Вячеслав Софронов

Улыбка гения

Посвящается памяти профессора Александра Александровича Макарени — друга и учителя

БЛАГОДАРНОСТИ

Выражаю искреннюю благодарность в бескорыстной помощи в поиске и присылке автору документов из фондов различных российских архивов, связанных с подготовкой рукописи: Екатерине Велижанской, а также работникам Тобольского областного государственного архива за своевременную подготовку копий документов по семьям Корнильевых и Менделеевых, Ольге Филатовой за мужество и стойкость при наборе текста рукописи, Елене Дуловой за правку текста романа.

Отдельная благодарность моему другу-москвичу, кинорежиссеру и просто замечательному человеку — Игорю Моргачову, за то, что он подвигнул меня на работу над рукописью, которую, несмотря на всевозможные препятствия, все же удалось закончить.

Сознаюсь, что первотолчок по написанию текста романа был мной получен от кинопродюсера Олега Урушева, поведавшего о своем намерении снять многосерийный фильм о главном герое моего романа.

Вечная память Валентину Старикову, отдавшему многие годы борьбе за существование усадьбы Д. И. Менделеева в Боблово, и автору книги о нем.

Низкий поклон и благодарность Михаилу Беленькому — автору книги из серии ЖЗЛ «Менделеев», ставшей путеводной звездой для автора при написании второй книги романа, а также работникам Музея-квартиры Д. И. Менделеева в С.-Петербурге.

Спешу выразить свою благодарность работникам и руководству Тобольского музея-заповедника и директору школьного музея в селе Верхие Аремзяны — хранителям памяти о нашем гениальном земляке и его родных.

Выношу благодарность коллективу Тобольского государственного педагогического института, носящего имя ученого и не забывающего об этом.

А также благодарю всех тоболяков, проявляющих интерес к истории края и судьбам тех людей, что жили ранее на этой земле.

И особая благодарность основателям и сотрудникам издательства «Вече», задумавшим серию «Сибириада», тем, кто работал над книгой, и отдельно редактору, благосклонно относящемуся ко всем авторским задумкам пишущего эти строки, — Олегу Михайловичу Солдатову.

Полагаю, что все выше названные мной не только думали и мечтали о славном будущем нашей державы, но и составляют цвет нации и гордятся этим. Спасибо всем! Храни вас Господь!

Вячеслав Софронов

ОТ АВТОРА

Молодому ошибка — улыбка,

старому — горькая слеза.

Русская пословица

Для воссоздания образа главного героя автор избрал наиболее значимые моменты жизни из его биографии. Досконально и подробно описать все нюансы и перипетии, которые пришлось пережить герою романа, не входит в задачу автора и достаточно полно представлено в многочисленных воспоминаниях и биографических изданиях о Д. И. Менделееве. Здесь же автор преследовал иную цель — не нарушая хронологию изложения, показать основные черты характера, привычки и убеждения ученого, его искания, взаимоотношения с родными и коллегами.

К сожалению, практически невозможно включить в ткань романа массу его знакомых, судьбы детей, родственников и коллег. Достаточно широки были и интересы самого ученого: от изучения нефтепродуктов до создания проекта ледокола, таможенных тарифов, демографии и изготовления отечественных сыров!

Но в любом случае читатель имеет возможность ознакомиться с авторской интерпретацией жизни, привязанностей, научной деятельности великого русского ученого и вместе с тем неординарной личности.

Замечания и пожелания можно направлять по электронному адресу: kuk50 @mail.ru

Часть первая

ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕ СУДЬБЫ

О, сколько нам открытий чудных

Готовят просвещенья дух

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, бог изобретатель.

А. С. Пушкин

Глава первая

Дорога для русского человека давно стала частью его жизни, а иногда и главным смыслом. Видимо, сказались давние обычаи ушедших в прошлое кочевых племен, растворившихся среди вобравшего их славянского многоголосья, дав знать себя привычкой к непрестанному перемещению на просторах Российского государства, где отмахать сто верст за день считалось делом привычным и обыденным.

Потому любую дорогу русский человек, принимает с радостью, стараясь тем самым убежать, отрешиться от повседневной суеты, надеясь, что на новом месте все будет не так, начнется новая жизнь, полная радости и надежд на лучшее.

Хотя в глубине души каждый путешественник понимает, прошлое никуда не денется, его не выкинешь из памяти, как стоптанную обувь, купив новые, еще не знавшие властной хозяйском ноги сапоги или штиблеты, дай срок и они придут в негодность, потребовав замены.

Так и человек, прибывший на новое место, долго примеряет его к себе, приспосабливаясь сам, а через год-другой ему и там становится тесно, и он ищет причину, чтоб вновь умчаться куда-то в надежде за неугасимой мечтой о несбыточном счастье и радости бытия.

Особенно остро живет подобная страсть к обновлению и смене обстановки среди молодых людей, стремящихся побыстрей, иногда навсегда, вырваться из сковывающих его родительских оков и правил. Подталкивает его к тому прежде всего юношеская мечтательность, беспечность и надежда на несбыточную свободу и вольность поступков. Чаще всего по прошествии многих лет он начинает той самой свободой тяготиться и готов поменять ее на семейный покой, домашний уют, достаток, обрекая себя тем самым на новые ошибки и страдания. Блажен тот, кто обретет любимое дело, преданную и понимающую жену и верных друзей. А вот этого никто ему обещать не может. Главное при том не потерять веру в собственные силы и предназначение, что зависит не только от него самого, а в большей степени от Господа Бога, указующего путь каждому верящему в Него.

Так и Дмитрий Менделеев, закончив столичный педагогический институт, поспешил расправить крылья и умчаться подальше от петербургских туманов, солдатских казарм; бесконечных проспектов с их устойчивым кисло-сладким ароматом конского навоза. От всего этого ему давно хотелось освободиться, отринуть прочь, забыть навсегда все, что он пережил в студенческие годы, оставшись один в чуждом ему, незнакомом городе.

Первым потрясением в студенческую пору для него стала смерть матери. Он тогда и сам находился на грани между жизнью и смертью, непрерывно кашлял, кружилась голова, сил хватало лишь добраться после занятий до кровати и заснуть без сновидений. Несколько раз Дмитрия направляли на излечение в университетский лазарет, где он, пролечившись неделю, просился на выписку, поскольку не мог вылежать без дела положенный срок и уходил, не слушая советов старых врачей.

Меж тем они сочувственно относились к нему, пытаясь задержать подольше, пугая осложнениями и перспективой стать инвалидом, а то и того хуже. Однажды кто-то даже неосторожно напророчил скорую смерть бедному студенту. И это так на него подействовало, что он неожиданно начал чувствовать себя намного лучше: куда-то пропал кашель, прошло ненавистное головокружение, и мир заиграл совсем иными, яркими, красками, словно северное, о котором Дима слышал у себя на родине.

Но вот смерть матери, стоило ему только вспомнить об этом, долго, едва ли не навсегда, оставалась в памяти. Той осенью, поступив в институт, он начал ходить на лекции и, хотя долго привыкал к новой обстановке, смене климата и чувствовал себя не важно, но вот Мария Дмитриевна начала болеть еще в дороге, до поры до времени крепилась сколько было сил, пытаясь скрыть от сына и дочери Лизы, жившей с ней, свой недуг. Но после очередного сердечного приступа, сопровождавшегося затяжным кашлем, согласилась лечь в больницу. Она успокаивала детей, хотя ясно понимала, что дни ее сочтены, а потому попросила принести в палату старинную семейную икону, привезенную из Тобольска, и успела подписать ее своему «последышу», после чего начала медленно на глазах у детей угасать.

Лиза сидела возле нее неотступно, урывками спала, устроившись на диванчике в коридоре, а Дима, не рискуя пропустить занятия, прибегал в больницу лишь под вечер.

Врачи и нянечки уже издали узнавали его, сочувственно здоровались, и однажды один из них остановил его в коридоре и, не глядя в глаза, предложил с ним пройти в полутемный подвал. Ничего еще толком не поняв, юноша пошел за врачом, но что-то уже подсказывало ему о случившемся, потому как сердце в груди сжалось, а в ушах нарастал глухой гул. Когда они зашли в подвальное помещение, первое, что он увидел, была горящая свечка и фигура священника, что-то читающего вслух. Навстречу ему шагнула плачущая Лиза, неловко обняла и прошептала: «Димочка, братец… она так тебя ждала, а ты не шел».

На низком помосте лежала их мать, и она показалась ему намного ниже, чем была в жизни, обострились черты ее лица, ввалились щеки, бескровные губы плотно сжаты, седые волосы, кроме нескольких прядей, покрыты слившимся с ними белым платком, сухие пальцы рук сведены на груди. Ему хотелось припасть к ней, заплакать, как сестра, но его стесняло присутствие врача и батюшки. Он беспомощно оглянулся по сторонам, словно ища чьей-то поддержки, поскольку ранее за него все кто-то решал, направлял, подсказывал, и вот впервые теперь он должен был действовать самостоятельно. И Лиза смотрела на него с надеждой, видя в нем мужчину, который знает, как должно действовать, и последнее слово должно остаться за ним. И только тогда он понял, что значит остаться в этом мире без чьей-либо помощи и поддержки, совсем одному, несмотря на то что там, в Сибири, у них жили старшие сестры и братья. Но те, находясь в нескольких месяцах пути, вряд ли могли чем-то помочь, а Лиза, жившая все годы под материнской опекой и даже не сумевшая или не пожелавшая взвалить на себя семейные хлопоты, не обзавелась собственной семьей, а потому была для него плохой советчицей. Оставалось одно — обратиться за помощью к знакомым, перебравшимся несколько лет назад из Тобольска в столицу, с которыми они, приехав сюда, поддерживали дружеские отношения, а в доме вдовы генерала Скерлетова даже сняли комнату.

…И вот теперь, после окончания института, заняв место в дилижансе он отправился по месту своего назначения на службу учителем, как и некогда его отец, в Севастополь, а в голове вновь и вновь возникали картины из недавнего прошлого, прочно врезавшиеся в память, словно высеченная надпись на могильной плите.

Учеба в институте ничуть не походила на гимназические занятия, тут не нужно было зубрить, отвечать наизусть, не делая ошибок, посещать без разбора все занятия подряд. Ему все было интересно и внове. Преподаватели обращались к студентам, как к равным и, казалось, не учили их своим предметам, а делились тем, что знали сами, не скрывая, что знания их не беспредельны и в любой науке еще много предстоит найти и открыть.

Именно перспектива новых открытий, какая-то тайна и загадка, побуждали его рыться в книгах, читать разных авторов и, если чего-то не понимал, спрашивать у преподавателей Те в свою очередь, оставались с ним после занятий, с улыбкой объясняли трудные места, подсказывали, у каких авторов тот или иной вопрос изложен более подробно.

Вскоре многие педагоги стали выделять за пытливый ум и часто задаваемые вопросы Диму Менделеева из числа прочих студентов, приглашали его к себе при постановке новых опытов, поручали готовить приборы для проведения занятий. И руководство института пошло навстречу подающему надежды молодому человеку, и он был принят на вакансию в лабораторию минералогии.

Об этом он мог только мечтать. Все было бы хорошо, но случилось очередное несчастье, для Дмитрия особо чувствительное: тихо скончалась сестра Лиза, и он остался совсем один в огромном городе. Это была уже четвертая смерть близких ему людей, случившаяся буквально на его глазах за последние несколько лет. Судьба словно испытывала его на прочность, дав возможность жить дальше. У одних это рождает равнодушие к жизни, другие, наоборот, радуются каждому новому дню. Он пока не делал никаких выводов, хотя где-то в глубине души понимал: все происходящее не зависит от его воли и случается помимо людских желаний и предположений. И в этом есть какая-то своя система и последовательность, но разгадать ее простому смертному не под силу.

Он не унаследовал слепой веры в божественное предназначение, какую имела его мать, но очень желал хотя бы одним глазком заглянуть в Божественный механизм Творца, согласно воле которого все происходит в мире. Он верил в силу и возможности науки, хотя и сознавал, она пока даже на шаг не продвинулась к разгадке сущности бытия, так что начинать надо с поисков основ устройства всего, что нас окружает. Безусловно, все предметы вокруг созданы по каким-то своим принципам и законам, но между ними есть пока еще неясная связь и сходство. Люди тоже при всей их схожести различны, но при этом каждый их них индивидуален. Так и все окружающие нacв ещества — едины. В этом он был глубоко убежден и собирался доказать, используя те знания, что получил за годы учебы.

Дорога из Петербурга в Симферополь проходила через Москву, где он ненадолго заглянул в дом покойного дяди — Василия Корнильева, обнялся с его дочерями, переночевал у них, вспоминая, как они с Лизой и матушкой провели здесь когда-то зиму. В этом доме ему довелось встретиться с уже тяжело больным Николаем Васильевичем Гоголем, самым загадочным человеком из всех русских писателей. Он умер через год после смерти дяди и не мог присутствовать на похоронах его из-за плохого самочувствия.

Диме запомнились его слова, произнесенные как бы человеком, глядящим на все происходящее откуда-то сверху: «Тяжко придется таким вот молодым людям. — При этом он глянул из своего угла в его сторону. — Они даже не представляют, какие испытания их ждут… И не всем суждено будет их пережить».

Василий Дмитриевич попытался свести его слова к шутке, мол, они молодые, им все по плечу. На что Гоголь возразил: «Молодые телом, а душой старики…»

Дима тогда не понял их значения, но, уже находясь в Петербурге, осознал их смысл. Действительно, многие из его однокурсников вели себя по-стариковски, высказывая вечное неудовольствие всем происходящим, и больше походили на монахов, чем на студентов.

И вот теперь он вновь в дороге, попросившись сесть на козлы рядом с кучером из-за тесноты дилижанса. Четверка лошадей резво бежала по русской равнине, увозя его все дальше от столичной суеты к морскому побережью, куда ему советовали отправиться доктора для окончательного излечения наследственной болезни многих сибиряков, прозванной чахоткой.

…Чем дальше на юг продвигался дилижанс, тем более сочными красками окрашивались близлежащие поля и видневшиеся вдали полоски леса. Червонным золотом наливалась рожь, серебром отливали овсяные колосья, а вдоль деревень стояли шеренги подсолнухов, повернув к жаркому солнышку свои чернявые, с желтыми лепестками вокруг, пучеглазые головки. В стороне от тракта невольно притягивали взор путника яблоневые сады, источающие медовый запах, разносящийся на много верст кругом.

Так со сменой пейзажа менялось настроение молодого человека, едущего всего лишь на первую в своей жизни службу, еще плохо представляющего, как сложится его дальнейший путь.

Ему вновь вспомнилось, как он буквально выбивал в министерстве свое назначение на юг, к морю, поскольку там министерские чинуши по незнанию, а то и нарочно, перепутали географические точки. Если первоначально ему было обещано место в Одессе, то по воле безграмотных канцеляристов он, как оказалось, должен был ехать в Симферополь, поблизости от которого шли военные действия. Не помог даже устроенный им в министерстве скандал. Слухи об этом быстро дошли до самого министра, и тот вызвал к себе неуступчивого назначенца и по-отечески посоветовал ему не бунтовать, а смириться с неизбежным. От этих воспоминаний Дмитрий улыбнулся и придержал рукой чуть не сорванную ветром с головы шляпу.

Да, как говорится, против рожна не попрешь. Спорить с министром — себе дороже. Но вот чего он не испытал, так это раскаяния. Знал, тот, кто смирился, отступил, не способен на большее. А он готов перевернуть мир и обустроить его на свои манер. И эта мысль вновь вызвала у него улыбку…

Кучер, заметив это, покосился в его сторону, тоже улыбнулся и спросил, пытаясь пересилить встречный ветер:

— Что, барин, видать, зазнобу свою вспомнил, коль так лыбишься. Я вот в твои-то годы уже двух деток имел, но тоже на девок и баб заглядывался. Бывало, на ночлег где остановимся, обязательно хозяйская дочь мне подмигнет тайком, пока родители не видят…

— И что потом? — поинтересовался Дмитрий. — Ты ей тоже подмигнешь и дальше поехал?

— Не скажи… скрывать не стану, всяко бывало. Тут как повезет. У меня про такой случай всегда были подарки припасены: ленты там разные, колечки, хоть и медные, но смотрятся богато. У девок глаза сразу таким огнем горят, не передать. Выйдем во двор и… — Он неожиданно замолчал.

Дмитрию стало интересно, и он спросил:

— Ну а дальше что? Чего замолчал?

— А то сам не знаешь, — вдруг зло оборвал его тот, — чего пристал. Может, я напраслину на девок тех возвожу, а ты и уши развесил. Знаю я вас, барчуков, вы знаете всё, а потом донос напишите, а мне отвечать. — И он окончательно замолчал, не желая продолжать разговор.

Озадаченный Дмитрий не решился что-то возразить ему, понимая, вряд ли кучер изменит свое мнение на его счет, а потому вернулся к своим воспоминаниям, тем более что и он, как на грех, тоже свел знакомство с молодой и весьма образованной попутчицей, ехавшей вместе с престарелым отцом из Петербурга в Москву.

Она охотно назвала ему свое имя — Анна, и даже предложила заглянуть к ним на Остоженку, где спросить дом Сошниковых. Но тогда он не придал тому значения, тем более не планировал надолго задерживаться в Москве, а вот сейчас корил себя за это. Всё равно сроки его приезда в Симферополь не оговорены, мог бы и пожить у родственников денек-другой, ничего бы не случилось. Глядишь, встретился бы с Анной погуляли с ней по московским улочкам, заглянули в тенистый парк, где… Он только лишь представил, как сидит рядом с девушкой, плотно к ней прижавшись на лавочке, под темной липой, и нежно держит ее ладонь, подносит к своим губам и… Все в нем затрепетало, он тягостно вздохнул и заметил, как кучер, исподтишка наблюдавший за ним, хмыкнул и спросил с издевкой:

— О чем вздыхаешь, барин? Поди зазнобу свою вспомнил? Раньше надо было вздыхать, вчерашний день назад не воротишь, не рви душу.

Дмитрий от неожиданности вздрогнул и тут же попробовал разуверить того:

— Вовсе нет. Не о том подумал. Некого мне вспоминать.

— Так я и поверил, — хохотнул кучер, — ничего, на юге найдешь себе какую-нибудь молдаванку погорячее, враз о прежней забудешь. Все они, девки, одинаковы, только подходец к ним особый требуется. Эй, пошли, родимые! — прикрикнул он на лошадей и щелкнул в воздухе кнутом, не особо ожидая ответа от своего пассажира.

Да и самого Дмитрия стал тяготить этот двусмысленный разговор с непонятными намеками, когда простой мужик дал ему понять свое превосходство в житейских делах, не оставив при том возможности даже постоять за себя. И он, поняв, что хоть и говорят они об одном и том же, но на разных языках и вряд ли когда смогут до конца понять друг друга, хотя язык тот един для них обоих.

На подъезде к Воронежу навстречу им стали попадаться обозы с ранеными солдатами, которых везли из-под Севастополя. Они двигались, не обращая внимания на встречные экипажи посреди дороги, словно демонстрируя свое пренебрежение и плохо скрываемую злость к штатским, не пожелавшим разделить их тяготы. И даже во взглядах раненых читалась ничем не прикрытая неприязнь к чистым и ухоженным пассажирам дилижанса, с любопытством их разглядывающим. И в то же время в их понурых, сгорбленных фигурах читались сквозившая многодневная усталость и равнодушие к своей участи.

От этого Дмитрию стало как-то не по себе. Совершенно неожиданно он почувствовал себя виновным в потерях и поражениях русской армии, случившихся в Крыму. А еще невольно решил, не просто так местом его назначения стал Крым, значит, где-то свыше было принято об этом решение, причем вопреки его воле. Выходит, то Божья воля отправила его подальше от родного дома, от столицы, на относительно недавно присоединенный к России полуостров, еще не успевший вобрать в себя основы европейской цивилизации, но уже ставший предметом раздора между Европой и Россией — страной, стоявшей все еще на согбенных спинах закрепощенных мужиков. Может, потому и проигрывали войну, что скрепы те вдруг треснули и обнажили многочисленные язвы некогда процветающего и победоносного отечества?

Мысли о своем предназначении надолго отвлекли Дмитрия от реальности, и он пришел в себя лишь от того, когда ощутил, что дилижанс остановился, съехав на обочину дороги, пропуская увеличившийся поток телег с ранеными.

— Давно стоим? — спросил он, приходя в себя.

— У нас часов не имеется, — неприязненно ответил кучер, даже не взглянув в его сторону, — вам, поди, лучше знать сколь времечка прошло.

— Вот беда, но и у меня часов нет, улыбнулся ему Дмитрий, — не заработал пока на них. Были у покойного батюшки, так они теперь у старшего брата, а я вот по солнышку жить привык. Так даже удобнее.

Его слова, видимо, тронули кучера, и он уже более миролюбиво поинтересовался:

— Один брат-то али еще имеется?

— Есть еще один, он тоже в Сибири живет…

— Поди, и сестры имеются, — поддержал разговор его собеседник, раскуривая небольшую длинную трубку с вырезанным из кости мундштуком.

— А то как. Есть и сестры. Их трое осталось, и тоже в Сибири. Нас в семье всего было четырнадцать детей у родителей. Вот только другие поумирали.

— На все божья воля, — искоса глянул на него собеседник, — чего ж они в Сибири делают? По своей воле люди туда вряд ли поедут.

— Всякое бывает. В Сибири ничуть не хуже, чем в других местах. Там такие же люди живут.

— Не могу знать, не бывал там пока и, дай бог, не попаду.

В это время образовался просвет в череде встречных телег и обозов, и кучер подхлестнул лошадей, норовя проскочить. Но едва проехали полверсты, как опять встали, а впереди до самого горизонта тянулась бесконечная лента повозок, извиваясь на поворотах, пропадая на спусках в овраги, словно гигантская змея выползала из своего логова.

Глава вторая

…Симферополь встретил путников настороженно и неприветливо. С городских пустырей и окраин поднимались густые клубы дыма, распространяя запах горелого мяса от трупов сжигаемых лошадей и павшего скота. Над городскими улицами вздымалась серая пыль, оставленная проезжающими по ним арбами, запряженными парой быков. Дмитрий никак не мог понять, что за дикие крики раздавались из самых разных мест, пока ему не объяснили, что их издают сотни верблюдов, участвующих в перевозке оружия в самые удаленные уголки полуострова. При этом вся трава вокруг города была съедена или вытоптана все теми же животными, что наряду с людьми терпели тяготы и лишения, умирали под пулями и ядрами и, будь на то их воля, давно бы сбежали от происходящего ужаса.

Казенная гимназия находилась на Екатерининской улице в двухэтажном здании, но занятия в нем велись лишь внизу, поскольку второй этаж был занят ранеными солдатами. И хотя дилижанс прибыл в город поздним вечером, Менделеев решил сразу отправиться в гимназию и попытаться отыскать директора, который должен будет помочь ему определиться на квартиру. К тому же, как он узнал, цены на жилье в связи с войной поднялись до немыслимых высот, и полученных им при отъезде денег вряд ли могло хватить даже на неделю. На его счастье, директор жил неподалеку от гимназии и, когда за ним послали, немедленно явился, чтоб познакомиться с вновь прибывшим молодым учителем.

— Надворный советник Дацевич, — представился он и добавил: — Сослуживцы зовут меня чаще всего по имени-отчеству. Как-то, понимаете, по-домашнему, по-людски, без излишеств. Так что и вам рекомендую: Семен Семенович. А вас как звать-величать, молодой человек?

Менделеев назвал себя и задал вопрос, который мучил его больше всего:

— Не подскажите, где лучше жилье снять? И, знаете, чтоб подешевле. Признаюсь честно, особыми деньгами не располагаю и помощи ждать мне тоже неоткуда. Так что буду вам весьма обязан…

Дацевич оглядел его с головы до ног, зачем-то втянул носом воздух, принюхался, а потом спросил, понизив голос и наморщив лоб:

— Случаем не пьете? Лучше сразу скажите, чтоб время не занимать. А то ведь всё одно дознаюсь.

— Как можно? — отшатнулся от него Менделеев. — Ни-ни…

— Может, к картам пристрастие имеете?

— Случалось, перед экзаменами с друзьями играл, чтоб голова отдохнула, но никак не на деньги.

— Куда ж вы, сударь, деньги свои потратили? — всё так же строго и пристрастно продолжал директор. — Знаю вас таких, встречал: напросятся на службу, а потом такое вытворяют, не приведи господь.

Менделееву надоели эти подозрения, возникшие на первых парах, и он запальчиво ответил:

— Не имеете оснований такие вопросы задавать. Тем более ни на чем не основанные. Или вы господину министру не доверяете, лично направившего меня к вам на службу? Замечу, первоначально должен был ехать в Одессу в Ришельевский лицей, но получил предписание прибыть сюда, в то время как вещи мои отправлены в Одессу. Если вы имеете что-нибудь против моей кандидатуры, извольте отписать об этом тайному советнику его высокопревосходительству господину Норову. Уверен, ему будет интересно узнать ваше мнение, — с усмешкой закончил он.

Явно не ожидавший ничего подобного, привыкший к беспрекословному подчинению учителей и инспекторов директор слегка опешил и взглянул на недавнего студента с великим удивлением.

— Ишь ты каков, — только и промолвил он, — ну что ж, ценю за смелость. Мне такие молодцы по душе. Прошу простить, коль чем обидел. Видит бог, не хотел. А то я за свою жизнь всякого насмотрелся: и на пьющих, и на гулящих, разное было… А с жильем помогу. Хором не обещаю, но могу определить в комнату, где гимназический архив помещается. Семьей-то, как погляжу, не успели обзавестись? — Он глянул на безымянный палец правой руки Менделеева, по наличию кольца на котором можно было почти безошибочно определить семейное положение его обладателя.

Менделеев, смутившись, поспешил отвести руку за спину и на директорское предложение ответил не сразу. После его беззастенчивого и необоснованного натиска по поводу карт и пьянства он не знал, как воспринимать последовавшее вслед за тем предложение о проживании в стенах гимназии: то ли с целью постоянного надзора за ним со стороны будущих коллег и их наушничество начальству, то ли за этим стояло нечто иное.

Хотя он с первых минут общения со своим новым начальником отметил бледность его лица и некую болезненность, легко читающиеся в худосочной фигуре Дацевича, как следствие больного организма, скорее всего печени, что и сказывалось в его желчности и недоверии к людям. Вряд ли он мыслил так категорично, желая при том осуществлять неусыпный надзор и слежку за всеми учителями. В любом случае выбора у Дмитрия не было, и пока что мечтать об отдельном жилье просто не стоило. Поэтому и не оставалось ничего другого, как согласиться. А там время покажет, насколько он прав в своих предположениях.

Его соседом по казенной комнате оказался молодой человек Виктор Гартунг, из немцев, прибывший сюда по протекции своего дяди, состоящего на службе в местной санитарной управе. Как оказалось, число выходцев из Германии в Тавриде было весьма значительным, и многие из них занимали важные управленческие посты, но при всем том честно служили новому Отечеству, не делавшему особых различий многочисленным инородцам, обосновавшимся в пределах вновь осваиваемых земель. Были здесь и еврейские общины, которых пока еще не желали особо видеть в центральных губерниях, и издавна селившиеся здесь греки, армяне, не говоря о местных татарах, чьи минареты возвышались над глиняными мазанками, находящимися за пределами городской черты.

Но если вопрос с жильем так или иначе удалось решить быстро и безболезненно, то вот заняться подготовкой магистерской диссертации у Менделеева не было никакой возможности. Его надежды найти необходимую литературу в библиотеке гимназии не оправдались, а свои собственные книги находились по пути в Одессу и как-то восполнить их отсутствие он был не в силах. Потому он в очередной раз помянул недобрым словом министерских служащих, напутавших с его назначением.

К тому же в городе царила, как оказалось, ужасная дороговизна на продукты и даже на дрова, а потому большинство обывателей топили печи кизяком, что продавали прилипчивые татары, тоже за немыслимую цену, но всё же подешевле обычных дров. И хотя здешняя зима не шла ни в какое сравнение с сибирскими и даже петербургскими морозами, но сырость в помещении ощущалась уже в начале октября. Потому нечего удивляться, что к Дмитрию тут же вернулся кашель, от которого он мечтал излечиться, перебравшись на юг.

Буквально на другой день после приезда, Дмитрий Менделеев открыл дверь в старшем классе, где ему предстояло вести первый в жизни самостоятельный урок. В классе присутствовало всего пять мальчиков. Остальные или сказались больными, или покинули город вместе с родителями на время военных действий. Из них лишь один носил русскую фамилию, а четверо других были явными потомками из числа немцев, приехавших в Россию. Все они с интересом смотрели на молодого учителя, ожидая, как тот себя поведет. Он же прошелся несколько раз по классу, подошел к окну и неожиданно, показав рукой во двор, спросил:

— Вы не знаете, почему сегодня солнечная погода?

Удивленные ученики и в самом деле не знали, что ответить. Наконец один из них робко заявил:

— Тучек нет, вот и солнце…

— Правильно, — согласился Менделеев, — тогда ответьте: а куда делись тучки?

— Улетели, — попробовал пошутить мальчик из второго ряда.

— Может, и так, не стану возражать. Только возникает другой вопрос: почему тучи и облака могут летать, точнее, перемещаться по небу, в то время как мы с вами остаемся на земле? Кстати, а чем тучи отличаются от облаков?

Ученики оживились, зашумели, пытаясь каждый высказаться, а Менделеев радостно смотрел на их возбужденные лица, невольно вспоминая свои собственные занятия, когда он с трудом мог досидеть до конца урока, поскольку все ему казалось скучным и неинтересным.

— Вот обо всем этом мы и должны будем узнать на наших занятиях по естествознанию, — заявил он, глядя в горящие ребячьи глаза, и приступил к изложению темы.

В неделю у него было всего пять занятий, и все остальное время он был предоставлен самому себе. Работать над диссертацией, материал для которой он начал собирать еще в Петербурге, было невозможно из-за отсутствия необходимых справочников и свежих научных публикаций. К тому же просто не хватало общения с тем же Воскресенским, что руководил его изысканиями на старших курсах. И тем не менее он наметил названия основных глав и прописал тему и задачи своего исследования: установление зависимости газов от их молекулярного веса. Писал и думал, его оппоненты наверняка оспорят его вывод, сославшись хотя бы на отсутствие такого устойчивого понятия, как атомный или молекулярный вес. Но, чуть подумав, упрямо стал излагать свои взгляды, предвкушая ответ на их возражения.

«А я им отвечу: нам просто необходимо ввести понятие молекулярного веса и на основе этого провести не только теоретические расчеты, но и ряд экспериментов, что непременно подтвердит высказанное мной предложение», — с улыбкой обдумывал он свой ответ.

Но то были лишь общие предположения, а вот выстроить доказательство, без имеющихся на руках публикаций он просто не мог и уже тысячу раз пожалел, что не остался в столице, а ради поправки здоровья застрял в глуши, пусть и не далеко от морского побережья.

От вынужденного безделья приходилось впустую убивать время, разглядывая гуляющих в гимназическом дворе раненых, выбравшихся наружу подышать воздухом.

Осень в Крыму вызывала в нем щемящее чувство полного одиночества и безысходности. Когда приходил его сосед, Дмитрий находил предлог, чтоб избежать общения с ним и шел на прогулку. Один лишь раз он отважился заглянуть в местный театр, где давали то ли водевиль, то ли комедию совершенно бездарные актеры, но сбежал, не досидев до конца представления. Столь же далек от совершенства был оркестр, состоящий из инвалидной команды, послушать нестройную музыку которого приезжали находящиеся на отдыхе офицеры. Половина из них были пьяны и не стеснялись в самых непристойных выражениях выкрикивать свое отношение к несчастным музыкантам, швыряя в них недозрелыми яблоками. От увиденного и услышанного Менделеева тошнило и удваивало желание под любым предлогом покинуть прифронтовой город.

Хотя Симферополь имел статус центрального города Тавриды, почитай губернского, но полная неразбериха от прибывающих в него обозов и эвакуированных раненых, частая смена воинских частей и их руководства невольно порождали хаос во всем, включая умы обывателей. И у него самого людская круговерть и неопределенность быта не могли способствовать вдумчивой и стабильной работе над диссертацией. Он понимал, задержись здесь до весны — и всё, прощай, всяческая надежда на возвращение в столицу и защиту магистерской степени. Понимая это, он решил обратиться за поддержкой к директору родного института, о чем и написал ему слезное письмо. И тот не преминул откликнуться и принял самое живое участие в судьбе недавнего выпускника, обратившись в министерство с ходатайством о переводе Менделеева в Одессу. На его счастье, там освободилось место учителя, о чем поставили в известность директора симферопольской гимназии. Но тот не пожелал сразу отпускать недавно прибывшего учителя, сославшись на отсутствие денег, причитающихся ему за проведенные занятия. Пришлось ждать, что для Менделеева, с его нетерпеливым характером, стало вконец невыносимым.

К тому же он помнил о рекомендации одного из столичных докторов, посоветовавшего ему показаться другому известному по всей России врачу — Пирогову. Тот как раз находился в Крыму, участвуя в излечении многочисленных раненых, производя по нескольку десятков операций в день. Но что-то останавливало Дмитрия вот так запросто отправиться к известному хирургу и попросить его дать свое врачебное заключение, которое он для себя сформулировал так: жить или не жить ему дальше. Ибо, как известно, чахотка излечению не подлежит.

Сам Дмитрий понимал, невидимая болезнь и нерешенность вопроса накладывают на него самое негативное влияние и вместе с бытовой неустроенностью не дают всерьез заняться написанием диссертации. Потому, как ни крути, разрешить его сомнения мог только лишь Николай Иванович Пирогов, остававшийся для него последней надеждой. Иначе не стоит и начинать задуманное.

Но еще его останавливали жуткие воспоминания о своем самом первом знакомстве с особенностями врачебных будней. Когда-то, после приезда в Петербург, поскольку речь пока не шла о поступлении в педагогический институт, кто-то подсказал ему, будто бы в этом году идет набор в медицинский институт. Дмитрий, чуть поколебавшись, отважился пойти туда. Он и представить себе не мог, что до экзаменов придется побывать в морге, где на стеллажах были разложены неопознанные пока покойники и прямо в присутствии абитуриентов врачи производили их вскрытие. Не простояв и нескольких минут, впечатлительный юноша ощутил тошноту и головокружение, еще чуть-чуть — и он бы упал в обморок, благо его подхватили бдительные санитары, вывели на воздух и дали понюхать пахучую соль, после чего он еще долго не мог прийти в себя. Таким образом всякие его дальнейшие взаимоотношения с медициной были закончены раз и навсегда. А вот сейчас ему предстояло идти не куда-нибудь, а в хирургическое отделение, где он наверняка столкнется с кровью и болью. Но через это он должен был переступить.

А вот личность самого Пирогова вызывала у него самый живой интерес. И хотя он никогда с ним не сталкивался, но многочисленные рассказы о легендарном докторе обрастали самыми разными, порой фантастическими, подробностями и велись в русском обществе еще со времен Кавказкой войны. И где в них был вымысел, а где правда, отличить было невозможно.

Все знали о неприятии методов Пирогова православной церковью. Святые отцы были категорически против какого-либо вмешательства в человеческий организм даже после смерти, а хирург Пирогов настаивал на вскрытии умерших и тщательном изучении наиболее важных органов. Понятно, зрелище не из приятных, и все, кто при этом присутствовали, рассказывали о том в самых мрачных тонах и красках.

Не вызывал оптимизма у родственников и способ сохранения трупов в леднике, после чего близкие отказывались их забирать, опасаясь, как бы они после того не ожили, о чем тоже ходили самые невероятные слухи.

А еще усыпление раненых газами эфира, после чего они совершенно не чувствовали боли, и вовсе походило на колдовство, сопряженное с переселением душ. Потому не зря не только рядовые, но и высшие военные чины буквально цепенели от ужаса, увидев входящего в палату хирурга. Правда, потом, после излечения, все они буквально в ножки кланялись Николаю Ивановичу за то, что он спас им жизнь.

Так или иначе, слава о Пирогове разнеслась не только по всей России, но знали о нем и в европейских странах, считали его выдающимся хирургом. Вот именно к нему и советовали Дмитрию обратиться столичные врачи, не надеющиеся на собственные выводы насчет его недомогания, так похожего на первую стадию болезни, называемой туберкулезом.

Госпиталь, где оперировал Пирогов, он нашел без особого труда и, чуть помявшись у входа, решительно вошел внутрь. Там на него никто не обратил внимания, словно он с некоторых пор стал не видимым для занятых своими неотложными делами врачей, санитаров и медсестер, облаченных в белые одеяния, похожие на монашеские. Он нерешительно обратился к одной из них, но она или не поняла или не расслышала его вопрос о том, где можно найти доктора Пирогова. То же самое произошло и с другой сестрицей и с третьей, которая хотя бы очаровательно улыбнулась и на ходу что-то пробормотала. Тогда он пошел по темному коридору, попытавшись найти доктора самостоятельно. Но едва Дмитрий открыл первую попавшуюся ему дверь, как в нос ударил неприятный запах чего-то гнилостного, заплесневелого, а внутри он увидел лежащие прямо на полу окровавленные человеческие конечности мертвенно-серого цвета.

Дмитрий инстинктивно отшатнулся, торопливо закрыл дверь и кинулся к выходу. По дороге он наткнулся на санитаров, заносивших носилки с очередным раненым в матросской форме. Пострадавший в бою громко стонал, приложив обе руки к груди, прикрывая ладонями рваную рану, из которой сочилась кровь.

Выскочив на улицу, он тяжело вдохнул свежий воздух, пытаясь избежать подступающую тошноту и, не разбирая дороги, пошел обратно, пообещав себе в следующий раз дождаться, когда к нему выйдет сам Пирогов, чтоб вновь не попасть в неловкое положение. Так повторилось еще два раза, когда он уходил ни с чем: то Пирогов отдыхал, то проводил сложную операцию и должен был освободиться еще нескоро. Наконец ему повезло. В очередное свое посещение он встретил на крыльце госпиталя молодого врача в забрызганном каплями крови халате, который блаженно курил, щурясь на солнце. Тот с любопытством глянул на Менделеева и, увидев, что он никак не решится войти внутрь, поинтересовался, не ищет ли тот кого из родственников или сослуживцев. Дмитрий отрицательно затряс головой, а потом робко промолвил:

— Хотел было встретиться с Николаем Ивановичем, но как-то все не выходит. То занят, то отдыхает. К слову сказать, жуткая у вас работа — людей резать,

Молодой человек громко засмеялся и ответил:

— Эх, темнота и необразованность! Да если бы не мы с Николаем Ивановичем, глядишь, половина из тех, кто поранены в бою были, прямиком на тот свет отправились бы.

— Вы уж скажете, — не поверил Дмитрий, — половина, хм. А не резать никак нельзя? Случайно в одну комнату заглянул, а там человеческие руки и ноги лежат, вами отрезанные. Жуть! Как они без них жить станут? Я бы точно не смог…

— Так ведь живут и нам спасибо говорят. А оставить все как есть нельзя. Раны воспалятся, гнить начнут — и всё, конец. Помрет человек. Я вам случай расскажу, он, правда, не у нас был, а в самом Севастополе, на четвертой батарее. Там ядром одному офицеру голову оторвало, а тело целехонько. И что вы думаете? Солдатики его раз, на носилки, и голову тоже подобрали. Несут в палату к Николаю Ивановичу, он тогда там прямо во время боя оперировал. Приносят. Ставят. Он глянул и спрашивает:

— Зачем вы мне его без головы принесли?

А те ему:

— Так голову следом несут. Может, получится обратно пришить? — И он опять захохотал, от чего Менделееву стало совсем не по себе. — Вот без головы точно жить не получится, а без руки или ноги — ничего, можно приспособиться.

Потом он спохватился, выбросил погасшую папиросу и предложил:

— Если вам Николай Иванович крайне нужен, могу похлопотать. Я чуть раньше него вышел, а вскорости и он освободится. Скажу, мол, ждут его. Как представить? Откуда будете?

— Из Петербурга, — не задумываюсь ответил Дмитрий, — специально к нему приехал.

Молодой врач уважительно посмотрел на него и проронил:

— Ну, коль из самого Петербурга, знать, хорошо припекло. Ждите в коридоре…

— Вопрос жизни и смерти, — подтвердил Дмитрий.

И точно. Пирогов скоро вышел из операционной и обратился к одиноко стоящему у окна Менделееву.

— Вы, что ли, сударь, из столицы пожаловали?

Тот покорно кивнул, не зная, с чего начать. А Пирогов тем временем проницательно оглядывал его, словно ощупывал невидимыми щупальцами, ища причину, что привела к нему молодого человека.

— Вроде все на месте, — пошутил он, — я уже привык, что лишь покалеченных ко мне везут. Вы первый без явных повреждений, кого принимать пришлось. Хорошо, пойдемте ко мне в кабинет.

Они зашли в небольшую комнатку, где на столах стояли банки с какими-то жидкостями и лежали груды хирургических инструментов, включая плотницкое долото, молоток и даже садовую пилу. Рядом возвышалась стопка исписанных корявым почерком бумаг, а в углу стояли мешки с каким-то белым сыпучим порошком. Менделеев в недоумении разглядывал весь этот непонятный ему скарб, а Пирогов поторопил его:

— Извините, у меня мало времени, операции еще не закончены, боюсь, до темноты не управимся. Говорите, что вас беспокоит.

Дмитрий достал из кармана потрепанное письмо от столичного врача и протянул Пирогову. Тот глянул на подпись, наморщил широкий лоб и с издевкой произнес:

— Не может быть! Неужели сам Николай Федорович в коем-то веке соизволили вспомнить о моей скромной персоне и без колебаний направил вас ко мне? Отказываюсь верить. Видать, действительно, сударь, случай с вашей болезнью из ряда вон, коль этак дело повернулось. Давайте рассказывайте что и как, послушаю.

Менделеев сбивчиво изложил, что его беспокоит и как проистекает болезнь, распознать которую врачи не в силах.

— Понимаете, — пояснил он, — вдруг ни с того ни с сего начинается кашель и так же внезапно заканчивается. Иногда отхаркивается даже кровь. Боюсь, не чахотка ли это? В нашей семье было несколько таких случаев.

— И все они, как понимаю, заканчивались печально? — прервал его Пирогов.

— Именно так. Чего и опасаюсь…

— Понимаю, понимаю, — не сводя с него внимательных глаз, кивнул доктор. — Снимайте рубашку, послушаю вас.

Он вынул из стола специальную деревянную трубочку и приставил один ее конец к груди пациента, а другой к своему уху и велел глубоко дышать. Потом проделал то же самое со спины. Пощупал пульс, покрутил головой, потребовал показать язык, оттянул веки глаз и задумчиво произнес:

— Ничего не понимаю. На мой взгляд, вы совершенно здоровы, но отчего тогда берется кашель? Что такое случается? Давайте-ка вспоминайте: когда это произошло в первый раз с вами.

Дмитрий чуть подумал и ответил:

— Кажется, уже в Петербурге во время учебы. Мы с друзьями были в опере. Слушали итальянскую певицу. Шикарное исполнение. Редкое сопрано. Мы все в восторге. Заскочили с мест, аплодируем, кричим «бис». И вдруг чувствую во рту солоноватый привкус, приложил платок к губам, глянул, а на нем кровь.

— И всё? Больше такого не случалось?

— Как же, было еще. Как раз во время экзаменов. Пожаловался нашему доктору, определили в палату. Лечили, но улучшения никакого. Наоборот, слабость непонятная.

— Пропустили экзамен? — живо поинтересовался Пирогов.

— Отчего же? Ходил и сдал. И обратно в палату.

— Вот теперь понятно, — улыбнулся врач, — можете за свое здоровье особо не переживать. Но… — сделал он продолжительную паузу, — режим и еще раз режим: побольше гулять, хорошо питаться и по возможности путешествовать. Вы, дорогой мой, поверьте мне, всех нас переживете.

