Эбби-Линн Норр

Рожденная эфиром

A.L. Knorr

BORN OF AETHER

Copyright © A.L. Knorr, 2017

© М. Д. Каюкова, перевод, 2024

© А. А. Андрейчук, иллюстрация на обложке, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

Пролог

Узкую долину оглашали стоны раненых и умирающих. Полная луна, большая и яркая, стоявшая высоко в небе, заливала поле боя своим холодным голубым светом. Длинные тонкие тени от стрел и копий исчерчивали камни, траву, грязь и темные лужи крови. Хриплые крики воронов, рассевшихся на деревьях, которые обступили долину, разносились на мили, привлекая крылатых и мохнатых сотрапезников. Несколько осмелевших птиц слетели на поле боя и приступили к пиршеству, сдирая мягкую плоть с костей.

Темный силуэт черной лисицы, появившейся из-за деревьев, заскользил по периметру долины смерти. Прислушиваясь и принюхиваясь, зверь уловил слабый стон раненого, а затем учуял аромат его горячей крови, все еще пульсирующей в венах, и почувствовал голод. Определив по звуку направление, лисица стремительно метнулась в сгустившуюся под валуном тень – отправилась на разведку.

Умирающий воин направил взгляд на призрачную луну. Со звоном металла от неглубоких вздохов поднималась его защищенная броней грудь. Темная лужа крови собиралась между левой рукой и туловищем; жизнь медленно покидала тело, предназначая его земле.

Лисица, бесшумно подбираясь все ближе, прислушивалась, затем делала еще несколько шагов. Опустив низко голову и навострив уши, она медленно приближалась к еще теплой и ароматной луже крови. Как только самурай сделал последний выдох, лисица высунула свой розовый язычок и коснулась им багряной жидкости. Круговорот жизни и смерти, такой же древний, как сама земля.

Старая, потрепанная судьбой лисица в последний раз заползла в знакомую нору под можжевельником.

Плоть и кровь самурая, когда-то ставшие ей замечательной пищей, были давно погребены. И воспоминание о том поле боя выветрилось годы назад из лисьей памяти – к чему хранить незначительный эпизод короткой жизни? Хищницу всегда куда больше занимало настоящее – теперь то, в котором смерть сжимала ее в ледяных объятиях, заставляя тело дрожать.

Лисица свернулась клубком, накрыв не утратившим красоты хвостом лапы, и уставилась на полную луну – та просвечивала сквозь густые иглы кустарника. Дыхание лисы становилось прерывистым. Она прекрасно знала, что ее ждет, и готовилась покинуть этот мир без страха и сожаления. У нее совсем не осталось сил.

Лисица тяжело выдохнула в последний раз и ребра ее опустились… Если бы это произошло обычной ночью с любой другой лисой, они никогда бы больше не поднялись. Однако одна жизнь сменяет другую: черная хищница испускает дух, а дух самурая пробуждается. И за выдохом следует вдох.

Глава 1

Есть ли предел лжи, которую способен выдержать человек? Моя жизнь была наполнена ею – я боялась обронить слово, опасаясь попасть в ловушку человека, именующего себя моим дедом. Говорят, если живешь во лжи, рано или поздно сам примешь ее за правду. Но это не мой случай. Я знаю, кто я, откуда я родом и что со мной произошло. И неважно, сколько мне приходилось врать о себе и своей жизни по указке деда, поддерживая те нелепые выдумки, которые он сочинял ради собственной безопасности. Несмотря на все его усилия, я ничего не забыла.

На самом деле я не внучка этому жестокому старику, а его пленница. Не чума разлучила меня с семьей, а он. Мои родители – деревенские жители – были японцами. Байку об отце-канадце придумал старик, пытаясь установить хоть какую-то связь с государством, на землях которого он принял решение обосноваться. И мне не шестнадцать, а почти сто лет – я не человек, просто выгляжу похоже.

Я думаю об всем этом, оказавшись в одиночестве, а разогнать тягостные мысли мне помогает хорошая компания. Поэтому я чаще всего иду домой вместе с Сэксони – мы живем неподалеку. Однако сегодня у нее собеседование в агентстве помощи по хозяйству, в которое она отправляла заявку. И вот я вышла из школы Солтфорд и направилась домой, попрощавшись с подругами, Таргой и Джорджейной.

Хотя стоял апрель, на улице было пронзительно холодно, снег и лед покрывали тротуары мерзлой коркой, а голые ветви тянулись к затянутому облаками небу, то ли умоляя о тепле, то ли посылая бессильные проклятия.

Пригород, в котором мы обосновались, сегодня был особенно тих – пальцев одной руки хватило бы на подсчет проехавших автомобилей и идущих по тротуарам людей. Из-за погоды, просто отвратительной для весны, даже на детской площадке, которую я проходила, никто не играл.

Наш со стариком – вслух я всегда называю его своим дедом – одноэтажный дом предпоследний на улице. Темные окна и задернутые шторы всем своим видом дают понять, что здесь не рады гостям. Я пересекла задний дворик, поднялась на маленькую веранду и вошла в прихожую.

– Я дома! – крикнула я по-японски, меняя ботинки на тапочки и вешая куртку на крючок.

– Акико[1], – донесся голос старика из маленькой комнаты.

Я выглянула из коридора и повторила:

– Я здесь. Тебе что-нибудь нужно?

– Садись, – велел старик, указывая на диван напротив своего кресла. Монитор ноутбука отбрасывал голубой свет на его морщинистое лицо.

Я нахмурилась. Обычно данная просьба подразумевала, что у него для меня есть серьезное задание. Прошло много лет с того момента, как он просил меня присесть. В основном он давал мне мелкие поручения – купить продукты, перевести что-нибудь для него, отправить что-то по почте, приготовить ужин, прибраться в доме. Вероятно, нет в мире более необычной домработницы, чем я.

Я села в ожидании. Он положил одну морщинистую руку на другую и пристально посмотрел на меня через кофейный столик.

– Меня зовут Даичи Хотака[2], – сказал он.

Я была потрясена. Сердце мое заколотилось о ребра, дыхание перехватило. Я впилась в старика взглядом, пытаясь осмыслить неожиданную перемену в его поведении. Что заставило его, после стольких лет вранья, наконец сказать мне правду? Не зная, как реагировать на это откровение, я сидела, пытаясь справиться с нервной дрожью, и ждала, что будет дальше.

– Много лет я искал то, что у меня украли. – Лицо старика оставалось непроницаемым, но по блеску глаз я догадывалась об охватившем его волнении. – И нашел наконец.

Он развернул ноутбук экраном ко мне. Там шел ролик под названием «В Музее Риозен будут представлены артефакты периода Бакумацу». Под картинкой бежала новостная строка: «Исторический музей Риозен в Киото, Япония, специализируется на истории периода Бакумацу и реставрации Мэйдзи. Музей уделяет особое внимание трагическим событиям, произошедшим в расцвет периода Эдо и положившим конец режиму Токугавы».

Старик остановил видео на крупном плане деревянной стойки с четырьмя короткими самурайскими мечами: три были в черных ножнах, один – в синих с каким-то рисунком, и ткнул в этот последний пальцем. Казалось, на синих ножнах изображено какое-то дерево, но качество картинки оставляло желать лучшего, и убедиться в этом не представлялось возможным.

– Принеси мне этот вакидзаси[3], – приказал старик.

Моему удивлению не было предела: правильно ли я его поняла? Я с трудом перевела дыхание. В голове разом возникало множество вопросов. Это явно не простое поручение, а миссия, и, скорее всего, незаконная.

– Но ведь это в Киото, дедушка, – робко возразила я. – Ты хочешь, чтобы я посетила Японию?

Цунами эмоций захлестнуло меня с головой. Неужели спустя столько лет он позволит мне вернуться на родину? Одной?.. Прошла целая вечность с тех пор, как я в клетке, в облике птицы покинула Японию. Старик никогда не стремился вновь увидеть родные острова. Впрочем, следует отметить, что и других желаний, кроме как поесть, он почти не высказывал. Я давно смирилась с тем, что обречена провести всю свою жизнь вдали от Японии.

Даичи Хотака кивнул в знак подтверждения.

– Скоро меч ненадолго выставят на всеобщее обозрение, – он положил руки на бедра и подался вперед, – и это самое подходящее время. Я потратил годы на его поиски. Возможно, у нас никогда не будет другого шанса.

– Я должна… – я остановилась на секунду, обдумывая его приказ и то, что он означает, – украсть его?

Старик смотрел на меня своими сверкающими глазами. Он сделал глубокий медленный вдох – секунду за секундой воздух наполнял его легкие. По моей коже забегали мурашки.

– Ты принесешь мне этот вакидзаси, а взамен я дам тебе свободу.

* * *

Даже по прошествии нескольких дней мне никак не удавалось прийти в себя. Голова кружилась, на уроках я ощущала себя как в тумане. И именно потому старалась проводить с Сэксони не слишком много времени – бдительная подруга наверняка заметила бы мое потерянное состояние. Я почти не спала, да и просто не находила себе места – а что, если Даичи, подарив мне безумную надежду, затеял со мной циничную игру и в конце концов заберет свои слова назад?! Мне настоятельно требовалось унять бушевавший в груди и голове тайфун и сосредоточиться на реальности, и я приняла решение возвращаться из школы домой в одиночестве, упорядочивая мысли и обуздывая эмоции. Конечно, долго так продолжаться не могло: Сэксони наверняка сочтет мое поведение загадочным и примется доискиваться причин.

Я шла по тротуару, шаркая ногами и пиная кусочки льда, которые разлетались по всей дороге, и с тихой радостью думала, что это последняя прогулка, во время которой я предоставлена сама себе. Мне удалось справиться с потрясением, и теперь я могу пообщаться с подругами, всем своим видом давая им понять, что со мной все в порядке.

Не успела я раздеться, как старик рявкнул из кухни:

– Акико?

– Я здесь, – произнесла я, снимая куртку и ботинки. Мне казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Я попыталась взять себя в руки: то, что Даичи решил со мной поговорить, не означает, что он собирается отменить свой приказ. Я вздохнула раз-другой, стараясь успокоиться, положила шапку и перчатки в деревянный ящик и надела тапочки. Еще в коридоре меня накрыла волна тепла – вне зависимости от времени года, в доме всегда было жарко.

Старик сидел за кухонным столом, глядя на заснеженный задний двор. На столе перед ним лежала маленькая картонная коробка. Когда я вошла в кухню, Даичи посмотрел на меня и велел:

– Садись.

Я послушалась. Сердце мое билось так, что, казалось, его грохот слышно даже во дворе. Мне оставалось только надеяться, что Даичи не собирается отказаться от своей затеи.

Он протянул мне картонную коробку.

– Тебе это понадобится.

Я вздохнула с облегчением. Старик решил снабдить меня чем-то, что поможет осуществлению его плана, а не отменить его. Пододвинув коробку поближе, я открыла ее и обнаружила нечто, завернутое в папиросную бумагу; аккуратно сняла ее. Внутри обнаружился сложенный кусок черной ткани. Озадаченная, я начала расправлять его – невесомый, мягкий и тонкий материал скользил по моим пальцам, словно ветерок. Наконец, ухватив ткань за край, я легонько встряхнула ее и увидела, что это какое-то странное одеяние. Короткое – мне едва до колен, запахивается спереди. Рукава куцые…

– Халатик, дедушка? – Джорджейне такой и задницу бы не прикрыл. – Э-э… спасибо.

На халате имелся кармашек, причем явно не пустой. Сунув туда руку, я достала тапочки из такого же материала. Если использовать их по назначению, износятся за пару дней. Мне не удалось скрыть своей растерянности.

– Это чистый шелк, – веско сказал Даичи.

– И?..

Он взял у меня халат и с трудом встал. Потом скинул со стола коробку, разложил несуразное одеяние на столе, придав ему форму идеальной буквы «Т», убрал тапочки в карман, и начал складывать ткань снизу вверх медленно и аккуратно. В итоге халат превратился в полоску ткани толщиной не более дюйма. Он дважды обернул вокруг моей шеи получившийся «шарф» и затянул его так туго, что я чуть не закашлялась. Завязав концы в узел, Даичи сделал шаг назад.

Я посмотрела на него, перебирая пальцами странный шарф. Старик что, умом тронулся, окончательно впал в маразм? Я сглотнула, почувствовала, как натянулся шелк, и жалобно проговорила:

– Дедушка, я ничего не понимаю…

– Превратись в птицу, – буркнул он.

Я поняла, что не в силах сопротивляться приказу, и приняла облик маленького серого цыпленка. Одежда соскользнула с моего крошечного, покрытого пухом тельца, и упала на пол, волоча меня за собой. Я, едва не соскользнув с гладкого деревянного сиденья, вцепилась коготками в край стула и запищала, размахивая крылышками. Шарф соскользнул с шеи и окутал мои цыплячьи плечи.

– Стань птицей, способной летать! – В голосе Даичи прозвенели нотки отчаяния.

И я превратилась в ворону. Запрыгнула на стол и, повернув голову, уставилась на старика. На моей шее по-прежнему болтался дурацкий шарф, но я едва ощущала его вес.

Даичи открыл заднюю дверь, и холодный воздух ворвался на кухню.

– Слетай к океану, а потом назад, – приказал он, – и не потеряй шарф!

Я прыгнула к краю стола, зацепилась когтями за него и вылетела через открытую дверь. Опустившись почти до земли, я поймала восходящий поток и устремилась в небо. Я поднималась все выше и выше, и шелк свисал с моей шеи. С океана дул крепкий ветер, однако в облике птицы холода я почти не чувствовала.

Над пляжем я сделала небольшой круг, наслаждаясь свободой, пусть и непродолжительной, и разразилась хриплым ликующим карканьем. А потом повернула назад, к дому. Вскоре внизу показались расчищенные дворы нашего пригорода…

Задняя дверь кухни открылась, и я, взмахивая крыльями все реже, влетела в нее.

– Отправляйся в свою комнату и прими человеческий облик, – раздался следующий приказ.

Я пронеслась мимо старика, приземлилась в коридоре, запрыгнула в свою спальню и закрыла дверь клювом. Вновь став девушкой-подростком, я постояла обнаженной перед зеркалом, выравнивая дыхание и рассматривая себя. Обращенный в шарф халатик по-прежнему стягивал мою шею.

Даичи подобрал свалившуюся с меня одежду, принес сюда и бросил на кровать. Я оделась и направилась в кухню – он, как и прежде, сидел за столом и ждал меня.

Взгляд его блестящих глаз, обрамленных глубокими морщинами, скользнул по черному шелку на моей шее.

– Не потеряла, – удовлетворенно буркнул он.

– Да.

– Ты все еще в замешательстве? – Он положил руки на стол и придвинулся чуть ближе.

– Немного, – я села напротив него. – Я понимаю, ты хочешь, чтобы у меня была одежда, когда я доберусь до Японии, но…

– Шелк не исчезнет, – объявил Даичи, обрывая меня. – Он не исчезнет в эфире.

Я нахмурилась – мне хотелось спросить его, откуда такая уверенность. Однако я знала, что, как и всегда, он не ответит.

Даичи наклонился вперед и похлопал меня по тыльной стороне ладони. Он очень редко прикасался ко мне. Что это – своеобразный ответ? Затем прозвучали слова:

– Я был стар еще до того, как встретил тебя.

Даичи встал и медленно, неторопливой походкой направился в гостиную. Будет сидеть там до тех пор, пока я не приготовлю вечернюю трапезу.

– Дедушка, что ты хочешь на ужин, кроме риса? – спросила я.

Он остановился и оглянулся. И я уловила на его лице – по одним только чуть поднявшимся уголкам губ – едва заметную улыбку.

– Цыпленка.

Он свернул за угол. Я тоже улыбнулась и развязала шелк у себя на шее. Забавно, что после десятков лет под одной крышей, несмотря на неравноправность наших отношений, мы еще способны шутить.

Глава 2

Сэксони закрыла шкафчик, натянула капюшон толстовки на свои растрепанные кудри и взяла меня под руку.

– Давно я не провожала тебя до дома, пошли. – Она посмотрела на пасмурное небо за окном. – И зачем я убрала зимние вещи? Наверно, меня сбила с толку хорошая погода, которая была на прошлой неделе.

– Ты всегда так поступаешь, – сказала я, улыбаясь. Каждый год был похож на предыдущий. – Мы живем рядом с Атлантическим океаном, разве сложно запомнить, что весной все равно будет снег и ледяной дождь?

– Слушай, не занудствуй, – сморщила нос она, доставая из кармана сложенный желтый листок бумаги. – Лучше посмотри, что мне пришло, – Сэксони помахала листком перед моим лицом.

– Повестка в суд?

– Не-е-е-ет, – она нарочито протянула свой ответ, изображая раздражение.

– Штраф за парковку?

– Да нет же, прекращай!

Я чрезмерно наигранно вздохнула.

– Неужели будешь присяжной в суде?

От удивления Сэксони широко раскрыла глаза и ахнула.

– Откуда ты знаешь?!

– Что? – я пристально посмотрела на нее, не веря своим ушам.

– Ну нет. Просто ничего не говори и послушай меня, хорошо? – ответила она, похлопав меня по плечу.

– Признание в любви? – спросила я, пытаясь в последний раз самостоятельно угадать содержимое бумажки.

– Да! – подпрыгивая ответила она. – Из агентства по хозяйству в Торонто. У них есть для меня место в Венеции. А теперь угадай, кто проводит лето в прекрасной Италии.

– Не может быть! – я придержала для подруги входную дверь школы, и мы оказались на улице, окутанной туманом.

– Может! Побыстрее бы оказаться там, – сказала Сэксони, поднимая воротник джинсовой курточки и затягивая потуже капюшон в надежде согреться. – Боже, никто не должен здесь жить. Ты же приедешь ко мне в гости? – спросила она, дрожа от холода.

– Э-э… мой дедушка… – сама идея навестить Сэксони в Италии, да еще и летом, была такой заманчивой.

– Знаю, знаю, – перебила она. – Он никогда не отпустит тебя в Европу. Я была крайне удивлена, когда он разрешил тебе в прошлом году переночевать у Джорджи на ее день рождения. Кажется, на моей памяти, это единственная хорошая вещь, которую он сделал для тебя за все это время. Я когда-нибудь говорила тебе, что не очень-то люблю твоего дедушку?

– Разве что пару раз. Хотя ты его даже никогда не видела, – ответила я, придерживая Сэксони за руку, пока мы спускались по бетонным ступенькам на тротуар.

– И, – продолжила она, подняв длинный палец, – по чьей это вине? – Она подняла второй палец. – А во-вторых, он мне в принципе не нравится. Он постоянно запрещает тебе веселиться, и вообще, такое впечатление, что ты у него на коротком поводке.

Это сравнение вызвало у меня улыбку. Я жила в такой строгости, что ее с трудом можно было назвать «коротким поводком». Меня разбирал неподдельный интерес, какой была бы реакция Сэксони, расскажи я ей, что старик мне вовсе не дедушка и что он буквально украл мою душу. Я прокашлялась, прекрасно зная, что мне нельзя говорить ничего подобного. Вместо этого я ответила следующее:

– Ты удивишься, но он отправляет меня в Японию.

– Он даже ни разу не разрешил тебе пригласить меня, твою лучшую подругу, в гости!.. – Сэксони продолжала возмущаться, но, осознав мною сказанное, резко остановилась. – Подожди, что?

Она побледнела куда сильнее, чем обычно, а это, надо сказать, настоящее достижение для рыжеволосой девушки, цветом лица не сильно отличающейся от фарфоровой куклы.

– Не навсегда, – быстро добавила я. – Это только на это лето.

– Серьезно? И зачем?

Я изложила Сэксони все в точности так, как мне велел Даичи.

– На самом деле он хочет, чтобы я провела лето с японской частью моей семьи, ведь я с ними до сих пор не знакома. Они живут в маленькой деревушке в горах на востоке. Там, наверно, очень красиво.

Сэксони прищурилась и стала внимательно вглядываться мне в лицо.

– Что ты так на меня смотришь? – я легонько толкнула ее руку своим локтем, намекая подруге, что нужно идти.

– Я всего лишь пытаюсь понять, рада ли ты поездке, – она наконец сдвинулась с места, но шла, держа меня за руку и не сводя глаз с моего лица.

Мое сердце начало биться быстрее. Такое часто случалось, когда я находилась под пристальным вниманием, даже со стороны тех, кому могла доверять. Несмотря на жизнь в потоках вранья, чувствовать себя комфортно, когда кто-то пытается узнать побольше, у меня не получалось. Ирония заключалась в том, что я сгорала от желания рассказать свою историю подругам. Каким облегчением было бы поведать им обо всех пережитых страданиях и потерях, ведь из-за одиночества мне некому было излить душу.

– И? – спросила я, искоса глядя на Сэксони.

Она продолжала пристально смотреть на меня.

– Все хорошо? – поинтересовалась я. – Ты не моргаешь.

Она вздохнула.

– Я оставила попытки понять тебя где-то через неделю после нашего знакомства, – она перестала сильно сжимать мою руку. – Так ты рада? Ты вообще хочешь ехать?

Я пожала плечами, стараясь сохранять спокойствие. Мне мастерски удавалось скрывать эмоции и от подруг, и от своего похитителя. Одна из причин, по которой мне нравилось проводить время с Сэксони, заключалась в том, что она мало расспрашивала и много говорила сама. Она была экстравертом, за спиной которого я могла чувствовать себя в безопасности. Однако чем старше становилась Сэксони, тем лучше она задавала вопросы.

– Будь что будет, – ответила я.

Сэксони тяжело вздохнула.

– Как же я ненавижу, когда ты так говоришь! Ладно, пусть будет по-твоему, – она обошла скользкий участок дороги и снова попыталась упрятать щеки и нос в воротник. – Я уже говорила тебе, что Джек прошлой ночью обернул унитаз полиэтиленовой пленкой? Интересно, были ли у меня такие же проблемы с головой в пятнадцать лет?

Когда Сэксони рассказывала о своих, я будто погружалась в ее мир. У нее была нормальная, любящая семья. За ее жизнью я наблюдала с завистью. Джорджейна страдала от нехватки материнского внимания. Тарга, напротив, сама чувствовала ответственность за свою мать и присматривала за ней. В отличие от нас троих, у Сэксони все было хорошо. Меня занимал вопрос: не благополучие ли в семье является источником ее непоколебимой уверенности в себе? Бывали случаи, когда Сэксони оказывалась на вечеринке, где не знала абсолютно никого, а по прошествии часа становилась душой всей компании. Она моментально успевала подружиться с кем-то из девчонок, а большинство парней, как щенята, бегали за ней по пятам. В школе она многих бесила тем, что трещала без умолку и смеялась, привлекая к себе внимание. Мне ее популярность всегда играла на руку. Сэксони, Джорджи и Тарга были моими первыми близкими друзьями-людьми. Они стали единственной хорошей частью моего «плена». Я снова вспомнила слова Даичи.

Принеси мне этот вакидзаси, а взамен я дам тебе свободу.

Свобода.

Я выполняла прихоти старого японца, которому полагалось умереть лет сто назад и который никогда не открывал своих истинных мотивов, принимая то или иное решение. Он никогда не говорил, зачем привез меня сюда и чего от меня хочет. Я не имела ни малейшего представления, смогу ли однажды начать жизнь с чистого листа.

До того самого дня, когда он увидел на «Ютьюбе» свой меч.

Даичи никаким образом не мог быть доволен нашей нынешней жизнью. И, по правде говоря, я не помню, чтобы он радовался хоть чему-нибудь. Почему кто-то столь несчастный, как Даичи, вообще хотел быть бессмертным? Это было выше моего понимания. Пустая трата времени вызывала у меня отвращение. От мыслей о старике у меня скрутило живот, и появилось желание закричать.

Каждую ночь на протяжении десятилетий Даичи заставлял меня превращаться в птицу и запирал в клетке. Все, чего я хотела в то время, – выглядеть обычной девушкой, видеть человеческие сны и спать на мягкой теплой постели. Но и потом, когда он наконец позволил мне остаться человеком и в моей комнате появилась кровать, мое желание обрести комфорт не осуществилось – меня стали мучить ночные кошмары. Старик никогда об этом не говорил и никак не реагировал на мои жалобы. И больше не требовал, чтобы я спала в клетке. Я вернулась в нее сама – ночные часы легче переносились, когда я была птицей. Мне ничего не снилось, и чувствовала я себя неплохо. Со временем я адаптировалась и теперь могла, в зависимости от настроения и состояния, ночевать либо в кровати, либо в клетке в облике птицы.

Когда старик записал меня в школу и принудил часами изучать английский и тренироваться, чтобы избавиться от японского акцента, он преследовал одну-единственную цель: я должна была стать его посредником в чужой стране, которая теперь заменяла нам родину. Однако все это так меня занимало, что я падала в постель без сил, размышляя о произношении и грамматике, а не вспоминала о том роковом дне, когда моя сестра бросила меня одну в лесу.

Я закончила среднюю школу в южной части Солтфорда, и тогда старик отправил меня в школу на севере – и все началось заново. В нынешней Солтфордской средней школе я отучилась еще три с лишним года, и на этот раз было невозможно не стать круглой отличницей! У меня не осталось и следа японского акцента, а североамериканский образ жизни стал естественным и привычным. Не представляю, что бы я делала, если бы Даичи вернул мне мою прежнюю жизнь. Порой я задавалась вопросом, испытывает ли он хоть малейшее чувство вины за то, что держит такое невероятное существо, как я, за решеткой для своих собственных эгоистичных целей. Внутри меня все сжалось, когда я подумала о том, как мало, казалось, осталось между мной и моей свободой.

– Когда? – Сэксони сжала мою руку.

– Прости, что? – я моргнула. Пока я витала в своих мыслях, мы уже оказались перед моим домом.

– Я спросила, когда ты уезжаешь.

– Дедушка еще не купил мне билет, но я улетаю почти сразу после окончания учебного года.

Сэксони кивнула.

– В то же время, что и я. Думаю, нам стоит собраться вчетвером, прежде чем мы с тобой уедем.

– Конечно, было бы здорово.

Мы попрощались, и я поднялась по ступенькам к парадной двери нашего маленького дома. По телу прошла дрожь, когда я подумала о предстоящем мне полете. Не было необходимости покупать билет на самолет, ведь я полечу на собственных крыльях. На крыльях одной из немногих птиц, которые способны достичь эфира. На высоте тридцати тысяч футов, где-то в непосредственной близости от озонового слоя Земли, находится обитель всей духовной энергии и силы, благодаря которой моя сестра и я такие, какие мы есть.

Глава 3

– Они на заднем дворе, – сообщила Лиз, придерживая входную дверь для нас с Сэксони.

Она выглядела идеально: ее очки от «Прада» изящно сидели на переносице, а светлые волосы оставались безупречно уложенными и к концу долгого дня. Единственное, что выдавало усталость Лиз, – темные круги под глазами. Мама Джорджейны стала партнером в своей юридической фирме несколько лет назад. С тех пор она не знала отдыха, а Джорджи – материнского тепла и заботы.

– Проходите. Сегодня самый теплый вечер за последнее время, – сказала Лиз, – но все равно довольно прохладно. Для вас у костра лежат одеяла.

– Спасибо, Лиз, – поблагодарила Сэксони, и мы вошли в огромный, отделанный мрамором коридор. Четыре большие зеркальные раздвижные двери скрывали гардероб живущих в особняке женщин, а широкая изогнутая лестница вела вниз, к крытому бассейну и игровой комнате, где я впервые увидела Сэксони и Джорджейну. Точно такой же коридор вел к лофту и библиотеке.

– Вы знаете, куда идти, – ответила мать Джорджи, закрывая за нами дверь. – Веселитесь! – она светски улыбнулась и зашагала по коридору, направляясь к своему кабинету.

Мы с Сэксони миновали огромную кухню, и вышли через раздвижные двери во внутренний сад. В небе над Солтфордом мерцали звезды, и как только мы оказались на террасе, моей кожи коснулся легкий ветерок. Дом был построен на утесе с видом на океан, и нам открывалась панорама огней маленького города. Под покровом ночи океан казался черным и бесконечным, он простирался до самого тускнеющего горизонта.

– Эй! – позвала Тарга со своего места у костра, широко раскинув руки. В одной руке у нее был пакетик с зефиром. – Вы пришли!

– Да, мы услышали, что здесь готовят сморы[4], – сказала Сэксони, и мы направились к подругам прямо по траве лужайки.

Костер весело потрескивал, посылая искры в темнеющее небо. Языки пламени подсвечивали лица Тарги и Джорджейны, а ноги у обеих были накрыты одеялами. Если я не ошибаюсь, подруги выглядели взволнованными, чего я никогда не замечала за ними в школе.

– Садитесь, – Джорджи похлопала по одеялу на удобном кресле с широкими подлокотниками рядом с собой. – Будете чай со льдом?

– Конечно, – ответила я.

Мы с Сэксони устроились в креслах, Джорджейна озаботилась напитками.

– У Тарги есть новости, – сказала она, держа в каждой руке по стакану.

– Дай угадаю, – произнесла Сэксони. – Ты влюбилась в того новенького парня в автомастерской? – Она взяла из рук Джорджи свой чай и ткнула соломинкой в кубики льда.

– В автомастерской появился новый парень? – спросила Джорджи. – Вот откуда ты вообще все это знаешь? Нет, серьезно, откуда?

– Эр Джей, – выразительно произнесла Сэксони и сделала глоток. – Я болтала с ним вчера, когда он перебирал детали в своей машине. Парень симпатичный. Я про новенького работника, а не про своего брата, – пояснила она.

– Твой брат тоже довольно милый, – засмеялась Джорджи. Милый – неподходящее для Эр Джей описание, парень был настоящий темноволосый Адонис.

Сэксони закатила глаза.

– У этого нового парня в голове одна дурацкая механика, – Сэксони потянулась за двумя шпажками для зефира, разложенными рядом с креслом Джорджи, и протянула одну мне.

– Ах да, – улыбнулась Джорджи. – Вечно уставший механик. Парень мечты Тарги.

Тарга рассмеялась.

– Хорошая попытка, но нет, – сказала она, протягивая Сэксони пакетик с зефиром. – Я еду в Польшу.

– Это было мое следующее предположение, – ухмыльнулась Сэксони. – И какой конкретно город ты осчастливишь собственным присутствием?

– Гданьск, – хором громко ответили Тарга и Джорджи.

– Ну ничего себе! – глаза Сэксони расширились, как блюдца. В одной руке она держала шпажку, а в другой – зефир, совершенно позабыв, что она собиралась со всем этим делать.

– Это такой портовый город в Гданьском заливе, – сообщила я с легкой улыбкой, – на Балтийском море. – Достаточно просто выглядеть невероятно умной, когда почти всю жизнь ходишь в школу.

– Неудивительно, что ты все об этом знаешь, любительница телевизионных викторин, – Сэксони бросила в меня зефиром. Я поймала его, проткнула своей шпажкой и подержала над огнем. – И зачем ты едешь туда, Ти?

– «Синие жилеты» заключили там контракт на обследование какого-то судна с одним богатым польским парнем. Он предоставляет нам жилье и все, что нужно команде для проведения работ. Моя мама сказала Саймону, что поедет, но при одном условии: если она сможет взять меня. Так что, – Тарга пожала плечами и ухмыльнулась, – мы уезжаем через несколько дней.

– Это просто потрясающе, Тарга, – я улыбнулась ей.

Она улыбнулась в ответ и выдержала мой пристальный взгляд.

– Спасибо, Акико, – ее взгляд метнулся к Джорджейне. – Кстати у Джорджи тоже есть кое-какие новости.

– Ты все-таки собираешься в Ирландию? – предположила я.

– Правда? – обрадовалась Сэксони. – Ты сейчас серьезно, Джорджи?

– Совершенно серьезно, – ответила она. – Я еще не сказала Лиз, но…

– Она будет в восторге! – произнесла Сэксони, снова закатив глаза. – Наконец-то весь дом будет в ее распоряжении.

– Полегче-ка, Сэксони! – тихо произнесла Тарга.

– Ну а что? – Сэксони выпрямила спину. – Это же правда, разве не так? – она повернулась к Джорджейне. – Разве ты сама не говорила, что твоя мама пыталась выгнать тебя из дома на лето?

– Одно дело, когда это говорит Джорджи, – заметила я, – и совсем другое – когда это говорят посторонние.

– Прости, – Сэксони поерзала в своем кресле и замолчала.

Джорджи вздохнула.

– Нет, все в порядке. Давайте называть вещи своими именами.

– К тому же в Ирландии такая великолепная живописная природа. Это ведь здорово! – сказала Тарга. – И мне нравится ирландский акцент.

– Мы все, кроме Акико, будем в Европе, – сказала Сэксони, раскачиваясь в своем кресле. – Давайте пообещаем, что станем писать друг другу, хорошо?

Джорджейна и Тарга легко согласились. Я нахмурилась, поскольку пока не очень представляла себе, каким образом мне предстоит вернуть вакидзаси. Если я дам девочкам слово, что буду писать, а потом нарушу свое обещание, они начнут беспокоиться. Уж лучше я сразу скажу им, что, вероятно, не смогу часто с ними переписываться во время своего пребывания в Японии, чем не оправдаю их ожиданий.

– Я постараюсь, – последовал мой ответ, – но не уверена, насколько хорошим будет сигнал там, куда я еду. Насколько мне известно, семья живет в маленькой деревне, вдали от достижений цивилизации, да мне и неизвестно отношение родственников к современным технологиям.

– У кого-то в наши дни нет вайфая? – ужаснулась Джорджейна. – Серьезно, твой дедушка что, отправляет тебя в горную пещеру?

Чтобы скрыть охватившее меня волнение, я улыбнулась, стараясь успокоиться.

– Кто знает. Скажем так, он немногословен.

– Почему твой дедушка не едет с тобой? – спросила Тарга. – Разве он не хочет повидать родные края?

Я сохраняла спокойное выражение лица, однако прекрасно понимала: чем быстрее мы перестанем обсуждать Даичи и мою поездку в Японию, тем лучше.

– Он слишком стар для таких путешествий, – ответила я, переводя взгляд на костер, чтобы никто больше не задавал мне лишних вопросов.

Больше никто ничего у меня не спрашивал. Мы погрузились в тишину, но еще несколько минут я чувствовала на себе полные любопытства взгляды Тарги и Джорджейны. Я прекрасно знала, что девочки хотят разузнать побольше, однако за время нашей дружбы они неоднократно убеждались: ждать от меня откровений не стоит. Сэксони громко хлюпнула своим чаем со льдом, и я с трудом сдержала смешок. Им ни за что не догадаться, что на самом деле мне предстоит.

На самом деле Тарга однажды увидела меня с Даичи на рынке. Знакомство одной из моих лучших подруг и похитителя стоило мне немало нервов. Тогда я не знала его настоящего имени, и мне пришлось представить старика как своего «дедушку». Когда Тарга протянула ему руку для рукопожатия, он просто посмотрел на нее холодным взглядом. И я выдохнула. Будь Даичи дружелюбен с Таргой, ей непременно захотелось бы с ним подружиться!..

Наконец Сэксони нарушила тишину.

– Давайте устроим ночевку, когда все вернутся. – Она сразу посмотрела на меня, как на единственную из всех нас, кому могли не разрешить прийти.

Я улыбнулась про себя, подумав, что к тому времени мне больше не придется спрашивать разрешения у Даичи, чтобы провести ночь с моими подругами. Я стану совершенно свободной… девушкой.

Идея всем понравилась. Мне тоже.

* * *

– Откуда ты знаешь, что эфир высадит меня в Японии? – спросила я у Даичи, аккуратно положив свой рюкзак на кухонный стол. – Я никогда раньше там не летала.

– Я был стар еще до того, как встретил тебя, – ухмыльнулся старик. Он высыпал на стол пригоршню японских иен, составил их в стопку, а потом поместил ее в конверт. – Запомни этот адрес, – сказал он, протягивая мне клочок бумаги с написанным от руки адресом в Киото. – Цифры ниже – это комбинация, которая открывает арендованное для тебя хранилище.

Даичи положил на стол лист белой бумаги и чернильницу.

– Мне нужен твой большой палец, – приказал он, открывая чернильницу.

Я протянула ему руку, разрешая Даичи окунуть мой палец в чернила и оставить на бумаге отпечаток большого пальца моей правой руки.

– Отсканировать его для тебя? – спросила я.

– На данный момент я разбираюсь в технологиях лучше, чем ты, – ответил он, покачивая головой.

Я слегка улыбнулась и принялась отмывать палец. Скорее всего, он прав. Кто бы мог подумать, что человек, родившийся в 1800-х годах, будет так здорово разбираться в компьютерах?

– Все взяла?

Я кивнула.

– Думаю, да. Два комплекта одежды, пара кроссовок, еще маленькая сумочка с моим удостоверением личности, банковской картой, которую ты мне дал, паспортом, мобильным телефоном и зарядным устройством. – В последний раз проверяя содержимое рюкзака, я добавила: – Я почти уверена, что курьерская доставка паспорта и наличных денег незаконна, если только ты не представитель правительства. Что, если они застрянут на таможне?

Мне стало не по себе при мысли о том, что, открыв ячейку в Японии, я могу обнаружить, что там ничего нет. Тогда мне придется выполнять задание, имея при себе только шелковый халат и бесполезные тапочки.

– Украсть артефакт из музея, знаешь ли, тоже незаконно, – возразил Даичи, опустив подбородок и меряя меня взглядом. – Если возникнут проблемы, найди способ связаться со мной.

Осмелев от высокого доверия Даичи, я предложила ему альтернативный способ заполучить меч.

– Если вакидзаси так важен для тебя, почему просто не попробовать выкупить его у музея? Я могу выполнить транзакцию за тебя.

Я понятия не имела, каким образом у Даичи получалось обеспечивать нас все эти годы. Насколько мне было известно, он не работал ни дня с того момента, как захватил меня в плен. Возможно, у него был какой-нибудь онлайн-бизнес, о котором я ничего не знала. Впрочем, это было бы неудивительно, учитывая скрытность его натуры.

На лице Даичи появилось выражение, похожее на сожаление.

– Раньше я мог бы это сделать. Сейчас же мне потребовалось слишком много времени, чтобы просто найти его. – Лицо его прояснилось. – Достаточно вопросов. Позвони мне, когда у тебя будет вакидзаси.

– Мне придется лететь с ним обратно на самолете, – размышляла я вслух. – Другого способа нет. Эфир разрушит меч. А доставить его тебе в облике птицы мне не хватит сил. Я утону в океане в нескольких милях от побережья, вне зависимости от того, к какому виду буду принадлежать.

– Об этом не беспокойся, – хрипло ответил Даичи. – Сосредоточься на том, чтобы вынести меч из музея так, чтобы остаться незамеченной. Все остальные заботы я беру на себя.

Мне стало не по себе после слов «остаться незамеченной». Осознание, что я должна совершить нечто невообразимое, стало постепенно приходить ко мне. Каким-то образом мне нужно будет вынести из музея артефакт, минуя сигнализацию, весь персонал и при этом не привлекая к себе внимания посетителей. Будет ли хоть какой-то прок от моей способности превращаться в птиц? Я на секунду закрыла глаза. Это ради твоей свободы, Акико. Я обязана найти способ выполнить это задание.

– Пора, – будто почувствовав растущее внутри меня напряжение, произнес Даичи.

– Я готова. – Я демонстрировала уверенность, которой не ощущала. Но дать старику повод сомневаться во мне и упустить шанс обрести свободу – нет уж! Слишком многое поставлено на карту, чтобы проявлять ненужную слабость.

Мы с Даичи встретились взглядами.

– Удача, судьба и эфир, все они на нашей стороне, – произнес он и положил морщинистую руку мне на плечо. – А теперь иди.

– До свидания, дедушка, – сказала я.

Оказавшись в своей комнате и сбросив с себя одежду, я повязала шелковый халат вокруг шеи и превратилась в самого обычного журавля. Главная отличительная черта этого вида – способность подняться куда выше, чем прочие перелетные пернатые. Завершив обращение, я прошествовала на кухню.

Даичи стоял у двери на задний двор, сжав пальцы на ее ручке. Увидев меня, он распахнул дверь, и манящий прохладный воздух наполнил крошечное помещение. Я направилась во двор, обогнув замершего у двери Даичи. Перед моими глазами сияло яркое послеполуденное небо, суля бесконечный простор и свободу.

Постояв с секунду на крыльце, я подпрыгнула, уловив порыв ветра, и устремила свой клюв высоко вверх. Не оглядываясь на стремительно уменьшающийся дом, я поднималась все выше и выше, направляясь прямо в эфир. Воздух стал холодным и влажным, когда я достигла облаков. Вокруг клубилась туманная мгла. Неутомимые широкие крылья несли меня вперед.

Настал момент, когда я оказалась над призрачными горами, но не стала рассматривать их вершины. Все выше и выше. Набирая высоту по спирали, я, расправив крылья, возносилась, пользуясь мощью восходящих потоков. Надо мной простиралось бесконечное безмолвное пространство, похожее отчасти на дремлющий океан, – великая пустыня тишины.

От раскатов далекого грома и вспышки яркого света у меня перехватило дыхание. Я будто пробудилась от странного сна. Глаза мои ровным счетом ничего не видели – отказали или я забралась так высоко, что тут не на что смотреть? И звуки пропали. Похоже, я добралась, я где-то рядом. Очень близко. Я не могла понять, где верх, где низ, где право, а где лево. Не ощущала ни холода, ни тепла. Исчезла боль в крыльях, и ветер, кажется, больше не касался их. Пропало ощущение шелкового халата, завязанного на моей шее. Я ничего не чувствовала. Ничего, кроме холодной пустоты глубоко внутри меня. Будто я проглотила кубик льда и он остался там, тая в моем горле.

Я отдалась во власть эфира и своей веры в то, что он перенесет меня туда, где мне нужно оказаться. Все, что у меня есть здесь, наверху, – это холодная пустота внутри и мои воспоминания.

Глава 4

Настал момент, когда я поняла, что мои родители относились к моей сестре Аими[5] и ко мне иначе, чем прочие матери и отцы – к своим детям. Когда те пытались что-то сказать взрослым, их одергивали – я обратила на это внимание во время наших с сестрой вылазок в деревню. У нас с Аими были свои обязанности, однако нам разрешали говорить и к нам прислушивались. Нам разрешалось менять свой облик, но только вдали от деревни и так, чтобы никто нас не заметил.

Аими превращалась в кицунэ[6], а я, наделенная крыльями акуна ханта, могла стать любой птицей, которой только захочу, и еще – охотиться на демонов, хотя, как это связано, мне было невдомек. Мы с сестрой часами играли в нашем лесу, проводя свое детство счастливо и беззаботно, на зависть любому ребенку. Когда мы подросли, родители стали больше рассказывать нам о том, что происходит в деревне, и том, как идут дела у отца, независимо от того, плохими или хорошими были новости. Я стала замечать одну интересную особенность. Если возникала какая-то проблема, родители сообщали о ней мне и Аими за семейным ужином. Сестра всегда внимательно слушала и при этом почти ничего не говорила. Однако вскоре удача легким ветерком посещала наш дом, и все опять становилось хорошо.

Никто в нашей деревне не знал, кто мы такие на самом деле, и поэтому к нам относились по-свойски, без страха, неприязни и… уважения! Меньше всего это касалось Тоши[7], сына соседа, который постоянно разыгрывал меня. Он выхватывал палочки из моей прически, и ветер трепал мои длинные черные волосы, запутывая их до невозможности. Он кидал мне на колени жабу и убегал, заливаясь смехом, когда я задыхалась от отвращения. Он прятался за нашей туалетной пристройкой, поджидая, пока мне не потребуется ею воспользоваться, а потом через окно в форме месяца забрасывал гусениц. Он сидел в кустах возле своего дома и выскакивал перед моим носом на тропинку, по которой я ходила по маминой просьбе в лес за травами и грибами, чем заставлял мое сердце бешено колотиться.

Мне так это надоело, что я стала прокладывать новые, неизвестные Тоши пути, чтобы не попадаться в расставленные им ловушки. Началась странная игра в кошки-мышки: Тоши ждал, когда я выйду из дома, и крался за мной следом, а я от него ускользала. Я водила его по лесу, блуждала вдоль болота, карабкалась на скалы и продиралась через заросли ежевики, дожидаясь, пока отец Тоши не хватится сына и не позовет его.

Постепенно он стал все реже гоняться за мной, и я поняла, что вышла победителем в этой игре. Тоши не попадался мне на глаза неделями, и я стала чувствовать себя куда спокойней. А потом поймала себя на том, что мне не хватает его внимания. Тоши не был похож на других мальчиков нашей деревни – это пришло мне в голову чуть позже, уже в ранней юности. Он никогда не смотрел на девочек свысока и не избегал их общества. Девочки и мальчики посещали разные школы и не могли находиться рядом на общественных мероприятиях, но Тоши всегда отыскивал меня глазами. И улыбался – весело и добродушно, даже когда изводил меня своими дурацкими выходками. Его улыбка была напрочь лишена злобы.

Со временем мысли о Тоши улетучились. Жизнь продолжалась, я повзрослела, и исполняла теперь обязанности не маленькой девочки, а молодой женщины. Я погрузилась в тайный мир внутри нашего дома и общалась только с Аими, так как другие девочки в нашей деревне были скучны, как черви. В темноте нашей комнаты сестра шепотом делилась со мной секретами эфира, мы планировали обратиться и отправиться в далекое путешествие, или придумывали, как пробраться на закрытые собрания, которые посещали мужчины деревни, чтобы узнать, кто следующим собирается жениться. Мы собирались проделать это, просто чтобы пощекотать себе нервы, ведь отец, вернувшись из запретного для нас места, всегда все рассказывал дома.

Лето за летом ушли в прошлое, прежде чем я, насобирав разных трав в свою корзинку, импульсивно решила пойти по старой тропинке, той, что вилась у дома Тоши.

Кто-то рубил там дрова, и ритмичные громкие звуки эхом отражались от деревьев и скал. Тропинка поворачивала в сторону соседского двора. Я сделала очередной шаг, ожидая увидеть отца Тоши, но мужчина, ловко орудовавший топором, оказался куда моложе. Я замерла, и в голове моей воцарился хаос. Мощные руки, широкие плечи, блестящая от пота гладкая кожа, густые черные волосы собраны в пучок, чтобы не падали на лицо и не мешали работать, высокий лоб – дровосек походил на самурая со старинного рисунка.

Я не смогла бы оторвать от него глаз даже в густой толпе. Он двигался с грацией хищника и сосредоточенностью настоящего мастера. Неужели это Тоши? А куда подевался прежний неуклюжий мальчишка, который так мучил меня? Способен ли человек так сильно измениться?

Под моей ногой хрустнула ветка. Он поднял голову и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Да, это точно он, Тоши. Я узнала его. А ему солнце било в глаза, и он рассматривал меня прищурившись. Ему понадобилось несколько секунд. Потом морщинка недоумения между его бровей разгладилась, и радостная улыбка осветила его лицо. Он поднял в приветственном жесте потную руку, казалось, ничуть не смущаясь, что его застали обнаженным по пояс, и позвал меня по имени, поспешно переводя дыхание:

– Акико!

Я замерла. Он опустил свой топор и легкой походкой, бесшумно ступая в матерчатых сапогах, пересек задний двор и остановился в густой тени деревьев недалеко от меня.

– Теперь я вижу тебя куда лучше, – сказал он. – Я почти не узнал тебя. Когда ты успела превратиться в женщину?

– А когда ты стал мужчиной? – произнесла я, улыбаясь ему в ответ. Я знала, что ни одна другая девушка в нашей деревне не осмелилась бы так общаться с парнем. Уважение, с которым отец относился ко мне и Аими в уютном покое нашего дома, придало мне уверенности, неслыханной для моих сверстниц.

Тоши опешил от моей смелости, и, возможно, это его развеселило. Его глаза цвета тикового дерева, единственное, что напоминало мне мальчика, которого я когда-то знала, впились в меня.

– Но ты великолепна!

