с элегантным логотипом в форме буквы «B», который показался мне знакомым. Я точно где-то видела его раньше. Вот только где? К коробке был также приклеен конверт с моим именем. Я открыла его первым.

На карточке было написано: «Некоторые вещи созданы друг для друга. Антони».

Мое сердце птицей забилось в грудной клетке. В жизни не получала подарка от парня, тем более того, о ком я думала днями и ночами. Открыв крышку, я вытащила оберточную бумагу и увидела… русалочье платье. Я ахнула и взяла его в руки. Когда холодный шелк скользнул между моих пальцев, на душе стало невыносимо горько: я поняла, как сильно мне не хватает Антони, его лица, его улыбки, его присутствия в моей жизни.

– Как он узнал? – Тут я увидела, какими глазами смотрит на меня мама. – Он никогда не догадался бы, если бы ты ему не сказала.

Она едва заметно улыбнулась и пожала плечами.

– Я собиралась тебе его купить, но, когда Антони попросил меня помочь ему с выбором подарка, мне показалось, что будет просто замечательно, если платье вручит именно он. В конце концов, эту вещицу пошили в Польше, а значит, она будет напоминать тебе обо всем, что там произошло… и твоем друге. Антони заказал платье сразу, как ты вернула его в магазин. Когда мы уезжали, оно еще не успело прийти, поэтому ему пришлось отправить подарок по почте.

Я прижала платье к сердцу. В эту минуту ко мне пришло горькое осознание, что, вероятно, я больше никогда не увижу отправившего его парня. Он будет жить своей жизнью, а я – своей. Он встретит девушку, влюбится, женится, заведет детей и, быть может, станет во главе «Судоходной компании Новака». А я? Что ждет меня в будущем? Увы, каким бы оно ни было, в нем точно нет места Антони.

* * *

– Ты еще не успела прочесть дневник? – спросила мама, пока мы вместе прибирали на кухне. Она у нас совсем крошечная, но за несколько лет мы к этому приспособились и научились не сталкиваться друг с другом.

– Нет. Собиралась заняться этим в самолете, но идея не прошла испытания жизнью – мое тело превратилась в свинец. Обязательно прочту его на следующей неделе.

– А на этой будешь встречаться с подругами?

– Да они еще в отъезде. Скажу честно: я, конечно, очень по ним соскучилась, но немного нервничаю перед нашей встречей, – призналась я, споласкивая кофеварку.

– Потому что ты теперь стала мифическим существом?

– Ага! – скрывать от девчонок, что моя мама – сирена, было нетрудно, но теперь, когда я тоже стала морской девой, все кажется гораздо сложнее. Они ведь хорошо меня знают. – Думаешь, они ничего не заметят?

Никто в Польше, кроме Антони, не обратил внимания на изменения, происшедшие с моими волосами, кожей и глазами. Но подруги знали меня гораздо лучше. Они обязательно спросят, почему я теперь выгляжу по-другому. А я представления не имела, что им отвечать.

– Думаю, что тебе не стоит из-за этого переживать. Вряд ли девочки сами о чем-то догадаются. Русалки – сказочные существа. Им такое и в голову не придет. Конечно, они заметят, что ты немного изменилась с тех пор, как вы виделись в последний раз. Но разве это так важно? – Мама подошла к одному из диванов, села и взяла книгу с журнального столика.

– В смысле? Конечно, важно, – ответила я и невольно раскрыла ладонь, забыв, что она вся в мыле. Пена полетела на пол и сервант. Я вздохнула и принялась их отчищать.

– Да брось, – не согласилась мама. – Они будут жить своей жизнью, и вскоре ты станешь для них лишь приятным воспоминанием. Кстати, когда ты хочешь отправиться в океан? Мы с тобой должны решить, как исчезнуть, не перепугав окружающих.

Я выглянула из-за серванта и уставилась на маму. У нее на коленях лежала книга о кораблекрушениях, которую она взяла с журнального столика. В одной руке она держала чашку кофе, а другой перелистывала страницы. Когда я ничего не ответила, она оторвалась от книги и подняла на меня взгляд.

– Почему ты смотришь на меня так, будто у меня только что выросла вторая голова?

– Ты хочешь сбежать? Вот так, ни с того ни с сего?

– Нет, не так. Сначала мне нужно все подготовить, продать трейлер, уволиться. Притвориться, что мы переезжаем, чтобы нас не объявили в розыск. Завести счет, чтобы в будущем, когда ты захочешь найти себе партнера, у тебя был небольшой запас денег.

Я почувствовала, как кровь отлила от моего лица.

От ее бесцеремонного тона не осталось и следа.

– Тарга, ты меня пугаешь. Ты похожа на восковую фигуру. Что стряслось?

Я прошла в гостиную и села на стул напротив мамы, держа спину прямо. Руки мои стали холодными, как лед.

– Я не могу просто взять и уплыть. У меня есть друзья, школа. Это мой последний учебный год.

Мама недоуменно моргнула, закрыла книгу и с преувеличенной осторожностью положила ее на журнальный столик. Затем сложила руки на коленях и сделала глубокий вдох.

– Что? – она произнесла это медленно, с особой интонацией.

Мое лицо вдруг стало настолько же горячим, насколько холодными были мои руки. Сначала мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание, а теперь – что у меня жар.

– Я не верю, что ты просишь меня все бросить. А как же мое будущее? Моя учеба в университете?

– Учеба? Будущее? – ошеломленно переспросила мама. – Ты – русалка. Твое будущее – там, – она махнула рукой в сторону океана, – а не в этом убогом трейлере. Ты что, собралась работать с девяти до пяти? Или стать домохозяйкой? Ты правда думаешь, что будешь счастлива, живя на двух ногах? И рассчитываешь, что сможешь плавать пару раз в неделю, а потом как ни в чем не бывало возвращаться домой, снимать деньги со счета и ходить на вечеринки с подругами?

– Ну… – начала я. – На самом деле да. Типа того.

Мама резко отшатнулась, будто я попыталась ее ударить, затем встала и принялась мерить шагами нашу маленькую гостиную.

– Нет. Это неправильно. Неправильно, и все тут, – она дотронулась пальцами до висков, словно у нее болела голова. – Интересно, а у других матерей-русалок такие же проблемы?

И тут она заговорила так, будто меня и не было в комнате.

– Год за годом я жила одной надеждой. Верила и молилась. Потом смирилась с тем, что ты уже никогда не превратишься. Сколько было горя, слез, разочарований. И тут умер Нейтан. Снова горе. Боль. Разбитое сердце. Следующие десять лет жизни ушли на то, чтобы вставать по будильнику, оплачивать счета и проклятые налоги, выдерживать взгляды и насмешки мужчин, – мама выплеснула весь яд на последнем слове. Было очевидно, как она на самом деле относится к своим коллегам. – Закрывать глаза на их неприязнь, зависть и разные подлости.

Звук ее голоса был подобен грохоту рушившегося дома. Стыд сочился из каждой клеточки моего тела, как бывало всегда, когда я думала о маминой жизни. Ради меня она пожертвовала всем. Я знала, что мама ненавидит жизнь на суше, скучную, однообразную человеческую жизнь, которую ей пришлось избрать. Избрать, чтобы быть со мной. Меня придавило чувство вины, но ему противостояли праведный гнев и изумление. Напрасно мама рассчитывала, что я легко откажусь от человеческой жизни лишь потому, что тоже стала русалкой.

Но она еще не закончила.

– Годами я прожигала свою жизнь, надевала этот жуткий водолазный костюм и искала человеческое барахло на дне океана, вынужденная терпеть чужую некомпетентность и жадность. Как вдруг – о чудо!.. Но она не хочет уходить, – мама повернулась ко мне. В глазах ее читалось такое отчаяние, что мне стало не по себе. – Почему? Неужели ты правда хочешь здесь остаться? – она раскинула руки в стороны. – Что я сделала не так?

– Мам…

Мама села на стул рядом со мной и взяла меня за руки.

– Тарга, милая, тебе здесь не место. Я понимаю, что это твой мир и другого ты никогда не знала. Но там, в океане, тебя ждет куда более счастливая жизнь. Возможно, первое время тебе будет неплохо и на суше, но в конце концов ты почувствуешь себя взаперти, начнешь задыхаться и возненавидишь дурацкие обручи, через которые тебе все время придется прыгать. Людские заботы, которые неизбежно свалятся на твою голову, окажутся пустыми и принесут сплошные разочарования. Ты будешь постоянно бороться с депрессией, но желание сбежать никогда тебя не покинет. Нет, дорогая. Ты не успокоишься. Твои отношения с друзьями неизбежно пострадают, потому что рано или поздно ты осознаешь, что тебя никто не понимает и никогда не поймет. Ты устанешь от постоянной необходимости отбиваться от мужчин и их назойливых ухаживаний. Проблемы подруг начнут казаться обыденными, а они решат, что ты считаешь их обузой. И когда ты наконец перестанешь скрывать, что тебе до смерти надоело слушать их жалобы на парней, выбирать платье на ближайшую вечеринку и скупать тонны тряпок на распродажах, ты их потеряешь. Почему? Потому что они – люди, а ты – нет.

Раньше мне казалось, что я прекрасно понимаю, от чего страдает мама, решившая остаться на суше, чтобы меня вырастить. Но пока она произносила эту пламенную речь, до меня вдруг дошло, насколько я ошибалась. В памяти всплыли воспоминания о разных знакомых родителей, которые в какой-то момент просто перестали нас навещать. Перед мысленным взором промелькнуло лицо доброй, веселой женщины со светлыми волосами. Пока папа был жив, нас всегда окружали заботливые друзья и соседи. Но когда его не стало, все эти люди постепенно исчезли из нашей жизни, и теперь я знала почему.

– К тому же, – продолжала мама, – зов океана будет становиться все громче и громче и однажды станет таким сильным, что ты больше не сможешь ему сопротивляться. Ты войдешь в соленую воду, бросив своих друзей, а они запаникуют, не понимая, что с тобой случилось. Не исключено, к этому времени твой организм столкнется с такой сильной нехваткой соли, что ты останешься в океане слишком надолго, и твою личность в конце концов смоет солью. Если так случится, я никогда не смогу тебя разыскать. Разве ты не понимаешь, насколько это рискованно? Для нас обеих, между прочим.

– Мам, – я сделала глубокий вдох. Сколько всего зависело от того, что я ей сейчас скажу! Страшно было даже представить, чем все это закончится. – Теперь я понимаю, через что тебе пришлось пройти, и буду вечно благодарна тебе за то, что ты пожертвовала собой ради меня, – я перевела дух, хотела продолжить, но поняла, что просто не в силах произнести вертевшиеся на языке слова. Мне очень хотелось заверить маму, что со мной все будет в порядке, и отпустить ее. Здесь, на суше, ее задача была выполнена. Она не должна больше страдать. Я хотела сказать ей, как сильно ее люблю, а потому не стану заставлять ее оставаться со мной на суше. Но я просто не могла все это произнести. На самом деле я была совершенно не готова потерять маму. Я нуждалась в ней. Кто, если не она, поймет меня, мою сущность, мои мысли и потребности?

В этот момент я подумала об Антони и отругала себя за собственную глупость. Как ни крути, мне до него не достучаться. Я не смогу признаться этому замечательному человеку, кто я такая. Он никогда меня не поймет. К тому же нас разделяли полмира.

Наконец я подобрала слова, хотя и понимала, что их будет недостаточно.

– Но я – не ты, мам. Предположим, это как-то связано с тем, что мое перерождение произошло в почти пресной воде, но мне нравится моя человеческая жизнь. Я люблю своих подруг, хочу окончить школу и поступить в университет… Доказать себе самой, что я чего-то стою.

Мама закрыла лицо руками, уперев локти в колени.

– Какой кошмар. Ушам своим не верю.

– Мам… – я положила руку ей на плечо, но она не отреагировала на мое прикосновение. Я не знала, что еще сказать. Похоже, мы зашли в тупик.

И тут меня осенило. То, от чего моя мама так старалась меня уберечь, с большей вероятностью случится с ней, а не со мной. Мама всю жизнь казалась мне невероятно сильной, но я больше не могла себе лгать. Пора признать, что ее сила не безгранична. Однажды я проснусь и увижу, что она ушла, поддавшись зову океана. А вдруг ее личность смоет солью? Если она покинет меня сейчас, по своей собственной воле, у нас по крайней мере будет шанс снова найти друг друга.

– Мам… – мои руки дрожали. В сердце была пустота. – Ты должна уйти, – я заставила себя произнести эти слова, но мой рот словно посыпали пеплом, а в животе стало горько. Неужели она меня бросит? Мне было очень, очень страшно, но я все равно солгала ей, да так, как еще никогда и никому не лгала: – Я справлюсь.

Мама даже не подняла головы. Только вскинула вверх указательный палец, призывая меня замолчать. Повисла пауза. Не зная, что еще сказать, я сидела рядом, затаив дыхание.

Она ничего не ответила, поднялась и ушла из дома, громко хлопнув дверью с москитной сеткой.

Глава 26

С минуту я сидела ни жива ни мертва, слушая, как бешено стучит мое сердце, а потом вскочила и бросилась за мамой. Я распахнула дверь.

– Мам, куда ты?

Она уже шла по улице, но мне не пришлось кричать. Я знала, что она меня услышит.

– А ты как думаешь? В океан, – мама не обернулась и тоже не стала повышать голос, но для меня ее слова прозвучали громко и четко.

– Навсегда? – я перешла на шепот, увидев, что мамина фигура скрылась за углом.

Я совсем растерялась и еще долго стояла на крыльце, судорожно сжимая и разжимая пальцы и слушая, как бьется сердце. Что же мне делать? Бежать за мамой? Ну и что я ей скажу? Я принялась мерить шагами подъездную дорожку, поглядывая на улицу в надежде, что мама вернется. Когда этого не произошло, я жутко разволновалась и поняла, что тоже должна отправиться в океан. Соленая вода станет моим утешением и поможет забыться, пусть и ненадолго. Я вернулась в трейлер и осушила столько бутылочек, сколько сумела в себя влить. Она громко бултыхалась у меня в желудке, грозя извергнуться наружу. Я дала ей усвоиться и лишь после этого вышла из дома.

До того как произошло мое перерождение, я ни за что на свете не отправилась бы к океану на своих двоих. Мы жили относительно недалеко от побережья – разумеется, мама все предусмотрела, – но идти туда пешком было все-таки не близко. Впрочем, сирену внутри меня это нисколько не волновало. Я мчалась на всех парах не меньше получаса, глядя на приближавшуюся с каждой минутой сверкающую синеву, зов которой слышала столь же ясно, как звон церковных колоколов по воскресеньям. В глубине души я надеялась, что успею догнать маму, но другая часть меня решила, что нужно дать ей время побыть одной. Я запрещала себе верить, что она ушла насовсем. Мама никогда не оставила бы меня, не попрощавшись.

Я знала, где ее искать. Несколько лет назад мама показала мне свой любимый приватный пляж. Слово «приватный» описывало его как нельзя лучше, а «пляж» скорее звучало комплиментом, поскольку он представлял собой нагромождение зубчатых осколков скал и скользких, поросших водорослями булыжников. Ни одному человеку не пришло бы в голову там загорать и тем более пытаться зайти в океан. Особенно учитывая, что в паре километров от этого богом забытого местечка располагалось несколько прекрасных песчаных пляжей.

Я спрятала одежду между камнями и осмотрела окружающее пространство в поисках маминых вещей. Увы, их нигде не было видно. Тогда я осторожно пробралась к воде и нырнула. В мгновение ока вернув себе русалочьи атрибуты, я с наслаждением устремилась вперед, в открытый голубой океан. Злость моментально отступила, а тревоги и заботы растворились, словно сахарная вата. Как мне этого не хватало! Я была просто не в силах вынести столько всего сразу: ощущение своей вины, растерянность, разочарованный взгляд моей мамы, тоска по Антони… Лишь здесь, в соленой воде, я наконец обрела покой.

Я совсем не боялась покорять океан в одиночку, а, скорее, испытывала радостное волнение и сгорала от любопытства, ведь мне еще не доводилось плавать в настолько соленой воде. Что, если, оказавшись в северных водах Атлантики, я потеряю себя, чрезмерно увлекусь голубым простором, растворюсь в нем и утрачу разум? И больше никогда не вернусь на сушу… А вдруг я и впрямь очень слабая русалка, не способная сопротивляться влиянию соли?

Но по мере того как я все глубже и глубже уходила под воду, сомнения отпадали одно за другим. Я представила, как они опускаются на дно океана и растворяются в песке. Вода убаюкала меня, гладя своими солеными пальцами мою кожу и чешую. Она мягко тянула меня за волосы и кружилась вихрями в моих перепонках. Я с облегчением рассмеялась и, резко подавшись вверх, пробила головой поверхность и взлетела над волной.

И в этот момент я заметила краем глаза небольшое рыболовецкое судно. Живот свело от страха, я плюхнулась в воду и рванула в глубину, почувствовав, как конечности и хвост налились тяжестью от резкого прилива адреналина. Конечно, мне не стоило выныривать, не удостоверившись, что поблизости никого нет. Придурочная девчонка! Я захихикала. А потом ускорилась, устремляясь к океанскому дну. Подводный мир, представший моим глазам, разительно отличался от того, который я разглядывала сквозь тусклые воды Балтийского моря. Он был таким ярким, таким буйным! Здесь повсюду кипела жизнь. Балтийское море, где мне было за кем и чем понаблюдать, казалось сущей пустыней по сравнению с Атлантическим океаном.

Я сбавила скорость, испытав какое-то странное чувство. Соль проникала в мой организм. Кожу и чешую начало покалывать. Я поплыла по течению, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. Затем набрала воду жабрами и вытолкнула ее наружу. С каждым вздохом покалывание усиливалось, пока не загудело все мое тело. Я вспомнила, как мама описывала разницу между Балтийским морем и Атлантическим океаном. Перед глазами промчался образ грозного скакуна, разбрасывающего копытами землю. «Спасибо за жуткую метафору», – сказала я тогда маме, но теперь поняла, что она была вовсе не жуткой, а точной и прекрасной. Я поплыла дальше, осознавая, что в моем теле происходят перемены.

Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись косяки рыб. Я различала их на расстоянии нескольких километров. Солнце посылало в океан свои лучи, освещая стайки криля, весело плясавшие у самой поверхности воды. Внизу, на камнях, среди покачивающихся водорослей в элегантном танце сплетались морские коньки. Их пятнистые желто-коричневые тела кружились, а хвосты изящно изгибались. Зачарованная этим зрелищем, я позволила себе раствориться в морских пейзажах. Я чувствовала себя такой… живой. Увидев стаю морских свиней, я подплыла поближе и, немного с ними порезвившись, направилась на самую глубину, чтобы догнать самку горбатого кита. Когда мы поравнялись, я заглянула в ее умный глаз и промчалась мимо, а в какой-то момент невольно обернулась, почувствовав, что она провожает меня взглядом. В этот момент самка запела, наполнив океан своей удивительной мелодией. Я ответила скрипками и проплыла под ней, погладив ее мягкое белое брюхо.

Мое тело наливалось силой, явно становясь более выносливым, а мой хвост казался мне и мягче, и толще, и мощнее. Я затормозила, пропуская китиху вперед, и снова прислушалась к себе. Что происходит? Я принялась себя осматривать, но не обнаружила ничего необычного. Мне почудилось или мое сердце действительно стало биться медленнее? Бум. Прошло несколько секунд. Бум. По коже побежали мурашки. Сомнений не было: во мне стремительно что-то менялось. Я выставила руки перед собой и поняла, что мои ладони и перепонки чувствуют воду совсем по-другому. Она толкала меня со всех сторон, словно пытаясь привлечь мое внимание, выстроить некий контакт. Я шевельнула пальцами, толкая ее в ответ.

Меня резко отбросило назад, волосы вихрем взвились над моим лицом. Взглянув на свои руки, я ахнула. Что это было? Где-то вдали снова запела самка кита, наполняя вибрацией все, что меня окружало. Затем последовала серия чирикающих и пищащих звуков, раздававшихся буквально отовсюду. В них слышалась какая-то настойчивость. Нет, не настойчивость… Возбуждение. Слева от меня со свистом пронеслось морское течение.

ТАРГА.

Я вздрогнула и посмотрела по сторонам. Кажется, кто-то только что произнес мое имя? «ТАРГА», – снова просвистел чей-то шепот. Его пенистый голос звучал уже громче; казалось, он раздавался прямо над моим ухом.

АТАРГАТИС[29].

Я не была уверена в том, что правильно расслышала это слово.

– Кто здесь?

Мой русалочий голос заполнил окружающее пространство, как никогда не делал этого прежде. Произнося эти слова, я услышала громкий стук моего сердца, совсем непохожий на его обычное биение. Оно ударило всего лишь раз – и замерло. В ту же секунду вода прокатилась по моему телу, оттолкнулась от него и устремилась к плававшим поблизости рыбам и простиравшемуся подо мной морскому дну. А затем отозвалась гулким эхом, которое принесло мне информацию обо всех находящихся поблизости объектах. Теперь я могла без труда сосчитать и подробнейшим образом описать всю живность и все камни в окрестностях. А еще я выяснила, что где-то тут покоится затонувший корабль, по форме напоминавший современное рыболовное судно. А самое удивительное, я прекрасно понимала, что охваченные мной «окрестности» огромны: от некоторых известных мне теперь до мельчайших деталей объектов меня отделяют десятки километров, и даже русалочьего зрения не хватит, чтобы их разглядеть. Объем сведений, которые я получила, был гигантским.

Я поднесла руки ко рту, широко раскрыв глаза от изумления. Затем направила в воду еще один сигнал, но на сей раз не голосом, а одним сердцем. Вода снова отозвалась эхом, поведав, на какое расстояние переместилось каждое морское существо, которое я обнаружила после первого контакта, и как изменилось мое собственное положение в подводном мире за этот промежуток времени.

– У меня появился гидролокатор?! – воскликнула я, ни к кому не обращаясь, и снова отдалась на волю течений, не в силах пошевелиться из-за нахлынувшего потрясения. Погрузившись в свои мысли и новые ощущения, я потеряла счет времени.

Я снова взглянула на ладони и перевернула их. Они совсем не изменились. Почему же я чувствовала себя не так, как прежде? Я выставила руки перед собой и толкнула воду. Пять тоненьких струек вырвались из кончиков моих пальцев, соединились и превратились в небольшой поток воды. Он выглядел точь-в-точь как морское течение. Я нервно рассмеялась, и смех мой разнесся по всему океану. Где-то далеко снова запела самка горбатого кита. Меня окатило волной ответной радости, которой делились со мной обитатели океана. Звучавшая со всех сторон веселая песенка наполнила мое сердце необъяснимым трепетом.

Я снова выставила ладони вперед и выплеснула из них по струйке, после чего несколько раз взмахнула руками – созданные мной течения принялись извиваться, словно змеи. В полном изумлении я растопырила пальцы и выпустила десять новых струй. И уловила новые ощущения – мне показалось, что сами молекулы воды реагируют на мои прикосновения. Я прищурилась и постаралась сосредоточиться на том, чего увидеть точно не могла. У меня получилось – я ускорила движение молекул океанской воды с растворенными в ней солями одной силой мысли. Вода нагрелась, забурлила и выскользнула из моих рук. Я изменила задачу на противоположную. Вода стала плотной, густой и начала замерзать. Я еще больше понизила ее температуру. Раздался хруст: передо мной, словно из ниоткуда, возник длинный конусообразный айсберг. Я остановилась и сделала глубокий вдох, шокированная своими новыми способностями. Затем увидела, как течение несет маленький айсберг к поверхности, и услышала шипение и потрескивание, когда он начал таять. В этот момент мне в голову пришла очередная идея, для осуществления которой мне вновь требовалась информация от окружающего мира. Послав воде очередной сигнал, я установила местоположение затонувшего корабля и устремилась к нему.

Информация, которую сообщил мой внутренний гидролокатор, оказалась верной. Судно затонуло относительно недавно. Это был рыболовецкий траулер, спущенный со стапелей лет шестьдесят назад. Очертания его корпуса еще просматривались, хотя океан и проел в нем огромные дыры. Я окинула взглядом валявшиеся неподалеку обломки и попыталась представить, как выглядел корабль, когда его только построили. Затем выставила руки вперед, и из пальцев, словно их продолжение, снова вырвались струйки воды. Я направила их на траулер. Каждое микротечение разбилось на бесчисленное количество себе подобных, так что в итоге судно оказалось окружено мириадами тоненьких щупалец. Следуя ходу моих мыслей, они принялись отыскивать обломки траулера, поднимать их и расставлять по местам, словно собирая трехмерную мозаику. Тут и там всплывали разные детали: фрагмент мачты, кусок перил, стопка каких-то досок… Глядя, как при помощи микротечений, которыми я управляла, корабль возрождается прямо у меня на глазах, я расхохоталась. А потом расслабила пальцы и перестала думать о траулере – и он вернулся в исходное состояние, его обломки опустились на дно океана.

В этот миг до меня донеслась вонь растворенного в воде дизельного топлива, и улыбка сошла с моего лица. У меня перехватило дыхание. Откуда взялась эта дрянь? Ни одной лодки на многие километры вокруг… Отрава развеялась, но я решила отыскать ее источник. Мне нужен был след! Я порыскала туда-сюда и обнаружила его. Ядовитые испарения коснулись моих жабр, и я испытала приступ удушья, мой живот скрутило узлом. Я бросилась вбок, чтобы глотнуть чистой воды и прочистить жабры, и неожиданно уловила какой-то странный запах… чего-то металлического, на вкус напоминавшего старые медные монеты. Я остановилась и прислушалась. Двигатель не шумел. За исключением звуков, издаваемых морскими обитателями, вокруг меня царила тишина.