Менделеев с удивлением смотрел на него, не зная, что сказать. Показалось, доктор шутит или что-то скрывает от него и пытается успокоить. Он спросил:

— Так что же у меня было? В чем причина?

— Наука еще не нашла названия вашей болезни и, подозреваю, не найдет. Нет ее, болезни этой. Есть несдержанность чувств. Иначе говоря, сильное перевозбуждение вследствие радости, а то и тревоги. Это почти одно и то же, если хотите. Но действие у них на организм одинаковое. А он у вас еще достаточно хрупок и к подобным нагрузкам пока не приспособился. Это как чугун с водой на огне. Сперва ничего, а как вода нагреется, закипит, вот паром крышку с чугуна и срывает. У вас примерно то же самое. Понятно говорю?

Дмитрий кивнул в знак согласия.

— К тому же сердце у вас иногда может сбой давать, мне его услышать не удалось, но вот если вы начнете переживать, волноваться, боюсь, оно даст о себе знать.

— Это как же? Совсем не волноваться? — удивленно переспросил Дмитрий. — Но такое просто невозможно.

— Согласен, невозможно. Организм надо закалять, что вам и советую. Готовить его к перегрузкам. Вы, как погляжу, человек горячий, даже взрывной, а потому надо иметь хороший запас прочности. Со временем сами поймете, как настраивать себя на нужный лад. Сразу не получится. Слушайте себя, и все у вас будет хорошо. А вашему профессору поклон от меня передайте. Вот ведь какой хитрец, не захотел на себя ответственность брать и ко мне к черту на кулички отправил. Всё, мое время вышло, пора в операционную. Прощайте и живите долго. — И он вышел, оставив Дмитрия в полной растерянности и с блуждающей на лице улыбкой.

Глава третья

Он шел по Симферополю, и мир, казалось ему, преобразился и стал совсем не таким мрачным, как несколько дней назад. Где-то в парке раздавался чей-то смех, мирно паслись кони, на ветках щебетали птицы, и словно не было где-то рядом войны и покалеченных судеб и смертей тысяч людей. Главное, что он будет жить, жить долго и счастливо. Так сказал доктор Пирогов…

Несмотря на то что в помещении симферопольской гимназии находился военный госпиталь, попечение о здоровье учителей и учащихся оставалось за штатным врачом Николаем Васильевичем Плешковым. Тот был весьма образованный человек, посвящавший все свободное время сбору древностей, в изобилии встречавшихся на крымских землях. Дмитрий не раз беседовал с ним на эту тему, как-то даже заглянул к нему в гости, где по пятницам собирались местные литераторы и любители старины. Там же обсуждали последние известия о ходе Крымской кампании. Как раз наступило затишье между боями, и все ждали от командования победных реляций и возвращения утраченных позиций.

Один из офицеров набросал на листе бумаги схему позиций, где укрепления войск французов и англичан и монотонным голосом объяснял остальным:

— Вот здесь стоят наши части. Они защищены и со стороны моря и с тыла. Батареи имеют по двести орудий и простреливают проходы между ними. На Молебеке устроен лагерь и лазареты. Со стороны Инкермана тоже стоят наши войска. А вот в Евпатории главные силы противника, но мы там окружили на днях большой отряд французской кавалерии, отбили у них три пушки, надобно и дальше вести наступление.

— С кем прикажете наступать? — неожиданно перебил его молодой поручик с орденом Святой Анны на груди, ненамного старше Менделеева. — С бездарными и продажными генералами, которые только и думают о собственной выгоде и ни разу не были под пулями? Да они дальше собственного носа ничего не видят и видеть не хотят, — сиплым, чуть надтреснутым голосом говорил он. Его слова вызвали замешательство присутствующих, и офицер, водивший пальцем по своему чертежу, неожиданно умолк, а Менделеев, улучив момент, негромко поинтересовался у хозяина дома:

— Что это за поручик сейчас высказался? Я в чем-то с ним согласен, но нельзя так вот, за глаза, охаивать все командование. Он вам известен?

— А то как же, — живо откликнулся Плешков, — граф Толстой, большой бузотер и картежник. Говорят, проиграл в карты огромное состояние, а еще у многих офицеров денег в долг занял. Начальство его не любит и не ценит. Хотя он сам считает себя чуть ли не Юлием Цезарем. Препротивнейший человек, но отказывать ему в посещении моего дома не могу, поскольку за него просили одни мои добрые знакомые.

Менделеев, выслушав, лишь кивнул и в ответ принялся более внимательно всматриваться в лицо поручика, пытаясь составить свое собственное представление о нем. Его внимание привлекал прежде всего большой лоб, густые, кустистые брови, висящие словно занавески на кухне, над глазницами, живущий как бы отдельно от лица прямой нос, проступающие желваки на скулах, выпяченный чуть вперед, упрямый подбородок, рот полукругом, опоясанный усами. А вот глаза, упрятанные внутрь, несли в себе какую-то непонятную внутреннюю силу и порой ярость, особенно, когда он начинал говорить что-то нелицеприятное для окружающих. Вместе с тем его привлекли дерзкое высокомерие, расправив широкие плечи, чуть выпятив грудь и держа голову на отлете, чем он старался подчеркнуть свое графское достоинство, невольно вызывая одним этим стойкое непринятие всех, оказавшихся рядом. И сам он сознавал, чувствовал собственную заносчивость, но как-то менять манеру поведения не хотел или просто не считал нужным. Потому вокруг него образовалось как бы мертвое пространство, переступить через которое решался далеко не каждый.

Вот и сейчас офицер, которого он так дерзко перебил, в начале растерялся, не зная, что ответить, а потом собравшись с силой, зачастил скороговоркой:

— Не нужно столь превратно судить обо всех, тем более, это далеко не так. Соглашусь, начальство наше тоже может ошибаться, но этому можно найти должное объяснение. Да, мы были не готовы столкнуться со столь сильным противником, превосходящим нас и численно и новейшим вооружением. Но мы не дрогнули и стояли до последнего…

Но Толстой вновь прервал его:

— Не знаю, где вы там стояли, но мне выпало быть в самой гуще события, под вражеской бомбардировкой, и ощущение самое мерзкое. Укрытий никаких, кругом трупы, крики раненых, наши пушки не достают до противника, в то время как он выбивает всех в подряд, словно куропаток. Известно ли вам, но я лично счел нужным обратиться с предложением о переформировании имеющихся расчетов при батарее аж к самому барону Остенсакену. И что, вы думаете, он ответил? — Здесь Толстой замолчал и обвел собравшихся взглядом, надеясь услышать чьи-то выражения, но все молчали, не решаясь вставить хоть слово. Тогда он продолжил:

— Этот спесивый барончик не придумал ничего лучшего, как передать мое послание нашим генералам. Я специально обошел их в своем послании, зная заранее их отношение к любым изменениям в уставе. Один из них вызвал меня к себе и заявил, мол, в его времена, ежели какой поручик высказывал свое мнение, не согласовав его с начальством, то его отправляли на гауптвахту, а то и совсем разжаловали в рядовые. Но я им такого удовольствия не доставлю и уже подал прошение об отставке.

— Самое время, — заметил кто-то из собравшихся, — война проиграна и пора по домам.

Менделеев, до того не проронивший ни слова, забыв, что он человек гражданский и далек от военных действий, а всё, что с этим связано, вдруг неожиданно для самого себя ввязался в спор:

— Ничего еще не проиграно, — заявил он, сделав несколько шагов к офицерам. — Те удивленно повернули голову в его сторону и слушали с плохо скрываемой иронией на лицах. — Скоро зима, а это нам на руку. Их солдаты не готовы воевать в таких условиях, снабжение прервется, а тем временем подойдут наши резервы. Все помнят войну с французами. Именно зима сковала всю их армию, и они постыдно бежали. Здесь будет то же самое, я вам обещаю.

— Да кто вы такой, чтоб учить нас? — спросил офицер, которого недавно осадил поручик.

— Выпускник Петербургского института. Прибыл сюда на должность учителя естествознания, — ответил он.

— А, вот оно что, — разочарованно произнес чей-то голос. — Потому вы и нас надумали поучать. А мы уж думали, какой- нибудь канцелярист из Царского Села привез указ от императора продолжить кампанию. Тогда все понятно…

— Мальчишка, — присоединился к ним Толстой, — вы даже мушкет от винчестера не отличите, а туда же.

— Вот и заблуждаетесь. Из винчестера мне стрелять как раз приходилось, — ввязался в перепалку Дмитрий, не предполагая о последствиях и бессмысленности спора.

— И как? Живы остались? Поезжайте в Севастополь, там вволю настреляетесь, коль вас самого не подстрелят.

— Да, я не военный, но как русский человек не понимаю таких настроений, как у вас, граф. Стыдно бежать, когда еще ничего не решено.

— Уж не вы ли хотите обвинить меня в трусости? А не боитесь, что я за это призову вас к барьеру?

— Мне нечего бояться, я такой же дворянин, как и вы, и могу постоять за себя.

Тот раз дуэли удалось каким-то чудом избежать, а вскоре Менделеев навсегда покинул Крым. Но о знакомстве с графом Толстым он помнил всю жизнь и не принимал все написанные им произведения. Считал, будто писать следует не о том и так. В свою очередь и сам Лев Толстой критически относился к работам ученого, не дав себе малейшего труда разобраться в них. Так и жили в одной стране два великих гения не признававшие трудов друг друга…

…В Симферополе он оставался еще несколько дней, а потом буквально за вечер собрался и на другой день выехал в Одессу. Туда он добрался за четыре дня, нашел уютную и дешевую квартиру и приступил преподавать в Ришельевском лицее. На этот раз вести ему поручили математику.

Одесса того времени — тихий торговый город. Где-то рядом шла война, а в ней, в гавани, стояли корабли сам разных стран. В городе шла бурная торговля привезенными товарами, и каждый одессит считал своим долгом знать цены на чай, пшеницу, ту или иную рыбу. Кстати, сами одесситы в изобилии ловили рыбу в море близ побережья. Дмитрия Ивановича раздражали разговоры с местными жителями, которые не преминули показать свои знания на те или иные цены. Менделееву от таких разговоров становилось тошно, и он уходил к себе домой, где все свободное время посвящал написанию магистерской диссертации. К весне она была закончена. И он сообщил об этом в Петербург и принялся поджидать вызов на защиту. Через две недели вызов пришел, и Дмитрий тут же отбыл в столицу.

Защита магистерской диссертации по химической науке прошла блестяще. Присутствующие члены ученого завета задали соискателю массу вопросов, на которые он смог без запинки ответить. Возникли даже короткие прения по поводу предположения Менделеевым своего собственного метода определения удельного веса различных веществ.

Тут он впервые понял, любое новое научное предложение вызывает протест тех, кто привык все исчислять по-старому методу. А он ожидал похвалы и признания именно за свою новую методику, но услышал в свой адрес лишь критические замечания.

— Молод еще соискатель, чтоб замахиваться на основы, живущие в науке веками… — резюмировал его гипотезу один из старых оппонентов.

Дмитрию не оставалось ничего другого, как согласиться с замечаниями.

После защиты его учитель и покровитель профессор Воскресенский пригласил его к себе на кафедру и предложил занять вакантную должность приват-доцента в столичном университете. О таком повороте дел он даже не мог мечтать.

Правда, жалованье было едва ли не нищенское, но то была его первая настоящая победа.

И тогда он отправился на могилу матери, чтоб там поделиться с ней этим, и она вдруг явилась к нему в образе русалки, как некогда на мельничной запруде.

Он не знал, что ей ответить, и сидел молча, уставившись в землю. Так, чуть посидев, он так же молча вернулся обратно, где его мысли переключились на предстоящую работу. Когда он пришел на кафедру подавать документы, то профессор Воскресенский с улыбкой заметил, провожая его до дверей:

— А Китай вас подождет.

Дмитрий с удивлением воззрился на него, не зная, как тот мог узнать, что незадолго до этого он дал согласие ехать на службу в Пекинскую обсерваторию.

— Да, я тоже так думаю… — только и ответил он.

— Лучше готовьтесь через годик к поездке в Европу, больше толка будет, — обнадежил его профессор.

Поддавшись порыву, Дмитрий кинулся к нему и в исключение всех правил прижал того к себе, сдерживая хлынувшие вдруг слезы.

— Полноте, батенька, полноте, — отстранился тот и подтолкнул молодого человека в спину, — наука ждет вас и я тоже.

Глава четвертая

Весной следующего года университет вручил ему разрешение на поездку в Европу для совершенствования в науках.

Там он вначале добрался дилижансом до Варшавы, причем ехал рядом с кучером, поскольку дешевле. Из Варшавы на поезде в отправился в Краков, успел посетить рудники каменной соли, а оттуда в Бреславль, Дрезден, Лейпциг, Франкфурт-на- Майне, Гейдельберг…

В Дрездене купил несколько копий картин знаменитой галереи, отчего бюджет его едва не иссяк. Но его завораживала живопись именитых художников, чего у себя на родине он был лишен. У него был выбор: остаться для продолжения учебы в Париже, но он выбрал именно Гейдельбергский университет — один из научных центров Европы, где можно было встретить и датчан и австрийцев, и высокомерных выходцев из Англии. С ними у Менделеева контакт за все время учебы так и не сложился, но он не был этим расстроен. Его мало занимали и прочие иностранцы, поскольку их занятия его никак не интересовали.

Ему дали место в лабораторий Бунзена, но он быстро разочаровался теми условиями, которые там оказались. В Петербурге и то было больше новейших приборов для химический опытов, а тут все напоминало гимназическую лабораторию.

Настоящих исследователей он тоже не нашел, а потому принял смелое решение организовать собственную лабораторию на квартире, где он остановился.

Правда, на это требовались немалые деньги для приобретения оборудования, но он пошел и на это. Потому, не раздумывая, отправился в Париж, где по его заказу местные мастера изготовили для него необходимое оборудование в течение месяца.

Вернувшись в Гейдельберг, он приступил к собственным исследованиям, не имея ни ассистентов, ни научного руководителя. Единственный, с кем Дмитрий сошелся в своих научных интересах, был профессор Харьковского университета Николай Бекетов.

Зимой в Гейдельберг приехал другой его знакомый — Александр Бородин, талантливый химик, тщательно скрывавший свои уже профессиональные занятия музыкой.

Он и еще несколько русских молодых ученых организовали «Химическое общество», которое возглавил не кто иной, как Менделеев.

На Рождество они всей компанией отправились кутить в Париж, где почти неделю предавались безудержному веселью и беспробудному пьянству. В Париж вместе с ним прибыли Бекетов и Бородин и они также участвовали во всех праздничных кутежах и пирушках. Одним словом, весело проводили праздничные дни, нимало не заботясь о собственной репутации. К слову сказать, парижане, привыкшие к подобным гулянкам иностранцев, смотрели на русскую троицу с огромным интересом, ожидая от них какой-нибудь немыслимой выходки. Но друзья, слышавшие о том от более старшего поколения своих современников, держали себя осторожно, поскольку знали, в подобных случаях непременно появляется полиция, следует арест, а потом или значительный штраф, а то и высылка из Франции. Осложнять свою жизнь им вовсе не хотелось. Не стоит она того.

После Парижа Менделеев, оставив друзей, отправился сперва на Альпы, а оттуда в Италию. Там во время поездки по стране он неожиданно для себя встретил на улице генерала Гарибальди. Поразительно, ни тот ни другой не знали языка собеседника, однако несколько часов общались друг с другом в кабачке на набережной.

Менделеев потом очень часто вспоминал о той своей встрече с как, его называли, с «народным генералом», боровшимся за освобождение страны от Австро-Венгрии и сетовал, что в России такой человек просто немыслим по факту своего появления.

После возвращения в Гейдельберг он вновь занялся начатыми опытами. Чтоб избавиться от полученной за день усталости, а работал он обычно по десять часов, реже по двенадцать, он шел в местный ресторанчик. Там у него были назначены встречи с местными белошвейками и прачками. Те без доли смущения соглашались провести ночь вместе с Дмитрием за определенную плату. И он, тоже без особого смущения, платил им.

Однажды в том кабачке он познакомился с немецкой актрисой Агнессой Фойхтман. Тогда он еще не предполагал, чем это знакомство для него закончится. Тем более он не знал, что актриса имеет задание от крупного немецкого промышленника Альфреда Крупберга склонить талантливого и молодого русского ученого к тому, чтоб он остался работать в Германии. Меж тем Агнесса заранее получала за свое будущее сотрудничество с Менделеевым неплохие деньги. Но вот только мешало ей начать вербовку почти полное незнание русского языка. Впрочем, две или три фразы на русском она все же заучила, что не помешало в ответ на представившегося ей Менделеева осторожно кивнуть рыжей головой и тихо произнести:

— Карашо, пардон.

Менделеев в ответ лишь хихикнул. Поскольку он ожидал отказа, а тут его как бы пригласили в круг знакомых актрисы.

Как он и предполагал, актриса оказалась дамой темпераментной и к тому же коварной. У своих поклонников она без особого, впрочем, успеха, пыталась выудить деньги на свои туалеты и посещения ресторанов. Это распространялось и на Дмитрия Ивановича. Мало того, своими тайными похождениями она регулярно изводила его. Первое время он злился на нее, а потом решил перейти к действиям. Так, однажды он застал у нее в спальне некого офицера. То ли майора, то ли капитана. В званиях немецкой армии Дмитрий плохо разбирался. Они с Агнессой о чем-то беседовали на повышенных тонах. Дмитрий прислушался. Речь шла о каких-то драгоценностях, находящихся у актрисы. Офицер требовал вернуть их ему. Агнесса не соглашалась.

Офицер уже было перешел к действиям, схватил ту за плечи. Дмитрию не оставалось ничего другого, как вмешаться. Тот попытался не обращать на него внимания, но был схвачен в охапку и выставлен за дверь, где начал громко кричать, что вызовет полицию. Тогда Дмитрий вышел к нему и пригрозил спустить с лестницы. Тот уже безмолвно ретировался.

Вернувшись обратно, он поинтересовался у актрисы причиной ссоры с военным. Та в ответ начала перечислять, какой тот нехороший. Да, он дарил ей что-то там, она точно уже точно и не помнит, что именно. Дмитрий понял, актриса явно лжет, ему сделалось противно, и он поспешил уйти.

Прошло какое-то время, Дмитрий шел вдоль небольшой речки, собираясь перейти по деревянному мостику на другую сторону. Вдруг он увидал на противоположном берегу Агнессу под руку с неким господином, по костюму явно чиновником. Те прогуливались вдоль речки, о чем-то мило беседуя. Причем Агнесса беспрестанно улыбалась тому господину, а он нежно обнимал даму за талию. Дмитрий почувствовал, как внутри него все закипело. Он вспомнил слова Пирогова, что организм постепенно привыкнет к подобным нагрузкам, и потому не особо за себя волновался.

Меж тем влюблённые направились к мостику, и едва они ступили на него, как Дмитрий направился к ним навстречу. Агнесса, увидев его, замерла, попыталась остановить своего спутника. Но тот, ни о чем не подозревая, тащил ее дальше. Когда они встретились, Дмитрий, достаточно разгоряченный увиденным, ни слова не говоря, схватил чиновника за руки, положил их себе на плечи, подхватил того и швырнул в речку. Агнесса в ужасе замерла, попыталась кричать, звать на помощь, но это получилось у нее, как обычно, фальшиво, потому она прекратила свои попытки и замолчала, бешено сверкая на Дмитрия огромными зелеными глазищами. Он же с презрением глянул на нее и прошел мимо.

Офицер через какое-то время разыскал Дмитрия и вызвал его на дуэль. При этом он объяснил, что доводится дальним родственником Агнессе. Дмитрий особо не прислушался к его словам и вызов принял. К месту дуэли он явился с приобретенной по случаю двустволкой, заряженной картечью. Офицер сперва растерялся, а потом начал хохотать и извинился перед Дмитрием за свое вранье. Дмитрий добродушно кивнул. И они отправились в соседний кабачок. Там даже подружились и при всякой очередной встрече дружески раскланивались.

С тех пор они с Агнессой встречались почти каждую ночь. Слава о неистовом русском прокатилась по всему городку, и заметившие его издали почтенные господа спешили перейти на другую сторону улицы, дабы избежать встречи.

Однако через какое-то время Дмитрий стал замечать, что его подруга начала заметно поправляться. А потом явственно обозначился животик. Она объявила, что беременна. Отрицать было просто невозможно.

И вот однажды она неожиданно пропала. Никто не мог знать, где она. Все же Менделееву удалось выяснить у хозяйки дома, что подобное случалось и раньше. Она просто уехала, не сказав никому, куда именно.

Уже на другой день Менделеев приступил к поискам беременной подруги и через несколько дней поездок по Германии обнаружил ее в заштатном кабачке, наполненном подозрительными, к тому же сильно пьяными личностями. Она пела, а в ответ неслась грязная брань и угрозы.

Дмитрий молча подошел к ней, взял за руку и увел к ожидавшему его экипажу, увез обратно в Гейдельберг. Там Агнесса родила дочь и назвала ее Розамундой. Отцом был объявлен Дмитрий Менделеев. Он, хоть и сомневался в своем отцовстве, возражать особо не стал.

А через какой-то срок Агнесса потребовала от него выплату алиментов. Он согласился и на это. Но Агнесса требовала от него оплату за квартиру, где проживала, денег для покупки своих нарядов. В результате он погряз в долгах, занимая деньги у друзей. Уже вернувшись в Россию, он выплатил положенные алименты, но, когда его дочь достигла совершеннолетия, Агнесса требовала денег якобы на воспитание дочери. И тогда Менделеев не вытерпел и отказал бывшей подруге. Вот только свою так называемую дочь он больше не видел. Агнесса на каждое ответное письмо с приглашением дочери в Россию находила предлог для отказа.

Чтоб реже бывать у Агнессы, он свел знакомство с живущим в Германии семейством Пассеков. В их салоне явственно ощущалось душевное равновесие и спокойствие. Их сближал еще и тот факт, что муж и сын Пассеки находились долгое время в ссылке в Тобольске. Именно у них Дмитрий Иванович одно время проводил свободные вечера.

Шло время, его живая и деятельная натура требовала активной деятельности. Сам того не особо, желая, Менделеев стал инициатором проведения первого в мире химического конгресса и вошел в состав его устроителей. На первый съезд съехалось около ста сорока человек, и со всеми ними он завел дружеские знакомства, которые затем поддерживал до конца жизни.

Меж тем в русской студенческой колонии вызревало недовольство по отношению ко всему немецкому. Насмешки раздражали местное начальство. Сам Менделеев подобное отношение не поддерживал, говорил, что здесь хорошо и свободно работается, не существует никаких ограничений, как это принято в России, имеется масса мастеров, которым можно заказать изготовить любое оборудование, в то время как на родине таких умельцев не найти ни за какие деньги. Он обратился в университет о возможности продления заграничной командировки, но ему отказали. Может, именно потому в день отъезда русское землячество устроило Дмитрию Ивановичу бурные проводы.

А вот чего он совсем не ожидал, так это встретить препятствие со стороны одного местного предпринимателя буквально перед самым отъездом. Неожиданно к нему на квартиру явились двое верзил, заявивших, что они представители Альфреда Крупберга. Далее они потребовали от Менделеева отправиться на встречу с их боссом, который, видите ли, непременно желает о чем-то там с ним поговорить. Менделееву не оставалось ничего другого, как подчиниться. Его отвезли к боссу в особняк. Там через переводчика промышленник предложил ему служить у него и назвал сумму заработка, который русский химик будет получать. Цифра была баснословна, что Дмитрия особо насторожило. Не то чтоб он не верил. Но понимал, за такие деньги с него спросят даже не втройне, а в несколько крат больше, чем он сможет сделать. И потому поспешил отказаться. Меж тем он поинтересовался, чем должен будет заниматься, но получил уклончивый ответ. Босс добавил: обо всем ему объяснят позже. Соблюдая осторожность, он обещал подумать. Босс не торопил, но предупредил: об отъезде в Россию Дмитрий пусть даже не мечтает. Предприняты меры, благодаря которым ему не дадут пересечь границу.

Это насторожило Дмитрия, но все же он стоял на своем и просил подумать до и завтрашнего дня, после чего был отпущен, и сразу поспешил к себе на квартиру. Там его поджидал Александр Бородин, пришедший недавно к нему и обеспокоенный тем, что хозяина нет на месте.

Менделеев рассказал ему о причине своего отсутствия и сделанном ему предложении самим Крупбергом, от которого он поспешил отказаться.

— И как ты собираешься поступить? — спросил его Бородин.

— Я почти сразу отказался, но меня предупредили, что из Германии не выпустят. Наверняка будут ждать на границе.

— Плохо дело, — несколько раз повторил Бородин. — Может, обратиться к властям?

— Вряд ли они помогут. Мне кажется, у этого промышленника везде связи, и вряд ли кто осмелится ему перечить. Тем более из-за какого-то нищего русского студента.

— Тогда нужно срочно бежать. Наши тебя точно немцам не выдадут.

— Вот об этом и думаю. Следует найти такой костюм, в котором меня никто не узнает, но всюду пропустят.

Бородин чуть подумал и заявил:

— Лучше всего для этого подходит ряса священника.

— Вот только где ее взять, — озадаченно произнес Менделеев.

— У священника, — засмеялся его друг.

— Точно. Но, кажется, я знаю, как следует поступить.

Тут он вспомнил об офицере, с которым когда-то у него не состоялась дуэль. Тот как-то сообщил, что поблизости от него живет русский священник. Дмитрий назвал Бородину адрес офицера, и тот ушел. Вскоре он вернулся, неся под мышкой старую потертую и заштопанную во многих местах рясу православного священника.

— Можешь ее не возвращать. Узнав, в чем дело, батюшка согласился помочь земляку, вынес рясу, извинился, что она старая и дырявая. И вот еще что пожертвовал, — С этими словами он вытащил из своего кармана погнутый медный наперсный крест.

Дмитрий принял крест и тут же подумал, что его покойная матушка вряд ли бы одобрила такой его поступок. Но делать было нечего, и мысленно он пообещал ей пойти по возвращении на родину в церковь и там исповедаться. Зная, что химическое оборудование, находящееся у него на квартире, вести с собой будет затруднительно, поручил Бородину отправить его почтой или следующим поездом. Тот клятвенно пообещал, и на этом они расстались.

Ранним утром он, переодевшись священником, с крестом на груди, вышел из дома. Огляделся. Никто его не ожидал, и торопливым шагом отправился на станцию. Поезд уже прибыл и стоял под парами. И тут он увидел двоих верзил, один из которых побывал у него дома без всякого на то приглашения. Дмитрий наклонил голову и отвернулся в сторону. Прошел мимо них незамеченным.

Но едва состав тронулся, как вновь возникли те самые громилы, идущие по поезду. Они явно искали именно его. Он, не долго думая, опустился на колени и принялся горячо молиться. Громилы презрительно отвернулись и прошли мимо, не заметив его. А вот когда поезд прибыл на границу, переправляться через которую следовало пешком, он вновь увидел тех самых громил, стоящих и мирно беседующих с немецкими пограничниками. К ним он решил не идти. Рядом была широкая река, название которой Дмитрий не знал. Вот на берег ее он и направился.

Там, дождавшись темноты, снял с себя одежду и вошел воду. Пограничники этого не заметили. Он потихоньку плыл и радовался, что ему удалось вырваться из лап людей промышленника Крупберга. Когда до берега оставалось совсем чуть, он заметил плывущее рядом существо, напомнившее ему русалку. Но он не придал этому значения и решил, что это, скорее всего, какая-то неизвестная ему крупная рыба. Добравшись до берега, он вновь надел рясу священника, поскольку другой одежды у него просто особой не было. Вот в таком виде он и появился в Петербурге на кафедре университета.

Глава пятая

…В университете его место оказалось занятым, и он остался без возможности найти себе должность в одном из столичных учебных заведений. Тогда он решился поступить на службу в какое-нибудь столичное министерство, но, проведя в стенах казенного учреждения почти день, вышел, брезгливо плюясь, и язвительно заявил:

— Нет уж, лучше на каторгу, чем в чиновничий кабинет. Не дождутся!

Была у него и другая мысль: открыть фотоателье, необходимую аппаратуру он привез с собой, и у него получались неплохие снимки, но не было средств на приобретение оборудования. И тогда он пошел на риск, узнав о возможности получить Демидовскую премию за написание учебника по органической химии. Засел за работу и в нужный срок сдал рукопись на конкурс. Конкурсная комиссия высоко оценила его труд, и престижная премия была вручена Менделееву.

Все время, находясь за границей, он поддерживал переписку в Феозвой Лещевой, которая не оставляла его своим вниманием. Но он видел в ней не более как друга. Именно она познакомила Дмитрия с девушкой, которая едва не Стала его женой.

…Это было еще до его поездки в Германию. Но тогда словно сама судьба была против этого шага, выбрав своему избраннику иное предназначение.

А дело было так: инициатором знакомства с его несостоявшейся невестой была не кто иная, как Феозва Никитична Лещева. Поскольку она была на шесть лет старше своего друга, то есть Менделеева, потому относилась к нему словно старшая сестра.

— Не узнаете нашу тобольскую знакомую? — спросила она Дмитрия, указывая на стоящую у противоположной стены Соню Каш.

— Да как-то пока не припомню, — развел он руками. — Давно это было…

— Не так давно, — подала голос Соня, — мне тогда только восемь годиков исполнилось. И в гимназии, где мой отец служил, во время танцев меня с вами определили.

— Честное слово, не помню, — не сдавался Менделеев.

— Но как же? Вы тогда что-то сказали учителю и танцевать со мной не захотели.

— Не помню, извините, — стоял он на своем.

— Зря, зря. А вот Сонечка была в ту пору весьма на вас обижена. Так ведь, Сонечка? — поддержала девушку Феозва.

— Истинно так, — поспешила согласиться та, — обиделась и даже заплакала. Ничего не придумываю.

— Что, так до сих пор с прежней обидой и проживаете? — с иронией спросил Дмитрий.

— Уже нет, но всё помню.

— Да на здоровье. Но как вы подросли и, главное, похорошели! Слов нет…

— Истинно так, — поддержала его Лещева, — и уже невеста. Подумайте, Дмитрий.

— А что тут думать. Нужно жениха искать для девушки.

— А как невеста считает? — с улыбкой поддержала его Лещева. — Будем ей жениха искать?

— Не знаю. Мне этого не надо.

— Вот так поворот, — рассмеялся Дмитрий, — невеста есть, а замуж идти не желает. Так не бывает. У нас, по обычаю, девушек о том не спрашивают. И кто же будут ваши родители? Судя по фамилии, ваш отец — тот самый тобольский аптекарь Каш?

— Он и есть, — согласилась девушка.

— И где же он сейчас?

— Как где? Здесь, в Петербурге. У него и сейчас своя аптека.

— Что-то подобное я и предполагал. А живете вы где? Не в аптеке, надеюсь?

— Нет, конечно. Здесь, неподалеку.

Она подошла к окну, и Дмитрий вслед за ней, после чего показала на дом, угол которого был виден из окна дома Протопоповых.

— Надо понимать, тем самым вы приглашаете меня к себе в гости? — полушутя поинтересовался Дмитрий насмешливым тоном.

— Гостям мы завсегда рады. А о вас папаше обязательно скажу.

— Скажите, скажите, обязательно буду. Еще и поближе к вам переберусь. Очень вы мне по душе пришлись. Поглядим, как всё повернется. И вас, Феозва Никитична, особо благодарю за знакомство с прелестной девушкой, — поклонился он Лещевой.

— Чем могла, душевно рада, — ответила та сдержанно, но было видно, что ответ её прозвучал неискренне.

И действительно, на другой день Дмитрий с коробкой дорогих конфет и букетом цветов стоял у подъезда дома, где жило семейство Каш. Самого Марка Ефимовича дома не оказалось. Дмитрия приняла его жена Екатерина Христиановна. В середине разговора, когда только начали вспоминать тобольских общих знакомых, к ним заглянула Соня. Смутилась и тут же убежала обратно.

— Соня, Сонечка, куда ты? У нас такой гость, зайди к нам, — позвала ее мать.

Но девушка не отозвалась на ее просьбу и молча сидела, закрывшись в своей комнате.

Когда появился хозяин дома, то и он был удивлен гостю и, лишь узнав, кем тот является, поспешил спросить:

— Вы, как слышал, недавно закончили учебу в институте. И куда определились?

— Остаюсь на кафедре. Хотя это пока не точно.

— Значит, будете преподавать? Похвально, весьма похвально. Учителя, они всегда нужны и среди прочих служащих завсегда в почете бывают…

Менделееву не оставалось ничего другого, как согласиться, но он тут же поспешил перевести разговор на другую тему:

— Как вы смотрите, уважаемый Марк Ефимович, если мы с Соней немного прогуляемся?

— Надеюсь, недолго. А так не возражаю. Куда идти надумали? Никак к реке?

— Вы угадали, — подыграл ему Менделеев, — до Невы — и сразу обратно. Вот на ходу и поговорим с ней обо всем.

— Соня, собирайся, тебя ждут на прогулку, — позвал тот дочь.

В ответ последовало долгое молчание. Озадаченный Менделеев нерешительно поинтересовался:

— Она вас слышала?

В ответ Каш кивнул и, тяжко вздохнув, пояснил:

— Что вы хотите, она совсем ребенок, тем более вы первый мужчина, пригласивший ее на прогулку

Менделеев никак не прокомментировал ответ отца, а про себя подумал: «Кто ж, как не родители, виноваты в том, что молодая девушка не знает, как себя вести в подобных случаях? Впрочем, это даже хорошо, придется самому заняться ее воспитанием. Времени у нас впереди предостаточно».

Он все больше укреплялся в своем, пока еще не произнесенном вслух, решении просить руки Сони Каш и, женившись на ней, воспитать из девушки послушную и преданную жену. Впрочем, он хорошо понимал, что опыта у него на этот счет никакого. Но, зная историю женитьбы своих родителей, понимал, просто не будет и ему придется приложить немало сил и стараний, прежде чем он достигнет желаемого результата. Но вот как раз на свои силы он надеялся вполне, еще не понимая, насколько их бывает маловато в некоторых непредвиденных ситуациях.

Наконец Соня спустилась в гостиную. На ней было серое пальто, достающее почти до пола, черная шляпка с вуалью, коричневые полусапожки и, несмотря на теплую весеннюю погоду, замшевые коричневые перчатки.

Когда они шли по улице, то встречающие их прохожие невольно оглядывались на выделявшуюся в любой толпе пару. Оно и немудрено: он был высокий, плечистый, с курчавой, пшеничного цвета бородкой, а она хоть доставала ему лишь до плеча, но зато была изящна и смотрела на мир широко открытыми голубыми глазами. И действительно, этой парой нельзя было не залюбоваться, настолько они были хороши и как никто подходили друг другу.

Так они дошли до Невы и остановились, опершись на гранитный парапет. Рядом стояла тумба с театральными афишами, и Дмитрий поинтересовался у своей спутницы:

— Соня, а какой театр вы предпочитаете?

Но в ответ она лишь громко засопела и отвернулась. Он повторил свой вопрос и услышал:

— Я не была в театре, потому не знаю, что ответить.

— Не может такого быть, — не поверил он, — как это — не были в театре? Или вас никто не приглашал? Извините, я уже сам не рад, что задал столь бестактный вопрос.

— Я много раз спрашивала у папеньки о театре, так вы думаете, что он мне ответил: говорит, мол, там плачут и смеются. А я совсем не хочу плакать или смеяться. Зачем?

— Всё так. Бывает, слезы сами на глаза наворачиваются. А иногда смеешься до упаду. Зато потом жизнь предстает совсем в ином свете.

— Это в каком же, ином?

— Нет, право, словами это не передать. Так что я обязательно приглашу вас в театр. Вы что предпочитает: оперу или театральную постановку?

— А мне страшно там не будет? — робко поинтересовалась она.

Дмитрий замолчал, не зная, что ответить.

— Чем же вы занимаетесь дома?

— Так у меня своя комнатка. Там цветы и птички разные. Мне с ними хорошо, — не задумываясь, ответила она.

— А вы любили когда-нибудь?

— Я и сейчас люблю и папеньку и маменьку, и всех, всех на свете.

— А меня? — невольно спросил он и замер, ожидая ответа.

— Про вас ничего не скажу… Как это — полюбить чужого мужчину? Неужели такое бывает?

— А как же! Еще как бывает, — засмеялся он. — Я вот почему-то уверен, когда вы меня получше узнаете, то обязательно полюбите. Вот я уже влюбился в вас по уши.

— Почему это «по уши»? — удивилась Соня.

— Не знаю, но так обычно говорят.

— Странно, — повторила она, — «по уши»…

— Так полюбите или нет? — не унимался Дмитрий.

— Может быть. Нужно у папеньки спросить: прилично ли девушке любить чужого мужчину

— Да что вам папенька?! — вспылил молодой человек. — Он вам про мужчин вряд ли что ответит, скорее маменьку свою спросите.

— Нет, она со мной об этом говорить не станет.

— Не пойму я вас никак, — проворчал он, — как можно говорить с папенькой о любви… Впрочем, пора нам возвращаться домой.

Так они гуляли несколько раз, и всегда, едва Дмитрий заводил разговор о любви, Соня терялась, отвечала сбивчиво, а он тут же заводился и боялся, как бы не наговорить ей колкостей и не восстановить тем самым против себя. Поэтому их прогулки с каждым разом становились все короче, а потом Соня, ссылаясь на нездоровье, совсем не выходила к нему.

Правда, когда он купил билеты в театр и отправил к ней с посыльным, она не спала всю ночь, переживала, как всё пройдет. И в театре в самом деле расплакалась в конце второго акта, и он был вынужден уйти со спектакля, чтоб отвести девушку домой, где она продолжала лить слезы, запершись в своей комнате и никого туда не пуская.

А летом вся семья Каш отправилась на дачу в Финляндию. И Дмитрий несколько раз наезжал к ним туда. Там он и попросил у Марка Ефимовича руки его дочери. А тот, предвидя это, неоднократно требовал от Сони дать свое согласие на брак, уверяя ее, что Дмитрий Иванович будет любящим и верным мужем.

Потому, когда он позвал ее и сообщил о предложении Менделеева, она лишь сдержанно кивнула в ответ и тут же убежала к себе.

— Будем готовиться к свадьбе, — решил отец, а Дмитрий тем временем открыл бутылку шампанского, наполнил бокалы и провозгласил тост:

— Чтоб всё случилось так, как задумано.

Когда семейство Каш вернулось в Петербург, Дмитрий уже договорился с одним священником о венчании в храме. Трудность состояла в том, что он исповедовал православие, а Соня, как и родители, считала себя лютеранкой. И далеко не в каждом храме совершался подобный обряд. Одним словом, трудности возникали на ровном месте, но он словно не замечал их и ждал, когда же сможет остаться с Соней наедине и заключить ее в свои объятья. При этом он ждал, что рано или поздно она спросит его о прежних увлечениях, и не знал, сможет ли рассказать обо всех невинных шалостях, опасаясь, как она это воспримет.

В назначенный день с кучей подарков в заказном экипаже Дмитрий подъехал к дому родителей невесты. Но никто его не встретил, не выказал радости, не обнял. Когда он вошел в ставшую для него привычной гостиную, родители, тот и другой, в смущении отводили от него взгляд и повели разговор, он даже не запомнил, о чем, но отнюдь не о предстоящей церемонии.

— А где же моя невеста? — шутливо поинтересовался он, еще не осознав до конца необычность происходящего.

— Сейчас, сейчас, — поспешил успокоить его Марк Ефимович и громко позвал:

— Сонечка, дорогая, спустись к нам. — Но девушка словно не слышала его, и отец крикнул еще раз, потом, нервно потирая руки, поднялся по лестнице, постучал в дверь к дочери. Молчание. Наконец дверь открылась, и он вошел внутрь.

Дмитрий ничего не понимал. «Может, она неожиданно заболела? Тогда следует вызвать врача?» — думал он про себя.

Не выдержав долгого ожидания, он было рванулся к лестнице, но тут как раз из комнаты дочери, вышел обратно отец невесты и начал медленно спускаться вниз.

— Что происходит? — слегка заикаясь от волнения, спросил его Дмитрий.

— Прошу меня извинить, но… Соня не желает выходить за вас замуж. Так она мне объяснила свой поступок. Извините нас…

— Ну почему? Ведь всё было решено!

— Она передумала. Я вас о том предупреждал. Она же совсем еще девочка, рано ей становиться чьей-то женой. — И он вновь извинился.

— Какой позор, — только и смог произнести Дмитрий и пошел прочь, ни с кем не простившись.

…Три дня он не выходил из своей комнаты, украшенной по случаю подготовки к свадьбе цветами, куда готовился привести невесту. Много курил и пил только воду. Не желал ни с кем встречаться. Но потом, набравшись сил, все же отправился в дом Кашей, чтоб проститься с ними накануне своего отъезда в Германию.

На этот раз Соня ненадолго вышла к нему, отводя взгляд в сторону. Но не произнесла ни слова. Лишь молчала и вернула все его подарки, а затем, словно опасаясь чего-то, стремительно убежала к себе.

Дмитрий и не заметил, как слезы сами потекли по щекам. Он горестно махнул рукой стоявшим возле двери родителям несостоявшейся невесты, но все же произнес негромко несколько слов:

— Вы даже не представляете, как мне тяжело. Прошу вас, никому о том не рассказывайте. Я постараюсь молчать. Больше вы меня никогда не увидите…

Это всё случилось более двух лет назад. Где-то теперь Сонечка Каш? Неужели все так же сидит, запершись в своей комнате с цветами и птичками? Дмитрию неожиданно пришла в голову мысль — вот так, без приглашения заглянуть к ним. Хорошо. Придет, а что потом? Опять просить эту дурочку и дикарку выйти за него замуж? Ну уж нет! Теперь он имел кой-какой опыт на любовном поприще. Агнесса многому его научила. Он знал, далеко не все женщины могут сделать его счастливым, и Соня, судя по всему, относится к этой категории. Да и не хотелось ему лишний раз испытывать унижение, услышав очередной отказ. Судьбой своей несостоявшейся невесты он вполне может поинтересоваться у вездесущей Феозвы Лещевой. С ней он поддерживал переписку все годы, находясь в Германии. И даже посвящал ее в свои тайны относительно Агнессы, писал о том, как был признан отцом ее ребенка. Так что она знает буквально обо всем. Даже имена тех белошвеек и прачек, с которыми он провел всего одну ночь и имена их забыл уже на другой день. Но в письмах к Феозве сообщал и об этом. Такова привычка: фиксировать все, что случалось с ним. Зачем? А кто знает, вдруг да понадобится когда-нибудь?

Глава шестая

Вот именно к Феозве он и направился, проведя ночь в ставшем для него уже родным Петербурге. В доме Протопоповых, где жила Феозва, его не признал в лицо даже лакей, прежде хорошо знавший Дмитрия. Не узнала и прислуга, и сами хозяева. От него так и веяло чем-то заграничным, ненашенским, включая модную шляпу, трость и новомодный узел на галстуке.

Как выразилась пожилая хозяйка дома, после возвращения из-за границы он весь как-то возмужал, заматерел, даже взгляд и голос сделались другими. Тетушка Феозвы, вглядевшись в него, отметила:

— Совсем другое дело: был юноша со взглядом дикой серны, а теперь — мужичок, иначе не скажешь. Возмужал. Чего, Физа, стоишь? Привечай гостя. Так понимаю, он ни к нам — к тебе пожаловал.

От ее слов Дмитрий невольно смутился и робко прошел в гостиную, где присел у края большого стола, огляделся. Ничего не изменилось за время его отсутствия, разве что книг в книжном шкафу прибавилось. Физа, проследив за его взглядом, кивнула:

— Да, много наших русских авторов напечатали. К примеру, Гончаров. Именно русский писатель, иначе не скажешь. Надеюсь его «Обыкновенную историю» вы читали?

— Да, конечно. Мы, помнится, еще с вами спорили, как бы сложилось судьба Саши Адуева, если бы его дядя был другим человеком. Стал бы Александр писателем или поэтом? Или должен был, как его дяденька, карьеру делать?