Я рассмеялась от восторга. Похоже, Тоши так же не нравились формальности, обычно навязываемые молодым людям нашего возраста. Мужчины не разговаривают с женщинами подобным образом. Я удивилась, что он осмелился подойти ко мне, так как по обычаю юноше и девушке позволено разговаривать только в чьем-то присутствии. Очевидно, Тоши это не волновало.

– А ты смелый, – это было все, что я смогла придумать, чувствуя, как краснеют мои щеки.

Он рассмеялся, и это тоже напомнило Тоши-мальчика.

– Мы старые друзья.

– Друзья? Ты без конца мучил меня, когда мы были детьми. Это такое у тебя представление о дружбе? – Я подняла брови и скрестила руки на груди, моя корзина болталась на локте. – Надеюсь, мы никогда не станем врагами.

Он опустил глаза и усмехнулся, черная прядь волос выбилась из пучка и упала ему на лицо.

– Разве ты не знаешь, – сказал он, взглянув мне в глаза, – что мальчики всегда так поступают, если им нравится девочка?

Я вздрогнула. Меня бросило в жар. Значит, вот почему маленький Тоши так доставал меня? Мое сердце заколотилось, и я тут же оказалась во власти Тоши. Он улыбнулся – и земля ушла у меня из-под ног. Зачем мне крылья ханта, ведь больше всего на свете мне хочется быть с Тоши!

– А мужчины? – спросила я, затаив дыхание. – Что делают мужчины, когда им нравится женщина?

– Я вижу, не только я нашел в себе мужество!.. – Он сделал шаг вперед, а я скользнула назад, и мы оба улыбнулись. Мое сердце стучало как молот, и все во мне ожило – так, как никогда раньше. Я никогда не знала, что такие чувства возможны. – Мужчины добиваются того, чего хотят! – крикнул Тоши, бросаясь ко мне.

Я взвизгнула и побежала от него, поднимая юбки. Отбросив корзину и забыв о ней, я рванула через лес, подпитывая свои ноги огнем ханта. Смеясь, мы кружили среди деревьев, Тоши следовал за мной по пятам. Кончики его пальцев касались то моего плеча, то талии, но я ловко уворачивалась. Тоши явно удивляла моя скорость, что приводило меня в неописуемый восторг. Замшелые стволы проносились мимо, я карабкалась на скалы и прыгала по валунам, осознавая – и это поразило меня до глубины души, – что полностью доверяю Тоши. Прежде единственным мужчиной, которого я уважала и в чьем обществе чувствовала себя в безопасности, был мой отец. Почему все так переменилось, я вряд ли сумела бы объяснить даже себе, это была реальность, и я могла только смириться с нею.

Слыша шаги Тоши за спиной, я лезла все выше и выше – казалось, сердце стучит у меня в горле – и оказалась на вершине утеса, с которого открывался вид на побережье и остров Тай[8]. Это мое любимое место в мире. Оно могло бы стать весьма популярным, если бы до него не было так трудно добраться – когда я одолела последнюю часть пути, ноги мои дрожали, грудь ходила ходуном, а по спине бежали ручейки пота. Тоши наконец настиг меня, подхватил на руки и закружил в солнечных лучах.

Потом мы стояли лицом к лицу, мох пружинил под нашими ногами, случайно задетые крошечные камешки отскакивали и летели вниз. Ветер играл нашими волосами, омывал прохладой лицо и шею.

Лицо Тоши было так близко к моему, его улыбка принадлежала только мне. Я думала, что просто взорвусь от наслаждения. Мои пальцы скользили по его широким плечам, по его вздымающейся потной груди. Мне никогда прежде не доводилось прикасаться ни к одному мужчине, но сейчас почему-то это казалось таким естественным. Его руки сомкнулись на моей спине, и он посмотрел на меня сверху вниз.

– Почему тебя так долго не было? – спросил он.

– Ну, – я откинула пряди с лица, – ты был хуже занозы в самом неподходящем месте, – я сглотнула, с трудом переводя дыхание, мое сердце испуганной птицей колотилось о ребра.

– Акико, – сказал он и прижался своим лбом к моему. Солнечный луч озарил один его глаз, превратив радужку в золотистый мед. Его руки стиснули мою талию. – Скажи мне, что ты знала.

– Знала?.. – я отстранилась и посмотрела на него, положив ладони на его руки.

– Скажи мне, что ты знала, что я люблю тебя. С того момента, когда я впервые стоял рядом с тобой, пьянея от твоего запаха, от твоего существа. Я полюбил тебя и люблю до сих пор.

Я нервно рассмеялась, хотя лицо его было серьезно.

– Мой запах?

Он наклонился, приблизил свое лицо к моему и мягко вдохнул. И мурашки пробежали по моему позвоночнику.

– Ты пахнешь как воздух после грозы. Только ты и никто больше.

Я закрыла глаза, растворяясь в этом мгновении. Моя мама пришла бы в ужас, увидев нас, наверно, она испытала бы стыд за непутевую дочь. Но мне было все равно. Я чувствовала себя такой живой! И к тому же никто никогда не увидит нас здесь. Это была моя вершина, моя и Аими, а теперь она принадлежала еще и Тоши.

– У меня не было другого способа приблизиться к тебе, кроме как подшучивать над тобой, – тихо сказал он, его дыхание касалось моей шеи. – Это был единственный способ заполучить твое внимание, твою улыбку.

– Я не помню, чтобы улыбалась тебе, скорее, проклинала, – усмехнулась я, отстраняясь.

– Ты улыбалась, – возразил он, взяв меня за руку. Мы подошли к краю скалы, внизу и впереди, до горизонта, простирался океан. – Даже когда я вел себя ужасно, ты все равно улыбалась мне. Скажи, что я смогу видеть эту улыбку до конца своих дней.

– Но родители… – вздохнула я.

– Да, я знаю. Мы должны получить их одобрение. Это будет несложно, Акико. Мы идеально подходим друг другу. И мой отец всегда говорил, что в девушках Сусуму есть что-то особенное. Вот увидишь. – Он притянул меня к себе, коснулся моего подбородка и чуть потянул вверх. – Скажи «да». Я положу жизнь, чтобы сделать тебя счастливой, чтобы ты всегда была в безопасности и ни в чем никогда не нуждалась.

Я думала, мое сердце выпрыгнет из груди и упадет ему в руки. Тоши был неотразим. Любила ли я его в детстве – не знаю, но в тот момент все мое существо заполняла любовь к нему. Отказать было невозможно. И я не отказала.

И там, на вершине скалы с видом на океан, под жарким летним солнцем, Тоши бережно повернул к себе мое лицо и коснулся своими губами моих.

Глава 5

В какой-то момент я осознала, что вижу яркий белый свет, и лениво, широкими кругами, опускаюсь к земле. Потом появилось нарастающее чувство голода. Вернулось зрение, а с ним – тревога и опасения, связанные с моей миссией. Птичий мозг невелик – проплывающие подо мной пейзажи, удивление по их поводу и мысли, которые они вызывали, забили его под завязку. Город, с его угловатыми тенями, искусственным освещением и разбитыми по квадратам парками, постепенно обретал свои очертания. Мне оставалось только надеяться, что это Киото. В эфир нельзя ввести координаты, как в GPS-навигатор.

Если это не Киото, меня ждет серьезное испытание. Пока я не доберусь до ячейки, которую арендовал Даичи, у меня не будет ни денег, ни телефона. В случае ошибки, что бы ни простиралось внизу – Токио или Хиросима, – мне придется установить правильное направление, а потом махать и махать крыльями, не используя больше эфир.

То, что предстало передо мной, разительно отличалось от Японии моего детства, малоэтажной и тихой, – город, ощетинившийся небоскребами, окутывал плотный звуковой туман, созданный шумом уличного движения и гулом человеческих голосов. В эфире я совершенно потеряла чувство времени. Оставалось верить, что я не опоздала и вакидзаси в синих ножнах уже выставлен на всеобщее обозрение и еще не отправлен в запасники музея.

Опустившись до уровня крыши самого высокого здания, я превратилась в серого голубя, маленького и ничем не примечательного. Шелковый халат сразу стал для меня изрядным обременением – он давил на шею и касался крыльев, заметно усложняя полет. Я снижалась, испытывая недостаток кислорода, – моим крошечным легким было тяжело работать из-за ухудшения качества воздуха. Сейчас в первую очередь требовалось найти место, где я могла бы переодеться, не привлекая к себе внимания.

Заметив торговый центр под открытым небом, я опустилась на стропила полукрыши. Множество птиц, оглашая пространство криками и песнями, летали между балками или сидели на них, я, в своем странном шелковом шарфе, стала одним из элементов этой пернатой толпы. Я прыгала по балке, то одним глазом, то другим рассматривая происходящее внизу. Мое внимание привлек магазин, торгующий одеждой по бросовым ценам. Там имелись длинные столы, заваленные кучами несочетаемого барахла, и четыре занавешенные примерочные кабинки. Бинго.

Я пролетела над кабинками: три заняты, одна свободна. Быстро, как молния, прежде чем кто-либо заметит голубя с черным шелковым шарфом на шее, я спикировала в пустую раздевалку и встала уже на человеческие ноги. Обращение показалось мне не слишком приятным – казалось, кто-то взорвал внутри моего тела фейерверк. Я быстро задернула шторку, расправила халатик, надела его и надежно стянула поясом на талии. Материал, конечно, слишком тонкий, но я прикрыта от шеи до колен, и сидит просто отлично – с туфлями на каблуках получился бы оригинальный вечерний наряд. Я извлекла из кармашка тапочки. Они, конечно, из нежнейшего шелка и ступни не защитят, но, по крайней мере, это куда лучше, чем разгуливать босиком, – привлекает меньше внимания.

Я вздохнула и открыла занавеску, молясь, чтобы никто не заметил, что у меня нет никакой одежды для примерки. Я медленно бродила вдоль столов, делая вид, что выбираю вещи, и всматривалась во все вывески, которые попадались на глаза. Ничто не давало мне ни малейшего представления о том, где я нахожусь.

Я отошла от столов со штанами и майками и непринужденно зашагала по торговому центру, стараясь выглядеть уверенно и спокойно. На меня почти не обращали внимания, хотя я и поймала на себе несколько удивленных и обеспокоенных взглядов – так смотрели в основном пожилые женщины, недоумевающие, что понадобилось в торговом центре подобного рода молоденькой девушке в тонком черном кимоно. Мои ноги стыли на холодном мраморном полу, потом я и сама начала замерзать. Внезапно со стыдом осознав, что на мне нет нижнего белья, я скрестила руки на груди. Ситуация окончательно перестала мне нравиться. Нужно добраться до арендованной Даичи ячейки, и побыстрее.

Я заметила женщину с нежными мягкими щеками, сидящую на скамейке в полном одиночестве и рассматривающую что-то в своем телефоне.

– Извините, – произнесла я.

Она подняла глаза и скользнула по мне взглядом. Нахмурилась, явно испытывая тревогу и опасение.

– Я не попрошайка, – сразу отмела я ее невысказанное предположение, легко взмахнув рукой, – и не стану вам надоедать. Мне просто любопытно, – я заправила выбившуюся прядь за ухо, – я в Киото?

От удивления брови женщины взлетели на лоб.

– Ты не знаешь, где находишься? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, извините, я просто неточно выразилась. Видите ли, мне нужно в хранилище за городским почтовым отделением. Вроде район Хаяси. Вы не знаете, далеко это отсюда?

– Я не знаю ни тот, ни этот район, но ты точно в Киото, – она вздохнула. Потом, чуть подавшись ко мне, втянула воздух через нос. Неужели уловила мой запах? Тот странный запах, который очаровал Тоши?

– Спасибо, – ответила я и отвернулась, намереваясь уйти.

– Подожди, – остановила меня женщина, – хочешь, я пробью интересующий тебя адрес по GPS?

Мое сердце подпрыгнуло от радости. Я снова повернулась к женщине на скамейке – выражение ее лица радикально переменилось: тревогу сменил искренний интерес и желание помочь.

– Если вас это не затруднит, – я едва не расплакалась от благодарности.

– Ничуть, – ответила женщина, чуть сдвинувшись и похлопав ладонью по скамейке.

Я села, назвала адрес и, взглянув на экран ее телефона, заметила дату: 5 июля. Невероятно! Я провела в эфире добрую дюжину дней. Мне, умирающей от голода и жажды, полагалось бы еле таскать ноги, но я была бодра и полна энергии. Всякое ли пребывание в эфире приносит такие замечательные плоды? Или это как-то связано со сроком выполнения моей миссии? Как я хотела бы получить ответы на эти вопросы, только кому их задать?..

– Ты вот здесь. А надо тебе вон туда, – сказала женщина, держа телефон так, чтобы я хорошо видела экран. Обе точки на карте соединяла синяя линия, сообщалось также, что расстояние между ними менее десяти километров. – Похоже, можно доехать на автобусе, – она прокрутила карту, – о, даже есть выбор: три разных маршрута.

– Не могли бы вы уменьшить масштаб? – попросила я. Женщина легонько ущипнула экран, и передо мной предстал план города. Хотя все еще слишком крупный. – А еще чуть-чуть, пожалуйста? – Теперь показалась гавань Киото. Отлично! – Спасибо, вы мне очень помогли, – сказала я. Информации, позволяющей мне достичь цели, было достаточно.

– И это все? – спросила женщина, наморщив лоб. – А расписание автобусов не пригодится?

Я улыбнулась, поднимаясь со скамейки.

– Нет-нет, но все равно спасибо.

– Ладно, удачи, – в голосе женщины звучали нотки сомнения.

Она проводила меня взглядом до скидочного магазина – без денег, телефона и документов я могла добраться до вожделенной ячейки только на крыльях. Прихватив с собой какую-то шмотку, я направилась к примерочной кабинке и через несколько минут взмыла над Киото.

* * *

– Удостоверение личности, пожалуйста, – сказал грубоватый клерк за стойкой хранилища.

Я судорожно сглотнула, сердце мое заколотилось.

– Мой дедушка, Даичи-сан, прислал вам отпечаток моего большого пальца в качестве удостоверения личности. Мне не нужно предъявлять вам документы. Наш выбор пал на вашу компанию исключительно из-за того, что ее создали приверженцы современной системы идентификации, – я произносила всю эту чушь, надеясь, что мои слова польстят хмурому клерку. Если он примется настаивать на предъявлении удостоверения личности, мне конец.

– Так, полностью представься, – нахмурившись и придвинувшись поближе к компьютеру, находящемуся на столе, произнес мужчина.

Я назвала себя второй раз подряд. Секунды поиска ползли медленно-медленно, как капли пота по моей спине, и причиной их появления была не только теплая погода.

– Надо же! – пробормотал работник хранилища. – Ты совершенно права. Подтверждение личности через отпечаток пальца, – он подтолкнул ко мне маленькую черную коробочку с прозрачной панелью сверху. – Правую руку, пожалуйста.

Я повиновалась. Он, прижав мой большой палец к панели, стал перекатывать его из стороны в сторону. Сканируя мой отпечаток, под ним пролетела полоска голубого света. Клерк кивнул, удовлетворенный результатом.

– Дверь справа от тебя, – он ткнул куда-то вбок и предупредил: – Помнишь код от ячейки? Если нет, не обессудь, помочь не смогу.

Металлическая дверь щелкнула, распахнулась, и я оказалась в довольно неприятном месте. Длинный коридор, вдоль стен которого стояли металлические стеллажи с закрытыми маленькими ячейками, освещался флуоресцентными лампами. Найдя нужную, я набрала код – он всплыл из памяти сам – и выдохнула, когда дверца распахнулась. Внутри лежал мой рюкзак. Я открыла его и проинспектировала содержимое. Мобильный телефон (разрядился), наличные (больше, чем требовалось, чтобы ощущать себя в безопасности), удостоверение личности с фотографией, паспорт, кроссовки, два комплекта одежды, карта неизвестного мне банка. Что-то хрустнуло на дне рюкзака. Весьма любопытно. Я на ощупь отыскала энергетический батончик и улыбнулась. Даичи мог быть заботливым, когда хотел.

По ту сторону двери не происходило ничего, вызывающего тревогу, и я решила, что стоит рискнуть. Достала из рюкзака пакет с комплектом одежды, отошла подальше, скинула шелковый халат, натянула трусы, брюки из саржи, топ и футболку.

Я уже шнуровала кеды, когда дверь открылась и я услышала:

– Девочка? Ты нашла свою ячейку?

– Да, – я застегнула молнию на рюкзаке и перекинула его через плечо; ужасно хотелось пить, – все хорошо.

Хмурый клерк придерживал дверь. Я вышла – он осмотрел меня с головы до пят: «Переоделась, с чего бы это?». Я проигнорировала его неозвученный вопрос.

– Не посоветуете, где остановиться неподалеку?

– Отель «Сейко», – он ухмыльнулся, – два квартала отсюда, – помотал головой, указывая направление. – Там огонечки по фасаду. Не пропусти.

Я произнесла слова благодарности и ушла. Первый шаг сделан, пора двигаться дальше.

* * *

«Сейко» было трудно назвать роскошным отелем, и мой номер был больше похож на кабинку для переодевания. Однако в нем имелись розетка, бутылка воды, чистая односпальная кровать и вай-фай.

Я поставила на зарядку телефон, сбросила кеды, схватила бутылку, выпила всю воду и рухнула на кровать. Я ужасно устала, но, учитывая, как далеко я забралась, чувствовала себя на удивление хорошо. Я оказалась в нужном городе, причем еще до закрытия выставки, и забрала из ячейки хранилища свои вещи. Пока все шло неплохо.

Впервые с тех пор, как я покинула Канаду, я подумала о подругах. И, словно уловив мои мысли, мобильный телефон разразился длиннющей трелью, оповещая меня о множестве сообщений в нашем с девчонками чате – Тарга, Джорджейна и Сэксони активно переписывались. Просматривая все эти сообщения и прикрепленные к ним фотографии, я убедилась, что мои подруги благополучно добрались до мест отдыха и занимаются всякими интересными делами. Я улыбалась, читая заметки Сэксони о детях, за которыми она присматривает, и о симпатичном итальянце по имени Раф. Тарга делилась потрясающими снимками особняка из красного кирпича, увитого плющом, и неспокойного серого моря с золотыми песчаными пляжами. От Джорджейны пришло изображение высокого темноволосого мужчины, который куда-то нес рамы с разбитыми стеклами. Фоном ему служило строение, напоминавшее гараж. Джашер, как поясняла Джорджи, потрясающе красив внешне и сущий тролль по натуре. Новости были разные, иногда и скверные, но меня радовали все без исключения. Мои подруги в безопасности, о них заботятся, и их проблемы и приключения ровно такие, какие должны происходить с любой девочкой-подростком.

Я подумывала написать в чат, но решила проделать это, когда добуду вакидзаси. Сейчас у меня не было ни сил, ни времени на лишние разговоры. Единственное, что я сделала, – отправила Даичи электронное письмо, в котором сообщила, что нахожусь в Киото и заселилась в отель.

Я отыскала на карте нужный мне музей. Проще всего было доехать на метро до центра города, а оттуда пойти пешком. Если повезет, я заполучу вакидзаси уже завтра. Как именно, я пока не имела ни малейшего представления. Надо оглядеться на месте, чтобы придумать хоть какой-то план.

Я приняла душ в самой крошечной в мире ванной комнате, почистила зубы и, чистая и голая, забралась в постель. Когда мои глаза закрылись, лица подруг исчезли, а их место заняли лица родителей, Аими и Тоши. Я снова в Японии, дома. Только все тут переменилось, а мои родители и жених мертвы и давно похоронены. А Аими? Интересно, она еще жива? Была ли их с Тоши совместная жизнь счастливой или сестра предала либо использовала в своих целях мужа-человека, подобно некоторым кицунэ древности?

Глава 6

Тоши был не совсем прав, полагая, что будет легко убедить наших родителей, что мы с ним идеально подходим друг другу. Через несколько дней после нашей тайной помолвки его отец зашел навестить моего отца.

Как и мы, Кито[9] происходил из сословия самураев и, после обучения у прославленного мастера-оружейника в Хиросиме, являлся теперь одним из немногих мечников, работающих под эгидой «Нихонто Танренкай»[10], недавно созданного в Японии общества оружейников и кузнецов. Тоши был одним из его сакитэ, то есть помощником. Кито пользовался уважением в Фурано[11], Тоттори[12] и за пределами префектуры Тоттори, вплоть до Кобе[13] и Киото.

Мама выпроводила нас с Аими на задний двор, пока мужчины, расположившись за столом, раскуривали свои трубки, готовясь приступить к серьезной беседе: заключение семейного союза и приданое невесты требовали всестороннего обсуждения.

– И не смейте подслушивать под окнами. Я все равно узнаю, что вы там, лучше прогуляйтесь, – прошептала мама. Конечно, она не предполагала, что мы усядемся на корточках где-нибудь в кустах, а предостерегала от излюбленной нами проказы – подслушивать, обернувшись, соответственно, лисой и птицей. Меня мама разоблачила, когда я забыла, что обычные пернатые не способны переводить взгляд с одного человека на другого во время их беседы и не имеют привычки оглядываться по сторонам. Аими никогда бы не совершила такой ошибки, потому что была настоящей лисой, которая обернулась человеком, а я родилась человеком, который умел превращаться в птицу, но не очень представлял, как они на самом деле себя ведут.

Я не хотела уходить со двора, но переубедить маму мне не удалось. Меня трясло, на коже выступил холодный липкий пот, а взбунтовавшийся желудок едва не отправил наружу мой обед из рыбы на пару и риса. Отец Тоши, Кито, был человеком сильным и суровым, хотя и по-своему добрым. И он всегда поступал так, как сам считал нужным и правильным. А что, если он видит во мне какие-то недостатки? Скорее всего, я преувеличивала: Кито вряд ли стал бы приглядываться ко мне, если бы Тоши или его мать не обратили на меня его внимание.

– Пошли, Акико, – сказала Аими, взяв меня за руку и потянув к тропинке, которая вела к морю. – Не беспокойся, мы и без того знаем, чем все это закончится.

– Разве? – спросила я дрожащим голосом. Я повернула голову, всматриваясь в свет в окнах нашего дома, испытывая искушение взлететь и найти место где-нибудь на стропилах или на ставне, чтобы подслушать разговор.

– Разумеется. Зачем еще Кито мог приехать, если не для того, чтобы устроить брак своего сына? Пойдем поплаваем. Это поможет тебе отвлечься, – Аими сорвала пучок высокой травы, когда мы шли через лес.

– Мне не хочется купаться… – На самом деле мне хотелось блевать.

Мы шли в тишине до пляжа, где вдоль среза воды были разбросаны огромные валуны, будто какой-то великан давным-давно играл здесь «в шарики», а потом забыл о них. Аими, задрав юбки повыше – у нее красивые длинные бледные ноги, – забралась на один из самых больших валунов. Я, и младше, и куда меньше ростом, полезла следом за ней. Мы сели на нагретый солнцем камень. Аими принялась раздирать длинные листья осоки на тонкие зеленые ниточки.

– Раньше ты ненавидела Тоши, – сестра смотрела на меня своими зелеными, как мох, глазами.

– Ты ошибаешься, – ответила я. – Он был озорным и ужасно надоедливым, но я никогда не испытывала к нему ненависти. И он уже не тот маленький мальчик.

– Верно, не тот, – сестра подняла брови и лукаво посмотрела на меня, явно на что-то намекая. Такова уж моя Аими. Все, что она говорила, всегда означало больше, чем сами произнесенные слова. Недосказанность была ее отличительной чертой.

Я легонько шлепнула ее по ноге и дернула уголком рта – хотела улыбнуться, но помешало волнение.

– Ты не единственная в нашей деревне, кто заметил, как изменился Тоши, – произнесла она. – Есть много девушек, которым он нравится, девушек, которые провели последние несколько лет, не игнорируя его, как ты, – таким образом Аими пыталась вложить в мою голову какую-то мысль, которая не пришла бы туда сама по себе.

– Кто, например? – резко спросила я. В тот памятный день, когда мы с Тоши обнимались на утесе, я была уверена, что чувства наши взаимны. Однако теперь у меня начали закрадываться сомнения.

Аими наклонила голову и пристально посмотрела на меня, не отвечая. Ее брови стали медленно подниматься.

– Ты? – я удивленно моргнула. – Но ведь ты никогда не говорила об этом.

– У самых достойных мужчин нашей деревни темные души. У всех, кроме Тоши и его отца. Они единственные хорошие, – ответила она, пожимая плечами.

– У всех? – я даже вздрогнула от удивления. – Не может быть! – Перед моим внутренним взором пронеслись лица молодых неженатых мужчин. В первую очередь на ум приходили самые симпатичные, сильные и с хорошими зубами парни. – А что насчет Мицуо, Соичи и Ёдзи?

– Мицуо эмоционально развит не лучше жука, Соичи – извращенец и лжец, а о Ёдзи я и слышать не хочу. Он помешанный на деньгах негодяй. Он с удовольствием наступил бы на лицо собственной бабушке, если бы это принесло ему расположение его богатого дяди.

От ее убежденности меня передернуло.

– Откуда ты все это знаешь?

– Сестренка, я – создание эфира. Я могу заглянуть в их сердца и увидеть пожирающую его гниль, – со смешком ответила она.

– Я тоже создание эфира. Почему я этого не вижу?

– И ты увидишь, – кивнула она, бросая распотрошенные листья осоки в волны и усаживаясь по-турецки. – Нужно немного подождать.

– И ты можешь заглянуть в сердце Тоши?

– Могу, – сказала Аими, пристально глядя на меня.

– И какое оно, его сердце?

– Сердце Тоши – это редкая белая жемчужина, – ответила она, – которая переливается всеми цветами радуги. Свет льется из эфира и преломляется в нем, словно в драгоценном кристалле. – Всякий раз, когда Аими принималась излагать свои видения подобным образом, я пристально смотрела на нее, пытаясь понять, поддразнивает она меня или говорит искренне. – Есть только одно сердце, которое прекраснее, чем его.

– Чье же?

– Твое, – сказала она, устремив на меня немигающие лисьи глаза и расцветая кривой лисьей улыбкой.

– Это не смешно. Если тебе нравился Тоши, почему ты никогда ничего мне об этом не говорила? – поинтересовалась я, толкая сестру в плечо.

– Не мне решать, на ком женится Тоши, – ответила она. – Тебе это так же хорошо известно, как и мне.

– Значит, ты выйдешь за него замуж, если наш отец и Кито согласятся, что ты больше ему подходишь? – нахмурившись, спросила я. Ярко-зеленая ревность обжигала мое сердце от одной только мысли, что Тоши женится на другой, особенно на моей сестре.

– Как я уже сказала, Тоши – хороший человек. Лучший из всех… – ответила Аими лукавым голосом.

– Фу, – простонала я, – сейчас не время ходить кругами. Ты бы согласилась или нет?

– Кто я такая, чтобы ослушаться наших родителей? – ответила она, пожимая плечами.

– Прекрати! – сказала я, поднимая камешек и швыряя его в океан.

– Что именно прекратить?

– Притворяться, что ты подчиняешься законам людей. Ты кицунэ, и ты совсем не обязана делать то, что тебе говорят. Если только захочешь, ты можешь завтра же исчезнуть и начать совершенно новую жизнь где-нибудь в другом месте, с кем угодно.

– И бросить все это? Наших родителей? Тебя? – Сестра явно не собиралась отвечать на мой вопрос. Такова ее природа. Аими настолько же уклончива, насколько красива, хитра и быстра. Просто со мной она чаще бывала искренней, и я думала, что ее хитроумные приемы на меня не подействуют. И ошиблась!

– Ну же, пойдем! – Аими скользнула прямо с валуна в воду, поплескалась немного и направилась к берегу.

– Ты куда? – Я, перебираясь с камня на камень, медленно слезла на песок. Сестра довольно решительным шагом уходила от меня, временами самую малость увязая в рыхлом песке. – Аими! – пискнула я.

Сестра тряхнула головой, ее темные волосы взметнулись – и вот уже на песке валяется неопрятный узел, которым стало ее платье. Под тканью деловито шевелился, отыскивая выход, довольно крупный зверь.

Я вздохнула.

– Ненавижу, когда ты такое творишь! Это ведь мне приходится проводить массу времени за стиркой твоей грязной одежды. – У младшей в доме девушки полно разных неприятных обязанностей.

Иссиня-черная с блестящим мехом лиса размером с большую собаку вылезла из-под платья и посмотрела на меня через плечо, высунув язык, – она смеялась. Ее глаза были яркими, как лаймы, а острые зубы сверкали белизной. Она взмахнула хвостом и метнулась вверх по пляжу, перемахнула через покрытое мхом бревно и скрылась в кустах.

Я развела руки в стороны и быстро втянула их в широкие проймы платья; мое тело мерцало, как мираж в пустыне. Миг – и у меня появились крылья, когти и невероятно острое зрение. Девушка-подросток превратилась в ястреба, маленькую, но проворную хищную птицу.

Я подхватила когтями свое платье прежде, чем оно упало на песок, и набросила его на ближайший сухой и чистый камень. Потом подобрала платье Аими, кинула его рядом со своим и полетела над лесом, криком давая сестре понять, что охота началась.

В лесу стало тихо, как в могиле. Присутствие крупного хищника заставило затаиться грызунов, птиц и пятнистых оленей – животные не понимали разницы между настоящей лисицей и кицунэ. И что с того, что Аими больше не нравилось выслеживать и убивать животных! Однако в прошлом, до превращения в кицунэ, моя сестра весила почти пятьдесят килограммов, и в облике лисы была достаточно крупной, чтобы охотиться даже на копытных: она старалась измотать жертву долгой погоней, а потом пускала в ход острые зубы и когти. Иссиня-черный густой мех – шею Аими украшало пушистое жабо – позволял ей прятаться в тенях, и ее практически невозможно было заметить. Однако ей время от времени приходилось поглядывать вверх, выискивая меня. Солнечный свет отражался в ее ярко-зеленых глазах, и я, кружа высоко над землей, ястребиным зрением улавливала эти отсветы.

Моя тень темным пятнышком скользила по кронам величественных деревьев. Внизу, посверкивая на прогалинах, по камням и поваленным деревьям к морю бежала небольшая речка. Последний отрезок ее пути пролегал в глубоком ущелье, обломки гранитных плит – напоминания о землетрясениях и обвалах – создали по его краям бессистемные естественные лестницы. Заслышав скрежет когтей о камни, я чуть повернула головку и там, где река впадала в расщелину, сделала поворот налево.

С высоты я могла видеть то, что не было доступно глазам Аими: расстояние между камнями, находящимися впереди нее, едва ли достигало ширины ладони, а она мчалась на полной скорости. Мое маленькое сердечко подскочило к горлу, и я издала предупреждающий крик. Сестра его проигнорировала, и мне пришлось крикнуть снова. Аими лишь ускорялась.

Она метнулась к узкому проходу, на бегу стремительно уменьшаясь, – препятствие миновала черная лиса размером с котенка. Потом Аими немного подросла и разразилась своим неповторимым смехом – отраженный от стен ущелья, он, казалось, звучал отовсюду.

С криком восхищения я взяла ниже, и в тот же миг лиса юркнула под нависающий карниз. Судя по звукам, она некоторое время карабкалась по камням, отыскивая боковой выход из ущелья, а затем тенью скользнула под деревья.

Замедляясь, я поймала восходящий поток и по спирали устремилась ввысь. Расщелина пропала из виду, теперь подо мной простирался бесконечный лес – колышущееся море озаренных солнцем верхушек деревьев. Я устремилась к земле и нырнула в подлесок. Здесь требовались ловкость и внимательность – следя за направлением и силой ветра, я резко поворачивала, огибала стволы деревьев и проскальзывала между их ветвями.

Впереди, залитая солнечным светом, показалась полянка, а на ней – моя добыча. Аими расхохоталась, и я ответила ей пронзительным криком. Преследование вошло в новую фазу. Сестра помчалась во всю прыть и скрылась под деревьями, я последовала за ней поверху, меняя высоту полета, притормаживая и набирая скорость, стараясь не запутаться в листве и не разбиться о какой-нибудь ствол. Лес становился все плотнее и плотнее, ветви касались кончиков моих крыльев. Подо мной мелькали то хвост, то спина черной лисицы. Внезапно мы оказались на прогалине, и я, нацелившись ей в голову, вошла в крутое пике.

Аими отреагировала за доли мгновения. Оттолкнувшись мощными задними лапами, она сделала высокий прыжок – тело ее замерцало, увеличиваясь до реальных размеров, – и встретилась со мной в воздухе. Ударила меня носом в грудь. В вихре перьев я отлетела в сторону под звонкий смех сестры. Казалось, он раздавался одновременно со всех сторон. Пытаясь прийти в себя, я сделала круг над поляной, крича от притворного разочарования.

Аими сидела, как то проделывают все псовые в мире, расстелив хвост и высунув язык, и наблюдала за мной. Яркий свет заставлял ее часто моргать, и дышала она тяжело. Но Аими победила, и мы обе это знали. Я пролетела над самой землей, поднимая пыль, и наконец сложила усталые крылья. Встряхнулась и прыгнула к сестре. Аими легла на живот и положила морду на траву.

Звук человеческого голоса вдалеке заставил сестру вскинуться и настороженно поднять одно ухо. Нас звала мама. Аими посмотрела мне в глаза и, выровняв дыхание, застыла неподвижно, точно статуя. Я дважды кивнула и поднялась в воздух. Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы забрать нашу одежду. Платья, впрочем, оказались слишком тяжелы для такой маленькой птицы, какой я была, и мне пришлось быстро обернуться соколом.

Вернувшись на прогалину, я пристроила платье Аими на ветке высоко над ее головой. Сестра, опустив голову, наблюдала, как я, мерцая, принимаю облик хрупкой девушки и надеваю платье, а потом заскулила.

– Ты ведь отлично понимаешь, чего я хочу, – сказала я, улыбаясь уголком рта. – В этот раз победа за тобой, но если ты не хочешь появиться дома голой, окажи такую милость…

Она зафыркала на меня, закатывая глаза и мотая головой. Внезапно будто порыв ветра вздыбил мех Аими и унес с собой всю ее мощь. Передо мной оказался лисенок.

– Ой, – пискнула я.

Аими села на толстенькие задние лапы и тихонько завыла, обратив мордочку к небу, а потом тягуче рассмеялась. Ее глаза приобрели нежно-зеленый цвет зимнего мха. Уши, съежившись, стали мягкими маленькими треугольниками, потешно торчавшими в стороны. Вместо роскошной шубы ее тельце покрывал мягкий мех, похожий на пух одуванчиков, только черных. Великолепный, напоминавший исполинскую кеглю, хвост укоротился, здорово похудел и приобрел странный изгиб.

– Боги! Какая ты милая! – вскрикнула я.

Аими заковыляла ко мне на маленьких лапках, я подхватила ее на руки и прижала теплое тельце к груди. Покрывавший его нежнейший мех был горячим от солнца. Лисенок облизал мне лицо и шею и ткнулся холодным мокрым носом в ухо. Я рассмеялась. Кицунэ редко принимают облик детеныша. Это было проявление любви. Мы, оборачиваясь на глазах друг друга, всегда были спокойны и искренни. Аими перестала облизывать меня и склонила голову набок, указывая носом в сторону дома. Она тихонько поскуливала. Я не уловила ни единого постороннего звука, но поняла, что мама, должно быть, позвала нас снова.

– Да, хорошо. – Я опустила сестру на траву и полезла на дерево, чтобы снять оттуда ее платье. Обернувшись, я увидела Аими в облике девушки – лукаво улыбаясь и покачивая головой, она протягивала руку за своей одеждой.

– Ты стала неплохо летать, – сказала она, ослабляя тесемки и забираясь в платье. Из кармана показался гребень – Аими наскоро прибрала растрепанные волосы, зачесала их назад и собрала в высокую прическу, достав в придачу к гребню еще и палочку-заколку.

– Я опять проиграла, – вздохнула я.

– Наверно, когда это будет иметь значение, все сложится иначе, – ответила сестра, пожимая плечами.

Я хотела спросить, что означают ее загадочные слова, но Аими опередила меня:

– По тропинке выйдет быстрее! – И она побежала к дому. Ее босые ноги мелькали передо мной. Я старалась не отставать.

Глава 7

Мама ждала нас у приоткрытой двери и, пока мы с Аими, запыхавшись, поднимались по ступенькам, осмотрела нас с головы до пят. Нахмурилась, помрачнела и погрозила нам пальцем.

– Вы опять извозились в грязи. Хорошо, что Кито ушел, иначе он бы передумал. Нельзя было выбрать другой день для своих диких игр в лесу?

Мы с сестрой давно привыкли к ее причитаниям и пропускали их мимо ушей. Однако нынче прозвучало кое-что важное, и я с ловкостью цапли выхватила из потока маминых слов то, что имело значение.

– Соглашение достигнуто? – спросила я, когда мама проводила нас в дом.

– Да, – ответила она. – А теперь обе примите ванну и вымойте волосы. Кито придет сегодня вечером.

Я тяжело вздохнула. Приготовление ванны было моей обязанностью, которая занимала много времени. Необходимо было нагревать кастрюлю за кастрюлей и наполнять водой большую деревянную кадку, которая была укрыта от посторонних глаз за матовыми раздвижными перегородками из кусочков стекла.

– Я тебе помогу, – заверила меня Аими, когда мы остались одни – мама сказала, что ей нужно поговорить с отцом. Она строго взглянула на нас, безмолвно требуя выполнить ее указание, сдвинула перегородку и скрылась за ней. Родители всегда вели свои беседы так тихо, что нам никак не удавалось их подслушать, по крайней мере в человеческом облике.

Аими позволила мне принять ванну первой. Для меня, младшей в семье, это была неслыханная роскошь, на которую я не смела и претендовать.

Сначала я тщательно намылилась, а затем со вздохом погрузилась в исходящую паром воду и оперлась спиной о стенку кадки. Царапины на ногах, которые я раньше не замечала, стало саднить. Я перекинула волосы через край и погрузилась в воду по самый подбородок, чувствуя, как расслабляется шея. Аими принялась выбирать из моих волос веточки и листья и расчесывать их.

Я коротко глянула на сестру. Из того положения, в котором я находилась, я видела лицо Аими перевернутым. На нем застыло выражение грусти, уголки губ были опущены. Мое сердце сжалось. Я хотела быть с Тоши больше всего на свете, но в то же время мне было тяжело видеть сестру несчастной.

– Ты старше, – заметила я. – По традиции сначала выдают замуж старшую сестру, – продолжила я, едва сдерживая дрожь в голосе.

Ее глаза вспыхнули, встретившись с моими.

– О скольких старших сестрах-кицунэ тебе известно? Кто, зная об этом, согласится выдать кицунэ замуж за человека со столь высоким статусом?

– Ты можешь принести семье большую удачу, – подметила я.

– Или большое несчастье. Мне неизвестно, каким человеком был тот воин, чья кровь сотворила это со мной.

– Ты наговариваешь на себя! – яростно ответила я, садясь и выплескивая воду за края кадки.

– Тише, – ответила сестра, положив руку мне на плечо и мягко заталкивая обратно.

– Ты зенко[14], и попробуй меня убедить в обратном, – сказала я, ощущая прилив жара к коже то ли от возмущения, вызванного словами Аими, то ли просто от слишком горячей воды. Но всем было известно, что существует два вида кицунэ: расположенные к людям зенко и злобные и расчетливые ногицунэ[15]. Представить, что моя Аими относится к последним, было выше моих сил.

– Наклони голову, – попросила сестра и, зачерпнув воды из кувшина, вылила ее мне на голову, а потом принялась массировать кожу под волосами. Я закрыла глаза, наслаждаясь ощущением. – Неужели ты хочешь, чтобы я вышла замуж за Тоши? – произнесла Аими.

– Нет, – ответила я, – ты знаешь, что я люблю его. А ты нет, – когда от сестры не последовало ответа, я открыла глаза и искоса взглянула на нее. Вода словно ручьями стекала по моему лицу, и мне пришлось ее смахивать. – Правда ведь?

– Насчет меня не беспокойся, сестренка, – усмехнулась Аими, выливая мне на голову еще один кувшин воды, из-за чего мне пришлось опустить веки, да еще и прикрыть лицо руками.

И, сидя так, я пыталась привести в порядок беспорядочно метавшиеся в мозгу мысли.

Рискнул бы наш отец сознательно ввести кицунэ в другую семью, выдать ее замуж? Кицунэ непредсказуемы, как и самураи, от которых они произошли, и их не назовешь ни хорошими, ни плохими.

Ходили легенды о зенко, благосклонных к людям кицунэ, которые исцеляли больных и помогали тем, кому не повезло в жизни, несмотря на их благие устремления.

Но не меньше легенд ходило и о ногицунэ – кицунэ, которые жили обманом: разоряли мужчин и тем доводили их до погибели, а иногда даже устраивали смертоносные ловушки надоевшим мужьям. Мои родители удочерили Аими еще до моего рождения, и я не представляла себе жизни без нее. Мой отец нашел ее в лесу и принес к нашему очагу, рискнув пригласить в свой дом кого – зенко или ногицунэ? Мама рассказала ему после моего рождения, что Аими подарила мне тамаши[16] – духовное сердце существа из эфира. Не знаю, известно ли ему, что я с той поры акуна ханта, охотник на демонов. Как это влияло на мое будущее, я не имела ни малейшего представления, и Аими, похоже, знала не сильно больше моего.

Кувшин наконец иссяк, и я открыла глаза. Сестра взяла брусок мыла с ароматом масла юдзу[17], намылила им тряпочку, а потом принялась тереть мне руку, полностью на том сосредоточившись, лицо ее было бесстрастным. Мы обе понимали, что едва ли можем контролировать дальнейшие события – женой Тоши могла стать и я, и она, один сценарий был столь же вероятен, как и другой.

Я нежно коснулась руки Аими, и она замерла. Ее зеленые глаза встретились с моими золотыми, и мы закрыли их одновременно – несмотря на все разногласия, нас прочнейшей нитью связывали сестринские отношения, и это было очевидно и для меня, и для нее.

– Обещай мне, – проговорила я дрожащим голосом, открывая глаза и внимательно глядя на Аими, – что независимо от того, кто из нас станет женой Тоши, мы никогда не позволим этому встать между нами. Мы всегда будем сестрами, всегда будем вместе.

Аими бесстрастно выдержала мой взгляд, явно позабыв о мыльной тряпочке на моем плече.

– Акико, – сказала она, – ты уже не маленькая девочка. Как ни жаль, но пора покинуть мир грез. Ты знаешь, я не могу обещать тебе этого, и ты, ты тоже не можешь.

Я задохнулась от жестокости ее слов. Они были произнесены так мягко, почти ласково, но пронзили мое сердце, словно ядовитая зазубренная колючка.

– Нет, – прошептала я, расширив глаза.

Она уронила тряпочку в кадку, и лицо ее засветилось нежностью. Она бережно прижала ладони к моим щекам.

– Я говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль, сестренка. Скоро ты обретешь силу ханта. А я буду жить так, как велит мне моя природа. – Ее голос, словно ветер, обдувал меня со всех сторон и проникал внутрь моего существа. – Мы бессмертны, вечность простирается перед нами. Глупо думать, что мы сможем провести все это время вместе.

– Почему? – Слезы наполнили мои глаза, я сморгнула. Аими решила оставить меня? Как мне жить без нее?..

– Тише, тише, моя птичка, – ласково сказала сестра, отпустив мое лицо. Она поцеловала меня в щеку и достала тряпочку из кадки. – Мама идет.

– Аими, ты помылась? – раздался голос матери.

– Только залезла, мама, – ответила она.

– Опять бездельничаете! – Мы услышали, как она хлопнула в ладоши – мама так делала всегда, когда пыталась нас поторопить.

– Да, мама, – признали мы с Аими одновременно.

Сестра смахнула слезу с моей щеки, улыбнулась мне и принялась максимально быстро намыливать меня, а потом подняла кувшин:

– Вставай, надо ополоснуть тебя. И не унывай. Мы должны достойно встретить жениха.

* * *

Кито пришел без Тоши, и это расстроило меня, я не оставляла надежду увидеть любимого.

Мы с Аими стояли бок о бок, опустив глаза, позади наших родителей: волосы зачесаны и собраны в традиционную прическу нашей деревни, на нас лучшие кимоно – на Аими мшисто-зеленое, подчеркивающее цвет ее глаз, а на мне синее, такого оттенка, каким бывает небо в безоблачный день.

Мы обменялись поклонами, и мой отец, такой невысокий в сравнении с гостем, приветствовал его в нашем доме.

– Это мои дочери, старшая Аими и Акико. Они обе хорошие девочки. – Грудь моего отца выпятилась при этих словах, а лицо матери заалело румянцем смущения. Она никогда не осмелилась бы произнести это в присутствии Кито, поскольку полагала главной добродетелью скромность.

– Это правда. Однако вы не отдали должное красоте своей дочери, – сказал Кито удивительно мягким голосом. Я вскинула глаза на отца Тоши и снова потупилась. Сердце ушло в пятки – при этих словах Кито смотрел на Аими. – Если бы небо подарило мне дочерей, а не сыновей, я был бы благодарен за таких девушек, как эти, – продолжил он, делая шаг. Его тень упала на меня. – Не бойся смотреть мне в глаза.

Я подняла голову – шея немедленно заболела от напряжения, ведь мне приходилось смотреть на отца Тоши снизу вверх – и взглянула ему в глаза, серые с коричневым кольцом вокруг зрачка.

Мне ужасно хотелось съежиться под его пристальным взглядом. Пытаясь согреть заледеневшие пальцы, я вцепилась в собственные предплечья под рукавами кимоно.

– Ты такая маленькая, – произнес Кито.

Я ничего не ответила. Невысокая худенькая женщина – не слишком желанная жена в сельской местности, такой как наша. Мы относились к самурайскому сословию, что было для меня спасением. Мне никогда не пришлось бы заниматься непосильным крестьянским трудом, но деторождение – сладкая и горькая обязанность каждой женщины, и те, что вышли ростом и статью, могут произвести на свет больше здоровых детей и, главное, больше мальчиков.

– Тоши сказал мне, что вы с уважением относитесь друг к другу, это так? – спросил Кито, глаза скользнули по моему лицу в поисках правды.

Я шевельнула губами, собираясь ответить, но тут заговорил мой отец:

– Акико – младшая, сегодня утром мы говорили об Аими. – Его голос звучал мягко, он хотел исправить ошибку, не смущая Кито.

– Я помню, – ответил тот, не сводя с меня глаз. – Что скажешь, девочка?

Сердце так грохотало в моих ушах, что я едва ли расслышала бы себя сейчас. Мой отец предложил в жены Тоши Аими, а не меня. Возможно, мой единственный шанс все исправить. И я нашла в себе мужество ответить.

– Я не просто глубоко уважаю вашего сына, – сказала я, и голос мой предательски дрогнул. – Я уважаю и люблю его. – Кито явно было приятно услышать эти слова. Мой голос окреп. – Я бы последовала за ним куда угодно, родила бы ему много детей и сделала все возможное, чтобы укрепить его положение.

– Акико!.. – тихо сказала мама, одергивая меня.

– Я задал вопрос и получил ответ. Мне это по душе, – Кито сделал шаг назад. – Я потомок онна-бугэйся[18] и способен оценить женскую храбрость и преданность, нынешние мужчины на свой страх и риск выбирают кроткость. Моему сыну нужна жена с духом, как у Томоэ Годзэн[19].

– Если позволите, – неожиданно заговорила Аими, и Кито посмотрел на нее, – я считаю, что больше подхожу вашему сыну. Я старше, сильнее и лучше разбираюсь в общественной жизни нашей деревни, мои советы помогут Тоши достичь более высокого положения и добиться большего уважения односельчан.

– Это очень необычно, – озадаченно пробормотал мой отец. Никто из нас не ожидал ничего подобного. – Прежде мы не выслушивали мнение дочерей…

Кито повернулся к Аими.

– Ты хочешь сказать, что Тоши окажется недостоин такого уважения, если рядом с ним не будет тебя?