Хотя… Нет. Вот оно. Волны бьются о металлический корпус лодки. Потом что-то с плеском упало в воду. Я замерла, обратившись в слух. Звук повторился. Что-то сбросили в океан, и оно пошло ко дну.

Я послала очередной сигнал, и эхо ответило, что где-то очень далеко, почти за пределами слышимости моего гидролокатора, находится небольшое судно. Под ним в воде обнаружились странные, похожие на торпеды объекты. Я снова послала сигнал. Торпеды хаотично падали на дно океана. Кто-то сбрасывал бомбы в воду? Мое сердце тяжело и испуганно стукнуло.

Отправив последний сигнал, я почувствовала, что коммуникация с водой высосала из меня все силы. Веки налились тяжестью. Я подавила зевок. Видимо, мне не стоило использовать гидролокатор слишком часто.

Я спустилась к самому дну, чтобы оставаться незамеченной, и направилась к вызвавшей мои опасения лодке, скользя взглядом по живописным ландшафтам из песка, водорослей и покрытых кораллами скал. Разнообразные рыбы – большие и маленькие, яркие и тусклые – сновали туда-сюда, поблескивая в лучах солнца. Я летела над ними, сосредоточившись на странных далеких звуках, и не обращала на всю эту живность особого внимания. Затем вспомнила, что мама просила меня соблюдать осторожность, и на всякий случай сбавила скорость.

Впрочем, долго искать лодку не пришлось: удушающая вонь дизеля, плеск бьющихся о металлический корпус волн и шум падения условных торпед привели меня точно под ее киль. Я увидела, как она тихо покачивается на поверхности, удерживаемая на месте современным якорем.

Плюх. Я снова услышала, как что-то сбросили в океан, и увидела, как белая торпеда опустилась на дно. Сгорая от любопытства, я направилась к ней, но тут же отшатнулась, ощутив сильный металлический привкус. Кровь.

Подплыв поближе, я обнаружила, что белые объекты были совсем не торпедами. Вокруг каждой парили облачка крови. Моему взгляду открылась страшная картина: дно океана устилали сотни бело-серых тел. Стоило приблизиться к одному из них, и по коже побежали мурашки.

Это была маленькая акула. Она лежала на боку. Ее спинной и грудные плавники отрезали под корень, а истерзанное тело выбросили обратно в океан. Ужас сменился гневом, когда я поняла, что она еще жива. Малышка смотрела на меня одним глазом, в котором читался жуткий страх. Она не могла ни плыть, ни даже пошевелиться. Только изо всех сил ловила жабрами воздух. Бедняжка ведь задохнется, если не сможет втягивать воду. Из ее ран сочилась кровь, запах которой бил мне в ноздри и привлекал других акул и прочих плотоядных существ в радиусе нескольких километров.

Я дотронулась до акулы, разделяя ее агонию и смятение, а потом скользнула взглядом окрест, убеждаясь: на дне океана лежали сотни ее сородичей, которых, как и ее, какая-то мразь лишила плавников! Меня охватила неописуемая ярость. По коже пробежал мороз. Рот наполнила горечь. Глаза горели от непролитых слез, а ладони так крепко сжались в кулаки, что перепонки между пальцев заболели.

Мотор лодки громко ожил, извергнув в воду очередную дозу дизельных паров. Сейчас эти мерзавцы, кем бы они ни были, вероломно сбегут, оставив за собой следы кровавой бойни и забрав плавники, принадлежавшие этим беззащитным созданиям.

Только не в мою смену.

Глава 27

Я устремилась к поверхности, впервые в жизни охваченная желанием убивать. Кем бы ни были эти злобные твари, сейчас они испустят последний вздох.

Я была готова оторвать им головы голыми руками, намереваясь вылететь из воды, словно ангел возмездия, и приземлиться на палубу, дабы свершить правосудие, но прямо над моей головой из лодки сбросили рыболовную сеть. Я врезалась в нее на полной скорости. Тугие веревки впились мне в голову и лицо и мгновенно опутали все мое тело. Шея захрустела от боли. Инстинкт велел мне сражаться. Я изо всех сил хлестала хвостом из стороны в сторону, вспенивая воду и поднимая брызги. Словно зверь, угодивший в зыбучие пески, я отчаянно пыталась высвободиться, но чем больше усилий прикладывала, тем сильнее запутывалась в веревках. От чувства несокрушимости, которое я познала совсем недавно, не осталось и следа. Я была беспомощной, словно маленький ребенок.

Сквозь воду до моих русалочьих ушей донеслись голоса с лодки. Судя по интонациям, браконьеры были явно удивлены, но я не понимала, что именно они говорят.

Я постаралась втянуть как можно больше воды жабрами, чтобы запастись кислородом, который она даровала. Усилием воли мне удалось превратить хвост обратно в ноги. Я стала молить небеса о том, чтобы те, кто находился в лодке, не успели рассмотреть, что именно они поймали. Только бы бурлящие пузыри укрыли меня от их глаз… В сознании отпечатались слова мамы, что русалка должна хранить тайну своей личности, если не хочет провести остаток жизни в аквариуме, лаборатории или плавая в формальдегиде.

Я задержала дыхание и ждала, что меня вот-вот вытащат из воды. Мама, что я натворила? Как же ты мне сейчас нужна…

Я догадалась, что рыболовную сеть потянули наверх, не столько по звуку движущейся лебедки, сколько по исходившей от нее вибрации. Мотор лодки затих. Слышно было только жужжание лебедки. Плотно обхватив мое тело, сеть подняла меня на поверхность. Я почувствовала тяжесть своего веса, когда она выдернула меня из воды и повисла в воздухе над палубой. Я глубоко вдохнула чистый воздух человеческими легкими.

С каждым вдохом мои русалочьи инстинкты ослабевали. Конечно, я по-прежнему была возмущена тем, как жестоко эти негодяи расправились с акулами, но теперь мне надо было думать о своем спасении. Какую же историю мне сочинить? Сказать, что я плавала с аквалангом голышом в нескольких километрах от берега? Или тайно пробралась на лодку, спряталась в каком-нибудь укромном уголке и пошла искупаться, когда они притормозили? Боже, какая чушь. Ну почему, погружаясь в морские глубины, я не догадалась прихватить с собой оружие? Наверное, потому что в жизни бы не подумала, что от морских созданий может исходить какая-то угроза. И представить себе не могла, что однажды буду вынуждена защищаться от людей. Ведь это я обладала над ними властью, а не наоборот. Но теперь все было иначе. Сила, которая наполняла меня под водой, казалась мне бесполезной.

Я опустилась на самое дно низко свисавшей над палубой рыболовной сети. Мои конечности неестественно изогнулись, причиняя боль. Спина захрустела. Я не могла ничего разглядеть из-за спутавшихся волос и веревок, закрывавших мне обзор. Рыболовная сеть раскачивалась из стороны в сторону. Кто-то взялся за нее, чтобы она остановилась. Затем сеть опустилась на палубу, и моему телу наконец-то удалось расслабиться. Запах крови царил повсюду. Кое-как распутав ноги и руки, я прижала их к себе и накрылась, чем могла, как поступила бы самая обычная девочка, воспитанная людьми. Потом сделала несколько глубоких вдохов, чтобы унять бешеный ритм сердца. Веревки по-прежнему затрудняли обзор, и я видела перед собой только мокрую, залитую кровью палубу лодки.

– Что тут у нас? – недоверчиво спросил мужской голос. – А я-то думал, что видел все. Ну надо же! В жизни бы не поверил, что поймаю русалку.

Надеюсь, это всего лишь метафора.

– Да она же голая! – просипел другой мужской голос. Его нервный смех смешался с хрипом и кашлем.

Последняя реплика означала, что мне повезло. Если бы браконьеры увидели мои плавники и поняли, что я за существо, вряд ли они удивились бы моей наготе. Или этому парню просто нравилось констатировать очевидное?

Я напрягала зрение, силясь рассмотреть хоть что-то, но, опутанная сетью, не могла даже смахнуть волосы с лица. Я совсем не стеснялась своей наготы, давно похоронив девичью скромность в Балтийском море, но мне было так холодно, а веревки так больно резали кожу, что я чувствовала себя невероятно уязвимой. Казалось, еще чуть-чуть, и страх подчинит меня себе, но я изо всех сил старалась его побороть.

– Какого черта? – донесся из рубки еще один голос. Почему он показался мне таким знакомым?

Сеть раскрылась и ослабила свою хватку. С безоблачного неба ярко светило солнце. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько беззащитной и напуганной. Мне наконец удалось смахнуть волосы с лица. Я прищурилась.

– Тарга?

Когда тип из рубки приблизился ко мне и наши взгляды встретились, я даже не знала, вздохнуть ли с облегчением или еще больше испугаться. Передо мной стоял Эрик.

– Подкинь-ка мне вон те шорты и футболку, Донован, – Эрик вытянул руку в сторону одного из мужчин. – Я знаю эту девчонку.

Насколько я поняла, в лодке находилось трое мужчин. Это было рыболовецкое судно с закрытой рубкой, слишком маленькой, чтобы в ней нашлось надежное укрытие для меня. Мой мозг лихорадочно искал пути отступления. Что же делать? Около входа в рубку я заметила странное оружие, прислоненное к красной пластиковой коробке. Гарпун?

– Ты ее знаешь? – Донован протянул Эрику одежду, а тот передал ее мне.

– Да. Помоги ей привести себя в порядок. Я сейчас, – Эрик направился в рубку.

Один из браконьеров, подняв рыболовную сеть при помощи лебедки, оставил ее висеть над водой в задней части судна.

Я была уверена, что сейчас оба мужика начнут отпускать злобные шуточки и всячески надо мной издеваться, но ошиблась: пока я одевалась, Донован и сиплый отвернулись. «Шорты» оказались красными мужскими плавками, а «рубашка» представляла собой изодранную, покрытую пятнами старую майку. В ноздри ударил запах пота, и я невольно поморщилась от омерзения. Мало того что мне пришлось принять помощь от этих чудовищ, так еще и напяливать их вонючую одежду.

Эрик вернулся, неся в руке пару старых яхтенных туфель. Он поставил их передо мной.

– Надень-ка вот эти. На палубе скользко.

Я не сдвинулась с места и впилась в него взглядом.

– На палубе скользко, потому что она вся в крови! – я указала на контейнеры, доверху набитые только что отрезанными плавниками. – Что, черт подери, ты творишь, Эрик?

Было ясно как день, что в контейнерах лежат сотни килограммов акульих плавников. Я знала, что во многих азиатских странах суп из них пользуется огромной популярностью и стоит бешеных денег. Но ведь в этих водах запрещено охотиться на акул. И это само по себе жестоко и аморально. Я не собиралась их стыдить, надеясь сначала завязать разговор, в процессе которого они почувствуют себя подонками – какими они, конечно, и были, – и рассчитывая, что эта тактика поможет мне отвлечь их внимание от моей персоны.

Сначала Эрик удивился, а потом вышел из себя.

– Какая тебе разница? Лучше скажи, что здесь делаешь ты. До берега несколько километров! – М-да. Отвлекающий маневр удался на славу. – Где твоя одежда? Твоя мама знает, что ты здесь? Черт, да как ты вообще здесь оказалась? – Он окинул взглядом водное пространство. – Где твоя лодка? Ты что, олимпийская пловчиха? Я знаю, что ты любишь купаться, но… ей-богу!

– Поймать в сеть тощую ныряльщицу – это еще полбеды, Эрик. Тебя ждут куда более серьезные проблемы, – я сплюнула. – Добыча акульих плавников запрещена законом.

Он злобно на меня посмотрел.

– Да, я в курсе. Оставь свои угрозы при себе. Не хватало еще, чтобы меня отчитывала малявка. Ты и представить себе не можешь, какие у меня проблемы, – он чуть не ткнул пальцем мне в лицо. Его тон становился все более угрожающим. – Ты никому об этом не расскажешь, если не хочешь нарваться на неприятности.

Мое лицо горело.

– Разбежался! Ты оставляешь сотни акул умирать на дне океана, чтобы набить себе карманы, и думаешь, я позволю тебе выйти сухим из воды? Ты – мясник и преступник, – я сделала шаг вперед, смутно почувствовав, что лодка начала поворачиваться. – Тебе и твоим дружкам… – я вздернула нос, смотря ему прямо в глаза. Мы стояли вплотную друг к другу, лицом к лицу. – Пришел конец.

Он отшатнулся, уловив в моем голосе многомерный звук. Я не собиралась использовать скрипки, но меня так захлестнули эмоции, что они сами вырвались из моего горла. Я была очень довольна собой, когда увидела, что лицо Эрика перекосило от страха. И вдруг заметила, что тени на его лице переместились. Лодка продолжала поворачиваться у нас под ногами.

– Эм… Эрик, – сказал сиплый. – У нас тут такое…

Мы с Эриком повернулись в его сторону. Сиплый и Донован испуганно уставились за борт. Мы шагнули к поручням и тоже посмотрели в воду.

Рыбы – и акулы среди них – тысячами плавали вокруг лодки, образовав идеальное кольцо. Я также разглядела черепах, кальмаров и дельфинов. С каждой секундой обитателей океана становилось все больше и больше. Они приближались со всех сторон. Теперь понятно, почему поворачивалась лодка. Рыбы и прочие существа создавали воронку.

Среди кишмя кишащих морских созданий я заметила стремительно промелькнувшую сирену – черные волосы, бледная кожа. Сердце подпрыгнуло и тяжело забилось в груди, едва не ломая мне ребра. Мама здесь. Должно быть, браконьеры тоже заметили что-то странное. Они изумленно переглянулись.

– Ты это видел? – спросил Эрика сиплый. Он вытаращил глаза так, что белки выкатились наружу, а зрачки превратились в два маленьких голубых и полных страха кружочка. Он снова посмотрел за борт, потом, привлеченный чем-то, перегнулся через низкий поручень, чтобы получше разглядеть… В этот миг из волн неожиданно выскочила моя мама, схватила сиплого за шею и утащила в океан. Вода сомкнулась над ними, и поверхность снова стала спокойной. Эрик и Донован отшатнулись от поручней, спотыкаясь и изрыгая проклятья.

Я ждала. Сердце мое колотилось. Пытаясь отыскать маму или сиплого, я отчаянно крутила головой. Но нет, они исчезли в плотной массе окруживших лодку морских созданий.

Я поставила ногу на поручень, намереваясь прыгнуть в воду, как вдруг чья-то рука схватила меня за предплечье и потянула назад.

– Куда это ты собралась? – спросил Эрик, затаскивая меня обратно.

Я потеряла равновесие, и мы оба рухнули в лодку. Я упала Эрику на живот. Он резко выдохнул, мы проехались немного по мокрой палубе, после чего, стараясь не оступиться, осторожно поднялись на ноги.

Эрик бурчал что-то невнятное, но, утвердившись вертикально, завопил:

– Что происходит? Она… она… она похожа на р… р… – Он хотел, но просто не мог заставить себя произнести это слово.

Мама снова выскочила из воды, перелетела через поручни и приземлилась перед нами на корточки, каким-то чудом успев превратить плавники в человеческие ноги.

Эрик и Донован завопили от ужаса. Мама медленно выпрямилась, издав зловещий шипящий треск, какого я никогда не слышала от нее прежде, и посмотрела мужчинам в глаза. Я в жизни не видела ее такой. Ее кожа отражала солнечный свет, словно была по-прежнему покрыта чешуей. Глаза светились жаждой убийства, совсем как акульи, а во рту блестели белые и острые как бритва клыки длиной сантиметра в два. Она медленно подняла руку и указала на Эрика. На ее пальцах вместо обычных ногтей сверкали острые когти, а между пальцев блестели перепонки.

Подул легкий ветерок, и я покрылась гусиной кожей, впервые в жизни испугавшись собственной матери.

Глава 28

– Что за черт? – голос Донована дрогнул, и он трусливо спрятался за Эриком. Не успела я опомниться, как стоявший за моей спиной Эрик обхватил меня за шею, зажал мертвой хваткой и приставил к горлу нож для разделывания рыбы.

– Вот, значит, чем ты занималась все это время, уродина, – прошипел он у меня над ухом. – Я всегда знал, что с тобой что-то не так, но это…

Мне показалось, что существо, которое я считала мамой, совсем не испугалось. Думаю, Эрик зря сотрясал воздух. Рот русалки растянулся в жуткой улыбке, белые клыки сверкнули.

– Мам?.. – испуганно пискнула я. Как ни странно, потерять маму я боялась гораздо больше, чем угрожавшего мне ножом Эрика. Может, мою личность уже начало смывать солью?

– А теперь слушай, – голос Эрика превратился в утробный рык. Если бы не его рука, дрожавшая у меня под подбородком, я бы ни за что не догадалась, что он напуган. – Ныряй, если хочешь сохранить жизнь дочери. Мы поедем к «Республике». Сегодня. Прямо сейчас. И ты поднимешь со дна океана каждую унцию золота, какую только сможешь отыскать. А мы тебя подождем. Вот так, – он вдавил нож мне в шею. Я ахнула и попыталась отстраниться. – А когда мы закончим, я отпущу тебя, и ты навсегда исчезнешь, чтобы и духу твоего здесь не было. Поняла?

Мама впилась Эрику в лицо своими хищными глазами. Когда он закончил свой монолог, я заметила, что уголок ее губ приподнялся. Да неужели? Ей правда весело? Мамино лицо казалось таким чужим и лишенным человеческого выражения, что понять это было невозможно. Мама прищурилась и перевела взгляд за спину Эрика. Я поняла, что она смотрит на Донована. Мама повернула голову в его сторону и склонила ее набок, точь-в-точь как хищник, оценивающий свою жертву. Затем сделала долгий, глубокий вдох. Мне показалось, что сейчас из ее груди вырвется ветер, но вместо этого она выдохнула всего одно слово:

– ПРЫГАЙ.

Ее русалочий голос наполнил воздух мягким, чистым звуком. Он раздавался и отовсюду, и ниоткуда. От его силы завибрировал металл, из которого была сделана лодка. Я почувствовала, как Эрик зашевелился, обернувшись на Донована, и услышала, как тот бросил нож на палубу.

– Нет! – закричал Эрик. – Не смей! – он развернулся достаточно, чтобы я увидела, как Донован поставил ногу на поручень.

– Мама, не надо! – конечно, я тоже очень хотела, чтобы эти мерзавцы получили по заслугам. Но не убивать же их, в конце концов. Хватит и того, что как минимум один из них был на пути к могиле.

Донован перепрыгнул через поручень с таким невозмутимым видом, будто хотел всего-навсего освежиться в океане. Мы услышали, как он с громким плеском ударился о воду.

Эрик остался один. Он тяжело дышал мне в самое ухо. Я чувствовала, как шок сковал все его тело и как бешено стучало его сердце. Казалось, его вот-вот хватит сердечный приступ. Ну, со мной бы он точно случился, окажись я на его месте.

Мама, которую я по-прежнему не узнавала, перевела взгляд на Эрика. Должно быть, он осознал, что не сможет сопротивляться силе ее голоса, поэтому убрал нож с моего горла и толкнул меня к ней. Я споткнулась и, поскользнувшись на палубе, упала на колени, а потом села боком. Эрик вжался в поручень. Его взгляд метался из стороны в сторону, от рубки к нам и обратно. Он был словно загнанный зверь.

– Нет, мам! – я потянулась к ней. – Пожалуйста, не надо.

Мама опустила взгляд, и на долю секунды мне даже показалось, что она меня не узнаёт. Но постепенно глаза ее вернулись к знакомому ярко-голубому оттенку, а клыки уменьшились. Я снова видела перед собой любимое лицо. Только сейчас до меня дошло, что все это время она прекрасно осознавала, что происходит. Затем я прочла в ее глазах страх. Моя мама? Боится? Она помогла мне подняться на ноги.

– Я в порядке, мам. Давай поищем другой способ.

Она пристально посмотрела на Эрика. Тот испуганно вжался в поручень. У его ног на палубе лежал брошенный нож. Его грудь тяжело вздымалась, как при гипервентиляции легких. Пот ручьями стекал по его щекам и шее.

Мама снова набрала полную грудь воздуха, но прежде чем она успела произнести хоть слово, Эрик издал жуткий, душераздирающий вопль, в панике бросился к рубке, поскользнулся и растянулся на палубе. Его руки потянулись к…

– Мам! Пригнись!

Я попыталась оттолкнуть ее от того места, куда целился Эрик, но снова поскользнулась и упала. Щелкнул спусковой крючок, и копье с глухим стуком поразило мою маму. Увидев, что она перегнулась через поручень, я закричала и схватила ее за ноги, но она выскользнула из моих рук и полетела в воду.

С трудом поднявшись на ноги, я посмотрела за борт и увидела, как мама с громким плеском исчезла в стае рыб. Вода окрасилась ее кровью. Течение подхватило красное облако и унесло его прочь.

Я кричала, не в силах ни думать, ни говорить, и чуть было не упустила момент, когда Эрик снова принялся заряжать гарпун. Прежде чем он успел прицелиться, я кое-как перелезла через поручень и неуклюже плюхнулась в кишащие морскими созданиями волны. Одним рывком сорвав с себя шорты, я сделала глубокий вдох жабрами. Ноги превратились в хвост. Сотни плавников и покрытых чешуей тел врезались в меня со всех сторон.

– Мама! – хрипло закричала я. Кто-то шлепнул щупальцем меня по щеке. Вокруг было столько рыб, что мне никак не удавалось ничего разглядеть. Они были так близко, что я едва могла дышать. Сердце сильно забилось от отчаяния, и я широко раскинула руки в стороны, расчищая обзор. Мимо меня с громким свистом пронеслась косатка. Я слышала свое глубокое учащенное дыхание и чувствовала, как вода огромными потоками хлынула в жабры и поглотила мои мысли. Остро нуждаясь в чистой воде, я направилась под лодку, к самому центру воронки.

Прорвавшись сквозь густое облако рыб, я наконец отыскала тихий уголок посреди всей этой неразберихи. Майка невесомо парила вокруг моего туловища, щекотала и раздражала кожу. Я яростно сорвала ее с себя. Взгляд метался из стороны в сторону, запертый в клетке из морской плоти. Мамы нигде не было видно. Интересно, насколько плотным был этот живой круг? Я едва замечала странное поведение плававших повсюду морских существ. Нужно срочно разыскать маму.

Дизельный двигатель над моей головой снова ожил. Я подняла взгляд. В крови закипала злоба. Винт пришел в движение. Эрик явно готовился дать деру. Ему ведь было совершенно наплевать на то, что случилось с его друзьями, моей мамой, акулами, которых он жестоко убил. Все, что его сейчас интересовало, – это выйти сухим из воды. Злость отвлекла меня от паники и заставила сосредоточиться.

– Ну уж нет, – процедила я сквозь стиснутые зубы.

Я задействовала свою русалочью силу и протянула руки к лодке, нацелившись на винт. Затем набрала жабрами как можно больше кислорода и выплеснула его из пальцев, как прежде воду. Стоило мне лишь пожелать, и вокруг лопастей винта, которые начали поворачиваться, образовался большой пузырь, полностью заблокировавший тягу. Винт вращался, как бешеный, но стронуть лодку с места не мог. Двигатель сначала тарахтел, потом взвыл, увеличивая обороты, но тщетно. Вода наполнилась дизельными парами. Оставив винт крутиться в пузыре, я направилась в глубину, к чистой воде, а потом свернула к скалам. Там остановилась и подняла глаза.

Мысли о маме роились в моей голове, но я не могла позволить Эрику сбежать. Моя связь с океаном и новая сила заставили меня сосредоточиться на его злодеяниях, отложив все остальное на потом.

Я посмотрела на окруживших судно рыб и водоворот, который они создали. А не воспользоваться ли почти готовой ловушкой? Я стала тянуть ее на себя, вниз, делая все более и более глубокой. Лодку начало затягивать внутрь. Я закручивала водные потоки чуть шевеля кистями рук, направляя их силой мысли и представляя, как там, наверху, Эрик сходит с ума и, охваченный ужасом, не в силах понять, почему мотор работает вхолостую, медленно погружается на своем суденышке в водоворот.

Я направила свою добычу на дно – лодка, словно лифт в шахте, устремилась вниз – и позволила морским созданиям подхватить и нести меня вперед. Они врезались в меня телами, толкали плавниками, обвивали щупальцами, а я смотрела на браконьерское суденышко. Эрик спрятался в рубке. Мне удалось разглядеть только его руки, яростно давившие на рычаги управления.

Меня охватило безумное желание обрушить на лодку свирепые волны, увидеть, как она разбивается в щепки, а акулы рвут тело Эрика на мелкие кусочки. Но сейчас у меня была более важная цель. Месть подождет. Я делала это не ради себя, а ради океана.

Киль лодки коснулся песка, потом она завалилась на бок. Я выскочила из воды, встала с ней рядом на человеческих ногах и расширила воронку до размеров хорошего ущелья. Зубчатые скалы, песок и водоросли заблестели в лучах солнца. Я двигала воду, поднимая ее все выше и выше и управляя ею столь же легко, как если бы это была занавеска из тонкой ткани. Тела лишенных плавников акул начали падать вокруг меня.

Тревога за маму билась где-то в уголке моего сознания, грозя довести меня до срыва. Ноги мои дрожали. Я мысленно молилась, чтобы она не оказалась среди трупов, падавших по моей воле на обнаженное дно океана. Иначе я точно потеряю над собой контроль и натворю бог весть каких дел.

Солнце, впервые за тысячелетия, согревало песок и камни, играя в стенках исполинского вертикального тоннеля. Все больше и больше акульих тел летели вниз, скатываясь по скалам и омывая кровью песок и кораллы. Я стояла на песке, раскинув руки и продолжая отталкивать воду. Чем сильнее я ее толкала, тем больше падало трупов – вскоре сотни акульих тел усеяли дно океана. Оно стало похоже на пол громадной бойни.