— Верно, — согласилась Физа, — но вот только каждый остался при своем мнении. Разве нет? Или вы поменяли с тех пор свои взгляды? Неужели не помните тех наших споров?

— Да, что-то припоминаю. Вон сколько всего случилось за этот срок. А какие новости у вас? Чем занимались, пока меня не было в России? — спросил Дмитрий. — Рассказывайте, мне все интересно, слушаю…

— Да мне, собственно говоря, нечего рассказывать. Лучше уж вы расскажите, как там, в Германии?

— Про Германию я вам писал, а вот здесь, в Петербурге, меня избрали в университете приват-доцентом. В этом качестве я и в Германии очутился. А как вернулся, узнал, ставка моя другим человеком занята. Увольнять его никто не собирается. Одним словом, средств к существованию у вашего покорного слуги никаких. Я вот что думаю: из Германии привез хороший фотографический аппарат, можно было бы ателье, или, как его еще называют, студию, открыть, да тоже деньги нужны для этого. Думал, думал, тут кто-то мне подсказал, будто бы в одном министерстве место имеется.

— Уж лучше бы студию открыли, чем на службу в министерство идти, — высказала свое мнение Феозва. — По своим братьям знаю, как им служится, не приведи господь, — добавила она.

— Согласен, — поспешил кивнуть он, — но вы все же послушайте, как я в то министерство попал. Прихожу, значит, туда, мне дежурный вопрос задает: «К кому направляетесь и по какому такому вопросу?» Я ему: «На службу желаю определиться». — Он на меня эдак зыркнул, словно я мимо проходил да и решил погреться зайти, но впустил, сказал, куда идти следует. Захожу, значит, в кабинет, огромный такой, а там десять человек за столами сидят, кто-то и у конторки спиной к прочим стоит, и все, как один, перьями скрипят, голов от бумаги не отрывают. На меня никакого внимания. Ну, я постоял, постоял, кашлянул для порядка. Один повернул башку ко мне и вопрошает: «Чего тебе нужно? Не видишь разве, что мы делом заняты?» Я и сказал, мол: «Служить к вам хочу пойти». Тут они все, как один, головы подняли, на меня уставились, будто я зверь какой невиданный.

При этих его словах Феозва начала неожиданно хохотать, словно услышала какую-то шутку. Менделеев даже слегка смутился, но продолжил:

— Вот тогда один, видно, старший, спросил: «И что делать умеешь? На какую должность согласен?» А я и не знаю, что ответить, говорю: «Могу, как и вы, бумаги писать, никак институт закончил, в Германии на стажировке был». Тут они все писать и вовсе бросили, на меня глядят вовсю, уж не знаю, как на кого. А который старший и говорит: «Тогда не к нам, коль образованный будешь. Шагай на третий этаж, там спросишь Николая Ефремовича, он тебя дальше проводит». А тут один из служителей с коридора к ним заскакивает да как заорет во весь голос: «Кто бумагу о подлоге документов на наследство писал? Мигом в кабинет к его высокопревосходительству!» Ну, один из тех писарей лицом мигом спал, вышел вон этак понурившись… — Менделеев при этом изобразил, как понурившись вышел писарь, и Феозва вновь принялась хохотать. — Ну, я следом за ним, мне интересно, что дальше-то будет. Гляжу, идет, согнувшись весь, будто десяток пудов на плечах несет. У кабинета, где их начальник сидит, весь напрягся, подобрался, воздуху в грудь набрал, плечи расправил, голову назад откинул, руки по швам — и вперед шагнул. Как уж он дверь открыл и не знаю, может, головой или другим чем.

Постоял я, знаете, постоял и думаю: «Неужели и мне вот так, как он, ходить придется? Нет уж, не бывать тому». Никуда больше не пошел, а сразу домой. Такая вот со мной министерская история вышла, Феозва Никитична. А вам, как вижу, смешно это слушать, — заключил он.

— Еще бы, смешно и занятно, — согласно кивнула она, — только вот кажется мне, не для вас эта министерская служба.

— Почему это вдруг? — встрепенулся он. — Неужели статью не вышел или иным чем? Думаете, не справился бы с обязанностями?

— Может, и справились бы, как знать. Только не для вас такая служба. Никак вы к ней не расположены, вполне серьезно говорю.

— Интересно, весьма интересно, — насупился он, — и что же вы мне присоветуете? Уж скажите, коль речь начали. Слушаю вас. Вы, помнится, меня когда-то с Сонечкой Каш свели, теперь уже на службу какую определите. Как мне все это понимать?

— Да как хотите, — не задумываясь, ответила Лещева и тут же адресовала ему свой нелицеприятный вопрос: — Что это вы вдруг Сонечку вспомнили? Не иначе забыть ее никак не можете?

— Как можно?! — воскликнул он в сердцах и даже соскочил со своего места. — Выставила тогда меня ваша Сонечка перед всем светом на посмешище. Такое не забудешь.

— Вот в чем дело. Да, неловко для вас вышло. Такой молодой, красивый, надежды подающий, и вдруг ему посмела отказать какая-то девчонка! Представляю, как вы страдали, — изобразила она горестную гримасу.

— С вашей подачи с ней мое знакомство началось. Неужели забыли? Теперь понимаю, вы все просчитали заранее, знали, что мне откажут. Как же я сам сразу не догадался.

— Куда там вам было тогда догадаться. Вы, как молодой бычок, к ней кинулись. Видели бы вы себя со стороны! Насколько были смешны и… — она сбилась, подыскивая нужные слова, потом добавила: — Наивны, как ребенок. А с такими девушками нужно вести себя решительно и спуску не давать. А уж коль не совладали, нечего на кого-то пенять. Упустили свое счастье, ох, упустили…

Менделеев слушал ее и удивлялся, как верно Феозва все излагала и находила объяснения.

«Может, и вправду, — думал он, — нужно было с отца Сониного слово взять, а саму девушку и вовсе не слушать. Мало ли что девке может на ум взбрести, а там, как говорится, все по старой поговорке: перемелется — и мука будет».

— Да, вы, Физа, как всегда, правы. Дал промашку. Теперь чего говорить? Поздно. Ладно, наука для меня на будущее. А вот был бы я с ней счастлив, то бабушка надвое сказала.

…После того разговора с Лещевой он как бы пересмотрел результат своего неудачного сватовства. И решил, что ни делается, наверняка к лучшему. Зато теперь он свободен и может выбрать любую, на кого его взгляд упадет.

На душе стало легче, но какая-то тупая, застарелая заноза все равно сидела внутри и побуждала торопить события. Он понимал, жениться все одно придется рано или поздно. Да, он страстно хотел обзавестись семьей, квартирой и вести жизнь, как это делают миллионы людей. Чем он хуже? Вот именно эта червоточина и не давала ему покоя. А жениться рано, понимал он, поскольку долгов на нем после возвращения из Германии висело предостаточно. Вот с ними-то он должен расплатиться в первую очередь.

Тем же летом ему на глаза случайно попала публикация в «Петербургских ведомостях», где сообщалось об объявлении конкурса на получение Демидовской премии за написание на русском языке учебника для университетов и гимназий на любую близкую автору тему.

И он решился подготовить учебник по органической химии. Подал заявку. Ее утвердили. Не оставалось ничего другого, как приняться за работу. В прошлом остались и Соня, и Агнесса, да и Физа Лещева, с ее шутками и подколами, тоже была забыта, Начав работать, он словно исчез из этого мира и жил своей, отличной от повседневности, жизнью.

Три месяца, проведённые Дмитрием за работой, пролетели для него незаметно. Он почти не выходил из дома, ни с кем не встречался, а если кто и заходил в гости, то обескураженный почти невменяемым состоянием хозяина, быстро ретировался.

Еду ему приносили соседи, присматривающие по своей сердобольной натуре за молодым человеком, который, на их взгляд, был не совсем здоров, но приглашать врача не желал ни под каким предлогом. Ему приносили заказанное на осень драповое пальто, а потом и новые сапоги. Он все примерял, благодарил и обещал отдать деньги, как только получит. В результате и пальто и сапоги остались у него в прихожей, когда он закончил и отнес рукопись на комиссию, то долго не мог понять, откуда у него в доме взялось новое пальто и недавно скроенные по ноге сапоги.

Через короткий срок объявили: Дмитрий Менделеев занял на конкурсе первое место и на днях ему должны вручить Демидовскую премию. Он все еще находился в полусне и не до конца осознавал, что говорят о нем, но, получив премию, так же в полусне раздал долги и ощутил себя наконец-то свободным.

Было лето и до начала занятий в университете, где ему было обещано место, оставался еще месяц, и он решил поехать на отдых в Финляндию. Когда-то он приезжал в те края на дачу к Кашам. Может, и теперь влекли его те давние воспоминания и не до конца зажившая рана, полученная после отказа Сонечки стать его женой? Кто знает. Но вначале он посетил Валаам, а потом несколько дней провел вдали от людской суеты, подолгу оставаясь один на один с окружающим миром, готовя себя тем самым к предстоящим испытаниям и открытиям, которые его ждали.

Так в древности юноши перед посвящением в звание воина и защитника уходили подальше от своих жилищ, чтоб обрести согласие с самим собой и вернуться к прежней жизни уже в ином качестве. Помогло ли это ему? Очень может быть. Но так или иначе со своим детством и юношеским прошлым он расстался навсегда…

В тот наиболее важный для всей последующей жизни день Дмитрий Менделеев долго раздумывал: брать ли ему извозчика. Наконец он решил пройтись пешком, благо до дома Протопоповых, куда он направлялся, было не так далеко. День был теплый, солнечный и хотя местами еще оставались кучки нерастаявшего снега, но дорога и пешеходные пути стараниями дворников были давно освобождены от всяческих накоплений недавней зимы.

Хотя он не придерживался праздничных дней и любой из них являлся для него рабочим, но понимал, большинство его знакомых, не говоря о набожных сестрах, привыкли так или иначе отмечать престольные праздники. А наступивший день был к тому же еще и пасхальным, и уж кто-кто, а Протопоповы, при всей их светскости и прогрессивности взглядов, непременно выделят этот день из череды других. Поэтому он заранее запасся пасхальными подарками и не придумал ничего другого, как рассовать их по вместительным карманам своего недавно сшитого пальто. Боясь за сохранность подарков, он время от времени ощупывал их. При этом радостно улыбался, предвидя на лицах самой Физы и ее родственников улыбки.

Да, он выбрал именно этот день для своего очередного сватовства, надеясь, что на этот раз отказа не будет. Он понимал это и по самой Физе, которая начала смотреть на него в последнее время совсем иначе, нежели раньше.

Да и дядюшка Физы, заменивший ей отца, Владимир Александрович Протопопов, вместе с супругой Марией Федоровной, начал относиться к нему как к члену семьи, и за обедом, когда речь шла о чем-то значительном, глава семьи неизменно обращался к нему, желая знать его мнение.

Все это притягивало его, испытывающего потребность в семейной ласке, внимании, и обязывало сделать шаг, который он и намеревался совершить именно сегодня.

Незадолго до того его вызвала в Москву похоронившая недавно мужа старшая сестра Ольга и, как бы между прочим поинтересовалась, когда он намерен узаконить свои отношения с Феозвой Лещевой.

— Не забывай, ты ставишь своим молчанием и нерешительностью девушку в неловкое положение. Знаю, вы встречаетесь, но вечно это продолжаться не может. Уверена, несмотря на то что она старше тебя на шесть лет, из нее выйдет замечательная жена.

Затем Ольга принялась перечислять все достоинства его будущей жены, и он удивился, как быстро все за него решили, не оставив при том ни малейшего пути назад.

И он смирился, как делали прежде, решившись на брак, миллионы мужчин, когда перед ними стоял выбор невесты. «Мужчина должен быть женат, а уж по любви или по обязанности, так ли оно важно, — думал он. — Это долг всех и каждого, и лишь единицы каким-то неведомым образом ухищрялись уклониться от брака, сделавшись белыми воронами в общественном мнении».

Так и Дмитрий, обдумывая все варианты, решил: «Была не была, а пришла пора обзавестись семьей. И так ли важно, на ком он остановит свой выбор? Главное, от него все ждут этого шага, а идти на попятную, будучи человеком воспитанным и уважающим обычаи предков, он просто не может, и точка».

А сомнения… сомнения никуда не делись — они остались и жгли, словно неостывшие угли. Он понимал, тех чувств, что испытывал к Агнессе или до того к Сонечке Каш, у него почему-то нет и в помине. Он скорее с самого начала их знакомства воспринимал Физу словно сестру или хорошего друга. Не было, да и не могло быть той страсти, о которой он читал в романах или представлял себе, проснувшись один в постели ранним утром. То были всего лишь добрые отношения и не более того. И в чем тут дело, разобраться трудно. Может, Физа была холодна по отношению к нему, что он вполне допускал, хотя, вполне возможно, давала себя знать разница в возрасте, но он и она относились друг к другу с завидным равнодушием, руководствуясь по большей части разумом, но никак не чувствами.

А может, просто их поколение выжгло эти самые чувства, пока росло, мужало, искало свое место в жизни, а найдя, истратив на то последние силы, предпочитало жить дальше без особых вспышек и потрясений, доверяя обстоятельствам.

Но в то же время сам Дмитрий хорошо понимал, он как никогда полон сил и страстей. Да, страсти еще живут в нем, и стоит только захотеть… Вот сейчас он шел по улице, а навстречу ему спешили солидные дамы под руку со своими супругами, чуть реже попадали хорошенькие модистки, разряженные купеческие дочки, любопытные гимназистки, спешащие на занятия, молодые нянюшки, ведущие на прогулку чужих деток. И всех он окидывал оценивающим взглядом, а некоторым даже шутя подмигивал, чем явно приводил их в смущение. То была своеобразная, ни к чему не обязывающая игра. Всего лишь игра. Но он знал, стоило ему пойти за кем-то из приглянувшихся девушек, вопреки общепринятым правилам и приличиям настоять на знакомстве, назначить свидание, и кто-то из них из любопытства или ради интереса придет на встречу с ним. И тогда он будет говорить, а чаще просто шептать им в розовое ушко разные слова, обещания, и девушка буквально растает от услышанного и будет готова на большее. А дальше… что будет дальше, лучше не рассматривать, ибо тело тут же пронзит стремительная судорога, которая лишит на миг возможности двигаться.

А вот сейчас он наперекор всем своим потаенным чувствам шел к дому Протопоповых, и чем ближе подходил к нему, тем больше вопросов возникало у него, а в результате — непонимание, зачем он это делает.

Впрочем, без труда он мог ответить и на все мучавшие его, казалось бы, непростые вопросы. Прежде всего он желал иметь семью. Нет, он не хотел довольствоваться случайным увлечением ветреной пустышкой, которая, добившись чего-то, начнет ставить ему всяческие абсурдные условия, чему живым примером была все та же Агнесса, ему сейчас была нужна женщина серьезная, положительная во всех смыслах, признающая за мужем право главного голоса и решения всех бытовых вопросов.

Кроме того, его будущая жена должна по большей мере разделять его взгляды и убеждения, как принято говорить, быть из круга близких ему по духу лиц. Феозва, будучи дочерью офицера, вполне соответствовала этим требованиям. К тому же она была достаточно образована, имея за плечами несколько лет обучения в Московском Екатерининском институте. Правда, как он успел заметить, она абсолютно не разбиралась в делах хозяйственных и не могла отличить крупу пшеничную от ячневой. Но это уже не столь важно, то забота кухарки, но отнюдь не самой хозяйки. Ее долг — рожать и воспитывать будущих детей. Хотя и тут он не мог требовать каких-то гарантий и ему следовало просто слепо довериться предстоящему.

Нужно помнить и то, что Физа потеряла сперва отца, после чего ее отчимом стал известный поэт-сказочник Петр Ершов, а потом вслед за отцом ушла и мать, которая, чуть поболев, скончалась. Конечно, он сам тоже прошел через подобное испытание, схоронив одного за другим родителей. Но он мужчина, а Феозва, что ни говори, беззащитная женщина.

И главное, он физически ощущал необходимость домашнего очага, куда он мог бы прийти после занятий, где бы его ждали и нуждались в нем ничуть не меньше, чем он сам. Без этого он просто не представлял свое дальнейшее бытие. Более того, он и помыслить не мог о своей дальнейшей карьере без создания семьи.

Что и говорить, все это требовало немалых расходов, но и тут судьба оказалась благосклонна к нему. Оставались нерастраченные деньги от полученной Демидовской премии, неплохое жалованье в университете и возможность занятия в скором будущем служебной квартиры.

Ему вспомнились слова старшей сестры: «Откажись он от брака с Феозвой, и она наверняка останется до конца своих дней старой девой». Выходит, другого выхода, как жениться, у него просто нет. И это аксиома, не требующая доказательств. А решением самой теоремы он займется в дальнейшем. И предсказать ее результат он вряд ли в силах. Со временем жизнь все расставит на свои места.

Вот с такими противоречивыми мыслями он и остановился на пороге дома Протопоповых.

Глава седьмая

…Помолвка прошла как по нотам. Дмитрию все это показалось похожим на сдачу нудного, но обязательного экзамена, когда отвечающий заранее подготовился, а экзаменатор терпеливо выслушал его ответ. После того как они остались один на один с Феозвой, она, привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку и пролепетала:

— Ты был великолепен. Я почувствовала себя английской королевой.

— А почему именно английской? — удивился он.

— Сама не знаю. Так, на ум пришло. Да, действительно, почему английской? — развела она руками. — И что дальше?

— Как что, через неделю венчание. Что-то не так? — спросил он.

— Кто-то, помнится, обещал мне медовый месяц. Франция, Англия, Германия, Италия и дальше по алфавиту.

— Да, я подал прошение о командировке в Европу. В Англии открывается Всемирная торгово-промышленная выставка, и меня направляют ознакомиться с ней.

— Интересно, а почему именно тебя, а не кого-то другого? За что такая честь?

— То не честь, а работа, — сухо ответил он, — у меня договор с нашим торговым представительством, что по возвращении подам им подробный отчет обо всем увиденном.

— А что, кто-то другой с этим бы не справился? — не унималась она, и Дмитрию ее вопросы даже нравились.

— Может, кто-то и справился бы, но доверили именно мне. Я же и раньше делал подобные отчеты. Вот и вся причина.

— Просто мне о тебе так мало известно, — ответила она разочарованно.

— Вряд ли тебе будет интересно знать обо всем, чем я занимаюсь. Сам порой путаюсь в своих делах. Но так уж, видно, устроен, хочется изучить все, а времени, увы, не хватает.

— Ох, уж эти дела. Наверное, у всех мужчин на уме всегда разные дела. — Физа скорчила кислую гримасу. — И чем мы будем там заниматься?

— А чем бы ты хотела?

— Ой, еще не знаю, там видно будет…

Венчание прошло тоже довольно стандартно и обыденно. Дмитрию обряд показался чем-то похожим на карнавал, и он едва сдерживал себя, чтоб не рассмеяться, когда венец оказался мал для него, а у Физы, наоборот, сполз на уши. Обедали у Протопоповых, а оттуда отправились к Дмитрию на квартиру.

Утром они уже спешили на поезд, который должен был доставить их прямиком в Берлин.

Глядя в окно вагона, Дмитрий невольно вспоминал, как не так давно он ехал тем же маршрутом в Гейдельберг, наполненный мечтами и желаниями совершить какое-нибудь удивительное открытие, а возвращался тайно, разочарованный неприступностью науки и своей малой ролью на этом поприще.

Вроде бы ничего не изменилось, но отступать он не собирался, а всего лишь взял небольшой тайм-аут перед генеральным сражением…

Ближе к границе в поезд зашли двое солидных мужчин и разместились рядом с четой Менделеевых. Судя по одежде и манере общаться, они имели явное отношение к торговле. Один из них носил окладистую седую бороду, и волосы у него были расчесаны на прямой пробор. Другой же, наоборот, был чисто выбрит, и лишь небольшие усики, словно приклеенные, украшали его худое, болезненное лицо. У него к тому же оказалась совершенно лысая голова, и он верно поэтому почти не снимал шляпу-котелок, чтоб лишний раз не демонстрировать свой природный изъян.

Стесняясь своих попутчиков, мужчины первое время общались друг с другом чуть ли не шепотом, но Дмитрий, которому не терпелось поговорить хоть с кем-нибудь, быстро нашел с ними общий язык.

— Верно, по торговому ведомству в Европу пожаловали? — осторожно поинтересовался он.

— Так и есть, посмотреть надо кой-какие товары, — сдержанно ответил более старший из попутчиков, назвавшийся купцом первой гильдии Матвеем Андреевым.

— И какие товары вас интересуют, коль не секрет? — продолжил расспросы Менделеев. — Мы вот с супругой как раз в Лондон направляемся на торгово-промышленную выставку. Вы, часом, не туда ли едете?

Попутчики уважительно глянули на него, видно, посчитав его крупным промышленником. Поинтересовались фамилией, разочарованно покрутили головами, выражая тем самым незнание его личности, но от этого их уважительное отношение к Менделееву не изменилось. В разговор вступил второй господин и, смешно моргая глазами после каждой произнесенной фразы, проговорил:

— В Лондон нам пока без надобности, наш спрос поближе будет, аккурат посередке, в Германии.

— И что брать хотите? — с неугасающим интересом продолжал выспрашивать Менделеев. — Ну-ка, дайте угадаю. Не иначе как машины какие приглядели? Верно говорю?

— Можно сказать и так, — кивнул головой старший, — к слову говоря, наши мастера могли бы и в России этакие штуковины собирать, глядишь, подешевле бы стало. Только вот отчего-то не хотят ими заниматься.

— А что за машины? Поди, станки какие?

— Да нет, попроще, — пояснил все тот же Матвей Андреев, — разные там молотилки, жатки, веялки. Ежели их на поля выгнать, урожай можно в два раза быстрее собрать.

— Это точно, — согласился Дмитрий, — читал об этих машинах, но вот видеть пока не приходилось.

— Так потому как крестьянам они без надобности, дорого стоят. Они и без них обходятся.

— Кто же тогда агрегаты те брать будет, коль на продажу их привезти? Что скажете?

— Мало желающих, точно говорите, но все же есть такие хозяева, все больше с юга. Они нам такие заказы прислали: из-под Ростова, Курска, с Полтавы. Там есть такие, что добрые наделы землицы имеют. Вот они без тех машин никак обойтись не могут.

— Поди, из числа помещиков будут?

— Куда им, помещикам! Как крестьян освободили, почти все, кто землей владел, заложили ее в банки или сбыли кому по дешёвке. А вот те, что землю у них выкупили да засеяли, у них теперь голова об урожае и болит. Потому и машинами интересуются. Немного таких людей, но все же есть.

— Думаю, дальше их больше станет, — согласился Менделеев. — А скажите мне, с машинами все понятно, а как дела с породистым скотом идут? Наши-то коровенки совсем смешные надои дают. Опять же читал, будто некоторые коровы особых пород молока дают столько, что с пяти наших коров такого сроду не надоишь. Так ли это?

— Истинно так, — заморгал лысый попутчик, — только искать таких коровушек следует лучше у голландцев или в Дании. Там как раз самые дойные коровы будут.

— И что? Берет кто такое племя?

— Опять же мало. Они же особого подхода к себе требуют. Это наших, как на выпас весной отправил, так до самого снега они сами себе пищу добывают. А заграничные коровки, они привычны прямо в своем стойле, под навесом будучи, корм получать. В поле их выгонять дорого обойтись может: иди сгинут где, или сожрут не то, что им потребно. Зря только немалую деньгу в них вбухаешь.

— Точно говорят: что русскому на пользу, то немцу смерть. Я думал только с людьми так случается, ан нет, выходит, и коровки ихние к нашему корму не приспособлены. Ну и дела! — сочувственно поддержал рассказчика Менделеев.

— Точно, ко всему русскому человеку подстраиваться приходится, — кивнул головой один из торговцев. — А нам каково? Сперва покупателя сыщи, а потом только нужный товар ему привези. А есть и такие, которые поглядят на ту же молотилку и нос воротят, дескать, не подходит она мне…

— Это как же так? И брать не хотят?

— Бывает всякое. Приходится аванс с них побольше требовать, хитрый договор составлять, чтоб отказа не было. Опять же в суд идти, коль кто особо строптивый окажется. Мороки, я вам доложу, столько, врагу не пожелаешь. Это вам не пенькой или там зерном торговать, тут особый подход требуется, не всякий осилит, — гордо закончил худощавый купец, исправно при том моргая, намекая тем самым на свою значимость в этом деле.

— Так, поди, и прибыток немалый, коль беретесь за такое дело? — поддел его Менделеев. — Не было бы прибыли, заниматься этим никак бы не стали. Так говорю?

— Так-то оно так, но риск велик. Бывает, найдется такой строптивец, по судам затаскает. Это когда спор на несколько тысяч идет. И бросить не бросишь и проиграть никак нельзя. Опять же адвокату приходится платить немалые деньги…

— На мой взгляд, проще у нас, в России, начать выпускать все эти молотилки, жатки — всё, что немцы у себя делают. Не приходила в голову такая мысль? А вы бы подумали. Вот тогда и доход будет немалый, и за границу ездить перестанем. Чего им зазря наши деньги платить? Не верю, что наши мастера не смогут сделать любую такую машину. Боятся пробовать, а зря…

Они еще долго беседовали о покупке и производстве различной техники, при этом Дмитрий Иванович настолько увлекся разговором, что забыл о присутствии рядом с ним молодой жены. И та, пока не стемнело, сидела в сторонке, занятая чтением какой-то книги, не прислушиваясь к разговору мужчин.

Купцы, попрощавшись, вышли на одной из станций, и лишь тогда он спохватился, что Феозва сидит в уголке, не произнося ни слова.

— Тебе, верно, скучно от наших разговоров? — вместо извинения поинтересовался он.

— Что делать, но не могла же я прервать вашу беседу. Пришлось вот терпеть. Но скажи мне, пожалуйста, неужели тебя интересуют все эти покупки каких-то там машин, породы коров и все прочее? Ведь ты собираешься преподавать не где-нибудь, а в столичном университете. А тут на тебе — коровы!

Он выслушал ее вопрос, скорее похожий на сдержанный укор и не задумываясь ответил:

— Да, ты, как ни странно, права. Коровы и сельхозмашины далеки от нашей сегодняшней науки. Но это временное явление. Лучше скажи мне: а для чего вообще существует наука? Чему учат студентов в наших университетах?

Феозва стушевалась и скороговоркой произнесла:

— Откуда мне знать, чем там занимаются разные ученые. Какие-то открытия делают. Вот нас в Екатерининском институте учили танцам, шитью, молитвам, правилам поведения. Наукой мы как раз не занимались…

— Тогда и я скажу тебе: Наука должна помогать людям выживать в этом мире. Любой вновь открытый закон должен в итоге сократить затраты человека на труд. Возьми тот же паровоз. Не будь его — и мы бы тряслись сейчас в допотопном дилижансе или еще в чем-то подобном. Но чтоб создать паровоз, рассчитать его мощность, тягу, затраты, используют массу законов. Помяни мое слово, скоро найдут способ, как заменить уголь и дрова на другое топливо. То же самое упомянутые сельхозмашины. А одна такая машина заменяет несколько десятков крестьян.

— Хорошо, — кивнула Феозва. А коровы как же?

— Неужели не понимаешь, одна племенная корова может дать молока в несколько раз больше, чем какая-то доморощенная буренка.

— Может, и так, — отозвалась та, рассеянно поглядывая в окно, — но мне это не интересно. Мне все равно, какое молоко я пью, будь оно хоть от породистой коровы, хоть от буренки, как ты выразился. Главное, чтоб оно было.

Дмитрий озабоченно вздохнул и махнул рукой, давая понять, что возразить ему нечего.

— Нет, я решительно не понимаю, — проговорила Физа, как бы подводя итог их беседе, — почему серьезного человека должна интересовать порода какой-то коровы, молоко которой он пьет? Вот ты кладешь под голову подушку, и неужели тебя волнует, перо от какой курицы в нее зашили? Или взять тот же хлеб, масло, овощи. Не все ли равно, как они получены? Главное, чтоб вкусно было, а все остальное… — Она тоже демонстративно взмахнула рукой.

Но Дмитрий не спешил сдаваться, хотя и не знал, как можно убедить жену всего лишь несколькими фразами. А потому ответил уклончиво:

— Придет время и многие наши взгляды изменятся. В том числе и на пищу, что мы едим. Ты просто не представляешь себе возможности науки. А они такие… — Он не мог найти нужного слова, и Феозва тут же закончила за него:

— Я поняла, они такие, возможности, что ты всю жизнь собираешься это доказывать.

— Именно так, — улыбнулся он, — до конца своих дней, и не иначе.

После бурного объяснения, казалось бы, на довольно отвлеченную тему, взаимоотношения между супругами дали первую, пусть незаметную, но основательную трещину. И хотя сама Феозва больше не заводила разговор о предназначении науки и роли в ней ее мужа, но сам Дмитрий ощущал возникшую между ними напряженность. Неожиданно Феозва вспомнила о былых любовных похождениях мужа, и в ней заговорила ревность к тому недавнему прошлому. Тем более Дмитрий во время его учебы в Германии сам же, не подозревая о последствиях, подробно описывал их в письмах к будущей супруге. Потому как только они прибыли в Берлин, воображение Феозвы не на шутку разыгралось, и она начала с подозрением поглядывать на каждую смазливую девицу, оказавшуюся в поле ее зрения.

— Скажи, — спрашивала она, — а вот эта брюнетка случаем не похожа па твою Агнессу?

Самое удивительное, что девушка, на которую Феозва обратила внимание, чем-то напоминала Дмитрию его давнюю симпатию, и он даже удивился женскому чутью своей супруги, но счел это не более как совпадением. Ему не оставалось ничего другого как попытаться развеять ее подозрения, и он с жаром принялся доказывать, будто бы все это она просто-напрасно придумала, а на самом деле никаких поводов для ее сомнений он никогда не давал и давать не собирается. Если бы кто слышал их разговор со стороны, то нимало удивился бы, как он пытается разубедить свою жену в ее заблуждениях относительно того, что сам же подробно описывал в письмах, и вот теперь сто крат жалел об этом.

Меж тем Дмитрий нашел выход, как отвлечь Феозву от ее воспоминаний, и воспользовался единственным известным ему способом, отправившись вместе с женой в торговый квартал, где находилось множество мелких лавочек и магазинов, предоставив супруге возможность выбирать подходящие для нее наряды.

Сам же он в это время успел посетить несколько мастерских по изготовлению измерительных приборов для опытов, побывал на сталелитейном заводе, а через неделю они уже были в Лондоне.

Торгово-промышленная выставка, ради которой он и совершал свою поездку, была воистину грандиозна. В центре ее помещался небывалый хрустальный дворец, стены и перекрытия которого были изготовлены из прочного стекла. Любой, кто заходил внутрь, мог видеть других посетителей, находящихся снаружи. Но и те видели людей, переходящих из одной комнаты небывалого сооружения в другую.

— Не хотел бы я жить в таких палатах, — заявил Дмитрий, — тут от взглядов посторонних глаз просто некуда укрыться.

— А я бы согласилась, — возразила Феозва, — мне было бы интересно знать, чем ты занят.

— Ты и так знаешь достаточно, — хмуро улыбнулся он, — иль ты мне в чем-то еще не доверяешь?

— Пока не знаю. Мне кажется, человек редко меняется. Пока я не попала в Германию, то просто не представляла тебя, живущего здесь. А сейчас все иначе. Твои прошлые похождения словно ожили заново и стали для меня реальностью. Если бы это произошло до моего замужества, то даже и не знаю, дала бы я согласие на наш брак.

— Неужели тебе не надоело жить прошлым? Перестань, не порти мне настроение. Лучше смотри, какие изделия тут выставлены. Вот эти выделанные кожи и замша — из России. А вот как раз те самые сельхозмашины, о которых мы говорили в поезде. Зря те купцы не поехали в Лондон. Надо будет написать им об этом. Как погляжу, англичане, а вслед за ними и американцы намного обогнали немцев в этом деле. Вот что значит свободная страна!

— Что ты имеешь в виду? О какой свободе идет речь? — удивилась она.

— О свободе предпринимательства и торговле. Любое изобретение зависит от этого. Технический прогресс в Англии начал свой путь с изобретения ткацких станков. Рабочие, которых начали увольнять, даже ломали эти машины в знак протеста. Но это им мало помогло. Прогресс неумолим. Если есть потребность в новом изделии, то рано или поздно оно появится.

— И что с того? Почему в Англии это произошло раньше, а вот в Германии позже? А как же в России? Почему у нас нет этих самых машин? Что мешает? Кто запрещает нашим мастерам их делать? Нет, что-то тут не так. Ты сам только что сказал, что бороться с прогрессом бессмысленно. Кто же с ним борется у нас, в России? Купцы? Крестьяне? Или даже сам император? Но он освободил крестьян, приняты новые законы. Что не так? Чего не хватает?

— Ты забыла о наших чиновниках, без чьей подписи не одно самое талантливое изобретение не появится.

— Они-то тут при чем? Вот ты лично как от них зависим?

— Еще как! К примеру, в той же Германии во время моей стажировки я смело разместил у себя в квартире лабораторию и преспокойно занимался там своими опытами. А разве в России мне кто-нибудь позволит завести что-то подобное у себя дома?

— А почему бы и нет? — удивилась Феозва. — Никогда об этом не думала. Поясни, если не трудно.

— Если я только принесу домой какие-то приборы, а тем паче химикаты, тут же к нам в гости нагрянет полиция. Или ты не в курсе, что наши бомбисты собирают свои смертоносные снаряды, используя разные там химикаты? Могу даже назвать, какие именно, но воздержусь.

— Но ты же не собираешься никого взрывать, почему тебе нельзя заниматься своими опытами там, где тебе удобнее?

— Попробуй это объясни нашим твердолобым полицейским. Они поначалу загребут тебя в участок, продержат там несколько дней, пока разберутся, а потом станут регулярно наведываться к нам в гости без всякого приглашения.

— Никогда не думала об этом, — сокрушенно вздохнула Феозва. — Почему у нас все именно так происходит? Почему?

— Долго объяснять, да и ты вряд ли поймешь. И здесь свои законы. Отстала наша матушка Русь от Европы. Ох, как отстала! Пока мы от татар отбивались, землицу по крохам собирали, в Европе в это время университеты открывали. Вся ученость оттуда пошла. Недаром Петр Первый новые законы ввел, без них мы бы совсем одичали, азиатами стали.

— Но ведь сейчас император вновь те законы меняет, что не так?

— Поздно. Их нужно было лет сто, а то и двести тому назад менять. Долго раскачиваемся. Вот и с машинами разными так: англичане и немцы уже сколько лет как их строят, а мы только-только начали понимать, что без них не обойтись.

Когда они ходили по павильонам выставки, Дмитрий надолго задерживался у выставленных на всеобщее обозрение диковинных агрегатов, разглядывал их, цокал языком, выказывая одобрение, а некоторые даже ощупывал, гладил отполированные лопасти турбин и поршни разнообразных двигателей, лафеты дальнобойных пушек, приговаривая:

— Ой, чудно! Ой, здорово-то как! Хорошо!

Каждой новой вещи, увиденной им, он радовался, словно ребенок, получивший игрушку, которой у него до сих пор не было. Если же он встречал экспонат, назначение которого он не знал, то шел к стоящему у входа в павильон смотрителю и на плохом английском спрашивал у того разъяснения.

Когда был перерыв на обед, смотрители, сойдясь в буфете, расположенном здесь же, на выставке, с улыбкой обсуждали этого чудного русского, что ощупывал и чуть ли не облизывал каждый выставленный экспонат.

— Может, он просто ненормальный? — предположил один из них.

— Скорее просто чудак. Они, русские, все такие. Мой дядя морской офицер и ему приходилось бывать в России. Так он рассказывал, будто в порту, во время стоянки их корабля, вокруг него всегда собиралась толпа, а иные просились на борт, где с интересом разглядывали разные приборы, заглядывали в каюты, — стал рассказывать другой смотритель.

— Да, я слышал подобное о русских. Все они, как дети, любят все новое и то, чего нет у них, в России, — вступил в разговор третий из обедающих смотрителей.

— Варварская страна, говорят. Они охотно скупают все наши изобретения и платят за них неплохие деньги, — поддержал разговор один из присутствующих.

— Как думаешь, этот русский чудак богат? Тоже будет что-нибудь покупать у нас?

— Вряд ли. Он ни разу не спросил о цене наших экспонатов. Просто ходит и глазеет.

Менделеев же без устали продолжал разглядывать всевозможное оборудование и товары, но при этом записывал обо всем увиденном у себя в блокноте, на что смотрители просто не обратили внимания. В то же самое время Феозва, которую мало интересовали машины и прочая техника, надолго застряла в павильоне, где была выставлена фарфоровая посуда, мебель самых разных стилей и предназначений, скульптуры из бронзы и мрамора, картины известных художников. Дмитрий наконец-то заметил отсутствие жены и кинулся на ее розыски. Он скоро обнаружил ее в одном из павильонов, любующейся кружевными изделиями, привезенными из Голландии. Лично он не разделял пристрастия жены к такого рода предметам дамского туалета и поэтому сердито фыркнул:

— Наши мастерицы не хуже умеют. Пойдем лучше перекусим где-нибудь.

Феозва лишь вздохнула, но покорно пошла вслед за ним, кинув прощальный взгляд на голландское кружево.

— Знаешь, кого я встретила в одном из павильонов? — спросила она, подстраиваясь под широкий шаг мужа, обходя при этом вереницу очередных посетителей.

— Надеюсь, не английскую, королеву?

— Неужели она тоже будет на выставке? — не сразу поверив, спросила Феозва. — Как мне хотелось бы ее увидеть.

— И что же ты ей скажешь? Никогда не понимал этого бабского низкопоклонства. Она такой же человек, как мы все. Пусть королева, но это мы считаем ее таковой. А какой-нибудь полинезиец, не знающий об этом, даже не задумывается о ее существовании.

Зайдя в ближайшее кафе, они взяли несколько бутербродов и чайничек со свежезаваренным чаем, который Дмитрий считал ничуть не хуже, чем тот, что ему присылал какой-то знакомый аж из самой Кяхты.

— Когда я пробую чай, заваренный в Англии, невольно сравниваю нас с местными жителями и нахожу меж нами много общего, — задумчиво произнес он,

Феозва, наоборот, абсолютно равнодушная к этому напитку, предпочитала молоко.

— Ты так и не сказала мне, кого тут встретила? — напомнил он. — Рассказывай сразу, а то, как всегда, опять забудешь,

Феозва, сделав паузу, видно, испытывая обиду за непризнание мужем значимости английской королевы, неохотно выдавила:

— Я встретила самого Достоевского. — И добавила: — Он был не один, а с двумя дамами, его почитательницами.

— Это какой же Достоевский? — переспросил он.

— Тот самый, писатель. Неужели ты о нем не слышал?

— Еще как слышал! Моя сестра Екатерина даже состоит с ним в переписке. Знаю, что в Тобольской пересыльной тюрьме он побывал где-то через год после нашего отъезда. И что с того? Вот тебе какое дело до него?

— Как же. Он столько всего перенес, страдал, ходил в кандалах. И вот после каторги вернулся назад и вновь пишет, его читают и многие восхищаются.

— А то, что мы с тобой родились и росли в Сибири, это ничего? Почему за нами не ходят толпы поклонников? А кандалы, кстати говоря, носят на себе тысячи ссыльных, но что-то ни от кого не слышал возмущений по этому поводу. А тут, видите ли, «сам Достоевский»!

— Митя, ты несправедлив…

— И никогда им не буду, — не дал он ей договорить, — у нас сотни таких Достоевских и каждый что-нибудь пишет. Нет, почему-то лишь он один пишет хорошо и достоин сострадания, а о других — молчок. Где же тут справедливость? Скажи мне, пожалуйста…

— Неужели ты не читал его последний роман, написанный после возвращения в столицу?

— Это «Униженные и оскорбленные»? И что в нем такого необыкновенного? У нищего умирает собака, а затем и он следом за ней. И что с этого? — вновь повторил он ту же самую фразу. — Что с того? Выжимание слезы у таких вот слезливых читательниц вроде тебя. Низко, душа моя, пользоваться человеческими слабостями и тем самым заручится такими вот почитательницами. Нет, далеко ему до того же Гончарова, не говорю уже о Тургеневе. Вот Гоголь ни у кого задаром слез не выдавливал, а читаешь «Тараса Бульбу» — и слезы сами бегут. Он героических людей описывал, на которых и нам походить не грех. А твой Достоевский несчастный человек и пользуется званием каторжника, как иной полицейский пристав козыряет своим положением, когда на рынке бесплатно берет у торговок продукты.

— Дима, Дима, что ты такое говоришь? — Феозва едва не поперхнулась откушенным бутербродом и закашлялась, принялась стучать себя в грудь, с ужасом глядя на мужа.

— Видишь, стоило тебе вспомнить этого Достоевского, так чуть не померла. — Он шутливо шлепнул ее по спине своей увесистой ладонью, и кашель тут же прекратился: — Перекусили, и хорошо, пойдем дальше смотреть. Мне после этого еще и за отчет садиться надо…

Глава восьмая

Ближе к вечеру Менделеев, в полной мере насладившись большей частью представленных на выставке экспонатов, погруженный в собственные размышления, обнаружил супругу сидящей в полном одиночестве на лавочке возле одного из павильонов.

— Знал бы ты, как я устала, меня уже ничто не радует, — заявила она. — Удивляюсь, как ты можешь часами разглядывать какую-то железку. Мне нужно где-то отдохнуть. Идем в наш номер?

Дмитрий в ответ неопределенно хмыкнул, но не подал вида, что не разделяет взгляды супруги, и предложил:

— Да, конечно. Давай я тебя провожу, а сам вернусь обратно.

— Это еще зачем? Мне не хочется оставаться одной в незнакомом городе.

— Я узнал, что вечером обещают провести встречу с производителями представленных экспонатов, собравшихся из разных стран. Мне хочется послушать их выступления.

— Это так важно? Как понимаю, сам ты не собираешься выступать? Лучше побудь со мной, а утром все узнаешь из газет.

— Тогда можно было и в Лондон не выезжать. В России рано или поздно газеты, о которых ты говоришь, будут доставлены. Вот только материалы, в них напечатанные, никакого интереса не представляют, а мне хочется услышать, что будут говорить сами выступающие. Правильно, с докладом выступать я не собираюсь, но у меня есть масса вопросов, которые и хочу задать. К тому же именно здесь можно познакомиться не только с хозяевами производства, но и с учеными, инженерами. Для меня это важно, уж поверь.

Феозва лишь тяжело вздохнула, не зная, что можно возразить мужу, и покорно пошла вслед за ним. На выходе с выставки Менделеев вдруг замедлил шаг, а потом и совсем остановился.

— Что-то не так? Или ты встретил знакомого? — поинтересовалась Феозва.

— Подожди, может, мне показалось, — ответил он глухо, — или это действительно тот человек…

— О ком ты? Скажи, это женщина? — К Феозве тут же вернулись былые подозрения.

— При чем тут женщина? Вовсе нет. Подожди меня здесь, я скоро вернусь.

С этими словами он подошел к группе представительных мужчин, стоявших поблизости и о чем-то увлеченно беседующих меж собой. Меж них действительно находился тот самый человек, с которым у Менделеева были связаны неприятные воспоминания о произошедшем с ним инциденте во время его пребывания на стажировке в Гейдельберге. Да, несомненно, то был Альфред Крупберг собственной персоной. Но и он, заметив на себе внимательный взгляд Менделеева, чуть повернулся в его сторону и всмотрелся, слегка улыбнулся, сделал несколько шагов к нему навстречу. Но Менделеев, будучи не готов к разговору с ним, отступил и, не оглядываясь, пошел обратно, подхватил под руку жену и потащил ее к выходу с выставки.

— Что случилось? — поинтересовалась она, семеня рядом. — Кого ты там увидел? На тебе буквально лица нет, будто привидение встретил!