Аими, явно понимая, что сказала лишнего, поспешила взять свои слова обратно:

– Нет, конечно, нет. Я и в мыслях не имела ничего подобного, простите. Только то, что я готова предложить Тоши нечто большее.

Я не видела лицо сестры, а, как то и подобало хорошей дочери, рассматривала полы собственного кимоно, но мне не нужно было смотреть на нее, чтобы понять, в чем смысл ее речи. Для этого было достаточно слушать музыку ее голоса. Ведь Аими, кицунэ, могущественное существо, была способна даже изменить в лучшую сторону чью-то судьбу, если чувствовала к этому человеку расположение. Подобных ей люди, склонные к риску, пытались заманить в ловушку и привлечь на свою сторону. Но я тоже существо эфира, способное… на этом ручеек моих мыслей иссяк. Способное на что? В том-то и беда, что я пока не знаю. Я разозлилась – на себя, на сестру, на несуразность ситуации – и испугалась. Аими пыталась переубедить Кито словами. Но как далеко она зайдет? Использует ли она свою силу кицунэ, чтобы изменить результат в свою пользу? Я повернула голову, пытаясь хоть краем глаза увидеть лицо сестры и понять, что та задумала. Но Аими продолжала смотреть на Кито.

Отец Тоши выразительно хмыкнул.

– Но ты не любишь его. – Аими уже приоткрыла рот, намереваясь ответить, когда Кито поднял руку. – Более того, он не любит тебя. – Он повернулся к моему отцу. – Простите меня за такой неожиданный поворот событий, Ока-сан[20]. Я поговорил с сыном сегодня днем. – Кито опустил подбородок на грудь и задумчиво продолжил: – Я говорю о любви, но я не сентиментальный дурак. Когда-то я был в похожем положении. Я знаю цену истинной привязанности. Я хотел бы видеть рядом с моим сыном женщину, которая смотрит на него так, как моя жена на меня. Если вы не возражаете…

Мой отец был успокоен этим проявлением почтения. Он кивнул.

– Да, я готов заключить договор.

Мужчины подкрепили свои слова, соединив предплечья, и на этом все было закончено. Отец пригласил Кито за чаем и саке обсудить некоторые детали.

Мама выпроводила нас с Аими из комнаты и, велев идти ложиться, пошла по коридору за нами следом. Меня трясло, казалось, еще шаг – и я повалюсь на пол. Мне никак не удавалось поверить, что отныне я – невеста Тоши. Просто в голове не укладывалось.

Когда мы с сестрой оказались в нашей спальне, мама строго посмотрела на нас обеих и обронила:

– Ни слова, пока он не уйдет. – Она задвинула перегородку и оставила нас с Аими наедине.

Я чувствовала, что задыхаюсь. Меня переполняли эмоции – бесконечная радость, упоение победой, злость на Аими… На фоне всего этого хаоса, отрезвляя меня, скользили не самые приятные мысли. Я могла бы проделать то же самое, если бы оказалась на ее месте. Наш отец принял решение выдать за Тоши ее, а не меня. В каком-то смысле я украла его у сестры.

Аими изящно опустилась на колени, скользнула на спальную платформу и, не снимая кимоно, легла на бок лицом к стене.

Я с некоторым трудом разделась, убрала нарядное кимоно, завернулась в предназначенное для сна и легла рядом с сестрой. Спиной к ней.

Глава 8

Музей Рёдзэн – двухэтажное здание в форме буквы «Г», увенчанное причудливо изогнутой крышей пагоды, высящееся среди аккуратно подстриженных кустов, – не производил впечатления места, где озаботились установкой суперсовременной охранной сигнализации. Это меня отчасти успокаивало, хотя сама идея совершить кражу по-прежнему отягощала мою душу. Но, убеждала я себя, внутри этого здания спрятан ключ к моей свободе – чтобы вернуть свой тамаши, мне нужно всего лишь доставить старинный короткий меч его истинному владельцу.

Я стояла на улице и смотрела на вход в музей. В моей сумочке лежала цветная распечатанная фотография вакидзаси в синих ножнах. Она была низкого качества, но это лучшее, что можно было получить из обычного скриншота[21] с видео. Сердце стучало в ушах, перекрывая звуки шагов, разговоров, гудков и уличного движения.

Даичи никогда раньше не давал мне указания что-либо украсть. И желание обворовать кого-то меня никогда в жизни не посещало. Родители постарались – воспитали достойно: сама по себе я никогда бы не позарилась на то, что мне не принадлежит. А теперь мне предстояло похитить из этого музея достояние моей страны, моего государства, моего народа…

Я глубоко вздохнула, будто собиралась нырнуть, и зашагала по ступенькам к входной двери. Вошла, направилась к кассе. Шум улицы остался снаружи, ковер, ведущий к турникетам, заглушил звук моих шагов.

– Один билет, пожалуйста, – сказала я женщине, сидевшей в застекленной будке.

Я заплатила четыреста йен, получила глянцевую картонку и вставила ее в щель турникета. Вспыхнул зеленый огонек. Я миновала металлическую решетку – на ночь тут, похоже, все запирается очень серьезно! – вошла и оказалась в коридоре, увешанном плакатами, рекламирующими экспозиции музея. Вокруг царили тишина и чистота.

Я взяла со стенда информационный буклет и развернула его на схеме экспозиций музея. Выставки имели бесполезные для меня названия: «Люди, изменившие Японию» и «Упадок династии. Сёгуны Токугава». Я нахмурилась: отлично, и где мне искать мечи?

Минуту спустя я уже задумчиво бродила по устланному коврами залу, рассматривая застекленные витрины – все сколько-нибудь ценные экспонаты находились именно там. Причем разложены они были не по категориям, а по годам. Даичи не потрудился мне сообщить, когда был выкован или применялся его вакидзаси, поэтому приходилось внимательно рассматривать содержимое каждого стеклянного ящика.

Я подолгу, будто искушенный сыщик, изучала изогнутые клинки катан – длинных самурайских мечей – и парных им вакидзаси, но комплектов таких было немного и разместили их максимально далеко друг от друга. Сохраняя безмятежное выражение лица, я следовала от витрины к витрине – если в музее работала система видеонаблюдения, охрана не заметила бы ничего необычного: посетительнице просто нравятся старинные клинки.

Убедившись, что вакидзаси в синих ножнах нет на первом этажа, я отправилась на второй. Там явно были люди – поднимаясь по лестнице, я слышала их приглушенные голоса. На последней ступеньке стояла женщина в музейной униформе. Я вежливо ей кивнула и показала свой билет, она ответила дежурной улыбкой. Несколько пар обсуждали выставленные перед ними экспонаты.

Я прошла мимо ржавого снаряда времен войны Босин и остановилась почитать этикетку, изображая заинтересованного посетителя музея. Я медленно двигалась дальше, рассматривая картины, доспехи и старательно просматривая исторические справки к ним, направляясь к входу в небольшое отдельное помещение – экспозиция, как гласили указатели, продолжалась там. Я миновала дверной проем. Мужчина с седой бородой в одежде уборщика, двигаясь мне навстречу, толкнул меня в плечо.

– Простите, – сказала я.

– Это вы меня извините, – повернувшись, ответил он.

Мне показалось, что уборщик там так и застрял – краем глаза я видела его статную для старика фигуру, – но продолжала идти, повернувшись к нему спиной. Рассматривая одну из витрин, я почувствовала, что мужчина смотрит на меня. Сердце стало учащенно биться. Я изо всех сил старалась не обращать внимания на его явный интерес ко мне. Меня занимало другое – складывалось ощущение, что вакидзаси нет и на втором этаже.

Я рыскала по музею, и напряжение внутри меня росло. Я еще раз изучила схему, проверяя, не пропустила ли я какую-нибудь витрину, снова прошлась по экспозиции, мысленно разбив ее на квадраты и обследовав каждый досконально.

Вакидзаси в синих ножнах нигде не было.

Мои пальцы похолодели, и мне пришлось засунуть руки в карманы, чтобы хоть немного их согреть. Мы с Даичи не обсудили план действий на случай, если в музее не окажется меча. Мысли в голове путались. Оставалось только обратиться за помощью к сотрудникам музея. А что еще прикажете делать? Велика вероятность, что я об этом пожалею, но когда они установят связь между моим, казалось бы, невинным вопросом и пропажей экспоната, я буду уже далеко.

Я решила, что разумнее всего озадачить сотрудницу музея, которая встретилась мне на площадке лестницы второго этажа. По дороге я снова прошла мимо уборщика, который буквально не спускал с меня глаз.

– Извините, – улыбнулась я, подходя к женщине.

– Чем я могу вам помочь? – она подошла поближе, дружелюбная, готовая ответить на любой мой вопрос.

– Я хотела взглянуть на один меч… – Я достала из сумочки распечатанную фотографию. – Очень красивый артефакт! Я так надеялась, что смогу увидеть его и скопировать изображение на ножнах… Но мне не удалось его найти. Об этом вакидзаси мельком упоминается в вашем рекламном ролике. Не могли бы вы подсказать мне, где именно он находится?

Сотрудница музея вытащила очки из внутреннего кармана пиджака, надела их, взяла у меня листок и посмотрела на него. Улыбка исчезла с ее лица.

– Мы вернули этот меч владельцу. Мне очень жаль, но он больше не является частью экспозиции. – Женщина поспешно отдала мне распечатку и сделала шаг назад, снимая очки и засовывая их в карман. Она моргнула, – но я успела прочесть в ее глазах неподдельный страх – и убрала руки за спину.

– Меч изъяли на какое-то время? – Чувствуя, как все сжимается внутри, я попыталась сыграть на чувстве вины сотрудницы музея перед посетителями. – Выставка завершается только через неделю. Я специально приехала в Киото, чтобы увидеть этот вакидзаси.

Она качнула головой – вправо-влево…

– Мне очень жаль. Иногда такое случается. Мы бесконечно благодарны спонсорам за содействие, выражающееся в готовности выставить в музее ценные для них артефакты. – Эта фраза звучала, как давно заученная. – Если по какой-то причине спонсоры принимают решение забрать раритеты до завершения выставки, это их право. Прошу меня извинить, мне необходимо вернуться к работе.

Она развернулась и принялась спускаться по лестнице, нервно одергивая пиджак.

– Подождите, пожалуйста, – попросила я, – а кто владелец?..

Моя недавняя собеседница не оглянулась – напротив, она принялась скакать по ступенькам, точно школьница, и скрылась в полумраке первого этажа.

Что тут происходит? Реакция сотрудницы музея показалась мне по меньшей мере странной, мягко говоря, неадекватной. Что-то случилось с мечом? Вряд ли. Владелец забрал вакидзаси из музея… Но почему? Неужели каким-то образом прознал, что я приду за ним? Нет, это совершеннейшая чушь. Даичи рассчитывал на меня и точно никому не рассказал бы о наших планах. Да и некому ему было рассказывать. А я… Когда, где и кому я могла бы раскрыть нашу тайну?..

Что-то мелькнуло – на лестничной площадке появился седобородый уборщик. Казалось, он изо всех сил пытается вспомнить меня – такое на его лице застыло выражение – и, более того, уверен, что я ему чем-то невероятно дорога. Мы уставились друг на друга. Я всматривалась в лицо старика, но тщетно, я не знала этого человека. Я была абсолютно уверена в этом.

Седобородый сделал еще один робкий шаг – я читала его, как открытую книгу: его радостное удивление сменялось предвкушением, потрясением, восторгом. Он замер в легком полупоклоне, его темные глаза не отрывались от моего лица.

– Я могу вам чем-то помочь? – пробормотала я. Меня пугало выражение его лица: казалось, старик внезапно обрел давно потерянного друга или близкого родственника.

– Акуна ханта, – прошептал он. Его брови были приподняты, глаза ярко горели. Это был не вопрос. В его лице читалась уверенность. Он знал, кто я такая.

Меня тряхнуло. Я втянула в себя воздух и быстро огляделась. То, что происходило на лестничной площадке, никого не интересовало: посетители выставки увлеченно болтали между собой и не обращали на нас никакого внимания.

– Откуда вы знаете, кто я? – последовал мой вопрос.

– Простите меня, я подслушал ваш разговор с госпожой Окиной. Вы ищете вакидзаси? Тот, что в красивых синих ножнах? – спросил он, подходя еще ближе.

– Да. – Мое сердце стучало, как копыта испуганной лошади. Тревожные звоночки раздавались у меня в голове так громко, что я едва могла думать. Как этот старик распознал мою истинную сущность? Инстинкт самосохранения призывал меня бежать, но моя миссия, нет, мое страстное желание обрести свободу побуждало схватиться обеими руками за призрачную возможность что-то узнать. – А вам что-то о нем известно?

Седобородый огляделся – его глаза метались по комнате, будто мы собирались произвести незаконный обмен контрабандой, – сунул руку в карман штанов и вытащил скомканный чек. Достал из нагрудного кармана ручку и что-то написал на его обратной стороне. Именно тогда я заметила, что у старика недостает фаланги на правом мизинце.

– Пожалуйста, приходите. Сегодня вечером. Приходите одна. Я живу по этому адресу, и там мы сможем спокойно поговорить. – Седобородый вложил мне в руку скомканную бумажку, ручку запихнул обратно в карман и коротко поклонился. – Мне нужно помочь вам.

– Кто вы такой? – спросила я, затаив дыхание. В этот момент по лестнице начал подниматься сотрудник музея, мужчина. Он хмуро посмотрел на нас. Вероятно, со стороны могло показаться, что старый уборщик пристает к девчонке-подростку.

Седобородый указал пальцем на бумажку в моих руках.

– Меня зовут Инаба[22]. Не откажите мне, приходите сегодня вечером на ужин. – Он отвернулся, бросив украдкой взгляд на сотрудника музея, и исчез за дверью с надписью «Только для персонала».

Я вышла на улицу и развернула помятый чек. На нем был написан самый обычный адрес и ничего больше. Я выдохнула. Мне нужно помочь вам. Какой странный выбор слов. Почему ему это нужно? И почему в музее небезопасно разговаривать?

Глава 9

По мере приближения нашей с Тоши свадьбы мама проводила со мной все больше времени. Она обучила меня искусству домашней чайной церемонии и объяснила, как вести домашнее хозяйство: когда стоит отправляться за мясом, чтобы достались лучшие куски, как разговаривать с портным, чтобы он не испортил шитье и все хорошо сидело на мне и на муже, как правильно выбирать ткани для каждого вида одежды. И еще она рассказала, что ожидает меня и моего мужа брачной ночью. Все ее объяснения заставляли меня нервничать, а туманное мамино описание того, как делают детей, вогнало меня в краску и встревожило. Я всерьез сомневалась, что сумею проделать все то, с чем отлично справляются лошади и собаки, пусть даже и на брачном ложе с Тоши. Мама, мило зардевшись, заверила меня, что иногда этот процесс доставляет настоящее удовольствие.

Однажды, возвращаясь от портного после примерки моего свадебного кимоно, мы с мамой увидели Тоши и его отца – они шли в противоположном направлении. Тоши нес на спине объемистую корзину, которая издавала металлический звон при каждом его шаге. Мы поприветствовали друг друга почтительными кивками и продолжили свой путь. Но краем глаза я успела заметить, как лицо Тоши озарила широкая улыбка, и в ответ улыбнулась ему.

– Перестань скалиться, как дурочка, – тихо одернула меня мама. – Девушки всей деревни тебе завидуют, а злорадствовать – дурно. – Она говорила строго, но голос ее был мягким.

Я поджала губы и скользнула взглядом по улице – несколько молодых женщин, моего примерно возраста, смотрели на меня неодобрительно, если не с ненавистью, – и поняла, к чему клонит мама, хотя вовсе не собиралась демонстрировать свое превосходство над ними.

– Прости, мама.

– Моя дорогая Акико, – задумчиво произнесла она, когда мы миновали самую оживленную часть деревни и прохожих стало меньше, – ты уверена, что брак – то, чего ты хочешь?

Я резко остановилась и уставилась на маму с искренним изумлением. Мне даже подумалось, что я неправильно ее поняла. Удачное замужество – это ли не цель? Это же высшее достижение для необразованной девушки вроде меня. Ничего лучше и не придумаешь. И вот моя родная мать спрашивает, этого ли я хочу?! Это было невозможно, немыслимо, за гранью разумного.

– Мама? – выдохнула я. Я шла чуть позади, как то и полагается, и потому видела ее лицо только в профиль, но и по нему поняла – она не шутит. Мама не проронила ни слова, пока мы не пришли домой.

* * *

Мы поставили кипятиться воду для чая.

– Ты – акуна ханта, – веско произнесла мама. – По какой-то причине эфир наделил тебя этой силой. Ты уверена, что, выйдя замуж за Тоши или за любого другого мужчину, сумеешь исполнишь свое высокое предназначение?

– Но я люблю Тоши, – растерянно сказала я, медленно опускаясь на пол перед столиком для чаепития. – Кем мне еще быть, как не его женой и матерью его детей?

По лицу мамы я поняла, что она не знает иного исхода, но что-то ее тревожит и заставляет искать ответ на неразрешимый вопрос. Любая мать мечтала бы выдать свою девочку за мужчину, подобного Тоши, но я не была обычной девочкой. Мама, мягко опустившись на колени, заняла место по другую сторону столика, напротив меня.

– Это не то, чего ты хочешь для меня? – спросила я, изучая ее лицо в поисках какого-то откровения.

– Да, – призналась она. – Я мечтала о твоем счастливом замужестве до того дня, когда ты впервые превратилась в птицу. А потом – нет.

Я вскочила и занялась приготовлением чая: насыпала заварку и налила горячей воды в наш чугунный чайник, поставила его и две чашки на стол. И снова села. Мы ждали, пока чай настоится.

– Твой отец нашел Аими в лесу, она была голой, холодной и голодной. Она не умела говорить, и у нее не было ничего и никого.

– Отец догадался, кто она такая?

– Не сразу, – ответила мама, убирая волосы, упавшие ей на лицо. – О кицунэ нам всем рассказывают в детстве: дескать, они либо приносят удачу, либо губят семьи доверившихся им мужчин. Что это? Сказки, легенды?..

– Но легенды откуда-то берутся, – мягко возразила я, повторяя слова отца, которые слышала много раз.

Мама кивнула.

– Большинство людей считают кицунэ вымышленными, мифическими созданиями. Мы с твоим отцом не были исключением. Но, выхаживая Аими, мы наблюдали за ней. Невольно. Она очень быстро научилась говорить, она оказалась невероятно смышленой – и мы с твоим отцом задумались. В то время он не преуспевал, нет! Но вскоре после появления Аими в нашем доме его дела пошли на лад. Мы стали жить достойно. Когда однажды летним днем в саду ко мне подошла большая черная лиса, я улыбнулась ей, я ни секунды не сомневалась, что передо мной наша приемная дочь. Ей ни к чему было тратить слова, рассказывая о себе. Она предстала перед нами в своем истинном облике, когда мы были готовы увидеть и принять ее, не испытывая и тени тревоги. До появления в нашем доме Аими идея породниться с семейством, подобным роду Кито, не могла бы прийти ни твоему отцу, ни мне в голову, она была несбыточной мечтой. Но после…

– После чего? – спросила я, взяв заварочный чайник и принимаясь наливать чай. Исходящий паром настой наполнил воздух ароматом поджаренного риса и зелени.

Мама взглянула на меня.

– Ты помнишь что-нибудь очень раннее – пока была в моей утробе, до того, как появилась на свет?

Я удивленно моргнула.

– Разве дети могут помнить то, что происходило до их рождения?

– Обычные – думаю, нет. А спрашиваю только потому, что испытала настоящее потрясение, когда Аими дала тебе свое благословение. Мои ощущения были настолько сильны, что я подумала, ты тоже это почувствовала и запомнила.

Я села напротив мамы, позабыв о чае.

– И что это были за ощущения?

Она грустно посмотрела на меня отрешенным взглядом.

– Единственное слово, которое я могу придумать, чтобы описать их, – это экстаз, – прозвучали ее тихие слова.

У меня перехватило дыхание, потому что в этот момент лицо моей матери выглядело таким же юным, как и мое. Будто одного воспоминания о том эпизоде было достаточно, чтобы разгладить морщины и стереть следы тревог, оставивших отпечатки на ее нежной коже. Моя мама всегда была красива, даже теперь, когда годы брали свое, но в ту минуту передо мной открылось окно в прошлое. По моей спине и рукам побежали мурашки, я боялась произнести хоть слово, опасаясь разрушить чары.

– Ты росла во мне уже восемь лун и была очень активным ребенком. Всякий раз, когда Аими касалась моего живота, принималась пинаться – наверно, тебя это возбуждало. А в тот день она положила руку на мой живот и наклонилась к нему и прошептала: «Вы подарили мне дом и семью, а я дарю твоей дочери тамаши. Пусть она примет этот дар с благодарностью», – моя мама закрыла глаза, и слеза скатилась по ее бледной щеке. – Это были такие простые слова. Тогда я не знала, что такое тамаши, но в тот момент меня охватило чувство безграничной любви. Оно было повсюду – внутри и вокруг меня. Слова Аими изгнали все плохое – и дурные чувства, и скверные сны, которые когда-либо посещали меня, – и полностью исцелили мою душу. Мои страхи и тревоги, которых было так много, исчезли, я чувствовала только покой и умиротворение, – она смахнула слезу. – С тех пор я мечтаю еще хоть раз в жизни испытать это невероятное чувство. Наверно, именно оно уготовано хорошим людям после смерти. – Взгляд мамы вновь стал сосредоточенным. Она посмотрела на меня. – Мои роды прошли очень легко – все соседки узнали об этом от удивленной повитухи. Я не знала, чего ожидать, но ты оказалась обыкновенным ребенком, только очень милым, с нежной розовой кожицей. И твой отец не был разочарован, что у нас родилась девочка.

– Это тоже был подарок Аими? – поинтересовалась я, и мама кивнула в знак согласия. А потом расхохоталась:

– Мы с отцом были потрясены до глубины души, когда ты впервые превратилась в птицу. Почему ты решила бродить по нашему садику в облике крошечного павлина, было просто непостижимо.

Я подняла уголки губ в слабой улыбке.

– Я видела одного на ярмарке, которая проходила через Фурано. Помнишь? Мне было шесть лет. Я пришла в такой восторг!..

– Ах, вот в чем дело! – мама засмеялась. – Я отозвала Аими в сторонку и спросила ее, что это значит. Она была такой бледной и серьезной, изумленной не меньше нашего! Потом она догадалась, что твое преображение напугало меня, и, чтобы я не волновалась, объяснила: «Твоя девочка приняла мой дар – тамаши – и стала акуна ханта. Она, исполненная светлой силой, – одно из высших существ царства эфира».

Не передать, как я была рада наконец-то услышать ответ на донимавший меня вопрос, почему я такая, какая есть. И еще я ощутила свою ответственность перед Аими, мамой, эфиром – от меня ожидали многого. А не зря ли? Да, мне ничего не стоило обрести крылья, но в остальном я ничем не отличалась от соседок, ничем не примечательных девушек. Я никогда не видела ни акуна, ни демонов и не имела представления, как они влияют на людей, как проявляют себя.

– Я знаю, что ты призвана способствовать благу всего мира, и потому, – нарушила течение моих мыслей мама, – спрашиваю тебя, уверена ли ты, что брак – предел твоих желаний. Жизнь жены и матери – это обычная женская судьба, но кто мы такие, чтобы навязывать ее тебе? – Она поднесла к губам чашку и отпила глоток горячего чая.

– А если, – рискнула предположить я, – узнать, каково это быть женой и матерью, мне необходимо, чтобы развить собственные способности ханта? Я совершенно не знаю жизнь и людей, не представляю, в чем их уязвимость перед демонами. Какой из меня защитник?

Мама, обдумав мои слова, взглянула на меня поверх своей чашки, сделала еще глоток и отставила ее в сторону.

– Полагаю, твоими устами говорит сейчас мудрость ханта, – она наклонила голову в знак почтения, которое матери редко оказывали своим дочерям. – Я принимаю твой выбор.

Глава 10

– Ты опоздал, – сказала я Тоши. Он вынырнул из густого подлеска, окружавшего маковку моего любимого, нашего с Аими, а теперь нашего с Тоши утеса, и оказался на залитых солнцем камнях. Я ждала его на самом верхнем.

– Прости, – повинился он, переводя дыхание после трудного подъема. – Отец обучал меня определять стоимость выкованных нами мечей. И, поверь, это непросто! Мне приходится проверять в деле каждый новенький клинок – зато по результатам испытаний я теперь могу не только установить цену, но и обосновать ее. Отец понимает, что я скоро заживу своим домом, и старается использовать меня на полную катушку.

Казалось, Тоши жалуется на сурового Кито, но в голосе его звучало столько любви и тепла! Он подошел поближе, вежливо склонил голову в полупоклоне, а потом подскочил и поцеловал меня в щеку.

– Да тебе нравится размахивать мечом! – усмехнулась я. – Никогда не видела тебя счастливее.

– Уверяю тебя, мое счастье, твое общество мне дороже самого замечательного поединка. – Тоши смущенно рассмеялся. – А чем последние дни занималась моя пташка?

У меня замирало сердце, когда он называл меня так. Тоши не знал, что я ханта, и все же придумал для меня это ласковое прозвище. Скорее всего, мои тоненькие кости и невпечатляющий рост были тому причиной, но мне нравилось думать, что это еще и потому, что он каким-то образом чувствовал мою истинную природу.

Мы болтали и смеялись, пока тени не стали чуть длиннее. Тоши надо было возвращаться: наши обязанности – его в большей степени, чем мои, – не позволяли нам проводить вместе много времени. Мы поцеловались на прощание и договорились встретиться через несколько дней.

Я смотрела Тоши вслед, пока его силуэт не пропал за деревьями, а затем повернулась к океану и села, скрестив ноги, на разогретый солнечными лучами камень. Птицы заливались трелями и щебетали без умолку. Я заметила спины двух китов, плещущихся у поверхности. Два пеликана, так близко друг к другу, что их крылья почти соприкасались, пролетели над моей головой. Каждое существо на свете стремилось избежать одиночества. У меня защемило сердце. Мы с Аими давным-давно не играли в лесу. Мы почти не разговаривали…

Внезапно птицы смолкли. Теперь ничто, кроме шума ветра и волн, не доносилось до моих ушей. Я уловила легкое шуршание гальки и обернулась.

Иссиня-черная лиса размером с крупную кошку медленно приближалась ко мне. В полуметре от меня она остановилась и села, расстелив хвост и опустив голову.

– Ты нашла меня. – За ничего не значащими словами я скрывала охватившее меня волнение – моя сестра-кицунэ снова рядом со мной на нашем утесе.

Она поднялась и с преувеличенным вниманием принялась обнюхивать мох. Потом обошла меня со спины и снова села с другой стороны.

– Он только что ушел, – сказала я. Аими выразительно фыркнула и посмотрела на океан. – Я скучаю по тебе, – прошептала я.

Солнце пекло Аими голову и бока, тяжело дыша, она открыла пасть и высунула розовый язык. Ее зеленые глаза нашли мои. Не отрывая взгляда, она встала и шагнула ко мне, потом ткнулась носом в мой локоть. Я подняла руку, позволяя ей прижаться ко мне, и обняла за плечи.

Все встало на свои места. И это было просто прекрасно.

* * *

– Ты говоришь о нас как о созданиях эфира. Но что такое эфир? – спросила я Аими. Мы собирали в лесу цветы, чтобы наполнить наш дом ароматом лета. – Мама считает, это место, где царит вера и собираются души хороших людей. Ты тоже так думаешь?

Аими положила в рот цветок фиалки и пожевала его, размышляя.

– Для меня это, скорее, сила. – Мы шли по яркому ковру из фиалок, их листья, стебли и цветы заглушали наши шаги. – А для тебя эфир наверняка будет чем-то иным.

Я так заинтересовалась, что застыла на месте.

– Почему ты так думаешь?

– Ты – акуна ханта, а я всего лишь кицунэ. Я наделена силой, но несовершенна, как любой человек. Мои мотивы могут быть эгоистичными или альтруистическими. А ты ханта, создание, способное творить только добро.

Я вспомнила свое детство: как я обстригла Аими волосы, пока она спала, как забралась на кухню посреди ночи и съела ложку меда, потому что проголодалась, как надела мамино лучшее кимоно, когда ее не было дома, испачкала подол и обвинила в этом сестру.

– Это неправда.

– Я помню твои проказы, маленькая сестренка! – рассмеялась Аими. – Но в облике ханта ты – посланница богов, способная одолеть самых могущественных, самых злобных демонов. Даже óни.

Я вздрогнула, представив себе краснокожего рогатого и клыкастого демона с отвратительно выглядящей шипастой дубиной. Этих жутких созданий иногда изображали на ширмах, перегородках и кимоно в качестве предостережения. Легенды гласили, что они вершат суд над нечестивыми и любой пище предпочитают человеческую плоть. Горло мне сдавил спазм, во рту скопилась горькая слюна. Легенды противоречили друг другу и здравому смыслу: разве одно зло может осудить другое зло, только побольше?

– И как мне справляться с они?

– Думаешь, у меня есть ответы на твои бесчисленные вопросы? – безмятежно поинтересовалась Аими.

– А кого еще мне спрашивать? Я такая благодаря тебе.

– Но я представить себе не могла, что ты станешь ханта. – Аими обернулась и, глядя на меня, протянула с мольбой ко мне руки. – Я думала, ты будешь удачливой девушкой, наделенной острой интуицией, и все. Но твое собственное сердце, приняв мой дар, решило иначе – именно оно сделало тебя такой, какая ты есть.

– Птицей, – ответила я, скрестив руки на груди и всем своим видом выражая разочарование. Мне всегда казалось, что сестра наделена способностями, значительно превосходящими мои.

– Нет. – Аими удивленно подняла брови, подошла ко мне и коснулась пальцами моего предплечья. – То есть да, ты принимаешь облик птицы, поскольку только им позволено подниматься высоко над землей, туда, где раскинулось царство эфира. Ты можешь коснуться неба, побывать там, где рождаются и живут добрые духи. Эфир питает силой нас обеих, но ты более высокого полета. – На моем лице отражалось охватившее меня сомнение. Сестра вздохнула. – Ты когда-нибудь пыталась обернуться стервятником?

– Что? – Я от растерянности всплеснула руками. – Нет. Какой в этом смысл?

Аими сделала шаг назад.

– Попробуй. Прямо сейчас. Порадуй меня, пожалуйста.

Я опустила руки, представляя себе стервятника и ожидая привычного ощущения тысяч маленьких звездочек, танцующих по телу, – так было всегда с той поры, как я впервые превратилась в птицу.

Но ничего не произошло.

Аими приподняла бровь.

– И?..

Я, недоумевая, посмотрела себе под ноги, затем на сестру.

– Что-то не получается. Почему?.. – Я попыталась снова, и снова неудачно. Ничего не изменилось.

– Грифы – птицы, питающиеся трупами. Существа, которые живут смертью. Хитрые лисицы тоже не против полакомиться падалью, хотя они и хищники. А ханта эфир позволяет принимать облик только не соприкасающихся со смертью существ.

– Но я без труда превращаюсь в сокола, сову и ястреба. Все они убивают свою добычу.

– Конечно, но есть разница. Они охотятся на что-то живое и делают его мертвым, а грифы питаются тем, что уже мертво и гниет. Облик, который ты чаще всего принимаешь – неважно, один, три или пять, – указывает на твое предназначение. Хищные птицы выслеживают жертву, паря над лесами и полями, а ханта летают над мирами и в них отыскивают свою добычу. Птицы обрушиваются с небес на мышей и грызунов. А вы – пронзая пространство – на демонов. Понимаешь, о чем я толкую?

Когда все это дошло до меня, в моей бедной голове воцарился хаос. А сестра спокойно повернулась ко мне спиной и пошла дальше по фиалкам.

– Так и как мне охотиться на этих демонов? Что мне делать с ними? – Я споткнулась, пытаясь догнать ее.

– Не знаю, – она пожала плечами, – но верю, что ты найдешь ответ на этот вопрос. Когда будешь готова.

– И когда это произойдет?

– Когда ты обретешь зрение ханта, я думаю, – Аими наклонилась, срезала куртинку цветов, положила их в корзину, – и ни секундой раньше! – усмехнулась она. – Так устроен эфир. Ответы приходят, но всегда в последнюю минуту. Он будто проверяет, насколько сильна наша воля.

Вспоминая, как Аими сказала мне, что сердце Тоши прекрасно, словно редкая жемчужина, я задумчиво наблюдала за ней. Всегда такая грациозная, всегда немного впереди меня. Уверенная, что эфир не поскупится на знания, когда они понадобятся.

Я сорвала несколько фиалок и добавила их к своим заготовкам букетов.

Мы с сестрой ходили по лесу в полной тишине бок о бок. Я пыталась уложить у себя в голове всю полученную информацию, Аими была погружена в свои мысли – мысли кицунэ. Какими бы они ни были. Из болтавшейся на руке Аими корзины топорщились болотные хризантемы, моя корзина была полна лилий. В уголке притулились фиалки. Мы с сестрой вместе составляли букеты и несколько обязательно дарили соседям – каждый год, с тех пор, как я начала ходить.

Я нарушила молчание:

– А ты помнишь что-нибудь из тех дней, когда еще не стала кицунэ?

– Ты имеешь в виду, когда я была обыкновенной лисой? Так, кое-что, – ответила она, склонившись к цветам. – Я выбежала из леса и оказалась на краю поля боя. Меня привлекли вскрики и стоны умирающих людей.

– А кто там сражался?

– Понятия не имею. Да и к чему мне это было знать? Меня привлекал сладкий аромат свежей крови. А человеческий запах пугал и отталкивал, но я чувствовала, что эти люди не очень опасны, потому что изранены. – Она выпрямилась и рассмеялась. – Звучит так, будто я могла действовать рационально. Но нет, меня вел инстинкт.

– А что случилось потом? – Я вставила цветок хризантемы себе в волосы.

Аими пожала плечами.

– Я смутно помню, как, принюхиваясь, пробиралась под деревьями. И уловила запах – он был таким густым и сильным, что я рискнула выйти из тени и стала красться к его источнику. Тот человек медленно умирал…

Я вздрогнула.

– И ты стала лакать его кровь?

– Да. Но выпила совсем немного, меня спугнул нарастающий топот копыт. – Она снова пожала плечами. – Думаю, количество не имеет значения.

– И ты понятия не имела, что случится потом? Что ты станешь кицунэ?

– Конечно, нет! Я была самой обыкновенной лисой, как и все остальные. Ничего выдающегося.

– А ты чувствовала себя как-то иначе?

– Нет, насколько могу вспомнить, – сказала она. – Только когда пришел мой черед…

– И сколько прошло времени?

– О, годы, Акико! Я прожила все дни, на которые только может надеяться лиса. И умерла от старости и болезней.

– Та кровь… Получается, она оставалась в тебе?

– Вряд ли. Даже не знаю. Наверное, то, что ты ешь, становится частью тебя. Каким-то образом та кровь принесла мне тамаши. Или на поле боя дух самурая, покинувший его тело, вошел в мое… – Аими села на камень, сняла с шеи платок, вытерла им лицо и, достав из корзины флягу с водой, протянула ее мне.

– Что такое тамаши? – выпалила я, снимая крышку и делая два долгих освежающих глотка. Аими засмеялась. Я села рядом с ней и вернула флягу. Сестра, лукаво улыбаясь, сказала:

– Так он у тебя есть – к чему меня спрашивать? Ты его не чувствуешь?

– Нет! – Я нахмурилась.

– Думаю, это потому, что ты родилась человеком, уже обладающим тамаши. А я первую часть своей жизни провела в лисьей шкуре, и, когда полученный мной тамаши проявился, смогла ощутить разницу. – Аими отпила немного из фляги, сунула ее в корзину, а ту поставила на землю. – Смотри. – Она развернулась ко мне и, не отрывая глаз от моего лица, подняла левую руку на уровень груди, а потом раскрыла ладонь. В области ее сердца появился странный свет – ткань платья сестры пропускала его. Я судорожно втянула в себя воздух и вскочила. Свечение двинулось вниз по грудной клетке сестры, потом устремилось по ее левой руке – я следила за ним. Оно выкатилось из рукава и опустилось на ее ладонь. Я прищурилась – очень уж ярко! – и пискнула:

– Что это?

Маленький яркий шарик был похож на звезду и мерцал теплым желтым светом.

– Это тамаши, – ответила Аими. – Источник моей силы, то, что связывает меня с эфиром. – Она сомкнула пальцы вокруг шарика и снова раскрыла ладонь. Свет исчез. – Возможно, некоторые назвали бы его моей душой.

– Как ты это сделала? Я тоже так могу?

– Конечно, – кивнула сестра. – Попробуй.

Я раскрыла левую ладонь так же, как она. Ничего не произошло. Я посмотрела на Аими. Она выглядела задумчивой.

– Поменяй руку.

Я повторила движение сестры правой рукой, и в области моего сердца вспыхнул свет! Я ахнула, а затем рассмеялась – так было приятно ощущать в себе теплый гудящий шар. Я направила его по правой руке в ладонь.

Мой тамаши оказался ярче и больше, чем у Аими. И сиял белым светом. Мы обе рассматривали его, прищурившись.

– Еще одно доказательство нашего различия, – пробормотала сестра.

– Что? – Я смотрела на нее сквозь свет.

– Он выкатился в твою правую руку… – Ее лицо на миг стало печальным. Но попросить объяснений я не успела – Аими заговорила снова: – Будь очень осторожна с этим, маленькая сестренка. – Она прикрыла глаза рукой, защищаясь от света.

– Почему?

– Это источник твоей силы, но его ничего не стоит похитить!.. – Стремительно, как кобра в броске, она схватила мой тамаши и помчалась прочь. – Вот так! – издали крикнула Аими, заливаясь смехом.

– Эй! – Я кинулась за ней, тоже смеясь. – Вернись, негодяйка!

Аими скрылась за деревьями. Я слышала хихиканье сестры и шорох ее подошв – она удирала от меня по хорошо знакомой тропинке, но мне никак не удавалось ее настичь. А потом Аими свернула в лес – я видела, как ловко она огибает каменные глыбы и заросли кустарника, как перепрыгивает через обломки скал. Я, менее ловкая, влезла в колючую чащу и, выдираясь, порвала платье, но мне было все равно, я лишь удвоила свои усилия. Мы с Аими играли первый раз после моей помолвки с Тоши. Мое сердце летало от счастья.

Аими перевалила через гребень невысокой скалы и исчезла за ним. А потом послышался ее – удивленный? предупреждающий? – крик. Сердце едва не выскочило у меня из груди, я вихрем взлетела на проклятые камни и замерла, пораженная до глубины души.

На небольшой поляне стоял тощий пожилой незнакомец; он явно слышал, как мы с сестрой носились по лесу, и теперь смотрел на нас – на меня, застывшую на гребне скалы, и на Аими чуть ниже по склону – во все глаза. Узловатые пальцы старика стискивали навершие витого посоха, на его голове красовалась шляпа цвета охры, а горло прикрывал ярко-желтый платок. Во всем остальном он ничем не отличался от жителей нашей деревни.

Обломки скалы, на которых стояла Аими, внезапно поехали вниз, сестра ойкнула и, потеряв равновесие, рухнула на них лицом вниз. Крича от боли, попыталась за что-то уцепиться руками и упустила мой тамаши. Он покатился под уклон, весело прыгая по камням. Хищная радость окрасила румянцем исхудавшее лицо старика, его расширившиеся глаза блеснули отраженным светом. С неожиданной прытью он кинулся вперед и, сорвав с головы шляпу, поймал в нее сияющий белый шар. Выпрямился и с изумлением принялся рассматривать свою добычу.

Тело Аими начало мерцать – меняя облик, она утонула в собственной одежде. Потом из кучи ткани через ворот платья выскочила разъяренная черная лисица. Свирепо рыча, она пошла в атаку. Старик сделал шаг назад и взмахнул посохом, явно намереваясь причинить Аими вред.

– Нет! – вскрикнула я.

Лисица прыгнула вперед. Старик резко опустил посох – Аими успела проскочить между его ног и скрыться в подлеске – и рубанул по камню; посох переломился пополам. Сила его удара вызвала у меня ужас: он хотел убить Аими!

– Аими! – крикнула я, стремительно спускаясь по склону. Больше всего мне хотелось последовать за сестрой, но я не могла оставить свой тамаши.

– Кто ты? – рявкнул старик. По его лицу я поняла – он обо всем догадался. Да и трудно ли: Аими преобразилась на его глазах.

Я уставилась на него, мои глаза были как блюдца. Пот струйками стекал по моей спине.

– Это принадлежит мне. – Я протянула руку. – Верните, верните немедленно. Пожалуйста.

Старик шагнул ко мне.

– Ты кицунэ?

Мой тамаши лежал в его проклятой шляпе, и я не видела его свет! Качнув головой, я потянулась вперед. Неужели мне придется биться с этим стариком, чтобы вернуть свой тамаши? Меня затрясло от выброса адреналина, во рту пересохло. Что делать? Обратиться свирепой хищной птицей, обрушиться на него с высоты, драть клювом и когтями, выхватить шляпу?..

Мое тело преобразилось вмиг – мысли было достаточно. Платье полетело на камни, в небо взмыл сокол сапсан. Гневный комок горячих мышц и цепких когтей поднялся над лесом и, набрав скорость, устремился к земле.

Старик смотрел на меня с поляны – он выглядел потрясенным.

– Акуна ханта.

Я кружила над его головой, выбирая момент для удара. Он пошатнулся, но, сделав шаг назад, восстановил равновесие, крякнул и открыл шляпу. Сияние моего тамаши озарило все вокруг.

Я вошла в пике, издав соколиный крик.

Он поднес мой тамаши к губам, я отпрянула, осознав, что он собирается сделать, развернулась и нацелилась когтями ему в лицо. Я опоздала.

Он запихнул мой тамаши в свой поганый рот. Свет померк. Пронзительный крик вырвался из моего горла, старик пригнулся, когда мои когти сомкнулись там, где раньше было его лицо. Я взвизгнула и рванулась в небо, готовясь к новой атаке.

«Вниз».

Беззвучная команда громом отозвалась в моей голове. Необоримая сила тайфуна несла меня к земле, вместо того чтобы поднять к небесам. С криком бессильной ярости я растянулась на поляне у ног старика, мои крылья распластались по траве, мои когти и клюв впились в землю. Меня затрясло, я снова закричала от ужаса и отчаяния. Что происходит? Где Аими? Почему она не пришла мне на помощь?

Меня накрыла тень старика, а с ней пришел и нестерпимый холод.

– Благодаря тебе я проживу еще много лет, – сказал он, снимая куртку. – Судьба наконец-то улыбнулась мне.

Прежде чем он накинул на меня свою куртку, я успела заметить два зеленых огонька – то были глаза иссиня-черной лисицы, наблюдавшей за мной из подлеска. И меня, задыхающуюся в беспросветной тьме, посетило ужасное прозрение: эту смертельную ловушку устроила Аими. Ведь если я исчезну, ничто не помешает ей выйти замуж за Тоши.

Глава 11

Я вышла из отеля и села в автобус, который повез меня в юго-западный пригород Киото. С каждой минутой город за окном менялся, постепенно утрачивая свою респектабельность, и в конце концов у меня возникло ощущение, что я еду в какие-то трущобы. У меня противно засосало под ложечкой, и идея поехать в какую-то дыру по приглашению сомнительного типа из музея перестала казаться мне сколько-нибудь жизнеспособной. А если он просто псих? Хотя вряд ли. Он знал, кто я. Сколько людей могут опознать акуна ханта с первого взгляда? По моему опыту, ни один, кроме Даичи, но старик-то видел и мой тамаши, и мое преображение.

Я вышла на нужной остановке и с помощью GPS отыскала по адресу нужный дом. Он оказался крошечным, втиснутым в ряд таких же крошечных домишек, выстроившихся стена к стене вдоль тротуара. Тусклый свет пробивался сквозь заклеенные белой бумагой оконца. Я постучала в дверь, она открылась, и за ней оказался уборщик Инаба, одетый в традиционное домашнее кимоно, черное с серыми полосами, запахнутое под самое горло. Меня это озадачило: что он там спрятал, амулет или какую-то дорогую цепочку?

Инаба поклонился мне, улыбаясь, глаза его радостно блестели.

– Входите, входите, пожалуйста, – сказал он, отступая. Я пересекла порог его дома.

Меня сразу окутал аромат благовоний, и мой взгляд остановился на двух светильниках, установленных на полке. Между ними стояли две фотографии: улыбающегося в камеру подростка с бровями Инабы и серьезной спокойной женщины с темными расчесанными на пробор и подобранными сзади волосами.

– Я рад, что вы приняли мое приглашение. Я – Инаба, и это мой дом. – Старик еще раз поклонился мне. – Мне жаль, что у нас не было времени для надлежащего знакомства в музее. Наш директор не одобряет контакты низшего обслуживающего персонала с посетителями.

– Акико, – представилась я.

– Пожалуйста, Акико. – Он жестом пригласил меня пройти к традиционному низкому обеденному столику. – Для меня большая честь видеть вас в моем доме и узнать ваше имя.

Старик сел у столика, скрестив ноги, и снова жестом предложил мне занять место напротив него. На столике стояли две миски, накрытые сверху перевернутыми вверх дном мисками-крышками.

– У вас, наверное, так много вопросов!.. – сказал Инаба. – Я постараюсь на них ответить. А пока… Я не самый лучший повар в мире. Моя жена готовила превосходно, но, боюсь, ее талант не передался мне. – Он снял крышку со своей миски. Запах мисо и лука дополнил аромат благовоний. – Пожалуйста, попробуйте. Я не придерживаюсь церемоний.

Я последовала примеру хозяина и с наслаждением втянула ноздрями восхитительный солоновато-пряный запах. Мой желудок заурчал, и я сообразила, что только завтракала – съела миску хлопьев в отеле.

– Спасибо, что озаботились накормить меня. Это очень любезно с вашей стороны. Но, пожалуйста, скажите, пока я не умерла от любопытства… – я посмотрела на него в упор, – откуда вы знаете, кто я?

Он поднял свою миску и сделал глоток исходящего паром супа. Его глаза встретились с моими поверх керамического бортика, а брови взлетели вверх, от чего лоб прорезали морщины.

– Я удивлен, что вы спрашиваете. Насколько я знаю, есть только одна особенность, которая может выдать ханта в человеческом обличье.

Его искреннее удивление смутило меня. Я поерзала, стараясь это скрыть, и наконец выдавила из себя:

– Меня слишком оберегали. – Это было единственное объяснение, которое пришло мне в голову. Неплохая формулировка.

– Вы словно окутаны озоном! Так пахнет после хорошей грозы, с яркими молниями и громом. Все создания эфира издают этот запах, но у ханта он самый сильный. Я никогда бы не узнал об этом, если бы ханта однажды не спас меня. Глоток свежего воздуха, порыв легкого ветерка – так люди несведущие воспринимают этот аромат. Но я-то знаю… – Он понизил голос, а его глаза затянула поволока. – Ничто более прекрасное не коснется моих ноздрей до того дня, когда я оставлю эту землю.

Тоши шептал мне, что я пахну как воздух после грозы. Я вспомнила его слова. По моей спине пробежали мурашки, в носу защипало, в глазах набухли слезы. Я моргнула, смахивая их. Я годами не позволяла себе вспоминать о Тоши, но теперь думала о нем едва ли не чаще, чем о мече, который должна украсть. Рана, которая, казалось, зарубцевалась, вновь начала кровоточить, боль обожгла меня. Я собрала волю в кулак, чтобы сохранить спокойствие и не дать горю прорваться.

– Вы говорите, вам помог ханта? Не расскажете, как это случилось?

Инаба кивнул.

– Я давно мечтал об этом. Теперь акуна ханта – красивый миф. Моя история – странная сказка, я сам никогда не поверил бы, что это произошло на самом деле, если бы не был участником. – Он сел поудобнее и обвел рукой комнату. – Вы, видя все это, вряд ли поверите, что когда-то я был очень богатым и влиятельным человеком. – Он опустил глаза. – Да. Но ни власть, ни деньги, сколько бы их не было, не стоят того, чего они стоили мне.