Я остановилась, задержала воду наверху, словно приподняла шелковую занавеску, и обошла лодку. Эрик скорчился в рубке, сжимая гарпун и прижавшись к румпелю. Из-за того что его посудина повалилась на бок, ноги ему пришлось поставить на одно из боковых стекол рубки. Браконьер был бледен, как лист бумаги. Его грудь вздымалась, а взгляд бешено метался из стороны в сторону.

– БРОСАЙ ОРУЖИЕ И ВЫХОДИ, – мой русалочий голос разнесся эхом по тоннелю, который я только что создала.

Лицо Эрика приобрело землистый оттенок. Он опустил гарпун, взялся за дверцу, собрался с силами и вылез из рубки, пытаясь не свалиться на дно, вслепую нащупал ногой поручень, постоял секунду и шагнул на песок. Его била такая сильная дрожь, что это было заметно даже со стороны.

– ОГЛЯНИСЬ ВОКРУГ, – я смотрела Эрику в лицо. За моей спиной возвышалась стена воды и проносились наблюдавшие за нами рыбы. – ПОДУМАЙ О ТОМ, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ.

Эрик повиновался. Его окружали тысячи трупов, разбросанных по дну океана. Все вокруг было заляпано кровью, сочившейся из акульих ран. Ужас от осознания того, что он натворил, отразился на лице браконьера. Эрик схватился руками за голову. Лицо его превратилось в страшную гримасу, а по щекам потекли слезы, когда он понял, что погубил столько невинных жизней.

Я стояла перед ним обнаженной, прикрытой лишь отчасти мокрыми волосами. С моего тела стекала вода.

– Кто ты? – выдохнул Эрик и двинулся вперед, но споткнулся о мокрые камни, упал на колени, да так и остался, глядя на меня снизу вверх. Его лицо исказили сожаление и боль.

– Я – ОКЕАН! – прогремел мой русалочий голос. Он звучал в полную силу и разносился повсюду многомерным звуком, словно и рыбы говорили вместе со мной. – ТЫ НАДО МНОЙ НЕ ВЛАСТЕН. Я СУЩЕСТВУЮ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ТАКОЙ, КАК ТЫ, МОГ МЕНЯ ОГРАБИТЬ И ИЗНАСИЛОВАТЬ. ТВОИ ДЕЙСТВИЯ НЕ ОСТАЛИСЬ НЕЗАМЕЧЕННЫМИ И НЕ ОСТАНУТСЯ БЕЗНАКАЗАННЫМИ, – из глаз моих обильным потоком лились слезы, стекая ручьями по лицу и телу.

Эрик тоже заплакал, закрыв лицо руками, словно его сердце было разбито.

– Прости. Прости меня.

– ЗАСЛУЖИВАЕШЬ ЛИ ТЫ ТОГО, ЧТОБЫ ЖИТЬ?

Он взглянул на меня сквозь мокрые ресницы, поверх рук, закрывавших его рот. С губ его сорвался глубокий, протяжный стон.

– СРАЖАЙСЯ ЗА МЕНЯ, ЗА НАС И С НАМИ, ЭРИК, – сказала я. – С НАМИ, А НЕ ПРОТИВ НАС. ТЫ ВЫШЕ ЭТОГО. НАПРАВЬ СВОЮ ЭНЕРГИЮ ПРОТИВ ТЕХ, КТО НАС ГРАБИТ И УБИВАЕТ. БОРИСЬ ЗА НАС. ЗАЩИЩАЙ НАС. ПОМНИ, ЧТО МЫ НУЖНЫ ТЕБЕ, А ТЫ – НАМ.

Он опустил голову и кивнул, задыхаясь от рыданий. Затем обхватил руками себя за грудь. С его подбородка стекали слезы. Вся гордость и заносчивость дайвера-браконьера испарились, а плечи опустились под тяжестью стыда.

– Я согласен, – всхлипнул Эрик.

– КЛЯНИСЬ НАМ.

– Клянусь жизнью, – прошептал он.

Я снова привела воду в движение, позволив ей течь по дну по направлению к лодке. Течение понесло тела акул к Эрику. Он неуклюже поднялся на ноги и отшатнулся, чуть не рухнув от ужаса. Трупы бились о его ноги, ступни утопали в реках крови, и он заскулил, глядя в мертвые глаза истерзанных акул. Лицо его застыло от страха.

Вода поднялась ему до пояса. Эрик побрел к лодке, увидев, что та медленно поворачивается, принимая вертикальное положение. Затем поплыл, окруженный бело-серыми телами, и ухватился за край суденышка в тот момент, когда оно, поднявшись из кровавого месива, сдвинулось с места. Перегнувшись через поручень, он рухнул на палубу, потом поднялся и уставился на меня.

– ЗАПОМНИ, ЧТО Я – ГОЛОС ОКЕАНА, И ТОЛЬКО. – Волна несла меня вровень с лодкой. – ЗАПОМНИ, ЧТО ТЫ ДОЛЖЕН ИЗМЕНИТЬСЯ, СТАТЬ ЛУЧШЕ. ЖДИ МЕНЯ ЗДЕСЬ, ПОКА Я НЕ РАЗРЕШУ ТЕБЕ УЙТИ.

– Я буду ждать тебя здесь, пока ты не разрешишь мне уйти, – послушно повторил Эрик.

Я слилась со стеной воды, позволив океану подхватить лодку и медленно заполнить сотворенный мной тоннель.

Глава 29

Когда суденышко Эрика снова оказалась на поверхности, и я ослабила хватку, морские создания отправились по своим делам. Я невольно заморгала, глядя, как быстро они удаляются, и отметила, что они вновь ведут себя как самые обыкновенные рыбы, осьминоги, кальмары, крабы…

– Мам! – позвала я, когда океан стал пустым и чистым, и наконец заметила крошечную бледную фигурку с черными волосами, которую я видела со спины; она покачивалась на волнах, окруженная багровым облаком. Я доплыла до мамы за пару мгновений и развернула ее лицом к себе. Ее глаза были закрыты. Из зияющей под ключицей дыры сочилась кровь. Копье пронзило ее насквозь.

– Мам? – под воздействием скрипок мой голос звучал еще более испуганно.

Пожалуйста, не умирай. Прошу тебя. Умоляю.

– Тарга? – Мама медленно открыла глаза. От ее хищных черт не осталось и следа. Не было больше ни клыков, ни пронизывающего взгляда, ни острых когтей. Она снова стала просто Майрой, моей дорогой мамой. Она казалась мне такой спокойной.

Мама улыбнулась, превозмогая боль.

– Прости, что подвела тебя.

– Нет. Нет, мам. Ничуть, – взглянув на ее рану, я испытала острое желание до нее дотронуться. Тогда я положила одну ладонь на дыру в ее груди, а другой накрыла дыру в спине. Потом закрыла глаза, подключаясь к воде и соли внутри ее тела, и вдруг почувствовала, что меня наполняют энергия и целительная сила океана.

– Что происходит? – напряженно спросила она. – Тарга?

Я ничего не ответила. Меня словно приковало к ее ране. Воображение рисовало, как разорванные ткани ее плоти и раздробленные кости срастаются. Я почувствовала, как целительная энергия вытекает из моих конечностей и вливается в мамино тело. Я сонно открыла глаза и отстранилась от нее.

Мама в изумлении уставилась на меня, а затем опустила взгляд, чтобы себя осмотреть. Ее рана исчезла.

– Как… – она повертела рукой, не чувствуя никакой боли, и неожиданно осознала, кем я теперь стала. Я ясно видела, как на нее снизошло озарение. Она коснулась моего лица.

Я не сдержала зевка, от которого мое лицо чуть не разделилось надвое. Открыв глаза, я увидела тело Донована, плывшее по течению недалеко от поверхности воды. Мама проследила за моим взглядом.

– Как считаешь, мы еще успеем его спасти?

Мама посмотрела на меня полными нежности глазами.

– А все-таки ты гораздо лучше меня. Добрая и милосердная, совсем как твой отец. Плевать я хотела на этих мерзавцев. Но если это сделает тебя счастливее…

Она поплыла за Донованом.

Тем временем я собралась с силами и послала воде сигнал сердцем. Ощутив присутствие еще одного человеческого тела, я направилась прямо к нему. Сиплый обнаружился в полукилометре от лодки. Скорее всего, его туда отбросила воронка. Что-то в его силуэте показалось мне странным. Ему словно чего-то недоставало. В горло ударила желчь, когда я наконец увидела его тело. Вокруг него парили облака крови, а в бедре зияла открытая рана, как от укуса огромной акулы. Спустя мгновение грозная хищница действительно появилась рядом. Я тяжело сглотнула, глядя, как она нарезает круги вокруг трупа. Я развернулась и поплыла обратно к лодке.

Мама уже помогала Доновану в задней части браконьерской лодки. Когда я вынырнула и покачала головой, она бросила на меня вопросительный взгляд и безжалостно кивнула.

Суденышко было построено таким образом, чтобы дождевая вода сливалась с палубы через корму, поэтому сзади поручней у него не было. Мама положила тело Донована вдоль кормы, от борта к борту, и пыталась его реанимировать. Эрик сидел, прислонившись к рубке, и наблюдал за ней. Видимо, мама запретила ему перемещаться по палубе. Взгляд его был спокойным и внимательным.

Донован был без сознания и не дышал, а его сердце не билось. К тому времени как я вернулась, мама уже откачала воду из его легких. Она давила ему на грудь руками, делая массаж сердца. Услышав хруст ребер, я вздрогнула, а вот мамино лицо явно не выражало сочувствия. Она довольно долго возилась, пока сердце Донована не забилось. Интересно, часто ли ей приходилось реанимировать утонувшего человека?

Наконец подельник Эрика задышал самостоятельно. Он закашлялся и застонал. Когда он открыл глаза, мама сразу с ним заговорила, прежде чем он успел бы запаниковать.

– ПОСЛУШАЙТЕ, ВЫ ОБА, – сказала она, наполняя воздух силой своего голоса. – ВЫ СДАДИТЕСЬ БЕРЕГОВОЙ ОХРАНЕ. ПОКАЖЕТЕ ИМ, ЧТО ВЫ НАТВОРИЛИ, И ОТВЕТИТЕ ЗА СВОИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПЕРЕД ЗАКОНОМ. ВЫ ЗАБУДЕТЕ, ЧТО ВИДЕЛИ СЕГОДНЯ РУСАЛОК, И БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ СТАНЕТЕ ОХОТИТЬСЯ НА АКУЛ.

Эрик повторил все, что она сказала, а вот Донован не проронил ни слова. Судя по выражению его лица, он ничего не понимал.

– Донован? – я заглянула в его глаза, но обнаружила в них полное отсутствие мысли.

– Ничего не поделаешь, – констатировала мама. – Мы опоздали. У него повреждение мозга. Он нас не понимает. Прости, милая. Я попыталась.

Она скользнула обратно в воду.

Я тяжело сглотнула и посмотрела на Донована в профиль. Он поморгал и уставился в небо, но лицо его не выражало ни мыслей, ни чувств. Поправится ли он? Как изменится его жизнь после того, что с ним сегодня случилось?

– Идем, – позвала мама. Я кивнула, чувствуя, как каждая моя косточка изнывает от усталости.

– ТЫ СВОБОДЕН, ЭРИК, – скомандовала я. Он встал, помог Доновану подняться, и оба неуклюже проковыляли к рубке. Донован шатался и покачивался, как пьяный. Двигатель ожил, и мы с мамой отплыли в сторону, провожая браконьерскую лодку взглядами. Солнце медленно клонилось к горизонту.

Мы нырнули и обхватили друг друга за талии, сплетаясь в подводном объятии. Из глаз моих в океан полились горячие слезы. Мы плыли домой в тишине. В соленой воде все казалось простым и обыденным.

Но стоило мне ступить на сушу на человеческих ногах и вдохнуть легкими воздух, а гравитации потянуть мое тело к земле, как я сразу почувствовала на себе груз ответственности. Я была полностью опустошена: умственно, физически и эмоционально.

Мы шли пешком до самого трейлера, по дороге не сказав друг другу ни слова. Я сосредоточенно переставляла ноги, стараясь заглушить свои мысли и чувства. Когда мы наконец вошли в трейлер, я поняла, что больше не могу считать его своим домом. Это просто наше жилье, крыша над головой. Мама легонько пожала мне плечо, когда дверь за нами закрылась, и это простое проявление нежности немного меня утешило.

Заблокировав сознание, я машинально приготовила ужин и собралась ложиться спать. Мы с мамой по-прежнему хранили молчание. Как правило, мы с ней любили поболтать за едой, но в тот вечер обе были жутко измотаны и просто не знали, о чем говорить. Казалось, наши утренние разногласия утратили всякое значение. После того, что произошло с нами в океане, все перевернулось с ног на голову.

Той ночью мы обе спали в ее постели, чего ни разу не делали с тех пор, как умер папа. Мы даже не стали это обсуждать: я просто свернулась рядом с мамой, а она ничуть этому не удивилась.

* * *

Я плыла в чистой бирюзовой воде. Подо мной проносилось океанское дно, полное ярко окрашенных кораллов и прекрасных тропических рыб. Слева и справа меня окружали маленькие белые акулы. Они плыли рядом со мной, копируя каждое мое движение. Мы танцевали в воде. Рыбы касались меня своими холодными телами, расплывались в разные стороны и тотчас снова возвращались. Чуть подальше голова к хвосту парили ламантины, а вокруг них спиралью кружились угри и морские змеи, отчего вода тоже закручивалась в спираль, сплетая мои волосы в веревку. Все это было похоже на волшебный хореографический номер, который можно увидеть только в аниме.

Я открыла глаза и увидела перед собой мамино лицо. Сердце кольнуло разочарование. Сон был таким приятным, что мне хотелось погрузиться в него снова.

Мама сидела на кровати рядом со мной.

– Доброе утро, солнышко. Ты так сладко спала.

Я потерла глаза.

– Мне снился чудесный сон. А ты давно проснулась?

– Недавно. Я много думала о том, что произошло вчера.

– Ага, – я сделала долгий медленный выдох.

– Похоже, моя мама всегда была права, – тихо проговорила мама. Глаза ее блестели. – Благодаря любви, которая вспыхнула между мной и твоим отцом… – ее голос задрожал от нахлынувших эмоций, что случалось с ней крайне редко. Она сглотнула, – на свет появилась элементаль, – по ее щеке побежала слеза. – Все эти годы я думала, что твоя бабка мне солгала или просто ошиблась. Как же сильно я была разочарована… – Она смахнула прядку с моего лица и улыбнулась. – Но в итоге она оказалась права.

Я вспомнила отца, и сердце мое заболело так, как не болело уже много лет. Он ведь никогда не узнает, какими удивительными способностями наделила меня их с мамой любовь. Впрочем, даже если бы он был жив, ни одна из нас ничего ему бы не сказала. Я взяла маму за руку и сжала ее.

– Ты не знаешь и половины того, что со мной произошло, мам.

Я приподнялась, прислонилась к спинке кровати и рассказала ей обо всем, что случилось со мной накануне: о внутреннем гидролокаторе, о способности управлять водой и морскими обитателями и о том, что я сделала с Эриком и его лодкой – про тоннель в толще океанской воды, про то, как браконьер разрыдался, увидев гору акульих трупов. Мама меня слушала, и ее глаза все больше и больше округлялись.

– Все мои теории оказались ошибочными. Перерождение в почти пресной воде не сделало тебя слабой. Как только ты окунулась в океан и насытила свой организм солью, твои способности полностью раскрылись, подобно тому, как роза раскрывает свой бутон на солнце. – Она покачала головой. – Подумать только. Вот она, сила настоящей любви.

– Но что же случилось с тобой?

– Со мной? – Казалось, мама была искренне удивлена моему вопросу. – Ничего особенного.

– Да ну? Ты была похожа на персонажа из фильма ужасов! Если соль смывает личность русалки именно так, тебе надо срочно сесть на диету с низким содержанием натрия.

– Нет, милая, – засмеялась она. – Соль тут ни при чем. Я просто очень, очень разозлилась.

– Напомни мне никогда тебя не бесить. Какие же страшные у тебя были… – я указала на свои клыки. – А еще… – я указала на свои глаза, закатив их и оскалив зубы. – Короче, ты была просто ужасна!

– Можно подумать, это нам помогло. Спасла нас не я, а ты. Без всяких клыков и когтей. Я так тобой горжусь.

– Спасибо, мам, – мое сердце до такой степени переполняли любовь, нежность и признательность, что казалось, будто оно вот-вот лопнет. Мама сделала резкий вдох, словно собиралась что-то сказать, но неожиданно передумала и промолчала.

– Что?

– Нет, ничего, – она покачала головой. – Забудь.

– Ну уж нет. Колись!

– Ну… – мама выглядела чуточку смущенной, даже теребила ленточку на пижамной куртке, что было ей совсем несвойственно. – То, что случилось вчера, как-то повлияло на твое отношение… к чему-нибудь?

Я молчала. Конечно, повлияло. Кому-кому, а самой себе я точно могла в этом признаться.

Живот сжался от волнения, когда я поняла, как сильно все изменилось.

– Ага, – мягко проговорила я.

Kudos[30] моей маме за то, что, услышав мой ответ, она не принялась скакать по кровати и кричать: «Аллилуйя!» Глаза ее светились от возбуждения, но она слишком хорошо меня знала, чтобы тешить себя иллюзиями, будто происшедшие во мне перемены облегчат мое положение. Как ни крути, подруги по-прежнему были мне дороги.

– Но я все еще не уверена, что готова все бросить и начать новую жизнь. Но понимаю, игнорировать новые способности мне не удастся.

– А я боялась, что этот день никогда не настанет, – мама заложила непослушную прядку волос мне за ухо. – Нам необязательно принимать решение прямо сейчас. Я просто рада слышать, что ты наконец-то осознала, кем являешься.

В дверь постучали. Мы удивленно переглянулись.

– Ты кого-то ждешь? – Я встала и провела пальцами по волосам, чтобы хоть немного расправить их после того, как долгое время сидела, прислонившись к спинке кровати.

– Нет. А ты? – Мама набросила халат поверх пижамы.

Я покачала головой и проследовала за ней к входной двери. Мама щелкнула замком, потянула за ручку. Снаружи, за москитной сеткой, стоял Антони.

Глава 30

– Антони! – воскликнули мы с мамой одновременно.

– И снова здравствуйте! – Поляк указал на наши халаты: – Надеюсь, я вас не разбудил?

– Нет, нет. Входи, – мама открыла дверь, и Антони ступил на порог. – Что ты здесь делаешь? Как ты нас нашел?

Антони был одет в поло с логотипом «Судоходной компании Новака», то самое, в котором он подловил меня на пляже в тот день, когда я занималась уборкой мусора в море. В руке он держал портфель.

Запах Антони моментально заполнил наш трейлер, и мной вновь овладела страсть. Когда дверь за ним закрылась, я сделала несколько шагов назад. Поляк снял солнцезащитные очки и убрал их в карман.

– Саймон любезно сообщил мне ваш адрес. Я звонил и писал тебе, Тарга, – он посмотрел на меня, – но ты была недоступна.

Я поморщилась. Столько всего вчера случилось, и я, перед тем как отключиться, не проверила смартфон. Вот растяпа.

– Извини. Мобильник сдох, и я забыла сунуть его на зарядку.

– Ничего страшного. Я благополучно добрался, – он перевел взгляд с меня на маму. – Мне нужно поговорить с вами обеими.

Я попятилась в сторону своей комнаты.

– Хорошо. Пойду оденусь. Я быстро, – я вдруг вспомнила о подарке, который он прислал. – Спасибо за платье, Антони. Подарок был просто… чудесным. Правда.

– Пожалуйста, – он тепло на меня посмотрел, но не улыбнулся. С ним явно что-то не то, подумала я. Может, рассчитывает на нечто большее, чем простое «спасибо»?

Я подошла к Антони, обняла его и почувствовала, что он удивлен. Он нежно прижал меня к себе, и мы слились воедино. Я купалась в его тепле и ласковых прикосновениях, вдыхала запах, с радостью обнаруживая, что мой мозг по-прежнему сохраняет способность мыслить рационально. Желание не угасло, но оно больше не могло подчинить меня себе. Я прекрасно держала себя в руках.

Антони кашлянул. Я вспомнила, что мама все еще с нами. Ее присутствие нисколько меня не смущало, но вот воспитанного в строгости поляка… Я отпустила его и направилась к двери в свою комнату.

Мама окинула себя взглядом, словно забыла, что на ней надето.

– Ну, раз Тарга решила выглядеть прилично, пожалуй, мне тоже не помешает переодеться. Мы на минутку, хорошо?

– А я пока приготовлю кофе, – Антони указал на стоявшую на плите кофеварку.

– Отличная мысль, – согласилась мама, догоняя меня. И уже у своей двери она бросила мне через плечо: – Канистра с кофе в холодильнике.

Мы недоуменно переглянулись.

– Что происходит? – спросила мама одними губами.

– Понятия не имею, – прошептала я в ответ.

Я принялась искать чистую одежду. С тех пор как мы вернулись домой, постирать мне никак не удавалось. В конце концов удалось найти чистые шорты и махровый худи с коротким рукавом. Я прошлась расческой по волосам и припудрила нос. Героиням романов Джейн Остин это всегда помогало, а я чем хуже? Черт. Какая я все-таки дура. Мне ведь надо его отпугивать, а не соблазнять. И куда только подевался мой здравый смысл? Я тяжело вздохнула, чувствуя себя идиоткой.

Я вернулась на кухню, села на стул, стоявший на островке, и стала смотреть, как Антони разливает эспрессо по нашим кружкам, заметно отличавшимся друг от друга по размеру. Вскоре к нам присоединилась и моя мама, одетая в джинсы и футболку с логотипом «Синих жилетов».

– Представляю, как вы удивились, увидев меня здесь. Особенно учитывая, что вы уехали от нас несколько дней назад, – Антони протянул нам чашки.

Зазвонил мамин мобильник. Посмотрев на экран, она сказала:

– Подождите секунду, ладно?

– Видимо, нам надо было записать ее номер, а не твой, – пробормотал Антони.

Он отхлебнул кофе и улыбнулся в чашку. Я робко улыбнулась в ответ. Похоже, мы поменялись ролями: как правило, я, а не моя мама, вечно залипала в телефоне.

– Алло, – ответила мама. – А, это ты. Привет, Саймон. – Она извинилась перед Антони одними губами.

Поляк покачал головой и произнес в ответ:

– Все нормально.

Я вновь подумала, как сильно изменились манеры моей мамы после нашей поездки в Гданьск. Прежде ей бы и в голову не пришло извиняться перед кем-то за прерванный разговор. Интересно, сколько раз ей понадобится поплавать в Атлантическом океане, прежде чем она снова станет моей бесцеремонной матушкой?

– В самом деле? – Мама поймала мой взгляд. Я была уверена, что речь идет об Эрике. – Ого. Я в шоке. – Ужасная из нее актриса. По маминому голосу было совсем не похоже, что она хотя бы удивлена. – Да. Хорошо, я поняла, – она замолчала. А затем добавила: – Нет, притворяться я не собираюсь, – она прошла в гостиную, чтобы закончить разговор.

– Как дела? – обратился ко мне Антони, чтобы не отвлекать мою маму от беседы.

– Хорошо. А твои? – я обхватила теплую кружку. Само собой, я не могла рассказать этому очаровательному парню, что происходило в моей жизни в последние несколько дней.

Антони прокашлялся. Казалось, он немного нервничал, что было ему несвойственно.

– Если честно, Тарга, бывало и получше.

Он всегда обезоруживал меня своей искренностью. Я задумалась над его ответом, но в этот момент мама попрощалась с Саймоном и отключилась.

– Все хорошо? – спросила я.

Она кивнула.

– Саймон уволил Эрика за браконьерство и позвонил мне, чтобы сообщить, что в офисе тот больше не появится. Короче говоря, шеф рвет и мечет. Все утро занимается тем, что обзванивает сотрудников. По очереди.

Антони вскинул брови.

– Простите, что осмеливаюсь высказать свое личное мнение, но я совсем не удивлен – ваш коллега вел себя просто возмутительно. Только, если честно, никогда бы не подумал, что ему откажут от места по такой причине.

– Да уж. Кажется, знаешь человека, и вдруг… – задумчиво проговорила мама. – Но это еще не все. Эрик заявил Саймону, что намерен устроиться на работу в «Морской дозор», после того как отбудет срок своего наказания.

Антони был явно шокирован этой новостью.

– Но разве это не одна из некоммерческих организаций, выступающих против охоты на китов?

– Именно, – подтвердила мама.

– Ну и ну. – Антони покачал головой. – Для Эрика это разворот на все сто восемьдесят градусов. Я его не понимаю.

– Это и впрямь странно, – согласилась я, прикусив щеку, чтобы спрятать улыбку. – Давай, рассказывай, какое важное дело привело тебя к нам, заставив пересечь Атлантический океан.

Поляк указал на стул, стоявший рядом со мной, и обратился к моей маме:

– Разговор предстоит долгий…

Мама села, положив правую руку на спинку моего стула.

– У меня для вас печальные новости. – Антони подался вперед и сложил руки на груди. – Вечером того дня, когда вы улетели, у Мартиниуша случился инсульт. Точнее, три инсульта подряд за девять часов.

У меня похолодело внутри.

– Он поправится?

– Увы. К несчастью, после третьего инсульта Мартиниуш скончался. Безусловно, это стало для нас большой неожиданностью.

Я сделала резкий вдох, только сейчас заметив, что Антони выглядит осунувшимся, а под глазами у него темные круги. Он скорбел. Стало ясно, почему он сказал мне, что дела у него не очень.