— Ты почти угадала. Это и есть привидение. Из прошлого. Идем скорее в отель.

— Может, ты все же объяснишь мне, что происходит?

— Потом расскажу, — отмахнулся он, обернувшись на ходу, чтоб проверить, не увязался ли промышленник следом за ними. Но тот продолжал все так же беседовать со своими знакомыми, не собираясь никого преследовать.

После того как они вернулись в отель, Феозва задала мужу все тот же вопрос, и он вкратце передал ей, как его при отъезде из Германии в Россию пытались удержать и даже преследовали до самой границы.

Удивительно, но Феозва выслушала его рассказ без особых, как обычно, эмоций, чего он ожидал от нее. Создавалось впечатление, будто бы все это было ей давно известно. И хотя она не подала вида, но что-то Дмитрия в ее поведении насторожило.

— И что теперь? — спросила она. — Думаешь, он приехал в Лондон специально, чтоб встретиться с тобой? Вряд ли. Он наверняка уже нашел на твое место кого посговорчивее.

— Как знать, как знать, — ответил Дмитрий, задумчиво прохаживаясь по номеру. — Но мне бы не хотелось повторно встречаться с ним. Лучше, если мы прямо завтра уедем.

— Я не против. Лично мне эта выставка ужасно надоела. Лучше ответь мне, почему ты не желаешь встречаться с этим господином? По-моему он в свое время предложил тебе выгодные условия.

— О чем ты говоришь? — удивился Дмитрий.

— Этот промышленник обещал тебе неплохое жалованье, лабораторию, оборудование и все такое.

— Но для этого нужно покинуть Россию. Мне, русскому человеку! Нет, ни за что.

— И что тут необыкновенного? Многие мои знакомые перебирались в Европу и ничуть о том не жалеют.

— Собственно говоря, откуда вдруг тебе известно о «тех условиях», что мне предложил Крупберг? Я вроде бы тебе ничего о них не говорил.

— Нетрудно было о том догадаться, — неохотно ответила она, — в любом случае мы бы жили здесь ничуть не хуже, чем в России.

Но Дмитрия ее ответы не удовлетворили, и он спросил:

— Мне кажется, тебе известно гораздо больше, чем ты говоришь. Откуда?

— Даже не помню, кто мне рассказал. — Она сделала невинное лицо и отвела глаза в сторону.

— Хорошо, можешь не отвечать, но, поверь, я обязательно узнаю, что за всем этим кроется, и тогда мы поговорим иначе.

Но Феозва, сославшись на плохое самочувствие, не захотела продолжать разговор. Дмитрий же, почувствовав ложь в ее словах, спустился на первый этаж отеля и, чуть подумав, отправился на прогулку, желая обдумать все в одиночестве.

…Через пару дней они прибыли в Париж. Не желая обращаться к посредникам по сдаче комнат, отчего сумма возрастала почти на четверть, Дмитрий разговорился с хозяином небольшого кафе, куда они заглянули перекусить. Тот порекомендовал им отправиться в находящийся поблизости дом некой мадам Клемане, принимающей жильцов за умеренную плату.

Они без труда нашли указанный дом, сложенный из серого камня, имеющий к тому же небольшой балкончик на втором этаже. Мадам Клеман придирчиво оглядела молодую пару, поинтересовалась, надолго ли они, где собираются обедать, намекая на собственную стряпню, а потом провела их в уютную комнату, как раз имеющую в своем распоряжении тот самый балкон.

Феозва было скривилась, взглянув на убогую обстановку, но Дмитрий не дал раскрыть ей рта, заявив:

— Чудесно! Мы согласны.

После чего они отправились бродить по городу. На Дмитрия нахлынули воспоминания, как они когда-то кутили с друзьями в местных кабачках, выбираясь в Париж на рождественские праздники, и он намекнул об этом супруге, но в ответ услышал пренебрежительное «фи». Не показав вида, что мнение жены его мало интересует, он решил вести себя столь же свободно, как раньше с друзьями, несмотря на свое недавнее супружество.

С самого начала он отказывался принимать излишне строгое поведение жены, как ему казалось, в обществе, включая взаимоотношения меж ними. Мало того что она неукоснительно соблюдала все посты, не притрагивалась к мясной пище по средам и пятницам, но все эти правила простирались и на их интимную близость. Для Дмитрия это было совершенно неприемлемо, но, не желая ссор, вынужден был соглашаться с ней, хотя потом осыпал жену многочисленными упреками, называя монахиней, отсталой от общества женщиной, а то и вовсе синим чулком.

Феозва на удивление стойко сносила его упреки, но в ответ могла подолгу отмалчиваться, пытаясь тем самым сохранить хотя бы внешне приличия и правила поведения, внушенные ей во время обучения в благородном пансионе. Дмитрия ее молчание, наоборот, раздражало, и он как-то сгоряча заявил ей, что теперь понимает, почему иные мужчины посещают публичные дома, встречая отказы собственных жен. Феозва вспыхнула и, не сдержавшись, заявила:

— Если еще раз услышу что-то подобное, можешь вообще ко мне не приближаться.

На счастье, раздражение Дмитрия обычно длилось недолго, и едва ли ни через пять минут он был готов просить у нее прощения и радовался, если она, пересилив себя, с трудом выдавливала слова примирения, снабдив их вымученной улыбкой.

И сейчас, в Париже, где от каждого случайного прохожего так и веяло чувством радости, свободы и раскрепощенности, Дмитрия переполняло необузданное желание сотворить что-нибудь этакое небывалое, как всякого русского человека, принявшего лишку, пытающегося передать в залихватском танце одновременно и радость, и печаль, и тоску по чему-то давно забытому, чего он не в состоянии вернуть. Он ощущал себя в толпе парижан и приезжих иностранцев именно русским мужиком, которому море по колено и любая работа по плечу.

Дмитрий шел, широко ступая, врезаясь плечом в череду прогуливающихся по тесным улочкам нарядных горожан, словно хорошо скроенный баркас, ведомый уверенной рукой кормщика, раздвигающего скопище льдин во время весеннего ледохода. Феозва, уцепившись за его рукав, едва поспевала за мужем, вполголоса повторяя:

— Митя, куда ты так спешишь, не успеваю…

А он и сам не знал, куда влечет его необузданная русская натура, коей до тошноты надоели вдалбливаемые с юных лет строгости и ограничения. И вот теперь, вырвавшись на свободу, он был готов помериться силами хоть с самим чертом, расцеловать всех и каждого, кто сможет разделить с ним несбыточную радость бытия, присущую только русскому человеку, стряхнувшему с себя навешанные кем-то свыше правила и ограничения, от которых рано или поздно душа человеческая устает и просится наружу.

Вскоре Феозва устала плестись вслед за мужем, который, не чувствуя усталости, шел впереди нее без остановки, не обращая внимания на обессилившую супругу. Она несколько раз пыталась остановить его, но все было бесполезно. И, осознав собственное бессилие, она выпустила руку, замедлила шаг, а затем встала возле фонарного столба. И заплакала. Дмитрий сделал несколько шагов и, наконец ощутив ее отсутствие, обеспокоенно посмотрел по сторонам и, увидев плачущую у фонаря жену, вернулся к ней.

— Ты просто невыносим! — заявила она, всхлипывая. — Привык думать лишь о себе, а у меня уже никаких сил нет. Неужели не видишь? Мне непонятно, куда мы идем. Скажи мне на милость…

— Просто гуляем. Могла бы сразу мне сказать, что устала. Хорошо, давай вернемся.

Добравшись до дома мадам Клемане, Феозва тут же без сил рухнула на кровать. Дмитрий же не знал, чем можно заняться, и вышел на балкон покурить. Их прибежище находилось чуть в стороне от оживленных улиц, и внизу лишь изредка раздавались шаги одиноких прохожих. Но это не были гуляющие пары или праздно шатающиеся молодые люди, а по большей части мастеровые или подсобные рабочие из ближайших кафе, направляющиеся домой. Недалеко от их дома висел газовый фонарь, слегка освещающий пешеходную дорожку. Дмитрий без всякого интереса наблюдал, как на освещенном пятачке появляются вдруг чья-то шляпа или сдвинутая на затылок кепка, а то и солдатская фуражка с поблескивающей на тулье кокардой и столь же быстро исчезали в серых сумерках наползающего вечера.

Вдруг один из прохожих остановился и принялся озабоченно топтаться на месте, а затем и вовсе опустился на колени. Вскоре он поднялся, и Дмитрий успел разглядеть, что тот подобрал с земли слабо звякнувший монетами кошелек и опустил его к себе в карман.

«Интересно, — подумал он, — чей это был кошелек? Его собственный или кто-то его обронил? Но ведь мы недавно там проходили и ничего не заметили…»

И тут ему в голову пришла озорная мысль, чем он может занять себя и даже Феозву, если та еще не заснула. Он вернулся в комнату, выдвинул несколько ящиков из стоящего у стены неуклюжего комода и нашел то, что ему требовалось. То была катушка черных ниток, оставленная для постояльцев заботливой хозяйкой. Он отмотал с нее на палец левой руки довольно длинный кусок, оторвал его и привязал к концу небольшую денежную купюру.

Феозва, не вставая с постели, наблюдала за действиями мужа, чуть приоткрыв глаза, но не решалась о чем-то спросить. Он тоже не спешил посвящать ее в свои планы. Затем все так же молча вышел на балкон и прикрыл за собой дверь. Вскоре оттуда послышались его сдержанные смешки, а потом и громкий хохот.

Феозва не смогла дальше оставаться в неведении, сползла с кровати и вышла вслед за ним на балкон, перегнулась через перила, пытаясь понять, чем занят ее муж.

Тут она увидела под тускло светившим фонарем прохожего, который вдруг зачем-то глянул по сторонам, нагнулся и попытался поднять что-то, ей не видимое с земли. С первой попытки это ему не удалось, и он, чуть сместившись в сторону, вновь нагнулся, будто пытался поймать видимое только ему одному насекомое. И вновь неудачно.

Феозва присмотрелась к мужу и все поняла: привязанная к концу нитки бумажная купюра служила как бы приманкой для разглядевших ее прохожих, тогда как Дмитрий дергал за другой конец нитки, перемещая купюру чуть в сторону буквально из- под носа желающего завладеть ею человека, попытки которого со стороны выглядели очень уморительно. При каждом неловком движении незадачливого прохожего кукловод едва сдерживался, чтоб громко не рассмеяться и тем самым не обнаружить себя.

— Как тебе не стыдно заниматься подобными детскими шалостями, — фыркнула она и протянула руку, пытаясь вырвать у него нитку.

— Не смей, — взвизгнул он, — в том нет ничего предосудительного. Я никого не заставляю насильно гоняться за купюрой. Каждый может идти дальше своей дорогой.

Феозва посчитала выше своего достоинства спорить с ребяческими выходками мужа и проследовала обратно, а вскоре в комнату с шумом влетел и сам Дмитрий и громко объявил:

— Всё, конец представлению. Какой-то мальчуган оказался хитрее меня. Наступил на нитку и завладел добычей. А мне потерянную денежку ничуть и не жалко.

— Не ожидала от тебя подобного легкомыслия, — назидательным тоном произнесла Феозва, — ложись лучше спать, быстрее образумишься…

Обедать на другой день они отправились в ресторан, хозяином которого был выходец из России Александр Мовчанский. Там обычно собирались русские путешественники и эмигранты. Менделеев надеялся повстречаться с кем-то из своих знакомых, сетуя, что давно не слышал русскую речь.

Как и оказалось, едва они сели за указанный им метрдотелем столик, как к ним подошел молодой человек с длинными, до плеч, волосами и дружески похлопал Дмитрия по плечу. Тот напряг память и признал в нем одного из своих однокурсников, учившегося с ним в институте на курс младше.

— Каменский! — радостно воскликнул он и пожал протянутую ему руку. — Давно здесь? А мы вот с супругой из Лондона возвращаемся, решили заглянуть, — кивнул он в сторону Феозвы, сосредоточенно разглядывающей название непонятных блюд, обозначенных в меню.

— Да я на воды еду подлечиться и тоже решил наведаться в столицу мира, — сообщил Каменский. — Только вот слегка поиздержался здесь и второй месяц жду денег из России, а всё не шлют. Увидел тебя, думаю, может, одолжишь мне тысчонку- другую? — закатив вверх глаза выпалил он так, словно просил указать ему нужную улицу

— Сколько? — переспросил Менделеев, думая, что Ослышался.

— Если не тысячу, то хотя бы пятьсот, Я отдам, непременно верну, как только вернусь в Россию. Мне там должен солидную сумму по суду один из моих родственников. Ты его наверняка знаешь: Василий Лукич Мансуров. Он при нашем министре на службе состоит. Ты ведь, говорят, знаком с ним.

— С кем знаком? — опять переспросил Менделеев. Он понимал, Каменский явно хочет его заговорить, начав сыпать известными именами. И он, понимая это, невольно поддался его навязчивым изъяснениям и просьбам, а теперь никак не мог из них выпутаться.

— Так ведь рассказывали, как ты к министру ходил, чтоб место себе выхлопотать. И он будто бы принял тебя и место хорошее определил.

— Когда это было, — отмахнулся Дмитрий, — но денег таких у меня при себе нет. Я тут по поручению нахожусь и даже не за свой счет. Извини. Скажи лучше, кого здесь из наших можно найти? Ты, как погляжу, со всеми знаком.

— Именно так, знаком. А денег в долг никто дать не желает, — сокрушенно заявил Каменский, кося глазами по сторонам. — Уж на что Тургенев богатый человек, как говорят, и тот отказал. Обещал десять рублей дать, коль из России ему пришлют, а другие никак.

— Ты о каком Тургеневе говоришь? Неужели о писателе? Давно его встречал?

— Как раз перед тобой. Вон он сидит возле самого окна, — показал Каменский в сторону плечистого мужчины, расположившегося в глубине зала.

— И ты с ним, говоришь, знаком?

— Конечно, мне многие известны, и меня многие знают.

— А может, представишь меня ему? — с робостью в голосе произнес Дмитрий.

— Почему бы и нет. Хотя как ты был жмот и сквалыга, не сердись, так им и остался. Знай мою доброту, пойдем…

И они направились к столику у окна. Удивленная Феозва было поднялась следом, но решила, что лучше дождаться мужа, и сделала знак официанту, чтоб принял заказ.

Каменский и Менделеев подошли к Тургеневу, и тот повернулся на шаги за своей спиной. Дмитрия удивил сосредоточенный и внимательный взгляд его серых больших глаз, громадный лоб мыслителя и удивительно тонкие, резко очерченные губы, чуть прикрытые растительностью на верхней губе, соединяющиеся с начавшей седеть бородой, обрамляющей причудливым орнаментом его лицо. Тургенев же, не говоря ни слова, вопросительно смотрел на них, и Каменский поспешил представить Дмитрия:

— Прошу простить великодушно, Иван Сергеевич, но вот мой давний знакомый является вашим страстным поклонником. И, узнав, что мы с вами знакомы, очень просил составить ему протекцию.

— Замучили меня эти поклонники, — вздохнул Тургенев, — но деваться некуда. Назвался груздем — полезай в кузов. Чем занимаетесь, сударь? Служите? Торгуете? Или, как некоторые, жизнь прожигаете? — При этом он бросил недвусмысленный взгляд в сторону Каменского.

Тот его намек понял и поспешил откланяться.

Тургенев предложил Дмитрию присесть, отодвинув в сторону пустую тарелку с остатками еды.

— Может, хотите что заказать? — спросил он, но Менделеев отрицательно замотал головой. — Так чем изволите заниматься? — повторил он вопрос.

— Химией, — выдохнул Дмитрий, — приват-доцент Петербургского университета.

Тургенев грустно улыбнулся и сказал как бы с сожалением:

— Жаль, очень, очень жаль. Жаль, когда такие вот молодые люди посвящают свою жизнь непонятно чему. Я было решил, что вы художник или поэт, музыкант, наконец. А химия… что в ней интересного? Алхимики — те хотя бы золото пытались из свинца добыть, оказалось, зря. Ничего не вышло. Нет, вы мне скажите, какого рожна вы этим занялись?

Менделеев не ожидал столь очевидного неприятия от известного и уважаемого им человека, а потому растерялся и не сразу нашел что ответить.

— Химия — молодая наука, — начал он издалека, — алхимики, которых вы изволили упомянуть, действовали бессистемно, наугад, смешивая разные вещества, при этом надеялись на успех…

— И что же изменилось? — перебил его Тургенев. — Вам стал известен какой-то секрет? Чем вы от них отличаетесь? Объясните мне, темному.

— Открыты новые законы, стали известны результаты многочисленных опытов. На это ушло несколько веков, не считая многих смертей во время неудачных опытов и мелких неудач. На мой взгляд, химическая наука стоит на пороге великих открытий.

На этот раз Тургенев слушал его не перебивая, но, как показалось Дмитрию, с высокомерной улыбкой, желая оставаться хозяином положения.

— Вы, молодой человек, говорите это с такой уверенностью, что даже я, старый скептик, готов вам поверить. Только извините меня за прямоту, но наука и практическая жизнь далеки друг от друга. Русский мужик даже не подозревает о ваших стараниях. Как он садил испокон века свою полоску, так и дальше ее возделывать станет. И никакая сила не заставит его измениться.

Теперь уже Менделеев, распалившись, перебил писателя:

— Позвольте, позвольте, вы что же предлагаете, как те ваши нигилисты, отрицать очевидное? Или желаете Русь мужицкую к топору призвать, по примеру известных вам господ? Нет, тут я вам не пособник.

— Вы не так меня поняли. Мне хорошо известно, какие жертвы принесла та же Франция, прежде чем общество ее обрело элементарную свободу, а страна стала той, какой мы можем ее видеть. Важны культурные преобразования. Вот только нам с вами вряд ли удастся их когда-нибудь лицезреть. Кто там выдумал особый путь развития России? Полная чушь! Европа стоит на плечах Римской империи, а наш русский трон ничем не отличается от того, на котором восседал Чингисхан. И порядки те же, что в Золотой Орде были: хан приказал, а подчиненные исполнили. Пока это будет продолжаться, никакие изменения нам не грозят. Надо брать пример с Европы, иного пути нет.

Менделееву явно не понравилось предложение его собеседника, и он, набычившись, не глядя тому в глаза, поинтересовался:

— И что же вы предлагаете? Менять существующий порядок в угоду французикам или австрийцам?

— Зачем сразу так: в угоду кому-то там? Законы поменять следует пренепременно, а не ждать, пока кто-то там решит сделать это за нас.

— И религию тоже? — все так же не поднимая глаз, спросил Дмитрий. — Народ не примет такого разворота.

— Народ всегда против любых перемен. Насчет религии ничего не скажу. Существует мнение, будто русский народ чуть ли не самый богобоязненный, истинно верующий. Я вот в детстве насмотрелся в имении своей матушки на этих самых верующих. Убить могут за полено дров, не говоря о большем. Детей порют чуть не до смерти, а потом каяться их же заставляют палачам своим ручку целовать. Вот где она, вера, темнота беспросветная у них верой зовется. А вы мне про какую-то там науку толкуете. Русский мужик команды лево-право не понимает, в армии им к ногам сено или солому привязывают, только лишь бы научить чему, а вы им химию знать предлагаете. Нет, батенька, рано вы наукой занялись, ох, рано…

Через большие окна ресторана светило яркое полуденное солнце, отчего многочисленные мухи кружили над головами посетителей. Тургенев сидел спиной к окну, и потому сидящим напротив был виден лишь его контур, в то время как черты лица смазывались ярким солнечным светом, бьющим прямо в глаза. Потому для Менделеева известный писатель словно парил в воздухе, и выражение его лица невозможно было понять, что невольно смущало Дмитрия. Он и так чувствовал себя неловко рядом с этим именитым человеком, ощущая себя перед ним подростком, вступившим в спор с почтенным и мудрым учителем. Но он при всем к нему уважении не мог разделить его взгляды, пытался уйти от прямого столкновения в споре, пробовал лавировать, отчего начинал злиться на самого себя, а потому мысли его путались и выразить собственную точку зрения он попросту не мог.

Они говорили достаточно долго, Дмитрий не мог даже сказать, сколько примерно, долго был увлечен спором со своим собеседником. Многие взгляды Тургенева злили его, но должных аргументов вот так, сходу, он найти просто не мог. Потому, когда тот назвал его «постепеновцем», то попросту растерялся, не зная как реагировать на это определение.

Из неловкого положения его неожиданно выручила собственная супруга, которая подошла к их столу и поинтересовалась, скоро ли Дмитрий освободится. Он представил ее Тургеневу и, поспешно извинившись, вышел, так и не пообедав.

Глава девятая

Оказавшись на улице, Феозва тут же поинтересовалась:

— Неужели это тот самый Тургенев? Даже не верится. Он совсем не похож на писателя, каким я его себе представляла. И о чем вы с ним так долго беседовали? А ты даже не пообедал, — спохватилась она вдруг. — Извини, но я не могла больше ждать.

Дмитрий неохотно отвечал на ее вопросы, занятый своими мыслями. Отношение Тургенева к науке взбудоражило его, и теперь он жалел, что жена помещала ему довести разговор до конца.

«Нет, неужели он не понимает, что российская наука молода и только набирает силу? Он считает, будто европейские страны во всем нам помогут и следует покорно ждать, когда это произойдет. Да они с нас за каждую безделушку тройной, а то и десятикратной платы от истинной цены потребуют. И мы их за это еще и благодарить должны.

Он барин, и этим все сказано. Ему нет дела, как мужики шкуры выделывают, из которых ему же потом сапоги пошьют. Есть сапоги, и ладно. А из чего купорос для выделки берут, ему плевать. Он прав, в Европе, Германии или Италии, будучи при деньгах, жить приятнее. Тут обхождение иное и грубого слова ни от кого не услышишь. Потому обратно в Россию его калачом не заманишь. Вот ежели денежки подойдут к концу, может, тогда вспомнит о России.

По его рассуждениям, всем сколько-нибудь стоящим людям следует в Европу перебраться, а из России брать хлеб, масло, руду, да те же кожи, чтоб жить себе безбедно. Что же из этого выйдет? Одичает страна при таком подходе и через сто лет превратится непонятно во что. Тогда и войны не надо, бери ее голыми руками».

Феозву насторожило долгое молчание мужа, и она решила его прервать очередным вопросом:

— Ты хоть рассказал бы мне, о чем вы так спорили. Я же изредка поглядывала в вашу сторону, видела, как ты ему чего-то доказывал, по привычке руками размахивал. Так о чем спорили? Скажи.

Дмитрий повернулся в ее сторону и в недоумении спросил:

— При чем здесь мои руки? Я веду себя так, как хочу, мне что, и чихнуть нельзя без твоего разрешения? — Потом, одумавшись, снизил тон, извинился и примирительно предложил: — Я действительно голоден и не против где-нибудь перекусить. Посмотри, нет ли поблизости какого-нибудь кафе или чего подобного.

— Может, вернемся обратно? Там вкусно готовят.

— Ни за что. Я чувствовал себя рядом с ним, словно мальчишка, сбежавший из дома. Нет, каков барин, говорит обо всем свысока, небрежно, словно весь мир создан для него одного. И о науке у него представление такое же, как у любого профана.

— Ты назвал Тургенева профаном? — не сдержалась Феозва. — Я сказал: он рассуждает как профан, и не более того. И не нужно мне приписывать того, что не говорил.

— Не ты ли восхищался его романами? — вновь пошла в наступление Феозва, которая, казалось, была готова спорить с мужем по любому поводу.

Меж тем на пути им попался небольшой парк с аккуратно высаженными вдоль аллеек липами, и они присели на одну из лавочек.

— Согласен, он замечательный писатель, но это совсем не значит, будто бы он разбирается в чем-то другом. Кто дал ему право учить меня жизни? Кто? Я тебя спрашиваю? Неужели я до сих пор похож на вчерашнего гимназиста?

При этих словах Феозва прыснула от смеха, потому как Дмитрий в своей растерянности как раз смахивал на вчерашнего школяра, которому дали хорошую взбучку.

— И чего ты хихикаешь? — взбеленился он. Неужели я так сильно смешон? Знаешь, кем он меня назвал?

— Оч-чень интересно. И кем же? — поинтересовалась она.

— «Постепеновцем!» — представляешь? Видела бы ты его усмешку, с какой он это произнес. Хорошо, пусть я постепеновец, ничего плохого в этом не вижу А он сам тогда кто? Господь Бог? Карбонарий? Он пальцем о палец не ударил, чтоб что-то изменить в захудалой России, как он ее называет, а туда же: «всё предрешено», «будущее за Европой», «Россия безнадежно отстала». Да только дурак это не понимает. Однако сколько ни кричи, вряд ли тебя кто услышит и поможет. Именно постепенно следует менять все российские устои. Иначе крах. У нас жизнь неспешная, степенная, по- иному русский человек жить не умеет. А ежели работает или гуляет, то упаду, до последнего издыхания. Или он, твой Тургенев, не видел, как крестьяне в страдную пору хлеб убирают? Рубаха наскрозь потом пропитана, руки в мозолях, а они даже не замечают. Пока весь хлеб или лен не уберут — отдыха не знают. Куда там немцу или англичанину! И не сравнить! А климат у нас какой? То ливень, то жара, не то что во Франции или там в Италии, где палку в землю воткни — и та вырастет. Нет, барин — он, барин и есть, и никогда ему мужицкую душу не постичь. А писатель он неплохой, что тут скажешь. Согласен с тобой. Вот и занимался бы своим делом и не учил других как жить, коль у самого ничего не сложилось.

Феозва терпеливо выслушала пламенную речь мужа, видя его нешуточное волнение и, чтоб как-то успокоить его, осторожно погладила по руке, что на него тут же подействовало благотворно и, хотя Дмитрий продолжал тяжело дышать, словно разгрузил воз дров, но немного успокоился.

— Что же ты такой у меня неуемный? — тихо произнесла она. — Нельзя же так себя изводить. Ладно, что сам Тургенев не слышал всего тобой сказанного.

— А то что бы? — встрепенулся он. — Обиделся? Вряд ли. Не тот он человек. Да и далек он от настоящей жизни, совсем онемечился.

— Хорошо, будь по-твоему. Ты ж не обедал, а потому и осерчал на все и всех вокруг. Пойдем поищем, где перекусить можно.

Дмитрий, обессиленный вспышкой собственного гнева, покорно последовал за женой, понимая, что она права и обижаться на Тургенева не имеет никакого смысла, ничего это не изменит.

…На невские берега они вернулись уже под осень, набравшись сил, а самое главное, преодолев те препятствия, что возникали меж ними больше по неопытности и неумению искать компромиссное решение. Вот только неуживчивый, взрывной характер молодого мужа вряд ли поменялся после зарубежной поездки, а жене не оставалось ничего другого, как принимать его таким, какой он есть.

Сам же Дмитрий, пусть и не сразу, осознал себя главой семьи и принялся за поиски квартиры в столице. В центре Петербурга жилье стоило необычайно дорого, а на окраине осмотренные им комнаты выглядели убого и больше подходили бедным студентам, но никак не преподавателю университета. Наконец кто-то из знакомых посоветовал ему наведаться на набережную Фонтанки, где сдавались четыре комнаты, правда, на верхнем этаже. Зато оттуда открывался прекрасный вид на саму набережную, виднелись контуры Инженерного замка, где они венчались. В одном направлении находился ближайший мост, а в противоположную сторону его собрат, прозванный Пантелеймоновским. В нескольких минутах ходьбы простирался шумный Невский проспект, а там лавки, торговые ряды, Гостиный двор, Марсово поле, Летний сад. Хотя до университета, куда он принят на должность доцента кафедры технической химии, оказалось далековато и приходилось брать извозчика. Феозву их новое жилье прельстило тем, что с одной стороны располагалась церковь Семиона и Анны, а с другой стороны — Пантелеймона Целителя.

За время девичества у его супруги скопилось большое количество различных нарядов, обуви, пригодной на все сезоны, шляпные коробки, выкройки, книги, журналы и разный скарб, перевозить который следовало с большой осторожностью. Затаскивая наверх очередной ворох бумаг, Дмитрий споткнулся, и на ступеньки упала пачка писем, перевязанных голубой лентой. Он наклонился, чтоб их поднять, и в глаза ему бросился знакомый почерк сестры Ольги. Он и не подозревал, что та была в переписке с Физой, и, естественно, любопытство его оказалось выше правил приличия, а потому он, понимая, что совершает не совсем благовидный поступок, украдкой сунул их себе в карман.

Вечером он дождался, когда Феозва улеглась, а делала она это не позже восьми часов вечера с заходом солнца, он уединился у себя в кабинете и принялся читать обнаруженные им письма, сам не зная, зачем он это делает.

В начале шло описание здоровья мужа Ольги, который к концу ссылки в Сибирь начал часто болеть, потом разные бабские сплетни про общих знакомых, но вот несколько раз мелькнуло и его имя. Он посмотрел на дату отправки, она приходилась на то время, когда он находился в Одессе. Попалась фамилия Каш. Сердце у него учащенно забилось. Оказывается, именно сестра каким-то образом узнала о существовании Сонечки и просила Феозву познакомить его с ней. А вот и совсем интересно: отец Сонечки имел связи с промышленниками в Швеции и Германии и мог, со слов сестры, свести его с кем-то из них, а там, глядишь, писала сестра, он, Дмитрий, благополучно устроится где-нибудь в Европе и не будет находиться в бесконечной зависимости от российской рутины. Далее шел рассказ их матери о том, как обошлись с их отцом Иваном Павловичем Менделеевым в Саратове, отстранив его от директорства в гимназии лишь за то, что он не по форме обратился к попечителю Магницкому. Дмитрий прервал чтение, чтоб сообразить, что за заговор сложился за его спиной.

Выходит, сестра, а вместе с ней и Феозва прочили ему будущее за границей, желая таким образом устроить его судьбу, а он об этом ни сном ни духом не ведал?

«Почему же они меня не спросили? — прошептал он, опасаясь разбудить жену. — Я же как-никак живой человек, не ребенок какой, чтоб так вот попасть в заранее расставленные сети». Ему вспомнилось, как старшего брата Ивана, так же вот без его воли, отправили к дяде в Москву и все это кончилось для него весьма печально: начал пить и сейчас подвержен этому пороку, а потому ему и хода по службе не дают. Сидит на канцелярской должности, детей нарожал мал мала меньше, а прокормить их на свое жалкое жалованье не в состоянии».

Дмитрий чуть посидел, размышляя о перипетиях своей судьбы, складывающейся столь удивительным образом, и развернул следующее письмо Ольги. Оно было датировано временем его отправки в Германию. Сестра в нем сетовала, что у него ничего не вышло с Сонечкой Каш, но не оставляла надежды воздействовать на брата иным способом. О его поездке в Гейдельберг узнал каким-то образом муж сестры — Николай Васильевич Басаргин, через некоего профессора Т. И он же через Министерство иностранных дел обещал свести Дмитрия с немецким промышленником К. Там же упоминалось о певице А., привлеченной к этой затее.

После этого чтения Дмитрия словно кипятком ошпарило. Он и не предполагал ничего подобного и теперь сидел за столом, пытаясь осознать открывшуюся перед ним картину. Да, он подозревал Агнессу в неискренности, но даже не предполагал, кто за всем этим стоит. Оказалось, близкие ему люди. Он не стал читать последние письма Ольги к Феозве, догадываясь об их содержании, но зато сама Феозва предстала перед ним совсем в ином свете, стали понятны её намеки на переезд в Европу и трудоустройстве в одной из промышленных лабораторий Альфреда Крупберга. После всего, что он узнал, Дмитрий хотел было разбудить жену и заявить, что жить с ней больше не намерен после всего, что узнал из писем. С Ольгой, решил он, разберется потом и тоже все выскажет ей в лицо. Но неожиданно Феозва вошла к нему в кабинет в ночной рубашке, видимо, увидев свет через неплотно закрытую дверь.

— Почему не ложишься? — поинтересовалась она. — Уже поздно.

Дмитрий растерялся от ее внезапного появления и не сразу нашелся что ответить. Она подошла к нему и положила руки на плечи, не заметив разложенных на столе писем, которые он успел прикрыть газетой.

— Ты за что-то сердишься на меня?

— Да, именно сержусь, и не просто сержусь, а думаю о нашей дальнейшей жизни. Мне хочется все изменить и… — Он никак не решался сообщить, что не желает ее больше видеть и готов расстаться хоть завтра. Что-то останавливало- его.

Тем временем Феозва, ровным голосом произнесла:

— Похоже, я беременна, — а потом добавила, что бы он не сомневался в значении этих слов: — У нас будет ребенок.

Дмитрий уставился на жену ничего не понимающим взглядом и хотя давно ждал чего-то подобного, но это известие стало для него полной неожиданностью.

— Я знаю, будет девочка, — неожиданно для себя улыбнулся он, — и я назову ее Машей. Ты согласна?

— Пусть будет Маша, хорошее имя, — согласилась она. И он тут же забыл о прочитанных письмах, где кто-то вздумал распорядиться его судьбой, о тех мелких склоках и неурядицах меж ними. В голове была лишь одна мысль: «Скоро я стану отцом! А потом будут и другие дети. Значит, жизнь продолжается. Живем дальше…»

Часть вторая

ОБРЕТЕНИЯ И УТРАТЫ

Глава первая

И у них действительно родилась дочь, которую Дмитрий настоял назвать Марией в память о матери. Правда, Феозва надулась и заявила, что Марию Дмитриевну, как она слышала, многие в Тобольске называли русалкой. Дмитрий в ответ лишь фыркнул и ответил:

— Мало ли что разные бабы толкуют, не всему же верить.

Феозва на этом успокоилась и больше возражать не стала. Вот только все заботы после рождения дочери легли на плечи все того же Дмитрия, поскольку молодая супруга его оказалась на редкость никудышней хозяйкой, о чем он, впрочем, давно догадывался, а потому ему самому приходилось вести переговоры с мясником и молочником, делать заказы в соседних лавках, следить за купанием дочери, вывозить жену вместе с Машенькой на короткие прогулки.

К тому же найденная им кормилица чем-то не устроила Феозву, и та заявила, что будет кормить девочку грудью сама, поскольку где-то читала, будто бы ребенок при этом быстрее растет и развивается. Только на деле все вышло наоборот — у нее попросту не хватало молока, и девочка чахла буквально на глазах. К тому же Феозва не могла толком объяснить нанятой всё тем же Дмитрием кухарке, что от нее требуется. Если хозяин отсутствовал, та могла чуть не весь день ничем не занятая сидеть часами без дела в кухне, тогда как Феозва сидела в другой комнате с книжкой в руках, делая вид, что очень занята.

Но Дмитрий всё прощал ей и даже, случалось, сам готовил ужин, стирал пеленки, лишь бы избежать очередной размолвки с женой. Ее это вполне устраивало. Иногда он, не выдержав, начинал пенять ей, что кухарка в его отсутствие бездельничает, Феозва надменно отвечала: «Нас в институте не учили, как следует с прислугой разговаривать. У тебя это лучше выходит».

Здоровье дочери все больше тревожило Дмитрия, и он решил снять на лето дачу под Петербургом, надеясь, что свежий воздух благотворно на нее подействует. И верно, буквально за неделю девочка ожила, окрепла, личико порозовело, в глазках появился здоровый блеск, плач прекратился. Если бы Феозва согласилась пригласить кормилицу, глядишь, дело совсем бы пошло на лад. Но та была непреклонна и ни за что не хотела доверять дочь «какой-то грязной тетке». Спорить по этому поводу было бесполезно. Дмитрий надеялся, пройдет время, и она одумается, послушает его — и все нормализуется. Может, так все оно и вышло бы, если бы не предложение, поступившее от одного именитого купца Кокорева, хозяина нефтяных приисков на берегу Каспийского моря.

С появлением дочери хлопот прибавилось, тем более что девочка, как казалось заботливому отцу, росла медленно, была вялой, плохо спала, часто просыпалась, и он, чтоб не будить жену, осторожно брал ее на руки и, тихо ступая, ходил по комнатам, убаюкивая ее. Поэтому летом, надеясь, что свежий воздух благотворно подействует на ребенка, снял дачу под Петербургом, куда они вместе с прислугой и переехали.

Однажды они, сидя на открытой веранде, обсуждали злободневный вопрос: где можно найти деньги, поскольку расходы многократно возросли. Дмитрия Ивановича неоднократно приглашали местные промышленники для консультаций по разным видам производств, но он брался за подобные заказы неохотно, боясь оставить Феозву одну с ребенком, опасаясь, что она не справится со своими обязанностями. И она в первую очередь не соглашалась даже на короткую отлучку мужа, ссылаясь на плохое самочувствие после родов.

— Даже не думай, одного не отпущу, — возражала она, — мне самой не управиться с тем, с другим… Вон нянька меня совсем не слушается, горничная нос воротит, что ни скажу, все на тебя ссылается: «Хозяин сказал… Хозяин велел…» Будто бы я здесь приживалка, а не законная твоя супруга, в храме венчанная. Ты бы почаще им напоминал об этом или лучше иных кого нашел, более послушных.

— Ой, не говори глупостей. Деревенские девки, они привыкли, что у них в семье мужик за главного, вот только меня и слушаются, — успокаивал ее Дмитрий. — Не переживай, я здесь и все у нас ладится. Машенька вон подрастает, ползает уже, скоро ножками своими ходить начнет. Бойкая девочка, в нашу породу. Ты бы все же согласилась кормилицу нанять, а то своего молока у тебя, как погляжу, совсем чуть, ей явно не хватает…

— Не хочу. Во-первых, лишние расходы, а твоего жалованья на все не хватает. Я, когда за тебя замуж пошла, думала, всем обеспечишь, а оно вон как вышло. Уже не помню, сколько у дядюшки назанимала, ладно, молчит, не требует возврата, но мне от того не легче никак. Да и моего молока хватает ей. Надо бы продуктов побольше брать, чтоб для меня они подошли, а то все кисель да каша, надоели уже…

— Могла бы и не занимать, а тратить поменьше. Меня лишь позоришь, то-то он смотреть начал искоса в мою сторону, а я причины понять не могу. А оно, оказывается, вон в чем дело… Да, хлопот мне от вашего семейства и не расхлебать…

— Он меня в беде не оставит, можешь не переживать на этот счет. Жалею уже, что сказала.

Менделеев отмахнулся от ее слов и взял в руки листы со своими записями, держа при этом дочь на руках. Но потом, словно вспомнив что-то, продолжил:

— А кто тебе не велит мясо есть? Супы, что Татьяна варит? Ты же к ним сроду не притронешься, а съешь яблочко или финик сушеный — и готова, накушалась. Я уж про каши молчу, их приходится выбрасывать, один перевод продуктов.

— Супы жирные, к тому же пост идет, мясо, как тебе известно, есть не положено. А каш этих я в детстве накушалась, теперь даже смотреть на них не желаю… Нашел, в чем жену упрекнуть, не ожидала от тебя такого…

— Физа, ты когда хоть взрослеть начнешь? Ведь мамочка уже, а все такая же капризная, как девочкой была: то хочу, этого не хочу. Во всех приличных домах нанимают кормилиц. А насчет денег не переживай, заработаю. Скоро и Машенька сама кушать начнет. Ты хоть подкармливай ее чем, всё польза, а то, глянь, светится вся, тощенькая. Ой, не знаю, как с тобой и быть. Ладно, пойду в дом. — Он встал и положил жене на колени свёрток с дочкой, которая тут же начала хныкать. Но он лишь чуть задержался, видя, что супруга принялась ее качать и что-то мурлыкать, собрал исписанные листы и ушел в комнату.

Феозва не выдержала и бросила ему вслед:

— Вот так всегда, чуть посидишь со мной и опять хвать свои бумажки — и до вечера тебя не увидишь, а я тут одна, как перст…

Едва Менделеев устроился у письменного стола, как в комнату постучала горничная и извиняющимся тоном произнесла:

— Барин, вас какой-то господин спрашивает, нужны, мол, ему по делу…

— Кто таков? По какому делу? — не поднимая головы от бумаг, спросил он. — Опять просители на строительство какого-нибудь богоугодного заведения, замучили вконец, работать не дают. Нет у меня денег на их богоугодные дела. Скажи, дома меня нет, и все на этом. Не беспокой больше, видишь, работаю…

— Так он слышал ваш голос, потому уходить не желает. Может, выйдите к нему, а то мне неловко солидного господина отправлять обратно, врать опять же, будто вас дома нет…

Менделеев не успел ничего ответить, как дверь широко распахнулась, горничная отодвинулась в сторону и в комнату вошел кряжистый господин, одетый по последней моде, с небольшой окладистой бородкой, местами подернутой сединой. На пальце у него был золотой перстень с рубином, а в руках трость с набалдашником слоновой кости. Он без церемоний положил ее прямо на бумаги Менделеева, а сам без приглашения уселся на стул напротив, положив нога на ногу.

— Кокорев, — представился он, полагая, что фамилия его говорит сама за себя и пояснять ничего не следует, выжидающе глянул на Менделеева. Но тот молчал, ощущая, как в нем закипает гнев от вторжения этого господина, и едва сдерживал себя, чтоб не выгнать того вон сию минуту. Посетитель заметил это и быстро убрал трость со стола. Выпрямился, подтянулся и продолжил:

— Прошу прощения, что явился внезапно, не предупредив вас заранее. Но дело безотлагательное, потому и рискнул.

Менделеев в упор смотрел на него и ничего не отвечал, ожидая продолжения.

— А вы именно такой, как мне вас обрисовали. Чем-то на меня похожи. Вижу, готовы и на кулачках врукопашную сойтись… — хохотнул он.

— Хотите испробовать? — ответил Менделеев, поднимаясь, и медленно снимая с себя домашнюю куртку. — Мне не впервой с незваными просителями так поступать, поглядим, чья возьмет…

— Да успокойтесь вы, я же с миром пришел, негоже так гостей встречать, — поспешил охладить его пыл, тоже приподнимаясь, Кокорев, думал, мое имя вам должно быть известно. Но готов представиться: «золотой лапоть России», «солигалический крепак», «водочный король». Есть и еще разные прозвания, но, думаю, и этих хватит. Так меня в разных газетках прозывают. Да я на них не в обиде, они тем самым свой кусок хлеба зарабатывают, пущай, от меня не убудет. Да, чуть не забыл. Навел о вас справки, и оказывается, ваш дядюшка не кто иной, как Василий Дмитриевич Корнильев. Мы с ним неплохо ладили. Он ведь тоже одно время винными откупами занимался, хваткий был мужик, своего никогда не упустит. Царство ему небесное. — И он широко перекрестился. — И с историком нашим, Погодиным, академиком, дружбу водим. Он меня все в свою веру тянул, да не вышло. А что водочными откупами занимался, того не стыжусь…

— Я как-то напитками вашими особо не интересуюсь, да и всем прочим тоже. Говорите, с чем пожаловали, а то у меня, знаете ли, своих дел предостаточно, потому потрудитесь коротко изложить. И на том распрощаемся…

— Нет, скорехонько не получится, тем более у меня там, в коляске, кое-что припасено про вашу честь. — С этими словами Кокорев легко поднялся, открыл дверь и крикнул: — Яшка, тащи корзины сюда, все, все до одной, ничего не забудь.

Через мгновенье влетел кокоревский слуга, смазливый малый, и с поклоном поставил на пол две корзины, из которых виднелись завернутые в бумагу различные гостинцы: конфеты, грецкие орехи, окорока и колбасы, бутылки с вином, детские игрушки и много еще чего. Вскоре он вернулся и принес еще две корзины, после чего Кокорев приказал:

— Главное забыл, картину, давай ее тоже…

— Будет исполнено, хозяин, — ответил тот и внес завернутую в холст картину, прислонил ее к столу и исчез.

Кокорев сдернул скрывающую картину материю, и взгляду Менделеева предстал образ Христа кисти известного итальянского художника, которой он когда-то любовался в Лувре, будучи еще стажером.

— Неужто подлинник?! — не скрыл он своего удивления.