Я взглянула на полку с фотографиями.

– Это ваши жена и сын? – Логичнее всего было предположить, что какое-то несчастье разлучило Инабу с его семьей, поскольку никаких признаков существования кого-либо еще, кроме него, в этом маленьком доме я не находила.

Он кивнул. На его губах застыла полуулыбка, но карие глаза были полны боли и печали.

– Я состоял в одном из кланов якудза[23], когда влюбился в Миху. Мы заключили брак, и после того как жена забеременела нашим сыном, она принялась умолять меня бросить все это. Но если стать частью организации легко, выйти из нее не так-то просто. Я понимал страх моей жены, но у нас был хороший дом и много денег, и все это благодаря якудза. Я думал: Миха права, но я послушаюсь ее когда-нибудь потом. Моя жизнь была суровой и полной жестокости, но я хотел отложить достаточно денег, чтобы нам никогда не пришлось бедствовать.

– Якудза. – Слово было мне незнакомо. Я разложила его на слоги, пытаясь понять смысл: – Восемь, девять и три?[24]

Инаба кивнул.

– Все верно. Самый низкий результат в ойтё-кабу, оттуда и произошло название. Оно буквально означает «никчемный». Происхождение у организации сомнительное – она объединила кучку оборванцев, разносчиков еды и нечестных игроков. Произошло это в период Эдо, около 350 лет назад. Теперь же, – Инаба поднял свою миску, – в ней состоят десятки тысяч человек. И они не скрываются – полиция слишком напугана, чтобы хоть что-то предпринять.

Я представила себе шайку уличных дебоширов, разбивающих камнями витрины дорогих магазинов и закидывающих копов самодельными бомбами и «коктейлями Молотова». Похоже, я пересмотрела американских боевиков, раз именно такие образы, вероятно, далекие от реальности, подсовывает мне воображение.

– Значит, это такие японские гангстеры? А чем они занимаются?

– Куда там гангстерам до якудза! – Инаба горько усмехнулся. – И куда проще сказать, чем они не занимаются. Якудза появляются там, где крутятся деньги – большие деньги. Финансовые преступления, проституция, торговля наркотиками, корпоративное взяточничество – им все по вкусу. Они безжалостные бизнесмены, и женщины тоже, – Инаба склонил голову. – Они действуют без всякой оглядки на закон, поскольку следуют своим собственным законам. Якудза плотно вплетены в экономику страны, в жизнь всех мегаполисов – они владеют или каким-то образом управляют всеми крупнейшими корпорациями Японии.

Кровь отхлынула от моего лица, вне себя от ужаса и изумления я уставилась на хозяина дома. В нашей маленькой деревне никто и слыхом не слыхивал о якудза и коррупции! Япония, о которой говорил Инаба, была мне незнакома.

Он пошевелил пальцами, как бы разгоняя мою тревогу.

– Они не всегда творят зло. Часто первыми приходят на помощь в кризисных ситуациях, оказывают помощь после разрушительных стихийных бедствий – после Фукусимы изрядно потрудились, расчищая территорию, даже радиация их не отпугнула. Рядовым якудза нравится думать, что они – защитники бедных и слабых. – Инаба покачал головой. – Я рассуждаю о них так, будто не имею к ним ни малейшего отношения, но, по правде говоря, если правительство Японии когда-нибудь найдет способ уничтожить якудза, мне не поздоровится. Я ведь способствовал становлению нынешнего положения дел. Когда родился мой сын, мой Хироки, я начал терять связь с реальностью – мои татуировки были наполовину закончены…

– Ваши татуировки? – Я скользнула взглядом по рукам и шее Инабы, отыскивая следы чернил. Мне доводилось видеть ирэдзуми, японские татуировки на все тело, на фотографиях, но никогда вживую. – А они-то тут при чем?

Инаба рассмеялся и всплеснул руками.

– О, они имеют огромное значение. И для вас, уважаемая гостья, тоже!

Я нахмурилась, пытаясь связать концы с концами. Получалось не очень.

– Я приняла ваше приглашение, потому что, как мне показалось, вы готовы помочь мне найти вакидзаси в синих ножнах. Какое отношение к этому имеют ваши татуировки?

– О, я не вводил вас в заблуждение, Акико! Пожалуйста, – он воздел руки к потолку, – позвольте мне продолжить. За свою жизнь я имел честь увидеть двух – двух! – акуна ханта. Должно быть, на это есть причина, учитывая, что большинство людей считают вас мифом. Наша встреча в музее не была случайной. И я не отказываю вам в помощи.

Я кивнула.

– Извините, что прервала ваш рассказ. Продолжайте, пожалуйста. – Я сделала три больших глотка супа, ощущая, как прекрасный мисо теплым ручейком бежит по моему пищеводу и попадает в пустой желудок, поставила миску и набралась терпения.

– Традиционно якудза выбирают рисунки татуировки, имея в виду их символический смысл. Тигры – для защиты, карпы кои – на удачу, черепа – в знак уважения к предкам и так далее.

– Суеверие, – улыбнулась я. Даичи был суеверным, я видела, как он посыпал солью наше крыльцо и ступеньки перед задним входом, чтобы отгонять попрошаек. Мои родители тоже были суеверными. Только Аими, казалось, была свободна от этих оков. Я едва сдержала смешок. Какая ирония – моя сестра являлась существом, из-за которого возникали пресловутые суеверия!

Инаба наклонилась вперед.

– Вы можете считать это суеверием, если хотите. Я тоже так думал, но потом узнал, что это искусная маскировка. Ловкий обман.

– Что вы имеете в виду? Чья маскировка?

– Колоссальная ошибка считать, что эти символы не обладают силой! Я – живое доказательство обратного. Все дело в неверном истолковании. Истина тщательно искажалась на протяжении веков, чтобы люди утратили бдительность, чтобы относились к татуировкам как к безобидным рисункам. Их выживание зависит от того, насколько прочно держится этот обман, ибо если бы кто-нибудь знал, что на самом деле происходит, когда на человеческой коже появляется тот или иной символ, никто никогда не стал бы следовать этой традиции.

– Чье выживание?

– Они. – У меня в голове промелькнули изображения, которые я видела в юности: краснокожий людоед с шипастой дубиной. Я вздрогнула. – А, по вашему лицу я вижу, вы знаете, о чем я говорю. – Инаба ткнул пальцем в мою сторону. – Правильно ли я понимаю, что вам еще не доводилось столкнуться ни с одной из этих сущностей? Что те, кто оберегал вас, помешали вам исполнить ваше предназначение?

– Нет, наверно, не знаю… – Сама мысль столкнуться с одним из этих чудовищ привела меня в ужас. Да если бы по земле беспрепятственно бродили краснокожие людоеды, о них бы знали все! И как такого, настоящего, могла бы одолеть я, птица? Идея была абсурдной. Должно быть, дело обстояло как-то иначе, и мой собеседник знал, как именно. – И как связаны ваши татуировки с этими… демонами?

Он вздохнул.

– Моя самонадеянность заставила меня выбрать они для моей ирэдзуми. Большинство якудза следуют совету мастера татуировки, но я хотел, чтобы мою кожу украсило изображение, которое вселяет страх в сердца моих врагов и предупреждает моих братьев-якудза: не надо мне перечить. Итак, я решил нанести они спереди, на груди, животе… и его зеркальное отражение – на спине. Ирэдзуми наносятся вручную с помощью игл. Это очень медленный, очень болезненный процесс. Немногим якудза удается дождаться завершения работы.

Мои глаза метнулись к вороту его высоко запахнутого кимоно. Мне хотелось узнать, похож нанесенный на кожу Инабы они на те их изображения, которые я помнила с детства, или нет.

– А вам?

– Да. Но еще до того, как они полностью обрел свои очертания, мой образ мысли начал меняться. Незаметно. Плавно. Никакой одержимости. Это был медленный, коварный переход, и я довольно долго не понимал, что превращаюсь в чудовище. Но я больше не прикидывал, как бы покинуть организацию с наименьшими потерями, «уйти на пенсию». Нет, я намеревался захватить власть – думал, как, расставив ловушки равным мне братьям, смести их с моего пути и присвоить себе их достижения и доходы и как подсидеть тех, кто стоит выше меня. Якудза – это семья. Она так построена. Вступая, ты клянешься в верности символическому отцу и бесчисленной родне. Для якудза нет ничего важнее этой общности!.. Но традиции организации больше не ограничивали мой аппетит. И любимые жена и сын стали значить для меня все меньше и меньше. Хаос, насилие и смерть – вот что привлекало меня. Кровь – я испытывал настоящую жажду. Она давала о себе знать странным зудом на коже. Но не сочтите меня маньяком – подобные ощущения накатывали волнами. Иногда они управлял мной, а иногда его присутствие не было столь очевидным. И в такие моменты я осознавал, что поступаю неправильно. Но едва я собирался посетить храм, подумывал о проведении церемонии очищения, как они глушил мое намерение. Я больше не контролировал себя.

– Вы понимали тогда, что корень всех бед в вашей татуировке?

– В то время нет. Я понял, что в ней все дело, только после того, как ханта спас меня.

– Прошу меня извинить, но разве так бывает? Татуировка – это просто чернила.

Инаба осекся, посмотрел на меня, помедлил и начал объяснять:

– Важны не чернила, а образ. Предлагаю вам рассматривать его как некий бренд или логотип. Тогда неминуемо возникнет вопрос: а кому принадлежат права? В моем случае они принадлежали они. Я, выкалывая демона на своем теле, по сути, давал ему разрешение на доступ ко мне, на владение мной.

Словно чьи-то ледяные пальцы прикоснулись ко мне – кожа покрылась мурашками, меня начало трясти.

– Но теперь он над вами не властен…

– …по двум причинам, – подхватил Инаба, подняв вверх два пальца, и я, вспомнив, что у него нет последней фаланги на мизинце правой руки, сделала мысленную пометку спросить его и об этом в следующий раз. – Первая – акуна ханта. Вторая – у меня больше нет татуировок.

Изумлению моему не было предела – выразила я его, высоко подняв брови, – ирэдзуми покрывали все тело человека и были постоянными. Мыслимо ли избавиться от них?!

– Вы их удалили? Но как? Небольшую татуировку, как я понимаю, можно свести лазером, хотя это потребует немало времени и средств, но…

Инаба распахнул кимоно, обнажив грудь. Его торс от ключиц покрывала плотная паутина чудовищных рубцов. Ни клочка здоровой кожи, сосков тоже не было. Казалось, бывший якудза стал жертвой свирепого огня.

– Я содрал татуировки со своего тела.

Глава 12

Я подалась вперед, зачарованная ужасным зрелищем.

– Вы срезали ирэдзуми целиком? Как вам удалось выжить?! – Мои глаза скользили по его груди. Сеть высоких кривых рубцов складывалась в странную топографическую карту или в сюрреалистический пазл. Каждый кусочек ограниченной шрамами плоти – ярко-розовый, блестящий, напоминавший застывшую в дорожной колее лужицу варенья – не превышал размерами мужскую ладонь.

– Я удалял татуировку по частям. Лазеры хороши, но они разрушают только чернила, рисунок, пусть и невидимый в толще кожи, остается. Мне нужно было уничтожить его полностью. Я знал, что иначе не освобожусь от они. И я обратился к единственному в своем роде специалисту. Она разбила всю ирэдзуми на квадраты и срезала их по одному за раз. Когда избавленный от татуировки участок моего тела заживал настолько, что боль больше не чувствовалась, я посещал ее снова.

– Пожалуйста, скажите, что она использовала анестетик. – Меня бросило в жар, когда я представила, как Инаба неподвижно сидит в кресле, а женщина-хирург острым скальпелем взрезает его плоть. Должно быть, то, что он претерпевал под властью они, стократ перекрывало физические страдания.

Инаба покачал головой.

– Это было бы бессмысленно, правда. Зачем заглушать первоначальную боль на несколько мгновений, когда восстановление кожного покрова занимает шесть месяцев и является не менее мучительным? Кроме того, мне важно было пройти очищение. Каждый кусочек зарубцевавшейся кожи приносил мне немного покоя, немного уверенности, немного радости. Я постепенно становился самим собой. И одержал победу. Это, – он жестом указал на свой покрытый шрамами торс, – ее знамена. Я не фиксировал процесс избавления от они. Шрамов более чем достаточно. Они напоминают мне, кем я был раньше.

– Но вы говорили еще и об акуна ханта… Как он или она спасли вас?

Инаба запахнул кимоно.

– Знаете, я надеялся, что с вашей помощью пойму, как это произошло. Но теперь понимаю, что возлагал на нашу беседу слишком большие надежды. – Он задумчиво почесал подбородок. – Мои знания о вашем мире ограничены. Я могу только рассказать вам о своем опыте, о том, что в состоянии вспомнить. Клан якудза, членом которого я был, собирается раз в год на острове Тай, это недалеко от Тоттори…

Я ахнула.

– Я знаю это место! Я выросла недалеко оттуда. – Остров Тай был виден с вершины утеса, где Тоши впервые поцеловал меня.

Инаба наклонил голову.

– Вы из префектуры Тоттори?

– Из соседней. Я родилась и выросла в Фурано.

– Никогда там не был, а Тоттори посещал регулярно, вместе с членами клана. – Инаба помолчал и поинтересовался с легкой улыбкой: – Когда вы там были в последний раз?

– В 1923-м. – Я и через тысячу лет не забыла бы год, когда я утратила свой тамаши и свою свободу.

Его улыбка растаяла, как масло в горячей духовке, а лицо вытянулось от удивления.

– И как долго же вас… оберегали?

– С тех самых пор. И, пожалуйста, давайте оставим эту тему. Я не смогу ответить на ваши вопросы.

Лицо Инабы посерело, он хмуро посмотрел на меня.

– Вы жили там задолго до того, как семья Райдена[25] купила руины замка, который некогда возвышался на острове[26]. Сам он еще не появился на свет…

– Райден?

– Да, Юкимура[27] Райден. Он – оябун[28] клана якудза из Киото и владелец недвижимости на острове Тай. Это идеальное укрытие. Там действуют только законы якудза.

– И чем они там занимаются?

– Если вас это интересует, я расскажу, но позже, хорошо? А пока вернусь к моей истории. В то время я шагал по трупам. И оставался членом клана, поскольку ни одно из моих преступлений против братьев не было раскрыто. Меня ждали на острове, и, как я вполне резонно полагал, не для того, чтобы учинить надо мной судилище, а, напротив, чтобы расширить мои полномочия и контролируемую территорию – моя жестокость стала легендарной. Но я опаздывал на встречу. Грязное дело, которое мы проворачивали в Киото, закончилось перестрелкой, я и трое кобун[29] были ранены. Самолет улетел без нас, мы поехали на поезде, а на побережье наняли частную лодку. – За разговором мы доели суп, и Инаба налил себе и мне чаю. Теперь он одним глотком опустошил свою чашку. Я взяла чайник и восполнила потерю. – Спасибо, – сказал он и продолжил повествование: – Лодка скакала по волнам, я стоял на носу, мысленно подгоняя посудину, и тут над нами проплыла большая тень. Просто огромная. – Инаба раскинул руки и покачал головой. – Натуральный дракон. Я помню раскаты грома и вспышку молнии. И запах озона – он был сильным, таким сильным… Я посмотрел вверх, но ничего страшного не увидел. Ни черных туч, ни дракона, – он рассмеялся, – ни единого дракона! Я обернулся к парням спросить, не заметили ли они чего, но мне стало как-то не по себе. У меня возникло ощущение, будто моя душа зацепилась за что-то и теперь – мы ведь мчимся вперед – растягивается, точно резинка, выходящая прямо из моей собственной макушки. Она растягивалась и растягивалась, потом лопнула – я помню, как дернулась моя голова, как шею пронзила резкая боль. И больше ничего.

Я забыла, зачем поднесла к губам чашку с чаем.

– Совсем ничего? Вам это не пригрезилось?

– Нет! – он выставил передо мной ладони, отвергая мои возражения. – Я потерял сознание. Упал, пришел в себя под перебранку братьев якудза, валяясь на дне лодки в протухшей воде. Но очнулся с ясной головой. Более того, я никогда не мыслил настолько трезво и рационально. Я вновь стал самим собой. Нет, собственной улучшенной копией. – Инаба усмехнулся и погладил подбородок. – Потом у меня возникла проблема. Я понял, что мне нужно немедленно покинуть клан якудза. И тогда случилось вот это, – он поднял правую руку, показывая недостающую часть мизинца. – Это традиция. – Он посмотрел на свой изуродованный палец, словно видел его впервые. – Тот, кто совершает ошибку либо наносит оскорбление оябуну, а желание покинуть семью рассматривается именно так, обязан совершить жертвоприношение. Отрезать фалангу пальца.

Я представила себе, как лезвие ножа вонзается в мои собственные кожу и кости, и закрыла глаза, подавляя приступ тошноты.

– Это варварство! И какой смысл калечить себя?

– Традиция восходит к временам самураев. Хорошему фехтовальщику нужны все пальцы, чтобы грамотно орудовать мечом. Инвалид менее эффективен в бою, ему себя защитить сложно, поэтому он вынужден искать покровительства. Его выживание зависит от расположения оябуна, от семьи. В уличной толчее вы опознаете якудза не по татуировкам, они скрыты одеждой, а по изуродованным рукам. – В подтверждение он поднял руку. – Я из счастливчиков. Тем, кто совершает много ошибок, везет меньше, – покачал он головой, – пальцев недостает.

Я выпила немного чая, чтобы увлажнить пересохшее горло.

– Итак, вы оказались на острове-крепости, заявили, что готовы покинуть клан и предложили, – я сглотнула, – выкуп. И Райден обменял фалангу вашего пальца на вашу свободу?

– Ну, в то время всем заправлял отец Райдена, я принес жертву ему. Но если бы все было так просто…

– Просто?.. – Я с трудом сдержала истерический смешок, глядя на руку Инабы, державшую чашку с чаем. – От вас потребовали чего-то еще? Добавить палец на ноге, например?

Инаба горько рассмеялся.

– Если бы, – он покачал головой. – Нет. Якудза не любят отступников. Если ты простой исполнитель, фаланга мизинца – или, если не везло, другого пальца – сходная цена. Но я был крупной рыбой. Мне разрешили убираться на все четыре стороны, но я знал, что вопрос открыт, и оказался прав. – Он взглянул на полку с фотографиями.

Я вздрогнула.

– Ваша семья?

– Да. Мне стоило заранее подумать о таком повороте событий. В конце концов, телефон у меня никто не отбирал… – Глаза Инабы невидяще смотрели куда-то вдаль. Он за мгновение постарел лет на двадцать. Потом потупился и снова заговорил, медленно, с усилием и болью выдавливая слова: – Когда я вернулся домой, Хироки уже не было. Миха сказала, что якудза пришли за мальчиком посреди ночи. Они заперли мою жену в чулане, разнесли весь наш дом и ушли с моим сыном.

Я ахнула, хотя и ожидала услышать нечто подобное.

– Куда они его увели?

– На одну из квартир якудза. Это прозвучит ужасно, но он, полагаю, не особенно возражал. Хироки к тому времени исполнилось восемнадцать, он вырос с отцом-якудза и хотел стать членом организации, чтобы пойти по его – моим – стопам. Он романтизировал жизнь якудза, а я не потрудился разубедить его, познакомить с реальностью. – Инаба провел ладонью по лицу и погладил свою короткую бороду. – Я подвел его. Слишком поздно очнулся. Надо было действовать, пока мой мальчик был совсем юным…

– То есть вы хотите сказать, что Хироки, если его и не забрали бы силой, все равно присоединился бы к якудза?

Инаба неопределенно мотнул головой.

– Миха, его мать, пыталась этого не допустить. И какое-то время удерживала его. Из-за этого у них были скверные отношения. Но в конце концов Хироки все равно ушел бы. Я в этом уверен. Наступает момент, когда родители больше не в силах навязывать сыну свою волю. Шанс правильно воспитать своего ребенка дается каждому, но если он упущен, ничего переделать уже нельзя. – Печаль струилась из глаз Инабы.

– И вы не пытались поговорить с ним?

Его карие глаза нашли мои.

– Как же, пытался! Но мой сын сделал свой выбор. Он больше не считает меня отцом. Я, покинув клан, стал трусом в его глазах.

– Он все еще с якудза?

– Насколько я знаю, да.

– А что ваша жена?

– Миха ушла. Не смогла больше находиться рядом со мной, ведь она точно знала: решение Хироки примкнуть к якудза на моей совести. И она права. В чем бы она ни обвиняла меня, мои грехи куда тяжелее…

В комнате воцарилась тишина. Я не знала, что сказать. Мой собственный плен, пусть он и растянулся на целую вечность, казался сущей ерундой по сравнению с утратами и страданиями Инабы.

Глаза его немного просветлели.

– Словом, я остался один – бедный холостяк, готовый приняться за любую честную работу. Я попытался устроиться на текстильную фабрику, но меня не взяли. – Он потряс правой рукой. – Это клеймо на всю оставшуюся жизнь. Расстроенный, я пошел в парк, что у мельницы, и сел на скамейку. Цвела сакура. Я люблю это время года. Тут рядом со мной на скамейку опустился молодой человек с длинными черными волосами. Он был просто исполином – никогда прежде я не видел настолько великолепно сложенных и таких крупных мужчин. Сначала я подумал, что он, возможно, заезжий якудза, наведавшийся в Киото по делам, и взглянул на его руки: все пальцы в порядке, на предплечьях нет татуировок – рукава его рубашки были закатаны. Я успокоился и продолжил любоваться на нежные цветы. Потом налетел ветерок и донес до меня запах незнакомца. – Инаба покачал головой, взгляд его наполнился нежностью. – Этот запах… Твой запах. Тогда, в лодке, он окутал меня невидимым облаком перед тем, как я потерял сознание. Я это вспомнил и повернулся к своему соседу по скамейке, наверно, хотел что-то сказать. Но он заговорил первым: «Ты все еще в опасности».

– Он следил за вами?

– Думаю, да. Я поблагодарил его за убийство они, но он рассмеялся и сказал: «Их нельзя убить. А если и можно, я этим не занимаюсь. Моя задача изгнать их. И ты здорово усложнишь ее, если останешься таким, как есть».

– Он опасался, что демон вновь овладеет вами?

– Я понял его именно так. А потом до меня дошло, что, пока на моей коже остается татуировка, они не побежден. И тогда я отправился к хирургу.

– Вы еще виделись с тем длинноволосым?

Инаба покачал головой.

– Нет. Иногда я улавливал аромат озона. И тогда пытался отыскать его носителя, но безуспешно. Я избавился от последнего кусочка оскверненной кожи более двенадцати лет назад, и впервые с тех пор почувствовал этот запах сегодня, в музее. Думаю, теперь вы понимаете, почему я считаю себя обязанным всему вашему роду. Мои возможности невелики, но больше мне нечего вам предложить.

Мне так хотелось поговорить с ханта, который помог Инабе!..

– Он не называл свое имя? Не говорил, как с ним связаться?

Инаба от души рассмеялся.

– А ему-то это зачем? Вы – создания эфира, а не врачи или дантисты. Знай я способ, я каждую неделю приглашал бы его к себе на ужин – наслаждался бы ароматом и засыпал бы его вопросами. Только у него есть дела поважнее.

Да, и у меня тоже.

Потягивая горячий чай, я думала, что не зря приняла приглашение – теперь, после беседы с Инабой, я куда лучше понимала свое предназначение. Ханта помог одержимому якудза освободиться от власти демона. Инабе, к сожалению, не удалось спасти сына и сохранить семью, но кто знает, что бы он натворил в Киото, если бы они распоряжался им по сей день.

Желание раздобыть вакидзаси для Даичи и вернуть себе свободу разгорелось во мне с новой силой.

– Позвольте мне задать вам несколько вопросов. – Голос Инабы наконец привлек мое внимание. – Вы интересовались мечами, которые были выставлены в музее…

– Только одним вакидзаси. У него синие ножны с узором, напоминающим деревья.

Инаба подергал себя за бороду.

– Да, помню. Прекрасная работа. Вам зачем-то потребовалось взглянуть на него?

– Не только… – Я помедлила, пытаясь понять, можно ли доверять Инабе, а потом рискнула: – Мне нужно его забрать из музея.

Глаза Инабы расширились.

– Странная задача для ханта, не находите?

– Я не могу объяснить, но это очень важно. Без этого меча… – Мои губы продолжали исправно двигаться, но звука не было. Именно так Даичи, будь он проклят, контролировал меня.

Инаба покачал головой.

– Жаль, что я не в силах понять, в чем тут дело, но все же посоветовал бы вам отказаться от идеи найти и похитить этот вакидзаси. Ханта, насколько я понимаю, бессмертны, но вас все-таки можно убить, так ведь?

– Думаю, да, – прохрипела я. Голос вернулся, но связки повиновались с трудом.

– Тогда забудьте о вакидзаси, пожалуйста. – Инаба смотрел на меня с мольбой. – Этот меч принадлежит очень опасному коллекционеру. Выкрасть его – совершить самоубийство.

– Кому он принадлежит?

– О, имя этого человека неоднократно звучало на протяжении нашей беседы. Мечом владеет Юкимура Райден, оябун клана якудза.

Атмосфера в комнате сгустилась, словно перед грозой. Мое сердце колотилось о ребра, будто отчаявшийся узник о стены тюремной камеры. Да, это куда сложнее, чем стащить экспонат из музея. Можно поплатиться жизнью. Ярость полыхнула в моем сердце очищающим огнем, и все заслонила очень важная мысль.

Лучше умереть, чем еще сто лет быть рабой.

– Райден забрал вакидзаси, потому что решил, что он пригодится на сборище клана на острове Тай. Церемониальные бои на мечах – фишка мероприятия, которую придумал Райден: наслаждение спаррингом – что может быть лучше? Оябун импульсивен и непредсказуем. Его обуяли щедрость и тщеславие – он одолжил меч музею, на него напали подозрительность и скаредность – он потребовал вернуть клинок. Музей не посмел протестовать. Я предупреждал директора, что опрометчиво размещать изображение вакидзаси в их рекламе, но тот и слушать меня не стал.

Меня посетила пугающая мысль.

– Вы были в зале, когда Райден явился за мечом?

– Да. Но не беспокойтесь, оябуну нет до меня дела – мой сын ему верно служит, я лишился жены и дома. По его мнению, я уничтожен. Он даже не взглянул на меня.

Я пожевала губу, представляя себе крепость на моем любимом острове – вот уж не думала, что когда-нибудь снова увижу места моего детства! А оказалось, мне суждено было вернуться ради самой себя.

– Надеюсь, я вас разубедил? – Мои мысли снова разогнал голос Инабы, тихий и полный надежды.

Принеси мне этот вакидзаси, и я дам тебе свободу.

– Нет, – отрезала я.

Инаба нахмурился, подавшись вперед.

– Неужели ради этого вакидзаси стоит рисковать жизнью?

– Да, – твердо ответил я. – Это единственное, что имеет значение.

Инаба вздохнул.

– Надеюсь, кроме силы ханта вы обладаете ловкостью и смекалкой, и всего этого хватит, чтобы исполнить избранную вами самоубийственную миссию. Проникнуть в крепость не проблема, якудза любят окружать себя красивыми молодыми женщинами, такими, как вы. Правда, явно более доступными. А вот выбраться оттуда будет сложно. Особенно с одним из ценнейших артефактов Райдена. – Взгляд Инабы задержался на мне, и предупреждение, читавшееся в нем, заставило меня заледенеть. – Чтобы добиться успеха, одной удачи недостаточно. Помните – старая крепость будет кишеть якудза!

Глава 13

Поезд до Тоттори быстро и плавно скользил вдоль живописных хребтов Чжугоку. За окнами – в долинах и на склонах гор – мелькали утопающие в зелени деревни и небольшие городки.

Волнение одолевало меня, мысли встревоженными пчелами гудели в моей бедной голове – еще немного, и я увижу свой старый дом!..

Префектура Тоттори так и осталась наименее населенным регионом Японии. Богатый природными парками, знаменитый гнездящимися там водоплавающими птицами и самыми большими песчаными дюнами в стране, район Чжугоку был почти пьянящим в своей красоте.

Я сошла с поезда в сумерках и вдохнула воздух моего детства. В нем был тот же сладковато-соленый привкус, та же леденящая влажность. Слезы навернулись мне на глаза, я закрыла их. Передо мной промелькнули лица родителей – я видела мягкие карие глаза матери, высокие, четко очерченные скулы отца.

Передо мной предстал как живой Тоши, все еще молодой и красивый. Как сложилась его судьба? Женился ли он на Аими после моего исчезновения? Если да, то хорошо ли сестра к нему относилась? При мысли о предательстве Аими желчь подступила к моему горлу. Где она сейчас? Гнев и боль утраты раскаленными ножами пронзили мое сердце, и я, внезапно ощутив неимоверную слабость, опустилась на привокзальную скамейку.

На подкашивающих ногах я вышла на центральную улицу Тоттори и направилась в гостиницу, номер в которой забронировала из Киото. Могилы семьи Сусуму я решила посетить позже, когда задача будет выполнена и вакидзаси окажется в моем распоряжении. Если останусь жива.

Мой номер был скромным, но чистым, с односпальной кроватью и крошечной ванной. Я заперла дверь и осмотрелась в поисках самой важной для меня вещи – сейфа. Я потратила большую часть утра, обзванивая отели и выясняя, есть ли у них индивидуальные сейфы для постояльцев. И, совершив больше дюжины звонков, наконец нашла ту, в которую заселилась. Сейфы, достаточно большие, чтобы стать хранилищем для короткого меча, имелись тут в каждом номере.

Я разделась догола, сложила и убрала одежду в шкафчик. Засунула свою сумочку с мобильным телефоном, удостоверением личности и бумажником в сейф. Вынула заколки из волос и распустила их. Свернула черный шелковый халатик-кимоно и получившийся шарфик завязала на шее. Открыла единственное окно и ставни.

Свежий вечерний воздух коснулся моей обнаженной кожи. Я глубоко вздохнула, представляя себе остров Тай – мне не нужна была карта, ведь в течение многих лет я считала его своим и прекрасно знала, как до него добраться, – вскинула руки и обратилась стриксом, маленькой совой. Расправив крылья для равновесия, я запрыгнула на подоконник, царапая острыми черными когтями гладкое дерево. Подскочила к его краю, полностью распахнула крылья и беззвучно вылетела в ночную тьму.

В облике стрикса я обладала бесшумными крыльями и превосходным бинокулярным зрением, особенно сильным ночью. Поводя головой из стороны в сторону, я лучше любого радара улавливала всякое движение по всем направлениям. За сорок метров я слышала, как трещит веточка под лапкой мыши.

Я направилась к океану, а затем полетела на юг вдоль побережья, оседлав восходящие потоки, поднимавшиеся от нагретой за день воды. Писк и шуршание грызунов и змей, голоса других птиц и стрекот насекомых стали фоном, когда я сосредоточилась на звуках, издаваемых людьми: где-то вдали переговаривались рыбаки, на деревянном причале дребезжали цепи, грузчики складывали пластиковые контейнеры и вытаскивали лодки… Мое обоняние не распознавало дым их сигарет, но он умудрился пробраться в мои легкие. Я прокашлялась по-совиному и взяла повыше.

Впереди показался зубчатый силуэт острова Тай. Я набрала еще высоты, и восходящий поток понес меня над притихшим ночным океаном. По счастью, инстинкты хищной птицы не имели надо мной власти, и я могла сколько угодно размышлять над решением предстоящей мне задачи. Хотя проку в том никакого не было – сначала требовалось осмотреться, а только потом планировать похищение меча и эвакуацию. Ясно было одно – пока у меня есть крылья, я в безопасности, но стоит мне стать человеком, и возникнут проблемы.

Остров проносился подо мной. Ландшафт его оказался куда разнообразнее, чем казалось мне с нашего с Тоши утеса: нагромождения скал сменялись крошечными рощицами, а голые плиты серого камня – куртинками трав и зелеными мхами. Человеческие голоса и треск лодочных моторов стали звучать более отчетливо. Я вылетела к обрыву и увидела внизу крепость острова Тай – будь я человеком, верно, присвистнула бы от изумления! Наполовину построенная на скалистом мысе, вдающемся в открытый океан, она была огромной, ее мощные стены буквально подпирали небо. В центре прямоугольного внутреннего двора, в сердце крепости, высилось великолепное многоярусное сооружение – центральная башня. Углы каждой его крыши – основной и боковых – слегка выгибались вверх в стиле канонической пагоды.

Возведением крепости, насколько мне помнилось, занимались инженерные войска императорской армии, за ее внешними стенами они прорыли целый лабиринт подземных ходов и траншей, соединяющих наблюдательные пункты и подземные бункеры между собой и с цитаделью. Некоторые вспомогательные здания – казармы, арсеналы – и участки стены разрушились и заросли лианами и мхом. Половина крепости, та, что ближе к океану, и центральная башня были освещены – я видела огни на трех из шести этажей.

Покружив немного над двором, я плавно снизилась и укрылась в кроне мощной пихты. И подобно всем совам, неподвижно сидя на ветке и поворачивая голову на сто восемьдесят градусов, тщательно обследовала пространство: темные тихие сады, двор, заросший, неровный, с уклоном к океану, парадную лестницу с выщербленными ступенями, внизу – открытые ворота, ведущие на пристань. За ними стрекотали и урчали моторы лодок и катеров и доносился гул голосов.

В ворота хлынула волна вновь прибывших якудза. Навстречу им устремились по потрепанной временем каменной лестнице, по всей видимости, слуги – сдержанные мужчины в простой одежде. Они принимали у гостей багаж, большей частью довольно странной и неудобной в переноске формы, и перетаскивали его в небольшие дворовые постройки. Понять, кто здесь господа, а кто обслуживающий персонал, не составляло труда.

Якудза, мужчины и женщины, одетые в основном в деловые костюмы, прогуливались небольшими группами по неухоженным садам во внутреннем дворе и курили. У многих руки были искалечены в той или иной степени.

В облике птицы я без труда следила за временем по движению луны и солнца – правда, только в течение суток, потом начинала путаться. Но сейчас это не имело значения. Я дождалась, когда небо стало густо-черным, а двор опустел. В замке зажглись еще огни, и теперь голоса людей доносились оттуда.

Я взлетела на карниз крыши второго этажа и, превратившись в голубя, медленными шагами двинулась вдоль окон, отыскивая открытое. Наконец мне повезло. Я опустилась на подоконник и, устроившись в уголке, повернула головку и заглянула одним глазом в помещение. Оно произвело на меня неприятное впечатление: тяжелые деревянные балки, темные бревна стен, истертые доски пола, света явно недостаточно, хотя и горит несколько ламп. Якудза, как и во дворе, о чем-то беседовали небольшими группами, единственное отличие, что они сидели, а не стояли. Неожиданно для меня перегородка в задней части комнаты сдвинулась, и вошла женщина в полном наряде гейши, неся поднос с напитками. Она плыла между компаниями якудза, как призрак, словно стояла на невидимой конвейерной ленте.

Перезвон женских голосов отвлек меня от этой картины. Я вспорхнула на карниз и снова приняла облик стрикса. По меньшей мере дюжина изящных, очаровательных женщин ручейком текла от ворот к небольшому зданию за садами, в другом конце двора. Я смотрела, как они идут, переступая крошечными ступнями, слегка наклонив головы, и лунный свет играет на их блестящих черных волосах. Еще гейши, подумала я. Впереди шагала немолодая матрона.

Вновь зазвучали женские голоса – погромче, слышался смех. Я переключила свое внимание на ворота и увидела, как с полдюжины блондинок бодро поднимается во двор по полуразрушенной лестнице. Они цепочкой исчезли за дверью другого здания. За ними вошли две женщины постарше.

Возможно, это мой шанс.

Уловив нарастающий стрекот очередного лодочного мотора, я пролетела над внутренним двором, миновала внешнюю стену и затаилась среди жирных листьев магнолии. Оттуда прекрасно был виден причал, на котором замерли в ожидании слуги. Огни двух моторных лодок приближались к острову.

Через какое-то время доставленные в крепость женщины, их было не меньше десятка, благополучно покинули лодки и столпились на причале, прижимая к себе кто сумочки, а кто и солидные баулы, вероятно, с костюмами. А матрона, что указывала путь гейшам, вышла из ворот и принялась медленно спускаться к вновь прибывшим по еле различимым во мраке неровным ступеням, вероятно, к тому же скользким от влаги. Одета она была в черный пиджак и брюки, и в руке держала небольшой планшет с прикрепленной к нему гелевой ручкой.

Наконец она добралась до кромки воды, ступила на причал и захлопала в ладоши, словно собирала школьниц, а не взрослых женщин. Те, однако, повиновались, и я услышала, как мадам проводит своеобразную перекличку. Что-то отметив в планшете, вполне удовлетворенная, что все девушки учтены, мадам повела их в крепость.

Что лучше: принять человеческий облик, спокойно одеться под защитой кустов и пристроиться за последней из приехавших, надеясь, что никто меня не заметит в темноте, или проследить за ними с высоты птичьего полета, проскользнуть в отведенное им здание и там преобразиться? Выбрать стратегию, не обладая знанием, что ждет меня где-то там, в крепости, не представлялось возможным, поэтому я стала действовать импульсивно. Перелетела поближе к крепости и дорожке, обернулась девушкой и принялась развязывать свое свернутое шелковое кимоно. Зловредные ветки ужасно мешали – кололи и царапали кожу. Я набросила тонкое одеяние, нацепила тапочки и подползла к лестнице. Передо мной замелькали стройные женские ноги. Сердце забилось в груди так сильно, что я начала задыхаться. Когда последняя молодая женщина, перешучиваясь с кем-то впереди, прошла мимо, я, взглянув на причал и убедившись, что оставшимся там мужчинам нет никакого дела до того, что происходит на лестнице, выскользнула из кустов и принялась подниматься к крепости. Опасаясь, что в любой момент чья-то властная рука схватит меня за плечо и чей-то голос призовет к ответу, я тщетно пыталась выровнять дыхание. Но потом успокоилась – мадам была далеко впереди, а девушки так заняты болтовней, что никому из них не было дела до худенькой особы, почти девочки, в черном шелковом кимоно.

С колотящимся сердцем я прошла через двор и поднялась по ступеням одного из крепостных зданий.

Глава 14

– Мы отстаем от графика, – произнесла женщина, резко хлопнув в ладоши. На секунду этот жест напомнил мне о маме, которая всегда так поторапливала нас с Аими, если мы медлили. Девушки и я следом за ними прошли, повинуясь указаниям мадам, по коридору в комнату, полную пара. Повсюду из потолка торчали душевые насадки. Плиточный пол был наклонен к сливу. Мыльная вода кружилась и булькала, исчезая в прикрытом дырчатой крышкой отверстии. Одежду полагалось оставить на крючке за дверью, я неохотно сняла свое кимоно и прицепила его там.

Бледные тела, скользкие от мыла и воды, стояли под каждым душем. Девушки использовали разложенные на пристенных полочках шампуни, мыло и мочалки. Слышался нервный смех и разговоры вполголоса. Напряжение заполняло комнату плотнее, чем пар.

– Вот, – сказала какая-то девушка, взяв меня за локоть и указывая на лейку душа, которая только что освободилась. Другая девушка, выключив воду, заворачивалась в хлопчатобумажное полотенце. Когда мы проходили мимо, она протянула мне скользкий кусок мыла.

– Ты уже бывала здесь раньше? – спросила я третью девушку – та мылась рядом со мной, ее голова была белой от пены.

– Волнуешься? – она приоткрыла один глаз, глядя на меня, а затем снова закрыла его и запрокинула голову под струю, чтобы ополоснуть волосы.

– Немного, – ответила я. На самом деле у меня ноги подкашивались от страха.

– И неудивительно. Раз ты здесь вместе со мной, ты не обученная майко[30] или гейша. Просто тщательно повторяй все за ними, тогда все будет в порядке. Не говори и не делай глупостей и будь в окружении тех, кто много улыбается и смеется.

– Подражать гейше? А кто из них гейши? – я вытянула шею, осматривая душевую.

– Они готовятся в другом здании и хранят свои костюмы в надежном месте. Кимоно гейши и украшения стоят более трех миллионов йен, – девушка понизила голос и добавила: – Они здесь никому не доверяют.

– А кто мы такие? – поинтересовалась я, глядя на собеседницу.

Она выключила воду и схватила полотенце с вешалки у себя над головой. Я сделала то же самое.

– Мы притворщицы, – сказала она удивленно. – Твой дом не очень хорошо тебя подготовил, не так ли? Откуда ты? – Девушка схватила второе полотенце, промокнула лицо и замотала волосы.

– Эм-м, Киото, – я принялась вытираться.

– Я тоже. Из какого ты дома? – поинтересовалась она, направляясь к двери.

От волнения у меня скрутило живот. Что, если эта девушка узнает, что я самозванка?

– В округе Ямасина, – я ответила первое, что пришло мне в голову.

– Не знала, что в этом районе есть дом, – девушка нахмурилась, а потом тряхнула головой – в смысле: какая разница? Она сняла свою сумку с крючка на двери, а я схватила свой черный шелковый халатик, и мы вместе зашагали по прохладному темному коридору: она знала, куда нам надо, а я нет. Мы познакомились, она назвалась Тиёко[31], а я – Йонака[32].

– Настоящие гейши и майко здесь наперечет – мало кто соглашается приезжать, и тогда нанимают нас, – тихонько рассказывала Тиёко, пока мы шли и шли по коридору. Я начала мерзнуть. – Нам выдают похожие костюмы, но есть детали, по которым мужчины понимают, с кем имеют дело. Таким образом, если мы ошибемся, они будут более снисходительны.

– Ошибемся? – спросила я, стуча зубами от холода.

Тиёко решительно распахнула дверь, возле которой мы оказались, и вошла в довольно просторную комнату. В центре ее стоял обогреватель, и я вздохнула, ощутив приятное тепло всей своей покрытой мурашками кожей.

– Подумай сама, мыслимо ли делать все то, что полагается гейше, не обучаясь этому годами? – ответила мне Тиёко на заданный в коридоре вопрос. – Почему бы тебе не занять место рядом со мной? Я прекрасно понимаю, как ты переживаешь. Было время, когда я тоже оказалась тут впервые. Все происходящее немного действует на нервы, но, думаю, все сложится хорошо.

О, как мне бы этого хотелось!

Я покрутила головой, соображая, о каком месте шла речь, и замерла, созерцая зеркало во всю длину стены, а под ним исполинский туалетный столик, оснащенный яркими лампами, – одна сантиметров на пятьдесят столешница. И ряд крутящихся стульев. Похоже, каждой девушке полагалось нанести здесь макияж, пользуясь личной косметичкой. По крайней мере, все, кого я увидела, предавались именно этому.

– Думаешь, они заметят, если я не накрашусь? – сдавленно хихикнув, спросила я.

Тиёко расхохоталась, а потом, взглянув на меня и обнаружив, что у меня нет ничего хотя бы отдаленно напоминающего косметичку, стала очень серьезной.

– Скажи, что ты пошутила! – Она пристально посмотрела на меня.

Я покачала головой и прикусила губу, показывая всем своим видом, как мне нужна ее помощь.

– Мне сказали, что меня накрасят, – жалобно прошептала я.

– Твои сестры по дому, должно быть, ненавидят тебя, – нахмурившись, вздохнула Тиёко. Она положила руку мне на плечо, быстро огляделась, но, к счастью, до нас никому не было дела, и снова посмотрела на меня. – Они сыграли с тобой ужасную шутку, и им должно быть стыдно. Если бы мадам Камейо узнала об этом, тебя бы наказали.

Я широко раскрыла глаза, изображая, как сильно напугана. Тиёко и не подозревала, что меня поджидает ужас, по сравнению с которым мадам Камейо, насколько свирепой бы та ни была, сущие пустяки.

– Не волнуйся, – быстро сказала Тиёко, подводя меня к туалетному столику, – я помогу тебе, – девушка положила свою косметичку между нами. – На самом деле, мы можем какое-то время держаться вместе. Девушка, с которой я была тут в том году, не приехала. Наверно, с ней в прошлый раз случилось что-то такое, что напугало ее. – Она извлекла из косметички баночку с белой пастой и отвернула крышку, порылась еще, вытащила плоскую кисточку с мягкой на вид щетиной, а потом – большую заколку. – Вот, убери волосы назад.

– Ее что-то напугало? Что именно? – поинтересовалась я, закручивая узлом мокрые пряди и закрепляя их на макушке заколкой.

– Я уверена, ты без труда догадаешься, – сказала она, взяв меня за подбородок и поворачивая мое лицо к свету. – Как думаешь, что происходит на мероприятии, где нам не разрешено говорить «нет»? – Тиёко говорила так спокойно, будто подобное отношение к женщине в этих стенах в порядке вещей. Я на секунду засомневалась, правильно ли ее расслышала, не придумала ли чего лишнего. – Ну, – она закатила глаза, – отказывать-то нам можно… только лучше этого не делать, – Тиёко сказала это, бросив на меня многозначительный взгляд. – Мне не хочется проверять, что выйдет, если ослушаешься, – пробормотала она себе под нос, окуная кисточку в пасту.

Тиёко начала покрывать мои щеки прохладной краской. Пальцы немедленно заледенели. Мне хотелось верить, что она говорила не о том, о чем я подумала.

– Сказать «нет»… игре в покер? – я приподняла бровь. – Пиву? Отказаться делать маски из папье-маше?

– Приятно слышать, что ты способна шутить на этот счет, – Тиёко сдержала улыбку. Нахмурившись, отвлеклась от нанесения моего макияжа. – Мне жаль, что твои сестры не подготовили тебя. Насмехаться над довольно неприятными обязанностями – дурно.

– Извини, хотелось разрядить обстановку. А с ними-то я как следует поговорю, когда я вернусь, закачу им хороший скандал! – произнесла я, скорчив подобающее случаю сердитое лицо.

– Не гримасничай, – шикнула она, продолжая красить мне губы и подбородок, – сиди тихо, или я испорчу твой макияж, – Тиёко снова окунула кисточку в пасту и аккуратно покрыла ею мне лоб, мочки ушей, скулы, под носом. Ворс кисти защекотал мне подбородок. – Повернись, пожалуйста, – пальцы Тиёко сжали мои плечи, и я крутанулась на стуле, – нужно накрасить шею, – сказала она.

Я вспомнила, как девушки в Фурано шептались, что гейши оставляют две полоски кожи без макияжа сзади на шее, спустила кимоно с плеч и прижала его на груди. Пальцы Тиёко наклонили мою голову вперед. Кисточка загуляла вдоль затылка и по верхней части спины. Я поёжилась.

– Знаю, – сказала Тиёко, – от этого у меня тоже всегда мурашки по коже, – движения стали медленнее – она аккуратно вычертила стороны двух перевернутых треугольников по обе стороны от позвонков. – Хорошо, теперь повернись ко мне лицом еще раз. – Я еще раз крутанулась, и Тиёко принялась придирчиво осматривать свою работу. – Что думаешь? Достаточно хорошо получилось?

Я взглянула на себя в зеркало и вздрогнула. Призрак, на которого я смотрела, не имел со мной ничего общего. Даже губы и брови были совершенно белыми. Мои светлые, золотистые глаза казались почти черными, они сияли на фоне бледной маски гейши, в которую превратилось мое лицо.

– Выглядит неплохо, – хрипло ответила я, сдерживая желание почесать зудящую щеку, и прочистила горло.

– Прости, но у меня только одна кисточка, – сказала Тиёко, протягивая мне баночку с пастой. – У бедняков небольшой выбор, – она закрыла глаза и подняла лицо к свету, чтобы мне было удобнее наносить ей макияж.

– Спасибо, что поделилась! – Я окунула кисточку в краску. Когда я рисовала лицо Тиёко так же, как совсем недавно это делала она, я поймала себя на мысли, что в другое время, в другом месте, при других обстоятельствах мы с ней могли бы подружиться.