– Мне очень жаль, Антони. Он был хорошим человеком, – мама всегда быстро оправлялась от потрясения.

– Безусловно, – согласился Антони. – Похороны состоятся через две недели. Конечно, было бы прекрасно, если бы вы смогли приехать, но это необязательно. Я просто хотел, чтобы вы были в курсе.

– Ты проделал такой огромный путь, чтобы сообщить нам об этой трагедии? – в голосе мамы звучали нотки сомнения. Ничто не мешало Антони или кому-то еще нам позвонить.

– Да, но это еще не все. Перед смертью на Мартиниуша оказывалось колоссальное давление. От него требовали назначить наследника. Как вы, вероятно, знаете, Мартиниуш составил список исполнительных директоров «Судоходной компании Новака», которые должны были взять в руки бразды правления фирмой после его кончины, но был не в восторге от этой идеи. После того как с ним случился первый инсульт, скорее даже микроинсульт, мы верили, что он выкарабкается, однако все равно были жутко напуганы. Его частично парализовало, в том числе перестала действовать и правая рука, но ясность мыслей и способность их излагать Мартиниуш не утратил. В общем, он пригласил к себе нотариуса и свидетелей из юридического отдела и переписал завещание. – Антони почесал подбородок, который зарос щетиной больше обычного. – Это решение вызвало большой переполох в компании. Желания Мартиниуша хотели проигнорировать. Некоторые руководители заявили, что после инсульта он лишился рассудка. Тогда в особняк был приглашен специалист, который провел множество медицинских тестов, чтобы подтвердить, что Мартиниуш по-прежнему в здравом уме и твердой памяти. В итоге он блестяще справился со всеми испытаниями, и больше никто не смел обвинять его в слабоумии.

Руки мои заледенели. С гневом и болью я думала о том, что бедному старику пришлось отстаивать свою предсмертную волю и доказывать, что он в здравом уме, сразу после инсульта. Я очень надеялась, что в реальности все это было не так страшно, как описывал нам Антони.

– Какой ужас, – проговорила мама. А потом вдруг ахнула и закрыла рот рукой, словно на нее снизошло озарение. – Боже! Это ты! Он назначил наследником тебя!

Я перевела взгляд с мамы на Антони вне себя от изумления. У меня чуть глаза из орбит не повылезали.

– Нет, – возразил Антони. – Он решил, что наследовать ему должна Тарга.

Тишина была оглушающей. Тиканье секундной стрелки на часах, висевших над окном у нас на кухне, стало подобно грохоту бьющего о металл молота. Потом звук пропал, и в глазах у меня помутилось. Я схватилась за столешницу обеими руками. Мама положила руку мне на спину, и только потому я не повалилась на пол.

– То есть как?

Антони развел руками.

– Вряд ли могу объяснить, но знаю, что Мартиниуш был в здравом уме, когда принимал это решение. Я ведь не отходил от него ни на шаг. И, осмелюсь предположить, лучше меня его мало кто знал. Он сказал, что вы часть его семьи и компания не может перейти никому, кроме тебя, Тарга, поскольку ты самая молодая из ныне живущих Новаков, – Антони пристально посмотрел мне прямо в глаза. Его последние слова эхом раздались у меня в голове.

Самая молодая из ныне живущих Новаков.

Мы с мамой переглянулись. Я знала, о чем она думает. Мартиниуш, несмотря на все ее заверения, продолжал считать мою маму Сибеллен, давным-давно пропавшим, но теперь найденным членом своей семьи, а это автоматически причисляло к его семье и меня. Видимо, старик решил, что моя мама просто забыла о муже, детях, Польше, ведь, как она сама объясняла, годы, проведенные в соленой воде, могут полностью стереть память русалки. Или он думал, что ей по каким-то причинам не хочется открывать свою личность. Но мама сама признала, что Сибеллен, вероятно, была нашей прародительницей, и Мартиниуш счел ее слова достаточным доказательством.

– Это правда? – голос Антони вернул меня в реальность. Он смотрел на нас с мамой, переводя взгляд с одной на другую и обратно.

– Что? – парировала мама, хотя прекрасно понимала, о чем он спрашивает. Она просто тянула время. Мы ведь не хотели, чтобы Антони узнал, кто мы на самом деле такие, равно как и о нашей связи с Мартиниушем. Это вызвало бы у него еще больше вопросов.

– Вы правда из семьи Новаков? Если это так, почему ты мне ничего не сказала? – в голосе Антони прозвучал скрытый упрек. Наверное, ему было очень обидно, что я не раскрыла ему, человеку, явно мне близкому, свой секрет.

– Нет, – отрезала мама. – Это ошибка, Антони. Мы с Мартиниушем это обсуждали. Он был убежден, что мы дальние родственники его семьи. Вынуждена тебя разочаровать: это не так.

– Вы говорили об этом в тот день, когда прибежали к нему в библиотеку? – спросил Антони. Ему хотелось установить истину, и он ни в чем нас не обвинял, даже если и был недоволен тем, что тогда мы с мамой буквально набросились на его начальника.

– Верно, – признала мама.

Вновь воцарилась тишина, которую спустя несколько минут снова нарушил настырный поляк.

– Почему же Мартиниуш в это поверил? Он не сделал бы этого без веской причины.

Мы с мамой переглянулись. Как Антони все объяснить, не упоминая о носовой фигуре затонувшей «Сибеллен»? О деревянной скульптуре, которая спрятана в библиотеке покойного Мартиниуша…

– Он решил, что мы очень похожи на Сибеллен, судя по тому, как ее описывал его дедушка. Бледная кожа, черные волосы, голубые глаза, – пояснила мама. Звучало это не слишком правдоподобно, но я тоже не смогла бы придумать ничего более вразумительного.

– Понятно, – вздохнул Антони. Мамины слова его явно не убедили. – И это все? Вас точно ничто не связывает с Новаками? Скажем, какое-то упоминание в родословной или у вас есть или был дальний родственник с подходящей фамилией… Совсем ничего?

Мама покачала головой.

– Тебе нужно поехать домой и отменить завещание Мартиниуша, – констатировала я. – Верни все, как было, и передай компанию совету директоров.

Теперь уже Антони энергично потряс головой.

– Ты не понимаешь. Это невозможно. Завещание подписано и заверено нотариусом. Ничего не поделаешь, – с этими словами он раскрыл портфель и достал из него стопку бумаг. – Все, что осталось, – это вам обеим поставить свои подписи.

– Почему обеим? Он ведь оставил все Тарге, – удивилась мама.

– Вы тоже его наследница, – объяснил Антони. – Он завещал вам все артефакты с «Сибеллен», а также покоящиеся на дне останки корабля и ряд дорогих его сердцу вещей, в основном это произведения искусства. Имейте в виду, многие из них бесценны, – поляк положил перед моей мамой кипу документов, а другую, потоньше, – передо мной. – Кроме того, вы – опекун Тарги, это, конечно, усложняет дело, но, поскольку она несовершеннолетняя, распоряжаться своим наследством до тех пор, пока ей не исполнится восемнадцать, права не имеет. Ответственность за нее и компанию Новаков пока лежит на вас. – Он достал из портфеля две ручки и положил их перед нами. Стопки бумаг казались просто гигантскими. Я оцепенело наблюдала за происходящим.

– А если мы откажемся их подписывать? – глухо спросила я.

– Пожалуйста, не надо, – Антони прижал руки к груди. – В таком случае все наследие Мартиниуша перейдет в собственность государства. Вполне вероятно, что компанию закроют, а ее активы ликвидируют или разделят и по частям продадут с торгов. Честно говоря, это будет катастрофа. Невозможно представить, чтобы компанию со столь богатой историей, которая длится вот уже сто шестьдесят восемь лет, постигла такая участь. Бедный Мартиниуш в гробу перевернется. Я уверен, что вы не хотите оскорбить его память.

Мы с мамой посмотрели друг на друга в полном смятении.

– Мы совсем не умеем заниматься бизнесом. Да и не хотим, – сказала мама и повернулась ко мне. – Ты ведь не хочешь управлять судоходной империей, крошка?

Я бы с удовольствием рассмеялась, не будь все так серьезно. Подавив нервный смешок, я покачала головой.

– Вам и не придется самим вникать в дела фирмы, – ответил Антони. – Как только она станет вашей, вы сможете назначить любого управляющего. Насколько активным будет ваше участие в делах компании – решать только вам.

– А мы можем просто передать права тебе? – поинтересовалась я.

Антони скривил губы.

– Спасибо, мне очень лестно, но, боюсь, ничего не выйдет. В завещании сказано, что компанию нельзя передавать другому владельцу в течение пятнадцати лет. Исключение предусмотрено только в случае смерти или серьезного заболевания. Судя по всему, Мартиниуш надеялся, что вы продолжите род Новаков и в будущем компания останется в руках его потомков.

– Но мы не Новаки!

Антони пожал плечами.

– Мартиниуш был уверен в обратном. Полагаю, вам стоит хорошенько изучить ваше семейное древо. А вдруг обнаружится связь, о которой вы пока не подозреваете.

– И ты туда же… – едва не застонала я.

Антони всецело доверял своему начальнику, невзирая на все наши протесты.

– Он был твердо уверен в своей правоте. А ведь Мартиниуш никогда не делает… не делал поспешных выводов. Принимая это решение, он был в здравом уме и поступал совершенно осознанно. Неужели вы думаете, что он доверил бы судьбу компании первому встречному?

– А если мы назначим управляющего прямо сейчас, можно будет не подписывать все эти кошмарные бумаги? – спросила мама.

Антони тяжело вздохнул.

– Послушайте меня, леди. Я понимаю, эта новость стала для вас… судьбоносной. Простите, если я сообщил ее вам недостаточно деликатно. Но абсолютно очевидно, что Мартиниуш верил и доверял вам обеим, и неважно, принадлежите вы к его семье или нет. Я бы посоветовал подписать документы, поскольку прямо сейчас судьба компании зависит от тех, кого Мартиниуш не счел достойными преемниками. Подписав бумаги, вы сможете посоветоваться с юристом, даже несколькими, если пожелаете. Вероятно, вы еще не до конца осознали все последствия, но, поверьте, это великая честь и бесценный подарок. А теперь прошу вас… – Антони снова сложил руки, умоляя нас не противиться. – Осчастливьте Мартиниуша. Пусть он покоится с миром. Везти за океан неподписанные документы такой важности стоило мне немалых нервов. Пожалуйста, не заставляйте меня снова мучиться. Компания будет работать как часы и без вашего участия, пока вы как следует все не обдумаете. Вам совсем необязательно разбираться в особенностях морских грузоперевозок, но вы должны проявить решимость и заявить о своем праве на наследство как можно скорее.

Поляк выразительно подпихнул к нам ручки.

Мы с мамой переглянулись и потянулись к ним…

Я сделала глубокий вдох, пробежала верхний документ глазами и обнаружила маленький желтый стикер со стрелочкой, указывающей на первую пустую строку. Множество похожих стикеров выглядывали из пачки листов.

Я поднесла ручку к бумаге и начала выводить свою подпись.

Глава 31

– Во сколько у тебя самолет? – спросила я Антони, когда мы гуляли по пляжу. Да-да, по самому настоящему пляжу, а не по кучке камней и водорослей, которые я обычно так называла. Он был очень красивым и простирался на многие километры, сияя на солнце золотым песком.

– Я сказал Ивану, что мы улетаем в половине третьего. – Поляк сверился с часами. – Сразу после обеда надо ехать на аэродром.

Мы шли в тишине. Навстречу нам дул приятный ветерок. Всякий раз, когда я улавливала запах друга, по моему телу разливалось тепло, но он наконец перестал сводить меня с ума. Мне нравилась эта перемена. Наверное, она была как-то связана с моими новыми способностями. Не пора ли ученым начать выпускать журнал по биологии русалок? А лучше по биологии элементалей.

Кроме нас на пляже отдыхали несколько семей. Одни бросали летающий диск, другие устроили пикник. Вдоль кромки воды босиком бежал какой-то парень.

– Красивая у вас страна, – похвалил Антони.

– Это твой первый визит в Канаду?

– Да. Жаль, что не могу остаться на какое-то время и немного развеяться, но мне и правда нужно возвращаться. Завтра у меня назначена встреча с советом директоров. Я должен сообщить им, в каком статусе находится завещание, а также передать подписанные документы юристам. Никогда не видел, чтобы в нашей компании кипели такие страсти.

Мы остановились, зарывшись пальцами ног в песок и глядя в океан. Легкий прибой ласково омывал наши ступни. По моему телу пробежала приятная дрожь, когда меня первый раз за прогулку коснулась соленая волна.

– И что ты им скажешь?

– Правду. Что вы подписали документы, хотя и без особого энтузиазма.

– А о том, что мы не родственники Мартиниуша?

– Я думал об этом. И решил, что сейчас лучше оставить это между нами. В конце концов, не исключено, что вы ошибаетесь. Отсутствие семейного архива вовсе не означает, что вы не родственники, так что… – Он замолчал. – Позволь задать тебе один вопрос, Тарга.

– Если он касается моей семьи, лучше спрашивать мою маму.

– Я так и сделал, – ответил с легкой улыбкой Антони. – А теперь хочу спросить тебя.

– Ну давай.

– Ты готова заявить со стопроцентной уверенностью и без малейшего сомнения, что вы никак не связаны с Мартиниушем? – поляк снял солнцезащитные очки, хотя день стоял очень яркий, и прищурился, внимательно глядя на меня.

Повинуясь инстинкту самосохранения, я должна была бы настаивать на своем, но… как отрицать то, что видел собственными глазами? Замялась я еще и потому, что ответить надо было так же, как мама. Интересно, что она сказала? Я вспомнила лицо носовой фигуры, его изящные черты, как две капли воды похожие на мамины. Сибеллен, несомненно, была морской девой. А много ли нас, русалок, на этом свете?

– Честно? Нет, – решилась я наконец.

Поляк вскинул брови.

– Вот видишь. Устами двух свидетелей подтвердится каждое слово[31].

– Значит, мама сказала тебе то же самое?

– Да, а еще настаивала, что вы с ней не должны наследовать компанию.

– Боюсь, она права. Мы не имеем ни малейшего представления, как руководить таким большим предприятием. Оно к тому же находится в Европе и ведет дела на незнакомом нам языке в совершенно незнакомой нам индустрии.

Мы снова пошли по пляжу.

– Судя по действиям Мартиниуша, ему было важно оставить компанию не суперпрофессионалу со стороны, а именно кровному родственнику, даже если тот ничего не смыслит в бизнесе. Он всегда говорил мне: «Главное – отношение, а мастерство – дело наживное». Мартиниуш верил, что обучить можно кого угодно, если, конечно, человек сам изъявляет готовность воспринимать новые знания. – Увидев, что я побледнела, Антони быстро добавил: – Еще раз напоминаю, тебе не стоит об этом беспокоиться. Не нужно ничего менять. Да, Мартиниуш скончался, но мы уже давно понимали, что рано или поздно печальный день настанет, и были к этому готовы. Кстати, обязанности генерального директора будет временно исполнять пани Круликовски.

Я почти сразу вспомнила обладательницу глубокого звучного голоса.

– Генерального директора? Ты имеешь в виду женщину, которая произносила речь на торжественном ужине?

– Да, ее, – Антони шел рядом со мной, засунув руки в карманы шорт и пиная, как мальчишка, песок.

– Думаешь, она справится? – Дама произвела на меня сильное впечатление, но разве по словам можно оценить чьи-то деловые способности?

– Не сомневаюсь. Она работает в компании много лет и знает ее как свои пять пальцев. Я буду с радостью докладывать тебе, как продвигаются наши дела, если захочешь.

– Даже не знаю, какая от этого будет польза.

– Но ведь лучше знать, чем оставаться в неведении?

– Наверное, – ответила я с сомнением. Казалось, песок под моими ступнями ожил, задвигался и, как я ни сопротивлялась, повел меня туда, куда я совсем не собиралась идти.

Не знаю, как я осмелилась совершить то, что сделала дальше. Видимо, я вновь обрела самоконтроль, а с ним и доверие к самой себе. А может, всему причиной была неожиданно происшедшая в моей жизни перемена, которая – я это знала – рано или поздно заставит меня вернуться в Польшу, на побережье Балтийского моря. Или же я всего-навсего перестала отказывать себе в том, чего страстно желала все лето.

В океан уходила невысокая узкая гряда камней. Вместо того чтобы обойти их по пляжу, я залезла на один из валунов и посмотрела в глаза Антони. Мы стояли лицом к лицу. Поляк недоуменно заморгал. Я сделала глубокий вдох.

– Я тоже хочу задать тебе вопрос. Но мне нужен честный ответ.

– Разумеется, Тарга. Ты ведь знаешь, я всегда с тобой откровенен.

– Я слышала, что ты сказал в аэропорту в Польше, – выпалила я, дерзко глядя на поляка.

– Слышала… – он склонил голову, явно сбитый с толку.

– Ты сказал, что любишь меня.

Губы Антони тронула едва заметная улыбка.

– Да неужели?

– Ты это отрицаешь? – мое сердце начало медленно и тяжело колотиться о ребра.

– Конечно, нет, – поляк вскинул голову – давай, мол, бей.

Нас разделяло меньше тридцати сантиметров, но мы не касались друг друга. Пространство между нами было ничем и всем одновременно.

– Скажи, когда… Когда ты понял, что любишь меня? – голос мой звучал мягко, но сердце отчаянно готовилось к худшему. Если Антони признается, что влюбился в меня после того, как я превратилась в сирену, это будет означать, что его чувства ненастоящие.

– Неужели это так важно?

– Важнее всего на свете.

– Ладно, – улыбнулся Антони. – Если ты считаешь, что человек способен запомнить тот самый момент, когда он понял, что в кого-то влюблен, я бы сказал, что это случилось в тот день, когда мы с тобой ходили в Мальборкский замок. Когда ты украдкой меня сфотографировала, решив, что я не замечу.

Вот это номер! Я запрокинула голову и расхохоталась – просто не смогла удержаться. Прежняя Тарга пришла бы в ужас, если бы ей сказали, что ее близкий знакомый все это время знал о снимке, который был сделан украдкой, без разрешения. А вот новая Тарга была безумно рада услышать такой ответ, ведь он доказывал, что Антони полюбил ее еще до того, как она овладела суперспособностью соблазнять мужчин. Я положила ладони Антони на плечи и придвинула его ближе к себе. Он вынул руки из карманов и нежно обхватил мои бедра. Я прислонилась лбом к его лбу.

– Прости меня, Антони.

– За что? – он решительно притянул меня к себе. Сквозь его поло и мою рубашку я ощущала тепло его тела.

– За то, что лгала тебе. Ранила твои чувства. Не было никакого пари с подругами, – я положила руки ему на шею.

Поляк отстранился и посмотрел на меня, лукаво улыбнувшись.

– Знаю, Тарга. Ты на такое неспособна. Ты просто испугалась.

Я опустила глаза и посмотрела на его губы.

– Я больше не боюсь.

Я поцеловала его в скулу, чуть ниже в щеку и в колкую щетину в уголке рта.

– Правда? – прошептал Антони. Его пальцы, сжимавшие мои прикрытые шортами бедра, скользнули выше, забрались под рубашку и коснулись моей кожи.

Я закрыла глаза, наслаждаясь. И обвила его шею руками.

– Правда, – шепнула я в ответ, и наши губы встретились.

Поначалу поцелуй был мягким и нежным, но когда мы слились воедино, все воздвигнутые мною этим летом барьеры, призванные держать Антони на безопасном расстоянии, рухнули в одночасье. Я впилась в его губы, целуя все глубже и жарче. Руки Антони распластались по моим ребрам, после чего устремились наверх. Он обнял меня и одним движением поднял с камня. Тело его было столь же твердым, как моя уверенность в том, что я люблю его.

Правда вырывалась наружу с каждым медленным и сильным ударом моего сердца. Желание обладать им охватило все мое тело, вызвало нервную дрожь. Я вся была во власти Антони, а он – в моей. Обхватила его ногами, прижимаясь как можно плотнее, и обвила руками шею. Тело мое ожило, как никогда не оживало прежде, и я наконец перестала сопротивляться возбуждению, растворившись в его запахе и вкусе. Наш поцелуй не был просто соприкосновением губ и языков. Он был обещанием, прозвучавшим столь же ясно и отчетливо, как если бы мы произнесли его вслух.

Визгливый смех ребенка, раздавшийся где-то поблизости, заставил нас прерваться. Улыбаясь и тяжело дыша, мы с минуту смотрели друг на друга. Потом Антони покрыл мои щеки, губы и шею сотней маленьких поцелуев. Я запрокинула голову и засмеялась. Снова ощутив под ногами твердую поверхность камня, обхватила лицо Антони ладонями и закрыла глаза, упиваясь мгновением.

Его пальцы нежно скользнули по моему затылку, потом по щекам.

– Тарга.

Я открыла глаза и вгляделась в его лицо, словно видела его впервые.

– Антони.

– И что теперь будет? – прошептал он, гладя мои волосы.

– Кажется, тебе пора, – я вся дрожала при мысли о нашем скором расставании, но обещание, заключенное в поцелуе, немного меня утешало.

– Похоже, так, – согласился Антони. – А вам с мамой предстоит многое обсудить. Но ты в любой момент можешь послать за Иваном. Как только будешь готова приехать.

Я кивнула и заключила его в объятия, наслаждаясь нашими последними минутами наедине. Затем спрыгнула с камня, взяла Антони за руку, и мы отправились в обратный путь. Дойдя до парковки, мы увидели грузовичок «Синих жилетов» – мама уже ждала нас. Мы все вместе пообедали в нашем с мамой любимом мексиканском кафе на пляже. Нам хотелось поговорить о компании и наших планах, но Антони, сообщив, что утро вечера мудренее, посоветовал не торопиться. Меня поражало, насколько трезво он рассуждал и как спокойно принимал, что мы с мамой не готовы все бросить и сломя голову мчаться в Польшу. От этого моя любовь к Антони только крепла.

Мама не знала о нашем поцелуе, о нашем безмолвном обещании. Но я была уверена, что она почувствовала происшедшую между нами перемену.

По дороге к аэродрому я попыталась представить, о чем она думает. Наверное, спрашивает себя, сможет ли ее дочь уйти с ней в глубокое синее море теперь, когда ей предстоит отвечать за огромную судоходную компанию. Сама она стала владелицей поисково-спасательного отделения «Новака». Интересно, это хоть что-то для нее значит? Она ведь была так счастлива, полагая, что больше ничто не связывает нас с жизнью на суше. Наверное, сейчас маме казалось, будто она только что вырвалась из одной ловушки, чтобы тотчас же угодить в другую, более крупную. Я вспомнила парня, с которым она обнималась на прощание на аэродроме в Польше. В последние дни произошло столько всего, что я совсем о нем позабыла. Как только мы сможем поговорить с глазу на глаз, надо обязательно обо всем ее расспросить.

Мы стояли на асфальте рядом с двухмоторным самолетом, принадлежавшим «Судоходной компании Новака». Иван, профессиональный летчик, уже занял место пилота. Антони не мог оторвать глаз от меня, а я – от него.

Мама протянула молодому поляку руку.

– Ну что ж, пора прощаться. Мы… будем на связи.

Антони отвел от меня взгляд и аккуратно пожал ее маленькую сильную ладонь.

– Благодарю вас за то, что эта поездка не оказалась бессмысленной. Я очень рад, что мне не приходится возвращаться с неподписанными документами. Уверен, вы дадите мне знать, как только будете готовы. Берегите себя, Майра.

Мама заключила Антони в объятия, чем снова меня удивила. Интересно, сколько раз ей понадобится поплавать в Атлантике, чтобы избавиться от этой привычки? Этим летом я дважды становилась свидетельницей прежде несвойственного маме проявления чувств.

– Мне искренне жаль Мартиниуша, Антони. Его будет нам не хватать, – мама отпустила поляка и повернулась ко мне: – Я подожду в машине.

– Хорошо. Спасибо, мам.

Помахав Антони в последний раз, мама направилась обратно к парковке.

Антони коснулся моей щеки кончиками пальцев.

– Жаль, что ты не можешь поехать со мной. Как бы глупо это ни звучало.

– Наше время придет, – голос мой звучал очень храбро, но сердце болело, а в голове крутилось множество вопросов. Ходить на свидания – это одно, но Антони… С ним все было иначе. Мы уже никогда не сможем поддерживать простые дружеские отношения, как раньше. Поляк обхватил меня руками, притянул к себе, и мы крепко прижались друг к другу. У меня перехватило дыхание. Как трудно!..

– Знаешь, я попробую приехать на Рождество, – сказала я, положив голову ему на плечо.

– Не дразни меня, – прошептал Антони, гладя мои волосы.

Я посмотрела ему в глаза.

– Я серьезно.

Антони нежно меня поцеловал, обхватив мое лицо ладонями. Его губы, такие нежные и мягкие, таяли в моих. Отстранившись, он улыбнулся и сказал:

– Я люблю тебя. Звони, если будешь в чем-то нуждаться. Обещаешь?

– Обещаю, – прохрипела я. – Я тоже тебя люблю.

– Я знаю, – улыбнулся он.

Я отошла от взлетно-посадочной полосы, сияя улыбкой. Но моя нижняя губа предательски подрагивала, и я чувствовала, как в глазах застыли непролитые слезы. Слезы грусти. И слезы радости. Как в одном сердце могло поместиться столько эмоций?

Я увидела, как винты самолета начали вращаться все быстрее и быстрее, потом он пробежал по аэродрому и пошел на взлет. Я вернулась на парковку и залезла в мамин грузовичок.

Она с кем-то переписывалась, но отложила телефон, увидев, как я проскользнула на пассажирское сиденье.

– Как ты?

– В порядке. А ты? – Я пристегнулась. Мама повернула ключ зажигания.