— Подлинник во Франции находится и, насколько мне известно, продаже не подлежит. А это полотно кисти самого Карла Павловича Брюллова, который мне любезно и продал его по знакомству.

— И не жалко? — вырвалось у Менделеева. — Нет, такой подарок я просто так принять не могу. За это спасибо. — Он показал на корзины. — Моя супруга, думаю, будет рада, а картина… Я представляю ее цену. Нет, не могу…

— Не будем мелочиться, я человек нравов широких, как русский лапоть, которым меня называют, моя галерея от того большого урона не понесет. Кстати, будете в Москве, милости прощу, станете желанным гостем. Заходите в любое время, для вас всегда двери открыты…

— Лучше поясните, с чего такая щедрость? Да вы садитесь, прошу. — И он начал скручивать папироску. — Угощайтесь, — подвинул он коробочку с табаком, — а то одному как-то неудобно…

— Благодарствую, вера не позволяет. Если не в курсе, мы старой дедовской веры придерживаемся, кою нынче старообрядческой зовут. Страданий из-за нее, доложу я вам, изрядно пришлось принять. Но на то она и вера, чтоб через страдания пройти и человеком остаться. А вы сами какой веры придерживаетесь, коль то не секрет? Не хотите — не отвечайте, просто интересно, с кем дело имею.

— Я в науку как-то больше верю, с улыбкой отвечал Менделеев, — хотя крещен и с супругой в православной церкви венчаны. Иначе у нас нельзя…

— Понимаю… Хотя насчет науки я так вам скажу: я свою науку батожьем да розгами отцовскими постигал. Потом еще гонениями и унижениями разными. Может, потому и поднялся, что Господь хранил и оберегал. Но не о том разговор. Дело у меня к вам. Прямо скажу, коль откажете, не обижусь, А дадите согласие, в накладе не останетесь. Плачу щедро, никого в обиде не оставил пока…

— И что за дело такое? В чем ваш интерес? Насколько мне известно, винные откупа вы оставили после государственных указов на этот счет. Слышал, будто железные дороги на юг прокладываете, нефтяными промыслами интересуетесь. Хотите, угадаю? Не иначе как добычей нефти недовольны? Правильно говорю? Иначе бы вряд ли пожаловали, о моем интересе к этому вопросу широко известно…

— Вы, как посмотрю, еще и провидец, угадали. Нефть меня в последние годы весьма занимает. Только доходов с нее — пшик один, не более того. Другие разбогатеть успели, а у меня одни расходы. Вот мне добрые люди и подсказали к вам на поклон пойти, будто бы вы секрет знаете, как можно от нефти прибыль получить, что там поменять требуется.

— Если у вас на промысле дело обстоит так же, как и на прочих, то менять многое придется. Как вы ее добываете?

— Да как и все: мужики ведрами ее, матушку, черпают, потом везут на перегонку, а уж там из нее выпаривают и нафтель, его еще фотогеном зовут, получаем, что в продажу идет. Ничего особенного вроде, но, чует мое сердце, на этом останавливаться не следует, уж больно много в отход идет, сжигать приходится. А коль ум да руки приложить, можно из всего этого что-то дельное получить…

— Еще как можно, — оживился Менделеев, — мне довелось ставить опыты с нефтью. При неоднократной перегонке я добился чистого продукта, который хоть сейчас в светильник заливай. Кстати говоря, нафтель ваш, или фотоген, принято с недавних пор керосином называть. Не слышали еще?

— То мне известно. Не важно, как он зовется. Главное, чтоб прибыль давал. С тем и заявился… — хохотнул Кокорев. — Иначе бы чего мне вас от дел отрывать, сами подумайте.

— Прибыль просто так не получишь, нужно вкладываться, причем деньги немалые потребуется. Готовы к тому?

— Почему бы и нет, коль оно того стоит? Есть у меня денежки, тем более коль они потом ко мне сторицей вернутся, можно и вложиться.

Менделеев оживился, вскочил со стула и по привычке начал бегать по комнате, иногда останавливаясь, чтоб лучше донести сказанное. Ему нравился этот купец, чем-то похожий на него самого, а еще больше перспектива реального дела, к чему он давно стремился.

— Тогда через недельку я вам изложу на бумаге совместно со своими чертежами, чем следует заняться в первую очередь… — сообщил он, слегка подумав.

— Э-э-э, мил-человек, этак дело не пойдет. Мне надо, чтоб вы на месте все показали. Бумага — это хорошо, но у меня к ней, бумаге-то, веры никакой нет. На ней всякое написать можно. А вот когда живой человек все покажет и пояснит, то другое дело. Иначе не пойдет.

— Вы что ж, предлагаете, чтоб я с вами поехал? — с удивлением спросил Менделеев, — И куда это? На экипаже или как? И сколько это времени займет? Знаете, у меня малютка-дочь, и оставлять ее одну с матерью, которая к тому же неважно себя чувствует, мне бы надолго не хотелось.

— Наймите хорошую няньку и кого там еще нужно. Докторов для супруги, моей платы за ваше участие в обследовании нефтяных приисков должно хватить на все и еще останется, чтоб построить собственную дачу, а не ютиться в таком вот пристанище для бедняков. — Он обвел рукой помещение, где они находились. — Вашего жалованья, как понимаю, на приличное жилье не хватает, но вы же умный человек, для вас все двери открыты. Кстати, сколько вы хотите за свою поездку на Каспий?

— Куда? — удивился Менделеев. — На Каспий, да туда добираться только не меньше недели…

— На моем пароходе «Кормилец» управимся быстрее, обещаю. Пойдем по Волге, там такая красотища глаз радует! И вы, глядишь, отдых получите, а то белее той бумаги, на которой буковки рисуете. Так недолго и до крайности дойти. Соглашайтесь. Так все же, сколько возьмете за работу? Пяти тысяч хватит? Могу прибавить, коль дело с переработкой нефти моей выгорит. Тысячи полторы-две, но не больше…

— Сколько? — не поверил Менделеев. — Да у меня годовое жалованье… — он не договорил, махнул рукой, — нет, тысячи вполне хватит. А то много запрошу, много и вы от меня потребуете.

— Значит, по рукам? — протянул свою лапищу Кокорев.

— Может, договор все же подпишем? — спросил Менделеев, пожимая тому руку и слегка поморщившись от дружеского пожатия гостя. — Надежнее будет, чтоб в случае чего…

— Я вам так скажу, мой отец к разным там бумажкам веры особой никогда не имел. И меня тому научил. Купеческое слово дорогого стоит. Бог тому свидетель. — И он широко перекрестился двумя перстами. Кинул взгляд в сторону хозяина, который не спешил налагать на себя крест, хмыкнул, но ничего не сказал.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошла Феозва с малюткой на руках. Она с интересом глянула на гостя, который поспешил раскланяться. Менделеев представил жену:

— Супруга моя, прошу любить и жаловать. А это, — он показал на Кокорева, — известный в России человек, привез нам с тобой разные разности… Отказать столь почтенному человеку как-то не посмел. Что скажешь?

— Грех не принять, ежели от чистого сердца подарки, — ответила Феозва. — Но, как понимаю, дары по нонешним временам просто так не приносятся. Видать, к тебе, Митенька, какая-то нужда привела. Поведай мне, а то вечно таишься о делах своих.

Менделеев растерялся, понимая, что встретит возражения по поводу предстоящей поездки от супруги, с которой они только что вели речь на эту тему. Зато Кокорев, понявший его замешательство, тут же поспешил разрядить обстановку:

— Вы, сударыня, не переживайте. Ничего зазорного вашему супругу не предлагаю. Я не какой-нибудь бродяга или там карбонарий, худому не научу. Наоборот, хочу о помощи просить, чтоб разобраться с промыслами моими, а муж ваш, как мне говорили, весьма сведущ в этих делах. Отсюда и подарки, чтоб вас обоих умилостивить, и оплата за труды солидная будет.

— Да чего ж меня о том спрашивать, мое дело — сторона. Он привык все сам решать, желает — расскажет, а нет, то и спрашивать не посмею. Так что решайте дела свои без меня. — И она повернулась, чтоб уйти.

— Физа, тут дело такое, наконец решился сказать о главном Менделеев, — ехать придется… Ненадолго…

— Это куда же? — остановилась она. — На день, два, не больше?

— Да нет, голубушка, на Каспийское море ехать надо, там мои прииски. Может, и вы с нами решитесь? Места на всех хватит. Повар у меня отменный. Правда, вот, на приисках жилье неважное, но что-нибудь придумаем для вас. Решайтесь, мне совсем даже не в тягость будет.

— Нет уж, я дома останусь. Не впервой. Мое слово для него ничего не значит, Я как верная жена дома его ждать буду. Но ему хорошо известно, что у меня после родов здоровье пошатнулось. Вот коль совесть ему позволит, пусть бросает. — Она намеренно обращалась к Кокореву, а не к мужу, отчего тот налился краской и стоял, не произнося ни слова. Когда Феозва вышла, Кокорев развел смущенно руками, произнес негромко:

— С ними, бабами, всегда так: дома сидишь — дело не делается, ущерб один, зато они рады-радехоньки. А лишь шаг за порог сделал, они сразу в крик: на кого бросаешь, не переживу, не вынесу!!! Ну, моя-то попривыкла уже, а для вашей, как погляжу, это впервой.　Ничего, и она привыкнет постепенно, — успокоил его Менделеев, хотя сам думал иначе и понимал, предстоит еще выслушать кучу упреков и причитаний от своей любезной супруги.

— Вам решать, — уже открыв дверь и попрощавшись на ходу, бросил Кокорев, — через пару дней извещу о дате отъезда. И скажете, куда коляску за вами присылать. Пока же готовьтесь, берите все, что надо. Жду на моем «Кормильце», не зря так его назвал, — улыбнулся на прощание купец, и ступени заскрипели под его тяжелыми шагами.

Менделеев же, постояв некоторое время, поднял с пола и поставил на кровать портрет Христа и, обратясь к нему, тихо спросил:

— Ну а ты, Спаситель, как бы поступил на моем месте? Дома остался или отправился туда, где ждут и нужен? Знаю, можно не отвечать. Вот и я тем же путем иду и неужели тоже буду в конце его распят, подобно Тебе?

Глава вторая

И он не ошибся. Ему пришлось выдержать серьезный разговор с женой, закончившийся слезами и обещанием наложить на себя руки. Но все это он стойко выдержал и, чтоб как-то успокоить ее, взял у Кокорева аванс за предстоящую работу и почти всю сумму передал Феозве, оставив себе лишь незначительную часть на подарки, которые, как он надеялся, скрасят ее одиночество.

Вместе с Кокоревым и его помощником они добрались до Казани, а там сели на небольшой, но ходкий, как обещал хозяин, пароходик «Кормилец». От нечего делать Менделеев часто выходил покурить на палубу, где к нему почти всегда тут же присоединялся Кокорев. Неизбежно завязывался разговор, часто переходивший в спор, после чего оба расходились по своим каютам, так ни в чем и не уступив один другому, а потому довольные собой и слегка уставшие.

— Скажите, Василий Александрович, вот вы все о доходах своих печетесь. Так? — спрашивает Менделеев.

— Правильно, а в убыток-то себе кто нынче такими делами заниматься станет? Потому и пекусь, чтоб не прогореть и по миру побираться не пойти. А вы разве не печетесь? Семью кормить надо, да и самому жить на что-то. Иначе и быть не может. Глупый вопрос задаете, Дмитрий Иванович.

— И совсем неглупый. Вы же верующий человек, к тому же старообрядец. Разве Христос где-то сказал, что надо богатеть? Верующему человеку самое место в монастыре душу спасать. А вы, как мне кажется, о душе своей и не думаете. — И он хитро улыбнулся, ожидая, что ответит ему купец.

Тот громко хмыкнул и сплюнул за борт, некоторое время молчал и лишь потом ответил:

— Вы хоть с батюшкой схожи обликом своим, но все одно исповедоваться перед вами не стану. Я так отвечу: в Евангелии нигде не сказано, что жить в нищете следует. Ежели я свой капитал праведным путем нажил, то в чем мой грех? Ответьте… Вы, как погляжу, тоже не в рубище одеты и от лишней копейки не отказываетесь. Неужто нищий, что на паперти побирается, больший праведник? Он делом заняться не желает, а говорит, будто так Бог сулил: ему кружку для подаяний, а мне пароход и забот куча. Я бы поглядел, чтоб он, окажись на моем месте, с капиталом моим делал. Да профукал бы враз — и вся недолга…

— А что, вином торговать — это праведное занятие? Народ пьет, а кому-то прибыль от того. Нет, батенька, не тот это промысел…

— Кто ж ему пить-то велит? Выпил с устатку, коль душа просит, иди трудись дальше. А коль ему никакого удержа нет, кто ж в том виноват? И в храме божьем вино для причастия подают, а грехом не считают. Насчет праведности, о чем говорили, я так отвечу: деньги под проценты давать, то великий грех. За то Христос и менял из храма изгнал, что они этим пакостным делом занимались. А с моих капиталов не считал, сколько богаделен, больниц, храмов отстроено. Нищих привечаем, художников принимаю у себя на даче с бесплатным столом по неделе, а то и больше. Сейчас вот который год уже железку к Каспию прокладываю. Чем худо? Опять же нефть для пользы дела добыть хочу, чтоб из матушки России никуда не делась, а у нас осталась. Чего-то не пойму я вас, Дмитрий Иванович, вы меня поддеть хотите или просто для красного словца интересуетесь? Вы вроде неглупый человек, сами все понимать должны, а то завели речь, кто больше грешен, а кто без греха живет. Да нет таких, безгрешных, на всяком какой-нибудь грех да лежит. Вот только не всяк его на себе видит…

— Сдаюсь, сдаюсь, Василий Александрович, вижу, к вам с любым вопросом не так-то просто подступиться, а потому прекратим разговоры на этот счет. Скажите лучше, скоро ли остановка?

— Думаю, часика через два должна быть. А вы отчего интересуетесь? На берег сойти желаете? Мы часа два дрова грузить будем, да еще разные товары на прииски хочу закупить, час накинем. Можете и погулять это время. А пока пойдемте отобедаем, повар обещал сегодня стерляжью уху изготовить, так что, милости прошу в столовую нашу. — И он гостеприимно распахнул дверь, пропуская гостя вперед.

Оказавшись на берегу, Дмитрий Иванович поймал извозчика и помчался на рынок, а оттуда пробежался по близлежащим лавкам, где закупил себе несколько книг о Кавказе, жене серой материи на платье, несколько игрушек для дочки, пять фунтов фисташек, урюка, сушеных абрикосов, персиков и отборного чая. Тут же, не теряя времени, он помчался на почту, где все свои покупки попросил упаковать и торопливо написал письмо, где спрашивал о здоровье супруги, сетовал, что они не вместе, и спрашивал, как там дорогая Машенька. Отправив посылку, он неспешно отправился на пристань, где его уже ждал пароход, готовый к отправке.

К концу недели они добрались до Дербента, оттуда в Баку, а там и на нефтяные прииски в местечке, носившем название Суруханы. Менделеева сразу же заинтересовало древнее сооружение, похожее на сторожевую башню, но не имевшее ни окон, ни дверей, а лишь сквозные полукруглые ниши со всех четырех сторон. В центре его полыхало пламя, поднимавшееся ввысь до середины человеческого роста. Вокруг сидели на коленях какие-то странные люди в тюрбанах на головах и истово кланялись, глядя на огонь.

— Что это? — спросил он своего спутника. — И что за люди сидят рядом? Лечиться, что ли, пожаловали? Никогда подобное зрелище наблюдать не приходилось… Что-то средневековое, мистическое…

— Именно так, — поспешил ответить Кокорев, — то храм огнепоклонников, и сколько ему сотен лет никто точно не знает. Болтают, будто еще до прихода на землю Христа, Господа нашего, он уже существовал.

— Отчего же огонь там полыхает? На дрова не похоже… Может, нефть горит, но от нее совсем другое пламя, а это что-то мне совершенно незнакомое.

— Газ горючий из земли выходит, так мне объяснили. Да я особо и не интересовался, не до этого. Горит — и ладно, мне в том какая помеха?

— А возле него турки, что ли, сидят?

— Точно не скажу, но как мне местные говорили, то с Персии и аж из самой Индии паломники сюда едут. У них учение как-то там по-особому зовется. «Золотистами», что ли, их кличут. Только о каком золоте речь идет, опять же не ведаю.

— Насколько мне известно, их учение зовется «зороастризм». От их учителя Заратустры. Кстати, весьма интересное учение, почему он и был изгнан с родины. Очень на наше христианство походит. Они точно огню поклоняются. А меня вот больше всего газ горючий заинтересовал. Вот бы его как-то приручить да в наши дома направить. Может, подойдем глянем, что к чему?

— Ой, Дмитрий Иванович, у нас своих дел столько, боюсь, засветло не успеем все осмотреть. Да и народец этот приставать начнет, вы уж потом как-нибудь, когда время свободное будет, изучите все, что желаете.

И точно к их коляске уже направлялись смуглые люди с тюрбанами на голове. При этом они низко кланялись и простирали руки к небу, словно хотели взлететь. Кокорев приказал вознице трогаться, тогда вдруг несколько огнепоклонников припустили бежать вслед за ними, что-то громко выкрикивая на непонятном гортанном языке, а некоторые даже швыряли вслед им камни, которые, к счастью, не долетали до коляски.

— Говорил же вам, с азиатами связываться — хуже нет. Не поймешь, чего они там замыслили, то ли в огонь тебя кинуть, то ли в свою веру обратить. Потому я их подальше от себя держу и не велю их на прииск пущать, а они злятся оттого, мол, землю ихнюю оскверняем, кровь, что по жилам земным течет, добываем. Тут и солдат две роты стоит, чтоб не пакостили местные, пояснял Кокорев, бросая взгляды назад и не забывая креститься.

— А рабочих где берете?

— В основном из Астрахани местных мужиков везу. Эти-то, косоглазые, ленивые больно, не хотят грязной работой заниматься. Они все больше торгуют: воду нам подвозят, продукты там разные, фрукты свои. А так сядут на корточки и могут весь день глазеть, как работяги нефть из колодца черпают.

— He пробовали черпалки на конской тяге поставить? Быстрее бы дело пошло. А то вручную много ли начерпаешь.

— Думал я… Опять же лошадей надо завозить, корм для них готовить или пасти где-то. Да и мужики осерчать могут, поломают ту черпалку, чтоб без работы не остаться. Сосед мой, Сердюков, рассказывал, как он черпалку такую целый год сооружал. Кузнеца привез, горн поставил, склепали все, опробовали вручную, вроде пошло дело. А ночью кто-то поджог все, а пламя такое, близко не подойдешь, механизм его покорежило от жара, кузнец даже браться не захотел, исправлять чтоб. Так ручной тягой и дальше черпает.

— Надо было мужикам объяснить, что им облегчение от того, а самим другую работу найти на тех же кубах перегонных. Неужто не поняли бы?

— А вы поговорите с ними, погляжу, чего у вас выйдет из этого. Они слушают, башками кивают, мол, поняли все, а делают все по старинке. Да им хоть чего говори, все одно не поймут. Как ихний старший скажет, так и делать будут…

— Знакомо мне это, ой как знакомо. У матушки моей заводик был у нас, в Сибири, фабрикой ее звали, стекло там плавили. Так тоже, чтоб с мужиками договориться, ей пришлось церковь построить, при ней школу открыть, чтоб детки тех работников учились… Мороки много, а толку… — вздохнул Менделеев.

— И что, помогло? Исправно стали работать? — заинтересованно спросил Кокорев, — Мне, что ли, тоже церкву здесь заложить, так местные турки бунт поднимут, все сплошь магометанцы потому как.

— Вот и матушке не помогло, спалили всё же фабрику нашу, потому в столицу и переехали, что всяческих доходов лишились… Оно, может, и к лучшему…

— Да, дела. У нас вот, у людей старой веры, такого сроду не водилось, к чужому добру завсегда уважительно относились. Коль не тобой сделано, не трошь, а то поймают и на месте суд тому мерзавцу устроят. А тут без солдатиков никак не обойтись, земля чужая, порядки не наши, недолго и головы лишиться, коль в строгости держать этот народ будешь.

Они миновали высокий холм, с которого виднелась обезображенная бурыми, черными пятнами земля, все изрытая, насколько хватал глаз, массой колодцев, рядом с которыми дымились чадящие котлы и так называемые «кубы» для перегонки нефти, и спустились в долину с нефтеносным пластом. Вонь от этого производства исходила ужасная, и Менделеев невольно вытащил платок и прикрыл им лицо, чтоб поменьше вдыхать зловонные испражнения,

— Значит, вот он какой ад будет? — полушутливо спросил он у Кокорева, который нацепил на лицо что-то, похожее на карнавальную маску, и подал такую же своему спутнику.

— Согласен, тогда у нас в российских краях не что иное, как райские кущи, только мы этого почему-то не ценим. Да что говорить, слава богу, что не нашли где-нибудь на Волге или на Каме эту самую нефть, будь она неладна. Может, потому и не лежит у меня душа к ней, уж лучше соль добывать, как то мои предки испокон веков делали.

— Попомните мое слово, через короткий срок половина земли-матушки будет нами же превращена в такие вот адские разработки…

— Да не может такого быть…

— Вспомните, любезнейший, как выглядят ваши обожаемые соляные копи — да там на десять верст вокруг живого ничего не сыщешь. Чем от этих колодцев отличаются? Да ничем… Попомните мое слово…

— Хватит, Дмитрий Иванович, мне проповеди читать, я уж говорил, вам бы рясу да крест на грудь, псалтырь в руки — и айда проповедовать. Давайте лучше делом заниматься, тут каждый час дорог.

К ним подошел весь перепачканный с головы до ног нефтяными пятнами широкоплечий мужик, степенно поклонился и низким басом произнес:

— С прибытием вас, хозяин. Чего не предупредили, я бы отправил кого встретить вас, жилье приготовил, а то как снег на голову…

— Прошу любить и жаловать, моя правая рука на приисках — Степан Кузнецов. Из самой Москвы мной сюда привезен. Кстати, кузнечное дело знает доподлинно, молот пудовый, как игрушку, крутит, потому рука у него крепкая, мужики с ним спорить опасаются, раз кулак его испробовав… Так говорю? Все у тебя тут в полном порядке или есть кто из особо ленивых бездельников. Сказывай сразу, потом не до того будет. Я вот привез знатока по энтому нефтяному делу, будешь каждое его слово слушать и на ус мотать все, что он тебе скажет. Понял, или повторить?

Менделеев глянул на Степана, который с недоверием разглядывал его, и подумал про себя, что вряд ли этот детина, привыкший молотом махать, правильно поймет все тонкости, в которые он будет его посвящать. Но выбора у него не было, потому он сразу предложил:

— Веди, Степушка, показывай мне производство ваше, будем вместе думать, как его улучшать, прибыльней сделать. Давай, ты первый иди, а я следом. Да, Василий Александрович, распорядитесь, чтоб мой багаж аккуратно сгружали, а то у меня там колбы, пробирки и иное оборудование для опытов, как бы не побили все, к чертовой матери…

— Сделаем, Дмитрий Иванович, сам прослежу, — откликнулся Кокорев, и на том они расстались.

— Негоже к ночи нечистого поминать, — осторожно заметил Степан, пока они шли, — тут точно преисподняя самая что ни на есть, а потому и враги рода человеческого рядом где-то гнездятся, лучше и не вспоминать о них, — перекрестился он на ходу.

— Поди, тоже из старообрядцев? — спросил с усмешкой Менделеев.

— Точно, тут многие старой веры, потому не курим и вина в рот не берем, и вам лучше бы папироску спрятать, кивнул он на самокрутку Менделеева, которую тот по привычке держал во рту.

— Спасибо за предупреждение, — кивнул тот, — я тоже об этом подумал. А то так полыхнет, что и черти не помогут.

Они подошли вначале к колодцу, из которого двое рабочих черпали по очереди ведрами, закрепленными на длинных шестах, нефть и сливали ее в громадный котел, замурованный в кирпичную кладку, а под ним виднелось пепелище от недавно полыхавшего там огня.

— Чем топите? Нефтью, поди?

— А чем же еще, дров на эту дуру не напасешься, они у нас только на розжиг идут, а так доставлять их за десять верст не резон.

— И сколько по времени выпарка идет?

— По всякому, от ветра зависит. Если сильный с моря дует, гасит пламя, то полдня уходит на один куб, а в безветрие побыстрей будет.

— Кто ж вам не велит заградительные щиты поставить? Или лучше стенку из кирпичей выложить, для надежности.

— Как же ее потом перетаскивать будем, когда нефть в этом колодце закончится? Не дело это. И так идет неплохо… Нам куда спешить, коль хозяин за час платит. Мы и так, посчитай, без перерывов этим делом заняты.

— А когда выпарка идет? Тоже делом заняты? Или сидите и смотрите, пока все не перегоните до конца.

— Как же иначе, котел не бросишь, приходится смотреть за ним. Да если и бросить, то чем мужиков занять? У других колодцев иные люди работают…

— И когда отдыхать идут?

— Как положено, когда темнеть начинает. Ужинают и спать…

— А ночью никто не работает?

— Как же ночью-то? Факела, что ли жечь? Опасно опять же.

— Ясно, ясно, — думал о чем-то своем Менделеев. — И куда продукцию после выпарки деваете?

— Это нафтель-то? Известно куда, в бидоны, а потом на арбу — и к морю везут, тут подолгу не храним, опасно потому как опять же. г

— Потом, значит, на корабль — и по Волге в Россию, уже сам себе пробормотал Менделеев, после чего осмотрел еще несколько нефтяных колодцев и стоящие поблизости чаны для выпарки нефти и отправился искать место их ночлега.

То оказался глинобитный сарай с небольшими оконцами, крытый сверху камышом, обмазанным глиной, внутри которого находилось несколько комнат для приезжих и небольшая кухонька. Кокорева там не оказалось, и он начал разборку своего оборудования, заняв под него пустующую комнату.

На следующий день, когда он проснулся, Кокорева в доме опять не оказалось, видимо, тот находился где-то на приисках, потому Менделеев занялся исследованием образцов нефти, которую попросил принести в отдельном небольшом ведерке одного из рабочих. Он собрал из привезенного с собой химического оборудования небольшую установку для перегонки нефти, налил в специальный герметический сосуд немного маслянистой жидкости из ведра и зажег спиртовку. А сам опустился на лавку и стал наблюдать за происходящим процессом.

Кокорев появился уже под вечер и заглянул в походную лабораторию, с интересом уставился на собранную Менделеевым установку, в которой бурлила залитая туда нефть.

— Колдуете? — поинтересовался он, присаживаясь на корточки, чтоб видеть происходящее. — Никогда бы не подумал, что это так занимательно. И впрямь на колдовство походит. И что у вас из всего этого вышло?

Менделеев подвинул стоящие в стороне колбы, в которых помещалась разная по цвету жидкость, и принялся объяснять:

— Вот это продукт одноразовой перегонки ваших образцов нефти. Как видите, жидкость темного цвета и мутная. А вот он же, но после двойной перегонки — уже светлее и запаху нее другой. Понюхайте, — предложил он тому. — Чувствуете, совершенно на нефть не походит? Идем дальше. Вот что получилось после тройной перегонки. Что скажете? Почти прозрачная жидкость. Это и есть настоящий керосин, что нам привозят из-за границы, где его производство поставлено как нужно. Соответственно и цена у него в три раза выше, нежели вашего нафтеля, который горит с копотью и светит гораздо хуже.

— А что вон там у вас налито? — показал купец на пробирки с совершенно черным на цвет веществом, — Мы такие отходы от производства в ямы выбрасываем и сжигаем, потому и копоть стоит над всеми приисками нашими.

— И совершенно зря. Это вот мазут, им можно раны заживлять у тех же коров и даже иногда у человека, но я не врач, точно не скажу, когда и в каких случаях лучше. Да, им можно и оси у телег смазывать, ничуть не хуже дегтя. А вот это — битум. Замечательное вещество! Его на Востоке используют вместо извести, чтоб скреплять меж собой камни или кирпичи. Если морской галькой усыпать дорогу, а сверху налить расплавленный битум, то она простоит не одно столетие. Встречал такие в той же Италии. Но пока технология не налажена, никто этим заниматься не собирается, потому вам проще его сжигать. Моя бы воля, я бы тут такое производство развернул, ко мне бы очередь занимали на несколько лет вперед. А вы прииски свои продавать вроде как собрались? Зря, зря. Тут, батенька, золотое дно, если с умом подойти, это я вам точно говорю…

— Слушайте, Дмитрий Иванович, а идете ко мне управляющим! — с жаром воскликнул Кокорев, беря ученого за плечи. — Я вам такое жалованье положу, вы в своем университете и за три жизни столько не заработаете. А, голубчик, соглашайтесь. Жить станем душа в душу. Ну, миленький вы мой, видите ведь, я один разрываюсь на части. Построите тут себе дворец, какой захотите, семейство выпишите, пароход мой в вашем распоряжении будет, рабочие за сто шагов шапку ломать станут, построим здесь настоящий завод — и айда деньгу лопатой шуровать…

Менделеев слушал его и лишь усмехнулся, покачав головой, потом закурил и ответил, глядя тому в глаза:

— Знаете, дорогой Василий Александрович, если бы я за деньгами гнался, заниматься наукой никогда не стал бы. Взялся бы, как вы или мой покойный дядюшка, за винные откупа и разбогател бы, глядишь…

— Так их же отменили, все, шабаш! Кончился наш прибыток, потому и рыщу по свету, ищу себе другое занятие…

— Неважно, не стало винных откупов, можно другой способ найти, мало ли их. Нет, у меня свой интерес в этой жизни. Мне хочется знать, как все в мире устроено, и помочь таким, как вы, что для России на пользу дела трудятся, еще больше пользы приносить. Вот о чем мечтаю…

— И я о том же. Построите завод — и айда пользу ту приносить… Кто ж вам не велит? И сами в достатке будете и остальным польза.

— Я и так вам помогу, поясню, что переделать нужно, чтоб производство ваше хорошую прибыль давало, только мне требуется еще немного осмотреться, подумать, а потом уж и все изложу перед отъездом. А сейчас одно могу сказать: если будете так продолжать перегонку, то через полгодика, а то и раньше в трубу вылетите. Все на самом примитивном уровне, и нужно срочно перестраивать и производство само и оборудование новое вести, не говоря о рабочих и материалах, для того нужных…

— Неужто все так худо? — удивился Кокорев. — У других ничем от моего производство не отличается. И ничего, живут как-то…

— Вот именно, как-то… Придет срок — и позакрывают все свои кубы и убегут отсюда куда подальше. Давайте на сегодня закончим, я же сказал, осмотрюсь, изучу нефть, а потом все изложу. Хотя, может быть, некоторые вещи вместе попробуем, Степан-то ваш — хороший кузнец или перезабыл все? Если я ему нарисую, что отковать требуется, справится?

Как, поди, не справится. Он самолично черпалку ковал, о которой вам рассказывал, все-то у него получилось как надо. И подмастерье тут же, на приисках, есть, чтоб ему помогать. И инструменты при нем. Так что чертите свою штуковину, а я ему велю, чтоб все сделал в точности…

Глава третья

…Менделеев потратил несколько дней, чтоб начертить на нескольких припасенных с собой листах нужные ему приспособления. Затем он отнес их Степану Кузнецову и долго объяснял, что он от него хочет. Тот слушал внимательцо и время от времени задавал вопросы, уточняя детали.

— Это обычные трубы, но с фланцами на концах, болты для их крепежа и прокладки найдутся?

— Найдем, кивнул тот, почесывая под шапкой затылок, — а вот что это за штуковина чудная, никак не соображу…

— То называется винт Архимеда, с его помощью еще древние греки воду наверх подавали, но мы для других целей применим. Землю бурить станем…

— Такого еще не видывал. Проще копать, чем такой штуковиной дырку делать. Туда и ведро не войдет никакое.

— А мы эти трубы туда вставим, — пояснил Менделеев, — когда готово будет, сам все увидишь. Надо только козлы метра на два сделать, чтоб бур вынимать вверх удобно было. И пробурим им быстренько в земле все, что нам требуется.

— Мудрено все как-то, но вам видней, хозяин велел слушаться и делать как скажете. — С этими словами он пошел к себе в кузню, и вскоре из трубы пошел дым от горна, а чуть позже послышались звонкие удары молота.

Менделеев же тем временем исследовал еще несколько образцов нефти из разных колодцев, проверил с помощью веревки и грузика на конце глубину тех колодцев и опять закрылся у себя в комнатке для проведения опытов.

Вечером они встретились за ужином с Кокоревым, который принес с собой папку с бумагами и прямо во время еды щелкал на счетах, проверяя цифры, занесенные в колонки, а потом сравнил их с другими бумагами, после чего пояснил:

— В нашем деле все на десять раз проверять и перепроверять нужно. А то отправляют одно, а получают совсем другое. И приглядеть некому, вот и приходится самому щелкать, подсчитывать и сверять…

— Рабочие вам дорого обходятся? — поинтересовался Менделеев.

— Да четверть прибыли им на оплату уходит, на перевозку, на материалы, так что мне не больше десяти процентов остается. Не ахти какая прибыль, но все же…

— А если увеличить число работников и работать круглосуточно? Тогда добыча увеличится почти в два с половиной раза. Это одно. Другое, что нужно вместо того, чтоб арбы нанимать для перевозки к морю, протянуть туда трубу и в бидоны уже там разлив делать. Что скажете?

— Это ж сколько вложиться придется? — покачал головой Кокорев. — Я, конечно, потяну, денежки имеются, правда, хотел их в другое дело вложить, но, если тут доход выше, надо подумать.

— Подумайте, подумайте, — кивнул Менделеев, — но я вам большее скажу: здесь перегонкой заниматься не выгодно. Видно невооруженным глазом. Рабочих надо вести, платить им больше, чем в России. Про лошадей вы и без меня знаете, тоже дорого. Да и самому от дел отрываться, чтоб сюда наезжать. Все это тоже лишние расходы…

— Вон вы как дело повернули, — посмотрел на него внимательно Кокорев, — и что ж предлагаете? Сырую нефть возить на баржах? А куда, извольте пояснить?

— Постройте где-нибудь на Волге настоящий завод. Хоть в Самаре, хоть в Сызрани, где земля подешевле. Там и работники всегда найдутся и вам ближе. А главное, можно настоящее производство организовать и получать керосин самого высокого качества, ничуть не хуже, что нам из Европы или Америки везут. Я вам с самого начала о том говорил, помнится…

— Да помню, память пока не отшибло. Но это какие же затраты? Матушки святы!!! Вы меня, Митрий Иванович, толкаете на что-то такое, чего еще в России никогда не делалось.

— Зачем же вы меня сюда привезли? Чтоб я вам посочувствовал, как трудно и нелегко бывшему откупщику приходится? Нет, вы правильно сказали, батюшки для утешения души вашей из меня не получится. Ведь мог сказать просто, мол, человек хороший, все-то у тебя ладно и хорошо. Ничего менять не надо. Забрать денежки, что вы мне обещали и обратно укатить, побыв для вида денек-другой. А я вам предлагаю все с головы на ноги поставить и заделаться настоящим промышленником. Настоящим! Понимаете?!

— Чего ж не понять, умеете вы горькую пилюльку преподнести, да так, что сразу ее не проглотишь. А что, коль так все оставить, что тогда? Чего мне ждать?

— А ничего не выйдет. Прогорите, и пепла не останется. Вы, подозреваю, уже в убыток себе работаете, я прикинул, не выходит никак ваших десяти процентов, а скорее процентов двадцать- тридцать чистого убытку несете.

— Откуда вам это известно? — вытаращил на него глаза Кокорев. В бумаги, что ли, мои заглянули? Так вам в них не разобраться… И ведь все правильно сказали, несу убытки, только молчу, думаю, цены поднимут на нафтель этот, и выкручусь как-нибудь, хотя бы по нулям, а потом и продам. Если честно, то и вас привез, чтоб потом покупателю сказать, мол, был знающий человек, сказал о хороших перспективах и подороже сбыть эту гадость первому, кто согласится, хорошую цену дать. А вы, даже не верится, все наперед знаете. Да-а-а… Дела однако… Вы не батюшка, вы провидец. Таких встречать мне еще не приходилось…

Менделеев от этих слов от души рассмеялся и, похлопав того по плечу, сказал добродушно:

— Темный вы человек потому как… Уж извините меня, но делаете все по наитию, никакого предвидения не имеете. Обратились бы раньше ко мне или кому другому, кто в этом понимает, глядишь, сейчас уже с прибылью были бы. А вы надеетесь на удачу или еще там что-то, думая, пронесет, только тут русское авось не годится.

Кокорев от его слов совсем погрустнел, а потом вдруг обнял Менделеева и прошептал ему в ухо:

— Дорогой мой человек, да ты сам себе цены не знаешь. Может и правильно, что отказываешь мне, не хочешь стать управляющим, видать, другой у тебя путь. Ежели в России таких бы людей поболе было, глядишь, народ в лаптях не ходил и на заграницу бы не таращили глаза, с них пример не брали во всем. Спасибо тебе за честность и прямоту твою. Обещать пока не буду, а все обдумаю, а потом скажу, как поступать намерен. Спасибо, дорогой ты мой, Дмитрий Иванович…

…Через несколько дней кузнец Степан разыскал Менделеева и, отдуваясь, сообщил:

— Ну, барин, и задали вы мне работенку, такого исполнять мне до сей поры сроду не доводилось. Пойдем, глянете, что из ваших задумок вышло… Может, что не так, горн гасить не стал, мигом исправлю…

Они пошли в кузницу, где Степан показал изготовленные им приспособления по чертежам Менделеева. Тот придирчиво осмотрел все узлы труб с фланцами и бура, лежащие на земле, указал, где и что следует добавить. Пока Степан возился, исправляя замечания, они направился на поиски Кокорева, чтоб тот дал согласие на начало задуманных им изыскательских работ. Купец выслушал его с пониманием, но усомнился, поможет ли это самому процессу по добыче нефти, на что Менделеев ответил:

— Как вам сказать, поможет или нет, но облегчение заметное принесет. Если честно, я и сам не уверен, что все выйдет по моей задумке. Может, и вовсе ничего не получиться. Может, и в самом деле не за свое дело взялся, но займу всего пару человек вместе со Степаном не больше, чем на день-другой. Есть же кто-то из свободных мужиков.

— Найдем, — коротко ответил купец, — а делать-то что будете? Никак в разум не возьму. Так понял, что землю бурить и до нефти добраться. Только зачем, когда вот она, бери — не хочу… Ну, сделайте еще одну дырку в земле, а как из нее добычу вести? Кружкой, что ли, черпать?

— Да не спешите вы, Василий Александрович, поперед батьки, все пойдет своим чередом, дайте только срок… — успокоил его Менделеев. — Я же говорю, сперва испробовать надо, а потом уже судить, что из того выйдет. Может, и ничего, а может, и толк будет.

Кокорев, у которого было полно своих дел, только махнул рукой и поспешил к группе мужиков, которые жарко о чем-то спорили.

— Чего рты раззявили? Работать кто за вас будет? — послышался его зычный голос, и мужиков тут же словно ветром сдуло.

Менделеев улыбнулся и пошел искать место для первой пробной скважины, от чего зависело, удастся ли его эксперимент или нет. Вскоре к нему подошли отправленные хозяином двое рабочих, спросили, чем им заняться. Он велел им подтаскивать в одно место бревна, а потом принести топоры и взять у кузнеца крепежные скобы. Когда все было исполнено, он велел соорудить им из бревен козлы высотой чуть выше человеческого роста. Мужики поплевали на ладоши и занялись работой, а он все не мог решить, где лучше всего выбрать место под скважину. Наконец нашел небольшое углубление в почве возле одного из колодцев и велел крепить козлы именно там.

Когда сооружение было закончено, притащили бур, и Менделеев показал, как им следует пользоваться. Мужики взобрались на козлы и стали вкручивать изготовленное кузнецом приспособление в земли, а потом, по команде Менделеева, вытаскивали его вверх и стряхивали налипшую землю. К ним подошло еще несколько человек, увидев, что те, что крутили бур, подустали, он направил взамен них других. Народ, с удивлением наблюдавший за всем этим, начал отпускать шутки на этот счет, кричали тем, кто наверху:

— Эй, Анисим, гляди, как бы в ад дырку не провертеть, а то оттуда чертенята полезут да тебя с собой и утащат!

— Не боись! Я с утра головку чесноку употребил, а черти его страх как боятся, потому о себе, Мишанька, лучше подумай, отойди подальше…

Так попеременно было пробурено уже довольно глубокое отверстие, и бур входил в землю уже по самую рукоятку, а потому бурильщики переместились на землю. Тогда Менделеев велел Степану привинтить между буром и рукоятью дополнительную трубу, и работу продолжили. Когда в очередной раз его извлекли вверх, то конец его оказался мокрым от нефти, и обрадованный Менделеев громко закричал:

— Все, наткнулись на жилу, тащи спусковую трубу, — приказал он Степану и его подручным, — спускаем её вниз. А вы, — он указал остальным, стоящим без дела мужикам, — хватайте тачки, носилки — и бегом отходы от выпарки сюда тащите, только бегом, бегом, одна нога здесь, другая там!

К ним подошел Кокорев и поинтересовался:

— Удалось получить то, на что рассчитывали? А дальше что будет? Как ее оттуда добывать станете?

— Ой, Василий Александрович, не отрывайте от дела, сейчас каждая минута дорога, — отмахнулся Менделеев, — всему свое время, сами увидите. — И он кинулся руководить работами, не думая, что перепачкает костюм, подхватил конец трубы и начал вместе со всеми медленно опускать ее в пробуренное отверстие. — Да, — спохватился он, — колотушка нужна деревянная и кувалда, распорядитесь, чтоб доставили.

Кокорев покрутил головой, что-то проворчал, мол, сделался подмастерьем наряду со всеми, но тут же потребовал найти все, что требовал Менделеев. Когда принесенная труба полностью погрузилась в отверстие в земле, ее перехватили несколько человек и держали так, пока Степан не закрепил через фланцы на ее конце другую такую же по диаметру трубу. Так повторялось несколько раз, пока нижний конец трубы не уперся в грунт. Тогда Менделеев велел лезть одному человеку на козлы с деревянной колотушкой, а другому с кувалдой бить по ней, чтоб загнать трубу в землю как можно глубже. Остальным он показывал, как нужно обкладывать трубу принесенным битумом, и тут же сам кинулся трамбовать его.

— Чтоб нефть себе ход не нашла, — пояснил он, повернувшись к Кокореву, — если все так, как я думаю, то она должна по трубе вверх идти…

— Не может такого быть, — не поверил тот, кто б другой сказал, послал бы подальше, но вот вам, Дмитрий Иванович, почему-то верить хочется….

— И правильно делаете, — рассмеялся тот, утирая перепачканное лицо рукавом пиджака, — вы не мне верите, а науке. А ей положено верить, она не врет, потому как никакой своей корысти не преследует. Точно говорю…

По его распоряжению Степан прикрутил к верхнему концу трубы кусок другой трубы с задвижкой на конце и через некоторое время оттуда капнула черная капелька, потом другая, а вскоре нефть пошла мощным потоком. Все вокруг аж открыли рты от изумления, а Менделеев во весь голос закричал:

— Подставляйте любые емкости, лотки делайте, чтоб она в ближайшие колодцы стекала, чего добру пропадать. Давайте, давайте, не стойте столбами, — И сам схватил один из бидонов и подставил его под черный нефтяной поток.

— Ну, батенька, вы просто волшебник, иначе не скажешь, — подошел к нему Кокорев, чтоб пожать руку, — получается, можно теперь ведрами ее не черпать, а заполнять бидоны, котлы и все такое? Чудеса, да и только. Нет, не зря я вас сюда привез, кто б меня еще на такое надоумил. Чудо, истинное чудо!