Тиёко на моих глазах превратилась в фарфоровую куклу. Краска нивелировала все: естественный цвет кожи, веснушки, родинки, маленький шрамик.

– Так это мероприятие всегда проводится здесь? – поинтересовалась я.

Не открывая глаз, Тиёко промычала в знак согласия.

– Да, во всяком случае, столько раз, сколько я приезжала, – пробормотала она, стараясь не шевелить губами.

– Я слышала, – спокойно сказала я, – что у господина Юкимуры здесь выставлена целая коллекция самурайских артефактов. Ты видела здесь что-нибудь подобное в прошлом году? – я окунула кисточку в краску, а потом продолжила рисовать, распределяя белую пасту по подбородку, шее, ключицам и губам девушки.

– Повернуться? – спросила Тиёко, все еще не открывая глаз. – Такое чувство, что ты закончила красить эту сторону.

– Да.

Она повернулась и наклонила голову.

– В прошлом году большой зал украшали старинные клинки и доспехи. Не знаю, настоящие они или просто копии… Хотя… Юкимура-сан – щедрый покровитель музеев Киото. При его репутации сомневаться в подлинности артефактов не приходится.

– О, правда? Да это просто замечательно! – Мне удалось ничем не выдать своего волнения. – Это тот зал, где проходит само мероприятие?

– Да, но вообще тут полно всяких залов и разных комнат для частных встреч и прочего, – Тиёко нахмурилась. – По крайней мере, я предполагаю, что именно так используются все эти помещения. На самом деле я не знаю. Я никогда не была нигде дальше центрального зала и нескольких люксов наверху. Эта крепость – настоящий лабиринт, и мадам Камейо не понравится, если мы будем бродить тут просто так.

– Точно, – у меня по коже пробежали мурашки при мысли о том, чем моя новая знакомая занималась в компании якудза в упомянутых апартаментах наверху. – А если я попрошу кого-то из мужчин показать мне это здание? Провести, так сказать, небольшую экскурсию ради интереса.

– Если ты в сопровождении, можешь пойти куда угодно. Тебе действительно интересно это странное место? – пожала плечами Тиёко, поворачивая голову, чтобы взглянуть мне в глаза.

– Да, я очень люблю историю, – искренне ответила я. – Сядь прямо, пожалуйста.

Она села ровнее и немного вытянула шею, чтобы мне было удобнее наносить макияж.

– Только учти, что разговор надо вести о них, об их интересах, а не о своих хотелках, – добавила она. – Этим мужчинам нравится, когда женщина думает, что они очаровательны и всесторонне развиты.

– Спасибо за совет, – сказала я, и это было искренне. Для меня все сказанное Тиёко было очень важно. Я покрыла белой краской заднюю часть ее шеи и верхнюю часть спины, стараясь делать все как можно аккуратнее.

– Самое забавное тут, что половина девушек – студентки! Медички, юристки, разные гуманитарии. Умнейшие женщины, а всю ночь притворяются простушками, – впервые с момента нашего знакомства я услышала грусть в голосе Тиёко. – Некоторым не повезет, они совершат ошибку и будут состоять в отношениях с этими мужчинами…

– Могу себе это представить, – произнесла я, нанося последние штрихи. – Так, думаю, я закончила.

– Только не связывайся с ними, – предупредила она, повернувшись ко мне и положив руку мне на плечо.

– Не волнуйся, Тиёко, этого не случится, – мое сердце растаяло от искреннего беспокойства, с которым девушка смотрела на меня.

– И помни, есть причины, по которым нас заставили подписать соглашение о неразглашении. Когда ты покидаешь это место, ты не рассказываешь никому, что здесь видела или слышала.

– Разумеется, – кивнула я. – Они заставили всех этих девушек подписать такое соглашение? – Тысячи мурашек пробежали по моей коже. Что вообще творится в этом месте?

Тиёко сжала мое плечо и кивнула. Потом посмотрела в зеркало, проверяя свой макияж. Она поворачивала голову то в одну, то в другую сторону, затем достала маленькое ручное зеркальце и с его помощью взглянула на свою шею через большое зеркало.

– Хорошая работа! – похвалила она. – По крайней мере, твои сестры научили тебя правильно наносить макияж.

Я едва сдержала смешок. Макияж никогда не был моей сильной стороной. В моей косметичке валялись тюбик высохшей туши, прозрачный блеск для губ и три баночки сияющих теней. Сэксони подарила их мне на день рождения несколько лет назад. Мне тогда исполнилось «пятнадцать», и подруга знала меня недостаточно хорошо, чтобы понять, что я даже под дулом пистолета не стала бы использовать подобные тени.

Тиёко накрасила мне брови и глаза, выделяя внешние уголки ярко-розовым. Она тихо болтала о сестрах из своего дома, о том, как у нее развилась аллергия на белую пасту, которую пробовала первой, о том, что в старые времена в косметику добавляли свинец, от которого гейши часто имели проблемы со здоровьем.

Мягкие движения кисточки и нежный шепот моей новой знакомой успокоили меня. Вокруг наносили макияж и причесывались другие девушки – казалось, я попала на заседание какого-то клуба любительниц старинных традиций, а не на сходку свирепых якудза, и все мы готовимся к чайной церемонии, а не собираемся развлекать преступников. Я почувствовала острую тоску по моим подругам и задалась вопросом, что у них сейчас происходит. Как же я завидовала их безопасной нормальной жизни! Мне стало горько и обидно. Я вздохнула.

Тиёко нанесла на мою нижнюю губу красную помаду и, поставив последний штрих, откинулась назад, чтобы полюбоваться твоим творением.

– Достаточно уложить волосы, и ты будешь выглядеть как настоящая майко, – сказала она. – Я сама накрашу глаза. Это моя любимая часть макияжа, и еще никому никогда не удавалось нарисовать их правильно. Без обид, – улыбнулась Тиёко, когда я потянулась за косметичкой, чтобы продолжить работу.

– Конечно, – ответила я с облегчением. Я пригладила влажные волосы и нахмурилась. Если Тиёко ожидала, что я сделаю себе прическу гейши или, что еще хуже, уложу ее волосы, то она сильно ошибается.

– Теперь подойди к мадам Камейо. К наряду нам полагаются парики, – произнесла Тиёко, видя мое замешательство.

– О! – Я оглядела комнату и заметила у двери свирепого вида немолодую женщину. Вероятно, мадам Камейо решила проверить, что тут происходит. В данный момент она распекала девушку в очках – ткнула пальцем ей в лицо, та кивнула, опустив глаза. Я собралась с духом, подошла поближе и замерла, ожидая окончания этой сцены. Девушка вышла из комнаты. Мадам Камейо заметила меня.

– Иди сюда, – велела она, подкрепляя приказ резким движением руки. Я повиновалась. Она схватила меня за плечи и рявкнула: – Лицо!

Я закинула назад голову, чтобы она могла рассмотреть макияж. Мадам Камейо, посозерцав меня с секунду, одобрительно кивнула.

– Иди в соседнюю комнату. Миёко выдаст тебе все необходимое. Передай ей, что я сказала «хризантема». Ступай.

Я вышла в прохладный коридор и направилась к ближайшей двери. Собралась постучать, но дверь открылась и из комнаты вышла высокая женщина, одетая с головы до ног как гейша. Она прошла мимо меня, двигаясь бесшумно и плавно, словно призрак. Ее бедра покачивались под поясом, стягивающим талию. Я уставилась на незнакомку – просто не могла оторваться! – и стояла так, пока она не растаяла в темноте коридора под мягкий шорох ткани.

– Да не торчи там, разинув рот, заходи! – послышался женский голос.

Я вошла в маленькое помещение, забитое коробками, пакетами и смятой упаковкой. Перед небольшой платформой было установлено зеркало в полный рост. Девушка в очках, которую я видела в гримерной, складывала на коробке какую-то яркую ткань. Она покосилась на меня. Стоявшая рядом с ней женщина, тоже в очках, повернула голову и уставилась на меня казавшимися огромными, как у совы, глазами.

– Вы, должно быть, Миёко, – сказала я дрогнувшим голосом и, прокашлявшись, добавила: – Мадам Камейо сказала «хризантема».

– Что? Говори громче, девочка, – отозвалась женщина в очках.

– Она сказала «хризантема», – повторила я, на этот раз громче и увереннее.

Из завалов коробок показалась еще одна женщина, судя по всему, та самая Миёко. Она фыркнула и уперла руки в бока.

– Серьезно? – женщина оглядела меня с головы до ног. – Она понятия не имеет, что у меня тут имеется, – она наклонилась и порылась в ближайшей коробке, бормоча что-то себе под нос, вытащила полупрозрачный пакет с лазурной тканью и разорвала упаковку. – А я говорю, что вот это с журавлями подойдет тебе больше, – она вытащила кимоно ярко-синего, как яйцо малиновки, цвета и потрясла им перед моим носом. Потом ловко швырнула его куда-то мне за спину – я обернулась.

На свободном пятачке стояла деловитая девушка-костюмер. Она помахала мне рукой, и я подошла к ней. За этим последовало много поворотов и поднятий рук – меня завернули буквально в метры ткани. Мои волосы были закручены и убраны под плотную сетчатую шапочку. Затем поверх нее на моей голове оказался замысловатый черный парик, зафиксированный крошечными заколками. К тому моменту, как девушка завязывала толстый пояс вокруг моей талии, я успела вспотеть.

Последним штрихом была обувь. С ней мне пришлось разбираться самостоятельно. Традиционные белые носки, специально сшитые таким образом, что большой палец был отделен от остальных, плотно сидели на моих ступнях. Я уставилась на шлепанцы-окобо на двенадцатисантиметровой платформе, которые девушка сунула мне под ноги. Обувшись, я, стараясь на потерять равновесие, подошла к зеркалу и осторожно поднялась на платформу.

Я целую минуту рассматривала собственное отражение. Из него на меня испуганными глазами уставилась гейша, которая будто сошла со старинной картины. Еще я могла бы сойти за идеальную куклу, если, конечно, не двигаться и не моргать. Подкрашенные розовым глаза наводили на мысли о цветущей вишне, о невинности и чистоте. А сияющая красной помадой нижняя губа заставляла в том усомниться. Парик можно было легко принять за мои собственные волосы. Они были высоко уложены, закручены и закрывали уши. Образ дополняла серебряная заколка с болтающимися голубыми бусинами – они свисали мне на щеку и покачивались, когда я поворачивала голову.

– Как они узнают, что я не настоящая гейша? – спросила я, и мой голос звучал громче обычного.

– Клянусь, чем они красивее, тем глупее, – пробормотала Миёко, закатив глаза и покачивая головой. Она отвернулась, скручивая не подошедший наряд.

– Отсутствие пояса оби́. Не обращай внимания на Миёко. Иногда она забывает, что большинство здешних девушек не обучены, – произнесла женщина в черных очках.

– А мы пройдем… ускоренный курс? – поинтересовалась я.

– Извини, – женщина покачала головой и встала, – тебе придется обратиться за помощью к другим девушкам. Если ты знала, что не сможешь качественно выполнить свою работу, не следовало подписывать контракт, – она подобрала кучу выброшенных пакетов, а затем остановилась, глядя в мое испуганное лицо. – Но выглядишь ты великолепно, – весело добавила она.

Глава 15

Миёко, оторвавшись на секунду от пакетов, буркнула, что я могу идти в замок и приступить к работе. Но я решила сначала заглянуть в гримерную, надеясь встретить там Тиёко. Моей новой знакомой там, к сожалению, не оказалось, хотя несколько девушек поправляли макияж, видимо, немного смазавшийся во время одевания.

Я подумала, что Тиёко, должно быть, уже отправилась в тот самый большой зал, вздохнула и повернулась к двери. И в эту секунду Тиёко вошла в гримерную.

– Вау! – воскликнула она. – Просто потрясающе! – она оглядела меня от парика до подошв окобо. – Настоящая майко!

– Ты тоже выглядишь великолепно, – улыбнулась я.

На Тиёко было розовое кимоно с плотным рисунком из бамбуковых листьев, поднимающихся от подола. Зеленый пояс стягивал ее талию, а парик, похожий на мой, прикрывал ее настоящие волосы.

– Готова? – спросила она.

– Как никогда, – ответила я.

– Тошико[33], Йоко[34], вы готовы?

Две девушки подняли головы, услышав Тиёко. Одна, поправляя на груди ярко-зеленое кимоно, махнула рукой.

– Еще пару минут. Иди первая.

Тиёко кивнула и взяла меня под руку. Мы вместе вышли во внутренний двор и засеменили к замку.

– Есть какие-нибудь советы напоследок? – спросила я, чувствуя, что от ужаса предстоящего покрываюсь липким холодным потом.

– Старайся не поднимать и не опускать голову. Когда идешь, делай маленькие шажки и двигайся плавно, а не так, будто собираешь погнаться за отходящим автобусом, – Тиёко понизила голос, когда мы проходили мимо двух мужчин, которые стояли на траве и курили. Они кивнули нам, и Тиёко, опустив глаза, изящно кивнула. Я изо всех сил старалась подражать ей. Потом мы двинулись дальше. Я рискнула отцепиться от Тиёко и, одолев несколько метров двора самостоятельно, поинтересовалась:

– Вот так?

– Уже лучше, – сказала она, – только не суетись. Медленным и грациозным должно быть любое движение. Когда тебе понадобится сдвинуть перегородку или открыть дверь, нужно сначала опуститься на колени, потом встать, войти, снова опуститься на колени и вернуть все на место.

– Понятно, – я вспомнила, что мама раз или два проделывала нечто подобное. – Еще что-нибудь? – спросила я, закрывая глаза и перебирая в памяти все данные мне советы.

– Всегда обслуживай их первыми. Что бы они ни пили, следи, чтобы их бокал всегда был полон и не бери со стола ничего, пока они не сделают первый глоток. Веди себя тихо, независимо от того, сколько они заставят тебя выпить.

– Хорошо. – Честно признаться, об этом я даже не думала. Разумеется, на подобных мероприятиях алкоголь льется рекой, и, конечно же, мне придется его употреблять. А в моем активе всего пара чашечек горячего саке, выпитых когда-то давным-давно дома! Для моей миссии затуманенный рассудок – реальная опасность: и вес у меня небольшой, и опыта никакого.

– Если разговор сойдет на нет, предложи им игру на выпивание, – посоветовала Тиёко. – Их это забавляет.

– Отлично. – Что еще за игры на выпивание?

Мы поднялись по каменным ступеням в крепость и кивнули еще нескольким мужчинам, стоявшим снаружи и болтавшим при свете факелов. Тиёко начала говорить еще тише.

– Вот еще кое-что. Смейся над их шутками, но не слишком громко. Заставь их поверить, что ты очарована, готова потерять голову. Я уверена, что после ужина такую красивую девушку, как ты, попросят подняться наверх.

Я тяжело вздохнула, зная, что подобный поворот событий меня не устраивает категорически.

Тиёко сжала мою ладонь.

– Я не советую тебе говорить им «нет». Конечно, они уверяют, что у нас есть выбор, но это сущая ерунда. Если ты сумеешь их развлечь, они наверняка захотят затащить тебя в постель. А отказавшись, ты рискуешь их оскорбить, – Тиёко говорила практически шепотом. – Но этого здесь лучше не делать.

Когда мы миновали темный просторный входной зал замка, я вспотела, словно только что пробежала марафон, и чувствовала себя липкой и грязной до отвращения. Мое сердце колотилось так громко, что я слышала, как оно эхом отражается от парика и возвращается в барабанные перепонки. Ужасно хотелось стереть с лица всю косметику и срезать с себя кимоно самыми большими ножницами, которыми мне удалось бы орудовать. Горечь сожаления едкой желчью поднималась по пищеводу. Что я наделала?! Надо было придумать способ и обследовать проклятый замок в облике птицы, а не перевоплощаться в хрупкое уязвимое человеческое существо!

– Вот мы и пришли. Ты как? – Тиёко повернулась ко мне, пытаясь в полумраке разглядеть мое лицо. Мы замерли перед громадной раздвижной дверью. Из-за нее доносились мужские голоса, звуки традиционной японской музыки, звон приборов и бокалов. Пахло жареной рыбой, рисом и вареными овощами.

– Да ничего, – ответила я онемевшими от ужаса губами.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – ласково сказала Тиёко. Ее призрачно-белое лицо не выражало никаких эмоций. Она опустилась на колени – я проделала то же самое за ее спиной – и сдвинула створку двери. Шум колоссального застолья ударил мне в уши. Пути назад не было. Тиёко грациозно поднялась и прошла в зал. Я последовала за ней, стараясь подражать каждому ее движению. Затем последовала процедура закрывания двери.

Мы оказались на верхней из четырех ступеней широкой лестницы, а внизу перед нами простирался громадный зал, заполненный народом. Я никогда не видела ничего подобного – просто глаза разбегались! Там были мужчины – много, в отлично сидящих костюмах. На их шеях поблескивали цепи, а массивные кольца привлекали внимание к пальцам с отсутствующими фалангами. Якудза сидели за низкими столиками и толпились вдали, вероятно, у стойки бара. При мужчинах были девушки, по виду майко, возможно такого же разбора, как мы с Тиёко, – одни сидели на коленях у столиков, другие скользили по залу с подносами, уставленными мисочками с едой и напитками. Были европейки – канадки, американки? – в великолепных платьях и на высоких каблуках, женщины-якудза в деловых костюмах и гейши в традиционных одеяниях с обязательными поясами оби. Две, великолепные в своих ярких кимоно, играли на цитрах в дальнем конце зала, напротив бара, и три майко грациозно танцевали под эту музыку.

Некоторые из сидевших подле лестницы мужчин скользнули по нам с Тиёко взглядом, но не сильно заинтересовались, прочим до нас и вовсе не было дела. Да, неприятно заявиться на вечеринку, где никого не знаешь. Впрочем, Сэксони, окажись она в подобной ситуации, мастерски бы с ней справилась. А мне, типичному интроверту, было не по себе.

Тиёко направилась к бару, я засеменила за ней, стараясь выглядеть спокойной и уверенной. У стойки, как водится, стояли мужчины: они – по двое, по трое – что-то пили и беседовали. Моя новая знакомая явно знала кого-то из тех, кто любит подобное времяпрепровождение. И да, она, замедляя шаг, подплыла к двоим якудза, которые, опершись на стойку, неспешно тянули пиво. Заметив нас, мужчины выпрямились.

– Хидэо[35], – пропела Тиёко, улыбаясь и наклоняя голову. Я был потрясена. Ее голос изменился. Он был сладок как мед. – Как приятно видеть вас.

– Душистая лилия снова здесь, – сказал высокий якудза в темно-синем пиджаке. Длинная золотая цепь с крупными звеньями исчезала под его фиолетовой рубашкой. Он взял руку Тиёко и поцеловал ее. Потом его взгляд упал на меня. – Кто ваша прекрасная подруга?

– Это Йонака, – Тиёко положила руку мне на плечо. – Она впервые на острове.

– Приятно познакомиться с вами, Хидэо, – я улыбнулась, склоняя голову.

Хидэо представил нам другого любителя пива. Его звали Рёта[36]. Он был старше, ниже ростом и шире в плечах, приветствовал нас резким кивком, не проронил ни звука. Но я чувствовала на себе его пристальный взгляд.

– Вы успели насладиться ужином? – спросила Тиёко.

– Предположим, мы ожидали вашего появления. И как раз освободился столик. Не присоединитесь ли вы к нам? – спросил Хидэо.

– Конечно, с удовольствием, – мурлыкнула Тиёко.

Мужчины направились к маленькому квадратному столику у открытого окна. Я, во всем следуя примеру своей наставницы, устроилась за столиком рядом с ней и замерла, опустив руки на колени. Рёта по-прежнему молчал, и когда Тиёко разговорилась с Хидэо, я наклонилась вперед и сказала единственное, что пришло мне в голову.

– Рёта, вы бывали здесь раньше?

– Много раз. – Голос якудза был хриплым, будто у него болело горло. – Это наше крупнейшее мероприятие, но в течение года проводится множество небольших встреч…

Я вежливо слушала, но мой разум лихорадочно искал способ поменять тему и поговорить о крепости и самурайском наследии в ее стенах. А Рёта говорил и говорил, и явно не собирался в ближайшем будущем завершить свой доклад о вечеринках якудза. От меня требовалось только кивать и улыбаться, и за это я была очень признательна Рёте. Рядом задушевно беседовали Тиёко и Хидэо. Со стороны мы вчетвером, вероятно, смотрелись старыми друзьями.

Перед нами появилась исходящая паром еда, а также напитки. Я слишком сильно волновалась, чтобы иметь хоть какой-то аппетит, но по настоянию Рёты что-то попробовала. Все пахло восхитительно, однако вкуса проглоченных кусочков я не почувствовала. Моя чаша с саке не пустовала, и я, как и Тиёко, делала очень маленькие, но частые глотки. Каждое ее движение было женственным и грациозным. Я, сомневаясь, что выгляжу настолько же непринужденно в роли гейши, нервничала поначалу. Однако после нескольких чашек горячего саке мне стало абсолютно все равно. Мои мысли начали немного путаться, и я сказала себе «стоп». Хмуро рассматривая свеженалитую чашечку саке, я поняла, что трачу слишком много времени впустую. Мне нужно убираться отсюда. Осмелев от алкоголя, я положила свою ладонь на руку Рёты.

– Я слышала, что здесь, в крепости, есть несколько замечательных самурайских мечей и доспехов. Вы их видели?

Щеки мужчины порозовели, но глаза были ясными. Он покровительственно улыбнулся мне.

– Конечно, здесь отличная коллекция самурайского оружия. Хотите посмотреть?

Мне даже не пришлось изображать восторг. Я прижала руки к груди.

– С удовольствием. Не могли бы вы показать их мне?

– Разумеется! Почему бы нам не пойти прямо сейчас? – спросил Рёта, ставя свой стакан с пивом. Он лукаво посмотрел на меня и наклонился, понижая голос. – В таком случае они будут в полном нашем распоряжении.

Идея оказаться наедине с Рётой меня не слишком радовала, но я не собиралась упускать такой шанс.

– Отлично.

Мужчина извинился перед приятелем и сообщил, что мы уходим. Тиёко с тревогой взглянула на меня. Я вежливо поклонилась ей и улыбнулась, дескать, все хорошо, волноваться не о чем.

– Увидимся позже, – произнесла Тиёко.

– Хорошего вечера, – ответила я. Рёта взял меня под руку, и мы, покинув шумный банкетный зал и пройдя немного по входному, поднялись по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Здесь, наверху, было гораздо холоднее, источники света – несколько тусклых бра на деревянных стенах – почти не разгоняли полумрак.

– Юкимура-сан настоящий коллекционер, – сказал Рёта, когда мы шли по узкому коридору. Наши шаги отдавались эхом. Он стиснул мою заледеневшую ладонь своими крепкими горячими пальцами.

– Я слышала об этом, – ответила я.

– Вам холодно? – Рёта посмотрел на меня сверху вниз.

– Нет-нет, просто такая особенность, спасибо, – последовал мой ответ.

Рёта остановился перед раздвижной дверью и огляделся, будто не был уверен, что не нарушает некий негласный запрет. Он сдвинул дверь и отошел, чтобы я могла войти первой.

Поднявшись с колен – я продолжала играть роль псевдогейши, – я поняла, что мы оказались в кабинете, который, вероятно, использовал сам Райден. Большой деревянный письменный стол занимал практически все пространство. За ним располагались книжные полки и ниши, заполненные свитками. Лунный свет, проникавший через два небольших окна, не позволял различить что-то еще. Рёта потянулся к выключателю, и люстра над головой разгорелась вполнакала желтым.

– О! – воскликнула я, оглядывая помещение в поисках нужного мне меча.

Два полных комплекта самурайских доспехов на манекенах стояли по обе стороны от стола. Там же были две катаны и один вакидзаси. И больше ничего, по крайней мере на виду. Я испытала разочарование, когда, подойдя ближе, поняла, что это вовсе не тот меч, который так нужен Даичи. Ножны этого были из темно-коричневой кожи.

– Разве они не прекрасны? – сказал Рёта, уставившись на один из самурайских шлемов.

– Они просто великолепны, – согласилась я, разглядывая узоры и интенсивно размышляя. Шкафов в кабинете не было, на полочках, помимо книг и свитков, имелись карты и статуэтки, а также странные металлические устройства, о назначении которых я ничего не знала, но больше никакого оружия.

– Я вижу, мы не первые, кому пришла в голову эта идея, – произнес чей-то глубокий голос, и мы с Рётой обернулись.

В кабинете появился другой якудза с потрясающе красивой блондинкой в эффектном сверкающем платье длиной до середины бедра. Глубокий вырез чуть приоткрывал ее великолепную грудь, ее волосы в желтом свете люстры казались отлитыми из чистого золота. В блестящих черных туфлях на шпильках она возвышалась над своим спутником на полголовы, ее длинные стройные ноги блестели от нанесенного на них мерцающего крема. Она выглядела так, словно только что выиграла титул «Мисс Вселенная».

– О, простите нас, – пропела она на почти идеальном японском, просунула руку под локоть своего спутника и повернулась к двери, желая оставить нас наедине. – Мне просто хотелось посмотреть на доспехи. Мы вернемся позже.

Я взглянула на Рёту и удивилась – он выглядел так, словно увидел богиню. Мое сердце наполнилось благодарностью к роскошной незнакомке.

– Нет-нет, прошу вас, – ласково произнесла я, – входите, входите. Мы были бы рады вашей компании, – мой голос излучал тепло и радушие. Должна признаться, он звучал совсем не так, как обычно.

– Да, прошу, – решительно сказал Рёта, его глаза были прикованы к пышной груди блондинки, – присоединяйтесь к нам.

Якудза и его дама обменялась выразительными взглядами, а затем вошли.

– Доспехи просто великолепны! – Я обращалась к блондинке. – Вы должны рассмотреть их поближе, узоры на них просто поразительны.

– Ах, да? – В голосе красавицы звучал интерес – искренний или наигранный, не имело значения. Она и ее спутник сделали несколько шагов и встали рядом с Рётой перед манекеном.

– О, вы правы! – выдохнула блондинка. – Только посмотрите на эти детали! – Ее спутник одобрительно кивнул.

Я искоса взглянула на Рёту и обрадовалась, увидев, что он все еще таращится на статную красавицу, слегка приоткрыв рот.

Мы с блондинкой несколько минут обсуждали красоту доспехов, пока Рёта не вышел из ступора и не обронил несколько слов. Спустя еще несколько минут оба якудза и блондинка принялись болтать на отвлеченные темы. Красавица непринужденно флиртовала с обоими мужчинами. Пока Рёта смеялся над ее очередной двусмысленной шуткой, я в полупоклоне коснулась его локтя.

– Прошу прощения, мне нужно отлучиться.

– Конечно, конечно, – мужчина похлопал меня по руке, не удостоив взглядом.

Спасенная участницей конкурса красоты, я молча вышла в коридор, усмехнувшись про себя.

Коридор тянулся куда-то в бесконечность, я ковыляла по нему в своих кошмарных шлепанцах, пытаясь открыть каждую дверь и обнаруживая, что большинство из них заперты. Открыты были в основном туалетные комнаты и какие-то помещения, единственным элементом обстановки которых являлись прикрепленные к стене школьные доски. Еще мне попались три кладовки, забитые доверху большими подозрительными на вид деревянными ящиками, но пытаться выяснить, что в них лежит, я не стала – вряд ли справилась бы с такой тяжестью.

Я поднялась по лестнице на следующий этаж, однако вскоре поняла, что он не используется. Сквозняк гонял пыль по давно не метенному полу, а штукатурка стен крошились, дерево дверей растрескалось. Все выглядело так, будто здесь никто не появлялся последние сто лет. Со вздохом разочарования я потащилась назад, к деревянной лестнице, которая привела меня во входной зал. Заметив несколько пар, которые смотрели на меня неодобрительно, явно полагая, что какая-то майко не имеет права разгуливать по замку в полном одиночестве, я ускользнула в первый же темный коридор и в конце его обнаружила дверь.

Как выяснилось, вела она в квадратный внутренний двор цитадели – я видела его, когда летала по крепости в облике совы. Луна освещала старый колодец, расположенный в самом центре. За запущенным садом с виноградными лозами и живой изгородью виднелась лестница, ведущая на галерею второго этажа.

Обогнув двор, я подошла к ней. Хриплый смех заставил меня броситься под деревья. Покачиваясь в своих нелепых шлепанцах на платформе, я испытывала сильное искушение бросить их в колодец.

Прячась в тени, я ждала. Наконец весельчаки покинули двор через ту дверь, которой воспользовалась я, и, вероятно, направились в центральный зал. Вернувшись к лестнице, я поднялась на галерею и, глядя во двор, принялась прикидывать, в каком направлении двигаться дальше. И тут меня напугал чей-то голос.

– Вы заблудились?

Мое сердце чуть было не выпрыгнуло из груди. Я обернулась и увидела приближающегося высокого широкоплечего и статного якудза. Он был одет в черный костюм, в правой руке держал зажженную сигару. Все пальцы были в полном порядке. Мужчина надвигался на меня, словно поезд, медленно, неторопливо, но неуклонно, и остановился так близко, что я могла почувствовать запах его пряного одеколона. Его волосы были очень коротко подстрижены, а белые зубы сверкали. До безобразия красивый и уверенный в себе, он был опасен, как черный скорпион. Если это не Райден, то я настоящая гейша.

Я издала жеманный смешок, который, как я надеялась, не выдал моего испуга и волнения.

– Самую малость, – произнесла я. – Я любовалась крепостью вместе с Рётой-сан, но ему пришлось отлучиться.

– Мне повезло, – сказал мужчина, ухмыляясь так, будто он на самом деле имел это в виду. – Я спешу на деловую встречу, но мне не помешает миловидная спутница. Не хотите присоединиться ко мне? – он неопределенно махнул сигарой.

– Но Рёта-сан…

– Я настаиваю. – Его спокойный голос вселял ужас.

– Разумеется, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал нежно, как бархат. Хотя мне самой казалось, что я пищу, будто мышь, попавшая в ловушку.

Я взяла мужчину под руку.

– Я Йонака, – представилась я, когда мы шли дальше в недра крепости. Взяв себя в руки, я ждала, когда мой новый спутник подтвердит, что я только что случайно столкнулась с владельцем меча, который был мне нужен, чтобы вернуть себе свободу.

– Юкимура. Рад с вами познакомиться, – произнес мужчина, зажав сигару в зубах и посмотрев на меня сверху вниз.

Глава 16

– Вам повезло, – сказал Райден, когда, одолев путаницу коридоров, мы вновь вышли на какую-то другую галерею и спустились в очередной внутренний дворик.

– Почему же?

– Сегодня вечером состоится закрытая церемония. – Райден подвел меня к началу открытой каменной лестницы, и мы начали подниматься на невысокую квадратную башню под классической крышей с загнутыми кверху углами. – Вы сможете получить впечатления, которые доступны лишь немногим гостям.

У меня появилось дурное предчувствие, разум лихорадочно и тщетно пытался найти причину, чтобы отказаться, не оскорбляя Райдена.

Одолев последнюю ступеньку, мы оказались на крытой террасе, в той ее части, что напоминала балкон с деревянными перилами. Другая, большая часть террасы, была обнесена стенами из плотной бумаги, прикрепленными к опорным балкам по углам башни. От непогоды этот хрупкий этаж защищала старинная высокая крыша. Изнутри пробивался тусклый свет. Я не видела таких стен с детства, и тоска по родным пронзила мое сердце. Что бы они подумали, если бы увидели меня сейчас?

– Мне нравятся старые крепости императорской армии, – сказал Райден, когда мы поднимались. – Эта была построена относительно недавно, после отмены системы хан[37] в 1871-м. То был интересный год для Японии. Привилегия, которой когда-то обладали только самураи, была распространена для укрепления обороноспособности страны на всех мужчин в возрасте от семнадцати до сорока лет.

– Что же это за привилегия? – спросила я уже наверху, отчаянно стараясь выровнять дыхание.

Раздвижная дверь в бумажной перегородке плавно пошла в сторону, будто кто-то, стоявший за ней, знал, что Райден рядом, и мы вошли в додзё[38]. Я едва сдержала крик восторга, увидев его интерьеры – там было оружие, очень много оружия! И эхом к невысказанной мной мысли Райден веско обронил, отвечая на мой вопрос:

– Право на ношение оружия.

По периметру додзё, прикрепленные почти ко всем нижним балкам крыши, висели стеллажи, на полках которых хранились длинные катаны, которыми славились самураи, вакидзаси и сяку – кинжалы и ножи, металлические кастеты с шипами, метательные звезды, длинные клинки с еще более длинными рукоятками, именуемые су-яри, и железные когти тэкко-каги – Тоши рассказывал мне о них, хотя в кузнице Кито их никогда не ковали. Если вакидзаси Даичи находится в этой крепости, то искать его нужно только здесь.

– Я привел нежданную гостью, – непринужденно сообщил Райден более чем дюжине якудза, немедленно повернувшихся к нему лицом. Все разговоры стихли. – Я знаю, вы не будете возражать, – сказал он, обращаясь к пожилому мужчине.

– Как скажете, оябун, – ответил тот, коротко кланяясь.

Райден шагнул вперед, якудза расступились, пропуская его. Я, еще не оправившись от потрясения, замерла у двери, мои глаза скользили по полкам стеллажей.

– Идите же, – сказал Райден.

Только тогда я осознала, что теперь все мужчины смотрят на меня и что их господин обращается ко мне. Райден уже сидел в искусно вырезанном деревянном кресле, установленном на низкой платформе, как на своеобразной сцене. Больше присесть здесь было негде.

Я пересекла помещение. Несмотря на прохладный вечер, пот стекал по моим шее и спине. Делай маленькие шаги. Двигайся плавно. Не торопись.

– Садитесь рядом со мной, – Райден указал на тонкую грязную подушку на полу. Я, ощущая себя малосъедобным исполинским хот-догом из-за метров намотанной на меня ткани, опустилась на нее так грациозно, как только смогла. – И не волнуйтесь.

Он выпрямился и щелкнул пальцами:

– Фудзио[39], я жду. Я готов вас выслушать.

Якудза расступились, пропуская пожилого мужчину, с которым Райден заговорил у двери, и замерли: одни – сцепив пальцы за спиной, другие – скрестив руки на груди.

– Я совершил ненадлежащий проступок и оскорбил моего кумитё[40], – произнес Фудзио, не смея поднять глаза на Райдена. – Я здесь, чтобы искупить вину.

Волосы у меня на затылке встали дыбом от обращения – кумитё, то есть дедушка, – которое я использовала по отношению к своему похитителю на протяжении многих десятилетий.

– Проступок? – переспросил Райден. – Объясните, чтобы все слышали. – Его голос звучал почти весело.

– Я не могу выплатить свой долг к оговоренной дате и смиренно прошу отсрочки.

В додзё воцарилась напряженная тишина. Я тайком взглянула на Райдена. Его глаза сузились, пальцы поглаживали подбородок. Казалось, он размышляет над проблемой, но у меня сложилось впечатление, что все давно решено и это игра на публику.

– Вы получите отсрочку, – сказал Райден наконец. – Но сумма слишком велика, и потому требуется компенсация. – Он замолчал, губы его шевельнулись, на мгновение сложившись в плотоядную усмешку. С каждой секундой напряжение нарастало.

Я подумала об Инабе и закрыла глаза. Я знала, что будет дальше и что Райден назвал «церемонией».

– Юбицумэ, – произнес он. Так обыденно, будто выражая желание получить чашечку кофе, глава клана якудза приказал своему подчиненному отрезать фалангу пальца.

Я вскинула глаза на Райдена, ужасаясь его бесчеловечности, и с немалым усилием заставила себя вновь потупиться.

Лицо Фудзио оставалось бесстрастным, застывшим, словно маска. Он поклонился Райдену. За моей спиной послышалось какое-то шевеление, и в поле моего зрения появился один из якудза – пересек помещение, направляясь куда-то в сторону двери, вернулся, держа в руках небольшой деревянный столик, поставил его перед Фудзио. Потом извлек из внутреннего кармана пиджака белоснежный платок, расстелил его на крошечной столешнице и снова отошел – восседавший на кресле Райден мешал мне увидеть, куда и зачем.

Фудзио опустился на колени перед столиком, распрямил спину и медленно и методично принялся закатывать рукава рубашки. Притащивший стол якудза появился снова, на этот раз он принес сяку, кинжал с длинным лезвием. С коротким поклоном он подал его Фудзио на раскрытых ладонях, но тот вскинул руку, отклоняя подношение.

Мое сердце заколотилось от ужаса, а желудок скрутило от отвращения.

Фудзио потянулся к поясу, вытащил собственный нож, вероятно, скрытый до поры под рубашкой, положил кисть левой руки на салфетку и нацелил лезвие на вторую фалангу мизинца – первая отсутствовала. Фудзио приносил такую жертву не впервые.

Я подавила крик, когда он быстро опустил лезвие на палец, словно отрезал кусок колбасы. Все произошло так быстро, что я не успела прикрыть глаза. Салфетка окрасилась алым, а Фудзио не издал ни звука. Его лицо оставалось бесстрастным.

Я не могла оторвать взгляд от маленького кусочка плоти и кости, лежащего на салфетке. Якудза, занимавшийся столиком и прочим, подал Фудзио бинт, тот взял и замотал кровоточащий огрызок пальца. Повязка мгновенно стала багровой.

Мне казалось, что грохот моего сердца отдается эхом от бумажных стенок додзё, у меня отчаянно кружилась голова. Я закрыла глаза, стараясь прийти в себя и сострадая человеку, которого заставили изуродовать себя. Как, как я здесь оказалась?!

Фудзио шевельнулся – сквозь ресницы я смотрела, как он завернул то, что осталось от его мизинца, в салфетку и встал. Его лицо напоминало гипсовую маску. Он шагнул к платформе и церемонно поклонился Райдену, протягивая салфетку.

– Я благодарен, что вы позволили мне искупить свою вину.

Меня передернуло – он еще и благодарит этого изувера?

– Хорошо. – Райден хлопнул ладонями по подлокотникам своего кресла. – Я задержу вас еще на пару минут, зато потом – больше никаких претензий.

Фудзио то ли кивнул, то ли коротко поклонился и стал ждать, опустив глаза.

Райден встал и снял пиджак. Сошел с платформы, расстегивая верхние пуговицы рубашки и вытаскивая запонки – подброшенные драгоценные вещицы поймал один из якудза, – и направился к стеллажам с оружием. Небрежно осмотрел клинки, повернулся к Фудзио и сказал с самодовольной улыбкой:

– Выбирайте меч.

Впервые на лице Фудзио появилось хоть какое-то выражение – он явно не ожидал подобного поворота событий. Впрочем, маска вернулась на место в мгновение ока. Я осторожно взглянула на прочих якудза – большинство сохраняло спокойствие, в глазах более чувствительных металась тревога. Ситуация пошла вразнос. Райдена обуяла жажда крови, будто ее мало – Фудзио только что отрубил себе кусок пальца, и его кровь капала на пол с промокшей повязки. Этого, что ли, недостаточно? Требуется рубиться до смерти? До багровых озер на полу? Как, интересно, Фудзио будет управляться с мечом?

Все мое естество отказывалось принимать участие в грядущей расправе даже в качестве зрителя. Я заерзала на своем коврике, глядя на дверь и тщетно пытаясь сосредоточиться на своей миссии.

События меж тем шли своей чередой. Фудзио медленно шел вдоль стеллажей с клинками, и все смотрели только на него. Возможно, никто не заметит моего исчезновения. Я подалась вперед, перераспределив свой вес, и медленно села на корточки.

– Останьтесь, – сказал Райден.

Я подняла голову и поймала его взгляд. Он пригвоздил меня, словно копье, вошедшее вертикально в мой позвоночник. Голос Райдена был мягким, но в нем звучала не просьба, а приказ.

Я приняла прежнее положение и, потратив немало сил, чтобы обуздать свои чувства и мысли, убедила себя, что мне надлежит использовать сложившуюся ситуацию для поиска вакидзаси, изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Я так или иначе окажусь свидетелем отвратительного действа, но, пока оно не началось, должна воспользовался шансом. На висках выступили бисеринки пота. Кожа головы зудела, макияж казался липким, но я, не осмеливаясь почесаться или потереть лицо, принялась шарить глазами по полкам с оружием.

Освещение никуда не годилось. Тусклые светильники, подвешенные между балок, порождали множество теней – по нескольку от каждого человека и предмета. На верхней полке одного из стеллажей я заметила короткий меч, хотя требовалось птичье зрение, чтобы рассмотреть его в деталях и определить цвет ножен с того расстояния, на котором я находилась. Но они были явно светлее, чем у соседних клинков, и на них вроде имелся какой-то рисунок. Я мысленно отметила этот вакидзаси и принялась изучать оружие дальше, краем глаза отметив, что несколько якудза помогают Фудзио подготовиться к бою.

Мне попались на глаза еще несколько коротких мечей, но либо ножны их казались мне почти черными, либо рисунки на них не походили на деревья. Я все время возвращалась к тому, что первым привлек мое внимание, все больше убеждаясь, что это тот самый вакидзаси, который я ищу. Я уставилась на него так пристально, что глаза начали слезиться и мне пришлось пару раз моргнуть.

Чтобы они немного отдохнули, я снова покосилась на якудза, и сердце мое подскочило к горлу – Райден снял рубашку, открыв замысловатые татуировки, которыми так славились бандиты. На передней части его торса красовались карпы кои. Они по спирали плыли по плечам и груди, стремясь к скоплению хризантем на животе. Но не из-за цветов или рыб в моих жилах заледенела кровь – между ними из искусно изображенной воды всплывали они. Я ясно видела их искаженные яростью лица, капли, падающие с их красной кожи. Их было три. Райден бросил рубашку тому якудза, что бегал за столиком, повернувшись ко мне спиной.

Моя кожа покрылась мурашками, я с трудом подавила вопль ужаса – на спине оябуна вольготно расположился жуткий трехголовый демон: сияющие зеленые глаза, красная кожа, черные когти на руках и ногах и занесенная для смертельного удара шипастая дубина. Цветы вишни обвивали ноги они и исчезали под поясом брюк.

Райден жестом велел Фудзио первым взять оружие. Тот медленно двинулся вдоль стеллажей. Лицо его в желтом свете казалось восковым, как у мертвеца, оставшаяся часть мизинца была перебинтована, но повязку багрила кровь. Я готова была поклясться, что его рука, потянувшаяся к длинной катане на нижней полке ближнего стеллажа, дрожит. Клинок, заключенный в черные лакированные ножны, был изящно изогнут. Фудзио взял его за рукоятку, обтянутую кожей, обнажил блеснувшее серебром лезвие и поднял над головой, чтобы все увидели. Кончик лезвия предательски дернулся.

Райден бродил по додзё еще медленнее, чем Фудзио, внимательно рассматривая оружие, якудза провожали его почтительными взглядами. Вот он провел длинными сильными пальцами по ножнам одной катаны, потом другой, третьей… Мне казалось, что все, и здесь, и во всей крепости, затаили дыхание – я-то в какой-то момент вынуждена была напомнить себе, что необходимо вдыхать и выдыхать.

Мои глаза вернулись к вакидзаси. Я попыталась разработать план, как добыть его с этой верхотуры, но мне никак не удавалось сосредоточиться на коротком мече.

Напряжение в комнате возросло до невыносимого уровня. По моей спине струйкой тек пот, кончики пальцев заледенели до нечувствительности. Неужели я сейчас стану свидетельницей убийства? Я засунула ладони поглубже в рукава кимоно, пытаясь согреть их.

Райден вскинул руку и, схватив выбранную катану, стянул с нее красные ножны, инкрустированные блестящими черными камнями. С рукояти клинка свисали черные кожаные завязки, лезвие отсвечивало тусклым золотом. От размера катаны у меня перехватило дыхание – она была выше меня на полголовы!

Райден взялся за рукоять двумя руками, держа клинок прямо перед собой. Его лицо стало жестким и сосредоточенным. Глядя на него, на острый вдовий пик[41] заходящих на лоб волос, я почему-то вспомнила изображение графа Дракулы, которое видела в книге по искусству в школьной библиотеке. Для разминки оябун выполнял размашистые движения клинком, перекладывая его справа налево и обратно и делая легкие быстрые шаги, которым позавидовал бы тренированный танцор. Мышцы Райдена гуляли под кожей, напрягаясь и расслабляясь, и лица они на его спине словно ожили. Наконец лезвие вспороло воздух с резким свистящим звуком. На месте Фудзио я бы пришла в ужас.

Мне показалось, что я и в самом деле каким-то седьмым чувством ощущаю страх этого пожилого человека. Я взглянула на него. Фудзио старался выглядеть невозмутимым, но по микродвижениям, по блеску его глаз я поняла, что не ошиблась.

Мое сердце болело за искалечившего себя старика. Но я взяла себя в руки, напомнив себе, что он, как и сын Инабы, сам выбрал эту судьбу. Угроза расправы и безвременной кончины – неотъемлемая часть жизни якудза.

Глава 17

Райден и Фудзио вышли в центр свободного пространства додзё и остановились в нескольких шагах друг от друга.

– Готов, Одзи-сан?[42] – зарычал Райден, поднимая сверкающую золотом катану на уровень плеча. Лица они на торсе оябуна сияли почти как его клинок.

Фудзио глубоко вздохнул, а затем, оскалив рот, произнес резкое:

– Хай![43]

И началось.

Привстав, я застыла, не в силах отвести взгляд от Фудзио. Он наступал, будто намереваясь рассечь тело противника от внутренней поверхности бедра до подбородка – по крайней мере, так, снизу вверх, летела его катана. Но Райден, обрушив с высоты плеча свой длинный меч, остановил поднимающийся клинок старика со звонким щелчком, шагнул в сторону, разворачиваясь, и ударил Фудзио по лбу. Тот отшатнулся, сгибаясь, чудом удержавшись на ногах.

Меня затрясло, когда я поняла, что это не игровой бой.

Райден мог бы нанести еще один удар, однако делать этого не стал – с садистским восторгом он смотрел, как приходит в себя его жертва.

Фудзио сплюнул на пол, выпрямляясь. Седые волосы на его виске окрасила кровь, тонкой струйкой она стекала по обветренной щеке.

– Давай, старый тигр, – ухмыльнулся Райден без тени сочувствия. – Или у тебя совсем не осталось зубов?

Я с облегчением опустилась на свою тощую подушку, думая, что все закончилось, не успев начаться. Но тут что-то промелькнуло в полных боли глазах Фудзио. Гнев или, может, просто воспоминание о тех временах, когда он был достойным противником, напитали его силой, и он вскинул свою катану, несмотря на кровь, которая капала с его перевязанной руки. Я хотела крикнуть им, чтобы они остановились, но на карту, похоже, было поставлено слишком многое. И я застыла в безмолвном ужасе.

– Вперед! – взревел Райден, и противники бросились навстречу друг другу. Размашистый удар жнеца, который исполнял оябун, легко мог снести голову Фудзио с плеч. Старик успел оценить опасность, придержал руку, ловко пригнулся. Длинное лезвие просвистело над ним, Райден удивленно крякнул. И тут Фудзио, глаза которого сияли дикой смесью страха и гордости, рванулся вверх и вперед. Его катана летела вновь снизу вверх, удар обещал быть смертоносным. Оябун отшатнулся, теряя равновесие. Кто-то из зрителей резко выдохнул, ожидая развязки, но тело подвело старика – он двигался слишком медленно, слишком тяжела оказалась для его спины и плеч старинная катана. Злобно зарычав, Райден изо всех сил ударил Фудзио кулаком в челюсть. Старика отшвырнуло назад. Казалось, прошла вечность, прежде чем он с грохотом, от которого содрогнулись не только бумажные стены, но и балки, упал на пол. Зрители нервно зашевелились.

А Райден лениво, словно играючи, пошел на поверженного противника, излучая злобу и раздуваясь от высокомерия – либо он не понимал, что едва не потерпел поражение, либо отказывался признать это.