– Расстроена из-за Мартиниуша. В шоке оттого, что мы теперь владеем «Новаком». И совсем не знаю, что делать дальше, – она натянуто улыбнулась.

– Ни убавить, ни прибавить, – рассмеялась я.

– Впрочем, Антони прав. Утро вечера мудренее, – мама завела мотор, и мы поехали домой.

Над нами пролетела огромная стая чаек, мчавшихся по направлению к океану. Через несколько минут я заметила в небе рассекавший облака белый самолет.

– До скорой встречи, – прошептала я, вытягивая шею, чтобы проводить его взглядом.

Конечно, я хотела быть с Антони, но меня без конца преследовал один и тот же вопрос: когда я пойму, что пришло время снова отправиться в Польшу? После того как окончу школу? Или надо плюнуть на все и уехать прямо сейчас? По словам мамы, как только сирена находит партнера, все остальное теряет для нее значение. Я своего нашла, но не чувствовала в себе готовности радикально изменить свою жизнь.

Похоже, я снова нарушаю законы русалочьей природы. Как бы я ни хотела иметь детей, я не была уверена, что смогу родить до тех пор, пока не проведу несколько лет в соленой воде, которая запустит мой фертильный цикл. Судя по маминым рассказам, так происходило со всеми морскими девами. Но тогда мне придется исчезнуть, а как это проделать, не раскрыв Антони тайну своей личности? А может, все-таки признаться? Мне очень хотелось, чтобы мой парень, мой возлюбленный знал обо мне все, но вдруг он испугается и бросит меня? Разлюбит! Не знаю, что я почувствовала бы, окажись я на его месте. Наверное, ничего хорошего. Идти под венец с русалкой – шутка ли? Но если я сохраню свою тайну, не будет ли это предательством по отношению к Антони? Я запихнула все эти переживания и тревоги в дальний уголок сознания. Справиться с ними за один день мне точно не под силу.

Мои мысли обратились к подругам. Я скучала по ним и очень хотела поговорить с кем-то, кроме мамы. В общем, нуждалась в людях, которые меня понимали, любили и были ко мне объективны. Конечно, для них я – обычная девчонка, а не юная русалка, к тому же они мои ровесницы и, как и я, жизненным опытом не блещут. Но они, мои подруги, были умны, проницательны и желали мне счастья. А это главное. Я вспомнила начало лета и вновь подумала, как сильно изменилась моя жизнь. Меньше чем через три месяца после нашего расставания, я успела стать сиреной, влюбиться, пожить в Европе, превратиться в элементаль и унаследовать компанию с многомиллионным оборотом. Два месяца назад я и понятия не имела, чем хочу заниматься в жизни. Может, это и есть судьба? Некая движущая сила, которая задает правильное направление моей жизни? Но мне все-таки надо расставить приоритеты. Как рассказать подругам о том, что со мной произошло, не раскрывая свой секрет? Черт, я не имела ни малейшего представления, как продраться через все эти сложности, но просто обязана была попытаться!..

* * *

Мы с мамой сидели в тишине, когда она свернула на нашу улицу и припарковала грузовичок рядом с трейлером.

Пока я расстегивала ремень и выходила из машины, до меня вдруг дошло, что мне было совсем нетрудно подчинить Эрика своей воле при помощи русалочьего голоса. Я изменила его судьбу, произнеся всего лишь несколько слов. Обладая такой способностью, мы могли заставить людей действовать и думать так, как нам хотелось. Эта сила – настоящая опора для любой сирены.

– Ты ведь знаешь, что мы могли всего этого избежать, да, мам? – спросила я, когда мы зашли в трейлер и она включила свет.

– Что ты хочешь этим сказать? – Мама, как всегда, громко хлопнула дверью. Трейлер тряхнуло.

– Когда-нибудь этот дом развалится прямо у нас на глазах, – я скинула туфли, подошла к холодильнику и достала контейнер с мороженым из морозилки и две ложечки из выдвижного ящика.

– Видимо, это уже неважно. Мы ведь переезжаем в Польшу, – мама устало провела рукой по лицу и рухнула на подлокотник дивана. Затем зарылась лицом в подушку, обхватив ее обеими руками. Из-за этого ее голос звучал приглушенно. – Что значит «мы могли всего этого избежать»?

– В тот момент, когда Мартиниуш впервые огорошил нас своей теорией… – Я прошла в гостиную и села на журнальный столик. – Мороженого? – я протянула маме ложечку.

Она бросила подушку и выпрямилась, затем взяла ложку и зачерпнула гигантскую порцию мятного мороженого с шоколадной крошкой.

– Я слушаю.

– Ну там, в библиотеке, когда Антони вышел, ты могла применить свой русалочий голос и убедить Мартиниуша поверить, что сирен не существует! Раз и навсегда развеять его подозрения. А значит, предотвратить все, что случилось после нашего разговора, – если бы захотела. Почему же ты этого не сделала? – Я нагребла в ложечку мороженого, сунула ее в рот, слизнула лакомство и похрустела крошкой, чувствуя, как она сладко тает на языке.

Мама, качая головой, помахала ложкой, чудом не выронив ее содержимое на диван.

– Ничего бы не вышло.

– Почему?

– В Мартиниуше текла кровь сирены.

Я недоуменно моргнула.

– В Мартиниуше текла кровь сирены… – повторила я, ставя ударение на каждом слове.

– Да, ведь он потомок Сибеллен. А на таких людей чары русалки не действуют. Мы ведь не можем управлять друг другом при помощи наших голосов. И теми, у кого в роду были сирены, тоже. Это логично. – Она наконец облизала свою ложечку и забрала у меня контейнер.

– Правда?

– Правда. Кажется, я тебе об этом еще не рассказывала. Ого, как тут много! – мама снова зачерпнула мороженое.

– Значит, если я встречу потомка русалки и захочу немного поиграть с его сознанием – только не подумай, что я собираюсь так поступать, спрашиваю чисто гипотетически, – у меня не получится подчинить его мысли и поведение своей воле? Он будет совершенно невосприимчив к моим силам?

– Так же как и я.

– И если этот потомок будет мужского пола, он будет невосприимчив и… к другим моим талантам? К запаху мускуса и – как их там? – магическим чарам, под воздействием которых мужчины липнут к русалкам?

Мама пожала плечами.

– Думаю, да. Но это не значит, что ты ему не понравишься.

– Это почему еще? Хочешь сказать, что я сама по себе красотка? – я кокетливо похлопала ресницами.

– Ты хороша. Но я необъективна, – улыбнулась мама.

– Ха-ха.

Не выпуская ложку изо рта, мама протянула мне контейнер. Я покачала головой.

– Нет, спасибо. Хватит с меня сахара. – Я налила два стакана воды и вернулась в гостиную. – Я тут подумала… может, мне поехать в Польшу на Рождество?

– Хм… – в уголках маминых глаз заплясали морщинки. – Что-то мне подсказывает, что это связано не с доставшимся тебе наследством в виде «Судоходной компании Новака», а с неким польским парнем.

Я ухмыльнулась, поставила перед ней стакан воды и сделала вдох. Ну что же, самое время поговорить о парнях. Мы не касались этой темы… наверное, вообще никогда. Обсуждать со мной дела сердечные мама тоже не спешила. Поэтому я не знала, как она на это отреагирует.

– Раз уж речь зашла о парнях… С кем встречаешься ты?

Мамино лицо оставалось бесстрастным.

– У меня есть парень?

– Не притворяйся. Я же видела, как ты обнималась с тем темноволосым моряком на аэродроме в Польше.

Мама окунула кончики пальцев в стакан и брызнула мне водой в лицо. Я отшатнулась и заморгала. Она безмятежно улыбнулась.

Я потрясла пальцами над своим стаканом и многозначительно на нее посмотрела.

Улыбка сошла с ее лица.

– Не посмеешь.

Я подняла воду в воздух в форме идеального цилиндра. Она зависла между нами. Зрелище было престранным.

– Тарга… – начала мама предостерегающим тоном.

Стоило мне взмахнуть пальцами, и вода полетела ей прямо в лицо, приземлилась на голову и потекла с волос на тело. Мама зажмурилась. Ее рубашка мгновенно промокла насквозь. Мама открыла глаза и опустила их, а затем снова посмотрела на меня из-под мокрых ресниц.

– Негодяйка.

Я откинулась на спинку стула и с самодовольным видом сложила руки на груди.

– Итак?

Она вытерла лицо и отбросила волосы назад.

– Если тебе так важно это узнать, его зовут Йозеф. Мы… подружились. Наверное.

– У тебя нет друзей. И тем более друзей мужского пола.

– Тут ты права. Но Йозеф совсем не такой. – Она принесла из кухни полотенце.

– А какой?

Она села и вздохнула.

– Ты правда хочешь об этом поговорить?

Я изумленно уставилась на маму.

– Шутишь? Ты ни разу ни с кем не встречалась с тех пор, как умер папа. Ну, если только не убегала из дома по ночам, пока я сплю.

– Делать мне больше нечего, как тратить время на дурацкие свидания, вместо того чтобы купаться, – фыркнула мама.

– А я о чем! Сначала ты утверждаешь, что должна побыть в океане, чтобы перезапустить цикл, а потом на моих глазах милуешься с коллегой, которого я в жизни не видела. Само собой, это вызывает вопросы.

– Мы не миловались, – буркнула мама, вытирая лицо полотенцем. – Йозеф – хороший парень, вот и все. Он никогда надо мной не подшучивал, мы с ним общались как… – она замолчала, подбирая слова. – Как старые друзья, иначе и не скажешь. С ним я чувствовала себя не сиреной, а обычным человеком. Он был единственным коллегой, в присутствии которого я не испытывала напряжения. В общем, это совсем не то, о чем ты подумала. Отношения для меня сейчас невозможны. Мы просто друзья.

– Вы созванивались с тех пор, как мы вернулись домой?

Она покачала головой.

– Боюсь, это не лучшая идея.

– Почему? Так делают друзья. В смысле, поддерживают связь друг с другом. Ты собираешься рассказать ему, что унаследовала поисково-спасательный отдел компании? Переживаешь из-за того, что вынуждена скрывать от него свои секреты? Хочешь увидеть его снова? Скучаешь по нему?

Мама швырнула в меня мокрым полотенцем.

– Не знаю, Тарга. И хватит об этом. Я же не пристаю к тебе с расспросами об Антони.

Ее правда. Мама всегда была со мной деликатна.

– Ладно. Но ты ведь дашь мне знать, если у тебя кто-то появится, да?

Она устало улыбнулась.

– Конечно.

– Потому что знаешь, что я буду очень за тебя рада. Так ведь, мам?

– Да, солнышко. Знаю, что будешь рада.

– Ну и хорошо, – ответила я и заключила ее в мокрые объятия.

Эпилог

Джорджейна: «Как вы там, девчонки? Вернулись, что ли? Я тут уже целых две недели без вас торчу. Ужас! Мне столько всего нужно вам рассказать. Правда. Серьезно».

Акико: «Скоро приеду. Вы все будете дома до конца недели, да? Простите, что ушла с радаров… Все было так… м-м-м… с чего бы начать…»

Сэксони: «И я! И я здесь! Самое. Сумасшедшее. Лето. Тарга? Ты на месте?»

Я: «На месте. Скорее бы вас увидеть. Соскучилась по вашим лицам. Лето было сногсшибательным. До сих пор не верится, что все это случилось. Короче, мне точно будет что рассказать».

Сэксони: «Устроим ночевку? Джорджи, твоя мама еще в отъезде?»

Джорджейна: «Ага. Приходите. В субботу днем, в любое время. Напишите, кто из вас будет. Я куплю чего-нибудь на перекус. И не забудьте захватить купальники».

Акико: «Звучит неплохо».

Я: «Я приду».

Я погасила экран телефона, улыбнулась и перевернулась на другой бок. Взяла конверт с фрагментом дневника пани Александры, который подарил мне Мартиниуш, и вытащила из него сложенные листки. Все это время, с тех пор как мы приехали, мне не терпелось с ним ознакомиться. Я глотнула водички из бутылки, расправила бумаги и приступила к чтению.

Крушение «Сибеллен»

Отрывок из дневника Александры Иги Новак 25 декабря 1861 г.

Сегодня Рождество, и мой предприимчивый сын озаботился и преподнес мне подарок в виде чудесной книги в кожаном переплете, полной пустых страниц. К ней также прилагалась красная атласная ленточка, которой можно ее перевязать или вложить внутрь, отделяя в дальнейшем страницы заполненные от чистых. Поначалу я не знала, что с ней делать, ведь я не художник и не поэт. Увы, мое довольно скудное воображение не позволяет мне представить, что такого простая прачка может изложить на этих страницах, чтобы они представляли ценность после ее кончины. «Наполни их своими мыслями, матушка», – сказал Матеуш, когда я спросила, с какой целью он решил вручить мне сию очаровательную вещицу.

Чтобы не расстраивать моего дорогого сына, который терпеливо учил меня писать и читать, когда сам был еще довольно юн, я решила изложить в дневнике надежды и чаяния простой женщины. Не питая иллюзий, что сии рукописные заметки сохранятся в тайне, позволю себе прямо обратиться к вам, дорогой читатель, представляя вас своим далеким потомком или же пытливым исследователем, наткнувшимся на них волею случая спустя сотню лет после того, как тело их автора обратилось в прах.

Для начала позвольте представиться: пани Александра Ига Новак, супруга ясновельможного пана Эмуна Матеуша Новака и мать пана Матеуша, о котором мне многое предстоит вам поведать. Ига – это имя моей матери, царствие ей небесное, а Александрой окрестили меня, как и многих других женщин в наших краях. Будучи доброй христианкой, столь многим обязанной своим родителям, я вряд ли осмелюсь признаться вам в том, что долгие годы презирала данное мне имя за его заурядность.

Всемилостивый Господь одарил наше супружество одним ребенком. Вот мы и затронули мою любимую тему. Я с трудом удержалась, чтобы не написать «всего одним ребенком», не желая упирать на свое чадолюбие, но честности ради признаюсь вам, незнакомец, что в глубине души всегда мечтала стать матерью множества детей. Увы, моим чаяниям не суждено было сбыться, а наш добрый доктор ясновельможный пан Возник, проведя тщательнейший осмотр моей персоны, поспешил заверить меня, что и появление на свет Матеуша надлежит полагать настоящим чудом. Итак, у нас родился Матеуш, наш сын. И какой сын!..

Мне по-прежнему не верится, что мы с Эмуном дали жизнь столь одаренному человеку. Даже в юном возрасте он выказывал незаурядные интеллектуальные способности и схватывал все на лету (и да простит мне читатель сии хвалебные речи, но я твердо решила, что буду откровенной на этих страницах или вовсе не стану писать). Наверное, все матери души не чают в своих чадах, но, даже если бы я смотрела на него со стороны, юноша по имени Матеуш непременно вызвал бы в моем сердце благоговейный трепет. В нежном семнадцатилетнем возрасте он продемонстрировал склонность к предпринимательству, не присущую ни одному его предку, и еще до того, как закончил учебу, открыл собственную газету и сберег каждый заработанный грош, чтобы вложить его в судоходное предприятие, которым руководит по сей день.

Признаюсь с полною искренностью: порой его амбиции меня пугают, ведь даже сейчас он возлагает на себя такую ответственность, о которой ни я, ни Эмун не посмели бы даже мечтать. Без тени сомнения он уверяет меня в том, что в один прекрасный день я стану хозяйкой огромного дома, а я, хоть и вынуждена прикусывать язык, чтобы не засмеяться над подобными предсказаниями, где-то в глубине души верю, что если кто и сможет воплотить эту мечту в реальность, так это мой сын. С гордостью, а порой и в полном изумлении наблюдаю я за тем, с каким упорством он стремится достичь своих целей.

Завершив последнюю морскую перевозку, заставившую его проделать огромный путь в далекий край, известный под названием Вест-Индия, где процветает торговля специями (к слову, это путешествие оказалось самым длинным за всю его жизнь, и мы ужасно по нему соскучились), сын поверг и меня, и Эмуна в шок тем, что вернулся домой не один, а с супругой.

Пожалуй, он не мог бы подобрать себе более удивительную партию, поскольку я не в силах представить девушку с более странными привычками и загадочным прошлым, чем его Сибеллен. Вне всякого сомнения, она невероятно красива, но происхождение свое хранит в глубочайшей тайне и общается очень сухо и холодно со всеми, кроме самого Матеуша. Я благодарна ей хотя бы за то, что она, по всей видимости, столь же сильно хочет иметь ребенка, как я – внука.

Увы, в своих письмах Матеуш не соизволил сообщить нам, при каких обстоятельствах состоялось его знакомство с Сибеллен, как и о ее существовании, но по возвращении из своего длительного рейса привез ее с собой и представил как свою супругу. Все, что нам оставалось, – это тепло поприветствовать ее и принять в семью. Порой решения, от которых зависит наша жизнь, принимаем не мы, а те, кого мы любим. Полагаю, что, если бы я вела дневник в тот момент, когда Сибеллен впервые переступила порог нашего дома, тон этих строк показался бы вам отнюдь не столь безмятежным. Однако с тех пор я успела смириться с тем, что теперь нас четверо, и сейчас мы относительно мирно уживаемся друг с другом. Впрочем, дом у нас совсем небольшой, поэтому мне, наверное, не стоит расстраиваться из-за того, что моя невестка не слишком словоохотлива. Наверное, было бы гораздо хуже, если бы она, наоборот, совсем не умела молчать.

Но день уже подходит к концу, за окном темнеет, и, хотя Матеуш уверяет меня в том, что нам больше нет нужды экономить свечи, избавиться от старых привычек мне не так-то просто, и я вряд ли осмелюсь зажечь еще одну. Засим я прощаюсь и желаю вам счастливого Рождества. Мы снова встретимся на страницах этого дневника, когда в нашей семье произойдет что-либо, заслуживающее отдельного упоминания.

Хотя я вовсе не уверена в том, что подобное может случиться, ведь жизнь наша совершенно однообразна и стабильна, как мартовский дождь (подумать только! Видимо, где-то в глубине моей души живет маленький поэт). Не удивляйтесь, если эта запись станет первой и последней. Вполне возможно, что остальные страницы этой книги разрисуют мои юные внуки.

17 января 1862 г.

Я обещала сделать следующую запись, когда мне действительно будет о чем рассказать. Пожалуй, нынешний день как ни один другой заслуживает подробного описания. Наверное, лишь день моей свадьбы и день рождения моего сына могут сравниться с новостями, которыми я собираюсь с вами поделиться.

Итак, сегодня двадцать седьмой день рождения Матеуша. Разумеется, событие само по себе радостное, но отнюдь не оно побуждает меня тратить чернила, заполняя своими каракулями эту прекрасную чистую страницу. Матеуш и его жена Сибеллен сообщили нам, что ждут ребенка! Глядя на слова, написанные мною, я с сожалением осознаю, что они не способны передать всей радости, переполняющей мое сердце.

Сибеллен, которую я еще не успела как следует вам представить (видимо, мне понадобится время, чтобы подобрать подходящие слова, ведь я еще не встречала более странного создания, к тому же названного столь необычным именем), выглядит счастливее, чем когда-либо прежде. Сегодня она крепко меня обняла и поцеловала в обе щеки впервые с тех самых пор, как столь загадочным образом ворвалась в наши жизни. Я чуть не лишилась рассудка, а Эмун, брови которого становятся все более густыми с каждым днем, посмотрел на нас с таким изумлением, что я окончательно удостоверилась в том, что холодность невестки не ускользнула и от моего дорогого супруга.

В глубине души я не теряю надежды, что теперь, находясь в положении, жена моего сына перестанет проводить так много времени в море. Сибеллен завела привычку рано вставать по утрам и купаться так долго, что это выходит за рамки моего понимания. Порой еще до того, как забрезжит рассвет, я слышу, как она покидает дом через переднюю дверь, а возвращается лишь несколько часов спустя. Я и представить себе не могу, чего можно добиться столь длительным пребыванием в морской воде, и уже перестала просить Матеуша объяснить мне причину странного поведения его жены, ведь, по всей видимости, он искренне убежден в том, что это полезно для ее здоровья и что она не делает ничего дурного.

Другая странность произошла, когда я спросила Матеуша, в какой день Сибеллен была у доктора Возника, потому что не припоминала, чтобы она назначала с ним встречу. Ответ сына поверг меня в шок: Матеуш заявил, что его благоверная вообще не посещала врача. Когда я поинтересовалась, откуда же она тогда знает о своей беременности, сын ответил (можно подумать, любая женщина способна без труда определить состояние собственного здоровья), что она это знает, и точка. Я попросила его непременно отвести супругу к доктору и удостовериться в том, что та действительно ждет ребенка, ведь всех нас постигло бы разочарование, если бы оказалось, что она ошиблась. Сын смерил меня суровым взором (признаться, я его терпеть не могу), и я тотчас поняла, что переусердствовала, а потому заставила себя замолчать.

Тогда я решила, что до поры до времени постараюсь не вмешиваться в жизнь моих детей, чтобы не превратиться в назойливую свекровь, с которой когда-то была вынуждена мириться сама, и буду довольствоваться приятным ожиданием прибавления в нашем маленьком семействе.

Я с большим удовольствием представляю, как пошью для малыша какую-нибудь изящную вещицу, а Эмун всегда называет его внуком, будто уверен, что родится мальчик. Но время покажет, и, насколько нам известно (по крайней мере, если верить утверждениям Сибеллен… сама-то я, увы, не обладаю даром предвидения, присущим моей невестке), мы познакомимся с малышом уже этой осенью.

30 августа 1862 г.

Вот и подошел к концу еще один день, заслуживающий отдельного упоминания. Я сижу и пишу эти строки около полуночи, потому что так сильно взволнована, что не могу заснуть. Сегодня приходил доктор Возник, чтобы осмотреть Сибеллен и отчитаться о состоянии ее здоровья. С каждым днем моя невестка становится все крупнее, и раз-другой мне даже посчастливилось почувствовать, как дитя толкается у нее в животе.

Доктор Возник долго ощупывал ее руками и удивительным приспособлением под названием стетоскоп, которое привез из Франции. При помощи этого прибора он услышал, как бьются сердца двух малышей! Лучшего нельзя и представить, ведь это значит, что у Сибеллен будут близнецы. Старое мое сердце с трудом выносит подобные потрясения, ведь ни у Новаков, ни у Калфов (такую фамилию я носила в девичестве) никогда прежде не рождались двойняшки.

Матеуш был в полном восторге, когда выяснилось, что они ждут не одного, а сразу двоих детей, но Сибеллен, казалось, нисколько этому не удивилась. Возможно, она знала это с самого начала, но никогда не говорила вслух. Все мы были просто потрясены, когда она вдруг спросила врача, какого пола будут ее дети. Видимо, это неизвестно даже ей. Доктор Возник, отдадим ему должное, ответил, что не осмелится высказывать свои догадки, ведь ни одной точной науке не под силу определить пол ребенка, пока тот в утробе матери.

Прежде чем наш добрый доктор ушел, мне удалось улучить момент, чтобы побеседовать с ним с глазу на глаз. Я спросила его, не опасно ли беременной купаться в море, и с удивлением узнала, что, если вода достаточно теплая, она не только не повредит, но и пойдет женщине на пользу (при этом доктор уточнил, что некоторые его коллеги с ним не согласились бы).

Август в этом году выдался очень жарким, и я должна вам признаться, что и сама разок-другой поддалась искушению сходить на берег, чтобы насладиться исходящей от воды чудесной прохладой. Увы, пока мне придется прикусить язык, ведь доктор полагает, что здоровью моей невестки ничто не угрожает. И все же я просто поражена тем, с какими упорством и последовательностью она выполняет свои ежедневные процедуры. На этой стадии беременности большинство знакомых мне женщин ведут себя крайне осторожно и стараются побольше отдыхать. Но не Сибеллен.

Я чувствую, что она по-прежнему полна энергии, а значит, пора наконец поведать вам о ней, этой поистине загадочной женщине.

С тех пор как Матеуш руководит собственной службой доставки, которая развивается и по сей день, его часто подолгу не бывает дома. Выполнив последний заказ (постойте, да ведь я вам об этом писала… надеюсь, дорогой читатель простит старушку за ее забывчивость), он вернулся домой осенью 1861 года, будучи уже женатым на красавице Сибеллен.

Помню, когда я впервые ее увидела, то сразу подумала, что в жизни не встречала столь миловидной особы. Бледная, как фарфор, кожа, ярко-голубые глаза и черные будто ночь волосы… Но вовсе не красота отличает Сибеллен от других женщин, а ее привычки и пристрастия. Точнее, их отсутствие.

Во время нашего знакомства невестка ничего не смогла рассказать нам о себе. Разумеется, мы сразу поинтересовались, откуда она родом, из какой семьи, есть ли у нее образование, – словом, задали самые обычные вопросы, всегда возникающие у людей, принимающих в свою семью нового человека, – но Сибеллен упорно отказывалась отвечать. Увы, наше любопытство так и осталось неудовлетворенным, и мы по-прежнему ничего не знаем о жене нашего сына. Такое ощущение, что ей вполне достаточно обменяться со мной и Эмуном парой фраз даже в те редкие минуты, которые она проводит в нашей компании.

Я вовсе не желаю, чтобы у вас сложилось впечатление, будто Сибеллен недружелюбна или груба, ведь в общении с нами она всегда проявляет вежливость и уважение… порой от нее даже исходит тепло! И все же меня не покидает чувство, что она не желает видеть подле себя никого, кроме Матеуша. Такое отношение глубоко ранит нас, простых людей, всегда мечтавших о большой сплоченной семье, подобной тем, в каких выросли мы сами. Увы! Супруга, которую выбрал наш дорогой сын, лишает нас этой возможности.