— Э-э-э… Василий Александрович, то только начало чудес. Ежели исполните все, что, по моим прикидкам, требуется, лет так через пяток самым богатым человеком в России станете. А мыслишки у меня на этот счет такие. Первое, протяните лотки или лучше трубы к самому берегу и там нефть на баржи разливайте, о чем еще вчера вам говорил. Можно и пожарные рукава использовать, только нужно их специальным составам обработать. Второе, если поток иссякнет, то закупите пару пожарных насосов и качайте по тому же рукаву нефть вручную…

— Выходит, она из вашей скважины течь будет недолго? — с удивлением спросил Кокорев. — А я уж подумал, лафа, до второго пришествия ее хватит…

— Такое в природе редко случается, всему конец приходит. Но теперь вы видели, как эти скважины бурятся, главное, это попасть в нужное место, как говорят, в жилу… Сейчас нефть под собственным давлением наружу идет, но не ручаюсь, сколько оно продержится. Может, год, а может, и месяц, а то и того меньше окажется. Смотрите сами, насколько ее хватит…

— Все бочки заполнили, куда еще лить? крикнул кто-то из рабочих.

— Степан, попробуй задвижку закрыть, авось не выпрет трубу. Хотя не ручаюсь, напор то больно хорош…

Степан тут же кинулся к задвижке. Какое-то время все смотрели на трубу, и вдруг она поползла вверх, затрещала. Но потом замерла и все вздохнули с облегчением, но все же отступили подальше, боясь, как бы ее совсем не вырвало из скважины.

— Надо ее крепить хорошенько, — пояснил Менделеев, — а мы все на ширмака сделали. Но главное, давление есть и немалое, только нужно умело им воспользоваться. А завтра я другим изысканием займусь, чтоб вам задачу по выпарке облегчить.

— Это чем же? — поинтересовался Кокорев. — Мне уже интересно. А не опасно, а то ведь засудят меня, коль кого покалечит или, не приведи господь, прибьет насмерть. Я как посмотрю, опыты у вас, батенька, больно рискованные. А вдруг бы трубу эту вырвало да на людей? Кто б за то отвечал?

— Но ведь не вырвало же, — улыбнулся Менделеев, — Бог, он к наукам милостив, не всех наказывает, кто его загадки разгадать пробует. Вот и нас пронесло. А без этого никак нельзя, без риска-то… — И он, не попрощавшись, пошел в дом, оставив Кокорева стоять и думать, стоит ли продолжать опасные эксперименты этого непредсказуемого столичного ученого. Так ничего и не решив, он вернулся к себе в конторку и засел за прерванные подсчеты понесенных убытков.

…Несколько следующих дней Менделеев был занят тем, что руководил бурением в разных точках на нефтеносном участке, принадлежавшем Кокореву. Степан же тем временем готовил ему в точности такие же трубы с фланцами на концах и прочее необходимое оборудование по новым чертежам ученого. К концу третьего дня после того, как бур пробурил очередную скважину, оттуда вдруг послышался свист, и в воздухе запахло чем-то непонятным.

— Осторожнее, газ, — закричал Менделеев, — берите лопаты и засыпайте до тех пор, пока этот свист не прекратится!

Рабочие выполнили все, что он велел, после чего притащили трубу, скважину прочистили, обложили в несколько слоев битумом и спустили туда трубу. К ней прикрепили другую меньшего диаметра и открыли задвижку. Тут же послышался свист, а Менделеев, взяв факел, поджег его и, отойдя подальше, швырнул его поближе к отверстию. Газ вспыхнул, и труба задрожала, загудела от вырывавшегося из нее пламени. Рабочие радостно загалдели, кто-то подбросил вверх шапку, остальные же, побросав работу, примчались наблюдать за сказочным зрелищем. Вскоре подоспел и Кокорев.

— Ну, Дмитрий Иванович, вы меня все больше и больше удивляете. Это же даровое тепло, и ночью вокруг светло будет. А можно его к котлам подвести? Вот бы здорово было…

— Почему нельзя, все можно. У вашего Степана золотые руки и голова что надо. Как, Степушка, справишься без меня?

— Да лучше бы с вами, один опасаюсь, — переминаясь с ноги на ногу, отвечал тот. — А вдруг чего не так у меня выйдет?

— Делай сызнова, тогда точно получится, — похлопал его по плечу Менделеев, — а мне, извини, домой пора. Вроде как незаметно, а он сколько дней прошло, уж лето на исходе. Чего-то у меня на душе не спокойно. Давно от супруги писем не получал, все ли там в порядке? Если вы, Василий Александрович, не возражаете, завтра и отбуду. Или еще есть какие вопросы?

— Да уж пора, почти месяц, как вы на моих приисках живете. Поди, надоел я вам? Но и вы мне работы задали, дай бог разобраться. Все-то в моей головушке перевернули. Думал ли я, когда вас сюда звал, что так вот все обернется. Теперь только налаживай дело по-новому. А уж вам-то, Дмитрий Иванович, спасибо огромное. Голова, одно слово…

— Я и вам благодарен, что дали возможность поработать как надо, теперь и для меня полная ясность, как добычу нефти вести. Это пока ведь только начало, скоро, точно вам говорю, на нее великий спрос будет, даже не сомневайтесь…

— Верю вам, как самому себе, верю. Прикажу, чтоб завтра вас спозаранку доставили прямо на «Кормилец». Там уж все готово, вас ждут, подзадержались вы тут, но, спешу заметить, не по моей вине. Сами так решили…

— И ничуть не жалею о том. Только, извольте спросить, как насчет договора насчет оплаты? Мне бы на руки сразу получить. За вычетом аванса, естественно… Домой хотелось бы при деньгах вернуться…

— Не сомневайтесь. Получите все, о чем договаривались, и еще сверх того приплачу за труды ваши. Я свое слово привык держать. Собирайтесь пока, а я пойду распоряжения отдам…

Глава четвертая

После отъезда мужа Феозва не захотела оставаться одна на даче, хотя Дмитрий заплатил вперед за все летние месяцы, и перебралась обратно на квартиру в Петербург. Вот только сразу после возвращения маленькая Машенька опять начала хныкать, а иногда и плакать без остановки, выводя из себя Феозву, не знавшую как ее можно упокоить.

— Ну что ты, доченька, не спишь никак? — выговаривала с раздражением она ей. — Я тебя и так и эдак уговариваю, а ты все плачешь и плачешь. Покормила, а тебе все мало? Ну, нет у мамы столько молока, сколько тебе нужно. И что я могу сделать? Кушать надо кашку, а ты не хочешь, выплевываешь все, что тебе даю, — сердилась она.

Поняв, что самой ей не справиться, она позвала сидевшую на кухне без дела няньку и велела:

— Варвара, свари ей свежей кашки и молочком теплым заправь.

Та без лишней спешки отправилась на кухню и вскоре вернулась с тарелкой каши. Феозва попробовала сама, но тут же оттолкнула тарелку и с негодованием воскликнула:

— Ты что мне подсунула? Это же старая каша! Я тебе что велела? Неужели не видишь, она отказывается ее есть.

— Не в каше дело, — возразила нянька, — не станет она есть хоть старую, хоть свежую, точно знаю.

— Ты кто такая, чтоб мне советы давать? — вспылила Феозва. — Выгоню вон взашей!

— Выгоняйте, ваше дело. Другую все одно вам без Дмитрия Ивановича не сыскать, одна совсем останетесь. Что тогда делать станете? А я вам дело говорю, не станет она эту кашу есть, я бы тоже не стала.

— Так приготовь такую, чтоб вкусно было.

— Вы же, барыня, уже сколь разочков пробовали ее кашей кормить, а толку никакого. Давайте, я ей по-нашему, по-деревенски, жмых в тряпочку заверну, может, и успокоится.

— Да что ей твой жмых, какая от него польза? Но делай, может, и поможет. Пока Дмитрий Иванович дома был, она почему-то совсем не плакала, а сейчас вон прямо без остановки.

— Он же вам сколь разочков говорил, молока своего у вас мало, надо было давно кормилицу нанять, та бы выкормила. А так, сколько ее ни качай, ни тряси, все одно ревет, потому как голодная.

— Я ее только что кормила, — упрямо отвечает Феозва, — не хочу, чтоб чужая тетка мою дочь свою немытую грудь ей в ротик совала. Она от этого еще и заболеть чем нехорошим может. Вон в деревнях-то ваших сколько деток мрет, не успевают хоронить. Ты хочешь, чтоб и моя дочь какую-нибудь заразу подцепила? Нет, сама справлюсь. Ну, где твой жмых, неси, что ли…

Варвара принесла из кухни свернутый из чистой тряпицы небольшой сверточек размером с мизинец и дала ребенку. Та тут же начала его сосать, громко причмокивая, но вскоре выплюнула и вновь заплакала.

— Не желает она твоей крестьянской пищи, непривычна потому как, — недовольно заявила Феозва. — Нас у матери четверо было, и всех сама выкормила… Может, и приглашала кого, но мне о том неизвестно. Я вот поговорку слышала: кому родить, тому и кормить. Так нет? Неужто я с одной не справлюсь?

— Вам тоже, барыня, есть поболе надо, а то утром чаек попьете и до обеда ничего в рот брать не изволите. Где ж такое видано? У нас в деревне кормилицы вечно за двоих ели, никого не стеснялись…

— Хорошо, хорошо, сходи в лавку, сейчас денег тебе дам. Купи фруктов сушеных, пряничков… Еще чего…

— Так фрухты сушеные есть вроде, да и пряники тоже…

— Старые уже, купи новых.

Варвара, взяв деньги на покупку, отправилась в соседнюю лавку и возле нее встретила свою старую подружку, которая тоже когда-то жила в той же деревне. Они заговорились, потом зашли в чайную, оттуда поехали в гости к подруге, и обратно на квартиру Менделеевых Варвара уже не вернулась.

Феозва долго ждала ее, выглядывая в окно, но так и не дождалась. Написала ей гневную записку, отдала дворнику, чтоб передал той. Сама же собралась и на извозчике поехала на другой конец города к своим родственникам Протопоповым. По дороге неожиданно начался сильный дождь, и она, не захватив зонт, сильно вымокла. Как она ни укрывала дочь, но и та изрядно промокла. У Протопоповых ее встретила тетушка Мария Федоровна, недавно схоронившая мужа, повела в комнату, дала сухую одежду, перепеленала малютку.

— Что ж ты, Физа, сменных пеленочек не взяла? — выговаривала та племяннице. — У нас детского ничего нет, придется в платочек завернуть. Бедный ребеночек, так и дрожит, замерзла, видимо, сильно. Угораздило вас под дождь попасть. Сейчас я ей отвар с малиной сделаю, и ты с ней попьешь, чтоб не заболеть.

Феозва, оказавшись в теплой комнате, быстро согрелась, уснула. Тетка унесла девочку в другую комнату, отдала пожилой горничной, чтоб та плачем не разбудила спавшую мать.

Утром тетка сообщила, что она приглашает племянницу вместе с дочкой к ним на дачу, где их поджидают другие родственники, живущие там с начала лета. Феозва с радостью согласилась, не желая оставаться одна.

— А где нянька твоя? Она почему тебе не помогла? — спросила ее тетка.

— Это Варвара-то? Да отправила ее вчера за продуктами, а та и пропала. Ни ее, ни денег, ни продуктов.

— И где вы такую только сыскали? Сказала бы мне, я бы нашла тебе добрую девку с рекомендациями, а то приняли непонятно кого…

— Дима где-то нашел ее. Я этими делами сроду не занималась. Фи, прислугу искать! — сквасила она губки. — На то и мужчина в доме, чтоб за конюхами да горничными приглядывать. Он их принимает, он с ними и расчет ведет и все продукты в дом велит закупать.

— Твой Дима вроде из приличной семьи, мне приходилось знать его матушку и батюшку, достойные люди, все к ним с уважением относились. Правда, давний грешок Ивана Павловича всем был известен, да что теперь об этом говорить, когда он в могиле давно. И где только твой муженек такую няньку нашел? Я на той неделе к вам заходила, глянула на нее: рыжая, рябая, глаза выпученные, подать ничего толком не умеет. У меня бы такая и дня не продержалась. Вон, Федотовна, который год у нас живет, только бровью поведешь, а она уже знает, чего и когда подать…

— Эй, Федотовна! — крикнула она зычно. Тут же явилась старенькая горничная и застыла на пороге, ни слова не говоря. — Чего глазища пучишь? Чаю давай неси. Как там ребеночек Физин?

— Я ей макового отвару дала, спит вроде. Покормить бы ее…

— Не твоего ума дело, подавай чай. Раз спит, то и хорошо.

А то вчера всю ночь хныкала, мне спать не давала.

— А как иначе, голодная потому как, худенькая вся, ажно ребрышки видны, кожица в прыщиках, дохтура бы позвать, — не сдавалась Федотовна.

— Чего-то ты вконец осмелела, не в свои дела лезешь. Пущай спит, потом погляжу, тогда уж решу, звать доктора или иное что. Чай где? Сколько разов повторять?

Старуха исчезла, а Протопопова вернулась к излюбленной теме критики чужих мужей, потому как, недолюбливая мужчин, но опасаясь высказать это им в лицо, любила за глаза перемывать косточки всем своим известным знакомым. А с неожиданным появлением племянницы для того представился удобный случай:

— Не спрошу никак, а где сейчас твой муженек? Как он вчера тебя одну отпустил, даже зонта не дал? Куда ж он смотрел?! Я бы своего Владимира Александровича так высрамила за такое отношение, век бы помнил…

— Так Митя куда-то уехал, — отвечала со скорбным видом Феозва, — по Волге к морю с каким-то купцом или откупщиком. Он, когда в первый раз к нам пожаловал, такие подарки навез, я некоторых так отродясь не видела. Чего только там не было: и фрукты и рахат-лукум, и вино из Италии, да всего не упомнишь…

— И куда же его от ребенка и жены нездоровой понесло за тыщу верст? Что за неволя заставила на другой конец света ехать?

— Откуда мне знать, мне не до этого было. А что я могу мужу сказать? На то он и муж, чтоб все самому решать. По нужде, выходит, коль в такую даль собрался. Зато с дороги подарки мне и дочке шлет разные… Вот бы еще няньку найти знающую, а эту бы сразу прогнала. Может, вы, тетенька, знаете кого?

— Да о чем ты, моя дорогая, мое ли это дело — прислугу искать?! — с возмущением заявила Протопопова. — Вот живет при мне Федотовна, и ладно. Где их и берут, сроду в молодые лета не интересовалась, а теперь и подавно ни к чему заниматься. Когда же твой муженек вернется? Он пущай и подыщет кого получше, коль эта тебя слушать не желает…

— Он не сказал, когда обратно его ждать, — пожала плечами Феозва, — а я и не спрашивала. Обещал не задерживаться надолго, а я уж со счета сбилась, сколько денечков пошло с его отъезда, глядишь, скоро объявится…

— Не пойму я чего-то, вроде не на военной службе, а тоже мне, несет его леший из дому куда-то. И зачем, спрашивается? Чего дома не сидится, как всем добрым людям? Тем более, когда ты, душа моя, в таком положении. Мой муж, да ты и сама это знаешь, никогда в жизни себе такого не позволил. И я бы не снесла, чуть чего — так цыкнула б на него, чтоб хвост прижал, дальше Лиговки и не сунулся бы… И ты со своим строгость бы известную вела, глядишь, одумается. А то дите со слабой женой бросить и умчаться неизвестно куда. Нет, не те нынче мужья пошли. Вот я помню, жила с нами по соседству семья генерала, не помню, как уж его звали-величали, так он, хоть и генералом был, а женушку свою на ручках носил, Бывало…

В это время в комнату заглянула Федотовна и извиняющимся голосом заговорила, не проходя дальше порога, чтоб не вызвать гнев хозяйки:

— Дитятко ваше проснулось уже, хнычет, поди, исть просит… Покормили бы ее, а то так и заходится.

— Сейчас, сейчас, бегу, — спохватилась Феозва, — заговорили вы меня, тетушка. Спасибо вам, а то столько дней одна и словечком перекинуться не с кем. — Она пошла в спальню, откуда доносился плач дочери.

— Так неси ее сюда, а я и впрямь доктора своего велю позвать. Федотовна, скажи дворнику, чтоб до доктора Загряжского быстренько сбегал. Он у него много раз бывал, найдет. Пусть скажет, чтоб не откладывал, а сразу ко мне направился.

Когда Феозва закончила кормить дочь и та немного успокоилась, явился доктор. Он осмотрел малышку и, покачав плешивой головой, изрек без обиняков:

— Слаба, весьма слаба. У вас, сударыня, судя по всему, молока мало. Ребеночек крупный, но ослаб, от того что недокармливаете. Надо специальные смеси готовить. Я напишу, из чего следует их составлять. К тому же жар у нее. Малиновым отваром поить следует. Поноса нет, случаем?

— Я не знаю, хотя иногда и случается, — растерянно ответила Феозва. — Муж за всем следил, а нынче он в отъезде и мне не объяснил ничего. Вы уж научите меня…

— Женское ли это дело, — вставила свое слово Протопопова, — за детским поносом следить. На то няньки есть, повитухи там или еще кто…

Доктор спорить не стал, а торопливо написал на листке бумаги, чем следует кормить ребенка, и, получив расчет от хозяйки, быстро откланялся.

— Тоже мне, «доктор», называется. Ничего толком объяснить не умеет. Давай-ка, дорогая моя, на дачу завтра отправимся, коль девочке нездоровится, а сейчас съездим в парк погулять. Свежий воздух малышке только на пользу пойдет, никому еще прогулки не повредили.

— Вы же слышали, доктор сказал, что жар у нее, — слабо попробовала возразить Феозва, но тетка не хотела и слушать, кликнула Федотовну, чтоб подавала одежду и запеленала девочку.

Погода после вчерашнего дождя стояла жаркая, все прогуливались с зонтами от солнца, прихватила с собой зонтик и Мария Федоровна, величественно вышагивая по аллеям, словно главнокомандующий на параде. Феозва от быстрой ходьбы едва поспевала за тетушкой, вскоре вспотела и только мечтала о том, чтоб присесть где-нибудь в тени.

Она неустанно прикладывала платочек к горячему лбу ребенка, пытаясь понять, не начался ли и у нее жар. Дочь, на удивление, затихла и совсем перестала хныкать, видно, и на нее прогулка подействовала успокаивающе. Когда они дошли скорым шагом до пруда, Протопопова встретила кого-то из знакомых и остановилась с ними поговорить, а Феозва увидела скамейку под раскидистыми ветвями могучей липы и с облегчением присела. Мимо них прошли двое молодых парней, одетые все в черные не по сезону одеяния и, бросив в ее сторону взгляд, проследовали чуть дальше, где приостановились. Феозва не придала этому особого значения, занятая дочерью. Та молчала, и Феозва решила намочить платок в воде, чтоб остудить ее пылающий лоб. Она, оставив ребенка на лавочке, быстренько сбежала вниз, опустила платок в воду, и в это время какая-то тень метнулась к ней под водой. Она взвизгнула, побежала обратно, оглянулась, и ей показалось, что над водой мелькнул зеленый рыбий хвост солидных размеров.

Поднявшись наверх, она увидела отошедших от лавочки тех самых двух молодых людей в темных сюртуках, что выразительно смотрели в ее сторону, но она даже не обратила на них внимания, а с облегчением опустилась на скамейку и стала ждать тетушку. Когда та подошла, раскрасневшаяся после разговора, то первым делом спросила:

— Как малышка? Что-то ее не слышно. А ну, глянь…

Феозва наклонилась к личику дочки и позвала ее по имени:

— Машенька, милая, подай голосок, отзовись!

Та перестала хныкать и не подавала признаков жизни. Феозва несколько раз встряхнула ее и приложила пальцы ко лбу. Неожиданно для нее лоб ребенка оказался холодным и даже прерывистого прежде дыхания не было слышно. Феозва приложила ее тельце к уху, пытаясь услышать биение сердечка, но оно не билось. Крик обезумевшей матери прорезал тишину, висевшую над парком, и вспугнул стаю галок с соседнего дерева. Протопопова кинулась к ней, пытаясь успокоить, но та продолжала громко рыдать, повторяя лишь одну фразу:

— Дима меня никогда не простит… Не простит… Никогда…

Глава пятая

На обратном пути на душе у Менделеева было как-то неспокойно. Вроде и с поставленной перед ним задачей справился, отчего получил немалое удовольствие и уже вынашивал планы по разработке более совершенного производства по переработке нефти. Если Кокорев действительно решится строить, как он ему советовал, завод на Волге, то сам Менделеев готов был заняться на ближайшие несколько лет руководством этого проекта. Но что-то подсказывало ему, что купец поступит по-своему и будет строить не так, как требуется, а как ему более выгодно, лишь бы начать быстрее получать прибыль от своих затрат.

Но это ладно, есть другие нефтедобытчики и всем им нужны новейшие разработки, так что здесь ему беспокоиться особо не о чем. Не так-то много в России людей, способных за умеренную плату заняться доныне не существующими производствами и выполнить их не по западным образцам, а под свои отечественные нужды.

Более всего же беспокоило его отсутствие писем от жены, которая до этого писала ему лишь время от времени, но все же посылала хоть какие-то краткие весточки. А вот теперь ее затянувшееся молчание могло означать лишь одно: у них в семье что-то случилось. Причем серьезное, даже трагическое, о чем ему даже думать не хотелось. И он уходил в каюту, садился за чертежи, расчеты, лишь бы отогнать от себя назойливые мысли о неизбежном. Обнаружив вложенный среди прочих вещей, скорее всего, Феозвой, молитвенник, он попробовал читать его, но уже через несколько строчек из глаз начинали капать слезы, отчего он еще больше расстраивался, а потом и вовсе оставил чтение его.

Добравшись до Москвы, он на пару часов заглянул к сестре, надеясь, что она, может, хоть что-то знает о его семье. При этом заранее решил, ни словом не обмолвится о ее письмах к Феозве, где она признавалась в своих планах но его переезду за границу. Зачем ворошить былое и ссориться с близким тебе человеком? К тому же старшая сестра была его крестной матерью, и это многое решало.

Когда он напрямую поинтересовался у сестры, есть ли у нее какие-то известия от Феозвы, она отвела глаза в сторону и неожиданно заговорила на какие-то незначительные темы, уходя от прямого ответа:

— Да что ты, Димочка, беспокоишься так? Все, что свыше задумано, рано ли, поздно ли исполнится. И не казни себя понапрасну. Лучше скажи мне, по какому делу ты ездил в эту богом забытую мусульманскую страну? Поди, не ради развлечения, а, как понимаю, денег заработать. И тратить их будешь, не в карты проигрывая, как некоторые это делают, а на семью…

— Да что об этом в который раз говорить, когда все и так известно. Да, по делу. Да, заработал. И что с того? Что ты все вокруг да около ходишь, скажи, если получала какое известие от Физы, а то я уж больше месяца от нее никакой весточки не имею…

- Физа твоя, дама рассудительная, как я полагаю, по пустякам тебя отвлекать не станет. Что ты опять завелся? Лучше послушай, что я тебе расскажу. Муж одной приятельницы моей, может, слышал о таком: Сергей Петрович Заславский, дворянин, человек порядочный, семьянин. Одно время предводителем дворянства был то ли в Тульской, то ли в иной губернии… — И она опять умело увела разговор в сторону, чем окончательно едва не вывела из себя брата.

— Мне это совсем не интересно, — раздраженно прерывал ее Менделеев, — где и кем был муж твоей приятельницы. Будь он хоть Заславский, хоть Закревский, хоть… не знаю кто. Ты мне на прямой вопрос ответить можешь? Или я, чай не допивши, сейчас же собираюсь и прошу извозчика отвезти меня на вокзал к поезду…

— Тебе до отъезда, еще целых два часа, — отмахивалась сестра, — нет, ты уж дослушай, а то не помню, когда еще мы с тобой вот так по душам говорили. А ты сразу: на вокзал, на вокзал. Успеешь еще наобниматься со своей Физой, а мы с тобой, может, последний раз видимся. — И она демонстративно смахнула набежавшую слезу. Ты же даже моим здоровьем не поинтересовался, а мой врач очень советует на воды ехать. Но я вот решила, коль смерть встречать, то лучше здесь, в России, чем в чужую землю лечь. Жаль, что далеко от маменьки окажусь…

При этих словах Дмитрий кинулся к ней, обнял за плечи, притянул к себе и тихо спросил:

— Неужели все так плохо? Что ж ты мне сразу не сказала? Ой, какой я дурак, действительно, заладил свое и даже не подумал поинтересоваться, как ты сама. Извини, дорогая, виноват, пойми мое состояние. Физа, конечно, разумная женщина, я ее за это очень ценю. Но она совершенно беспомощна во всем, что касается хозяйства. Она наотрез отказалась нанять кормилицу, а ее молока нашей крошке не хватает. Нет, лучше бы я не уезжал. Век себе не прощу…

— Нечего себя корить, не твое дело — дочку выкармливать. Если она такая изнеженная, то кто в том виноват? Вот вспомни мамочку нашу, царство ей небесное, когда она нас, деток своих, на свет произвела, первых троих сама грудью кормила и меня в их числе. А на остальных уже сил не хватило. Куда ж деваться, призвала баб деревенских, у которых молока через край. Ничего в том худого не вижу. Ты вот совсем слабенький родился, в чем только душа теплилась, а ел за троих, одной кормилицы тебе мало оказалось, меняли их по очереди, у кого молоко водилось. — Она улыбнулась, а вслед за ней и Менделеев. — Вон какой богатырь вырос, одно загляденье…

— Ты уж скажешь, богатырь, — смущенно ответил он, — вспомни, сколько в университетской больнице времени провел, страшно и вспомнить о том, едва жив остался…

— Но ведь остался, — погладила его по кудрям сестра, — и всех нас еще переживешь. А то, что Физа твоя в делах неопытна, не беда. У нее ты опора, а ты из любого самого-пресамого трудного положения всегда выход найдешь. Я помню, как ты мальчишкой…

— Ой, не начинай, — отмахнулся он, — чего воду в ступе толочь. Ты уж сколько раз мне о том рассказывала, все наизусть помню. Слушай, если ты в затруднительном положении по поводу денег, чтоб на воды поехать, скажи. Я, как до столицы доберусь, должен со своего заказчика изрядную сумму получить, вышлю, сколько потребуется. Не стесняйся, свои люди как никак, только скажи…

— Ничего не надо, — твердо ответила Ольга. — Мне всегда есть у кого занять денег. Но я же тебе сказала, ехать не желаю. Ничего это не даст. К тому же тебе деньги на обустройство самому нужны. Представляю, сколько нынче приходится тратить в столице. А твои опыты? Ты же все покупаешь за свой счет, считая это своим долгом…

— Да, приходится, иначе вряд ли дождешься, когда наше начальство вспомнит, что наука на чистом месте произрастать, как в поле цветок, не способна.

— Ой, а вот теперь тебе действительно пора, а то опоздаешь, — спохватилась она, — извини, что своими бабьими разговорами не дала тебе ничего рассказать. Давай, я тебя провожу, предложила она.

— И не вздумай. Весь мой багаж уже на вокзале, а на улице нынче сыро, ни к чему тебе лишний раз выходить, лучше оставайся…

Когда он, попрощавшись, ушел, она долго смотрела окно вслед ему, а потом достала спрятанное среди других бумаг на столе письмо, поднесла его к груди и навзрыд заплакала:

— Димочка, извини, но никак не могла сказать тебе о том… Жалко бедную дочку твою, но все в руках Создателя нашего. — Она подошла к висящей в углу иконе и стала горячо молиться.

Глава шестая

Когда Дмитрий наконец добрался до дома, то был удивлен и вместе с тем озабочен, что Феозва даже не вышла его встречать, оставаясь при закрытых дверях в спальне. Он несколько раз дернул за ручку, постучал, попробовал позвать ее, но она не откликалась. Он не знал, что и думать, но дурные предчувствия вспыхнули в нем с новой силой. Навалившись, он высадил дверь и ворвался в спальню. Жена в черном траурном наряде лежала на кровати с закрытыми глазами. Сразу подумал о плохом. Она же грозилась перед его отъездом наложить на себя руки. Неужели решилась?! Он кинулся к ней, но, коснувшись, понял, живая, хотя и дышит очень тяжело.

— Где Машутка? — взревел он на весь дом. — Что с ней? Жива или нет? Ответь, почему ты ничего мне не писала… — Он схватил жену и принялся ее трясти изо всех сил. Та, испугавшись, громко закричала, вбежала горничная, причем новая, не знакомая ему, и от вида происходящего тоже закричала, выбежала вон, хлопнув дверью.

— Дима, милый Димочка, зачем ты меня бросил, я… я… я ничего не могла сделать, я не виновата. Не знаю, что случилось, но Машеньки больше нет. Прости меня, если можешь…

— А-а-а… — взревел он, словно раненый зверь, и схватился обеими руками за голову, начал бегать по спальне от одной стены к другой.

Феозва, еще сильнее испугавшись его очередного приступа, закрылась подушкой и горько рыдала. В этот момент горничная ввела полицейского, который испуганно застыл на пороге спальни, не зная, как поступить.

— Пошел вон отсюда! — заорал во весь голос Менделеев и, растопырив руки, двинулся на него, не отдавая отчета, что он делает.

На его счастье, полицейский пробкой выскочил вон, а Менделеев, не снимая одежды, прошел к себе в кабинет, где упал на диван и так пролежал до темноты. Феозва не рискнула зайти к нему, а горничная вообще сбежала из дома, ничего не сказав. Так он пролежал в кабинете до самого утра, не зажигая свечи, и лишь огонек папиросы говорил о том, что он не спит.

На другой день, ближе к обеду, Феозва несколько раз заглядывала к нему, но не осмеливалась заговорить, а вскоре и сама слегла с сильным нервным расстройством. Только после этого Дмитрий пришел в себя, вызвал знакомого медика, тот осмотрел его супругу и посоветовал отправить ее на лечение за границу. Но Дмитрия интересовал другой вопрос:

— Она сможет еще родить детей? — спросил он настойчиво.

Доктор ответил утвердительно, не найдя причин, которые бы могли этому препятствовать. И лишь тогда Менделеев робко улыбнулся и поблагодарил доктора. Когда Феозва немного пришла в себя, они оба отправились на кладбище, где уселись на скамеечку рядом с могилкой их первого младенца, и Феозва робко проговорила:

— Знаешь, я ведь только на минуточку от нее отошла, чтоб платок водой из пруда смочить, где мы гуляли. В тот день жарко очень было. А тут мимо два каких-то молодых человека неторопливо так идут, по сторонам поглядывают. Оба в черном, худые такие и говорят вроде на нашем языке, но о чем, не понимаю. Они только ненадолго остановились возле нашей девочки, когда я к пруду спускалась, а потом дальше все так же спокойно пошли. Если бы побежали, я бы закричала, а то ведь они шли, как ни в чем не бывало…

И дальше что? — поторопил ее Дмитрий.

— Подхожу, а она не дышит. — И Феозва вновь зарыдала, прижав к глазам платочек и привалившись всем телом к мужу.

— А раньше ты их не видела? — спросил он ее настороженно. — К нам в дом они не приходили?

— Да вроде были как-то… Весной этой… Мне не до них было тогда, но очень похожи. Они еще тебя спросили, но тогда точно по-русски говорили…

«Поляки, как есть поляки, — обожгла вдруг Дмитрия мысль, — не зря они грозились отомстить, если я не соглашусь помочь им со взрывчатыми веществами. Ведь какие подлецы! Неужели у них на дитя малое рука поднялась?! Что ж они тогда с прочими людьми сделать могут? Что для них жизнь чужая? Всех, кто не с ними, готовы взорвать к чертовой матери и самим Россией править… Только не фига у вас не выйдет, не той породы…»

Но Феозве этого говорить он не стал, лишь спросил, не видела ли она еще чего подозрительного.

— Ты только не смейся, мне, верно, показалось это, — смущенно проговорила она.

— Говори, что еще…

— Когда я платочек свой в воду опустила, то вдруг рядом со мной… Нет, ты не поверишь…

— Говори!

— Русалка из воды вынырнула подле меня и хвостом своим так несколько раз ударила по воде, аж круги пошли… Словно знак какой подавала. — Она смущенно глянула на мужа. — Может, я от горя с ума сошла, скажи, Дмитрий Иванович…

— Бывает, — ответил он, — забудь. — И тяжело вздохнул, вспомнив, что видел русалочий хвост, когда плыл по Волге, но значения тому не придал, приняв за огромную рыбину. Но жене о том говорить не стал, чтоб лишний раз ее не расстраивать. И опять же вспомнились ее слова после рождения дочери, когда она не хотела называть ее Марией в честь покойной матери Дмитрия, ссылаясь, будто ту дразнили русалкой.

«Бабьи причуды», — решил он, но слова Феозвы не выходили у него из головы.

Потом, еще чуть посидев молча, он положил букетик полевых цветов на могилку дочурки и бережно под локоток повел жену обратно домой.

Едва оправившись от известия о смерти своего первенца, Менделеев отправился в контору Кокорева, чтоб получить остальную часть причитающейся ему суммы за поездку на нефтяные прииски. Но она оказалась гораздо меньше, чем он на то рассчитывал. Не сдержавшись, высказал кассиру свое недовольство вслух и поинтересовался у него, отчего ему выдана не вся обещанная сумма. В ответ кассир, пряча глаза, ответил, что хозяин велел произвести вычет за кормежку и испорченное на приисках оборудование.

— Какое еще оборудование? — схватил его за грудки Менделеев. — Притырил, поди! Душу вон вытрясу, отвечай, подлец этакий…

— Не могу знать, — отвечал тот, — Василий Александрович записку прислали, сколько вам выдать, а сколько удержать с вас. Вы у него спросите, когда вернется. А мое дело — выдать, что велено…

— Все вы одним миром мазаны, ноги моей больше здесь не будет. Знал бы, как дело обернется, ни за какие коврижки связываться с ним не стал, — продолжал он неистовствовать, хотя понимал, купец есть купец, у него на все свои резоны и спорить с ним себе дороже. — Да ладно, зато наука мне, как с такими людьми дело иметь… — рассуждал он, выйдя из конторы Кокорева.

А через два года Феозва родила ему сына, которого они назвали Владимиром, а через три года на свет появилась дочь Ольга, которую в семье звали просто — Леля. И Дмитрий Иванович продолжал наперекор всему надеяться, что ему удастся устроить семейную жизнь и обрести на старости лет покой и счастье.

Часть третья

ОБРЕТЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ

Хороша всякая земля, но лучше всех своя.

Русская поговорка

Глава первая

Прошло два года, и однажды летом Менделеева и его доброго знакомого Николая Павловича Ильина пригласили в Москву, на Международную мануфактурную выставку. Во время поездки они, чтоб как-то скоротать время, играли в шахматы, которые Дмитрий Иванович неизменно брал с собой в поездки. Ильин играл неважно, а потому сердился, теряя то одну, то другую фигуры. Менделеев же при этом тихонько хихикал и потирал руки. Причем после каждого удачного хода неизменно произносил:

— Позвольте, сударь! — А хорошие ходы противника комментировал услышанной однажды им от одного поляка фразой: — Зело борзо, пани!

— Никакой я тебе не пан, а тем более не пани, — не поднимая головы, отвечал Ильин, добавляя: — Я потомственный русак. Так что прошу не путать польского задиристого зайчишку с нашим хитроумным русаком.

Через какое-то время к ним осторожно подсел солидный господин с золотыми часами на цепочке, в которые он постоянно без видимой причины поглядывал. Менделеев заметил это и спросил:

— Видать, новые часики, коль их все время в руках подержать хочется? — А тот был рад случаю заговорить с ними, чего сам сделать, не желая мешать игрокам, никак не решался.

— Точно заметили, сударь, для меня новые, а так не знаю даже, сколько им годков, случайно ко мне попали…

— Нашли, что ли?

— Можно и так сказать. В картишки выиграл. До этого проигрался целиком, а на последнюю ставку один из игроков, не имея наличности, часы свои поставил. Вот мне тогда и повезло: карта нужная пришла, потому часики эти мне и достались. — При этом он тяжко вздыхал и утирал платком мокрый лоб.

— А до этого, говорите, проигрались?

— Начисто!

— И много ли? Коль не секрет…

— Цельное имение. Боблово зовется. Не слыхали?

— Нет, не приходилось. А где это?

— Да в Клинском уезде! Оно раньше князю Дадиани принадлежало, а после его смерти на торги выставили. Я об этом узнал, решил выкупить, да не судьба. Накануне к приятелю заглянул, а там компания, картишками балуются. По маленькой… Вот с пяточка все и началось, а дошло до тысяч. И сам не заметил, как. Везло мне поначалу, я и разошелся. Решил, все скопленные денежки поставлю, думал, удвою. Ан нет, не судьба. Одна карта не так легла — и готово, всего лишился.

— Поди, дама пиковая подкузьмила? — хитро прищурившись, спросил Менделеев.

— А вам то откуда известно? — Неудачливый игрок аж открыл рот от удивления. — Кто-то рассказал? Ответьте, хочу знать, кто тот подлец.

— Да вы наверняка его знаете: Пушкин Александр.

— Не имею чести, незнаком с таким, — покачал тот головой. — Не из нашинских кто-то…

— Это точно, вряд ли бы он с вами играть сел. Хотя… Как знать, рисковый был малый, потому и пожил чуть.

— Так он что? Уже и умереть успел? Жаль. Встретил бы его, все бы в глаза сказанул без утайки, что думаю о нем.

— Ой, не советую. Он был дуэлянт известный, мигом бы вас к барьеру поставил, а там непонятно, чем дело обернется. Как говорится, пуля дура… Она ведь что карта, может и не туда угодить.

— Так дуэли давно запрещены, кто сейчас на такое решится? В Сибирь мигом отправят по этапу, а нам такое не с руки. Он же, как понимаю, из дворян, те еще балуются этими делишками. А я из купецкого сословия буду, есть что терять. Нам стрельбу устраивать совсем ни к чему. У нас все рубль решает, вовремя на волю пущенный. Не хуже пули иной раз угодит и обидчика успокоит.

— Спорить не стану. А что за Боблово такое, что вы надумали его к рукам прибрать? Какой с него доход для вас мог статься?

— Доброе именьице, только запущенное. Крестьян-то уже несколько годков как освободили, а наделы их ничуть не увеличили, они от безделья мучиться стали, на заработки из деревень цельными ватагами уходят. Собственным трудом, видать, им не прокормиться. Я туда специально наведался: там земли, не поверите, несколько сотен десятин, паши да сей чего хочешь. Я посчитал, оборот с него может быть добрый, за пару лет цена его окупится.

— Да неужто? — удивился Менделеев. — Не верится, что в наших местах можно от земли добрый доход получить.

— А это как за дело возьмешься. Крестьянская сила хоть не дармовая, но дешевше, чем в городе или на фабрике какой. Тем более они готовы и натурой взять, то есть зерном или семенами. Часть пахотной землицы, опять же, можно им сдать на пару сезонов, вот тебе по дешевке и работники обеспечены. А лес добрый на продажу? А скот голландской породы завести? Да мельница, да рыба в прудах. Оно, конечно, ежели не лениться и за дело сурьезно взяться, то и доход будет. Помещики-то в ранешнее времена от земли своей жили совсем не худо. Вот и я губенки раскатал. Да чего теперь говорить, как на часики эти гляну, так в сердце будто льдинки зашевелятся. И думаю себе, отчего же я дурак такой? А обратно не воротишь, может, наперед Господь ума прибавит, отставит от заразы этой…

— Ну, я вам не судья, советов давать не буду, но я вот в карты только с домашними сажусь играть, и то на «ку-ка-ре-ку», не более.

— Вы, видать, умный человек, не то что я. А партейку в шахматы хотите? На эти самые часики. Смотрю, вы недурно играете, и я тоже с детства этой игре обучен. А лучше по мне так в шашки. Там не смухлюешь, все на виду. Согласны, нет?

— Так мне супротив ваших часиков поставить нечего…

— А вон саквояж у вас добрый, думаю, заграничной работы.

— Точно, заграничной, — улыбнулся Менделеев, — я даже знаю, как мастера зовут. Назвать?

— Сделайте милость…

— Менделеев его фамилия. Не слыхали?

— Нет, о таком не слыхал. Верно, кто из немцев или австрийцев будет…

— Вот ведь человек, — захохотал Менделеев, — все-то ему известно. Ну, коль так, уговорили, на саквояж менделеевской работы согласен, но только одну партейку в шашки, не более. Договорились? Жаль, конечно, будет саквояжик свой, привык к нему. Ладно, там поглядим, чья возьмет. Я тоже человек азартный, могу себе иногда позволить на риск пойти… Ой, давно я в руки шашки не брал, как говорил один литературный персонаж, — улыбаясь проговорил он скороговоркой.

Они сели играть, расставив вместо шашек шахматные фигуры, и вскоре оказались при одинаковом количестве дамок. Купец предложил ничью, но Менделеев не спешил и ловко подставил одну свою дамку, после чего снял все три шашки противника. Тот чертыхнулся и положил часы на доску, встал и пошел в другой конец вагона.

— Эй, любезный, а где это имение найти? — крикнул ему вслед Менделеев.

— В двадцати верстах от Клина, там каждый укажет, — ответил тот, не поворачивая головы.

— Благодарствую. А не завернуть ли нам туда, Николаша? Чего скажешь? — обратился он к Ильину.

— Да тебе-то имение это зачем? Ты чего, собираешься всерьез, что ли, хлеб выращивать да быкам хвосты крутить? А как же наука наша химическая? Забросить решил?

— Отчего же, одно другому помешать никак не может. Скорее наоборот. Есть у меня задумка химическую науку на полях крестьянских проверить.

— Бред не говори. Где крестьяне наши, а где химия? Они пиво и то правильно сварить порой не могут, а ты им — химия! Засмеют! Ты мне лучше ответь, не думаешь ли часы эти купцу вернуть? А то как-то несолидно: профессор в шашки купца обыграл. Словно Чичиков с Ноздревым. Узнает кто, ославят тебя на весь свет, до начальства нашего дойдет.

— Ну, скажем, под Ноздрева я никак не сойду, а уж под Чичикова — тем более. А насчет того, что другие кто об этой игре узнают, опять же как посмотреть. Мы тем самым и проверим дружбу нашу. Друг, он не только на словах, но и на деле другом должен быть. Коль кто о том узнает, то что получится? Вот-вот, тогда и дружбе конец. Как думаешь?

— Да ты о чем, Дмитрий Иванович? В поезде кроме нас люди едут, мало ли кто и где сказанет, слава, она штука такая, не знаешь, где и всплывет…

— На то пошло, выиграл я партию честно, без обмана. Не я первый предложил, он сам напросился. Да он все одно игрок конченый, мало ему тысячного проигрыша, руки так и чешутся, чтоб еще поставить. Игра, она не лучше пьянства, раз выпил — ничего. Второй, третий, а там не заметил, как в канаве очутился. Так и купчик этот, долго не протянет, последнее проиграет… Точно тебе говорю…

— А ты чем лучше его? Тоже игрок тот еще.

— Да, игрок, но остановиться могу в любой момент.

— Посмотрим, как это у тебя получится.　И смотреть нечего, не мечтай,

Но Ильина словно что-то мучило, и он, чуть помолчав, спросил:

— Ты вот про дуэль Пушкина говорил давеча, а ответь мне, если бы тебе кто вызов прислал, тоже бы, как этот купец, отнекиваться стал, что не того сословия? Или бы принял вызов и к барьеру встал?

— Да как тебе сказать… Дворянчик я тот еще, недавний. Папеньке моему перед самым моим рождением по службе, как он до надворного советника дослужился, высочайше разрешили дворянское достоинство воспринять. Ну и меня с братьями потом вписали. Вроде дворянин, но не из тех, что при царском дворе веками отирались и сейчас еще там обитают, будто у себя дома. Куда мне до них. Но достоинства собственного никто меня не лишал, а потому при случае могу и постоять за себя. Был случаи, когда один офицерик германский вызвал меня стреляться… — Он слегка усмехнулся.