Фудзио – кровь сочилась из его рта, перекошенного от боли, – попытался подняться, опираясь на катану. Его глаза были полузакрыты, дыхание из груди вырывалось со свистом. Райден выждал, пока старик, пошатываясь, встанет на ноги, и полоснул его по удерживающей меч руке – длинная рана рассекла предплечье Фудзио. Я прижала руки ко рту, удерживая горестный вопль. Старик хрипло вскрикнул, выпуская катану, и опустился на одно колено, зажимая одну изуродованную руку другой, тоже изуродованной. И поднял полные страдания глаза на Райдена.

Оябун, чрезвычайно довольный собой, встретив этот взгляд, рассмеялся ледяным и каким-то голодным смехом. Казалось, этот звук исходил из глубины той темной воды, в которой плавали кои на его татуированном торсе. Райден поднял свой длинный клинок на уровень плеча, словно собираясь обезглавить старика, а затем просто пнул его ногой в грудь. Фудзио рухнул на пол, проскользил с полметра и замер, лужа крови вокруг него медленно росла, но он все еще цеплялся за жизнь, судорожно хватая воздух помертвевшими губами.

– Я удовлетворен, – резко сказал Райден, повернувшись спиной к сломленному противнику, и направился к своему креслу. И эти слова будто расколдовали остолбеневших якудза. С полдюжины мужчин направились к Фудзио – кто-то замотал ему разрубленную руку полотенцем, кто-то принялся поднимать. В конце концов они вытащили спотыкающегося старика из додзё.

Взгляд оябуна упал на меня, и мрачное высокомерие в его глазах в который раз обратило мою кровь в лед. Мне потребовались все мои силы, чтобы просто скромно потупиться, мысленно рассыпаясь в благодарностях небу за проклятую белую пасту, которая превращала мое лицо в безмятежную маску.

– Все вон!.. – рявкнул Райден, мотнув головой, и горстка оставшихся якудза потянулась к выходу. Я качнулась вперед, собираясь подняться на ноги, но он ткнул в меня пальцем и добавил: – К вам это не относится.

Я опустилась на пол, тяжело сглотнув, и с тоской посмотрела на вакидзаси. От Райдена ничего хорошего ждать не приходилось. Нужно что-то предпринять, но что?

Последний якудза покинул додзё, задвинув за собой дверь. Воцарилась тишина. Слышно было только дыхание Райдена. Мое сердце застучало вдвое чаще, я закрыла глаза и сосредоточилась.

– Встаньте, – сказал он. Его голос был обманчиво мягким.

Я медленно поднялась на ноги, не поднимая глаз. Мои мысли понеслись вскачь, ладони мгновенно стали липкими.

Райден, красуясь, широко раскинул руки. На его лице и торсе подсыхали капли чужой крови, на груди они казались частью татуировки. Лица высунувшихся из воды демонов злобно мне ухмылялись. Из одного клыкастого рта высунулся длинный змеиный язык и слизнул брызги крови Фудзио. Уродливая пасть закрылась, улыбка стала еще шире и еще отвратительнее.

Я подавила судорожный всхлип, вспомнив историю Инабы. Я жаждал ощутить кровь на своей коже.

– Разве я не был великолепен? – спросил Райден, делая шаг ко мне. Его татуировки блестели от пота. – Разве я не был милосерден в конце концов?

Меня начало мутить. Я судорожно сглотнула, опуская глаза, чтобы он не мог видеть отвращение, гнев и страх, кипящие внутри.

– Вы были великолепны, – пробормотала я.

В несколько шагов он сократил расстояние между нами. Меня окутал запах пота, крови и соли. Райден положил горячие, влажные ладони мне на плечи.

– Вы напуганы, но вам совершенно не стоит меня бояться, – сказал он, приблизившись к моему уху. – Пока вы делаете все, что я говорю, вы будете в безопасности. Я буду вас лелеять…

Его голос звучал очень странно – в нем слышалось и какое-то шипение, и гул металла. Люди, мужчины в частности, так не разговаривают.

Райден возвышался надо мной, словно какое-то изваяние, его подбородок касался макушки моего парика гейши. Он придвинулся ближе, и перед моим носом оказалось лицо они, вытатуированное прямо под ключицей. Демон медленно закрыл и снова открыл сияющий неистовым светом глаз. Я вздрогнула и прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Моя обязанность – избавить этого ужасного человека от они. Но как? Я не имею представления, что и как делать. Я мала и слаба. Хуже того, я искренне сомневаюсь в своей способности хоть что-то предпринять. И совершенно не уверена, что выберусь отсюда целой и невредимой.

Руки Райдена скользнули по моей спине и потянулись к завязкам кимоно. Паника, охватившая меня, билась в груди где-то под ребрами, словно птица в клетке. Я сделала вдох, лихорадочно пытаясь придумать, как ускользнуть от оябуна. Мой взгляд метнулся к вакидзаси, видневшемуся над его плечом.

Я стояла, словно окаменевшее дерево, а Райден развязывал мой пояс – вот он упал на пол, и метры ткани перестали на меня давить. Затем оябун снял парик и шапочку с моей головы. Мои собственные черные волосы рассыпались по плечам. Райден удовлетворенно хмыкнул и выдохнул:

– Прекрасно. Я люблю красивые вещи. Я покажу вам, как я с ними обращаюсь. – Райден, снова опустив руки мне на плечи, сжал между кончиками указательных и больших пальцев воротник моего кимоно. Одно движение – и я предстану перед ним обнаженной. Он наклонился – кончик его носа коснулся моей скулы – и втянул трепещущими ноздрями мой запах. Замер на мгновение и резко отпрянул. Глаза Райдена полны были самого искреннего изумления, его пальцы впились мне в плечи.

– Кин?[44] – он выдохнул это слово под гул, который, вибрируя в его горле, длился и длился без конца. Потом еще раз потянул носом.

Меня начало трясти, каждый мой нерв и каждая клетка кричали о необходимости бежать. Но уйти без вакидзаси в синих ножнах я не могла, да и этот человек ни с ним, ни без него просто так меня не отпустит.

– Нет, не кин. Ханта? – зашипел пораженный Райден, делая шаг назад. Медленная злобная ухмылка скривила его лицо. – Но ты в ужасе. Я чувствую твой страх. Что же ты за ханта такая, что боишься нас?

Его пальцы впились в мои плечи, что-то тонкое и острое выдвинулось из кончика каждого и воткнулось в мою кожу. Боль была как от электрического разряда. Я подавила крик.

– Что с тобой, маленькая ханта? – Вначале голос Райдена звучал на басовых тонах, а потом превратился в целый хор.

Я замерцала и превратился в зяблика. Желание разразиться гневными трелями было почти непреодолимым, но я молча выбралась через рукав из упавшего наряда и поднялась к потолку. Стеллажи с оружием не казались мне надежными для временного отдыха, и я в панике летала кругами.

Райден удивленно вскрикнул, потом рассмеялся, глядя вверх, потом нахмурился, заметив между стропилами прореху – как раз для зяблика. Я было устремилась туда, но в последний момент свернула. Мне был нужен вакидзаси в синих ножнах. Другого шанса не будет.

Я порхала под потолочными балками, Райден, задрав голову, смотрел на меня. Пространство додзё вращалось, переворачивалось и подпрыгивало у меня перед глазами, мешая сосредоточиться на главном.

Райден схватил валявшийся на полу меч, запятнанный кровью Фудзио, и взялся за рукоятку обеими руками. Взглянул на меня и расхохотался голосами они. Мое время подходило к концу – один удачный взмах меча, и оябун рассечет меня пополам, и чем я крупнее буду, тем выше вероятность печального исхода. Но у меня не было выбора – зяблику не справиться с вакидзаси.

На лету я превратилась в скопу и, гневно закричав на Райдена, рванулась к его лицу. Он опешил и попятился – я с удовлетворением заметила страх в его глазах, – а потом в панике взмахнул катаной. Уворачиваясь, я порадовалась, что скопы наделены невероятно острым зрением и отменными рефлексами – от гибели меня отделяло пространство не толще волоска.

Я проскочила над плечом Райдена, кинулась к вакидзаси, сомкнула когти на ножнах клинка и сдернула его с полки.

Мои действия принялся комментировать многоголосый хор. Вероятно, Райдену показалось, что я намерена сражаться с ним на мечах, да еще и в облике птицы. Демоны недоумевали, они обменивались репликами на каком-то древнем языке и, казалось, искали объяснение моему странному поведению.

Для скопы меч оказался тяжеловат. Райден взмахнул своей катаной, я попыталась развернуться, но не слишком удачно, клинок вонзился в стеллаж под моим правым крылом и, видимо, задел крепление. Лежавшие на полках мечи со звоном и грохотом посыпались с покосившихся полок на пол.

Под эти звуки я обернулась орлом. Меч перестал мне мешать, мощные крылья уверенно удерживали меня под потолком додзё, вне пределов досягаемости Райдена. Пострадавший стеллаж оторвался от балки и рухнул вниз, оябун отпрыгнул в сторону с рыком раздражения.

Мне отчаянно не хватало места, высоты и ветра, благодаря которому я могла бы расправить крылья и парить. Я описывала широкие круги от стены до стены, но с каждым поворотом теряла высоту.

– Что теперь собираешься делать, глупое создание? – Райден снова начал смеяться. – Тебе понадобился один из наших мечей? Хочешь отдать за него свою жизнь? На мгновение мы подумали, что за нами пришла настоящая ханта и испугались, – хохот они становился все громче и громче. – Ты не помощница небес. И не создание эфира.

Еще один круг, и я окажусь под ударом острого как бритва лезвия. Вакидзаси становился все тяжелее, я чувствовала, что он выскальзывает из моих когтей, и перехватила его поудобнее.

– Тебя ждет поражение, – Райден рассмеялся и поднял свой меч.

Эти слова ранили мое сердце. Я закричала от отчаяния. Казалось, я перепробовала все возможное. Мне некуда деться. Прореха в крыше безнадежно мала, а сонм демонов явно не собирается оставить меня в покое.

Я зашла на очередной круг, покрепче сжала вакидзаси когтями и с пронзительным криком, собрав все силы, на что способен только атакующий хищник, пошла на таран противоположной стены между двумя балками, набирая скорость взмахами могучих крыльев. Острый клюв нацелен, шея напряжена, крылья подобраны, меч стиснут в когтях. Плотная бумага лопнула под моим напором, и, едва не выронив меч, я вырвалась на свободу.

Меня провожали крики и ругательства оставшегося в дураках Райдена и всех его демонов. Я подтянула лапы к корпусу, смещая центр тяжести, расправила крылья, и восходящий поток подхватил меня.

Наслаждаясь свежим воздухом, я парила над крепостью, поднимаясь по спирали все выше и выше и оглашая окрестности радостными криками. Кислород наполнял мои легкие, а радость – мое сердце. Я плыла на воздушных волнах, словно серфер, и небо становилось все ближе.

В какой-то момент – далеко от крепости или нет, не знаю, я не смотрела вниз и назад – я решила принять облик самого крупного орла, какого только могла себе представить. Нести вакидзаси стало куда легче.

При такой мощи и размахе крыльев я могла бы долететь хоть до Канады. Где-то подо мной волны бились о скалы, и я, слыша этот звук, едва не разрыдалась от облегчения. Я сражалась за свою свободу, и я победила!

Отыскав над берегом восходящий поток теплого воздуха, я позволила ему унести меня подальше от земли и на запредельной высоте парила до самого Тоттори без малейших усилий.

Глава 18

Я немного порадовалась, что утро еще не вступило в свои права, ведь у меня больше не было моего черного шелкового халатика-кимоно. Влетев в свой маленький номер, я приняла облик человека. Короткий меч со звоном упал на пол.

Обнаженная, дрожащая от адреналина, я лежала на твердом деревянном полу, наблюдая, как выравнивается мое дыхание и замедляется сердцебиение. Вакидзаси лежал у моих ног, и я то и дело поглядывала на голубые ножны с бледным рисунком. Не стоило почивать на лаврах. Самая трудная часть задачи была позади, но это еще не конец.

Отдохнув несколько минут, я встала, закрыла окно, включила свет и завернулась в полотенце, взятое с полки в ванной. Сидя на узкой кровати, я рассматривала клинок, из-за которого едва не погибла. Рассматривая рукоятку вакидзаси, я оценила потрясающие талант и навыки создавшего его мастера. Когда-то давным-давно кожа на рукояти была выкрашена в синий цвет, но со временем она истерлась и посерела – вероятно, меч не слишком часто находился в синих, инкрустированных перламутром ножнах с изысканным изображением деревьев.

Я вытащила вакидзаси из ножен. Лезвие, смазанное маслом, хорошо сохранилось. Край был острым и блестящим, без зазубрин. Возле рукояти я обнаружила виньетку из вьющихся стеблей и цветков хризантемы.

Крепко держа меч обеими руками, я подняла его над головой – да, куда этому вакидзаси до устрашающих катан вроде тех, что мне довелось видеть этой ночью. Если не считать красивых ножен и виньетки, меч казался довольно непримечательным. Мне стало интересно, почему именно он так важен для Даичи.

Теперь, когда я оказалась в безопасности, усталость сковала мое тело свинцом. Я вложила меч в ножны, убрала его в сейф и приняла долгий горячий душ. Мне пришлось несколько раз умыть лицо. Макияж гейши исчез, едва я превратилась в птицу, но мне казалось, что краска навсегда въелась в мою кожу. Я трижды вымыла волосы шампунем и долго намыливала и усердно терла губкой свое тело, пока кожа не начала скрипеть от чистоты.

На плечах я обнаружила несколько колотых ранок от иголок, которые каким-то образом появились на кончиках пальцев Райдена. Когда я намыливалась, их стало отчаянно щипать – так, что я стиснула зубы от боли. И неожиданно вспомнила о подмигивающем лице они и языке, который высунулся, чтобы слизнуть брызги крови с кожи оябуна. Меня передернуло.

Я вытерлась и голой забралась в постель. Мокрые волосы завернула в полотенце. Перед сном меня посетила мысль, что было бы здорово, если бы никто не заметил громадного золотого орла с мечом в лапах, который опустился на подоконник открытого окна заштатного отеля, а затем исчез в номере.

* * *

– Ты хочешь, чтобы я осталась здесь? Да? – в который раз спрашивала я у Даичи, искренне надеясь, что неправильно поняла его слова. Я позвонила ему утром, когда проснулась. – Меч у меня. Почему бы мне не вернуться в Канаду?

– Жди меня в Тоттори, – велел он. – Я завершу свои дела и приеду, как только смогу.

– Я думала, ты хочешь, чтобы я привезла вакидзаси домой, – сказала я, проводя рукой по голове. Волосы за короткие часы сна сбились колтуном. Ранки на плечах здорово болели – я, ежась и беззвучно ругаясь, прощупывала их подушечками пальцев.

– Я никогда этого не говорил. – Голос Даичи, моего «дедушки», звучал как-то отстраненно. И еще его заглушали помехи.

У меня не было права просить Даичи объясниться. Я даже не могла сделать что-либо против его воли. Я ждала, надеясь, что он скажет хоть что-нибудь еще, но не слышала ничего, кроме приглушенного треска. В ушах гудело. Мне требовалось чуть больше информации, но Даичи не спешил ею делиться.

– Ты скоро приедешь? – спросила я.

– Через несколько дней. Скоро буду, мне немного осталось, – буркнул он. – Я позвоню тебе, когда буду в Японии. Будь осторожна и не привлекай к себе внимания. Скоро ты будешь совершенно свободна, – он повесил трубку. Раздражающий шум тоже исчез.

Озадаченная телефонным разговором, я долго сидела на своей кровати. Даичи, мягко говоря, немолод. Он куда старше, чем любой долгожитель, коротавший свои дни без тамаши. В тот роковой день, когда мы с сестрой встретились с ним в лесу, он был человеком весьма преклонного возраста, о чем любил напоминать мне к месту и не к месту. Мой тамаши подарил ему годы жизни, но больше ровным счетом ничего, если не считать меня в качестве верной рабы. Многочасовой перелет в Японию, да еще и с пересадкой, отнимет у него массу сил. Зачем так мучиться, если я готова привезти ему этот злосчастный меч?

Пожав плечами, я встала и надела свой последний чистый комплект одежды – черные брюки, серую хлопчатобумажную рубашку на пуговицах с короткими рукавами и простую черную куртку с капюшоном. Ничего не поделаешь, придется ждать Даичи.

Шелковый черный халатик остался в крепости якудза в качестве их сомнительного трофея, и потому мне пришлось отправиться на поиски портного, который смог бы сшить аналогичный. Идея Даичи действительно была отличной, хотя признавать это мне было неприятно. Прихватив маленькую сумочку, в которой отлично размещались кошелек и телефон, я надела кроссовки и вышла из отеля. Окно в номере на всякий случай я оставила открытым.

День был теплый, тихий и влажный, вскоре я сняла куртку и понесла ее в руках. У меня возникли смутные опасения, что меня увидит и узнает какая-нибудь девушка из тех, что оказались в крепости прошлой ночью. Но мой страх был беспочвенным. Они наверняка все еще продолжают с тем или иным успехом исполнять роли гейш и майко для своих заказчиков-якудза. И даже если в центре Тоттори в этот час прогуливается кто-то, кто был на острове прошлой ночью, шансы, что он узнает меня без макияжа и костюма, весьма невелики.

Мне, конечно, хотелось бы узнать, что Райден и его они думают о ханта, которая проникла в додзё и выкрала оттуда вакидзаси. Возможно, он разослал своих подручных, велев им расспросить других девушек о малорослой особе в синем кимоно с журавлями. А потом я решила не морочить себе голову дурацкими вопросами – Райден не заслуживал большего внимания, чем то, что я ему уделяла. Меня не покидала навязчивая мысль о моей якобы силе, благодаря которой я способна избавить главаря якудза от его демонов.

Неспешно продвигаясь к железнодорожной станции, я забрела в торговый район и, воспользовавшись GPS в смартфоне, отыскала ближайшую портновскую мастерскую.

Она оказалась просто крошечной. Я открыла дверь и протиснулась к прилавку, вдыхая тонкий запах новенького полотна и текстильной пыли. Справа и слева высились глубокие стеллажи, заполненные свертками и рулонами тканей. За прилавком виднелся узкий дверной проем, закрытый занавеской, из-за нее доносились голоса двух мужчин. Один, услышав, видимо, стук входной двери, выглянул из-за занавески. Увидел меня, вышел, поклонился и встал за прилавком.

– Чем могу помочь, мисс? – Я с радостью узнала характерный диалект Тоттори. У портного не хватало нескольких зубов на нижней челюсти, глаза окружали темные круги, и улыбался он не жизнерадостно, а услужливо.

Я ответила ему полупоклоном.

– Мне нужно простое черное кимоно. Из чистого шелка. Вы можете его сшить?

– Конечно. – Он подтвердил свои слова кивком. – У вас есть выкройка?

Я покачала головой.

– Я могу нарисовать. Ничего сложного, никаких изысков.

– Надеюсь, у вас твердая рука. – Он повернулся к стеллажу и вытащил оттуда несколько свертков черной ткани. Разложив их на прилавке, пояснил: – Это все шелк. – Потом достал из-под столешницы коробку, открыл ее и показал мне несколько катушек ниток.

Пощупав ткань, я выбрала самую тонкую.

– Это прекрасный шелк из Китая, – одобрительно заметил портной. – Мягкий, легкий и прочный.

– Чем легче, тем лучше. – Я заглянула в коробку с нитками. – Нитки тоже должны быть натуральные, шелковые. Тут есть такие?

– О! – Он помолчал, постукивая пальцем по подбородку. – Одну минуту.

Портной исчез за занавеской, поговорил, видимо, с напарником и появился снова с небольшой деревянной коробкой. Поставил ее на прилавок, открыл и, вытащив крошечный старинный сундучок, откинул его крышку. Извлек из кармана очки и принялся перебирать тощенькие катушки. Извлек одну и, водрузив очки на кончик носа, прочел описание на нижней части катушки.

– Да. Стопроцентный шелк, – удовлетворенно констатировал портной, протягивая катушку мне.

Я покрутила ее, рассматривая.

– Идеально.

Портной кивнул, отложил все ненужное в сторону, развернул выбранную мной ткань, достал блокнот и положил его сверху.

– Нарисуйте тут, – попросил он, протягивая мне карандаш, и похлопал по нагрудному карману. – Куда же я задевал сантиметр…

Я аккуратно изобразила самое простое кимоно с кармашком и тапочки. Портной снова шмыгнул за занавеску исчез и вынырнул из-за нее с мягкой, гибкой лентой. Он посмотрел на мой рисунок и удовлетворенно кивнул.

– Да, очень просто. Я шил нечто подобное, только подлиннее. А вот это вижу впервые, – он указал на тапочки. – Их тоже нужно сшить из шелка?

– Да, из того, что мы выбрали.

Портной нахмурился.

– Так они долго не прослужат.

– Ничего страшного, – заверила его я, – им и не нужно…

В эту минуту из-за занавески показался еще один мужчина, моложе первого и шире его в плечах. Я осеклась, с тревогой заметив, что из-под воротничка его рубашки выглядывает край татуировки. Мужчина не проронил ни звука, просто смотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

– Хм, – пробормотала я, собираясь с мыслями, – тапочкам необязательно быть прочными. Они предназначены для церемониальных целей. – Я нервно кашлянула.

– Хорошо, – сказал портной, – если вы этого хотите. – Он жестом указал на низкий табурет возле входной двери. – Пожалуйста, встаньте сюда, я сниму с вас мерки. Кимоно ведь для вас, я полагаю?

Я кивнула, залезла на табурет и раскинула руки. Пока портной измерял меня, записывая все в свой блокнот, я изо всех сил старалась вернуть себе душевное равновесие, что давалось нелегко, учитывая события минувшей ночи. Кто этот тип? Почему он не помогает портному? Он якудза или какой-то оригинал, решивший украсить себя татуировкой?

– Сколько времени уйдет на мой заказ? – поинтересовалась я, когда портной закончил снимать с меня мерки.

– Недели должно хватить, – ответил он.

Я помрачнела и, спрыгнув с табуретки, нависла над прилавком.

– А побыстрее никак нельзя? – А если Даичи появится завтра или через день? Я не хочу торчать в Тоттори дольше, чем это необходимо.

Портной нахмурился.

– Так это срочный заказ?

– Я доплачу, чтобы получить его за несколько дней, – мило улыбнулась я портному.

Глава 19

Я села на поезд до Фурано и вскоре оказалась в деревне моей юности, которую больше не узнавала. Да, она разрослась и стала городом. Но, казалось, даже ландшафт стал каким-то другим! И только воздух – влажный, насыщенный ароматами моря, – остался неизменным. Я вспоминала его всей своей кожей.

Я шла по тротуару центральной улицы, рассматривая здания, которые явно появились после моего исчезновения. Мимо меня бодрым шагом проносились горожане, направлявшиеся к какой-то одним им ведомой цели, – они болтали по мобильным телефонам, несли сумки и рюкзаки.

Дом моего детства стоял в самом конце улицы, там, где она упиралась в лес, простиравшийся до самого берега океана. Множество тропинок разбегалось от наших ворот. Мы с Аими могли выбирать, куда отправимся: вверх – к скалам, вниз – к океану, вправо или влево – на потаенные полянки или к ущелью. Где все это сейчас?

Я пыталась отыскать хоть что-то знакомое, но тщетно. Ничего не сохранилось с той поры, когда мы с родителями жили в Фурано. И вообще, не привиделось ли мне мое детство?..

Коттеджи и многоквартирные дома, с узкими проездами между ними квартал за кварталом тянулись вдаль, насколько хватало глаз. Заметив за домами скопление деревьев, видимо, парк – первое зеленое пятно во всем городе, – я свернула с тротуара. В парке было устроено футбольное поле и разбит детский городок. Мальчишки увлеченно пинали мяч под выкрики и аплодисменты зрителей примерно того же возраста, разместившихся на трибунах. Малыши играли на качелях и каруселях. Я поднялась на трибуну, села на нагретую солнцем деревянную скамейку и рассеянно уставилась на футбольное поле.

И в этот момент на аккуратно подстриженную траву упала огромная тень. Она была такой большой, что я, вскидывая голову, ожидала увидеть низко летящий дирижабль или большое облако, хотя для облака тень была слишком плотной, ее края – слишком четко очерченными, а скорость – просто запредельной. Но небо оказалось совершенно чистым. Я перевела взгляд на поле – тень была на месте и продолжала двигаться!

Я насторожилась, вскочила на ноги и быстро поднялась на самый последний ряд трибун. Дети, мимо которых я шла, казалось, не замечали ничего странного. Я развернулась и, прищурившись, уставилась на скользившую по футбольному полю тень. У меня перехватило дыхание – ее отбрасывала громадная птица! Я взглянула в небо – ничего. Волосы на моей голове шевельнулись, мурашки пробежали по рукам. Невидимая птица улетала вдаль, и я, с большего расстояния, сумела оценить размах ее крыльев. Их кончики скользили по домам и верхушкам деревьев, высаженным вдоль границ парка, обнимавшего со всех сторон футбольное поле. Невероятно! Тень неслась все дальше и дальше и наконец скрылась из виду.

Я стояла на верхнем ряду трибуны, и мое сердце колотилось так, словно я только что пробежала несколько километров, спасая свою жизнь. Я тщетно напрягала глаза, надеясь еще раз взглянуть на тень, а потом в изнеможении опустилась на скамейку. Имелось только одно объяснение странному феномену, который наблюдала только я, – над Фурано пролетал акуна ханта, и он хотел, чтобы я знала о его существовании.

* * *

Я нашла их могилы случайно. Со звенящей пустотой в голове возвращалась я на вокзал, вперив взгляд в уличное покрытие и надеясь снова увидеть ту огромную тень, которая так и не появилась.

Я остановилась и огляделась, когда поняла, что уже довольно долго иду неизвестно куда. Улица была мне незнакома – сегодня я точно по ней не ходила, а значит, она не могла привести меня на вокзал Фурано. Я потянулась к сумочке, собираясь вытащить спасительный смартфон, и тут мне на глаза попался самодельный указатель с надписью «Старое кладбище Фурано», висевший в створе узкой дорожки, проложенной между оградой из цепей и задами многоэтажек. Я перешла улицу и зашагала мимо гудящих трансформаторов, хозяйственных дворов, маленьких садиков и старого разбитого фонтана в центре крошечной площади с потрескавшейся брусчаткой.

Кладбище заросло травой и кустарником, увитым лианами, желтые головки одуванчиков высовывались между камней. Покосившиеся, покрытые мхом квадратные надгробия торчали из осевших холмиков земли.

В ограде из цепей обнаружился перекрываемый воротами, ныне распахнутыми, проход. Небольшая табличка над ним гласила «1868–1975». Это старое заброшенное кладбище, укрытое от чужих глаз в глухом переулке, действовало в те годы, когда были живы мои родители. Несомненно, я бывала здесь девочкой, но то, что видела теперь, разительно отличалось от деревенского некрополя тех давних лет.

Может, здесь захоронен прах моих родителей?

И я принялась методично обследовать кладбище, раздвигая траву и ветви кустов и читая все надписи на изъеденных временем камнях. Первым я нашла надгробие Кито. Он умер в 1947 году. Я замерла перед камнем, вспоминая высокого, полного сил мужественного оружейника. Когда я видела его в последний раз, мне и в голову не могло прийти, что он когда-нибудь умрет.

Тоска охватила меня, когда я проходила мимо надгробия матери Тоши. Она была тихой, скромной женщиной, по словам Кито, горячо любившей мужа-оружейника, застенчивой домоседкой. Мне не довелось познакомиться с ней поближе. Она умерла через год после Кито.

С затаенной болью подошла я к следующему надгробию, но на нем значилось чье-то незнакомое имя, оно не принадлежало Тоши. Я двинулась дальше, стараясь как-то приготовиться, чтобы устоять под бурей чувств, которая непременно накроет меня, когда я увижу имя моей любви на заросшем мхом камне. Но я читала чужие имела – кого-то мне так и не удалось вспомнить, чей-то облик всплыл в памяти. Вот пекарь, он много смеялся и постоянно курил перед своей лавкой. Рядом с ним покоился бедняга, у которого не было зубов – его лицо ввалилось внутрь, и деревенские дети постоянно над ним потешались. А вот женщина, которая день за днем сидела у окна и наблюдала за тем, что происходит на улице, но никогда не покидала свой двор, а посылала дочь выполнять ее поручения. Мне она казалась старухой.

Я чувствовала себя относительно спокойно и уверенно, только это был самообман – я просто изо всех сил сдерживала бесконечную печаль, которая захлестнула меня, едва я увидела надгробие мамы. Я прочла выгравированную надпись «Батья Сусуму», узнала, что она умерла всего через три года после моего исчезновения, и зарыдала. Горячие слезы потекли по моим щекам. Я прижала ладонь к камню, к ее имени. Почему она умерла такой молодой? О, я знала это настолько же ясно, как и то, что солнце встает на востоке, – моя дорогая мама не пережила моего исчезновения. Рассказала ли ей что-нибудь Аими? Пыталась ли сестра отыскать меня и спасти? Или она просто вычеркнула меня из жизни и вышла замуж за Тоши, стала ему приносящей удачу женой, чего я никогда не могла сделать?

– О, мама, – прошептала я. – Мне так жаль. По своей воле я никогда не покинула бы тебя. – Слезы текли из моих глаз, а птицы беспечно щебетали, бабочки и пчелы кружили над зарослями цветущих сорняков. Миру не было никакого дела до моей боли.

Я повернула голову и, хотя глаза отказывались фокусироваться, на табличке, прикрепленной к надгробию, прочла имя отца. Он умер в 1949 году, что объясняло, почему камень выглядит недавно вытесанным. Я оплакивала и его, доброго человека, который делал все возможное, чтобы обеспечить нам с Аими хорошую жизнь. Сестра, конечно, не покоится на этом кладбище – если никто не осмелился поднять на нее руку, она до сих пор жива и, наверное, давно покинула Японию. В наши дни путешествовать легче легкого, а Аими, как все кицунэ, невероятно любопытна и азартна.

Я стояла на коленях перед надгробными камнями родителей, и рыдания сотрясали мои плечи. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.

– Лучше отпустить то, что осталось позади, – прозвучал глубокий голос у меня за спиной, – и стремиться к тому, что впереди.

Я всхлипнула, поднялась на ноги и развернулась, вытирая слезы, чтобы хоть что-то видеть – тот, кто обратился ко мне, говорил на диалекте, который я сама использовала в детстве.

– Разве это плохой девиз? – Самый высокий мужчина, которого я когда-либо видела в своей жизни, стоял, прислонившись к металлическому столбу ворот. Он был одет в черные джинсы и белую футболку под расстегнутым когда-то черным жилетом. Его длинные блестящие черные волосы были наполовину убраны с лица и завязаны в хвост. Высокий лоб и скулы купались в солнечных лучах, во впадинах щек затаились тени. Загар и недельная щетина свидетельствовали о том, что незнакомец предпочитает проводить время на свежем воздухе. Черные вразлет брови придавали ему грозный вид, но полные сострадания глаза с ореховыми радужками сглаживали это впечатление. Он стоял, перекинув одну невероятно длинную ногу через другую, но не поза, а пара белых конверсов заставила уголок моего рта приподняться.

Этот парень мне сразу понравился. Это он отбрасывал ту огромную тень, которая прошла надо мной на футбольном поле, это он, ханта, освободил Инабу от демона. Интересно, сколько японцев могли бы похвастаться если не таким, но хотя бы сравнимым ростом?

– Я думала, что осталась совсем одна, – сказала я, вытирая лицо и глотая слезы. На меня напала икота.

– Ошибаешься, – он чуть улыбнулся, – ты, дитя эфира, никогда не бываешь одна. – Он расплел ноги и направился ко мне, перешагивая через камни и траву. Остановился рядом и посмотрел на надгробия. – По ком ты плачешь, маленькая ханта?

– По моим родителям, – всхлипнула я. – Я не попрощалась с ними.

– Понимаю, – сказал он. – У всех нас в жизни случаются какие-то трагедии. – Он остановился перед камнями и тихо прочитал: – Ока-сан и Батья Сусуму.

– Как ты меня нашел? – спросила я.

Он вскинул на меня полные удивления глаза.

– Я не искал тебя. Так вышло. Я летел по своим делам и заметил тебя с высоты. И обнаружил, что твой тамаши пропал. Я никогда не встречал ханта, утратившего свой тамаши. – Он пожал плечами. Вышло грациозно. – Мне стало любопытно.

Любопытно? Я моргнула. А я-то думала, он спустился с небес, чтобы помочь мне. Оказывается, наша встреча – глупая случайность.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Акико. А тебя?

– Юдай[45]. Из рода Ямигу. Теперь, впрочем, это не имеет особого значения. Мирским властям, конечно, до всего есть дело, да только мои контакты с ними минимальны, – он закатил глаза, – и слава небесам. Куда катится этот мир!..

– Ты – тот ханта, что помог Инабе?

Непринужденная манера держаться, которую демонстрировал Юдай, совершенно выбила меня из колеи – мне казалось, что мир соскочил со своей оси и теперь крутится по собственному произволу, не подчиняясь законам неба и Вселенной. Ханта выглядел именно так, как описал его Инаба, но почему-то я полагала, что он окажется внушительной личностью, мудрецом и всеобщим спасителем. А он не сильно отличался от парней из колледжей, которые приходили на вечеринки с участием моих канадских подруг!

– Инаба? – Юдай призадумался.

– Из Киото. Босс якудза с татуировками они, – подсказала я. Неужели Юдай умудрился забыть человека, который срезал ирэдзуми со своей кожи?!

Ханта от души рассмеялся, показав ровные белые зубы.

– Знаешь, сколько я спас людей, подходящих под это описание? – Он покачал головой. – Я не спрашиваю их имена. Не имеет смысла. А теперь, если ты готова отсюда уйти, – Юдай обвел рукой кладбище и указал на открытые ворота, – не сходить ли нам куда-нибудь поужинать?

– Хм… – Я моргнула от неожиданности. – Да, я не против. Но… ты говорил, что оказался здесь по делам. У тебя есть время поесть?

– Дело еще не поспело, – нараспев ответил он, удивив меня еще больше.

– Не поспело?.. – Я запнулась, смутившись.

– А я всегда голоден. – Он усмехнулся, глядя на меня. – А ты разве нет?

– Наверное, – пробормотала я, прислушиваясь к себе. По правде говоря, эмоции все еще настолько переполняли меня, что мысль о еде появилась бы в моей голове последней. Но я не собиралась упускать шанс пообщаться со своим сородичем ханта.

Вслед за Юдаем я пробралась к воротам, и мы вместе пошли по дорожке назад, в современный Фурано.

Глава 20

Юдай заказал столько еды, что ее хватило бы на шестерых: жареную рыбу, щупальца осьминогов, рис, суп мисо, роллы маки, нигири и темаки. И литр горячего саке. Он подливал мне, едва моя чашка пустела, и то и дело напоминал, сунув в рот что-нибудь:

– Ты ведь знаешь, что мне неприлично самому наливать себе саке?

– Извини, – спохватывалась я, хватая обернутую в салфетку горячую керамическую бутылку и выполняя свою обязанность сотрапезника. В очередной раз наполнив его чашку пахнущей дрожжами жидкостью, я пояснила: – Просто ты пьешь саке быстрее, чем кто-либо, кого я знаю.

Он осушил чашку, я немедленно налила еще и поставила бутылку на пол, наблюдая, как Юдай поглощает суши. Мне было интересно, насытится ли он когда-нибудь.

– Значит, ты нашел меня не для того, чтобы помочь мне? – спросила я, зачерпывая палочками немного риса и отправляя его в рот.

Юдай закончил жевать, взглянул мне в глаза и ответил совершенно искренне:

– Я не в силах помочь тебе. Я бы обязательно попробовал, если бы мог. – Он сопроводил свои слова кивком и изрядной порцией щупалец осьминога с рисом.

– Почему не можешь? – Я налила ему еще одну чашку саке.

Он на мгновение перестал жевать.

– Ты действительно этого не знаешь?

Я покачала головой. Юдай проглотил прожеванное и запил его.

– Что с тобой случилось? Как ты потеряла свой тамаши?

Предупредив Юдая, что история длинная, я рассказала ему о своей семье, о том, как в тот день мы с Аими дурачились в лесу и наткнулись на Даичи, как он схватил мой тамаши и сделал меня своей рабыней.

Слова текли свободно – очевидно, запрет Даичи говорить на эти темы не действовал, когда моим слушателем являлся ханта. Как это было приятно – первый раз за долгие годы не давиться звуками, не врать, а излагать все четко и ясно! Я не захлебнулась в собственных эмоциях лишь потому, что изо всех сил старалась не привлекать к себе внимание персонала заведения, где мы ужинали.

Юдай, казалось, позабыл о еде. Он внимательно слушал, не отрывая глаз от моего лица. Его брови взлетели, когда я живописала, как Даичи проглотил мой тамаши.

– Интересно, зачем он это сделал? – пробормотал Юдай. – Чтобы удержать тебя в своей власти, этого совершенно не требовалось. Странная выходка.

– Думаю, он опасался, что я попробую сцепиться с ним и вернуть тамаши. Или выкрасть его потом.

– Ему было достаточно отдать мысленный приказ, и ты ничего бы не смогла сделать в любом случае. Хм… – Юдай почесал подбородок. – Продолжай.

Теперь пошла речь о долгих годах моего рабства – как Даичи доставил меня в Канаду, как я день и ночь сидела в клетке, как лет десять назад получила приказ обернуться девушкой и отправиться в школу, чтобы в совершенстве выучить английский язык и стать похитителю полезной.

Юдай, ужасаясь и испытывая искреннее недоумение, покачал головой.

– Не понимаю, какой смысл в такой бесконечно долгой жизни, если вся ее сомнительная ценность – гнить заживо в каком-то заштатном городке на бесконечно далеком от родины континенте, – подвел он итог своим размышлениям. – Теперь ему понадобился меч. И он обещал в обмен на него вернуть тебе тамаши, правильно?

Я кивнула.

– Он приказал, чтобы я использовала способности ханта только для достижения этой единственной цели.

– И ты даже сейчас, за тысячи километров от него, не можешь ослушаться?

Я снова кивнула.

– Это непреодолимо. Он владеет мной.

– Кошмар. Выходит, ты никогда не охотилась на демонов и не одолевала их? – Юдай вздохнул и снова принялся есть. Я посмотрела, как он набивает рот рисом, и грустно призналась:

– Никогда даже не слышала, как это делается. – Я наклонилась через стол. – Теперь ты понимаешь, с чего я решила, будто ты искал меня, чтобы помочь? Научить…

В этот момент к нашему столу подошла официантка, чтобы узнать не собираемся ли мы заказать что-нибудь еще. Юдай подъел почти все, но наши миски с рисом еще не опустели. Подумав, он попросил еще темаки и еще одну бутылку саке. Девушка поклонилась и исчезла.

Юдай вздохнул.

– Ты мало что знаешь о себе и своих способностях. Думаю, я сумею рассказать тебе кое-что весьма интересное. Но объяснять, как стать настоящей ханта, – уволь, пожалуйста. Это противоречит самой нашей природе, понимаешь?

Мое сердце упало. И я честно ответила:

– Нет. В чем противоречие?

– Наши действия основаны на вере. Мы исполняем свое предназначение, не обладая инструкциями и не имея доказательств. Даже если я покажу тебе, что и как делаю сам, повторить у тебя – у любого ханта, кто оказался бы на твоем месте, – не получится. Ты просто не сможешь этого сделать – все индивидуально. Но демонстрацией я искалечу тебя. Ты станешь неспособной обрести веру ханта. – Его брови страдальчески изогнулись, а уголки губ поехали вниз. Такого выражения на его лице я еще не видела за короткое время нашего знакомства. Вероятно, это было отражение суммы самых негативных эмоций Юдая. – Лучше быть мертвым, чем лишенным веры.

Ах вот, значит, как!.. Хорошо. Его отказ делиться информацией только усилил мою жажду весьма специфических знаний.

– А пару вопросов можно?.. Инаба рассказывал мне о встречах с тобой. Ты ему говорил, что не можешь убить они. Это странно: охотиться и не убивать. – Раз Юдай не готов поведать мне о том, как действуют ханта, почему бы ему не поделиться со мной сведениями о нашей законной добыче?

Он ухватил палочками изрядную порцию риса, переправил ее в рот, прожевал и покачал головой.

– Вовсе нет. Так все устроено.

– А кто их истребляет?

Юдай дернул плечом. Я научилась понимать это движение – дескать, не знаю.

– Ответ нужно искать в эфире. Но мы созданы не для того, чтобы их убивать.

– Чтобы изгонять, верно?.. – Мой рис давно остыл, и есть его мне не хотелось. Саке приятно согревало кровь.

Пришла официантка с порцией темаки и бутылкой саке. Собрала пустые тарелки, стоявшие перед Юдаем. Мы поблагодарили ее и спросили еще сашими с тунцом. Она, уходя, окинула Юдая долгим взглядом, задержавшись на его лице и широких плечах, на его сильных руках. Он не заметил. Возможно, просто привык к пристальному вниманию к собственной персоне либо не придавал этому значения.

Я покрепче ухватила керамический кувшин в неизменной салфетке и, налив ему свежего саке, поставила ее возле стола.

– Там, на кладбище, ты сказал, что твое «дело еще не поспело». Может, пояснишь, мне ужасно любопытно.

Юдай удовлетворенно вздохнул – похоже, наконец утолил голод, – но все же внимательно осмотрел оставшиеся на столе тарелки. Схватил последний конус темаки и откусил половину. Я подавила смешок. То, как ел этот великолепный ханта, напомнило мне моих канадских одноклассников-спортсменов, отчаянно пытавшихся в перерывах между тренировками накидать все подряд в вечно пустой желудок.

– Ты как самая большая в мире колибри. Всегда в пяти минутах от голодной смерти, – не удержавшись, подначила его я.

Юдай улыбнулся, не переставая жевать.

– Это не так уж далеко от истины, – сказал он, покончив с темаки. – Попробуй снабдить топливом такое тело, как у меня, и посмотрим, сколько ты протянешь без еды.

– Хорошо сказано. – Честно говоря, я ела не больше, чем мои подруги, кроме Джорджейны, конечно, но при ее росте за метр восемьдесят это было оправданно. Юдай возвышался бы над Джорджи, вероятно, на добрых полголовы, и, вполне логично, ему требовалось поглотить тысячи калорий, чтобы прожить день.

– Ты, наверное, утратила вместе с тамаши и зрение ханта? – спросил Юдай, потянувшись к миске с супом мисо. Опустошив ее несколькими длинными глотками, он причмокнул, поставил миску прямо на поднос официантки и с вожделением уставился на блюдо с сашими из тунца, выложенными в форме цветка, которое та как раз ставила на наш стол.

– Трудно утратить то, чего не имел, – вздохнула я. – Аими уверяла меня, что оно появится, когда я немного повзрослею.

– Вот отстой! – Юдай нахмурил брови. – Этот твой старик забрал тамаши у ребенка! – Он сердито закинул в рот пять кусочков сашими и проглотил их почти не жуя. – Без зрения ханта ты не сможешь охотиться.

– Ты не ответил на мой вопрос…

Он кивнул, проглатывая очередной сашими.

– Это связано со зрением. Когда оно появится, а это непременно случится, уверяю тебя, ты поймешь, что я имел в виду. – Юдай перевел дух, глотнул саке и взглянул на меня. Его лицо стало серьезным. – Похоже, ты никогда не задумывалась о том, чего добиваются демоны. Да, они – злобные и нечестивые порождения хаоса, которые питаются кровью и страхом… – Кровь отхлынула от моего лица при этих его словах. – Но зло – неотъемлемая часть нашего мира. Свет не может существовать без тьмы, и люди по разным причинам порой выбирают темную сторону. И тогда они становятся уязвимы для демонов. Некоторые, те, кому здорово не повезло, кто стал жертвой чудовищного обмана, даже стремятся заручиться их поддержкой, видя в них избавителей от горя и бед!

Я поперхнулась.

– Невероятно! Как способно помочь хоть кому-то зло?

Юдай вскинул темную бровь и поднял палец:

– Не совершай ошибку, недооценивая силу демонов. Они, следуя путем обмана, могут влиять на события, происходящие в земном царстве. Оглянись! Тут и там гремят войны. Народы думают, что сражаются друг с другом, но это иллюзия. Их враги – не солдаты армии противника из плоти и крови, а демонические сущности, занимающие высокие посты. Когда-то роль акуна ханта была очень велика, и сейчас мы снова востребованы. Зло шествует по миру, и его распространению особенно способствуют люди, облеченные властью. Демоны поняли, что могут влиять на судьбы мира через его элиты, а те готовы на любые сделки.

– Потому что демоны делают их более могущественными?

– Именно, – кивнул Юдай. – Люди, которые заключили с ними сделку, вне нашей досягаемости. Но тем, кто ощутил желание освободиться, ханта обязаны помогать. Только это должно быть не мимолетное настроение. Если человек подчиняется демонам добровольно, в обмен на что-то вроде славы или богатства, и лишь порой подумывает, что это нехорошо, мы не в силах помочь. – Он покачал головой и налег на остывший рис, приправив его овощами.

– Это, выражаясь обиняками, «незрелые плоды», да?

Поспешно проглотив все, что было во рту, Юдай с энтузиазмом кивнул.

– Только тот, кто, едва не утратив себя, прошел через ад, кто стал одержим, кого призванный демон поставил на колени и надругался над его душой, может воззвать к нам и освободиться. – Он сглотнул, кадык на его шее дернулся. – Тогда прозревает сердце человека. И он не головой, а всем своим существом понимает фатальность заключенной сделки, видит духовными глазами, что, если демон и дарует какие-то земные блага, закончится всё только разрушением и смертью. – Юдай снова поднял палец. – И тогда человеком овладевает отчаяние, он горько сожалеет о своем поступке и жаждет только одного – освободиться. – Иллюстрируя эти слова, он сжал кулаки и ударил ими себя в грудь. – Дух его вопиет, и это слышно за много километров. – Юдай зажмурился, лицо его исказилось, отражая агонию, которую испытывали прозревшие люди. Потом глаза его распахнулись, и он одновременно раскрыл оба кулака, широко растопырив пальцы. Восторг и изумление читались теперь на лице ханта. – И тогда такие, как я и ты, способны прийти ему на помощь.

Я уставилась на Юдая, вжавшись в спинку кресла. Мурашки ползли по моей коже. Я слушала его как завороженная. Голос ханта понизился почти до шепота:

– И это означает – срок вышел, плод поспел. Нет ничего лучше, чем изгонять демонов. – Выражение его глаз стало мечтательным – как у любого профессионала, который любит свою работу.

– Я испытаю все это, когда обрету зрение ханта?

Он кивнул и стал прежним – спокойным и невозмутимым, больше никакой театральщины я не замечала.

– Более или менее. – Он цапнул забытый на блюде ролл суши палочками для еды и отправил его в рот.

– А еще вопрос про твой размах крыльев, – сказала я, мысленно возвращаясь к огромной тени, которая проплыла надо мной сегодня днем.

Он сглотнул, стукнул кулаком по груди и тихонько рыгнул.

– Извини. – Он поморщился и огляделся, стараясь убедиться, что не оскорбил чувства какого-нибудь посетителя. – Это привлекло твое внимание, да?

– А как иначе? – Я прикрыла рот рукой, чтобы не обидеть его своей улыбкой. – Как тебе удается достигать таких размеров? – Он хихикнул. – У тебя водоросли застряли. Вот там, – сказала я, указывая на своих зубах, где случилась неприятность.

– Спасибо. – Он слизнул зеленую ниточку и изобразил голливудскую улыбку, показав больше зубов, чем клавиш на пианино. – Так лучше?

– Прекрасно! – рассмеялась я. Чем больше времени я проводила с Юдаем, тем больше он мне нравился.