Я не раз обсуждала это с Матеушем, но не уверена, стоит ли проявлять настойчивость. Порой сын говорит со мной таким резким тоном, что я невольно чувствую себя назойливой свекровью, которой твердо пообещала себе не становиться. Мне удалось выведать у него лишь, что они познакомились на маленьком островке в Вест-Индии, куда Матеуш доставлял один из заказов, и сразу поняли, что будут вместе до конца своих дней. До дома было еще несколько месяцев пути, поэтому они решили пожениться на чужбине.

Матеуш описывал жителей Вест-Индии как добросердечных, жизнерадостных людей с темной от солнца кожей. Но Сибеллен совсем не такая. Впрочем, что малообразованная пожилая прачка может знать о подобных вещах? Нога моя никогда не ступала за пределы нашей родной деревни, и я даже не могу представить себе удивительные миры, которые видит мой сын, путешествуя по всему свету. Мой (надеюсь) довольно обширный словарный запас – это огромное благословение, дарованное мне моим чудесным сыном, а большего мне и не нужно. Когда-то я и мечтать не смела, что буду, вот как сейчас, наполнять пустые страницы книги своими мыслями.

15 сентября 1862 г.

По мере того как приближается день нашего знакомства с двумя новорожденными внуками, лето кажется моим стареющим глазам еще прекраснее. Моя невестка – самая крупная беременная женщина из всех, что я когда-либо видела, и Эмун все время задается вопросом, не ошибся ли доктор и не ждет ли она на самом деле тройню. Разумеется, мой супруг шутит, но у нашей Сибеллен действительно такой большой живот, что в нем хватило бы места даже на трех младенцев. Сейчас она, образно выражаясь, размером с дом. Будучи к тому же самой рослой женщиной в нашей округе (слава Господу, что Матеуш чуть не на голову выше своего отца, ведь в противном случае он чувствовал бы себя неполноценным рядом с супругой), она достаточно сильна, чтобы носить такую тяжесть. Добрый доктор Возник полагает, что детки должны появиться на свет в конце месяца. Стало быть, до их рождения осталось всего две недели, поэтому приготовления к этому радостному событию идут полным ходом.

Сибеллен оказала мне большую честь, попросив меня присутствовать при родах, а также любезно приняла мое предложение пригласить ту же повитуху (Ану), что оказывала мне помощь при рождении Матеуша. Доктор Возник с присущей ему скромностью признал, что в вопросах деторождения Ана разбирается лучше, чем он сам. Просьбу Сибеллен я воспринимаю исключительно как знак доверия и вовсе не считаю ее очередным свидетельством того, что невестка наша не знает в деревне ни души, а значит, и ни одной хорошей повитухи.

16 сентября 1862 г.

Как видите, моя предыдущая запись была сделана только вчера, а нынче я вновь взялась за перо. Однако столь частое обращение к этим страницам объясняется отнюдь не внезапно появившейся у меня привычкой, что в моем возрасте было бы даже предосудительно. Просто я так взволнована событиями этого утра, что чувствую себя обязанной их изложить письменно. Боюсь, если я этого не сделаю, то завтра проснусь и решу, что мне все пригрезилось.

Как и во всякое воскресенье, мы с Эмуном посетили мессу. Когда Матеуша нет дома, Сибеллен никогда не ходит с нами в церковь. Он снова в отъезде, поэтому мы оставили невестку проводить утро в одиночестве.

Возвращаясь со службы, мы, подходя к нашему двору, заметили, что передняя дверь дома приоткрыта. Мы посмотрели по сторонам в поисках Сибеллен, но той нигде не было видно. Дабы удостовериться, что к нам не пробрался вор и не случилось ничего дурного (нечасто моему сердцу приходилось так сильно биться, как в тот момент, когда я украдкой заглядывала в собственный темный дом, боясь увидеть что-то нехорошее), мы осторожно подобрались к двери и крадучись вошли. И увидели, что кто-то поставил в гостиной (она и столовая) рядом с камином ванну и наполнил ее горячей водой наполовину.

Дом пропитался запахом водорослей. Удивленные, мы вышли на улицу, и нашим взорам предстала еще более удивительная картина: Сибеллен поднималась по длинной тропе, ведущей от побережья к дому, неся на плечах коромысло, к которому были цепями привязаны два наших самых больших ведра. В них плескалась вода. Мало того что невестка наша совершала крутой подъем (выпятив огромный живот, торчащий из-под ее груди, словно нос корабля), так она еще и взвалила на себя сию тяжелую ношу, притом, казалось, не испытывая ни малейшего напряжения. Эмун чуть было не споткнулся, бросившись ей на помощь. Когда он добежал до Сибеллен, та выглядела очень робкой, как и подобает добропорядочной молодой женщине, хотя я убеждена, что она совершенно не сожалела о своем глупом поступке, а всего-навсего смутилась из-за того, что ее застали врасплох.

Затаив дыхание, я наблюдала за ними с вершины тропы с застывшими на губах упреками, готовая обвинить невестку, что та подвергла себя и детей Матеуша, наших нерожденных внуков, столь серьезному риску. Тем временем Сибеллен опустила ведра с водой на землю и позволила Эмуну их взять. Из-за крутизны склона ведра накренились, и добрая половина воды оказалась на земле. Моя невестка отстраненно за этим наблюдала, и я (надо знать ее нрав) с облегчением увидела, что она пришла в себя. Но потрясение на том отнюдь не закончилось.

Мой дорогой супруг уже немолод, и его благородное стремление оказать помощь принесло ему одни страдания – склонившись под тяжестью коромысла, он едва переставлял трясущиеся и подгибающиеся ноги. Ведра качались из стороны в сторону, выплескивая воду на тропу.

Заметив, с каким напряжением бедный Эмун продвигается вперед, Сибеллен принялась упрашивать его опустить ведра на землю. Эмун внял ей, но лишь потому, что его ноги и спина были слишком слабы. Лицо Сибеллен выражало столь искреннее беспокойство за свекра, что на мгновение вся моя злость испарилась, а сердце наполнилось любовью к нашей дорогой невестке.

И тут я лишилась дара речи: прежде чем Эмун успел перевести дыхание, она вновь пристроила себе на плечи коромысло и проделала остаток пути с такой легкостью, словно то, что отягощало ее плечи, весило меньше вязаной шали. Поравнявшись со мной, Сибеллен поприветствовала меня кивком и словом «мама», а я так и осталась стоять на месте, раскрыв рот от изумления (что было, разумеется, неделикатно, но могу вас заверить, что я в жизни не испытывала столь серьезного потрясения).

Мы с Эмуном последовали за Сибеллен. Она вошла в дом и вылила воду в стоявший на огне огромный железный горшок. Удивление наше было столь велико, что мы не стали ни о чем расспрашивать невестку, но, когда наступил вечер, я все-таки поинтересовалась, с чего ей пришло в голову наполнить ванну морской водой. Чем плоха вода из колодца? Почему нельзя было дождаться возвращения Матеуша и отправить за водой его? Сибеллен отвечала, что боли в тазу всему виной: только морская вода их облегчает, и дожидаться Матеуша было выше ее сил, но и когда он вернется, докучать ему просьбами она не станет, поскольку ей совсем нетрудно наполнить ванну без его помощи.

В сотый раз я поразилась тому, насколько же странным был народ, к которому, по всей видимости, принадлежала моя невестка.

Едва я оправилась от пережитого шока, как мой дорогой Эмун вслед за Сибеллен решил искупаться в морской воде, которая к тому времени стала чуть теплой. Я лишь вопросительно на него посмотрела, а он дал мне ответ: «Ну, раз уж наша беременная принимает такие ванны, кто я такой, чтобы называть это глупостью? Быть может, животворящая сила морской соли и мне вернет хоть часть молодецкой удали».

3 октября 1862 г.

Вчера с Божьей помощью явились на свет наши близнецы. Они покинули утробу матери рано утром – Ана едва успела прийти. Признаться, я в жизни не видела таких легких родов. Прежде чем рассказать вам подробности, надобно упомянуть, что Матеуш до сих пор не осчастливил нас своим появлением, хотя должен был приехать еще несколько недель назад. Морские путешествия никогда не поддавались прогнозам, ведь многое зависит от погодных условий (задержки могут быть вызваны как бурями, так и недостаточной силой или неверным направлением ветра), но я знаю, что мой дорогой сын прилагает все усилия, чтобы вернуться как можно скорее, ведь он, конечно же, помнит, что его первенцы должны родиться в конце сентября.

Когда Матеуш задерживается, мы очень стараемся за него не волноваться. Происходит это довольно часто, поскольку в Северном и Балтийском морях постоянно случаются шторма. Матеуш справляется со своими обязанностями не хуже любого другого капитана и всегда делает все возможное, чтобы поскорее добраться до дома. Я не уверена, что Сибеллен это понимает, ведь всякий раз, когда мужа нет рядом, ее одолевает тоска. Бедная женщина, которая бо́льшую часть времени и двух слов не желает вымолвить, в такие минуты без конца сетует на то, что Матеуша все нет и нет, и, кажется, поднимает эту тему значительно чаще, чем любую другую.

Нынче утром я, только раскрыв глаза, услышала, как хлопнула входная дверь. Дом наш настолько мал, что покинуть его пределы, невольно не оповестив об этом остальных, не дано никому. Я выглянула из окна нашей спальни (мы с Эмуном занимаем верхний этаж) и увидела, как Сибеллен выходит во двор, наверное, для того чтобы облегчиться. Сама не знаю почему, но я вдруг почувствовала, что должна непременно за ней проследить. И не зря.

Пока я поднималась с постели, проснулся Эмун, и я сказала ему, что собираюсь посмотреть, куда пошла Сибеллен. Не дожидаясь, пока я его об этом попрошу, супруг предложил мне поставить в известность Ану. Я велела ему не тревожиться, поскольку не видела никаких очевидных поводов для беспокойства. Но когда оказалась у входной двери, поняла, что ошиблась – мои босые ноги (я не успела обуться) наступили на что-то мокрое. От двери тянулся влажный след, означавший одно из двух: или Сибеллен пролила что-то по пути из спальни к двери, или у нее отошли воды. В общем, я крикнула Эмуну предупредить Ану, и тот выскочил из постели быстрее, чем положено человеку в его возрасте.

Не обнаружив Сибеллен во дворе и у отхожего места, я забеспокоилась, принялась крутить головой и заметила невестку на тропе, ведущей к морю. Живот мой прорезала острая боль, когда я поняла, что она удаляется от дома. Эмун выбежал на улицу, размахивая шляпой, и тоже заприметил невестку. Мы изумленно переглянулись и помчались за Сибеллен, крича ей вслед. Она остановилась и повернулась к нам. Я поняла, что роды уже начались, но лицо беглянки не выражало никаких эмоций, и мне ни за что не удалось бы угадать, что она замышляла. Осмелюсь предположить, что невестка была расстроена тем, что мы остановили ее, но не воспротивилась, когда мы повели ее в дом (времени на раздумья и объяснения не оставалось), где уложили в постель, после чего Эмун пошел за Аной.

Мне не так часто доводилось присутствовать при родах, всего лишь дважды. Свои собственные я не считаю, ведь дать жизнь ребенку и наблюдать за этим таинством – совсем не одно и то же, и всякое сравнение здесь неуместно. Один раз я провела целый день у жены нашего соседа Паулы, она мучилась с раннего утра, но успешно произвела на свет девочку. В другой раз молитвой и присутствием помогала своей родной сестре Аделаиде, роды которой тоже были настолько долгими и болезненными, что бедняжка их не пережила. В то время я была юна и впечатлительна, и увиденное до того меня испугало, что долгое время деторождение казалось мне очень опасным делом. Теперь же, поприсутствовав при третьих родах, я понимаю, что все женщины различны и процесс появления на свет малыша далеко не всегда протекает долго и мучительно (чего, увы, нельзя сказать о моем собственном опыте).

К тому времени как прибыли Ана и Эмун, показалась головка первого ребенка. Конечно, я очень хотела бы написать, что всячески поддерживала Сибеллен, но справедливости ради признаю, что это она стала моим утешением. Порой моя невестка кажется мне поистине удивительным созданием.

Сибеллен родила своих мальчиков (да, Эмун был прав) так легко, будто делала это с дюжину раз. Она ни на что не жаловалась и не кричала, а, сосредоточившись на стоявшей перед ней задаче, терпеливо ее исполняла. С удивлением наблюдая за этим чудом, я предположила, что все дело в габаритах нашей невестки и силе, которые, по всей видимости, давали ей определенное преимущество в этом нелегком деле. Впрочем, подумать об этом как следует я не успела, ведь как раз в ту минуту первый младенец покинул материнское лоно, приветствуя нас своим плачем.

Ана обвязала его маленькое пухлое запястье ниточкой, чтобы мы не забыли, какой из близнецов родился первым и всегда называли его старшим. Вскоре появился и его брат. Едва мы успели омыть новорожденных, как Сибеллен спросила, какого они пола. Мы с радостью сообщили ей, что она родила двоих здоровых мальчиков. У того, что появился на свет первым и был старше на целую минуту, на голове рос пучок черных волос, а кожа была бледной, прямо как у его матери. А вот младшенький, более смуглый, родился лысым. Сибеллен раскинула руки, и мы отдали ей малышей, которые сразу же присосались к материнской груди. Вскоре все трое сладко задремали, а мы с Аной прибрали в комнате и поделились новостями с Эмуном.

Когда Сибеллен проснулась, я впервые за время нашего знакомства увидела, как она плачет. Невестка, склонившись над своими прекрасными сыновьями, проливала слезы беззвучно, но казалось, они никогда не перестанут течь по ее щекам. И причиной ее слез я в ту минуту сочла – что списываю на собственные недомыслие и некое предубеждение – скорее неизбывное горе, чем светлую радость. Впрочем, угадать, какие чувства испытывает моя невестка, практически невозможно, поэтому я, пожалуй, только раз упомяну подмеченную мною странную грусть, скользившую в ее взгляде. Куда спокойнее думать, что всему виною отсутствие Матеуша.

Вечером Сибеллен удалось удивить нас снова: она попросила нас придумать ее сыновьям имена. Я посчитала правильным сначала справиться о ее собственных предпочтениях, на что она ответила, что лично у нее их нет, но Матеуш составил небольшой список имен, который хранится в его рабочем столе. Я отыскала листок и прочла дюжину-другую вариантов, подобранных моим сыном для обоих полов. Решив, что в начале списка идут его самые любимые имена, мы с Эмуном окрестили старшего из близнецов Эмуном Яном Новаком. Глаза моего супруга налились слезами, когда он увидел, какое имя Матеуш поставил на первое место, да и сама я, признаться, почувствовала, как внутри у меня все сжалось от столь нежного проявления сыновней любви. Второе по списку имя мы решили дать младшему мальчику, который отныне будет известен как Михал Людвик Новак.

Итак, мы с Эмуном вне себя от радости и с нетерпением ждем, когда же наш Матеуш наконец вернется и познакомится с сыновьями. Я стала бабушкой и не устаю благодарить Господа за то, что тот послал мне двух здоровых внуков.

12 октября 1862 г.

Рада сообщить, что вчера вечером, когда его сыновьям исполнилось по восемь дней от роду, Матеуш наконец-то вернулся домой. Его прибытие было очень своевременным, ведь с каждым днем нашей невесткой все больше овладевала меланхолия. Все это время состояние Сибеллен очень тревожило и меня, и Эмуна, но теперь я с огромным облегчением могу написать, что она никогда не выглядела такой счастливой, как сейчас, с тех самых пор как узнала о том, что беременна.

Когда я вижу, как мой дорогой сын держит на руках обоих малышей, сердце мое переполняет любовь. Я твердо намерена простить Сибеллен ее странности за то счастье, которое она даровала моей семье. Ведь женщину, благодаря которой на свет появились столь прекрасные создания, следует холить и лелеять.

4 октября 1863 г.

Прошел год с тех пор, как я сделала последнюю запись, и лишь первый день рождения моих внуков напомнил мне об обязанности время от времени докладывать вам о происходящем. Каким же насыщенным выдался этот год!

Даже один маленький ребенок доставляет массу хлопот, а когда в доме их двое, кажется, все время посвящено им. Не просите у меня разъяснений, полагаю, мое мнение пристрастно, но никогда прежде мой труд не был так востребован, как сейчас, ведь занята я с раннего утра до поздней ночи. И меня не покидает ощущение, что своим появлением малыши преподнесли мне дар забвения, ведь я почти не помню, какой была моя жизнь до того, как в ней появились Эмун-младший (старший) и Михал (младший).

Вне всякого сомнения, мои внуки – самые одаренные малыши из всех, что когда-либо рождались. Как ни странно, они совсем не похожи друг на друга. Эмун-младший во всех отношениях напоминает мать. С тех пор как он появился на свет, его черные волосы отросли и стали только гуще. Кожа его бледна, точь-в-точь фарфор, а глаза – цвета моря в солнечный летний день. Он тихий, задумчивый и, кажется, слишком серьезно относится ко всему происходящему. Видимо, отнюдь не все дети беззаботны – кажется, даже в своем нежном возрасте Эмун-младший несет на своих слабых плечиках бремя всего мира (или, по крайней мере, разделяет мамину склонность к меланхолии). Конечно, я безумно его люблю, но все равно не могу понять, что тяготит его задумчивую головку. Рассмешить мальчика очень непросто, хотя в те редкие минуты, когда нам это удается, смех его льется самой красивой на свете мелодией. Кроме того, малыш очень привязан к матери и отрывается от нее с крайней неохотой.

Михал, в свою очередь, точная копия Матеуша. Его кожа смуглее, волосы – они отросли – темно-каштанового цвета, на щеках играет здоровый румянец. У него завидный аппетит. Его большие карие глаза пронзают мое сердце, точь-в-точь как глаза его отца в молодости. Михал очень бойкий и любознательный, все время хохочет и без конца болтает, словно ему нравится, как звучит его собственный голос. Порой мне кажется, что мне представилась возможность совершить путешествие во времени и снова увидеть моего сына малышом, до того они с Матеушем похожи.

Он совсем не боится отойти от Сибеллен, хотя только-только научился ходить. Мальчик уже изучил каждый уголок нашего дома и двора, и я уверена, что однажды этот непоседливый ребенок всех нас доведет до седых волос (впрочем, у меня других и не осталось).

В общем, наш дом наполнен (или, как говорит Матеуш, залит) веселым детским смехом. Каждый день внуки вытворяют что-то эдакое, не уставая меня удивлять. Только сейчас, когда оба мальчика спят, я, преодолевая дрему, наконец улучила минутку, чтобы сделать эту запись и вспомнить, каково это, когда в доме царит тишина.

8 февраля 1864 г.

Пора признать очевидное. Матеуш изо дня в день заводит один и тот же разговор, а я всякий раз ему возражаю, но в глубине души понимаю, что мой сын прав. Наш дом стал слишком мал для разросшейся семьи. Мы буквально сидим друг у друга на голове и постоянно сталкиваемся локтями. Мальчики не дают мне и матери ни минуты покоя, а к Матеушу вечерами приходят посетители, чтобы обсудить дела, и это притом, что у него есть своя контора, расположенная рядом с причалом. Я очень радовалась, что нас стало так много, когда малыши только начинали ходить. Но теперь мальчики приспособили для своих игр весь дом, и жить в нем стало очень сложно. Когда Матеуш в отъезде, мы с Эмуном и с Сибеллен еще как-то справляемся. Но стоит Матеушу вернуться домой, и я – могу вам в том поклясться – слышу, как половицы начинают скрипеть от напряжения. Поэтому, когда на прошлой неделе Матеуш снова обмолвился, что будет подыскивать нам новое жилье, я впервые не стала с ним пререкаться. Уж что-что, а признавать поражение я умею. Эмун, в свою очередь, предложил снести наш дом и на его месте возвести новый, и я так на него разозлилась, что чуть было не швырнула в него сковородкой. Нет, никто и никогда не посмеет так поступить, покуда я жива, отрезала я. Моя непреклонность заставила Матеуша, а с ним и Эмуна, искать решение вне привычных мне стен.

О финансовом положении моего дорогого сына я знаю лишь, что оно постоянно растет. В полной мере я осознала это только на церемонии крещения его нового корабля. С год назад Матеуш обмолвился, что строится еще одно судно, которое пополнит его флотилию, но я совсем об этом забыла. И, конечно, не предполагала, что речь тогда шла о настолько совершенном корабле. Но когда я увидела его своими глазами, поняла, насколько успешно идут дела у моего сына.

Судно, которое мы крестили, разумеется, было названо в честь Сибеллен. Пока Матеуш с гордостью демонстрировал нам верхнюю и нижнюю палубы, на берегу, привлеченные музыкой, столпились зеваки. Никогда прежде нога моя не ступала на борт такого великолепного корабля – да что там корабля, я и на весельной лодке ни разу не плавала, но мне всегда было достаточно одного взгляда, чтобы распознать хорошее судно. Справедливости ради отмечу, что в жизни не видела ничего подобного. «Сибеллен» была (кажется, мужчины всегда обращаются к своему кораблю в женском роде) построена на судостроительной верфи неподалеку от Гданьска. Она еще издали впечатлила меня изящными изгибами корпуса и белоснежными парусами, которые скоро помчат ее на крыльях ветра в открытое море. Даже штурвал у нее был чудесным, единственным в своем роде, ведь его рукоятки украшали вырезанные вручную узоры в форме кельтских узлов. Вероятно, Матеуш видел что-то подобное, когда путешествовал в Ирландию.

Наш дорогой сын гордо провел нас к капитанской каюте, которая оказалась настолько велика, что могла вместить четверых человек, и была благоразумно оснащена туалетом и ванной. По сравнению с корабельной кухней моя собственная напомнила мне шкаф. Впрочем, ничего удивительного, ведь команда сего судна составляет семь десятков человек, и всех надо накормить и напоить. Сын также показал нам каюты моряков, трюмы для хранения товаров и пресной воды, и оружейные палубы, оснащенные восемью пушками (я с тревогой задумалась, для каких целей они предназначались). Мне ни за что на свете не вспомнить наименования всех частей корабля: такое ощущение, что морякам нравится придумывать собственное название едва ли не каждому куску дерева, но я обратила внимание на шесть гребных шлюпок, надежно укрепленных, однако легко спускаемых на случай, если команде потребуется срочно его покинуть.

Более же всего поразила меня деревянная скульптура, прикрепленная к передней части корабля под бушпритом. Матеуш объяснил, что она называется носовой фигурой. Вырезали ее в форме мифического существа, которое представляет собой женщину с рыбьим хвостом. Ясно как день, что прообразом этой русалки послужила Сибеллен. Как же они похожи! Нет никаких сомнений, чье лицо украшает переднюю часть судна.

Прежде я никогда не видела, чтобы Сибеллен гневалась – ни на Матеуша, ни на кого бы то ни было. Порой она бывала угрюма, но на моей памяти ни разу не выходила из себя. Так было до сегодняшнего дня. Видите ли, деревянное изваяние стало для нее большим сюрпризом, хотя, казалось бы, чему тут удивляться, если корабль назван в твою честь? Увы, моя невестка совсем не обрадовалась, напротив, пришла в ярость, встревожив и расстроив своей реакцией всех присутствующих, а больше всего, конечно, Матеуша.

Впрочем, я благодарна Сибеллен, что она не обрушила свой гнев на мужа публично, на глазах у зевак и гостей, а сумела сдержать эмоции и выплеснула их, только когда мы оказались в более приватной обстановке капитанской каюты. Едва она заговорила, мы с Эмуном и наши дальние родственники, а также друзья семьи разбрелись по судну, сделав вид, что ничего не заметили. Я слышала, как молодые супруги говорят друг с другом на повышенных тонах, но не могла разобрать ни слова. Именно в этот момент я впервые обратила внимание на то, насколько странным тембром голоса обладает моя невестка.

Я совершенно не сержусь на Матеуша за глубокие искренние чувства, которые он питает к своей жене. Так и должно быть. Я знаю, что давно утратила титул королевы сердца моего дорогого мальчика – теперь его носит Сибеллен. Однако постичь, уместно ли было с его стороны водружать деревянную голову боготворимой супруги на тело мифического существа, мне не дано. Конечно, для меня не секрет, что мужчины любят украшать свои суда фигурами худых девушек с обнаженной грудью. И мне доводилось слышать, будто военные корабли зачастую украшены изваяниями поистине жутких созданий, что представляется вполне оправданным. Но… Я всей душой надеюсь, что за странным образом не скрывается какое-нибудь богохульство, которое может прогневать Господа и обрушить на наши бедные головы страдания и несчастья.

Как бы то ни было, Матеуш и Сибеллен сумели преодолеть разногласия и помириться, поскольку никто из них более не упоминал эту ссору, а носовая фигура осталась на месте. Из капитанской каюты они вышли еще немного на взводе – лицо моего сына раскраснелось, а глаза его супруги метали молнии, – но относительно скоро обрели душевное равновесие.

Кажется, я отклонилась от темы, ведь изначально намеревалась сообщить вам, дорогой читатель, о том, что сейчас мы подыскиваем подходящее жилье для нашей разросшейся семьи, но слишком увлеклась описанием нового экспоната все разрастающейся коллекции парусных кораблей «Новака».

Рука моя до того устала, что я, пожалуй, отложу перо до той поры, когда мне снова будет что вам рассказать – например, о нашем новом доме или о чем-нибудь другом.

14 июля 1864 г.

Осмелюсь ли я утверждать, что родители непременно должны учитывать мнение бабушки, когда решают, что безопасно для ее внуков, а что нет? Матеуш вбил себе в голову, что мальчишки, которым нет еще и двух лет, непременно должны освоить верховую езду. Все потому, что во дворе нашего нового дома (нет, целого особняка, такого огромного, что я постеснялась бы описывать его в деталях), который он приобрел, имеются конюшни. Неужели их непременно надо заселить лошадьми? Семья наша никогда не занималась разведением этих животных, а значит, не стоит и начинать.