— И что? Неужто стрелялись? Что-то я слышал о том, думал, враки. А оно, выходит, в самом деле было? Ну, расскажи…

— Ты же знаешь, меня на арапа не взять, отказываться, а потом прятаться всю жизнь не в моих правилах. Хотя ночь не спал, честно признаюсь. Завещание составлять? Глупости. Кому чего завещать? Тогда и нечего было. Потому утром пошел стреляться. Только условия обговорены не были, а потому взял двуствольный штуцер, с каким матушка моя волка с одного выстрела укладывала. Я тогда совсем мальцом был, но все хорошо запомнил. Вот, взял точно такой же штуцер, зарядил волчьей картечью и явился поутру на вызов. Офицер как тот штуцер у меня увидел, руки вверх поднял — и ну хохотать, Говорит, русский он, что на медведя, что на человека с одним ружьем ходит. Обнялись потом и айда в кабачок, почти что друзьями стали. Давно это было, и почти забыл, а ты вот, гляди, напомнил…

— А сейчас бы как? Принял вызов?

— Чего ты пристал? Слышал, что купец сказал: рубль он словно пуля, любого свалить может, А у меня слово есть заветное, оно не хуже действует. Лучше не вяжись ко мне, а то как сказану, не обрадуешься.

— Ты чего вдруг такой сердитый стал? И спросить нельзя…

— Меру знай, — неожиданно оборвал друга Менделеев, — всему предел есть, а в душу ко мне лезть не позволю.

С этими словами с обиженным видом он отошел к окну, оставив Ильина в одиночестве. Часы он уже успел положить в жилетный карман, и теперь его так и подмывало достать их и глянуть на старинный циферблат и витые, мастерски исполненные стрелки.

— Ключ у него не спросил! — вдруг вспомнил он, хлопнув себя по лбу. И кинулся вслед за купцом, но тот, видимо, сошел на одной из станций…

Глава вторая

Менделеев все же уговорил Ильина на обратном пути ненадолго заглянуть в Клин, а оттуда они легко добрались на извозчике до Боблово. Имение окружала холмистая, можно сказать, даже сказочная местность, казалась, что сейчас из-за могучей ели выедут навстречу тебе «Три богатыря» с картины Васнецова или пролетит волшебный ковер-самолет. Дмитрий Иванович еще на подъезде преобразился, хлопал себя ладонями по коленям, громко ухал, подражая крику филина, и не уставал повторять:

— Аремзянка, ну, чистая Аремзянка! Не удивлюсь, коль увижу трубы стекольной фабрики.

Но фабрики там не оказалось, зато барская усадьба в классическом стиле с могучими дубами вокруг окончательно поразили его воображение. Он не удержался и полез на один из них, сбросив на землю картуз и дорожный плащ. Ильин пытался остановить его, но бесполезно. Куда девались его степенность и рассудительность? То был истинный мальчишка. Едва не добравшись до вершины, он начал крутить головой по сторонам и кричать сверху:

— Семь, десять, двенадцать, нет, больше, гораздо больше церковных крестов вокруг насчитал! Благодать-то какая! Истинно святая земля…

Он спустился на землю, весь перепачканный, с порванной брючиной, но ничего этого не замечал, а думал лишь об одном: как бы побыстрее заделаться обладателем всего вокруг. Подошел обеспокоенный бывший управляющий, поджидавший время от времени наведывавшихся в усадьбу потенциальных покупателей. Поздоровались, представились, поинтересовались ценой. Когда Менделеев услышал общую сумму, — 16 тысяч рублей серебром, — снижение которой не предвиделось ни под каким предлогом, то схватился за голову.

— Мне столько не потянуть, даже если в рассрочку согласятся… Николай Павлович, — обратился он к Ильину, — давай в складчину?

Ильин чуть подумал, потеребил реденькую курчавую бородку, снял очки, подышал зачем-то на них, все это время шевеля губами, видимо, вел в уме подсчеты своих доходов, а потом махнул рукой и ответил:

— Была, не была, давай! — И протянул руку. Менделеев тут же ухватил ее, начал горячо трясти, а другой хлопать того по плечу:

— Я же знал, что ты согласишься, всегда меня выручал и сейчас не подвел. Чудно, чудненько, просто слов нет! И заделаемся мы с тобой столбовыми дворянами, ничуть не меньше.

Управляющий смотрел на них с улыбкой, словно на малых детей, потом стал рассказывать, что за соседи живут поблизости: Загоскины, Фонвизины, Герцены, с ними же Пассеки… Услышав эти фамилии, Менделеев и вовсе засиял лицом от радости:

— Слышь, Палыч, какие знатные имена? И мы с тобой — дворянчики выслужные, у которых деды щи лаптем хлебали. А теперь — берегись! Дворяне столбовые, на тройке не обскакать! Тем более с Татьяной Петровной Пассек, весьма почтенной женщиной, знаком давно. Умнейшая женщина, знаток литературы, такая где попало жить не станет, — закончил он свою тираду.

Пошли осматривать усадебные строения. Картина оказалась довольно печальной и почти все требовало или ремонта, а то и полной перестройки, Менделеев торопливо записывал в своем дорожном блокноте: в самом доме кроме прихожей, кухни, крытых переходов и большой галереи оказалось четыре больших и три малых комнаты, еще три во флигеле, людская, дальше — молочная. И во дворе несколько амбаров, погреба под разную снедь, сарай для экипажей и подсобных орудий, а всей земли восьмисот десятин. Богатство неслыханное!

— Парк пойдете смотреть? — поинтересовался управляющий. — Вниз к речке на склоне горы.

— Неужто настоящий парк? — не поверил Менделеев и побежал в указанном направлении, намного опередив своего провожатого. Обратно он вернулся едва ли не через четверть часа, неся в руке зажатый в ней букетик ландышей.

— Глянь, — крикнул он, еще не дойдя до Ильина, — чудо какое в парке растет — ландыши! Нет, ты представляешь, свой парк и в нем ландыши! И во сне мне такое присниться не могло, а тут — на тебе, подарочек. Феозве отвезу, — пояснил он, — она у меня цветочки обожает, пусть вместе со мной порадуется. Представляешь, — никак не мог он успокоиться, — там раньше и скульптуры из мрамора и гранита стояли по всему парку. Да то ли украли их, то ли разломали, не понять. Одни пьедесталы остались. Закажу нашим мастерам, чтоб хоть из гипса, а отлили Марса, Нептуна, Венеру, само собой, ну и других богов римских по ранжиру… — продолжал он мечтать.

Но Ильин, решил вернуть его на землю и заявил:

— Слушай, Дмитрий Иванович, мне эти барские хоромы не нужны, с ними замаешься в порядок приводить, хлопот не оберешься. Ты, как смотрю, на них как раз нацелился, а я под горкой себе жилище сооружу. Приглашу архитектора знакомого, план составим и будем помаленьку дело двигать.

— Спасибо, Николаша, спасибо в сотый раз, что мне уступаешь, а я как-нибудь изловчусь и за лето-другое подновлю всю эту рухлядь и тоже новый дом заложу. Я ведь прибавки в семье жду, а там, бог даст, Феозва не подкачает. — И он озорно подмигнул другу. — Народим ораву не меньше, чем у моих папеньки с маменькой, царство им небесное.

Глава третья

Возвращался обратно он в приподнятом настроении и даже купил по дороге букетик цветов, поскольку сорванные им ландыши за дорогу увяли. Но настроение его резко ухудшилось, когда он на пороге квартиры встретил выходящих из дома двух молодых людей в форменной одежде столичных министерств. То были родные братья Феозвы, Лещевы, видимо, спешившие до его появления покинуть сестру, лишь бы избежать встречи с Менделеевым. При встрече они вежливо кивнули и даже приложили руки к форменным фуражкам, и хотели было идти дальше, когда Дмитрий Иванович окликнул их:

— Чего ж меня не дождались? Или испугались встречи с зятем? Чем же не угодил, что, словно тараканы запечные, засеменили опять в свои министерства? Может, вернетесь, чайку попьем вместе? Он у меня добрый, с самой Кяхты купец поставляет…

— Дела, знаете ли, дела, действительно спешим, — поспешно, чуть обернувшись, ответил один из них.

— В следующий раз непременно от чая не откажемся, а сейчас уже опаздываем, — добавил второй.

— Знаю я ваши обещания, как и то, что вы меня на дух не переносите. Ну, что за народ такой, ежели не состою на службе, должного чина не имею, то чего со мной беседы вести, не гожусь… Вы уж, братцы, извиняйте меня, но только от вашей службы плесенью несет, — перешел он на шутовской тон, но те уже были далеко и делали вид, или на самом деле не расслышали его слов. — И взятки брать, как некоторые, не обучен! — крикнул он громче, надеясь, что слова его долетят до их ушей. — А вы особо не зазнавайтесь чинами своими, срок придет — и сравняемся, а то еще и повыше вашего взберусь, дайте срок. Чины нынче не только за бумагомарательство дают, но иногда еще и по заслугам! — продолжал он выкрикивать уже скорее для самого себя, чем для поспешно скрывшихся в ближайшем переулке жениных братьев.

Зато некоторые из прохожих с удивлением останавливались, глядя на солидного господина, кричавшего разные нелепицы непонятно кому. И то, что жена не встретила его, как обычно это случалось, говорило о многом. Прежнее его прекрасное настроение пропало, будто его вовсе не было. Он торопливо сбросил на руки горничной дорожный плащ и, даже не умывшись с дороги, распахнул дверь в гостиную.

Феозва сидела, насупившись, на диване, как всегда, с краешка, словно случайная гостья, а не хозяйка дома. Она испуганно подняла глаза на мужа и поняла — надвигается очередная гроза, потому еще сильнее сжалась, хотела было что-то спросить, но он, заметив это, лишь махнул рукой и прошел к окну, распахнул штору на окне, поскольку терпеть не мог царящий обычно в его отсутствие полумрак, вновь глянул на жену.

Та явно ждала попреков, что не встретила, но он решил, не стоит начинать с этого, да и вообще дело пустяшное, ну, не дождались его братцы ее, оно и к лучшему. Потому прошелся несколько раз по комнате, думая, как бы лучше начать неминуемый разговор с женой о приобретении понравившейся ему усадьбы, подозревая, что та его решения не одобрит, поскольку была домоседкой, и уговорить ее куда-то поехать, сходить в гости или просто прогуляться всегда было для Дмитрия Ивановича нелегкой задачей.

Вот и сейчас он сперва рассказал о поездке в Москву, сам при этом чуть успокоившись, и лишь потом выложил главное известие о его желании купить старинную усадьбу, где можно проводить все лето с семьей, а не ютиться на съемных дачах. В конце он добавил, что раньше усадьбой владел ни какой-нибудь заштатный помещик, а ныне покойный грузинский князь Дадиани и им страшно повезло, что у того не оказалось наследников и его имение продается.

Но, как он и ожидал, Феозва встретила это известие довольно сдержанно и без особых восторгов и тут же посетовала, что и тут, в петербургской квартире, лично ей дел по хозяйству хватает, а еще усадьба… Но потом, не желая его обижать отказом, все же криво улыбнулась и постаралась все свести к шутке:

— Да и зачем она тебе, усадьба та? Князем тебе все одно не стать, а по мне ты и такой сойдешь.

Но, видя, что муж шутки не принял, попробовала перейти в наступление:

— К тебе обязательно все твои родичи тут же, месяца не пройдет, съедутся. Кто за ними ухаживать станет? Кто готовить? Посуду мыть, простыни стирать? Кухарка да горничная? У нас прислуги всего два человека, не то что у других. Да и те едва с делами всеми управляются. Придется еще парочку заводить, а это все лишние расходы…

Сказала и замолчала, предвидя реакцию мужа на ее слова. Так и вышло. Дмитрий Иванович на глазах побагровел, губы у него задрожали, и он тут же выдал длинную тираду:

— Знаешь что, милая моя женушка, если честно, заранее знал, как ты встретишь эту новость. Ты дальше своей кухни и спальни ничего не видишь и видеть не желаешь. Того ли я ждал, когда делал тебе предложение? Я мечтал, что все у нас пойдет совместно: и семья и прогулки, и дети, и моя работа. А для тебя главное оказалось, чтоб все тебя оставили в покое и ты могла шушукаться со своими родственниками, что крадучись заявляются, когда меня нет дома. Сейчас вот нос к носу столкнулся с братцами твоими. Просил вернуться, чайку испить, так нет, спешат они, видите ли… Чем они таким заняты, что на минутку задержаться не смеют?

— Они же на службе состоят, ты ли не знаешь, — заступилась та за братьев, — тем, более ты не сказал, когда домой вернешься…

— Да ладно небылицы сочинять, — перебил он ее, — в первый раз, что ли, такое происходит? Не знала она, как же. Знать, когда поезд из Москвы приходит, большего ума не надо, глянь только на часы. Хорошо, сегодня не знала, а если я у себя в кабинете работаю, то почему же лишь спустя время узнаю об их появлении не от тебя самой, а от горничной? Неужели я так страшен и противен тебе, что боишься меня людям показывать? Чем заслужил такое отношение, скажи!

— Ты сам виноват, что вечно насмехаешься над моими братьями, а они, между прочим, достойные люди и служат при солидных должностях, а ты их вечно высмеиваешь, словно они

базарные торговцы какие, — с обидой отвечала Феозва, смешно поджав губки.

— Тебя послушать, так хуже меня никого на свете нет. Царь Ирод, да и только. А братцы твои — такие же клуши, как и сестра их, и дальше своей службы ничего знать не хотят. О чем мне с ними речи вести? О погоде разве что: ах, какой чудный вечер вчерашнего дня имел счастье быть, а вот нынче дождик с утра мочит! У нас таких любят, потому и на посты разные назначают, а у них потом каменные зады в креслах своих отрастают в башке темень непроглядная…

— Не смей так отзываться о моих братьях! Твои родственники ничуть не лучше, но я ведь и слова ни разочка дурного о них не произнесла.

— А хоть бы и сказала чего, в том большой беды не вижу, всяк свое мнение иметь может. Но у тебя-то оно не свое, а опять от братцев своих взятое. А они разве каждый по именьицу не прикупили? С чего бы это — им можно, значится, а мне нельзя? Или рылом не вышел?

— Им по чину положено, у них там достойные люди бывают, о службе говорят…

— Да тебе-то откуда о том знать? Слышала будто бы. Они ежели о чем и толкуют, то о чинах да о прибавке к жалованью, кого бы лизнуть в одно место, чтоб продвинул по службе. Вот пусть только заявятся в очередной раз, я им о том в глаза скажу, специально горничной накажу, чтоб сразу известила меня о том. Жди, устрою вам встречу, вовек не забудете…

— Ты не посмеешь!! — взвизгнула жена.

— Еще как посмею, — в лицо ей рассмеялся он, — еще и добавлю от себя, что на ум придет. Ой, представляю, как у них благообразные личики сморщатся. Значит, им можно имения иметь, а мне не по чину? — чем дальше, тем более заводился Дмитрий, срываясь порой на визгливые нотки и размахивая руками.

В это время в детской заплакал Володя, и его словно подменили: забыв обо всем на свете, он кинулся туда, оттолкнул от кроватки няньку, подхватил сына на руки и стал раскачивать, непрестанно повторяя:

— Что случилось, миленький ты мой? Пошто плакать изволим? Папенька тебя, верно, напугал, орал громко? Все, больше не стану, спи, родненький, спи дальше, я точно не буду с маменькой спорить, слышишь, спи мальчик мой…

— Вы и впрямь громко разговаривали, — не вовремя подала голос молодая нянька, которую крики Дмитрия тоже напугали. Но он так взглянул на нее, что она испуганно закрыла рот и попятилась. Мальчик же успокоился и закрыл глаза. Дмитрий положил его обратно в кроватку и на цыпочках вышел вон, успев показать няньке язык и погрозить пальцем, после чего та упала на диванчик и закрыла лицо руками, испуганно тараща глаза.

А Дмитрий Иванович, тихо ступая, прошел к себе в кабинет, где некоторое время походил вдоль книжных полок, доставая то одну, то другую книги и вновь ставя их на место. При этом он что-то бормотал, крутил головой, а потом, ни к кому не обращаясь, вполголоса произнес:

— Ох, как дурно все вышло… Хотел с ней радостью своей поделиться — и сам же все испортил… Ой, балбес, балбес, и прощения мне нету…

Потом он решительно направился обратно в гостиную, где сидела, прижав к глазам платочек, со скорбным выражением на лице Феозва, и неожиданно опустился перед ней на колени, взял руку, притянул к своей груди и тихим голосом, полным раскаянья, заявил:

— Извини, неправ был, как всегда. Ты же знаешь мою горячность, прости, коль можешь. И все, что наговорил, забудь, устал, устал ужасно и даю слово, больше никогда не стану дурно говорить о твоих родственниках. Хотя… Если честно, то и добрых слов для них не нахожу. Видишь, какой я человек: винюсь и тут же оправдание себе ищу. Ну, что молчишь?

— Да, ты не прав, — глядя в сторону, отвечала супруга, — это низко — так отзываться о людях, тем более о людях достойных и всеми уважаемых…

— Согласен, согласен. Ниже некуда. Сознаю, нет мне прощения и во веки веков не будет, — хитро заблестели его глаза, — но сейчас давай помиримся, чего камень за пазухой держать, я же признал вину…

Он подсел к жене, обнял ее и попробовал повалить на спину, просовывая одну руку ей под корсет. Но она не поддалась и, сверкнув глазами, заявила:

— Прекрати свои пошлости, я не намерена поощрять твои похоти, коль ты вдруг этого захотел. Представь, каково мне сейчас, выслушав твои несправедливые упреки? А ты намекаешь на какую-то близость. Забудь! К тому же мне нездоровится, да и пятница нынче, если ты забыл…

Менделеев поднялся, пригладил волосы, вздохнул и тихо сказал с комическим выражением на лице:

— Пятница пятится, суббота ластится, а в воскресенье за все отплатится. Ладно, будь по-твоему, а мне еще дела делать, бумаги на покупку Боблова готовить надо, чтоб в понедельник в земельную контору снести, Взяла бы да помогла мне, у тебя почерк четкий, хоть в делопроизводители иди, с руками бы взяли и оклад, глядишь, назначили. Зря такой талант пропадает.

Но Феозва, словно не слышала его, сидела, отвернувшись к окну. Он пожал плечами и вышел, прикрыв тихо за собой дверь. Потом еще заглянул в детскую и низко, этак шутовски, поклонился испуганной няньке, прижал в завершение одну руку к сердцу. А придя в кабинет, закурил, усевшись в массивное кресло, и придвинул к себе бумаги, отрешившись от всего, принялся их внимательно читать, шепча что-то себе под нос.

Глава четвертая

Уже на другой день Дмитрий Иванович попросил секретаря кафедры развезти подготовленные им документы по указанным адресам и встретился с чиновником, отвечающим за продажу княжеского имения. Неделя ушла на оформление бумаг и поиски денег в долг. Ильин тоже не подкачал и внес половину требуемой суммы. После чего им выдали на руки необходимые документы, делавшие их владельцами огромной усадьбы. Они приблизительно определили на плане, кому какая часть имения отходит. Как и договаривались, Менделеев оставил за собой земли на взгорье, а Ильин те, что оказались ближе к небольшой заводи.

При этом Менделеев задумал снести часть старых построек и взамен их выстроить все по собственным чертежам. Не забыл он и про родственников, намереваясь пригласить их на лето к себе, несмотря на сетования Феозвы. Для них он отметил на плане отдаленные от своего дома участки, где хотел бы выстроить пригодный для летнего жилья обширный флигель.

Выбрав время, он отправился на встречу с подрядчиком, намереваясь обговорить с ним ремонт и новое строительство дома для проживания и хозяйственных построек для прислуги. Этого тихого на вид мужичка он знал давно, тем более о нем шла молва как о человеке честном и на обман заказчика не способным. То был высокого роста, кряжистый мужик, судя по всему, вышедший из крестьян, носивший фамилию Игнатий Лузгин, хорошо знающий цену не только деньгам, но и своему слову. Говорил он с небольшими перерывами, осторожно подбирая выражения, пытаясь оказать впечатление на собеседника.

— Рад, ваше превосходительство, что ко мне по делу своему обратились, ценю. Постараюсь оправдать, не подвести… Строительство, оно завсегда хлопотное, за всем не угонишься, не уследишь. Надо поначалу все обговорить, подсчитать, чтоб потом каких помех не случилось. Так говорю?

Менделеев с усмешкой согласился. Мужик ему нравился, он чем-то напоминал ему сибирских работящих, выбившихся в люди крестьян, людей своенравных, привыкших все делать по- своему, но уважающих мнение чужих, знающих людей. Потому он терпеливо слушал того, не перебивая, хотя сперва хотел сходу высказать все свои пожелания и задумки,

— Перво-наперво скажите мне размер строений своих, тогда уж и прикину, сколько лесу уйдет, сколь кирпича, извести опять же…

В ответ Дмитрий Иванович подвинул ему план усадьбы, вычерченный им накануне собственноручно с указанием всех необходимых размеров и количеством необходимых материалов, Тот глянул, удовлетворенно хмыкнул и спросил, кто составлял план. В ответ Менделеев махнул рукой, мол, не так важно, и продолжал слушать.

— Пусть по-вашему будет, а там видно станет, что за лес и какого размера кирпич заготовят. Насчет извести, тут согласен, примерно так… Есть у меня знакомцы поблизости, лишнего не берут, лес у них есть, недавно сваленный, уже ошкурили, могу посоветовать, к кому за кирпичом обратиться…

— Не надо, все имеется поблизости, — наконец вступил в разговор Менделеев, чем окончательно огорошил подрядчика. Ты, думается мне, хотел отсюда из-под Петербурга все доставлять. Так говорю?

— Так, решительно так. А как иначе?

— Это мне процентов на пятнадцать, а то и на все двадцать выше общей цены встанет. Не пойдет, зачем лишние расходы нести? Успел с клинскими мужиками на обратном пути договориться. Ждут они тебя, вот имена их, найдешь в Клину. И он пододвинул ему очередной лист с фамилиями, чем окончательно привел Лузгина в смущение.

— Так на кой я вам тогда нужен, коль вы все сами уже порешали? — с обидой в голосе спросил он. — Я, получается, как пятое колесо у телеги, под ногами мешаться стану, обижаете, барин…

— Зря ты так, твой пригляд наперед понадобится, — легко перешел на мужицкую речь Менделеев, за строителями кто следить станет? Если б я сам мог, к тебе не обратился бы, но могу лишь изредка туда наезжать. А мне хотелось бы за лето все изладить. Что скажешь?

Тот ответил не сразу, стараясь перебороть в себе обиду, невольно возникшую, что его дело взял на себя иной человек, не доверив ему все и сразу, как то обычно случалось с большинством заказчиков, ни черта не смысливших в строительных делах. Но потом он косо улыбнулся и выдавил из себя:

— Негоже от такого заказа, тем более изустно уже согласие вам дал, и вдруг в кусты. Не по-нашенски это, ославите меня потом, что испужался основной работы, потому пущай будет по-вашему, спорить не стану. Вижу, смыслите вы в строительных делах, что редкость, тем более хорошо дело с таким господином иметь.

На том и порешили. Игнат обещал выехать в Клин сегодня же вечером. Менделеев выдал ему небольшой аванс, взял расписку, а потом заехал к знакомому нотариусу и заверил ее. Теперь он не сомневался, что дело сдвинулось с мертвой точки, чего он больше всего боялся. Сам же он поехал к торговцу элитными семенами, о котором узнал заранее, и заказал ему лучшие семена для посева озимых, а еще поинтересовался, кто может поставить ему сельхозинвентарь и у кого можно купить доброй породы скот.

В конце недели, разобравшись с кафедральными делами, он собрался в дорогу и зашел к супруге попрощаться. Та пришивала оборванную пуговицу на его рубашке и лишь едва взглянула на него, все еще держа обиду. Он же попытался пойти на мировую, шутливо произнес:

— Вот и пятница прошла уже, суббота настала, когда девки лен не плетут, не ткут, за грех это почитают.

— Давно ли ты такой приметливый стал? Раньше как-то не замечала. Ты больше в свою науку веришь, чем в то, что народ говорит. С чего вдруг такие перемены?

— Так а я сам не из народа, что ли? Через все прошел, топор из рук не оброню, мозолей зря не набью… Зачем ты меня барином считаешь? Баре в карты играют да шоколад по утрам в постели пьют, а я разве таков?

— Тебя, Митя, не поймешь: то ты такой, то эдакий, устала я уже в твои игры играть… Да и тебе пора остепениться…

— Знаешь, чего я тебе скажу, есть люди, особенно барышни наши, что рождаются уже усталыми. Не для радости, а лишь для печали. Сами по-людски не живут и другим не дают, — не сдержался он, хотя думал вытерпеть все упреки от жены и уехать без ссоры. Но не вышло.

Феозва в сердцах оторвала от рубахи пришитую было пуговицу и швырнула ее на диван со словами:

— Тогда бери сам в руки иглу и сиди с утра до вечера со штопкой да стиркой, да штанишки сыну меняй. А я на тебя погляжу, сколь в тебе радости останется. Сам пришьешь! — И она встала, намереваясь выйти из комнаты. Но он загородил собой дорогу, не пуская, и, тяжело дыша, выкрикнул:

— Чего ж ты тогда за меня замуж по первому зову выйти согласилась? Скажи! Сидела бы сейчас, забот не зная, с родней своей, коль тебе семья в тягость. Думаешь, не найду, кто мне пуговку пришьет? Велика беда, только свистни… — Он подхватил злосчастную рубаху, сунул в карман пуговицу и собрался было идти, но теперь уже жена остановила его словами:

— Ты никак опять собрался куда? Дома-то совсем не живешь, то в Москву, то в Тверь или за границу укатишь. Поди, уже завел кого, а я только и годна, что пуговки подшивать…

— Надо будет, заведу, коль вот так дуться неделями дальше станешь, и сына с собой заберу… Только его и видела.

— Ты еще немку свою вспомни. Что ж дочь к себе не выпишешь, а тайком ей деньги шлешь?

— Какие деньги? — удивился он, хотя отлично знал, о чем идет речь, но думал, Феозве о том ничего не известно. Оказалось, нет… Узнала откуда-то…

— Добрые люди вразумили, видели тебя на почте, как ты в Германию деньги высылал. Что не так? Думал, не прознаю?

— Да я тебе еще когда говорил об этом. — Окончательно разозлившись, он перешел на крик, брызгая слюной, но, не замечая и не в силах остановиться. — Высылал и буду высылать, а ты мне в этом деле не указ. А что про дочь мою помнишь, за то спасибо. Надо будет, и ее к себе в Боблово заберу. И будем там жить прекрасно втроем без твоих слез и попреков. — С этими словами он выскочил вон, громко хлопнув на прощанье дверью.

Феозва, оставшись одна, громко зарыдала, сгорая от ревности и яростно кусая ногти.

— Да провались оно в тартарары твое Своблово и ты вместе с ним, — в сердцах заявила она, зная, что муж ее слова вряд ли услышит, а то бы ссора их на этом не закончилась. Она кликнула горничную и велела пригласить в дом батюшку Петра из их прихода, который охотно посещал ее, особенно в отсутствие Дмитрия Ивановича. У них обычно велась долгая беседа о людских добродетелях и злых кознях, что Феозву Никитичну весьма успокаивало.

А сам Менделеев, добравшись до вокзала, дал оттуда телеграмму в Клин, чтоб для него к приходу поезда приготовили тройку до Боблова, где он надеялся развеять неприятный осадок после очередной ссоры с супругой.

Тройка ждала его с молодым парнем на облучке, одетым в синюю ситцевую рубаху и поддевку поверх нее. Он назвался Степаном и с места погнал коней галопом, не взирая на кочки и ухабы. У Менделеева аж дух захватило от такой прыти, ветер едва не сорвал с него шляпу, и он хотел было прикрикнуть на парня, чтоб вез осторожно, но скоро дорога стала ровней, ухабы кончились и начался спуск под горку, а потом резкий подъем, и он успокоился, видя, как возница умело направляет коней, то придерживая их, то отпуская во всю прыть.

— Да у тебя, как погляжу, талант! — крикнул он парню. Тот, видать, не разобрал и лишь согласно кивнул головой, не отвлекаясь от дороги.

Боблово он увидел еще издалека, и там, что особо порадовало, виднелись свежие траншеи под фундамент, стопки кирпича, свежеструганные бревна и согбенные фигурки копошащихся людей. У Дмитрия Ивановича аж сердце зашлось от радости, поскольку он особо не ожидал от Лузгина чего-то, зная особенности русского характера тянуть по возможности сколько можно, находя каждый раз новые причины задержки. А тут ему просто повезло с подрядчиком.

Не доезжая до усадьбы, он чуть не на ходу выпрыгнул на землю возле рывших траншею мужиков и поздоровался с ними. Те, признав в нем хозяина, сняли шапки, поклонились и вновь принялись за работу. Степан тем временем развернул коней и ждал расчета, потом спросил, когда подать тройку для отъезда. Менделеев назвал день и время и приветливо помахал вслед.

А навстречу ему уже спешил запыхавшийся Игнат Лузгин, тяжело отдуваясь после подъема на горку. Он остановился в двух шагах от хозяина и тут же вытащил из внутреннего кармана сохраненные им счета, подал Дмитрию Ивановичу.

— Что это? — спросил тот. — За что уплачено?

— За струмент разный, ничего ведь тут не нашел и с вами не обговорили, но чтоб мужики не стояли, закупил на свои, вот и счета сохранил. Там топоры, скребки, лопаты, пилы, рубанки…

— Чего ж ты таких работников нанял, что своих топоров не имеют? — выказал недовольство Менделеев. — Других-то не было, что ли?

— Да где их взять, можете сосчитать, все в наличии…

— И сосчитаю, не сомневайся, — ответил тот. С одной стороны его радовало, что работа идет полным ходом, но непредвиденные расходы, которые он не предусмотрел, были ему неприятны. — Топорища хоть сами вытесали или тоже купить пришлось? — продолжил он ворчливо.

— Само собой, — ответил Игнат, — мне показали, где ваш лес, вот я и велел им пару березок свалить на топорища. Сырые, правда, да ничего, на костерке обожгли, пойдут пока. И черенки для лопат тоже из молодняка насадили. Что-то не так?

— А кормишь ты тоже их за мой счет, поди? — продолжал сурово выспрашивать его Менделеев, хотя он был согласен и на это, лишь бы работа шла и успели закончить хоть часть строений до осени.

— Как можно, жены их носят из деревни и прямо тут готовят…

— А дрова откуда?

— Старый сарай разобрали, как велено, вот от него и дрова берем, — пояснил Игнат, удивляясь придирчивости хозяина. Иные так о таких пустяках и спросить забывали, а этот попался всезнающий, каждую щепку посчитает…

— Ну, это ладно, — согласился Менделеев, — мужики хоть непьющие? Не загуляют на праздник? Троица близко…

— Да кто их знает. Поручиться не могу, но на праздник точно работать не станут, все как один православные, бесполезно уговаривать. А вот аванс уже просили…

— Какой еще аванс? Об этом уговору не было, — резко ответил Менделеев, — знаю я их, возьмут и пропадут на неделю. Да и нет у меня с собой…

— А вы сами с ними потолкуйте, вон они вас признали и уже идут, — показал в сторону группы направляющихся к ним мужиков.

Действительно, пять мужиков, кто с лопатами, кто с топорами в руках, приблизились к ним, но не вплотную, а остановились чуть поодаль и низко поклонились.

— День добрый, Дмитрий Иванович, — поздоровался самый старший, с седой бородой, — просьбочка у нас к вам будет, не откажите…

«Ишь какие, смирные и встали в нескольких шагах. Не то что наши сибиряки, те бы вплотную встали, обступили со всех сторон да еще бы при случае норовили за грудки схватить, а эти под барином всю жизнь были, смирные… Вот только нашим палец в рот не клади, но работают до упаду, пока силенки есть, а эти как знать, привыкли все из-под кнута делать, не разгонятся», — думал он, разглядывая своих работников.

— Да знаю я вашу просьбу, денег вам надо. Так?

— Так, ваше благородие, — согласно, закивали те, — платить срок пришел, а где деньги брать, мы не знаем.

— Это зачем вам всем деньги вдруг понадобились? — удивился он. — На что они вам? Если раньше оброк платили, то теперь всех вроде как от помещиков император Александр Николаевич своим указом освободил. Отныне вы люди свободные, что хотите, то и делаете. Зачем вам деньги? Урожай продадите, вот и деньги будут…

— Так заставили нас всех подписаться на ссуду в банке, иначе землю бы не дали, — пояснил седобородый, — а урожай еще когда будет…

— Без вас знаю, что по осени урожай, — отмахнулся Менделеев, — а кто такой добрый, что заставил вас ссуду брать? Ее ведь на несколько лет выдают, а не сразу в один год платить. Чего вы воду мутите, указ тот читал, меня не обманешь.

— Из волости люди приезжали, нас собрали и зачитали другой указ, по которому мы обязаны за ту ссуду каждый год чего-то там платить.

— Проценты, что ли? — подсказал Менделеев.

— Вот-вот, они самые про… как их енты…

— Дурят вам башку, а вы и верите. Ладно, поговорю с волостным начальством, чтоб лишнего с вас не просили, но аванса не дам, что хотите делайте, а только когда работу до конца доведете, расчет получите.

— Да хоть по полтинничку, — продолжал канючить старший, — все одно то да се надо купить.

— А то мы на иную работу уйдем, — угрожающе проговорил молодой парень с топором в руках, державшийся особняком.

— Тебя парнишка как зовут? — показал в его сторону Менделеев.

— Васка Зобнин, — назвался тот.

— А дай-ка мне топор глянуть, он как-никак на мои деньги куплен.

Парень покорно протянул ему топор. Менделеев взял его, воткнул в лежащее рядом бревно и показал тому рукой в сторону проселочной дороги.

— Ты, Васька, ступай, ищи другую работу, с тебя, как погляжу, толку не будет, только других работников смущать станешь. Знаю я таких, с молодых лет насмотрелся. Запомни его и не подпускай близко, — обратился он к Лузгину. Тот лишь согласно кивнул, промолчав.

Парень же растерялся и вдруг упал на колени, протянул руки и запричитал:

— Не губи, барин, где ж я ее, работу, сейчас в самый сезон найду, давно все при деле… Оставь меня, впредь молчать буду и рта не открою.

— Чего ж начал такие речи вести? А теперь вдруг на попятную…

— Так старшие научили, — ответил тот, не поднимаясь с колен. — Говорят, ты молодой, скажи, что уйдем к другому барину, теперь все позволено. Вот я и сказанул…

— Ты с колен-то встань, никакой я вам не барин, а такой же,　как вы сами, простой человек. Денег скопил трудом своим и это имение купил. Заставить вас силой, как в былые времена, не могу, да и не хочу. Какой работник из-под палки? Но раз я вас нанимаю, то правила мои. Коль кто не согласен, милости просим. И все дела. Все понял?

— Понял, — не вставая с колен, ответил тот, вновь кланяясь.

— Прекрати ты кланяться, противно смотреть, не вцеркви, поди. Ладно, на первый раз прощаю, за то, что сам признался, а второго раза не будет, даже слушать не стану А насчет аванса, — он повернулся в сторону Лузгина, — подумаю. Если денег найду, вышлю на твое имя. Только скажи, на сколько человек. Так и быть по полтинничку вырешу вам, чтоб, значит, подбодрить. Но, смотрите у меня, коль кто вдруг болеть вздумает или иную причину найдет, взыщу вдвое, у меня не забалуещь. Идите работайте, я осмотрюсь пока…

— Спасибо, барин, — в один голое поблагодарили его мужики.

— Тьфу! Да забудьте вы, никакой я не барин, а Дмитрий Иванович. Для стариков могут просто Дмитриевичем звать, кому как удобнее.

— Благодарствуем, благодарствуем, — пятясь, отвечали те, — так и будем величать — Митрий Иваныч, как скажете…

— Ну а ты что еще хотел спросить, давай сразу, а то устал с дороги, чайку бы попить, отдохнуть чуть.

— Забыли условиться, из чего крыши будем ладить: ябы на сараи и овин из соломы посоветовал, оно дешевле и быстрей, а на дом тес хороший подобрал.

— Никакой соломы, — затряс головой Менделеев, — у нас в Сибири о ней и понятия не имели. Солома, скажешь тоже.　А коль пожар случится? Овин будем из кирпича класть, а крыша соломенная?! Насмешил! Только железо. Понял?

— Как не понять, деньги ваши, но тут в округе все соломой кроют, — не сдавался тот, — а пожар на овине откуда вдруг возьмется?

— Сам ты чучело соломенное, — засмеялся Менделеев, — ладно, подумаю, а то и впрямь денег не хватит, а хочется все побыстрее закончить. Да, вот еще что, — обратился он к подрядчику, — пошли какую бабу или девку порасторопней, чтоб в барском доме приборку навела, а то там, поди, после старых хозяев такой кавардак, заходить страшно. Заодно пущай самовар поставит, по чайку соскучился.

Глава пятая

Долго ждать ему не пришлось. Вскоре отворилась дверь, и на пороге обозначился женский силуэт. Рассмотреть сразу лицо он не смог из-за солнечных лучей, светящих прямо ему в лицо. Девушка нерешительно шагнула в комнату и остановилась. Менделеев поздоровался, но она лишь кивнула, не решаясь начать разговор.

— Проходи, проходи, — предложил он, — значит, это тебя ко мне в помощь отправили?

— Ага, кивнула она головой, — батяня велел к вам пойти, мол, прибрать и приготовить чего надо. Так я могу, — отвечала она срывающимся голосом.

— Очень хорошо, а я думал, постарше кого пришлют, не ожидал, что такую красавицу. Ну, давай рассказывай, как тебя зовут, что делать умеешь. Меня вот Дмитрием Ивановичем мужики ваши кличут. Запомнишь?

— Ага, — повторила она опять, — Иванычем…

— А тебя как звать?

При этом он старался разглядеть ее лицо, фигуру, определить характер и в то же время подстроиться под деревенскую манеру разговора, чтоб не отпугнуть ее. На вид ей было около　двадцати лет. Довольно высокая, тонкая в талии, в зеленом с вышивкой сарафане с передником. На голове простой платок, а под ним льняная коса, уложенная кружком на голове. Судя по всему, она была девушкой не робкого десятка и смотрела открыто, приветливо широко посаженными глазами то ли серого, то ли зеленого цвета. Сделав несколько шагов, она так и стояла, не решаясь пройти внутрь.

— Так как тебя кличут? — повторил он, стараясь как можно приветливей улыбаться, понимая, что от одного неосторожного слова она может не так его понять и убежать обратно. Наконец до нее дошло, о чем ее спрашивают, и она охотно разъяснила:

— Нарекли Евдокией, а так зовут Дусей. Родные же просто Дуняшей кличут. Я на все эти имена и откликаюсь.

— Вот и ладно, я тоже, если позволишь, буду тебя так звать. Красивое имя — Дуняша… Дунюшка, — повторил он нараспев, отчего девушка неожиданно покраснела и отвернулась, видно, ей было в новинку, что кто-то хвалебно отозвался об ее имени. — Да ты не смущайся, мне и вправду помощница нужна, а то одному тут не управиться. Что тебе еще батюшка твой сказал?

— Сказал, мол, нечего без дела сидеть да семечки грызть, — улыбнулась она, — лучше делом каким заняться. Я и не ослушалась, пришла…

— Так ты, значит, незамужняя? Ну, невелика беда, за такую красавицу обязательно кто-нибудь посватается, дай только срок. Ты мне лучше скажи, как я понял, семечки грызть ты умеешь, а по дому управляться сможешь? А то, может, специально батька твой неумеху направил ко мне, что работящих ему жалко? Признавайся сразу, чего делать умеешь? Может, мне другую кого позвать? — широко улыбаясь, полушутя спросил он, не сводя с девушки глаз, вызывая тем самым ее на разговор.

— Ваша воля, барин. Зовите другую, коль вам то угодно. Но за себя скажу, что всякую работу по дому выполнять могу. Могу тесто замесить, хлеба готовить и в печь садить, воду носить, одежду в корыте постирать. Зимой с подружками пряжу прядем, а по осени в поле жать все вместе выходим…

— Хорошо, хорошо, — остановил он ее, — прясть мне точно не потребуется, а насчет остального, поглядим. А сейчас, Дуня- Дуняша, поначалу найди где-нибудь метелку да пол вымети, а то мусора накопилось полно. Меня не отвлекай, я пока своими делами займусь. Потом решу, чем еще тебя занять. — Он повернулся было уйти, но девушка нерешительно спросила его:

— Вот батька сказал, что за добрую работу вы мне денежку дадите, а ежели чего не по-вашему будет, прикажете выпороть? Так ли это? — Свой вопрос она задала совершенно серьезно, и в ее глазах не читалось даже искорки сомнения.

Менделееву от ее наивности сделалось совсем весело и тепло на душе, и он посмотрел на нее уже совсем иными глазами, как на нечто воздушное и хрупкое. Да и весь ее силуэт на фоне открытой двери и светившего в спину солнца был как бы пронизан небесным светом и сама она своей юной, тонкой фигуркой походила на явившегося с неба ангела, непонятно по какой причине оказавшегося перед ним. Ему неожиданно захотелось прижать ее к себе и впитать в себя ее робость, чистоту, наивность. Но он, сделав шаг в ее сторону, тот час заметил, как во взгляде у нее промелькнул страх, и она непроизвольно попятилась назад. Потому, остановившись, он громко рассмеялся и ответил:

— Да нет, я хорошеньких таких пороть не привык, нужды в том не вижу. Был бы художник, портрет бы с тебя, такой, написал и у себя бы в кабинете повесил. Но это я так, к слову. Бояться меня не следует, ты ко мне по доброй воле пришла, коль что не понравится, то говори. Ты человек свободный и вольна поступать так, как тебе вздумается. Поняла, ну и славно. Да, пойдем-ка, глянешь, где прибирать надо, а то, как погляжу, будешь и дальше так стоять.

Он провел ее на кухню, где виднелись груды немытой посуды, и спросил:

— Справишься? Видишь, как насвинячили те, кто раньше здесь жил. Не знаю, где сесть перекусить, хоть на улицу под дерево иди, чем здесь оставаться. А пол, видишь, какой грязнущий? Вот если до вечера со всем этим управишься, награжу щедро. Скажи, чего бы желала?

— А книжку дадите почитать? — неожиданно спросила она, указав на книжную полку, где стояли различные издания, отправленные заранее Менделеевым из города.

— Книгу? — удивился он. — Так ты, выходит, грамоте обучена? Похвально. Дам, конечно, но только эти книги тебе вряд подойдут. В другой раз привезу тебе что-нибудь подходящее. Но я про деньги спросил. Сколько за приборку свою возьмешь? Или лучше угощение какое, сладости там разные тебе сгодятся?

— Как скажете, — опустила она глаза в землю, — денежку в руки мне еще никто не давал, они все, коль у нас и бывают, то тятенька их у себя в платочке держит, нам не доверяет. Что я с ней, денежкой, делать стану? Уж лучше сладости, я их тожесь сроду не пробовала. Если вам это не в тягость будет… А то я могу и задаром прибраться. Дома, вон, каждый день и пол мою, и чугуны на речке скребу, и скотине варю, и никто мне за то денег не дает. Могу и здесь обойтись, только вот книжку бы какую интересную посмотрела, коль позволите. А то у батюшки в церкви хотела взять, а там только о святых праведниках читать дают. А я слыхала, будто про разбойников книжки есть… И про все такое разное… — Она опустила глаза в пол, и он понял, что она имела в виду.

— Хорошо, найду тебе такие книги: и про разбойников и про чудеса и приключения. Даже подарю. Мне не жалко… Все, давай делом заниматься: ты пока самовар разожги, а уж потом на кухню ступай. А мне кой-какие бумаги просмотреть надо. Как самовар закипит, зови. — С этими словами он ушел в дальнюю комнату и там долго не мог успокоиться от близкого присутствия этого чудного создания.