– Я вешу больше сотни килограммов. У птиц полые кости. Самый крупный пернатый хищник с размахом крыльев в три метра редко достигает пятнадцати. Если я использую всю свою массу… – он пожал плечами.

Я прикинула:

– Ты перекроешь футбольное поле в два, а то и в три раза. – Почему мне никогда не приходило в голову, что мой реальный вес и размах крыльев как-то связаны? Я всегда воспроизводила существующих в природе птиц, полагая, что так и должно быть. Однако вчера, чтобы управиться с вакидзаси, мне пришлось модифицировать принятый облик – не знаю, бывают ли такие крупные орлы этого вида… Но проанализировать, что я сама же предприняла, как-то не удосужилась. Хм, так каким же будет размах крыльев сорокакилограммового зяблика, если у птицы полые кости?..

Юдай закашлялся – все-таки вредно в таком темпе забрасывать в себя еду и вести беседу одновременно – и постучал себя кулаком по груди.

– Да побольше. – Он сказал это без всякой гордости, просто констатировал факт.

Я уставилась на него.

– Ты когда-нибудь измерял?

Он рассмеялся.

– Нет, зачем?

– А если бы пришлось для пользы дела?

– Километр тебя устроит? – И Юдай подмигнул мне.

– Вау!.. – Я приоткрыла рот от изумления и шепотом – мимо нашего столика прошла официантка – словно последняя дурочка переспросила: – Километровый размах крыльев?..

– Ага! А могу в облике колибри порхать от цветка к цветку. В этом преимущество ханта. – Он откинулся на спинку стула, кажется, вполне удовлетворенный ужином. Стол между нами выглядел весьма своеобразно: на моей половине было чисто и пусто, а перед Юдаем медленно высыхали капельки соусов, валялись зернышки риса и в случайном порядке стояли тарелочки и миски из-под супа со скомканными промокшими салфетками.

– Что, наелся, гранд-колибри? – не очень в это веря, поинтересовалась я.

Бросив тоскливый взгляд на пустую посуду, Юдай поднял глаза и с надеждой улыбнулся.

– Десерт?

Глава 21

– И куда ты теперь? – спросила я, когда мы вышли из ресторанчика. День угасал, тени сгустились. Меня внезапно охватила паника – а что, если Юдай сейчас распрощается и уйдет? Я удивилась сама себе – мне совершенно не хотелось с ним расставаться. Интересно, это потому, что он ханта, или совсем по другой причине…

– На вокзал. Я снял квартиру в Тоттори. А ты?

– Мне тоже туда надо, я поселилась в отеле «Гато», – сказала я.

И мы дружно зашагали к железнодорожной станции. Шли молча, со стороны выглядели, вероятно, очень забавно – высоченный парень лениво переставляет ноги, а рядом шустро семенит этакая пигалица.

Мы без проблем купили билеты, загрузились в поезд, и он повез нас к временным жилищам. Я ужасно нервничала и, пока деревья и горные пейзажи мелькали за окнами вагона, лихорадочно искала повод остаться с Юдаем подольше. Он был первым и единственным ханта, которого я видела в своей жизни. Он был добрым и веселым парнем. И я могла разговаривать с ним о чем угодно. Необходимость вернуться в свой маленький номер и сидеть там в полном одиночестве, терзаясь воспоминаниями и надеждой, в ожидании звонка Даичи, вызывала у меня ужас.

Мы благополучно доехали, вместе покинули вокзал Тоттори и пошли в сторону делового центра города.

– Мне туда, – вскоре сказал Юдай, обозначая большим пальцем направление – прямо противоположное тому, которое требовалось мне.

Не осмеливаясь попросить его не оставлять меня одну, я судорожно сглотнула и промямлила:

– Хорошо.

– Пошли со мной, – предложил Юдай. – Только по пути мороженое купим.

Мое сердце подпрыгнуло от радости. Да я и от тараканов не отказалась бы, лишь бы побыть еще немного с Юдаем.

– Неплохая идея.

– Никакого давления, – сказал он, вскидывая руку. – Только если ты не против.

– Я за, – заверила его я.

Мы с Юдаем взяли несколько стаканчиков мороженого в маленьком магазинчике в центре города и, потихоньку его подъедая, миновав пару кварталов, оказались у высокого многоквартирного дома. Перед его фасадом шелестели яркой листвой увитые лианами деревья, а с балконов свисали гирлянды цветов. Я прислушалась к себе – удивительное дело: иду в гости на ночь глядя к едва знакомому парню, и не испытываю при этом и тени тревоги за свою безопасность! Но Юдай не человек. Он ханта. А если один охотник не сможет доверять другому охотнику, то кому вообще тогда доверять?

С ложкой во рту Юдай отпер дверь квартиры и широко распахнул ее, приглашая меня войти первой. Мне его съемное жилище сразу понравилось – просторно и чисто. Балконная дверь была открыта, и ветер, надувая парусами белые занавески, шевелил листья декоративного растения, установленного в керамическом горшке посреди стола. А основным предметом меблировки была аккуратно застеленная белыми простынями исполинская кровать, изголовьем упиравшаяся в стену.

– Как тебе удалось снять жилье с этаким ложем? – воскликнула я. – Мне кажется, все кровати в Японии делают под мой рост.

– Это было нелегко, поверь. Ребята из арендной конторы расстарались. – Юдай с мороженым в руке закрыл дверь, в два шага пересек комнату и опустился на узкую кушетку у изножья кровати. – Я неприхотлив, но ненавижу, когда ноги свисают! – Он внезапно смутился и покраснел. – Скажешь, избалованный, да?

Я рассмеялась и села в кресло напротив него.

– А откуда у ханта деньги на все это?

– Бизнес жены, – сказал он, подцепляя ложкой мороженое.

Моя улыбка растаяла, словно снег на солнце, и я ничего не могла с этим поделать.

– Так ты женат! – Вот уж ни за что бы не подумала. У меня сложилось стойкое впечатление, что Юдай настолько поглощен своей миссией ханта, что на человеческие дела и заботы его просто не хватит. И выглядел он холостяком, обручальное кольцо не носил, как, впрочем, и какие-либо иные украшения.

– Был, – пояснил он, – она оставила меня лет шесть назад. Мне не в чем ее винить. Земным женщинам нужны мужья, которые всегда будут рядом, а я часто отсутствовал. На самом деле это было неизбежно.

– И теперь она оплачивает твои расходы?

– Нет, что ты. Мы, когда разошлись, разделили все имущество поровну. Расстались по-дружески. Она владела медиакомпанией – сама ее основала несколько десятилетий назад, и только недавно продала. Выручила целое состояние. Я был партнером в инженерной фирме в Токио, тоже преуспевал. – Он грустно посмотрел в свой пустой стаканчик из-под мороженого, а затем поставил его на журнальный столик. – После развода я вложил почти все, что у меня было, в акции – они приносят неплохой доход, – уволился с работы и сосредоточился на своем предназначении. Планировал посвятить этому пару лет, но прошло уже шесть и… – он откинулся назад и широко раскинул руки, как бы говоря: «И посмотри на меня».

– Ясно. – Растаявшие остатки моего мороженого плескались на дне стаканчика. Доедать их не хотелось. Я приткнула свой стаканчик рядом с Юдаевым.

– А ты что собираешься делать, когда получишь назад свой тамаши? – Юдай, подавшись вперед, поставил локти на колени и сцепил пальцы.

У меня голова пошла кругом.

– Что? – Я села прямее.

– Ты снова обретешь свой тамаши. Что ты будешь делать тогда? – терпеливо произнес он, перефразируя свой вопрос.

У меня перехватило дыхание. Я не позволяла себе и помыслить об этом. Но на самом деле совсем скоро, через пару дней или часов, Даичи получит вожделенный вакидзаси в синих ножнах, а я – свой тамаши. Но я так долго была рабыней, что ничего другого и представить себе не могла.

– Не знаю, – пробормотала я.

Юдай озабоченно вскинул брови.

– Как это не знаешь?

Я покачала головой. Перед моими глазами промелькнуло лицо Тоши – как он смотрит на меня сверху вниз влюбленными глазами.

– Долгие годы только желание вернуться к жениху заставляло меня просыпаться по утрам. Но в какой-то момент я поняла, что его, наверно, давно похоронили, и просыпалась просто по инерции. Люди столько не живут… – Я запнулась.

Юдай пристально смотрел на меня.

– Ты была помолвлена?

Я кивнула.

– Давным-давно. Годы и годы назад… – Груз украденных у меня лет висел на моих плечах, словно куртка с набитыми свинцом карманами. Слезы второй раз за день подступили к глазам. Мне казалось, я смирилась с утратой, но нет, стоило вернуться домой, как бы сильно ни изменилось все вокруг, и боль вновь полоснула по сердцу истертым ножом.

– Не печалься, – мягко сказал Юдай. – С тамаши тебя ждет удивительное, полное невероятных возможностей будущее. И как симпатичную девушку, и как бессмертную ханта. Всегда будет чем заняться.

Я улыбнулась трясущимися губами, благодаря его за поддержку.

– А как насчет тебя? Ты продолжишь охотиться? – полюбопытствовала я, вытирая непролитые слезы.

– Пока да, – кивнул он. – Надеюсь, я почувствую, когда снова придет время где-то осесть. Мне всегда казалось, что было бы неплохо получить человеческий опыт, дети и все такое. Я вроде как попробовал, но ничего не вышло… – Он скорчил гримасу и пожал плечами. – Думаю, для ханта важно знать, каково это – жить обычной человеческой жизнью. – Он откинулся и, заложив руки за голову, потянулся. – Но сейчас я никогда не бываю так счастлив, как во время полета в эфире. Там, наверху…

– Настоящая чистота и совершенство, – подхватила я, вспоминая, как мое маленькое «я» исчезло и осталось только ощущение безграничной любви и свободы, разлитое по эфиру. Где-то там, на высоте больше девяти километров, в тонком слое озона находится рай для ханта, прохладное пустое пространство, так поразившее меня своей запредельной красотой. Интересно, каково будет снова оказаться там, но уже вместе с моим тамаши?

– Да, – подтвердил Юдай. – Жаль, мы не можем остаться там навсегда. – Он душераздирающе зевнул. Так заразительно, что я зевнула тоже.

Он привстал, снял жилет, бросил его на изножье кровати, переполз на нее и повалился на спину. Двигался он так спокойно и естественно, что у меня не возникло никаких возражений. Я усмехнулась:

– Саке одолело? – Встала, размяла ноги – находилась за день, – сгребла стаканчики из-под мороженого и, отыскав под раковиной мусорное ведро, отправила их туда.

Юдай тяжело вздохнул, закрывая глаза.

– Просто устал. И сыт.

– Тогда я пойду, не буду мешать, – я повернулась к двери. У меня на языке вертелось попросить у Юдая телефон, электронную почту или что-то в таком роде, но прежде чем я открыла рот, он открыл глаза.

– Оставайся, Акико. Здесь ты в безопасности, – он повернулся на бок и поднял длинную руку, – маленькая ханта.

Не чувствуя и тени сомнений, я забралась в постель и свернулась калачиком, прижавшись спиной к груди Юдая. Он накрыл меня рукой, я, ощущая тепло его могучего тела, расслабилась и через несколько минут сладко заснула под надежным крылом.

Глава 22

По привычному ощущению пустоты в кровати я почувствовала, что Юдай ушел, еще до того, как открыла глаза, перевернулась на другой бок и посмотрела на оставленную его головой вмятину в подушке. Там, в ямке, лежала сложенная записка. Я села и развернула ее. Почерк Юдая меня позабавил. Жирные росчерки с красивыми изгибами гласили: «Оставайся, сколько захочешь. Мой дом – твой дом. Ушел проверить свою цель». Ниже был нацарапан, видимо второпях, номер телефона с припиской: «На случай, если тебя не будет, когда я вернусь».

Я записала номер в свой смартфон и отправила Юдаю сообщение, чтобы он знал мой. И услышала характерное жужжание, доносящееся из прикроватной тумбочки. Его мобильник остался в квартире. Ничего удивительного – Юдай покинул ее в облике птицы и все свои вещи оставил тут. При ближайшем рассмотрении джинсы, футболка с жилетом и нижнее белье, аккуратно сложенные, обнаружились на стуле у окна, а кроссовки стояли под ним. Мне стало интересно, как Юдай собирается проникнуть в свое жилье после возвращения. Должно быть, где-то снаружи спрятал ключ. Ветерок приподнял занавеску перед балконной дверью. А, так она не закрыта, как и окно у меня в номере! Тогда и ключ прятать не надо, влетай себе на здоровье.

Лениво размышляя о пользе оставленных открытыми дверей и окон, я вспомнила о вакидзаси, слезла с кровати и поплелась в ванную: справила нужду и побрызгала в лицо водой. Потом я натянула башмаки и, покинув квартиру Юдая – дверь с легким щелчком захлопнулась за мной, – отправилась в свой отель.

По дороге я купила свежий апельсиновый сок с мякотью и, потягивая его через широкую трубочку, на ходу принялась просматривать сообщения и фотографии в нашем общем с подругами чате.

Все было познавательно и интересно. А в конце ленты мое внимание привлек снимок, на котором были запечатлены Тарга и ее мать, Майра, одетые по высшему разряду. Тарга объясняла, что они были на торжественном приеме по случаю завершения проекта. Я увеличила изображение и вгляделась, прищурившись от усердия. Красивые они обе, мать и дочь. Но что-то явно изменилось. Тарга. Я сфокусировалась на ее лице. Оно выглядело иначе – кожа казалась бледнее, чем я помнила, и стала более гладкой, какой-то переливчатой, а зелено-голубые глаза буквально светились. Похоже, подружка использовала какой-то фильтр!

Я улыбнулась про себя и быстро набрала сообщение: «Привет, ребята. Отличный снимок, Тарга».

Сразу откликнулись Сэксони: «Кто это?!» и Джорджейна: «ОНА ЖИВА».

Я ответила: «Очень смешно».

Подключилась Тарга: «Все в порядке? Мы все думали, когда же ты наконец напишешь».

Я почти дошла до своего отеля – оставалось только свернуть за угол, что я и проделала, к счастью, глядя вперед, а не в смартфон. И немедленно шмыгнула назад, чуть не захлебнувшись соком. Аппетит мигом пропал, а сердце заколотилось прямо в ушах – тип с татуировкой на шее, которого я видела в лавке портного, сидел на скамейке в двух шагах от входной двери гостиницы.

Я торопливо набросала сообщение: «Все ок. Убегаю. Извините, у меня всего несколько секунд», сунула смартфон в сумочку и снова заглянула за угол. Мужчина сидел у моего отеля, под моим окном, пусть и тремя этажами ниже – это не могло быть совпадением. Тоттори достаточно велик и богат прекрасными парками, чтобы я поверила, будто тип, который слышал мой разговор с портным, прогуливаясь, случайно забрел сюда и решил отдохнуть именно на этой скамейке. Он здесь из-за меня! Другого объяснения не существует. И наверняка он на связи с Райденом. Приступ паранойи заставил меня шмыгнуть в тень кустов и внимательно оглядеться – нет ли слежки? Интересно, была бы я сейчас жива, если бы явилась вчера вечером в отель?

Голова шла кругом. Проблемы вырастали одна из другой. Во-первых, мне нужно попасть в свой номер. Проделать это можно либо как обычные постояльцы – войти в гостиницу, как-то миновав подозрительного соглядатая, подняться по лестнице и воспользоваться ключом, – либо влететь в открытое окно в облике птицы. Райден знает, что я ханта, но стань я воробьем – вон их сколько на улице! – и при определенной доле везения проскочить в номер незамеченной будет не очень сложно. Но как покинуть гостиницу с рюкзаком и вакидзаси? И это проблема номер два. А есть и третья – кимоно, за которым придется зайти в швейную мастерскую. Если Райден задумал меня изловить, ему достаточно отправить пару якудза к портному – рано или поздно я все равно там появлюсь.

Не имея представления, как распутать этот клубок, я пошла прогуляться – примерно час бродила по торговому центру, рассматривая витрины и притворяясь, что выбираю какие-то тряпки. Я очень надеялась, что типу с татуировкой надоест меня ждать, если он там по мою душу, и путь будет свободен. Однако, когда я вернулась и заглянула за угол, картина была прежней. У меня живот свело от страха. Определенно слежка.

И я решила вернуться в квартиру Юдая. Пока шла, придумала довольно пристойный план вызволения своих вещей, не осуществимый, к сожалению, без помощи гранд-колибри. Если он еще не вернулся, придется ждать, выбора нет. Можно было еще, конечно, позвонить, но этого делать я не стала, а просто нашла нужный дом, поднялась по лестнице и постучала в дверь.

И, к моей радости, она распахнулась. Юдай встретил меня дружелюбной улыбкой.

– Ты вернулась! Я как раз собирался ответить на твое сообщение.

– Привет! Хорошо, что ты дома. Как все прошло?

Он махнул рукой.

– Легче легкого. Когда человек готов, демоны осыпаются с него, словно спелые вишни в июле. – Он посторонился и позволил мне войти в квартиру. – Что-то случилось? Ты выглядишь обеспокоенной.

Я переступила с ноги на ногу.

– Возникла небольшая проблема.

Юдай нахмурился.

– Итак?..

И я принялась рассказывать…

* * *

Тени стали длиннее, когда я снова окольными путями подошла к своей гостинице и заглянула за угол. На скамейке сидел незнакомый человек. Я удивилась и обрадовалась, но, как немедленно выяснилось, напрасно – мужчина поднес к губам сигарету, рукав его рубашки натянулся на локте, и из-под манжеты выглянуло татуированное запястье. Якудза караулят меня по очереди?

Я закрыла глаза, собрала волю в кулак – в простом плане, который мы с Юдаем доработали, мне предназначалась роль приманки – и снова высунулась на мгновение. Якудза сделал последнюю затяжку, швырнул окурок на тротуар, взглянул на часы, а затем достал из кармана смартфон и принялся что-то в нем листать. Я помахала воробью, устроившемуся на верхушке дерева напротив скамейки. Он пересек двор и влетел в единственное открытое окно на третьем этаже. Если бы якудза вздумал заняться созерцанием окрестностей, мне следовало своим появлением отвлечь его, но он не отрывал глаз от экрана своего мобильника. Я спряталась, посчитала про себя до ста и опять выглянула из-за угла – якудза сидел на прежнем месте, а в окне моего номера маячил Юдай, воздевший большой палец вверх. Меч был у него.

Теперь рискованная часть.

Я вышла на улицу и спокойно, прогулочной походкой, направилась к входу в отель, не обращая внимания на устроившегося на гостиничной скамейке человека. Он только-только вытащил из пачки новую сигарету, да так и застыл с ней. Потом движение возобновилось, и сигарета оказалась у якудза во рту.

Я спиной чувствовала его цепкий взгляд. А когда взялась за ручку входной двери, все волоски на моем теле встали дыбом – мужчина поднялся со скамейки и направился ко мне. Желание броситься наутек было нестерпимым, но я подавила его и проскользнула в холл. Тихо, пусто, за стойкой регистрации ни души, зато распахнута дверь в офис, и из него доносится шелест бумаги и жужжание принтера.

Я на цыпочках пробежала мимо стойки и лифта, беззвучно открыла дверь на лестничную площадку, просочилась внутрь и затаилась, прижавшись к створке. Открылась входная дверь. Быстро, но стараясь не шаркать подошвами, я спустилась на цокольный этаж и присела на корточки. Дверь надо мной открылась, и якудза, который преследовал меня, рванул вверх по лестнице. Я вздохнула, радуясь, что его топот заглушает грохот моего сердца.

Когда хлопнула дверь третьего этажа, я вскочила вспугнутым зайцем, в несколько прыжков одолела два лестничных пролета и холл – за стойкой пусто, принтер жужжит – и выскочила за дверь отеля. Свернула и беспечно зашагала вдоль здания по тупиковой аллее, которую было не видно из окна моего номера.

– Юдай? – прошептала я, чувствуя, как пот стекает по моей спине.

Он выглянул из-за мусорного бака, состроил мне потешную гримасу и выпрямился во весь свой рост. Похоже, Юдай принял человеческий облик с пару минут назад, потому что успел натянуть только джинсы. Мне прежде не часто доводилось видеть полураздетого мужчину, и я, обнаружив, что торс Юдая пробуждает во мне какие-то неясные эмоции, поспешно отвела глаза. И тут он бросил мне мой рюкзак с торчащим из него вакидзаси! Я умудрилась поймать его и едва не разрыдалась от облегчения.

– Мы сделали это!

– Спокойней, спокойней. – Юдай продел голову в ворот футболки и сунул босые ноги в кроссовки. – Ты обладаешь массой преимуществ – тебя постоянно недооценивают из-за того, что ты худенькая маленькая девушка.

– Я не смогла бы сделать это без тебя, Юдай. Спасибо.

– Не за что. Если бы они знали, на что ты способна, они бы приставили к тебе трех, а то и четырех бойцов, и не по очереди, а сразу. Вряд ли Райден сказал им, кто ты, – к чему рисковать доверием подчиненных? Заставлять людей думать, что мир духов всего лишь миф, – одна из самых эффективных стратегий обмана. – Юдай наставил большой палец на конец аллеи. – Давай попрыгаем.

Возвращаться к фасаду гостиницы и рисковать привлечь к себе внимание нам не хотелось, а аллейка, на которой мы стояли, упиралась в высокий забор. Мы подошли поближе к нему. Юдай взял у меня рюкзак, перекинул его через плечо, наклонился, сцепил пальцы и кивнул мне. Я поставила ногу на эту ступеньку, оттолкнулась, подлетела, схватилась за верхнюю часть забора и перевалилась через нее. Теперь надо было прыгать, но я не решилась. Юдай подскочил, легко подтянулся, перекинул ноги и ловко приземлился по ту сторону забора. Потом вскинул руки – дескать, слезай. Я легла животом на верхний край забора и стала сползать, наконец ладони Юдая обхватили мои голени, я оттолкнулась и упала в его объятия. Кровь прилила к моим щекам, насколько приятным и естественным было это ощущение – я прижималась к нему, будто мы знали друг друга с самого детства. Потом Юдай поставил меня на тротуар.

Мы пробежались трусцой до конца переулка, а потом двинулись дальше, к дому Юдая. Внезапно до меня дошло, что я совершила мерзкий, несвойственный мне поступок – не расплатилась за отель! Я резко остановилась.

– Скверная история! Я ведь не выписалась.

Юдай сбавил темп и оглянулся на меня.

– Кредитка у тебя есть? – Я кивнула и потрусила дальше. – Позвони на ресепшен и скажи, что пришлось неожиданно уехать и ты переведешь нужную сумму на какой-то там счет. Все будет в порядке.

– А если якудза станут допытываться у персонала обо мне?

– Акико! – он посмотрел на меня. – Что за чушь лезет тебе в голову?

Я нахмурилась. Конечно, в отеле меня видели только один раз, при заселении, и оставалось надеяться, что якудза в это поверят. Но меня мучила и моя проблема номер три.

– Э-э… А не поможешь мне еще в одном деле?

– Если ты не попытаешься убедить меня показать тебе, как я изгоняю демонов, не вопрос.

– Думаю, они вычислили, где я живу, потому что я засветилась в швейной мастерской в центре Тоттори – заказывала кимоно. Я не уверена на все сто процентов, но когда портной снимал с меня мерки, один тип вышел из задней комнаты и уставился на меня. – Я вздрогнула, вспомнив его холодный, оценивающий взгляд.

– Татуировка?

– Мне так показалось. Из-под воротничка выглядывал край рисунка. Хотя есть на свете оригиналы…

Юдай кивнул. Мы свернули в парк – это был кратчайший путь к его дому, – и под нашими ногами зашуршал мелкий гравий.

– Якудза печально известны тем, что влезают в любой бизнес, который им приглянется. Может, портной замешан в каких-то грязных делишках и они работают вместе, или якудза ему угрожают. Кто знает… – Он посмотрел на меня с любопытством. – А зачем тебе кимоно?

– Это идея Даичи. Вещь из натурального шелка…

Юдай замер, и его глаза расширились.

– Гениально! А как ты его используешь?

Я рассмеялась.

– Ты так быстро сообразил.

Он заправил выбившуюся из хвоста прядь за ухо.

– Удивительно, что это не пришло мне самому в голову.

– То есть ты знаешь, что шелк – единственное вещество, которое не растворяется в эфире?

– Скажем так: единственное, о котором знаю я.

– А почему так?

– Шелкопряды – тоже существа эфира. Они гораздо ниже в иерархии, чем мы, но все же. Даичи не объяснил тебе этого?

Я перевесила рюкзак с одного плеча на другое. Юдай взял его у меня и надел, как то и подобает. И, при его росте, обычный городской рюкзак мигом превратился в детский, прямо-таки малышовый.

– Спасибо. И нет, Даичи никогда ничего мне не объяснял.

– Так какая техника использования?

– Я сворачиваю кимоно в шарфик и повязываю его на шею. Если превращаюсь в маленькую птичку, он болтается, если в крошечную – приходится его куда-то прятать, но это редко. Оно тонкое и легкое. С карманом, в нем хранятся тапочки. Наверное, мне удобно его использовать, потому что я такая маленькая. А вообще в нем нет ничего особенного.

– Мне нравится. Хочу сшить себе такое же. Я сверкал голым задом перед столькими людьми, что стыдно вспомнить. Удивительно, что меня до сих пор не арестовали за непристойное поведение.

Я рассмеялась. Почему-то мне казалось, что большинство людей не прочь мельком увидеть обнаженного Юдая, хотя, конечно, подобное зрелище, если его к тому же не ожидаешь, – это стресс.

– Может, лучше шорты с майкой? Или короткий комбинезон? – предложила я. – Нацепив кимоно вроде моего, ты привлечешь внимания не меньше, чем если бы разгуливал голышом. И к чему тебе тапочки? – Я хихикнула, представив, как Юдай шествует по многолюдному тротуару в одном только тонком шелковом кимоно и исполинских тапочках. – Организация бытия ханта – темный лес для непосвященных. – Я усмехнулась.

– И ты говоришь это мне? – скорчил гримасу Юдай. – Да я столько раз выбирался из жгучей крапивы и терновника, что моя задница никогда не будет прежней.

Я прыснула со смеху, и тут зазвонил мой мобильник. Я достала его из рюкзака и, шепнув Юдаю: «Даичи», поднесла к уху.

– Слушаю, кумитё.

– Я в Киото, – буркнул Даичи. В трубке фоном звучал странный гул – то ли неподалеку работал какой-то механизм, то ли шли какие-то помехи, вероятно, потому что мы оба пользовались канадскими симками, будучи в Японии, и, находясь неподалеку, разговаривали через какой-нибудь Ванкувер или Торонто.

Услышав голос Даичи после стольких дней хоть относительной, но свободы, я вновь ощутила себя рабой. И повела себя так, будто он мог видеть меня – сникла и потупилась.

– Да. Я в Тоттори, как вы и велели. Куда мне следует прийти? – Даичи заговорил, и я замерла – казалось, мне в затылок дохнул зловещий призрак: глаза сами собой закрылись, мурашки побежали по всему телу. – Да. Я знаю это место, – тихо сказала я. Мне хотелось спросить: «Почему именно там?», но я не осмелилась и лишь добавила: – Я там буду. – Трубка пискнула и смолкла.

Стало ужасно тихо. Потом гравий заскрипел под кроссовками Юдая – ему надоело стоять и ждать неизвестно чего.

– И что?

– Он в Киото, – выдавила из себя я, глядя на Юдая. – Я встречусь с ним завтра на рассвете. – Эмоции накрывали меня волнами. Ужас. Предвкушение. Неуверенность. Волнение.

На лице Юдая проступила медленная, но радостная улыбка. Потом он обнял меня за плечи, и мы пошли дальше.

– Завтра на рассвете ты станешь свободной ханта. Это даже символично.

– Если Даичи сдержит свое слово, – вздохнула я. Горечь сомнения возобладала над всеми прочими эмоциями. Я стану свободной? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, в это слишком трудно поверить. Любой другой вариант развития событий был куда реальней!

– Где он хочет с тобой встретиться? – спросил Юдай, когда мы подошли к его дому.

– Знаешь, именно это меня тревожит, – призналась я, закусывая губу. Мы вошли в здание и начали подниматься по лестнице. – Так-то ничего особенного – вершина труднодоступного утеса с видом на океан. Только это место когда-то имело для меня огромное значение.

Глава 23

Когда я вышла из поезда в Фурано, было еще темно, но птицы уже приветствовали на свой лад скорое появление солнца. Воздух был чистым и сладким. Я выехала пораньше, поскольку скверно ориентировалась в нынешнем городе Фурано и слабо представляла, насколько изменились его окрестности. Надежды, что удастся отыскать через столько лет знакомую тропу, я не питала. Разумнее всего было выйти через лес к океану и там скорректировать направление. И еще мне предстоял нелегкий подъем.

Я прикинула маршрут по GPS до медвежьего угла, где находилось старое кладбище, и зашагала по улицам вдоль спящих домов, время от времени попадая в конусы света от фонарей. Оказавшись на памятном перекрестке, я свернула в переулок между двухквартирными коттеджами, отмахала несколько малоэтажных кварталов и наконец-то очутилась на опушке леса. Отсюда разбегались десятки тропинок.

Ориентируясь на шум волн и запах океана, я пошла дальше, то и дело налетая на трамплины и прочие неровности рельефа на трассе для горных велосипедов и пугаясь каких-то темных пятен в кронах деревьев – похоже, здесь был устроен еще и веревочный парк. Все это действовало мне на нервы, и я включила фонарик на своем смартфоне.

Даичи – глубокий старик. Зачем ему понадобилось назначать встречу в таком отдаленном и труднодоступном для него месте? Я ничуть не удивилась бы, обнаружив его, обессилевшего и потерянного, где-нибудь в ближайших кустах.

Тропа, которую я выбрала почти случайно, пошла вверх сначала по камням, а потом и по скальным выступам, напоминавшим естественные ступени, только слишком высокие, чтобы подниматься по ним без напряжения. Когда небо окрасилось в розовый цвет и сумерки поредели настолько, что можно было выключить фонарик, я взмокла от пота.

За моей спиной хрустнула ветка, я вздрогнула и резко обернулась – никакого движения, только ветерок трогает листья. Я замерла, обратившись в слух, но, кроме щебетания птиц, не уловила ничего. Когда-то я знала этот лес как свои пять пальцев, но мы слишком долго были в разлуке. Я скинула с одного плеча рюкзак, чтобы поменьше пекло спину, и продолжила подъем. Бледный свет начал проникать сквозь лесной полог, окутывая все мягким сиянием.

Послышавшийся справа шум снова заставил меня застыть, внимательно осматривая подлесок. Какое-то животное, крупнее зайца, но меньше оленя, пробиралось по камням. Я прищурилась, сожалея, что не в силах обрести зрение хищной птицы. Что-то серое и мохнатое выскользнуло из-за дерева и исчезло за камнем. Я выдохнула – всего-навсего лисичка! – и полезла дальше. Через несколько минут лиса появилась снова, на сей раз ее серая мордочка высунулась из-под куста чуть выше по тропе.

– Когда-то я знала одну лису, – тихо сказал я ей, продолжая идти. – Но черную и намного крупнее тебя. Она была очень хитрая. – Лисица опустила голову и, развернувшись, скрылась среди листвы. Но я успела немного ее рассмотреть – сизо-серый мех, залысины на боках, глаза цвета позеленевшего свинца.

Я возобновила подъем, уже понимая, что тропинка ведет меня в нужное место. Лиса больше не попадалась мне на глаза, но я знала, что она где-то рядом. Время от времени за моей спиной ломался сучок или шелестела ветка.

До цели оставалось совсем немного, шум волн и крики чаек сопровождали меня последние метры пути. Я одолела еще один скальный выступ, миновала полосу деревьев и вышла на вершину утеса, где делилась секретами со своей старшей сестрой, где призналась в своей любви и впервые коснулась губ любимого своими губами.

Но как сильно все изменилось! Раньше вершина утеса была такой широкой, что вряд ли удалось бы перебросить камень с одной ее стороны на другую, а расщелина в ее центре – настолько глубокой, что, стоя на ее дне, я, повернувшись лицом к океану, видела только бескрайнее голубое небо. Теперь скала разломилась вдоль, и половина ее обрушилась вниз. Роща стала непроходимой, словно джунгли, только тропинки полностью не заросли, видно, сюда часто ходили жители Фурано. Уцелевшая часть скалы была более истертой и гладкой от дождя.

Мой взгляд упал на шерстяную подстилку армейского зеленого цвета и небольшой кожаный ранец, прислоненный к стволу дерева. Даичи провел здесь ночь? Сам он стоял на краю обрыва спиной ко мне, сцепив руки за спиной, и смотрел вниз на бьющиеся о берег волны. Мне стало не по себе. И не потому, что утес стал совсем другим, и не из-за присутствия Даичи. Дело было в том, что он был одет в традиционные белые самурайские одежды. Я прижала мгновенно похолодевшие руки ко рту, ощущая в груди вместо сердца кусок льда. Я знала, что означают эти белые одежды.

Даичи услышал мои шаги, но никак не отреагировал. Я подошла к краю обрыва и встала рядом с ним. Поднимающееся над горизонтом солнце слепило глаза, и я глянула вниз. Волны облизывали громадные камни и вбитые между ними столбы, кидая туда-сюда несколько привязанных к ним потрепанных рыбацких лодок. Пляж, на котором мы так часто бывали с Аими и так редко и мало с Тоши, размыло. А все это появилось.

Намерение Даичи больше не приводило меня в ужас. И просьба не завершать так жизненный путь истаяла на моих губах. Более того, я осознала и успела укорить себя за недогадливость, – прошло не больше времени, чем требуется, чтобы сделать хороший вдох, – что никакого иного способа вернуть мне тамаши нет. Ведь он внутри Даичи. А Даичи был – и, думаю, оставался – самураем. Для них это почетная смерть. Самураи давних пор всегда носили два меча: катану для врагов и вакидзаси для себя.

Я сняла рюкзак с плеча и достала из него короткий меч в синих ножнах. Даичи слегка наклонил голову в мою сторону. Выражение его лица было спокойным, даже довольным. Я протянула ему вакидзаси.

– Ты не подвела меня. – Он взял меч обеими руками и, держа на уровне пояса, внимательно осмотрел его. Потом взялся за рукоятку и вытащил клинок из ножен. – Я не видел этот вакидзаси сто лет.

Металл засиял на солнце. Даичи проверил лезвие большим пальцем и, казалось, остался доволен.

Именно тогда я заметила катану, прикрепленную к его поясу, – такая же рукоять, такие же синие ножны, инкрустированные перламутровыми деревьями. Даичи вытащил длинный меч и протянул его мне. Я растерянно посмотрела на старика. Потом до меня дошел смысл его безмолвной просьбы. Самурая, решившего совершить сеппуку[46], обычно сопровождал секундант или верный друг. После того как воин вспарывал себе живот, друг обезглавливал его, прекращая земные страдания. Я сглотнула и отшатнулась.

– Пожалуйста, не заставляйте меня, – прошептали мои помертвевшие губы. Если Даичи отдаст приказ, я исполню его, независимо от того, найду в себе мужество или нет…

Он посмотрел мне в глаза. На моей памяти он всегда был старым, морщинистым и с мертвыми, нет, с полными скорби глазами. Но сейчас в них светилась надежда.

Мы стояли, словно изваяния на вершине утеса – Даичи протягивал мне меч, а я не принимала его, хотя с замиранием сердца поняла, что он не собирается диктовать мне свою волю. Причина проста – у меня нет выбора. Я не смогу равнодушно смотреть, как он корчится в агонии и медленно истекает кровью. Сеппуку не отнесешь к быстрым способам умереть.

Я обеими руками схватила меч за рукоятку. Во рту пересохло, отчаянно хотелось протереть глаза. Неужели это происходит на самом деле? Это не бред, не кошмарный сон? Неужели мне предстояло обезглавить моего похитителя и властелина?

Даичи полностью развернулся ко мне и церемонно поклонился в знак благодарности – первый раз за долгие десятилетия. Я поклонилась в ответ. Он подождал, пока я выпрямлюсь, и, вновь повернувшись к океану, опустился на колени. Аккуратно пристроил на выступе скалы вакидзаси. Оставляя Даичи наедине с собой, я отступила от края обрыва и попыталась унять нервную дрожь. Меня мутило при мысли о том, чему я стану свидетелем и что мне предстоит. Даичи вынул из-за пояса конверт, исписанный кандзи[47], положил его рядом с собой и придавил камнем. Развязал пояс и распахнул кимоно, обнажив живот.

Я запаниковала. Мне этого не вынести. Смотреть на Даичи было хуже, чем на то, как Райден унижает и избивает Фудзио, намного хуже. И я, стараясь ступать потише, устремилась под защиту леса, волоча с собой катану и бормоча: «Нет, нет, не может быть». Прислонившись к могучему стволу пихты, я вытащила меч из ножен, взялась за рукоять обеими руками и повернула клинок вверх, наставив его кончик к кронам и небу. Опустила. Перевела дыхание и повернулась лицом к обрыву.

Поза Даичи немного изменилась – он склонил голову как бы в задумчивости. К чему были обращены его мысли в эти последние мгновения, я не пыталась и гадать. Но все это было чистое безумие. Я надеялась, что не так, смертью и кровью, закончатся наши отношения.

Его тощая старческая рука потянулась к вакидзаси, и я, обливаясь потом, опустила глаза. Зажала рот рукой, чтобы подавить рыдания.

Кричали чайки, шумел океан. И никаких посторонних звуков – ни стона, ни вскрика. Я рискнула посмотреть и увидела, как старик в белом одеянии, безмолвно, словно в немом кино, повалился на бок.

– Даичи! – попыталась крикнуть я, но получился сдавленный всхлип. – Нет!

Печаль и сожаление заполнили мое сердце до краев. Другой путь существовал, но ни он, ни я не попытались его найти! Глядя сквозь слезы на старика, я покачала головой и покрепче ухватила меч. Я должна положить конец его страданиям. Совершить акт милосердия. Почему никто никогда не говорил мне, что милосердие стоит так дорого?!

Я медленно шла к обрыву, когда на самом краю, над телом Даичи появился сияющий белый шарик. Мой тамаши. Прищурившись, я шагнула вперед, поднимая катану, и застыла вне себя от изумления: бледная кожа на шее и лодыжках Даичи внезапно стала пепельно-серой и начала рассыпаться. Тело старика осело, взметнулась туча пыли. Порыв ветра подхватил ее, понес вдоль утеса и взметнул над океаном.

Подняв лицо к небу, я стояла и смотрела, как серое облачко медленно тает в воздухе. Теперь от Даичи не осталось ничего, кроме моих воспоминаний. Да еще белое кимоно со штанами-хакама, два самурайских клинка и какое-то письмо. Обрел ли старик покой?

Я всхлипнула от облегчения. В конце концов, мне не пришлось поднимать на него меч. В тот момент, когда тамаши покинул тело Даичи, оно моментально истлело – если бы старик умер, как то ему полагалось, лет сто назад, его останки теперь имели бы именно такой вид. Прах к праху, пыль к пыли.

Я смахнула слезы, присела и потянулась к тамаши. Звук чьих-то торопливых шагов заставил меня обернуться, но я не успела рассмотреть подбежавшего. Он резко ударил меня ладонью по шее, я отлетела в сторону, крича от боли. Катана выскользнула из моих разжавшихся пальцев и, звеня, покатилась по скале. Цепляясь за камни, я чудом умудрилась не свалиться в океан.

Свет моего тамаши внезапно померк. Я перекатилась на спину, отодвигаясь подальше от края обрыва, и, смаргивая слезы боли, приподняла голову. На меня упала тень возвышающегося надо мной человека. В одной руке он сжимал мой тамаши – белое сияние пробивалось сквозь сомкнутые пальцы, потом ладонь раскрылась, и яркий свет озарил лицо того, кто на меня напал. Это был Райден. Я узнала оябуна, хотя половину его лица скрывали солнцезащитные очки, и свет моего тамаши отражался в их стеклах. У меня перехватило горло. Как он меня выследил? Неужели по номеру телефона – я назвала его портному, а потом разговаривала с Даичи! Я зажмурила глаза, проклиная собственную глупость.

– Тамаши ханта. – Райден издал изумленный смешок, словно не веря в свою удачу. – Я и представить себе не мог, что его так легко добыть. Подано на блюдечке.

– Нет! – хрипло вскрикнула я. Мое сердце остановилось, мозг отказывался поверить в то, что видели мои глаза. – Райден, не надо!

Оябун опустил мой тамаши в карман своего пиджака и похлопал по нему, словно это была редкая монета или банкнота.

Ярость переполняла меня. Кровь прилила к лицу и загудела в ушах. Я вскочила на ноги и бросилась за катаной. Всего несколько минут назад я сомневалась, смогу ли убить человека, даже если это будет облегчением его страданий. А теперь я думала только об этом. Я не могла смириться с тем, что у меня снова отнимут свободу. На этот раз, вероятно, навсегда. Освобождения из этого плена не будет. Перспектива оказаться под властью они, особенно после всего пережитого, приводила меня в бешенство.

Я схватилась за рукоять катаны обеими руками и вскинула ее, собираясь напасть. Каждый нерв был под напряжением. Лезвие трепетало в воздухе.

– Я лучше умру, чем буду служить тебе, – прорычала я. – Верни мне тамаши. – В голове проскочила мысль, не обратить ли клинок против себя, поскольку мои шансы одолеть оябуна равны нулю.

Райден не выглядел встревоженным – даже скучающим.

– Или что?

Я начала разворачивать клинок для удара, но он был таким длинным и неудобным, а обращение с мечом настолько чуждым для меня, что двигалась я как муха в сиропе. Райден метнулся черным смерчем и ногой выбил катану из моих рук. Боль пронзила правое запястье и огнем поднялась к плечу.

Мои ноги подкосились, и, всхлипнув, я упала на колени. Клинок с лязгом покатился по камням и застрял в расщелине. Пронзительный горестный вопль вырвался из моей груди – я не могла добраться до оружия, я вообще ничего не могла сделать, беспомощная, одинокая и в вечной власти своего злейшего врага.

О как я желала умереть на этом самом месте!

– Прекрати, – огрызнулся Райден. – Замолчи. И вставай.

Гневный крик застыл в моем горле, и я была вынуждена подняться на ноги. Слезы застилали глаза, сквозь них угадывалась бескрайняя синева океана и озаренное восходящим солнцем небо. Я уставилась на край обрыва, желая броситься вниз.

– Даже не думай об этом, – рявкнул Райден. Он подошел к месту самоубийства Даичи, поднял край кимоно, запятнанного в районе колен побуревшей кровью. Взметнулась и закружилась в воздухе пыль. Вакидзаси выпал из складок ткани и упал на скалу. Райден наклонился и поднял его. Осмотрел лезвие – чистое и блестящее, ведь кровь Даичи обратилась в прах и осыпалась.

Я хотела крикнуть предводителю якудза, чтобы тот не смел трогать клинок, но горло словно сдавил стальной капкан. Мысль, что Райден прикоснется к чему-то из вещей Даичи, была мне отвратительна. Странно, ведь старик обошелся со мной ничуть не лучше проклятого оябуна. И в тот момент я призналась себе, что, несмотря ни на что – стокгольмский синдром? – заботилась о нем.

– Стоило ли оно того, детка ханта? – спросил Райден, убирая вакидзаси в ножны и мерзко хихикая. – Теперь ты принадлежишь мне… – Внезапно он перестал смеяться и насторожился. Я повернула голову.

Из-под деревьев на скалу вышел молодой мужчина. Длинные черные волосы, на затылке собранные в хвост, простая рубашка на пуговицах, штаны-хакама и поверх них широкий тканый пояс. За него заткнута катана в ножнах из красной кожи. Мужчина выглядел точно так, как в прошлый раз – в последний раз, когда я его видела, такой же красивый и такой же сильный. Я поняла, что грежу наяву, что сошла с ума, не в силах справиться с обрушившимся на меня ужасом. И это – прекрасная галлюцинация. Ведь Тоши давным-давно мертв.

Глава 24

Мое сердце замерло, а затем заколотилось, как в лихорадке. Мне хотелось пошире раскрыть глаза и вдоволь насмотреться на любимого. Но я потрясла головой и зажмурилась, решив изгнать из моего беспросветного будущего эту сладкую галлюцинацию. Но, когда я открыла глаза, Тоши никуда не исчез.

– Она не твоя, – тихо сказал он, не сводя глаз с Райдена. – И никогда не будет твоей.

Райден обнажил зубы в том, что на любом другом лице сошло бы за улыбку.

– Кто ты такой? – рявкнул он. – Деревенский дурачок?

Тоши не шелохнулся. И, хотя это было немыслимо, невозможно, он не являлся призраком или галлюцинацией – красивый загорелый парень, каких можно встретить в десятке университетских городков или баров Киото, только те не носят расшитые пояса с заткнутыми за них клинками.

– Верни ей тамаши, – приказал оябуну Тоши, сохраняя смертоносное спокойствие. – И сделай это быстро. – Его ладонь лежала на рукояти катаны.

Невозмутимость Тоши заставила Райдена серьезнее отнестись к вероятному противнику. Я взглянула на оябуна, оценивая его шансы. Он выше, шире в плечах, сильнее Тоши. Его сердце черно, он убивал и готов убивать и глумиться.

Улыбка Райдена стала шире, его лицо исказилось и обрело демонические черты, памятные мне по той ночи в крепости. С быстротой, свидетельствующей о многолетней практике, оябун выхватил из наплечного крепления под пиджаком пистолет. Дуло маленького орудия убийства, механического воплощения якудза из стали и полимеров, уставилось на Тоши из руки своего хозяина.

– Или что? – буркнул Райден, свободной рукой снимая солнцезащитные очки и убирая их в нагрудный карман пиджака. Без придающих ему сходство с человекоподобным насекомым стекол на носу оябун все равно выглядел жутко. Я хотела крикнуть Тоши, чтобы он бежал. Каждая жилочка в моем теле напряглась в ужасном ожидании грохота выстрела и последующего глухого удара о камни бездыханного тела моего любимого.

Тоши с нарочитой медлительностью занял боевую позицию, расставив ноги и переместив вес тела вперед, на пальцы. Выровнял угол наклона катаны – так на лодке мастер-рулевой поправляет румпель. И слегка наклонил голову. В каждом его движении читался вызов.

Переводя взгляд с одного мужчины на другого, я почти подслушала их безмолвный разговор. Тоши бросил перчатку непобедимому якудза, и смыть с себя оскорбление, просто нажав на курок и прикончив противника, Райден уже не мог.

Он глухо зарычал. Прицелился раз, другой, третий, покрутил пистолетом, выписывая его дулом знак бесконечности – смертоносные восьмерки. Тоши не двигался, казалось, даже не замечал, что смерть готова вылететь из своего голубого стального улья.

Райден рассмеялся, и магазин пистолета полетел в одну сторону, а сам пистолет в другую. При падении они неприятно брякнули.

– Повеселимся, – сказал Райден, и я снова услышала голоса они. Шипением и низким гулом они наполнили воздух. Оябун скинул пиджак и наплечную кобуру. Не торопясь, расстегнул белоснежную рубашку. Татуировки они ярко и грозно засверкали в лучах утреннего солнца.

Я смотрела на валяющийся на камне пиджак Райдена, напрягаясь изо всех сил, но ноги отказывались мне повиноваться, как и голосовые связки. Я взглянула на Тоши, пытаясь привлечь его внимание, сообщить ему глазами, всем лицом, что я приду на помощь, если только доберусь до того, что спрятано в кармане пиджака.

Не знаю, заметил ли Тоши мои гримасы. Наверно, нет. Спокойный, даже безмятежный, он стоял и ждал. Мое сердце пело от любви к нему, от восхищения его мужеством, проявленным перед лицом смертоносного противника.