Но сегодня на ярмарке Михалу так понравился белый жеребец, что Матеуш едва не купил его сразу. Если бы мы (я и Сибеллен) не запротестовали, думаю, он моментально усадил бы мальчишку рядом с собой в седло и залихватски помчался бы верхом, точно разбойник с большой дороги. Кажется, мы с невесткой впервые занимаем сходные позиции, продиктованные нам здравым смыслом, хотя я предполагаю, что ее мнение обусловлено не тем, что мальчики слишком юны, а сугубо личными предпочтениями. Она ведь никогда не выказывала симпатии к лошадям или иным животным, кроме разве птиц и рыб. Как бы то ни было, в этой битве с безумием я буду считать ее своей союзницей.

Любопытно отметить, что сходство Эмуна-младшего с матерью проявляется и в отсутствии интереса к лошадям. Он увидел белого коня одновременно с братом, но если Михал тотчас заверещал от восторга, то Эмун-младший, сидевший на руках у Сибеллен, посмотрел на зверя с презрением. Их с матерью можно было бы изобразить на фреске в роли Мадонны и ее младенца, погруженного в сладостную сонную негу.

В итоге, несмотря на разногласия, нам удалось хотя бы на время не допустить появления в наших конюшнях буйного жеребца, крушащего все на своем пути и – не дай бог! – грозящего проломить головы моим внукам. Я думаю, что одержала победу в этой битве, но не в войне. Все, что мне остается, – это молиться, чтобы мальчики успели научиться самостоятельно орудовать ложкой и завязывать шнурки, прежде чем твердолобый отец усадит их на боевых коней.

12 августа 1864 г.

Обустройство нашего жилища (простите, особняка или замка) идет полным ходом. Нечасто мне доводилось видеть Эмуна и Матеуша в столь приподнятом расположении духа. Я предпочитаю не вдаваться в детали и слежу только за тем, чтобы каждый день наши труженики были сыты и довольны. Поверьте, подготовить этакую махину для удобного проживания – задача не из легких. Целыми днями Матеуш то работает с Эмуном и следит за плотниками, которых они наняли, то занимается делами компании в конторе. Из-за того что жизнь моего сына полна забот, я почти не видела его этим летом.

С большой неохотой, но все же он нанял капитана, которому поручил исполнить крупный заказ, поступивший прошлой весной, и позволил подняться на мостик «Сибеллен», чему я безумно рада. Надеюсь, в будущем Матеуш станет поступать так чаще, хотя он и утверждает, что привлечение настоящего морского волка – а другому он не доверил бы свой флагман – обходится предприятию в кругленькую сумму, и предупредил нас с Сибеллен, чтобы мы к этому не привыкали. Впрочем, я полагаю, сын мой очень переживает не из-за денег, а потому, что не он поведет «Сибеллен» в следующий рейс. Думаю, ему стоит утешиться одной простой истиной: рано или поздно настанет день, когда он будет вершить дела исключительно на суше, денно и нощно пребывая в своей конторе. Поскорее бы настало это время!..

Особняк наш расположен за деревней, примерно в часе ходьбы от родного дома, который в сравнении с новым заметно проигрывает, ибо напоминает убогую лачугу. Конечно, я очень рада, что мы будем жить в такой роскошной резиденции, но в душе моей нет покоя. Что подумают о нас давние соседи? Скажут, верно, что деньги лишили нас разума, ибо к чему чаду Господню подобная роскошь? В конце концов, Эмун – простой плотник, его отец, дед и дед его деда занимались этим ремеслом. Одному лишь Матеушу удалось вопреки всему изменить судьбу Новаков. Даже не знаю, как я буду чувствовать себя в комнатах, которым, кажется, нет ни конца, ни края. Как не утратить себя и семью в этаком пространстве?

Матеуш сообщил мне, что с нами в особняке будут жить нанятые им слуги, как принято у истинных ясновельможных панов (куда нам до шляхетских родов!). Каждому члену семьи он выделил по большой комнате, высказав мнение, что люди благородного происхождения должны жить именно так. Меня же пугают и исполинская кровать, и высокие своды над головой, и слуги (подумайте только!), что по утрам будут помогать нам одеваться. Чтобы не обижать сына, я втайне от него поинтересовалась у моего дорогого супруга, не против ли он, чтобы мы и дальше пребывали вместе. Казалось, Эмун испытал большое облегчение, узнав, что я чувствую то же, что и он.

Матеуш утверждает, что мне больше не придется тратить время на готовку и стирку, и считает, что теперь я смогу посвятить себя другим делам. Но каким? Я представления не имею, чем буду заполнять свои дни, кроме молитвы, ведения этого дневника и воспитания внуков. Единственное, что еще занимает меня, так это зелень и земля. Я едва ли отличу розу от маргаритки, но травы и овощи мне удавались всегда. А к особняку примыкает дивный заросший сад, который наверняка требует тщательного ухода. Матеуш намеревался нанять садовника, но я попросила его не спешить и позволить пока повозиться там мне. По крайней мере, я не разбираюсь лишь в декоративном садоводстве.

Сибеллен ко всей этой суете безразлична, и обустройство нового жилища ей не в радость. Я спросила, хочет ли она поскорее переехать в особняк, а она пожала плечами и сказала, что не видит особой разницы, просто в нем больше комнат, поэтому нам придется целыми днями бегать за мальчишками по всему дому. Мы с невесткой вновь пришли к согласию, что порадовало меня.

Осенью Матеушу предстоит отправиться в длительный рейс – мой сын проведет месяцы на мостике «Сибеллен». Сезон неблагоприятен для плавания за три моря, но выбирать не приходится, ведь заказ поступил от государства. Всякий раз, по мере того как близится час отъезда Матеуша, безмятежность Сибеллен сменяется волнением, а затем и тревогой. Порой я невольно представляю себе их брак как некие весы: в состоянии покоя их чаши находятся в идеальном равновесии.

4 марта 1866 г.

Я не бралась за сей дневник два года и, не будь я так занята с раннего утра и до вечерней молитвы, мучилась бы от стыда за столь пренебрежительное к нему отношение. Но такова жизнь. И пишу я лишь потому, что Матеуш снова в рейсе, а я едва владею собой, надоедая Господу всякий раз, когда сын мой находится в море в такую погоду. Я могу лишь надеяться, что беда обойдет его стороной, ведь море треплет ужасная буря. В такие ночи я порой думаю, как было бы славно, если бы наша семья жила где-нибудь подальше от бездонной холодной пучины и занималась, скажем, выращиванием хмеля.

В нашем прекрасном новом доме, где почти каждая комната отапливается камином или горячей керамической печью, мы как у Христа за пазухой, но как же здесь пусто, когда рядом нет Матеуша! Сибеллен почти невыносима в своей тоске, и мальчики (особенно Эмун-младший) невольно перенимают ее состояние, и черная меланхолия овладевает даже слугами.

В это время года морские путешествия особенно опасны. Давняя история, когда Матеуш, увлекшийся приведением в порядок нашего нового дома, отправил вместо себя в плавание одного славного малого, кажется нам теперь жестокой насмешкой, ведь его снова нет рядом с нами. Я бы с удовольствием обменяла этот роскошный особняк, полный мебели и предметов искусства, привезенных из-за границы, на согласие дорогого Матеуша не покидать нас в такие дни.

Я пишу эти строки в наших с Эмуном апартаментах, а ветки бьются о стены дома среди непроглядной тьмы под шум проливного дождя. Сибеллен сидит в своей гостиной, в камине тихо потрескивает огонь, а мальчики играют на ковре у нее в ногах. Чаще всего она устраивается у окна и смотрит на море, хотя я решительно не понимаю, что можно разглядеть в такую ночь.

Эмун храпит, заснув в кресле перед камином, на груди у него лежит перевернутая книга, а очки съехали на кончик носа. И я никак не могу решить, разбудить ли мне его, чтобы рассказать о странном разговоре, состоявшемся у меня с Сибеллен пару часов назад.

Я пошла проведать невестку, потому что не видела ни ее, ни мальчиков уже несколько часов, а шторм продолжал усиливаться. Я знала, что она будет волноваться за Матеуша, и не ошиблась. Когда я вошла в ее гостиную, Сибеллен сидела в кресле у расположенного в эркере окна, поджав под себя ноги (до чего странная поза – конечно же, благовоспитанных леди, даже таких бедных, как я, учат сидеть совсем не так).

Мои внуки, которым сейчас по три с половиной года, играли с деревянными кубиками вместе со своей нянькой Каролиной (которая появилась у нас совсем недавно и, признаться, вряд ли стоит затрачиваемых на нее средств).

Немного посидев рядом с Сибеллен, я наконец поднялась и решилась спросить ее, чем она так опечалена: Матеуш – опытный моряк и вполне способен справиться с неблагоприятными погодными условиями не хуже других. Невестка ответила, что дело совсем не в этом. Мол, она, конечно, переживает за Матеуша, когда тот отправляется в длительные путешествия, особенно зимой, но гораздо больше тяготит ее то, в каком направлении развивается ее собственная жизнь.

Я была просто потрясена услышанным и с трудом подавила желание отвесить невестке пощечину за столь вопиющую неблагодарность, как вдруг поняла, что она вовсе не жалуется на свое имущественное или семейное положение, а философствует (подумать только!). Тогда я попросила ее объяснить, что она имеет в виду, ведь мне по-прежнему было трудно осознать, как столь прекрасная женщина с двумя чудесными сыновьями и любящим, богатым супругом может чувствовать себя несчастной.

В этот момент невестка посмотрела мне прямо в глаза, и во взоре ее я прочла до того сильную тоску, что у меня перехватило дыхание. Осмелюсь заметить, дорогой читатель, что Сибеллен крайне редко смотрит кому-либо в глаза. Чаще всего взгляд ее скользит по полам и мебели. И до бесед на отвлеченные темы она снисходит крайне редко.

Но два часа назад она сказала мне: «Знаете, мама, а ведь я хотела дочь». Коротко и ясно. И по глазам ее я поняла, что в сердце этой женщины поселилась какая-то пустота, которую по той или иной причине не могли заполнить ее сыновья. Какие же противоречивые чувства нахлынули на меня в эту минуту! С одной стороны, я сильно разозлилась на Сибеллен за то, что та считала, будто рождение этих замечательных мальчиков было чем-то само собой разумеющимся, но с другой – была огорчена из-за того, что тайное желание этой странной женщины не стало явью (впрочем, грусть моя быстро прошла, ведь что мешало Сибеллен завести еще одного ребенка?).

Тогда я спросила невестку, почему бы той не попытаться еще раз, но глаза ее уже оторвались от моих и снова смотрели в море. «Вы не понимаете, – уронила Сибеллен, будто обращалась не ко мне, а к самой себе. – Мне придется очень надолго уехать, чтобы у меня снова появился шанс родить ребенка».

«Как ни жаль, но я действительно тебя не понимаю, – ответила я. – О чем ты?» Видимо, мне не стоило задавать этот вопрос, потому что Сибеллен встала и отошла к мальчикам. Больше она не проронила ни слова. Я не знаю, раскрыла бы она мне свое сердце, будь я с ней чуть мягче, или нет, но слова ее показались мне до того бессмысленными, что я потеряла терпение, а с ним и надежду выстроить с моей невесткой более теплые отношения.

Господь не одарил меня дочерью, и бо́льшую часть жизни я прожила среди мужчин, в результате чего, вероятно, утратила всякую способность понимать представительниц своего пола, их противоречивые желания и чувства. Но думаю, дело не в этом. Просто моя невестка весьма необычного происхождения и принадлежит к загадочному народу, о странных обычаях которого я никогда не слышала.

Сколько раз я спрашивала себя, почему выбор моего сына пал именно на эту женщину! Почему он не предпочел ей одну из симпатичных паненок, с любой из которых так славно было бы, остепенившись, завести семью?

Я ложусь спать с тяжелым сердцем, уповая лишь на то, что утро вечера мудренее.

12 апреля 1864 г.

Матеуш приехал домой две недели назад, а сегодня сообщил нам, что снова покидает нас в июле. Сибеллен встала из-за стола и, не проронив ни слова, удалилась в их апартаменты. Слишком тяжело у меня на сердце, чтобы написать что-то еще, дорогой читатель, но я чувствовала, что должна непременно сообщить вам об этом хотя бы кратко, чтобы не забыть потом. Единственным моим утешением стали наши сады, в которых я всегда обретаю радость и покой. Туда я сейчас и направлюсь, прихватив свежую партию луковиц из Утрехта.

4 октября 1866 г.

Позавчера моим прелестным внукам исполнилось по четыре года. Отсутствие Матеуша ощущалось особенно остро. Мы устроили простой праздник со сладкими угощениями и играми, пригласив нескольких местных детей и их матерей. Вынуждена признать, что многие жители нашей деревни воспользовались этим событием лишь для того, чтобы воочию увидеть поместье Новаков, ведь, насколько мне известно, некоторые из них не раз отпускали колкости в адрес нашей семьи, с тех пор как мы разбогатели. Но я решила, что буду великодушна и не стану тратить чернила на доброхотов. Другим же, тем, кто с самого начала оказывали поддержку Матеушу и его предприятию, а сейчас искренне радуются его успехам и поздравляют мальчиков от всей души, я искренне благодарна.

Мой сын пропустил день рождения детей, он все еще в море. Как мы радуемся, когда он с нами! Только происходит это так редко, что мальчики уже привыкли скучать по отцу и знают, что вдали от дома он проводит больше времени, чем в его стенах. Как ни грустно, такова реальность. Видимо, за бурный рост предприятия и финансовые успехи всегда приходится платить.

Внуки мои растут каждый по-своему, и различия между ними усиливаются день ото дня. Эмун-младший становится все больше похожим на мать, тогда как Михал – на отца. Они оба – чудесные мальчишки, но когда я хожу с ними по деревне, нам постоянно говорят, мол, трудно поверить, что они братья, ведь они такие разные. Боюсь, я вынуждена согласиться с назойливыми комментаторами и, если бы сама не присутствовала при их рождении, вряд ли поверила бы в их родство.

Сибеллен с каждым днем беспокоит меня все больше. Она похудела и часто уходит из дома в очень странное время суток, из-за чего пропускает добрую половину наших трапез, а когда появляется, ест так, будто умирает от голода. Ее повышенный аппетит вкупе с потерей веса свидетельствует о слишком активном образе жизни, но я скорее умру, чем догадаюсь, чем она занимается. Вернувшись после очередной отлучки, невестка съедает столько же, сколько весит сама (кажется, пища проходит сквозь нее), а потом спит часами напролет, оставляя мальчиков на попечение мне и Каролине. Она уходит и приходит, точно призрак, и на лице ее печать печали.

Я пообещала себе пристальнее следить за передвижениями невестки и, если потребуется, известить о ее странном поведении доктора. Эта женщина – источник моего вечного любопытства и тревоги, и у меня такое ощущение, что в последнее время чувства эти только усиливаются.

6 октября 1866 г.

Вчера Матеуш вернулся домой – и как раз вовремя. Черная меланхолия, овладевшая Сибеллен, стала нагонять на меня подлинную жуть. Сегодня после ужина я поделилась с сыном впечатлениями о состоянии его супруги и своими переживаниями. Он внимательно выслушал мой рассказ и, надеюсь, усвоил мысль, которую я пыталась до него донести. Решения он не предложил, ведь проблему ему самому сперва необходимо тщательно обдумать, но я обрела уверенность в том, что он воспринял мои слова очень серьезно. Возможно, Сибеллен раздражает, что я вмешиваюсь в их жизнь, но сейчас это не играет для меня никакой роли, ведь ее состояние влияет на настроение всех обитателей нашего особняка, и больше всего – на моих дорогих внуков. Матеуш пообещал мне поговорить с супругой. Вот и посмотрим, что из этого выйдет.

10 октября 1866 г.

Прошу извинить, дорогой читатель, но невоздержанный язык приведет меня прямиком в ад! Во имя чего я позволила себе сунуть свой нос в чужие дела? Дура баба! Подначил меня не иначе как сам Сатана!.. Молодые Новаки наконец-то обсудили длительное отсутствие Матеуша и пришли к ужасному решению, не посоветовавшись ни со мной, ни с Эмуном.

А ведь я вполне могла заподозрить неладное, увидев, как Сибеллен впервые за несколько месяцев улыбнулась. Сердце мое, которое поначалу воспряло, когда я застала невестку в приподнятом настроении, тотчас упало, когда за ужином ситуация прояснилась. Поверить не могу, что все это привело к столь неприятным последствиям. Значит, отныне я зашью свой рот вязальным крючком и больше никогда его не раскрою.

Итак, Матеуш решил, что Сибеллен и мальчики отправятся с ним в ближайшее путешествие, запланированное на апрель следующего года. Сын издал соответствующий приказ, а также зарегистрировал дату отбытия в торговом журнале. Я чувствую себя преданной и одинокой.

За ужином Матеуш весело болтал о своих планах, удивляясь, почему эта идея не пришла ему в голову раньше. Я осмелилась высказать предположение, что на судне не место женщинам и детям. Сын возразил, назвав эту мысль абсурдной, и добавил, что в дальние плавания отправляются не только моряки – многие люди с чадами и домочадцами пересекают даже Атлантический океан, чтобы попасть в Северную Америку.

Между нами разгорелся живой спор, в ходе которого я назвала Матеуша безрассудным эгоистом. Сибеллен с умеренным интересом наблюдала за этой сценой, воздерживаясь от комментариев, и тогда я спросила ее, как, по ее мнению, хорошо ли вверять маленьких детей воле ветра и стихий. Она вздохнула и обронила, что не испытывает страха перед океаном. Матеуш добавил, что во время путешествия корабль столько раз останавливается в различных портах, куда доставляется груз, что мальчикам не придется оставаться на борту дольше, чем несколько недель подряд.

Должна признать, что ушла я из-за стола рассерженная, еще до того как подали десерт, потому что была более не в силах слушать эти разговоры. Даже мой дорогой супруг встал на сторону Матеуша – дескать, раз какие-то люди путешествуют с семьей, что мешает Новакам поступить так же? И в плавание они отправятся на самом крепком и мощном корабле из всех, что когда-либо рассекали воды Балтийского моря, так почему бы мальчикам не начать знакомство с делом жизни их отца с младых ногтей и не сопровождать родителей, как и положено всем детям? Я чуть не влепила Эмуну пощечину.

Сейчас, по прошествии нескольких часов, я по-прежнему испытываю чувство разочарования из-за всей этой ситуации, однако достаточно спокойна, чтобы признать: мои эмоции объясняются скорее страхом разлуки с внуками, нежели опасениями за их безопасность. Однако я по-прежнему считаю, что грузовое судно с его набитым разными ценностями трюмом, с его разномастной командой – хоть в штиль, хоть в шторм – не самое подходящее место для детей. Слабым утешением для меня служит заверение Матеуша, что мальчики будут проводить время в капитанской каюте, довольно просторной.

У меня есть еще несколько месяцев, чтобы подготовиться к их отъезду. Но я должна быть с вами откровенной и признаться, что пишу эти строки с тяжелым сердцем. Я очень расстроена решением, которое молодые Новаки приняли, не посоветовавшись со мной, и чувствую, что мое влияние на них ослабевает. Ах, почему все должно постоянно меняться?! Как бы я хотела, чтобы мои внуки навсегда остались милыми малышами и до моей кончины жили бы у меня под крылышком, здоровые и жизнерадостные! Как видите, с возрастом я стала чрезвычайно сентиментальной. Не стану этого отрицать. Кажется, такова судьба всех матерей – с самого начала быть готовыми к тому, что любимые дети, которых мы когда-то прижимали к груди, вырастут и однажды покинут нас навсегда.

1 августа 1867 г.

Писать настроения нет и не было, однако я все же вывожу эти строки. Внуки мои в отъезде вот уже пять долгих месяцев, и хотя солнце согревает землю исходящим от него жаром и повсюду раздается пение птиц, мое любимое время года совсем меня не радует. Скорее бы наступил день, когда мальчики вернутся и я вновь услышу их смех, разносящийся по коридорам опустевшего особняка.

Эмун переживает отсутствие близких гораздо легче, хотя, я знаю, тоже по ним скучает. Он проводит свои дни в праздности (по крайней мере, мне так кажется), встречается с друзьями в деревне или бесцельно прогуливается по нашим владениям.

Вернуться наши родные должны не позже начала октября – Матеуш всегда стремится пришвартоваться у родного причала до штормов. Зиму они проведут дома. Признаюсь вам с полною искренностью, что никогда прежде так не ждала прихода унылой и тоскливой осени, как сейчас.

В конце июня мы получили от Матеуша письмо. В нем сообщалось, что его семейство пребывает в добром здравии, а по морю «Сибеллен» идет спокойно и даже с некоторым опережением – по крайней мере, на момент написания письма. Разумеется, это нас немного утешило.

«Эмун-младший – прирожденный мореплаватель, ему нипочем никакие шторма, Михал, в свою очередь, страдает от приступов морской болезни». И здесь мои дорогие мальчики, как и всегда, являют полную противоположность друг другу.

«Сибеллен в своей стихии. Ничто не способно утолить ее печали так, как морской воздух». По мнению обоих супругов, затея оказалась столь успешной, что Матеуш намерен брать Сибеллен и мальчиков с собой на более регулярной основе, но только в летний период. Когда я об этом узнала, сердце мое ушло в пятки. Значит, теперь мы с Эмуном будем преданы забвению, ведь какую ценность представляют находящиеся где-то там дедушки и бабушки для своих внуков? Разумеется, никакой. Эмун велел мне не вести себя глупо, сказав, что Матеуш сам выбрал такую жизнь и благодаря ему мы сыты и довольны во все наши дни. Но роскошь порой тяготит меня, и я тоскую по тем временам, когда жизнь наша была простой и непритязательной, однако не брезгую пользоваться ее плодами: пока родные не вернутся, буду развлекать себя садоводством и шитьем.

Грамотой я овладела лишь в зрелые годы, но ныне в дождливую погоду время от времени с удовольствием почитываю какой-нибудь роман. «Жены и дочери» британской писательницы Элизабет Гаскелл скрашивали мое одиночество (относительное, конечно) на протяжении недель, а теперь я присмотрела сборник стихотворений английского барона по имени Альфред Теннисон. Обе книги были переведены на польский язык моим добрым другом из Гданьска. Как хорошо, что переводная литература, которой у нас в избытке, помогает отвлечься и развеяться.

30 сентября 1867 г.

Я счастлива сообщить, что путешествие Матеуша наконец завершилось и мои внуки дома уже целых две недели – к слову, мой дорогой сын никогда не возвращался из своих рабочих поездок так рано. Сердце мое переполняет радость, что все мои родные и близкие снова здесь, рядом с нами, живы и здоровы.

Как же выросли мальчики за эти несколько месяцев! Оба вытянулись, повзрослели, загорели и обветрились, хотя Эмуна-младшего, кажется, это затронуло в меньшей степени. Да и Сибеллен, кажется, ничуть не изменилась.

Михал и Матеуш, в свою очередь, вернулись смуглыми, словно цыгане, а волосы их выгорели до желтизны. Михал выглядит крепким и здоровым, но когда я поинтересовалась, понравилось ли ему путешествовать по морю, он сказал, что нет, его желудок от качки выворачивает наизнанку. Но стоит спросить о море Эмуна-младшего, как тот сияет, точно фейерверк. Он со всей серьезностью утверждает, что, когда подрастет, хочет заниматься тем же, что и папа, и намерен взять в жены девушку, похожую на маму. Сказать по правде, мне не хватило смелости открыть внуку глаза и объяснить, чем чревата подобная затея.

Сибеллен выглядит счастливее, чем когда-либо прежде, и, несмотря на мое нежелание надолго расставаться с близкими, я рада видеть, что путешествие, как и надеялись мои молодые, пошло им на пользу. Хотя и жалею я ровно о том же.

Я спросила, собираются ли они что-то предпринимать в связи с морской болезнью Михала, но Матеуш сказал, что лучше отвлечься и посвятить себя зимним забавам и лишь ближе к лету поразмышлять над этой бедой. По словам моего дорогого сына, его контора буквально завалена заказами, и ему придется нанимать делопроизводителей и моряков и построить еще одно судно, чтобы справиться со всеми делами. Матеуш всегда бодр и весел, когда дела у его предприятия идут хорошо, и заражает этим своим настроением всю нашу семью.

17 февраля 1867 г.

Боже, до чего суровая выдалась зима! Не припомню, чтобы в наших краях когда-нибудь стояли столь трескучие морозы, выпадало столько снега и совсем не было солнца. Кажется, каждый день небо над покрытым льдом морем затянуто унылыми серыми тучами, не допускающими свет и тепло до наших и без того бледных лиц.

Сибеллен, которая, вернувшись из летнего путешествия, осенью казалась очень счастливой, впала в такую черную меланхолию, какой я в жизни не видывала. Самое странное заключается в том, что Матеуш сейчас дома, то есть отнюдь не его отсутствие вызывает подобную тоску. Я попросила сына пригласить нашего доктора, но он ответил, что тот не в силах помочь его супруге.

В январе однажды ночью, поднявшись, чтобы сходить в уборную, я случайно встретила невестку в коридоре. Волосы ее были мокрыми, а с ночнушки стекала вода. Я и представить себе не могла, с чего ей вздумалось принимать ванну в столь поздний час, и спросила ее, чем это она занимается. «Иду в постель, мама», – ответила она и ушла, прежде чем я успела задать следующий вопрос. Мне совсем не стыдно признаться в том, что сие престранное поведение меня пугает. Конечно, к некоторым причудам Сибеллен я притерпелась, но то, что случилось в ту ночь, – это чересчур даже для таких особ, как моя невестка.

Сегодня, однако, случилось нечто еще более странное и печальное. Матеуш был в конюшнях с мальчишками и Эмуном, а я, еще утром решив наведаться в Гданьск, дабы вернуть моему старинному другу три книги, которые тот дал мне почитать, направилась к выходу и вдруг поняла, что забыла один из томиков на прикроватном столике. Ничего не оставалось, как подняться в спальню. По дороге, минуя комнаты Сибеллен, я услышала доносящиеся оттуда рыдания. Это само по себе необычно, ведь я видела, как плачет жена моего сына, и знаю, что она всегда делает это бесшумно. Наверное, она ужасно страдает, раз издает подобные звуки, решила я.

Я мягко постучала в дверь и попросила разрешения войти. Плач тотчас стих, но невестка ответила мне не сразу. Я повторила свой вопрос, а она ответила, что это невозможно. Не понимая, о чем говорит Сибеллен, я повернула ручку и обнаружила, что дверь заперта!

Я выразила свое недоумение и пожелала узнать, зачем сие проделано. Сибеллен разгневанно ответила, что причина проста: ей надлежит находиться в спальне. Когда я попросила невестку немедленно отпереть, она ответила, что у нее нет ключа.

Господь всемогущий! Я на мгновение лишилась дара речи, а затем спросила, кто же ее закрыл. Ответ Сибеллен удивил меня не меньше, чем если бы она прямо на моих глазах прошла сквозь дверь и предстала передо мной призраком. «Матеуш», – сказала она.

Кровь застыла у меня в жилах. Я стала умолять ее признаться в том, что она солгала. Ответа не последовало, и я тут же бросилась за дубликатом ключа. Вернувшись, отперла дверь и обнаружила невестку сидящей на полу в ночной рубашке (средь бела дня!) и с носовым платком, который был таким мокрым, словно его окунули в ведро воды. Сибеллен была в таком состоянии, как если бы оба ее сына и Матеуш неожиданно растворились, как дым, и у нее в мгновение ока отобрали все, что было дорого ее сердцу.

Когда я попросила невестку объяснить, что случилось, она лишь принялась умолять меня не сердиться на Матеуша, поскольку тот запер ее по ее же собственной просьбе. Выведать у Сибеллен, чем вызвано настолько странное желание, я так и не смогла. Видит Бог, психическое здоровье этой женщины вызывает у меня серьезные опасения!

Улучив момент, я расспросила об этом инциденте Матеуша, и тот подтвердил, что Сибеллен действительно попросила его запереть ее в спальне, но только на один день. Он отмахнулся, когда я назвала ее желание странным и поразилась тому, что он согласился его выполнить. Сын велел мне не вмешиваться в их дела и заниматься своими. «Она очень расстроена, мама», – сказал он, ничего более не поясняя.

«Разумеется, – ответила я. – Разве может жена быть счастлива, когда муж запирает ее в собственной спальне?»

Когда я спросила, не связана ли тоска Сибеллен с тем, что у нее родились сыновья, а не дочь, вопрос мой на мгновение привел Матеуша в замешательство. Он был явно удивлен, что мне известны такие подробности, и спросил, откуда я это знаю. Я ответила, что несколько лет назад Сибеллен поведала мне о своем несбывшемся желании. Матеуш никак не подтвердил, что именно в этом крылась причина ее уныния, но обнял меня и попросил не тревожиться, заверив, что приложит все усилия, чтобы позаботиться о супруге. Он сказал, что его любовь излечит ее душевные раны, и, казалось, был непоколебим в своей убежденности. Никогда прежде я не чувствовала себя столь неуютно, столь неловко и никогда так сильно не беспокоилась за мою семью. И хотя я знаю, что не стоит горевать о прошлом, как же мне жаль, что Матеуш не нашел себе другую женщину! Но сожалениями делу не поможешь, а значит, я буду молиться и уповать на Бога.

5 апреля 1869 г.

Матеуш и Сибеллен готовятся к очередному путешествию. Я, как обычно, с ужасом ожидаю их отъезда, но в этом году зима выдалась настолько тяжелой, особенно для моей невестки, что мне не терпится их поскорее проводить. Сибеллен, кажется, почти утратила рассудок. Изменений в лучшую сторону я не замечаю, хотя, насколько мне известно, Матеуш перестал запирать это несчастное создание в ее спальне. Как бы ни было мне неприятно это признавать, но вынуждена констатировать, что за минувшие месяцы психическое состояние невестки явно ухудшилось.

Бо́льшую часть времени ее не бывает в особняке. Возвращается она всегда тропами, ведущими с пляжа, и я могу лишь предполагать, что она целыми днями бродит по берегу, очевидно, находя в этом занятии какое-то утешение. Я начинаю сильно волноваться, когда она отсутствует подолгу, а поскольку Матеуш сейчас в отъезде – он работает над доставкой заказа на судне под названием «Гусь», не таком большом, как «Сибеллен», – он не видит, как ведет себя его супруга, которая совсем забросила мальчиков… Мне кажется, она полностью потеряла интерес и к ним.

Дети находятся на попечении у меня, Каролины и учителей, и Михал вполне тем доволен, а вот бедный Эмун-младший без конца спрашивает о матери. И это так естественно! Братьям ведь не исполнилось и восьми лет. Мальчик не может понять, почему мама всегда печальна и избегает его.

Внешность Сибеллен заметно изменилась, хотя мне сложно сказать, как именно, ведь иногда мне кажется, что я не верю собственным глазам. Невестка перестала ухаживать за своими длинными черными волосами и больше не позволяет служанке расчесать их и сделать укладку, как раньше. Вместо этого она оставляет их распущенными, отчего выглядит довольно дико, а возбуждение, которое теперь сквозит в ее взгляде, только усиливает это впечатление. Голубой цвет ее глаз, который всегда казался мне прекрасным, приобрел какой-то литой оттенок (иначе и не скажешь), и я никогда не видела, чтобы чьи-то глаза так ярко светились изнутри. Кожа Сибеллен всегда была бледной, вне зависимости от того, сколько часов она проводила на пляже. Помню, как поначалу я советовала ей прогуливаться в тени, но она никогда ко мне не прислушивалась, и я была уверена, что скоро ее кожа покроется веснушками и потемнеет, как у цыганки. Но я ошиблась: даже сейчас она сохраняет фарфоровый оттенок, хотя и он претерпел некоторые изменения, которые я, признаться, затрудняюсь вам описать. В нем появился какой-то странный блеск, заметный лишь на свету.

Совсем недавно я украдкой взглянула на невестку, когда она, как обычно, возвращалась с пляжа по тропе, с мокрыми, развевающимися на ветру волосами и в небрежно наброшенной одежде. Изучая ее внешность, я впала в какой-то транс, просто не могла отвести от нее глаз. Это меня испугало, как и выражение ее лица – в нем читались тоска и душевный надлом. Я больше не обсуждала с невесткой ее мечту о дочери, не желая поднимать эту тему из опасения, что разговор наш только усугубит состояние, в котором она пребывает в последнее время.

Тогда я взяла на себя смелость посоветоваться с доктором Возником, однако тот признался, что не специализируется на проблемах, связанных с женскими эмоциями, и пообещал написать своему другу и коллеге из Америки, который, вероятно, сможет нас просветить. Увы, пока никаких новостей от него не было.

Прежде чем Матеуш отплыл на «Гусе», я обсудила с ним их предстоящее совместное путешествие. Сын согласился оставить Михала дома, потому что тот страдает от сильных приступов морской болезни всякий раз, как ступает на борт судна. Пожалуй, единственное, что радует меня в это непростое время, – это сознание, что мне разрешили оставить рядом с собой хотя бы одного внука.

Я выразила опасение, что Сибеллен будет крайне недовольна таким решением, ведь мы с Матеушем приняли его в ее отсутствие, но сын посоветовал мне ничего ей не говорить, и с тех пор мы ни разу не касались этой темы. Боюсь, невестка поднимет этот вопрос прямо перед отъездом, но времени до него осталось совсем немного, и планы касательно Михала пока не изменились.

Сейчас мне остается лишь смиренно ждать и надеяться, что добрый доктор скоро ответит и просветит нас, семья благополучно отправится в путь, а в нашем доме снова воцарится покой.

18 мая 1869 г.

Мой мир рухнул, и в жизни моей больше не будет ни одной счастливой минуты.

2 декабря 1870 г.

Прошло больше года с тех пор, как я брала в руки перо. Все это время мне не хватало духа занести в дневник несчастья, обрушившиеся на нашу семью, поскольку они слишком ужасны, чтобы их вынести, и слишком страшны, чтобы их описывать. Сама я не могу подобрать подходящие слова, а потому процитирую одну трагическую пьесу, которую прочитала недавно: «Сносить ли и пращу, и стрелу судьбы свирепой, иль, встав с оружьем против моря зол, борьбой покончить с ними?»[32]

Тем, кто с пеной у рта твердит нам о свободе воли, я решительно возражаю, ведь за всю свою жизнь (как ни богохульно сие звучит) мне так и не посчастливилось обладать ею в полной мере. Не я решала, родиться ли мне женщиной, не я выбирала супруга (наш брак с Эмуном устроил мой отец), не я определяла, сколько и каких выношу и выращу детей… Все это ведает лишь Господь. Я не выбирала ни страну, в которой родилась, ни город, в котором живу, ни внешность, ни, конечно, способности и дарования (или же отсутствие оных). Конечно, я сама могу предпочесть кукурузу гороху либо голубое платье зеленому, но все это такие мелочи, такие сущие пустяки, что совершенно немыслимо представить, чтобы подобное можно было всерьез называть свободой воли.

Я не выбирала жену моему сыну и тем более внуков: их даровал нам милосердный Господь, а сейчас их отняли у нас вместе с моим сыном и многими другими добрыми людьми. Но, кажется, я отвлеклась на сентиментальные рассуждения, видимо, стремясь подольше не соприкасаться с ужасными событиями, коими был ознаменован прошлый год. Что же, пора приступать к делу, и тогда вы все поймете сами.

В мае – отъезд был назначен на семнадцатое число – Матеуш и Сибеллен готовились к предстоящему летнему путешествию. Эмуна-младшего было решено взять с собой, а Михала – оставить дома. Но, кажется, я слишком спешу. Чтобы вы в полной мере осознали все последующее, сначала надобно изложить предысторию. В предыдущих записях я не раз упоминала меланхолию и странное поведение Сибеллен. Возможно, вы помните, что я обратилась за советом к доктору Вознику, а тот, в свою очередь, написал своему другу, чтобы узнать его экспертное мнение. Итак, я получила письмо от некоего доктора Андерса из Психологического института Сент-Питера в Бостоне (места столь далекого и странного, что, кажется, будто оно находится в каком-то совсем другом мире!). Доктор Андерс сообщил, что не в силах нам помочь, поскольку не обследовал мою невестку, но посоветовал приготовить травяную микстуру, которая должна была немного поднять ей настроение, а также проследить за тем, чтобы она много отдыхала, почаще бывала на солнце и ела овощной бульон. Он также порекомендовал нам отвезти Сибеллен на медицинский осмотр в одно из учреждений Гданьска. Поскольку до отъезда оставались считаные дни, я решила обсудить это с Матеушем позже, по их возвращении осенью. Я надеялась, что это путешествие исцелит Сибеллен и ситуация разрешится сама собой.

Но шестнадцатого мая произошли два события, совокупность которых привела к катастрофе. Во-первых, внезапно разразился свирепый шторм. В мае такое бывает нечасто, хотя порой случается. Поднялся сильный ветер, небо заполонила темная масса бурлящих облаков… Во-вторых, Сибеллен не спустилась завтракать. Я отправилась к ней узнать, не случилось ли что дурное с ее здоровьем, но не обнаружила невестку в ее апартаментах, а нетронутая постель навела меня на мысль, что спать она не ложилась. Поначалу я предположила, что она провела ночь у законного мужа, и тихонько заглянула в его спальню, но и там Сибеллен не оказалось.

Я вернулась в столовую и спросила Матеуша, когда он последний раз видел свою супругу. Сын ответил, что это было поздно вечером накануне. Они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим спальням. Когда я сказала ему, что, судя по всему, Сибеллен не ложилась, Матеуша тотчас охватил страх, причем куда более сильный, чем в такие минуты, когда что-то идет не так. Вместе с Эмуном-старшим они отправились обыскивать пляж и ведущие к нему тропы, поскольку все мы были уверены, что найдем Сибеллен именно там. Я ждала их возвращения вместе с мальчиками и смотрела на тучи, которые продолжали сгущаться, словно предвещая беду – казалось, они, точно зеркало, отражали события того злополучного дня.

Эмун-старший вернулся один и сообщил, что Матеуш решил взять лодку, чтобы обыскать прибрежные воды. Это жутко меня напугало – я с ужасом подумала, что Сибеллен, возможно, попала в беду. Иначе зачем сыну понадобилась лодка для ее поисков? Может, стоило собрать еще людей и продолжать обыскивать пляжи? Неужели вечная меланхолия моей невестки вкупе с ее любовью к морю привели к трагедии? Не об этом ли подумал Матеуш?

Лишь после полудня, – к тому времени шторм разыгрался не на шутку – я узнала, что именно намеревался сделать Матеуш, когда сказал Эмуну, что отправляется обыскивать воды. Я сидела и читала, когда в гостиную вошли мой сын и внуки. Матеуш промок насквозь, с одежды его стекала дождевая вода. Он сказал, что возьмет с собой мальчиков, поскольку уверен, что Сибеллен вернется, если услышит их голоса. Я не понимала, о чем он говорит, привлекать к ее поискам детей мне казалось совершенно абсурдным. «Тебе ни за что не понять, мама», – произнес он умоляющим тоном. Когда я попросила сына меня просветить, он отрезал: «Времени нет – с каждой минутой мы все больше рискуем потерять ее навсегда», и до того диким был взгляд его горящих глаз, что я затрепетала от тревоги.

Мальчики, видя отца в таком состоянии, перепугались, и я попросила его уйти и остыть. Увы, сын мой не желал меня слушать и продолжал настаивать на том, что дети должны пойти с ним, но я велела им оставаться дома. Бедные мои внуки начали плакать от страха и растерянности.

И тогда Матеуш сказал им, что их мать пропала без вести и ему нужна их помощь, чтобы ее разыскать. Стоило ему произнести эти слова, и Эмуна-младшего было уже не остановить: он бросился к отцу и схватил его за руку. Я вновь попыталась урезонить сына и убедить его, что в такую ночь на побережье слишком опасно и для взрослых сильных мужчин, а тем более для маленьких мальчиков. Но Матеуш слушать меня не пожелал, он пушечным ядром вылетел из дома вместе с Эмуном-младшим. Прижавшись друг к другу, мы с Михалом стали ждать.

Я и представить себе не могла, что больше никогда не увижу ни моего дорогого сына, ни внука!..

Эмун-старший, в мокрой одежде, продрогший до костей, вернулся через час. Он сердито сообщил мне, что ходил на пристань, где поругался с нашим сыном, решившим выйти в море на «Сибеллен», взяв с собой двадцать девять моряков, чего было едва достаточно, чтобы управлять судном такого размера. Я была настолько потрясена, что чуть не лишилась чувств. Зачем ему «Сибеллен»? Эмун не мог этого объяснить, сказал лишь, что Матеуш очень спешил – дескать, чем скорее они отправятся, тем больше надежды, что им удастся разыскать его пропавшую супругу.

После этого буря словно почувствовала, что мой сын бросил ей вызов, и разъярилась настолько, что едва не смыла прибрежную деревню, откуда мы родом. Никогда – ни до, ни после – не видела я на Балтийском море столь сильного шторма, как тот, что унес жизни людей, которые были на борту «Сибеллен» в ту роковую ночь. О, какая глупость! Какое безрассудство!..

Михал заснул – такое ощущение, что природа наградила детей чудесной способностью сохранять спокойствие даже в разгар неопределенности, – а мы с Эмуном в ту ночь глаз не сомкнули. Рано утром, когда шторм наконец начал стихать, супруг мой пришел на причал и принялся ждать. Но «Сибеллен» не вернулась.

В тот день я обнаружила скомканную ткань, лежавшую у двери рядом с кухней. Подняв ее с пола, я поняла, что держу в руках одно из платьев Сибеллен – то самое, в котором я видела ее в последний раз. Я и представить себе не могла, как оно там оказалось, но позднее Эмун сказал мне, что в скалах на пляже была найдена мокрая одежда. Он счел это лучшим доказательством того, что подавленная тоской Сибеллен решилась утопиться, хотя зачем ей понадобилось раздеваться, по-прежнему остается для нас загадкой. Одежда ведь помогла бы ей достичь ужасной цели, потянув ее на дно, громко недоумевал Эмун. «Ты только послушай, – сердито ответила я, – до чего мы с тобой договорились».

«Кроме того, если она действительно хотела покончить с собой, ее тело вынесло бы на берег, разве нет? И почему Матеуш отправился в море, если Сибеллен утопилась?» – продолжала настаивать я. Все это казалось мне совершенно нелогичным.

Неужели мой сын лишился рассудка? Горе и тревога взяли верх над здравым смыслом?

Поиски Сибеллен и названного в ее честь корабля продолжались несколько недель, и все это время мы с Эмуном почти не спали и не ели. Но «Сибеллен» исчезла бесследно. На берег не вынесло ни одного обломка, а в море не было найдено ни одного тела – по крайней мере, вблизи Гданьска, – и постепенно надежда наша обратилась в прах. Некоторое время мы рассчитывали, что о судьбе корабля нам рано или поздно сообщит кто-либо из моряков, чьи суда приходят в наш порт, но, увы, этого не произошло.

После трагедии Эмуну пришлось судиться со страховщиками. Поначалу мы думали, что проиграем иск, ведь когда речь зашла о покрытии расходов, некоторые факторы говорили отнюдь не в нашу пользу. Однако супруг мой действовал быстро и сказал то, что должен был сказать, чтобы спасти «Судоходную компанию Новака» от разорения. Я, в свою очередь, была настолько убита горем, что практически не следила за действиями мужа, хотя сейчас смутно припоминаю, как он объяснял мне, что ему пришлось провести тайную встречу с моряками, подписавшими контракт с компанией, но в безрассудном плавании не участвовавшими, чтобы укрепить нашу позицию в споре со страховой компанией. Если бы они не поддержали нас, все было бы потеряно.

Газетчики вдоволь порезвились с историей, которую Эмуну пришлось сочинить, чтобы добиться страховых выплат. Муж оградил меня от репортеров и зевак из деревни, и, к счастью, вскоре новость о крушении нашего судна затмили другие.

Полагаю, я намеренно старалась отгородиться от всего, связанного с нашим предприятием, поскольку мне едва хватало сил подняться с постели. Не представляю, как Эмун справился со всем в одиночку.

Долгое время Михал, в одночасье потерявший самых близких людей, плакал каждую ночь, я сидела рядом с ним, пока он наконец не засыпал. Помню, как-то раз я даже спросила себя, доведется ли мне когда-нибудь провести хоть пару часов, не слыша в своей голове рыдания несчастного ребенка.

Постепенно, впрочем, Михал перестал плакать и меньше чем за год почти полностью пришел в себя. Глядя на него, я поняла, что дети гораздо сильнее, чем нам, как правило, кажется. А вот мы с Эмуном заметно постарели, и я даже осмелюсь признаться в том, что не раз гневила Господа, мечтая о смерти.

Думаю, что, если бы не Михал, мы с Эмуном просто опустили бы руки. Супруг мой не стал бы тратить время на борьбу за страховые выплаты, а, скорее всего, продал бы предприятие за небольшие деньги, которых оно еще стоило после того, как пропала «Сибеллен». Я знала, что этот корабль был гордостью компании, но никогда не задумывалась, что именно в нем заключалась бо́льшая часть ее ценности.

Итак, компанию унаследовал Михал, который, разумеется, был слишком мал, чтобы ею управлять. И тогда старшие сестры Эмуна, Марселла и Рена, – обе замужние, проживавшие в Гданьске, обремененные своими делами и хлопотами, – стали для нас настоящим подарком судьбы. Эмун обратился к ним и организовал семейную встречу, на которой обсуждалась дальнейшая судьба предприятия. Решение было принято единодушно. Они договорились, что «Судоходную компанию Новака» нельзя ни продавать, ни распускать, ни делить любым другим способом. Всем Новакам (и в девичестве) пришлось изменить свою жизнь и сплотиться, и я никогда не испытывала такой гордости за некогда принявшую меня семью! Насколько мне известно, сейчас компанией занимаются (не знаю, насколько успешно) несколько седовласых руководителей, двое из которых носят корсеты.

Самое же неприятное заключается в отсутствии точных сведений о пропавшей «Сибеллен» и связанном с этим чувством некой неопределенности. Я по-прежнему питаю глупую надежду, что однажды увижу, как Матеуш и Эмун-младший поднимаются по ведущей с пляжа тропе, чтобы сообщить нам, что да, корабль действительно потерпел крушение, но их вынесло на берег где-то в далеком краю, а потому путь домой оказался таким долгим.

Порой, вспоминая о невестке, я ловлю себя на том, что испытываю к ней вовсе не христианские чувства – она внесла в нашу жизнь такую сумятицу и причинила нам столько боли… Но мне также чрезвычайно грустно из-за того, что все мы, очевидно, не поняли эту женщину. Сейчас я понимаю, что никто из нас ее не знал, включая Матеуша, ведь если бы это было не так, он, разумеется, ни за что не забрал бы ее из родного дома, каким бы тот ни был. Безусловно, она была бы куда счастливее, если бы жила там, где выросла, рядом с людьми, которые на нее похожи.

Мне очень хотелось бы, чтобы судьба распорядилась иначе, но прошлого не изменить ни грезами, ни сожалениями, а потому я должна оставить подобные мысли и, «забывая то, что позади, стремиться изо всех сил к тому, что впереди»[33]. Сия простая истина по-прежнему служит мне утешением.

Я еще не оправилась от горя – и, боюсь, никогда не оправлюсь, обретая краткое утешение лишь в молитве. Скажу лишь одно: каждый свой день я живу ради Михала, ради его будущего. Я не уверена, что когда-нибудь снова смогу радоваться окружающей меня красоте и улыбаться людям. Но я буду стремиться. Стремиться до тех пор, пока Господь не призовет к себе мою душу, решив, что пришла пора старушке воссоединиться со своей семьей.

Сноски

1

Строчка из гимна Военно-морского флота Великобритании. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Чай, выращиваемый в окрестностях одноименного индийского города в Гималаях.

3

Сорт кофе, выращиваемый на острове Ява.

4

Последний де-е-е-нь! Последний день, последний день, последний день! Хватит карандашей, хватит учебников…(англ.).

5

Хватит скабрезных взглядов учителей (англ.).

6

Строчки из популярной песни рок-музыканта Элиса Купера School’s Out (рус. «Долой школу» или «Школа окончена», 1972), ставшей своеобразным гимном американских школьников 70-х.

7

Кредитным часом называют единицу, обозначающую еженедельную нагрузку студента в учебных заведениях США и Канады.

8

Au pair – букв. обоюдный (фр.) – международная программа, позволяющая молодым людям поехать в другую страну, жить в семье и получать небольшую плату за выполнение определенной работы, например, помощь по хозяйству и уходу за детьми.

9

Битники (англ. Beatniks) – нонконформистская молодежная субкультура, возникшая в 1950-х гг. в США. Характерные черты этого движения – культ свободы, сексуальное раскрепощение, лояльное отношение к наркотикам и алкоголю, стремление к либеральному стилю жизни.

10

Имеется в виду известная английская пословица: «От любопытства кошка сдохла».

11

Документ, содержащий информацию обо всех грузах на судне.

12

Bella vista – красивый вид (ит.).

13

Человек, приехавший учиться или работать в другую страну.

14

В Северной Америке так называют любительские лиги, в которых после матча происходит совместное распитие пива.

15

Имеются в виду пять стадий, через которые проходит человек, когда в его жизни случается серьезное потрясение: отрицание, злость, торг, депрессия, принятие. Эти стадии были впервые описаны доктором Элизабет Кюблер-Росс в книге «О смерти и умирании» (1969).

16

«Судоходная компания Новака» (польск.).

17

Борщ (польск.).

18

Парусное судно с тремя мачтами, две из которых имеют прямые паруса, третья – косые.

19

Спокойной ночи (польск.).

20

Обувь для активного отдыха на пляже; имеет небольшой вес и плотную подошву.

21

Да? (польск.)

22

Спасибо (польск.).

23

Бочка, которая крепилась в верхней части мачты парусного судна и использовалась в качестве наблюдательного поста.

24

В реальном Балтийском море не водятся ни дельфины, ни косатки, ни летучие рыбы. – Прим. ред.

25

Красотка (ит.).

26

Остров в Атлантическом океане у восточного побережья Северной Америки.

27

Город в Канаде, расположенный на берегу озера Верхнего в провинции Онтарио.

28

Провинция в Центральной Канаде с высокоразвитым сельским хозяйством, большим количеством прерий и пшеничных полей.

29

Сирийская богиня, по легенде бросившаяся в озеро и ставшая рыбой. Изображалась в виде русалки. С ее образом связывают одно из самых ранних упоминаний русалок в мировой мифологии.

30

Слава (греч.).

31

Библия, 2Кор. 13: 1. Перевод епископа Кассиана (Безобразова).

32

Отрывок из знаменитого монолога Гамлета «Быть или не быть», представленного в Акте III Сцене I пьесы «Гамлет» У. Шекспира. Перевод Д. В. Аверкиева, 1894 г.

33

Библия, Фл. 3: 13. Перевод епископа Кассиана (Безобразова).

Content

Эбби-Линн Норр
Рожденная водой

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Крушение «Сибеллен»

Сноски