Райден нагнулся и подобрал выбитую у меня катану Даичи, взвесил ее в руке, оценивая. Взялся обеими руками за рукоять, вскинул руки и устремил клинок вертикально вверх. Длинное лезвие торчало над его вдовьим пиком, как сверкающий стальной рог. Выставленные напоказ татуировки, казалось, ожили. Тела кои, извиваясь, поплыли по широкой груди оябуна, они принялись корчить рожи и скалить зубы. Обычный человек счел бы все это иллюзией, вызванной движениями накачанных мышц, но демонические образы на коже Райдена жили своей собственной жизнью. И сами по себе могли обратить в бегство слабого духом противника.

На Тоши отвратительное зрелище не произвело никакого впечатления.

Райден взревел и с разбегу бросился в атаку. Тоши не стал ничего предпринимать – не отклонился, не шагнул вперед, вообще не сдвинулся с места.

Мое горло вздулось от слов, которые пытались вырваться наружу, и давление все нарастало. Я не могла смотреть на то, что сейчас произойдет, и не могла отвести глаза.

Каждый шаг Райдена эхом отдавался в моих ушах, его кожаные туфли разбрасывали песок и камешки. Пространство между противниками казалось непреодолимо огромным, но в одно мгновение Райден обрушил на Тоши удар, который должен был рассечь его от плеча до паха. В одно мгновение все было бы кончено. Но там, куда опустился клинок, Тоши не оказалось. Он, согнув колени, отклонился назад настолько, чтобы лезвие катаны прошло в безопасных нескольких сантиметрах от его лица.

В глазах Райдена мелькнуло удивление, но его репутация грозного бойца не была дутой, и с нарастающим «Ки-ай!» он швырнул клинок снизу вверх, исполняя смертоносный «ласточкин хвост». Тоши резко развернулся на пальцах выставленной вперед ноги, и лезвие, не встретив никакого препятствия, раздирая воздух, устремилось вверх, к безмятежному небу.

Не успел оябун излить свой гнев, как катана Тоши, покинув наконец ножны, пришла в движение. Райден в последний момент сумел отвести клинок от собственного горла.

Снова на краткий миг противники застыли лицом к лицу и вновь как будто обменялись безмолвными репликами. Полный огня взгляд Тоши и игравшая на его губах легкая улыбка гласили: «Моя очередь!»

Райден с рычанием оттолкнул клинок Тоши подальше. И тот не возражал, а, используя энергию удара, развернул свою легкую катану и затем бросил ее вниз, целя по голеням противника. Габариты Райдена сработали против него – ему пришлось в своеобразном танце отступать, оберегая ноги от змеиного языка яркой стали. Тоши не стал его преследовать – не продвинулся ни на шаг. И лицо его осталось спокойным и сосредоточенным, что, должно быть, уязвило главаря якудза больше тысячи оскорблений.

Темные глаза Райдена полыхали. Он нервно переступал с ноги на ногу в нескольких шагах от противника, держа катану наготове. Внезапно оябун скинул роскошные кожаные туфли, нагнулся и сорвал носки. Его голые ступни погрузились в мягкую лесную почву.

Райден распрямил спину и набычился, готовый продолжать поединок. Теперь он воспринимал Тоши всерьез. Катана Райдена полыхнула на солнце – он бросился вперед. Орудуя более длинным и тяжелым мечом, оябун начал серию прощупывающих уколов и ударов. Имея преимущество в росте, Райден целил в уязвимые места – горло, подмышки, пах, – всякий раз надеясь достичь успеха, но Тоши уворачивался, ловко отводя клинок противника. Теперь они синхронно, как танцоры, двигались по вершине утеса. Райден все больше сил вкладывал в удары, используя немалую мощь плеч и спины. Татуировка краснокожего демона на его позвоночнике гротескно выгибалась и корчилась, зеленые глаза они мигали, губы, жаждущие крови Тоши, кривились.

Под натиском оябуна Тоши легко, экономно расходуя силы, переступал с ноги на ногу, отклоняясь то в одну, то в другую сторону от клинка, который, словно металлический язык голодного демона, отчаянно стремился испробовать вкус его крови. Из-под ступней Тоши разлеталась мелкая галька, они скользили по большим камням и траве…

В какой-то момент диспозиция изменилась: теперь Тоши оказался спиной к обрыву, недалеко от меня и места, где лежала одежда Даичи. Райден счел это благоприятным и сделал молниеносный выпад. Но его босая нога скользнула по краю расколотого камня. И Тоши отреагировал стремительно и точно, будто с самого начала поединка ждал этого момента. Его катана со свистом рассекла воздух и ушла, оставив за собой кровавый след. Это произошло так быстро, что я не видела сам удар, а лишь догадалась, что клинок Тоши достиг цели, когда Райден вскрикнул и отшатнулся, прижимая раненую руку к груди. Теперь оябуну пришлось орудовать тяжелой катаной Даичи только одной рукой, и удары его стали медленными и случайными. Тоши бросился на противника, словно атакующая кобра. Его поющий в воздухе клинок погнал Райдена к лесу. Якудза пока парировал все быстрые плавные удары, отпрыгивая, уклоняясь и стараясь при этом удержаться на ногах, но атаковать был уже, кажется, не способен. Вот он замешкался, горячий и красный, и кончик бритвенно-острой катаны Тоши выпил еще пару капель его никчемной жизни. Лицо они на животе оябуна потеряло глаз. Райден сдержал крик и, вне себя от ярости и страха, оскалившись, отчаянно рванулся вперед. Схватил клинок Тоши за гарду и использовал рукоять, словно кистень. На рубашке Тоши появилась прореха, и кровь окрасила разорванную ткань. Оябун немедленно развил успех – провернулся на пятке одной ноги и нанес сокрушительный удар в бок Тоши другой.

Я беззвучно заорала во все горло, которое отказывалось мне подчиняться.

Тоши отлетел к деревьям и сложился пополам, задыхаясь. Но он все же сумел выпрямиться, прижимая руку к животу, и вскинул меч. Лезвие его заметно дрожало.

Однако Райден даже не думал возобновлять поединок – он торопливо поднимался к обрыву, поскальзываясь на камнях. Тоши – его лицо раскраснелось от гнева на трусливого и вероломного противника – двинулся следом, хотя и более осторожно, чем раньше. Но когда он понял, что цель негодяя – выброшенный пистолет, Тоши прыгнул, словно большая кошка, мгновенно сократив расстояние.

Райден подобрал пистолет, но, пытаясь дослать обойму раненой рукой, оступился. Тоши надвигался на него, словно тайфун, замахнувшись для последнего, освобождающего удара. Слепой инстинкт спас предводителя якудза – он бросился на землю, и катана Тоши пронеслась над головой.

Райден схватил кимоно Даичи и с силой швырнул его в лицо Тоши. Плотная ткань, пропитанная прахом старика, обмоталась вокруг головы Тоши, он отпрыгнул, одновременно срывая ее. Пыль взметнулись в небо. Тоши отбросил кимоно, явно испытывая смущение, что попался на глупую уловку трусливого противника, замер на миг, протирая глаза, и сплюнул.

– Косинукэ![48]

Оябун сумел-таки сладить с обоймой и, рыча проклятия, дослал патрон в патронник. Тоши кошкой развернулся к лежащему на земле противнику, который вскинул пистолет.

Пистолет рявкнул, катана запела. Я содрогнулась от грохота выстрела, словно в меня ударила молния. Райден закричал, увидев кровоточащий обрубок чуть ниже запястья. Вдохнув, он снова закричал, но катана Тоши сверкнула на солнце, и крик превратился во влажное бульканье.

Райден схватился за горло слабеющей рукой – кровь пузырилась, воздух пополам со стонами ускользал из-под его пальцев. Несколько ударов сердца, и тело оябуна обмякло. Его открытые глаза уставились в небо.

Тоши тяжело вздохнул, прижав свободную руку к красному пятну на рубашке, которое стало стремительно алеть и расползаться. Он содрогнулся от боли, но, хватая губами воздух и опираясь на катану, устоял на подкашивающихся ногах.

Со смертью оябуна мое тело вновь стало мне повиноваться, и из горла вырвался крик, сотканный из всех звуков, которые я пыталась издать с тех пор, как увидела Тоши. Я прыгнула к нему, и Тоши, с усилием повернувшись ко мне лицом, раскрыл свои объятия.

Он захрипел, когда наши тела столкнулись, но его руки нежно обняли меня. Он был настоящим. Он был жив. Он был здесь, со мной. В моем мозгу воцарился хаос, он приноравливался к этой новой реальности.

– Акико, – пробормотал Тоши, преодолевая очередной приступ боли. Я отстранилась и посмотрела на его промокшую от крови рубашку и мой черный свитер в свежих алых пятнах. Подняла взгляд на любимое лицо и трясущимися губами прошептала:

– Ты ранен. – Меня начало колотить, я судорожно втягивала в себя воздух, стараясь не прикусить язык.

– Ничего страшного. – Тоши разжал объятия и медленно, опираясь на катану, пошел к пиджаку Райдена. Шевельнул его ногой, сунул руку в карман и достал мой тамаши. Пару секунд свет играл на его лице, и Тоши забавно щурился. Потом он сомкнул пальцы вокруг сияющего белого шарика и двинулся назад. Когда оказался рядом, протянул руку пальцами вниз.

– Подставляй ладонь. Я знаю, это часть тебя.

Глава 25

Я протянула дрожащую левую руку, и Тоши вложил в нее мой тамаши. Тот сверкал, словно крошечная звезда, ярким бело-голубым светом. Я, задержав дыхание, накрыла тамаши правой ладонью. Он проник под мою кожу, и – мы с Тоши следили за этим удивительным зрелищем – поднялся по моей правой руке и скользнул в грудную клетку. Мое сердце полыхнуло нестерпимо ярким чистым огнем, когда тамаши вернулся в свой законный дом после сотни лет тягостного плена.

Слезы радости текли по моим щекам. Я сбросила с плеч годы рабства, словно тяжеленный рюкзак со всяким дерьмом, и теплое, бодрящее чувство свободы заполнило все мое существо. Впервые чуть ли не с рождения я принадлежала только самой себе. Я посмотрела на Тоши. Боль туманила его взгляд, но сквозь нее сияла любовь. Он тихо и светло улыбнулся мне.

– Но как? – вздохнула я.

Его взгляд остановился на чем-то позади меня, и я обернулась – из леса, неуверенно ступая, к нам шла грязно-серая лиса. Ее голова была низко опущена, глаза цвета окислившегося свинца смотрели прямо на нас. Не доходя совсем немного, она села и обернула облезлым хвостом лапы.

Я оглянулась на Тоши, мои глаза расширились от удивления и растерянности.

– Ты не узнаешь ее? – сказал он, и уголки его рта слегка приподнялись.

– Ее? – Я уставилась на лису. Наконец смысл слов Тоши проник в мое сознание. Я пискнула, голос сорвался: – Аими? Невероятно! – Лиса наклонила голову и взглянула на меня. Потом легла на живот, положила голову на камень и тяжело вздохнула. Перед ней поднялось облачко пыли. – Но Аими черная, и у нее зеленые глаза. Это не может быть она. – Мое представление о сущности кицунэ разлетелось, как картинка из пазлов.

– Кицунэ без тамаши выцветает и становится серой, – пояснил Тоши. – И не только она. Вспомни, какого цвета были те птицы, облик которых ты принимала, оставаясь во власти своего похитителя. Ты не заметила, что все они имели серое оперенье?

Я покачала головой, собираясь высказать свои возражения. Но… Тоши был прав. Образы хранились в моей памяти: серый сокол отражается в озерной воде, серый голубь степенно бродит под окном торгового центра в Киото, серый воробушек скачет по балке среди зеркальных ламп. И сова, и зяблик с орлом, летавшие по крепости якудза, тоже были серыми.

Я повернулась к лисе, захлебываясь от переполнявших меня чувств. Восторг, стыд, облегчение.

– Аими, – сказал я, опускаясь перед ней на колени и протягивая руки. Серая лиса бросилась ко мне и с разбегу врезалась в мою грудь. Мои руки сомкнулись вокруг ее теплого тела, и слезы снова полились из моих глаз. Мой радостный стон превратился в едва сдерживаемый горестный вой. Аими потерлась о мое лицо мордочкой и лизнула меня в ухо. Я покрывала поцелуями ее мохнатый лоб и ушки, гладила ее по голове. Она слизывала слезы с моих щек, тихонько хныкая и посвистывая. Ее исхудавшее тело трепетало, как и мое.

– Я хочу обнять тебя и поговорить, – сказала я. – Прими человеческий облик, дорогая моя старшая сестра.

Лиса жалобно заскулила. Ее серые глаза смотрели на меня с бесконечной печалью.

– Она не может, – вздохнул Тоши за моей спиной, – пока я не верну ей это. Насколько я понимаю, отдать свой тамаши – подвиг для кицунэ. Ей пришлось бегать по лесу с 1923 года.

Я обернулась и увидела, что он протягивает мне сияющий желтым светом маленький мешочек из красного шелка. Конечно. Кровь отхлынула от моего лица. Нынче день бесконечных потрясений. Но как иначе Тоши мог остаться в живых? Аими отдала ему свой тамаши.

– Зачем вы это сделали? – спросила я их обоих, переводя взгляд с одного любимого лица на другое, пусть и скрытое серым мехом. Мое сердце прижалось к позвоночнику, словно оно боялось услышать ответ.

Тоши улыбнулся.

– А как ты думаешь, Акико? Мы сделали это для тебя. Мы искали тебя, ждали тебя. Мы не знали другого способа помочь тебе.

Я вгляделась в маленькое лисье личико Аими, и осознание, чем она пожертвовала ради меня, чем они оба пожертвовали ради меня, обрушилось на меня, как локомотив. Я прижалась лбом к ее лбу и разрыдалась. Стыд жег меня изнутри – я думала, сестра обрадовалась моему исчезновению и прибрала Тоши к рукам. Какая я ханта, дитя эфира, если могла помыслить о ней такое?! Аими все эти долгие годы поддерживала жизнь Тоши, лишившись всего – свободы воли, молодости, женской красоты.

Тоши опустился рядом со мной на колени. Я ощутила его тепло и вскинула голову. Он зажимал свою рану рубашкой.

– Все эти годы, все это время ты меня ждал, – всхлипывая, прошептала я.

Тоши вздохнул.

– У меня так много вопросов и так мало времени на ответы. Скажи, куда ты исчезла, кто похитил тебя? Мы выследили его до порта Китакюсю, а там потеряли твой след. И решили просто ждать. – Он переплел свои пальцы с моими. Должно быть, я выглядела настолько несчастной, что он заправил выбившуюся прядь мне за ухо и сказал: – Не печалься понапрасну. Время для человека с тамаши идет иначе.

* * *

Солнце стояло высоко в небе, и дневное тепло согревало нас троих. Мы с Тоши сидели на утесе, где когда-то признались друг другу в своей любви, и я рассказывала свою историю. Аими, свернувшись калачиком у меня под боком, слушала, и я гладила ее мордочку, спинку и уши. Перед тем как приняться изливать душу, я хотела перевязать Тоши рану, но он попросил меня не отвлекаться.

Я начала с того, что вспомнила, как Даичи унес меня из леса и потом вез на корабле – мы плыли, казалось, целую вечность, останавливаясь на короткое время неизвестно где. Как я, по его произволу, неизвестно сколько лет провела в облике птицы и как удивилась, когда он позволил мне снова стать человеком, что нахожусь в какой-то Канаде. Как мы с ним приноравливались к жизни в огромной стране с удивительной нетронутой дикой природой и жестоко холодными зимами, и Даичи, обнаружив, что в облике девушки я гораздо ему полезней, разрешил мне все дольше и дольше оставаться человеком. Он нанял мне репетитора, чтобы я освоила английский язык, хотя сам он никогда не стремился выучить его. Потом записал меня в среднюю школу, и я кое-как прошла курс обучения. Он приказал мне врать одноклассникам о моей семье – дескать, родители умерли в Японии от заразной болезни, которая пронеслась через нашу деревню, и мы вернулись в Канаду, потому что мой покойный отец уроженец этой страны. Ложь, созданная Даичи, обрекала меня на одиночество. Я стала его посредником в нашей североамериканской жизни. Мне не разрешалось задавать вопросы и высказывать свое мнение. Даичи овладел современными технологиями, и с годами проводил все больше времени за ноутбуком, никогда не посвящая меня в свои дела. Потом он вновь отправил меня в среднюю школу, и там у меня появились первые подруги. Их не интересовало мое прошлое – вымышленное или настоящее – их интересовала я. Тарга, Джорджейна и Сэксони стали для меня лучиками счастья, но мне разрешалось видеть их, когда это было удобно Даичи.

Солнце шествовало над нами, моя история лилась и лилась, но в конце концов закончились и эмоции, и слова. Мы сидели втроем – Тоши обхватил меня за плечи, Аими подлезла под руку – и молчали. Длилось это долго или не очень, трудно сказать. Но вот Тоши вздохнул, и я, леденея от ужаса, поняла, что сейчас будет сказано.

– Пришло время вернуть это Аими, правда? – Тоши вынул из-за пояса красный шелковый мешочек с ее тамаши. Я посмотрела на него, и слезы, крупные и горькие, покатились по моим щекам, намочив мои колени и мех Аими. Она взглянула на нас, навострив уши, а потом положила голову мне на колени.

Я вызвала свой тамаши, и когда он звездой засиял на моей правой ладони, протянула ее Тоши и посмотрела на него.

– Пожалуйста, – сказала я, ломким, как льдинки, голосом. – Ты только что вернулся ко мне. Останься со мной.

Лицо Тоши таяло от любви, но он покачал головой.

– Я никогда не отниму у тебя свободу, Акико. Просто не смогу. – Он стиснул мои пальцы вокруг тамаши, и сияющий шарик проник под мою кожу.

Мы крепко обнялись, и он поцеловал меня. Смахнул мои слезы и сжал мое лицо в своих ладонях.

– Иногда мы с самого раннего детства знаем, для чего рождены. Даже когда я мальчишкой засовывал тебе в волосы жуков, я понимал, что создан оберегать тебя.

Я подавила рыдание, когда Тоши развязал красный шелковый мешочек. Желтое сияние выплеснулось наружу, заиграло на его лице. Аими, перешагнув через меня, перебралась на колени Тоши и принялась облизывать его лицо.

Он засмеялся.

– Прощай, моя верная спутница. Наша задача выполнена, и я желаю тебе вечного счастья. – Тоши закрыл глаза и прижал желтый сверкающий шар к мохнатому лбу лисы. Крошечная звезда, впитываясь в плоть моей сестры, постепенно потускнела и исчезла. Аими кашлянула и отпрыгнула.

Тоши мгновенно стал пепельно-серым изваянием. Я еще видела улыбку, играющую на его губах, когда поднялся ветерок, закружил его прах вокруг нас по спирали и унес в небо. Одежда Тоши лежала кучкой рядом со мной. Я коснулась мягкой ткани, оболочки, которая соприкасалась секунду назад с его теплым живым телом. Кровь, запятнавшая переднюю часть рубашки, потемнела, как будто пролилась десятилетия назад. Я аккуратно вытряхнула ее, штаны и пояс и освободила останки Тоши.

– Прощай, любовь моя, – прошептала я, глядя, как ветерок уносит последние частички его праха.

Звук быстро смолкших шагов заставил меня обернуться. За моей спиной стояла Аими в наброшенном на голое тело пиджаке Райдена. Ее длинные, стройные ноги сияли загаром, а волосы, снова черные и блестящие, развевались на ветру.

– Привет, сестра, – сказала она.

Глава 26

Я уже поднялась на ноги, собираясь вместе с Аими покинуть вершину утеса, когда тысячи невидимых колючек впились мне в левый бок. Я нахмурилась и принялась растирать кожу, пытаясь избавиться от неприятного ощущения – хуже, чем отсидеть ногу! Однако ощущение не только усилилось, но и распространилось на все тело. И одновременно голову наполнил жужжание, похожее на то, что издает рой рассерженных пчел, только очень крупных и невероятно свирепых. Я скорчила гримасу и прижала ладони к вискам.

– Что это? – Голос Аими доносился откуда-то издалека и звучал будто при замедленном воспроизведении кассеты.

– Подожди, – сказала я, качая головой. Мой взгляд метнулся к неподвижному Райдену. Я совсем забыла и о нем, и о его трупе! Гудение в моей голове усилилось, я стиснула зубы, подавив нарастающую тошноту. Как акула чует жертву по запаху крови в воде, так и я чувствовала рядом гниющее сернистое присутствие зла. Они.

– Давайте, вылезайте! – Я, задыхаясь от предвкушения, едва узнавала собственный голос. Инстинктивно я превратилась в сокола, быстро выбралась из-под одежды и по странным видениям поняла, что отныне обладаю зрением ханта. Передо мной открылось недоступное мне прежде измерение – оно отслаивалось, как тонкая луковая чешуйка, от привычного, знакомого человеку. Завеса между материальным измерением и тем, которое я теперь могла видеть, была хрупкой и в то же время прочной, как паутина.

Гудение усилилось и превратилось в долгий, низкий нескончаемый гул. Лица они стали растягиваться и выгибаться, будто были нарисованы на пластиковой пленке, а не вытатуированы на коже Райдена, и скрывали гнездо змей. Бушующие под поверхностью демоны, все шесть, – темные аморфные сгустки духа – прорывали дыры в искаженных изображениях, стремясь, извиваясь, растягиваясь и отпихивая друг друга, вырваться из гробницы плоти и найти нового хозяина.

Зрелище было отвратительное, и я отвлеклась. Вдалеке, куда бы я ни посмотрела, виднелись тонкие колонны пляшущего света, тянущиеся от земли к небу и исчезающие где-то в неизмеримой высоте. Жаль, сейчас не время разбираться с этими колоннами. Иначе от меня ускользнет добыча.

Я расправила крылья и взмыла в небо. Оттуда, с высоты, отлично просматривались очертания они, непрерывно увеличивающихся в размерах. Я издала пронзительный крик и преобразовала всю свою массу в размах крыльев – он увеличился кратно. Я обогнула утес, с любопытством рассматривая собственную огромную тень. Заметила Аими, которая, закинув голову и прикрыв ладонью глаза от солнца, глядела на меня. Я стала птицей из плоти и крови, огромной, наделенной невероятно громким голосом, что подтвердил мой пронзительный оглушающий крик. Правда, моя добыча не из плоти и крови. Как я стану ее ловить?

Первый они вырвался из тела Райдена и устремился ввысь по дуге, меняя форму и обличие. Сначала я видела его злобное оскаленное лицо, затем комплект острых изогнутых когтей, а после аморфную тень.

С криком я бросилась на него, вытянув массивные когти – еще мгновение, и я сцеплюсь с первым в своей жизни они. Тело мое внезапно замерцало, и по нему разлилось тепло. Мои плоть и кровь трансформировались, переходя в иное, предназначенное для духов измерение. И я поняла, что имел в виду Юдай, когда сказал, что в основе охоты ханты лежит вера. Я приняла нынешний непостижимый облик именно тогда, когда в том нуждалась. Теперь мои когти представляли опасность для демона, и они впились в его изменчивое тело, он извивался и боролся, и вопил от бессильной ярости. И в моем сознании раздавался этот потусторонний крик.

Я видела, как расширились глаза Аими, когда громадная птица над ее головой пропала, как она поворачивает голову, пытаясь ее отыскать. Я слышала, как она зовет меня по имени. Но я была по другую сторону завесы. Они отчаянно дергался, стремясь вырваться из когтей ханта. И завывал, словно стая призраков, от чего у меня начала болеть голова.

Еще один демон вырвался из своей гробницы и, обратившись в длинного, тонкого червя, пополз вниз по вертикальной скале к пляжу, где рыбаки привязывали лодку со скудным уловом. Я бросилась к утесу и, протянув свободный палец с впечатляющим когтем, подцепила им они. Он затрепыхался, вереща и обвивая длинное тело вокруг моей ноги. Оба демона, отчаянно напрягаясь, старались освободиться.

Четыре оставшихся они почти выбрались из трупа Райдена, и я метнулась в небо, избегая нападения и готовясь к новой атаке. Через мгновение я устремилась вниз, прижав крылья к телу, и на лету пронзила когтем двоих, земля вздыбилась мне навстречу. Покрепче зажав изловленных, я широко раскрыла свободные когти, вцепилась ими в застрявших они и продолжила полет вниз, в глубины земли. Вокруг меня сгущалась тьма, я почувствовала, что тела двух последних демонов выскакивают, словно редиска из грядки, из тела оябуна, придавая мне ускорение. Я летела, как камень, выпущенный из рогатки – вниз, вниз, вниз! – могучие призрачные крылья несли меня, а мощные когти удерживали они. Нет, демоны не собирались сдаваться, но, к счастью, были неспособны действовать сообща и только дергали мои ноги из стороны в сторону. Я удвоила усилия, минуя слои скальных и осадочных пород и не ощущая ни малейшего сопротивления. И здесь, на глубине, я обнаружила, что ощущаю температуру – она неуклонно повышалась – и чую запах кислорода, которого становится все меньше. Мои призрачные крылья ритмично ходили вверх-вниз – подземные воды, базальты и граниты, резервуары нефти и лавы не были мне помехой. Демоны завывали с таким отчаянием, какого я не могла и представить – казалось, невероятных размеров ржавая цепь проворачивает неподатливый прикипевший ворот колодца и бесчисленные зрители шепотом обсуждают результаты.

Концентрация кислорода неумолимо падала, и я начала чувствовать усталость. Жар стал невыносимым. Ясно было, что здесь, под многокилометровой толщей земли, в самом широком смысле слова нет и не может быть никакой жизни. Но я упорно продолжала волочь свой груз еще глубже, и только когда даже это мое бесконечно выносливое тело стало требовать кислорода, я взмыла вверх, раскрыв когти, – они полетели куда-то к центру Земли и затерялись в плотных, лишенных эфира слоях нематериального измерения. Их жалобные крики становились все слабее и в конце концов смолкли.

А я устремилась к поверхности. И чем ближе к ней оказывалась, тем легче мне было дышать. Моя сила росла, призрачные крылья били все мощнее, увеличивая скорость подъема. И в тот момент, когда я преодолела последние метры скальных пород, мое тело вновь стало материальным. Не по моему произволу, нет – такова была воля эфира.

Я издала пронзительный крик, вновь принимая облик сокола, и описала круг над утесом. Аими тотчас заметила меня, и терзавшая ее тревога ушла. Расслабляясь, она на мгновение прикрыла глаза. Я опустилась на скалу, взъерошив перья, и торопливо приняла человеческий облик. Небо, как я устала! Тяжело дыша, я опустилась на колени, потом повалилась на бок и перекатилась на спину – меня не занимало ни отсутствие одежды, ни впившиеся в кожу камешки. Прищурившись, я смотрела в голубое небо, вдыхая сладкий земной воздух.

Постепенно мое сердце стало биться ровнее. Я повернула голову и взглянула на тело Райдена, проверяя свои ощущения, – ничего особенного, полуголый труп с запекшейся на ранах кровью. Татуировки они на груди оябуна были тусклыми и ничем не примечательными.

На меня упала тень Аими. Она бросила мне на живот мою одежду, отступила на шаг и уперла руки в бока.

– Ты жива, сестренка?

– Более чем! – Я встала, стряхнула с себя пыль и камешки и начала одеваться.

– Это было ужасно, – сказала Аими совершенно серьезно. – Когда ты исчезла, я не знала, что и думать. У меня так никогда не получится. Я, конечно, не пробовала, но…

– Так я и не знала, что могу.

– И как же ты это сделала?

– А никак. Это все эфир. – Я натянула майку и посмотрела на Аими. – Помнишь, ты говорила, что для меня важно просто следовать своему предназначению и верить, и тогда в нужный момент эфир подарит мне новые неожиданные возможности? Ты была права. Будучи птицей из плоти и крови, я бы ничего не смогла сделать с этими они, но для нематериального существа, этакого птицедуха, – я улыбнулась, – они не страшны.

Она улыбнулась в ответ.

– Для тебя нет, ты – ханта. Но для человека…

Мы обе посмотрели на труп Райдена. Я нахмурилась.

– Если они впускают в свою жизнь демонов, даже неосознанно…

– Они беззащитны, – закончила мою мысль Аими. И с любопытством взглянула на меня. – А как ты поступила с они?

– Заточила их глубоко под землей.

Она просияла.

– Конечно! Ни кислорода, ни эфира! Бессмертные демоны-импотенты, ха! – Она осеклась: – Навсегда?

Я нахмурилась.

– Я так понимаю, восстановить силу без кислорода они не смогут.

– Тогда будем надеяться, что никто никогда не решит добывать здесь нефть.

– Почему-то мне кажется, даже это не приведет к фатальным последствиям, – улыбнулась я. Не знаю, на сколько десятков километров я уволокла их, но почему-то мне казалось, что человечество до этаких глубин точно не докопается. И я с легким сердцем продолжила одеваться.

– Да, пока не забыла… – Аими подошла к краю обрыва, туда, где лежали пояс и штаны Даичи, подняла камень рядом с ними и достала конверт. Вернулась ко мне и протянула его: – Это адресовано тебе.

Глава 27

Акико,

я родился в Нагасаки в 1862 году, получив гордое самурайское имя и наследство. Вскоре после Сацумского восстания[49] на меня напали два ронина[50]. Я убил одного, но второй сбежал. Много лет спустя в мой дом ворвались трое мужчин. Я думаю, один из них был тем трусливым ронином. Моя жена, беременная нашим первенцем, была убита, а я тяжело ранен. Мои катана и вакидзаси были украдены вместе с ритуальным оружием и со всем ценным в моем доме. У меня отняли все и лишили права достойно умереть. В ту ночь я поклялся, что не остановлюсь, пока не верну себе мечи и не пресеку жизни негодяев. Я был уверен, что встреча с тобой – знамение свыше, укрепляющее меня в моей решимости добиться справедливости для моих любимых мертвецов и для себя. Жажда мести достаточно сильна, чтобы заставить человека забыть, кто он и для чего живет.

Вернувшись домой, ты найдешь ключ под подоконником подвального окна. Тебе предстоит посетить адвоката и вступить в права владения моей собственностью. Все, что у нас там есть, – все, что у меня осталось, – принадлежит тебе. Я составил подробную опись.

Благословляю,

Даичи

Глава 28

– Ты уверена, что не хочешь остаться здесь и пожить со мной? – спросила Аими, осторожно укладывая на тротуар мечи Даичи, завернутые в его одежду, и поворачиваясь ко мне лицом. Мы благополучно дошли до вокзала Фурано и остановились перед входом.

Я улыбнулась и покачала головой.

– Спасибо. Мне требуется вернуться в Канаду. – Я помедлила, обнаружив, что на самом деле ужасно хочу домой, к подругам, даже если вскоре придет пора расставания. – Там остались близкие мне люди, я по ним соскучилась. А ты уверена, что не хочешь поехать со мной?

Аими засмеялась.

– Мне нужно разобраться с делами, раз Тоши… больше нет. – Она сжала мои ладони своими. – Но у тебя есть номер его мобильника и даже адрес. Все это давным-давно завещано мне, так что звони, если что-нибудь понадобится. Или просто так. А я, когда пойму, чем собираюсь заняться, свяжусь с тобой.

– Давай больше не будем терять друг друга из виду, хорошо? – Я заключила сестру в объятия.

– Я хотела бы путешествовать по эфиру, как ты, – шепнула Аими мне в волосы. – Было бы намного проще видеться, и вообще…

– Да. Но это некритично – транспорт-то с тех пор, как мы были девочками, здорово изменился!

Аими засмеялась.

– Пока поверю тебе на слово. Как ты понимаешь, бегая на четырех лапах, не очень-то интересуешься тем, как меняется мир людей.

Мы попрощались, но без слез – впереди у нас вечность. Скоро мы снова будем вместе. Даже если это «скоро» – через десять лет.

Я села на поезд и вышла в Тоттори. Шагая по городским улицам с двумя самурайскими мечами, завернутыми в белое кимоно, я чувствовала себя не в своей тарелке – слишком много внимания, слишком много любопытных взглядов!

Юдай, открывая дверь на мой стук, просиял. Он подождал, пока я положу свою ношу, а затем притянул меня к себе и обнял.

– А теперь рассказывай, – сказал он, подводя меня к кушетке в изножье кровати.

И слова полились из меня потоком. Я последовательно описывала события на утесе: как Даичи совершил сеппуку, как мой тамаши парил над его прахом, как появился босс якудза Райден и схватил его – тут глаза Юдая округлились, – но мой жених Тоши и моя сестра Аими пришли мне на помощь. Это явно потрясло большого ханта до глубины души. А из моих глаз хлынули слезы – я объясняла ему, что всегда думала, будто Аими предала меня и вышла замуж за Тоши, а на самом деле она пожертвовала своим тамаши, чтобы Тоши остался жив и смог исполнить свою клятву – защитить меня.

Слезы лились и лились, и успокоиться я не смогла, даже завершив свой рассказ. Юдай снова обнял меня, и я плакала о Тоши, о потерянных годах, о Даичи, о том, что так долго не доверяла собственной сестре. Когда я начала сопеть и икать, Юдай протянул мне салфетку и сказал:

– Как ты думаешь, чем я занимаюсь, когда мне очень грустно? И всегда становится легче.

Я подняла на него зареванные глаза.

– Ты летаешь?

Он улыбнулся и кивнул.

– Хочешь?

Я кивнула и выдохнула:

– Да, хочу.

Мы разделись, вышли на балкон и превратились в скоп, а потом взлетели и поднялись высоко-высоко над Тоттори. Благодаря зрению ханта я повсюду видела тонкие колонны живого света, соединяющие землю и небо. Они были потолще и потоньше и разной степени яркости, и их количество ставило меня в тупик. Я задавалась вопросом, что же это такое. И вскоре отыскался ответ: когда мы парили над городом, я заметила, что из головы каждого человека, из его макушки, вверх, в бесконечность, уходит столбик света. Присмотревшись, я обнаружила, что столбики неоднородны – в их центре находятся две сплетенные в спираль вращающиеся тонкие нити, белая и темно-серая. В некоторых столбиках нити вращались друг вокруг друга по часовой стрелке, в некоторых – против. Причем те столбики, где вращение шло справа налево, сияли белым – иногда так ярко, что темную нить было трудно разглядеть. А столбики, где двойные спирали закручивались в противоположном направлении, казались дымчатыми, поскольку более толстые серые нити приглушали свет белых.

Мы с Юдаем направились к океану, и количество сияющих колонн заметно поубавилось, потому что людей было мало – несколько палаток на пляже, три-четыре рыбацкие лодки да пара паромов. И еще по прибрежному шоссе изредка проезжала машина-другая. Наслаждаясь свежестью бриза, мы с Юдаем, подобно настоящим скопам, принялись кататься на восходящих и нисходящих воздушных потоках – ныряли, кувыркались, серфили – пока не ощутили приятное утомление. И тогда мы направились домой. Плотность колонн света над оживленным центром Тоттори просто зашкаливала, порой вокруг нас не было ничего, кроме вращающихся бело-серых спиралей.

Мы вернулись в квартиру Юдая, и сразу с балкона я побежала в ванную, где оставила свой рюкзачок со сменной одеждой.

– Что думаешь? – услышав мои шаги, поинтересовался Юдай, стоя у открытого окна и опираясь локтем на подоконник. Он оделся прямо тут, у кровати. Я, неторопливо застегивая на груди рубашку, подошла и встала рядом. – Довольно круто, правда?

– Потрясающе. Но с колоннами света было бы еще лучше, – сказала я. – Это духи людей?

– Их связь с эфиром.

– Белая нить – добро, а серая – зло?

– Да, в очень упрощенном виде. Я предпочитаю думать, что белая нить – это любовь, а серая – страх. Пойдем прогуляемся ногами?

Я кивнула. Мы вышли из дома, пересекли парк и направились в центр Тоттори. Дневная жара спала, рестораны и кафе зажигали огни, зазывая народ на ужин.

– А направление вращения… – Юдай дал мне подумать. – Когда нити вращаются по часовой стрелке, это значит, что любовь в сердце человека сильнее страха. А когда наоборот, значит, одолевает страх. Я права?

– Просто гениально, – одобрительно улыбнулся Юдай.

– Так вот что дает зрение ханта! – восхитилась я.

– Ты еще и не такое увидишь! Знаешь, как радикально страх меняет связь человека с эфиром?..

От серьезного разговора нас отвлек бесконечно аппетитный запах жареных овощей и риса. Юдай посмотрел на меня сверху вниз.

– Поужинаем?

Я усмехнулась.

– Конечно!

Эпилог

Под покровом ночи я плавно спланировала на задний двор нашего дома и обернулась человеком. Ключ лежал именно там, где написал Даичи, – под подоконником подвального окна рядом со ступеньками, ведущими к задней двери. Я не стала развязывать шарфик-кимоно и надевать его – в это время суток на улицах нет ни души. А если бы объявился какой-то воришка, я в мгновение ока оказалась бы под защитой знакомых стен.

Мои босые ноги уверенно ступали по траве, бледная кожа отражала лунный свет. Я отперла дверь, вошла в прихожую и, неожиданно осознав, что дом-то стоит пустым, остро ощутила собственное одиночество. Я страстно хотела вернуть себе свободу, но столько лет прожила под одной крышей с тем, кто лишил меня ее, что успела привыкнуть к этому соседству. Теперь придется отвыкать.

Я подошла к входной двери, подняла с пола кучу писем, выпавших из почтового ящика, и улыбнулась, прочитав лежавшее сверху уведомление на получение посылки из местного почтового отделения. Приехали мои рюкзак, паспорт, смартфон и мечи.

Я приняла горячий душ, надела пижамные шорты и майку, забралась в постель и мгновенно погрузилась в глубокий сон.

* * *

Глаза мои открылись только поздним утром – похоже, из объятий Морфея меня вырвал дружный птичий хор. Несколько минут я лежала, прислушиваясь к звукам в доме, а потом наконец вспомнив, что никакого кумитё, никакого Даичи нет и больше никогда не будет в моей жизни, вскочила с постели и выбежала на кухню. Солнце заглядывало в окна, отбрасывая на пол квадраты света.

Я наслаждалась моментом, размышляя над своими пожеланиями к грядущему дню. Что лучше, приготовить завтрак дома или побаловать себя и сходить в кафе? Одного взгляда в холодильник оказалось достаточно, чтобы получить исчерпывающий ответ: там не обнаружилось ничего, кроме пары гниющих лаймов и коробки с едой навынос, которая пахла гниющей рыбой. Я выкинула все это в мусорный бак во дворе, вернулась в свою комнату, переоделась и застелила кровать. А потом, прихватив немного денег – небольшая сумма всегда лежала под телефоном в прихожей, – надела кроссовки и вышла из дома, решив для начала получить посылку.

Я шагала по тротуару, а в моей голове роем кружились требующие серьезного обдумывания вопросы. Что мне теперь делать? Остаться в Солтфорде – поступить куда-нибудь и сколько-то пожить – или продать дом и вернуться в Японию? Или лучше начать жизнь ханта и посвятить себя охоте? Наверстать упущенное за все потерянные годы, когда я была бесполезна для человечества. Я вспомнила о приглашении Юдая поохотиться с ним вместе и чуть не запрыгала от восторга, но потом приняла серьезный вид, степенно поднялась по ступенькам в маленькое почтовое отделение нашего квартала и вошла.

Без проволочек обменяв извещение на свою посылку, я потащила ее домой, сообразив по дороге, что мой мобильник наверняка на последнем издыхании. Оставив его заряжаться и бросив рюкзак на кровать, я взяла с прикроватной тумбочки недочитанный «Дивный новый мир» Хаксли и снова вышла из дома.

По дороге в кафе «Флегг» мне пришлось на секунду остановиться, закрыть глаза и беззвучно поблагодарить всё и вся за радость жить и дышать. День был теплым и ярким. Я принадлежала только сама себе, и на мои плечи не давил груз ответственности, возложенных на меня человеком ли, мирозданием ли обязательств, и я искренне наслаждалась этим моментом. А потом сообразила, что просто обязана рассказать Сэксони, Джорджейне и Тарге правду о себе. Девочки ведь не догадывались, как много они значили для меня с той поры, как нас свела судьба. Они стали моей семьей, как и Аими, и продолжать им врать, поддерживать выдуманную Даичи ложь, просто бесчестно.

В кафе было много народу, пахло яичницей с беконом. Я заказала на завтрак сэндвич с кофе и заняла маленький столик на улице под зонтиком.

Я чувствовала себя самой счастливой женщиной-ханта в мире.

– Большое спасибо! – Я с такой неподдельной искренностью сказала эти простые слова поставившему мне еду рыжеволосому парню, что он смутился, моргнул и только потом ответил, робко улыбаясь:

– Не за что! Хороший день для позднего завтрака на свежем воздухе. Наслаждайтесь.

– Именно этим я и планирую заняться. Спасибо еще раз.

Я ела свой сэндвич, оказавшийся довольно соленым, медленно, смакуя каждый кусочек. Когда с ним было покончено, я с удовольствием отпила немного кофе с плотной вкусной пеной и открыла книгу. Натуральный рай. Читай сколько хочешь! И я радостно погрузилась в книгу.

Вернувшись домой, я залезла в свой смартфон, в наш приватный чат и принялась просматривать сообщения, которые пропустила, полностью сосредоточившись на своей миссии. Пока я этим занималась, на экране появилось свеженькое от Джорджейны.

Джорджейна: «Как вы там, девчонки? Вернулись, что ли? Я тут уже целых две недели без вас торчу. Ужас! Мне столько всего нужно вам рассказать. Правда. Серьезно».

Я привычно закусила губу, обдумывая ситуацию: как бы мне ни хотелось увидеться с подругами, раскрыть свою тайну и выслушать рассказы об их летних каникулах, мне необходимы еще несколько дней для себя. Я хотела поразмышлять о своем будущем и, если честно, просто насладиться вновь обретенной свободой.

Сама по себе. Одна.

Я вздохнула, подумала и написала: «Скоро приеду. Вы все будете дома до конца недели, да? Простите, что ушла с радаров… Все было так… – я моргнула, обнаружив, что не в состоянии подобрать английское прилагательное, адекватно описывающее мое лето. – М-м-м… с чего бы начать…»

Сэксони: «И я! И я здесь! Самое. Сумасшедшее. Лето. Тарга? Ты на месте?»

Тарга: «На месте. Скорее бы вас увидеть. Соскучилась по вашим лицам. Лето было сногсшибательным. До сих пор не верится, что все это случилось. Короче, мне точно будет что рассказать».

Сноски

1

«Девочка, рожденная осенью» (яп.).

2

«Великая земля» (яп.).

3

Вакидзаси – короткий самурайский меч. – Здесь и далее – примеч. пер.

4

Сморы (англ. S’more) – традиционный американский десерт, состоящий из поджаренного зефира «маршмэллоу», печенья и шоколада.

5

«Любить красивую» (яп.).

6

Кицунэ – в японском фольклоре лисы-божества, лисы-ведьмы.

7

«Гениальный, интеллигентный» (яп.).

8

Остров Сюн-Куни-Тай, находящийся в округе Немуро префектуры Хоккайдо на одноименном острове.

9

«Драгоценный» (яп.).

10

«Японское общество кузнечных изделий и меча» в реальности было создано 8 июля 1933 года.

11

Город на острове Хоккайдо, его еще называют «город-пуп» за то, что он расположен в самом центре острова.

12

Город, центр одноименной префектуры на северо-востоке острова Хонсю; расположен в 219 км от Киото, старой столицы Японии (автор, видимо, допускает ошибку, предполагая, что города Фурано и Тоттори находятся неподалеку – только острова Хоккайдо и Хонсю, на которых они находятся, разделяет Сангарский пролив, в самом узком месте шириной 18 км).

13

Город, центр одноименной префектуры на юге острова Хонсю; расположен в 64 км от Киото.

14

Зенко – в японском фольклоре доброжелательный вид кицунэ.

15

Ногицунэ – согласно японской мифологии, опасная и вредоносная разновидность кицунэ.

16

Тамаши (яп. tamashi) – душа.

17

Фруктовое растение рода цитрус, распространенное в Юго-Восточной Азии.

18

Онна-бугэйся – женщина, принадлежащая к сословию самураев в феодальной Японии и обучившаяся навыкам владения оружием.

19

Томоэ Годзэн – средневековая японская воительница, жившая во время войны Тайра и Минамото, национальная героиня страны.

20

Уважительная форма обращения к мужчине; имя «Ока» переводится как «холм» (яп.).

21

Скриншот (англ. screenshot) – снимок, сделанный с экрана устройства.

22

Род Инаба – старинный японский самурайский род, получивший известность в периоды Сэнгоку и Эдо.

23

Якудза – традиционная форма организованной преступности в Японии, группировки, которые занимают лидирующее положение в криминальном мире страны. Якудза опирается на ценности патриархальной семьи, принципы беспрекословного подчинения боссу и строгого соблюдения свода правил (кодекса мафии), за нарушение которых предусмотрено неминуемое наказание.

24

«Я» в переводе с японского означало «восемь», «ку» – «девять», «дза» – видоизмененное «сан», то есть «три»; в сумме – двадцать, или самое плохое число в японской карточной игре ойтё-кабу.

25

«Удар молнии» (яп.).

26

В реальности остров Тай – песчаная коса, место гнездования множества птиц, заповедник.

27

Княжеский род (даймё), известный со времен первого сёгуна Токугава.

28

Глава клана японской мафии (яп.).

29

Рядовые члены якудза (яп.).

30

Майко – ученица гейши (гэйко).

31

«Умная, сообразительная, находчивая» (яп.).

32

«Полночь» (яп.).

33

«Бесценный ребенок» (яп.).

34

«Дочь океана» (яп.).

35

«Красивый человек» (яп.).

36

«Сильный» (яп.).

37

В 1871 году новое правительство императора Мэйдзи для предотвращения краха своей зарождающейся власти упразднило систему княжеств хан и заменило их префектурами, подчиненными центру. До этого каждое из примерно 270 княжеств имело собственные вооруженные силы и проявляло политическую волю в условиях децентрализованной структуры власти.

38

Додзё – место для медитаций и других духовных практик в японском буддизме и синтоизме; место, где проходят тренировки, соревнования и аттестации в японских боевых искусствах.

39

«Непоколебимый» (яп.).

40

Кумитё – человек, занимающий наибольшее положение в организационной структуре якудза (оябун).

41

Вдовьим пиком, или мысом вдовы, называют треугольник волос на лбу, обращенный вершиной вниз.

42

Один из Дедов Морозов Японии, в данном случае – насмешка над пожилым противником.

43

Да (яп.).

44

Вымышленное автором волшебное существо неизвестной природы.

45

«Вещь в себе» (яп.).

46

Сепукку или харакири – ритуальное самоубийство методом вспарывания живота, принятое среди самурайского сословия средневековой Японии. Обычно использовался ритуальный кинжал кусунгобу или танто, который носили в паре с катаной на поясе. Самурай обнажал живот, хватал танто за лезвие и вонзал его в себя режущей кромкой вверх. То, как проходило харакири, зависело от силы духа самурая. Ему приходилось терпеть агонию как можно дольше, не теряя самообладания. Когда агония становилась невыносимой, кайсякунин (секундант) разрубал почти до конца шею самурая, тем самым отдавая ему честь и позволяя ему умереть. Это самое «почти» демонстрировало контроль над жизнью и не позволяло отрубленной голове окровавить землю. Согласно японскому поверью, любая часть земли, которой касался труп, считалась нечистой.

47

Кандзи – китайские иероглифы, используемые в японской письменности в основном для записи имен существительных, основ глаголов и прилагательных, а также японских имен собственных. Используются в японском языке наряду с азбуками хирагана и катакана.

48

Трус (яп.).

49

Антиправительственное восстание самурайской радикальной оппозиции против правительства времен реставрации Мэйдзи под руководством Сайго Такамори, которое произошло в 1877 году на юго-западе острова Кюсю.

50

Ронин – деклассированный воин феодального периода Японии (1185–1868), самурай, потерявший покровительство своего господина либо не сумевший уберечь его от смерти.

Content

Эбби-Линн Норр
Рожденная эфиром

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Сноски