Вспомнились Аремзянка и ее молодые обитатели. Но вот только там заводские девицы были совсем другие, воспитанные вечно недовольными своей участью и часто пьющими родителями. Может, потому и парни и девки у них вырастали острыми на язык, способными на разные непристойности, впитавшими неприязнь к фабричным хозяевам. Они вечно пытались задирать менделеевских детей, дразнили обидными словами, устраивали им разные пакости, после чего поспешно убегали, чтоб не быть наказанными. А тут… Иначе не скажешь — ангел во плоти… Да еще и чтением интересуется, предался он на какое-то время размышлениям.

Из своей комнаты он видел, как Дуняша, бесшумно ступая босыми ступнями по грязным половицам, время от времени пробегала мимо его двери, то вынося мусор, то с полным ведром воды. Наконец, он не выдержал и предложил ей свою помощь:

— Давай воды принесу, а то как-то неловко, что ты такие тяжелющие ведра сама таскаешь. — И он поднял пустое ведро.

— Что это вы, барин, выдумали? — испугалась она. — То наша бабская работа — по воду ходить, а вы идите, своим делом занимайтесь, мне совсем чуть осталось. Или медленно убираюсь? Зато чисто, после меня не то что за другими, перемывать не надо…

Но он все же не послушал ее и отправился следом с пустым ведром на пруд и сразу же заметил удивленные взгляды работающих мужиков, не привыкших к тому, что мужчина, а тем более хозяин имения, сам идет за водой.

— Не иначе как Дуняшка ему приглянулась, — тихонько шепнул один из них другому.

— Так и до греха недалеко, — согласился тот, — любят баре в чужом огороде спелые ягодки рвать да себе в рот класть.

— Он, поди, не знает, что у нее трое братьев, они, ежели чего, косточки ему живо пересчитают…

— Там поглядим, ладно, работай давай, а то сам Тимофей, ее отец, как раз сюда идет.

И действительно, чуть прихрамывая, к барскому дому направлялся дожитой мужик с окладистой сивой бородой у которого на стройке трудилось трое сыновей. Именно он и направил Дуняшу в помощь по просьбе Менделеева, а теперь решил поговорить с ним, увидев, как тот вышагивал с пустым ведром за ней следом к пруду.

— Слышь, барин, — окликнул он его, когда тот нес уже наполненное ведро, — ты, как погляжу, не своим делом занялся. Зачем девку позоришь? Ты ей кем будешь, что помогать вздумал?

От таких слов Менделеев растерялся, поставил ведро на землю и спросил:

— Собственно, в чем дело? И чем это я ее позорю? Ты, старик, говори, говори, да не заговаривайся. Мне что теперь, нельзя до собственного пруда дойти и воды зачерпнуть? Или ты мне указывать станешь, чем мне заниматься, а чем нет? Этак не пойдет. Ты у себя в избе командуй, а тут тебе воли никто пока не давал…

Почувствовав решительный отпор, тот на какое-то время растерялся, но потом продолжил уже более дружелюбно:

— Да я не о том, что ты ведра воды зачерпнуть не можешь, кто ж тебе то запретит. Но, сам посуди, люди смотрят и что видят?

— И что же они видят? Что я не так делаю?

— Все так, но тебе того не слышно, а мужики хихикать начали, что ты за девкой моей следом на пруд припустил. А ей зачем такая слава? Кто ж ее потом такую замуж-то позовет? Сам подумай…

— Ну, отец, знаешь, и порядочки тут у вас. Сам веришь, чего несешь? Я ж, ни от кого не скрываясь, не ночью, а средь бела дня на пруд пошел. И что с того, что дочка твоя там же оказалась? Мне что теперь, прежде чем пойти куда, осмотреться следует, нет ли кого поблизости, а то вдруг разговоры пойдут? Сам же ее ко мне в дом послал, не побоялся пересудов, а теперь, вишь как, на попятную повернул… Долго ли так жить будете, в темноте своей и убогости? Вон в городе барышни гуляют с молодыми людьми рядышком, и никто им худого слова не выскажет. А у вас… Все, как при царе Горохе: того нельзя, это не велено. Глаза-то разуйте, пора начинать по-людски жить, а не по варварски. — С этими словами он подхватил ведро и пошел в дом, оставив старика в полном недоумении.

— Так то в городе, там иные порядки, — только и сказал тот вслед ему и посмотрел по сторонам, как бы ища поддержки у остальных. Но все молчали и, опустив головы, продолжали работу, пряча косые улыбки.

— Вот точно тебе скажу, — проговорил негромко один из мужиков, когда старик отошел подальше, — добром это не кончится. Наши-то бабы отказались в дом к барину идти в одиночку, мало ли чего про них потом говорить станут. А Тимофей каждой денежке учет ведет, вот и польстился, дескать, барин ему заплатит хорошо за услуги дочкины. Точно заплатит, как обрюхатит ее, тот еще кобель, я таких издалека вижу, им верить ни в чем неможно…

Менделеев же, слегка обескураженный случившимся, спросил у Дуси:

— А ты что скажешь? Не боишься, что разговоры разные на твой счет пойдут, коль ты в доме у меня работаешь?

— Не без этого. Нашинских деревенских хлебом не корми, только дай друг дружку грязью обмазать, да на позор выставить. Вы просто порядков наших не знаете, вам простительно.

— Если так, то как дальше жить будешь? — спросил он ее с удивлением. — Действительно ведь, ославят, и женихи отвернутся.

— Плевать мне на них, все одно убегу в город и там где-нибудь работу найду. У нас уже несколько незамужних девок кто в Москву, а кто в Петербург тайком от родных сбежали и сейчас живут себе припеваючи. Вот и я не пропаду…

— Как же родители? Отец твой? Братья? Найдут и силой обратно вернут. Не боишься такого?

— Думала о том, думала, — продолжая заниматься уборкой, отвечала Дуняша, знаете что надумала? — Она таинственно улыбнулась и спросила: — Только обещайте, что никому о том не скажете…

— Хорошо, не скажу, обещаю, — улыбнулся он ей в ответ. — Может, решила за границу податься? Так туда без паспорта не пропустят, это я по себе знаю…

— Выходит, вы и за границей бывали? — широко открыла она глаза. — Вот здорово-то… Я бы тоже поехала… Посмотрела бы, как там люди живут…

— Да обыкновенно живут, примерно как и мы. Но ты что надумала? Уехать подальше? Так у тебя первый же полицейский паспорт спопросит, без него никак…

— Нет, я проще решила. Попрошусь для начала в монастырь трудницей. Там, говорят, можно жить при обители, а постриг не принимать сколько-то лет. А потом документ от них получу — и тогда уже в город. Вот. Только помните, молчите о том…

— Конечно, конечно, — согласился он, — ладно, на сегодня, наверное, хватит, и так все блестит. Спасибо тебе. Я через день домой поеду, а как вернусь, привезу тебе то, что обещал. Только ты приходи, слышишь? Я ждать стану…

— Куда ж я денусь, — ответила Дуся, поклонившись ему, — непременно приду. А с батькой своим поговорю, чтоб не думал обо мне дурно и другим пример не подавал. Он у меня такой, его в селе все побаиваются. А вам счастливой дороги. — С этими словами она выпорхнула и, легко ступая босыми ногами, по тропинке пошла меж работающих мужиков, что-то отвечая на ходу на их шуточки.

«Нет, такая точно не пропадет, — подумал Менделеев, — постоять за себя она может. Но до чего хороша девка, а ведь наверняка сама того не понимает…»

Глава шестая

Пробыв в имении несколько дней, Менделеев вернулся обратно в столицу в прекрасном настроении. Идя по улице, он видел в каждой проходящей мимо девушке Евдокию-Дуняшу и подсмеивался сам над собой, дескать, седина в бороду, а бес тут как тут в ребро впился. Радовала и уже выполненная работа на строительстве нового дома, задуманного им. Пусть не все так, как ему желалось, но, главное, дело идет. И подрядчик оказался на редкость старательным мужиком: при прощании сказал, что к осени главные строения должны быть закончены.

Оставалось наладить отношения с супругой, и он, зная ее слабость к сладостям, завернул по дороге в дорогой магазин, где готовили вкусные пирожные, и накупил целый пакет лакомств. Дома на этот раз он был встречен Феозвой в прихожей, чмокнул ее в щеку и вручил свой подарок. Та расцвела и сообщила, что обед почти готов, можно скоро идти в столовую. Поинтересовалась, как ни в чем не бывало:

— Все сделал, что хотел? Вижу, повеселел, а то уезжал туча тучей.

— Похвастаться особо нечем, но дело движется. Бог даст, осенью новоселье справим в нашей усадьбе. Съездила бы со мной хоть разок, тебе там понравиться должно.

— Конечно, съезжу, коль ворчать не станешь, вот только Володю боюсь одного оставить, а то опять недоглядят. — И она тяжело вздохнула.

— Так с собой возьмем! Какая беда. Там я с него глаз не спущу, пусть воздухом свежим подышит, для здоровья только польза будет. Тем более у меня помощница появилась, будет кому приглядеть за ним.

— Это что еще за помощница? — ревниво поинтересовалась та. — Знаю я тебя, ни одну девку мимо не пропустишь. Давно бы пора остепениться, а ты все по сторонам поглядываешь. И не стыдно при живой-то жене? Чего только тебе не хватает?

— Да всего мне вдоволь, всего. А без помощников нельзя. Не самому же мне в доме пол мыть и самовар разводить? Вот и попросил, чтоб направили кого в помощь.

— Надеюсь в возрасте тетка та? Степенная? В Бога верующая?

— Насчет Бога ничего не скажу, не интересовался как-то, а годков ей не больше двадцати. Но справная, все в порядок мигом привела…

— И у тебя еще язык поворачивается меня с собой звать? Совсем совесть потерял, обзавелся наложницей. Знаем, чем все это заканчивается, видать, в батюшку своего пошел, тоже бастрюков на свет без числа произведешь. Говорила мне тетушка, зря ее не послушалась в свое время…

Менделееву от слов жены кровь ударила в голову, и он гневно прикрикнул на нее:

— Ты имя моего батюшки не смей порочить. Мало ли что там про него говорили. Он человек добрый был, жалостливый. Всех под свое крыло принимал, кто без отца рос. Матушка и сестры старшие мне о том говорили. А твоя с четырьмя детками на руках мать разве замуж не выскочила за молоденького учителюшку? И он вас тоже всех принял. И еще потом наплодили. Разве не так?

— Да как у тебя язык поворачивается такие дурные вещи

о моей законной матери говорить?! Ты ее мизинца не стоишь. Она по закону с ним в божьем храме венчана и положенный вдовий срок отходила, а потом только замуж вышла. Тьфу на тебя за такие поганые слова! — Она было повернулась, чтобы уйти, но Менделеев не пустил, обнял, начал ласкать и тут же просить прощения:

— Извини, Физанька, само вот глупое слово вырвалось, неправ я и прощения мне нет. — И тут же ввернул: — Но и ты хороша, зачем моего батюшку покойного помянула? Знаешь ведь, как родительскую память берегу, и никому не позволю о них слова дурного сказать. Забудем, корми лучше мужа с дороги, а то оголодал до последней степени. А девку ту попрошу, чтоб заменили солидной теткой, как ты просишь. Согласна?

— Как скажешь. Да делай, что хочешь, я тебе в делах твоих не указ… За тобой разве углядишь, все одно сделаешь по-своему…

Уже когда сели обедать, Феозва вдруг ни с того ни с сего поинтересовалась:

— И как девку ту зовут?

— Какую девку? — удивился Менделеев, который думал уже совсем о другом и забыл о недавно случившейся ссоре.

— Помощницу твою. Кого же еще…

— А ту, что в Боблово? Евдокией кличут. У нее там трое братьев на стройке у меня работают, и отец за ней приглядывает, в обиду не дадут.

— Дуня, значит, — подвела итог Феозва, — красивое имя, что тут сказать. И сама, верно, ничего…

Но Менделеев счел за лучшее не отвечать…

Несмотря на все уговоры Феозва так и не выбралась в Боблово, находя то одну, то другую причину для отказа от поездки. Зато Дмитрий Иванович, едва освобождался от дел, тут же летел в Боблово, где строительство шло полным ходом, а он начал готовить поля для посевов: сделал из реек мерный циркуль в две сажени и обошел с ним все поля, записывая результаты обмеров. Следом за ним два деревенских мальчишки несли колышки, и он забивал их, отмечая в блокноте, сколько посадит ржи, овса, а что пустит под пары, отдаст в аренду. Мужики со стройки издалека наблюдали за ним и рядили меж собой, чем это занят барин.

— Может, хочет наши наделы к себе забрать? — высказал предположение один.

— Зачем ему наша земля, когда у самого ее вон сколько…

— Так им все мало, господам этим. Вот увидишь, попрет к нам, привезет землемера из города, а с тем не поспоришь. Вспомни, ранее, что не лето, собирали по дворам мзду для землемера откупиться, чтоб наделы по совести отводил, а не как барин велит.

— Не, этот чудной какой-то, ему не земля нужна, он, говорят, чего-то строить будет, видел, сколь леса да кирпичей навозили? Для чего это все? Наверняка построит себе еще одни хоромы.

— Куда ему? Он, похоже, один-одинешенек живет. Неужто этих не хватит?

— Чего там, поглядим. Староста просил сказывать ему все, что профешшор этот замышляет. У него в волости кум служит, доложит ему, а тот большую власть в правлении волостном, сказывают, имеет. Глядишь, заступится. Своего не отдадим…

Дуне, как и обещал, он привез несколько книг, купленных в книжной лавке. Она с горящими глазами приняла их и прижала к щеке, вдыхая запах свежей типографской краски.

— Нижайший вам поклон, барин, за подарок, верно, дорого стали? Не бойтесь, я отработаю. А можно я их к себе в дом отнесу? Буду там, как время выдастся, читать их, а то тут жалко на них время тратить, работы много,

— Поступай как хочешь, они твои. А это еще вот тебе подарки. — И он протянул ей несколько кулечков с конфетами и связку баранок.

Она зарделась, но приняла, сказав тихо:

— Не возите больше гостинцев, а то и впрямь разговоры разные пойдут. Этак разбалуете меня, потом отвадить не сможете. Ко мне так никто еще по-доброму не относился. Все только: «Дуська пойди туда, айда сюда…» Я к добрым словам дажесь совсем не привыкла… потому и в город хочу, там, говорят, все по- другому…

— Ладно, поговорим еще об этом, — ушел он от прямого ответа, — а сейчас у меня и впрямь дел полно. Время придет, тебя на помощь призову. Не откажешь?

— Да я что, я с радостью, — откликнулась она, так и светясь от счастья….

…Меж тем Менделеев занялся и вовсе чудным делом: объявил, что будет скупать у крестьян старые кости от забитой скотины. Тут они вконец всполошились и костей сдавать не захотели. Менделеев подошел как-то к ним, когда все собрались в кружок и обедали. Их бабы, принесшие им крынки с молоком и окрошкой, сидели в сторонке. Кто с ребенком на руках, кто вязал носки из овечьей шерсти, захватив предусмотрительно с собой, но большинство просто шушукались, похохатывая над чем-то, им одним понятном. Откашлявшись, он скрутил папироску, закурил, присел на обрубок бревна и спросил у ближайших мужиков, сидевших поближе к нему:

— Федор, вот скажи мне, ты скотину в этом году забивал?

— Ну… А чего, нельзя, что ли? Жрать надо чего-то, вот и зарезал бычка, съели давно. А чего вас мой бычок так интересует?

А кости от него куда дел?

— Как куда? В лог дел, куды все их сбрасывают. Чего не так?

— Ты, поди, слыхал, я просил ко мне кости нести, обещаю платить за них. Только почему-то не один из вас не отозвался на то мое предложение. Лень, что ли, вас всех обуяла или иное что?

— Старики не велят, — не глядя на него, ответил Федор.

— Почему не велят? Чем лучше, коль они в логу том будут лежать или у меня в дело пойдут? Ответь мне.

— Это в какое еще дело? Колдовать, что ли, на них станете? Вот-вот, старики так и сказывают, будто вы наверняка колдун и хотите всю нашу скотину извести. Не, не понесем…

Его поддержали остальные мужики:

— Невидаль какая — кости скотины собирать…

— Не к добру это, непонятно, чем та затея обернется…

Менделеев громко рассмеялся и начал объяснять:

— А клей для нужд разных вы из чего варите?

— Из рыбных костей, знамо дело. Он и зовется так: рыбий клей, что хошь клеит и держит хорошо.

— Вот видите, вы из костей клей варите, а я хочу кости на удобрения пустить, а перед тем сжечь на огне до пепла…

— Так кости не горят, пробовали, — отвечали ему мужики.

— Это что еще за удобрение? Сроду не слыхали…

— Да вы много чего еще не слыхали и слышать не желаете. А вот в Европе, там давно пользуются такими удобрениями, и урожаи у них в несколько раз больше, чем у нас, в России. И еще навоз на поля возят, а вы его подле двора складываете или на дорогу валите. Эх вы, темнота… — начал он горячиться.

— В Европе нехристи живут, а мы люд православный, крященый, все как положено. У нас свои законы. Зачем навоз на поля возить, какая с него польза, с навоза этого?

— Пусть по-вашему будет, не хотите — не надо, живите, как жили. Но с костями чего боитесь? Ничего с вашей скотиной не сделается, как жила, так и будет жить. Может, мне из волости начальство привести, чтоб опять с вас проценты требовать начали? Я ведь как обещал, так и сделал: пригрозил им, что в Петербург пожалуюсь на их самоуправство. Не трогают больше вас?

— Не трогают, — покорно согласились мужики.

— А я могу сказать, чтоб опять начали требовать, коль добром не желаете. По-людски прошу: продайте старые кости. Буду платить за пуд по полтиной.

— Сколько? — не поверили те. — По столько мы мясо продаем, а костям за что такая цена? Ой, нечистое это дело, старики верно говорят. Так дело до того дойдет, что потребуете, чтоб мы покойников своих из могил выкапывали да к вам несли… Не, не годится…

— А я согласен, — вдруг раздался молодой голос с конца поляны, — завтра же на телеге привезу, сколь войдет.

— Это кто голос подал? — оживился Менделеев. — А, вижу, Васька Зобнин. Вот и хорошо, уже что-то. В следующий раз я детишкам вашим карамельки и петушков на палочке привезу, они мне за конфетки всего натаскают, коль с вами не договорюсь. Да надо не забыть в волость заехать, — сказал он, вставая и направляясь в дом.

— Куда кости те сгружать? — услышал он, уже отойдя от поляны. Остановился и показал рукой в сторону старого сарая:

— Вот там и сваливайте, а я потом разберусь с ними сам. Благодарствую, мужики, уважили…

В следующий свой приезд он обнаружил солидную груду костей. Тут были и бараньи черепа, коровьи рога, бедренные кости и много подобного добра. Он спросил того же Ваську, взвешивал ли кто их, но тот отрицательно покачал головой, объяснив, что нет у них такого инструмента. Менделеев прикину на глаз, что там не менее десяти пудов, вынул бумажник и выдал парню положенную сумму, велев разделить со всеми.

Вечером он с местными парнишками развёл из плотницких отходов большой костер и велел таскать в него кости из кучи, щедро одаривая каждого леденцами и петушками. Вскоре вверх повалил белый дым, кости начали зловеще потрескивать, пожилые мужики набожно крестились и неопределенно крутили головами.

Молодые девчата, пришедшие вечером к своим отцам и братьям с угощением, закрывали лицо фартуками и испуганно выглядывали из-за них, смотря, как Менделеев длинной палкой мешал костер. Сидела рядом с ним и Дуняша, но как-то чуть в стороне от всех, то ли случайно, то ли потому как подружки начали ее сторониться из-за того, что она была взята помощницей в барский дом. Но Менделееву не было до того дела и он усиленно мешал костер и впрямь в этот момент походил на колдуна,　подтверждая тем самым самые мрачные предположения деревенских жителей о своей причастности к нечистой силе. Если бы он слышал, о чем говорили девчата меж собой, то, может быть, и насторожился. А двое из них обсуждали невиданный случай, произошедший с одной из них на днях:

— Слышь, знаешь, чего скажу, — шептала одна другой, — мы с Варькой в здешнем пруду искупаться вечерком хотели, только подошли, а оттуда раз… и русалка вынырнула, мы в крик и бежать… Ужас то какой!

— Старики говорят, раньше здесь тьма русалок была, а как в селе церкву сложили, так они все повывелись. А тут вот опять внове являться стали, — отвечала ей другая.

— Правильно старые люди говорят, что барин наш всю нечисть местную к себе переманит, а я еще не верила…

— Ой, девки, чует мое сердце, добром все это не кончится, беда будет.

— Какая?

— Да кто ж ее знает, что-то обязательно случится, не иначе…

Одна из девушек обратилась к Дуняше, надеясь, что Менделееву за треском костра будут не слышны ее слова:

— Дунька, ты у профешшора в доме часто бываешь, а правду говорят, будто он там колдовством занимается? Расскажи, а…

— Не знаю, не видела, — отвечала та сдержанно, — в одной комнате у него там книг разных много, только я не знаю о чем, хотя и читать обучена, а в другой всякие склянки стоят. А еще бутылки с надписями и порошками…

— Вино, что ли?

— Нет, что-то другое. Он их вместе смешивает, видела, как сыплет потом туда порошки, а оттуда дым идет, но чтоб пил, того не видела…

— Точно, духов вызывает, — прошептала одна самая бойкая, — а они потом скотину нашу по ночам душат, мне мамка о том говорила, когда у нас Зорька сдохла ни с того ни с сего. Точно, его работа…

подтверждая тем самым самые мрачные предположения деревенских жителей о своей причастности к нечистой силе. Если бы он слышал, о чем говорили девчата меж собой, то, может быть, и насторожился. А двое из них обсуждали невиданный случай, произошедший с одной из них на днях:

— Слышь, знаешь, чего скажу, — шептала одна другой, — мы с Варькой в здешнем пруду искупаться вечерком хотели, только подошли, а оттуда раз… и русалка вынырнула, мы в крик и бежать… Ужас то какой!

— Старики говорят, раньше здесь тьма русалок была, а как в селе церкву сложили, так они все повывелись. А тут вот опять внове являться стали, — отвечала ей другая.

— Правильно старые люди говорят, что барин наш всю нечисть местную к себе переманит, а я еще не верила…

— Ой, девки, чует мое сердце, добром все это не кончится, беда будет.

— Какая?

— Да кто ж ее знает, что-то обязательно случится, не иначе…

Одна из девушек обратилась к Дуняше, надеясь, что Менделееву за треском костра будут не слышны ее слова:

— Дунька, ты у профешшора в доме часто бываешь, а правду говорят, будто он там колдовством занимается? Расскажи, а…

— Не знаю, не видела, — отвечала та сдержанно, — в одной комнате у него там книг разных много, только я не знаю о чем, хотя и читать обучена, а в другой всякие склянки стоят. А еще бутылки с надписями и порошками…

— Вино, что ли?

— Нет, что-то другое. Он их вместе смешивает, видела, как сыплет потом туда порошки, а оттуда дым идет, но чтоб пил, того не видела…

— Точно, духов вызывает, — прошептала одна самая бойкая, — а они потом скотину нашу по ночам душат, мне мамка о том говорила, когда у нас Зорька сдохла ни с того ни с сего. Точно, его работа…

На другой день он с помощью Дуняши сгреб костную золу в рогожные кули и снес их под навес, чтоб не намочило дождем.

— Зачем это вам? — поинтересовалась она.

— Землю удобрять стану, чтоб урожай лучше был. Но этого мало, сейчас мы с тобой станем удобрения готовить. Видела у меня бумажные пакеты в кладовой с разными химикатами? Вот из них и сготовим…

— С чем? — не поняла она и переспросила: — Хим-катами? Слово-то какое непонятное. Что означает?

— Химия, значит. О ней тут еще никто слыхом не слыхивал. А мы их смешаем, потом рассыплем по полю, вот они уже станут зерно питать разными элементами, которых земле этой не хватает.

— Чудно вы как-то объясняете. На нашей земле и так все растет, только не ленись, ухаживай… Хуже от того не станет?

Но отказать хозяину она не могла и покорно подчинилась, надеясь, что об ее участии никто не узнает. Они прошли в дом, где Менделеев стащил в одну комнату бумажные мешки с разными надписями на них, рядом разложил такие же мешки, но пустые, а на стол поставил большие весы и набор гирек. Дуняша смотрела на все его приготовления широко раскрытыми глазами, но спрашивать что-то опасалась, ожидая, что он сам ей объяснит, и лишь помогала ему расставлять все на свои места.

— Вот человек что ест? — спросил он ее, не теряя времени и насыпая на одну чашку весов какой-то порошок, потом, убедившись, что насыпал достаточно, высыпал его в один мешок и добавлял из следующего пакета другое вещество, взвешенное на весах, очень похожее не мелкую соль.

— Разное, — отвечала ему девушка, — и хлеб и молоко, и мясо…

— А еще сыр, творог, и овощи, и фрукты, и зелень разную. Если ему чего-то в пище недостает, то всяческие болезни могут приключиться. Так и с растениями. Они из почвы все берут, что в ней имеется. А почвы разные бывают. Вот я пробы из земли　взял, которую прежний хозяин засевал, и установил, чего ей не хватает.

— Как чудно! — рассмеялась она. — В земле всего в достатке. На ней и цветы полевые растут и деревья. И никто в нее, в землю, никогда ничего не подсыпал. Мудрено вы как-то говорите. Мы вот, к примеру, мясо не каждый день едим и все, слава богу, живы здоровы. И остальные так живут, а уж земля и подавно…

— Тогда скажи мне, почему ту же рожь не каждый год на одном месте сеют, а другое поле под нее отводят? Или горох, к примеру. Потому как почва истощается и ей отдохнуть надо. А уж через два-три года можно обратно возвращаться. Раньше, в старину, когда кругом леса росли, их вырубали, ветки и деревья сжигали и на том месте хлеб сеяли. Он вырастал такой, что нам и не снилось.

— О том слыхала, на гарях всегда посевы дружно принимаются, но и сорняков много там бывает, — вставила слово Дуняша.

— Правильно говоришь, потому как зола удобрением служит, а потом ее растения впитывают — и все, шалишь. Надо новую гарь готовить. Этак можно все леса в округе под топор пустить. Помяни мое слово, придет время, когда все будут такие вот удобрения по полям сыпать.

— Ой, что-то не верится, засмеялась она, — наших мужиков ни за что со своего не своротишь. Они как привыкли жить, так и станут.

— Оно и худо, в Европе давно уже это поняли, а у нас, в России, все по старинке, по-дедовски. Ладно, где почвы черноземные, а как быть там, где за несколько столетий они истощились и урожай на них совсем никудышный? Слушай меня, Дунюшка, слушай, авось да пригодится… — ласково наставлял он ее.

— Зачем мне все это? — отмахнулась она. — Все одно спину гнуть, как остальные, не буду, а в город подамся. Но интересно сказываете, вы говорите, говорите, мне нравится, что вы мне разные разности рассказываете, у вас сразу голос другим становится, как у батюшки в церкви…

Так они за разговорами развесили и рассыпали по пакетам все вещества, что предназначались для будущего удобрения полей, и Менделеев, проводив девушку, стал собираться к отъезду.

Глава седьмая

Прибыв в Петербург, он нанял извозчика и велел ему отвести его в магазин, который занимался поставками из-за границы разных сельхозорудий. Там он направился прямиком к хозяину и долго выбирал нужное, на его взгляд, оборудование для вспашки и засева пахотной земли в усадьбе. Решил заказать самое необходимое, но хорошего качества оборудование, какого в России почти никто не использовал, полагаясь на дедовские методы. Из всего перечня, предложенного хозяином магазина, он выбрал английский инвентарь: плуги, бороны, сеялки рядовые, почвоуглубители. Из американского оборудования он заказал молотилку с соломотрясом, работающую как от конского привода так и от паровой машины. Последнюю ему особо хотелось заиметь, чтоб не нанимать лишних рабочих для обмолота хлеба. Процесс, как известно, едва ли не самый трудоемкий и требующий немедленного обмолота снопов. Иначе можно и прозевать и потерять весь урожай, в лучшем случае пустить его на корм скоту. А быть в зависимости от нанимаемых работников ему просто не хотелось.

Однако когда хозяин назвал сумму, то он понял, своих денег не хватит, за один раз он не сможет рассчитаться, и прикинул, где бы можно занять требуемые деньги. Вспомнились слова купца, у которого он выиграл в шашки часы, а их еще предстояло сдать в ремонт, подумал он, что можно продать часть леса. Спросил об этом хозяина, тот обещал посодействовать и попросил адрес, куда можно направить желающих. И как ни жалко ему было продавать лес, но иного выхода он не видел. К тому же хотелось еще купить в зиму нескольких коров и хотя бы пару лошадей, а значит, нанимать работников, которые бы за ними ухаживали, И на все это требовались немалые деньги, которых у него не было.

И действительно, хозяин магазина сдержал свое слово, и через несколько дней на квартиру к Менделееву пожаловали покупатели. Они переговорили, сошлись в цене и узнали, когда можно заняться порубкой. Им хотелось сделать это как можно быстрее. Потому Дмитрию Ивановичу пришлось тут же собираться в дорогу, опять оставив Феозву одну с ребенком. Приглашать ее с собой он просто не решился, заранее предвидя отказ.

В этот раз он решил непременно навестить Ильина, с которым давно не виделся, и посмотреть, как у него продвигаются дела со строительством дома, куда он собирался на зиму переселиться с семьей. К тому же участок леса, который он решился пустить под вырубку, находился впритык с землей, занимаемой его товарищем. Самому же ему требовалось тот лес осмотреть и отметить деревья, годные к продаже. Самые старые из них он решил оставить, чтоб потом разбить там еще один парк, состоящий сплошь из вековых вязов.

Стройка на землях Ильина велась вяло и, похоже, без особого к тому желания четверых набранных для этой цели строителей. Пятым был подрядчик, руководивший строительством. Ильин решил ограничиться одним этажом, видимо, тоже исходя из экономии средств и возможностей. Зато дом он решил строить полностью кирпичный. Менделееву его замысел понравился и он решил, что если у того хватит средств и будет желание свой новый дом отштукатурить, то со временем выглядеть он должен совсем неплохо. Сам будущий хозяин пока обосновался в крестьянской избе у одной одинокой старухи, не считая это чем-то зазорным или неудобным для себя. Сейчас он был на стройке и спорил о чем-то с чернявым подрядчиком, смахивающим обличьем и повадками на цыгана. Увидев Менделеева, Ильин заулыбался и направился к нему, оставив подрядчика стоять в полном одиночестве с открытым ртом. Обнялись, присели здесь же на штабель из сырых досок.

— Как погляжу, к зиме тебе, Николаша, никак не успеть. Мужики больно ленивые, а может, еще и пьющие. Где таких набрал?

— Так подрядчик мой их привел. Нахвалил, наобещал десять коробов, а дело не идет. Едва глухую стену до нужного уровня вывели. Опять же, ежели их прогнать, где других найти? Совсем работа встанет, — отвечал тот. — Не получится осенью, до весны подожду. Может, за зиму и найду кого.

— А ты загляни ко мне в усадьбу ближе к вечеру. Мой подрядчик из города как раз вернется. Он у меня башковитый, не зря мне его присоветовали, слова плохого не могу о нем сказать. Он тебе, глядишь, найдет каменщиков подходящих, тогда, может, и до осени успеете закончить.

— Вот спасибо, а то сколько со своим ни ругаюсь, а толка никакого. В Клину его нашел, когда кирпич выбирал. Другого не было, потому сразу и согласился, а теперь вот жалею. Сроду строительством не занимался, теперь учусь. А то ведь не знал даже, как известь гасят.

— Зато ты в своем красильном деле знаток едва ли не лучший в России. Из-за рубежа к тебе за советом едут. Правильно говорю?

— Бывает, что и оттуда, — скромно согласился Ильин. — Так я тому едва ли не с юности учился, в Германии, опять же стажировался у знатоков, тоже не сразу понимать начал что к чему.

— Взял бы да обучил своих крестьян, вот бы тебе и прибыток вышел. Завел две-три красильных мастерских, брал бы заказы из Москвы, из других городов. А то, помню, у нас, в Сибири, как холсты красили: по весне, когда малые речки, что с болот текут, и потому все буро-коричневого цвета от коры ивовой и тальника по берегам растущих, то прямо в их воде и красили одеженку свою.

— Это как же? — заинтересовался тот. — Чего раньше никогда не рассказывал?

— Да все случая не было, о другом разговоры вели. А тут вот вспомнил. Так они, значит, бабы или мужики с портами или рубахами по весне в воду забредут, к стволам деревьев водой затопленных одежку свою попривязывают на пару дней, а то и поболе. И все, готово.

— Что готово? Потом как?

— А все. За пару дней одежда в коричневый цвет и окрашивается. Носи на здоровье, пока не износишь.

— Ага, до первой стирки. Знаю я такую методу. Полный примитив. Не держится та краска долго. Как постирают, то она становится, как шкура у пегой кобылы, вся пятнами.

— Значит, они рецепта нашинского, сибирского, не знали, — хитро ответил Менделеев.

— Что еще за рецепт? Квасцы, что ли, добавлять?

— Где ты в деревне квасцы возьмешь? Нет, нужно прежде ту рубаху или штаны пропарить хорошо и в соли выдержать. Вот тогда краситель от деревьев тех хорошо на холсте держится, и одежда та не линяет по многу лет. А если плохо вьппло, невелика беда. Жди следующей весны — и вновь айда на речку. Теперь понял?

— Ты, Дмитрий Иванович, сам не замечал, что иногда словно деревенский мужик изъясняться начинаешь? Не знал бы тебя, не проверил, что при профессорской должности состоишь. Откуда в тебе эта мужицкая закваска сидит?

— Эх, Николаша, Николаша, точно говоришь, сидит, и ничуть того не стесняюсь. Я уж сколь разов тебе сказывал о предках своих. Это ты из потомственных дворян вроде как вышел, а у меня совсем иная история была. Про дворянство мое, отцом выслуженное, ты знаешь, недавно поминал о том. А вот детство свое с малых лет в деревне на стекольной фабрике провел. Как раз среди мужиков. У них и говору этакому выучился. И не жалею. Да. На нашинских мужиках вся Россия держится. Вот того же остяка или иного инородца и в голову никогда не придет мужиком назвать. У них и обличье-то больше бабское, даже бороденка растет жиденькая, как на старой березе, клочьями. И ходят они до сих пор в халатах, зато гонору в них по самый край, чуть что — и выплеснется. А местный мужик из себя незадиристый, ровный, тихий, слова лишнего никогда не скажет. Трудиться привык от зари до зари. А если денег не заплатят, то еще и спасибо скажет, что палкой не побили или кнутом за спрос его не перепоясали. Вот ведь народец какой, а нас всех кормит, хотя сам по большей части впроголодь живет. Зато мы все: «мужик да мужик, морда лапотная». Не заслужил он того. Так что я, не знаю, как ты, а вот горжусь, коль кто меня мужиком назовет. Так-то вот…

— Ой, Дмитрий Иванович, разве я с тобой не согласен. Правильно говоришь. И во мне, ежели разобраться, дворянство этого сидит не больше, чем соли в кастрюле с борщом. Щепотка разве что. Но вот так, как ты можешь крутое словечко загнуть, мне, признаюсь, не дано. Может, потому, что меня с малолетства в закрытый пансионат определили, а потом университет, а что дальше, ты сам не хуже моего знаешь. Но только вот хочу тебе сказать. Ты не больно своим мужикам доверяй, которые у тебя строительство ведут. На днях не от них самих, а от других людей, что в этой самой деревне с твоими строителями бок о бок живут, слышал про тебя слова нехорошие. Знаешь ли ты, в чем они тебя обвиняют?

— Откуда ж мне знать. Мне они в глаза сказать боятся, знают мой крутой нрав, могу и по шее надавать и вон выгнать. Хотя догадываюсь, о чем речь идет. Говори, послушаю, тогда точно знать стану, в чем перед ними вина моя.

— И совсем не вина, а слухи разные деревенские. Такое, считай, в каждой деревне услышать о ком-то можно…

— О дурачках деревенских, что ли? — перебил его Менделеев.

— Тоже мне, сказанул. Дураком кто тебя назовет. Да уж лучше бы так назвали, чем колдуном…

— Как говоришь? Колдуном? Ничуть не удивил. Наша химическая наука откуда пошла? Не хуже моего знаешь, от алхимиков. Они первые опытами разными занялись, все философский камень искали, разных ядов наоткрывали. Или аптекари, что народ лечили, снадобья готовили, микстуры разные. От них все и повелось. А кем их в народе считали? Правильно, колдунами и никак иначе. Так чему ж удивляться, коль и меня этим же словом кличут? Но ты, кажись, другое что хотел добавить? По лицу вижу. Извини, коль перебиваю, просто боюсь мысль потерять. Да и спешу, собрался часть леса своего продать, как всегда, деньжат, будь они неладны, не хватает. Вот и нашел покупателей, а весь лес сподряд валить не хочу позволять, потому надо зарубки сделать, какие на вырубку сдать, а что оставить под парк. Нам через сто лет люди спасибо скажут, кто потом на этой земле жить станет.

— Удивляюсь я на тебя, Дмитрий Иванович. Так вот глянешь на тебя со стороны — чудак чудаком. Копошишься вечно со своими бумагами и склянками, химикатами, а тут такую стройку затеял, будто не на одного себя, а на целый выводок из десятка семей. Я вон скромненько на пяток комнаток с кухонкой вместе заложил хоромы свои, а ты точно дворец возводишь. Для кого, спрашивается? Вы с Феозвой и Вовкой своим и в трех комнатах, глядишь, разместитесь, тем более что сам ты из поездок не вылазишь, и не думаю, будто бросить это дело собираешься. Вижу, по душе тебе с народом знакомиться, вокруг себя химиков со всей земли собрать. Согласен, одобряю. А вот о том, что ты еще на сто лет вперед заглянуть пытаешься, то мне совсем непонятно. Мало кому это сделать удавалось. Разве что один Леонардо пробовал, и то никто его задумок не понял. И тебя не поймут. Помяни мое слово.

— Разве в этом дело? Поймут меня или не поймут. И ладно. Мне же одной жизни мало, хочется знать, что там потом будет, коль самому не удастся пожить в то время. Понимаешь, любопытен я от природы. Таким уж уродился. Понять, что сегодня вокруг творится, на то большого ума не надо. Уж извини, если обидел тебя этим. Не о тебе речь, а об моих думках. Я не звездочет, не предсказатель какой, но знать хочу наперед, что не зря своим делом занят. Уверенность мне нужна в том, что труд мой востребуют и потом, после моей смерти. Иначе зачем начинать что-то… Или ты иначе думаешь?

Менделеев только сейчас заметил, что к ним подошел чернявый подрядчик и, не желая перебивать разговор двух господ, стоит, молча переминаясь с ноги на ногу. Но Ильин хоть и увидел его, но молчал, ожидая, когда их разговор закончится. А сейчас он решил узнать, что за нужда у подрядчика, и подошел к нему, оставив Менделеева одного. Но и сам Менделеев сразу поднялся и пошел к бричке, желая закончить свои дела. Ильин же, заметив это, бросил подрядчика и поспешил к нему.

— Дмитрий Иванович, я тебе главного и не сказал, а то ушли куда-то в сторону, как обычно. Может, останешься ненадолго, а то у меня на душе неспокойно как-то…

— Так говори, — ответил Менделеев, садясь в бричку, — мне тоже поспешить надо, чтоб засветло успеть, а то солнце скоро зайти обещает или дождь начнется, видишь, все небо тучами обложено.

Ильин начал рассказывать, какие до него доходят слухи от местных мужиков, будто бы Менделеев у себя в доме занимается колдовством и еще одну молодую девку этому делу учит.

— Ты бы поостерегся, а то время сейчас неспокойное, подпалят с четырех сторон, и концов не сыщешь. А то еще чего хуже… В них злобы знаешь сколько сидит против нас, что землю вокруг скупили, а им крохи остались? Словами не передать…

— А-а-а, ты опять о колдовстве моем? И будто одну девку тому делу учу… Глупости все это, от темноты их беспросветной, не верь! Побоятся против власти идти, а власть на нашей стороне, как же иначе. Пусть болтают, чего хотят. Мне что с того? Нынче за это на костер не отправляют и в Сибирь не сошлют. А если и сошлют, то хоть родных повидаю, — закончил он со смехом и хлестнул запряженного в бричку мерина, помахав Ильину шляпой на прощанье. Тот лишь развел руками, сплюнул и прокричал вслед:

— Ну, мое дело — предупредить, а там поступай как знаешь. Гляди, как бы чего худого не вышло… — Но Менделеев вряд ли услышал его слова, а все подхлестывал ленивого мерина, упорно не желавшего переходить на рысь.

Глава восьмая

Проданного леса как раз хватило на оплату сельскохозяйственной техники, которую обещали ему поставить через пару недель. До этого он купил двух дойных коров голландской породы и вороную кобылу Галатею, а в придачу к ней и жеребца для собственных разъездов по кличке Давид. Их предстояло как-то доставить в Боблово, тем более что конюшня для их содержания была практически готова. Он опять обратился к всезнающему подрядчику Лузгину с просьбой найти людей сопроводить купленную скотину в Боблово, и вскоре к нему домой явились двое справных мужичков и заявили, что берутся за столь непростое дело. Менделеев поинтересовался, как они собираются транспортировать коров, одна из которых, по словам хозяина, к тому же стельная.

— Гнать их своим ходом никак нельзя, не выдержат дальней дороги. Можно, конечно, железной дорогой, но дело хлопотное, да и дорогое. А вы как предлагаете? — придирчиво выспрашивал он мужиков.

— Само собой, хлопотное дело — скотину везти за несколько сотен верст. Но мы вот несколько раз подряжались в Херсон и в Киев доставлять и лошадей и коровок. Хозяевам обходится в два раза дешевле, чем по железке их везти, — отвечал один с курчавой, вьющейся колечками бородкой. — Да мы могем, коль требуется и любую птицу, хоть кур, хоть гусей или там индюков дажесь в Сибирь доставить. Было бы на то желание.

— И как вы собираетесь это делать? Они ведь на телеге спокойно стоять не будут, вес у них немалый, за сотню пудов. И кормить их чем-то по дороге требуется. Я уж голову ломал и так и эдак, ничего придумать не мог, вот решил к знающим людям обратиться. Научите меня, неразумного, вашим премудростям, буду весьма благодарен…

— Все верно говорите, ваше благородие, просто так они на телеге стоять не будут, тут особой конструкции сооружение нужно, типа цыганской кибитки, сверху и с боков закрытое на случай, если вдруг дождик пойдет. Мы до всего своим умом нашли, и не сразу, но сделали пару таких повозок. Слон, конечно, в них не поместится, а скотина любая входит, и для корма еще место остается.

— А кочки, рытвины на дороге? Они же и поломать могут вашу кибитку.

— Да никогда. Я все еще не рассказал до конца…

— В секрете держите? Так понимаю? — с улыбкой спросил он смекалистых мужичков, которые все больше начинали ему нравиться. — Я ведь вас не из простого любопытства расспрашиваю. Мне иногда для работы с вокзала всякое хитрое оборудование бывает нужно перевести. Обычный ломовой извозчик без опыта одни осколки может доставить. Так что наперед хочу знать, нельзя ли и потом с вами дело иметь, коль нужда такая возникнет.

— Почему ж нельзя, мы народ покладистый, в любое время зовите, коль других заказов срочных нет, возьмемся с превеликим удовольствием и цену великую не запросим.

— Так расскажите, как коровушек моих сохранить в пути собираетесь?

— Очень просто. Видели когда-нибудь, как коней подковывают? — Менделеев согласно кивнул головой. — Жердину им под поднятую ногу засовывают, и никуда он не денется, кузнеца не лягнет, будет смирно стоять. Есть и такие, что биться начинают, тогда с ними иначе поступают, но не о том речь. У нас же приготовлены петли сыромятные, прочные, мы их под брюхо скотине подводим и крепим к стойкам по углам телеги. Ноги при том свободными оставляем, чтоб переступать могли. Но вот упасть ни в ту, ни в другую сторону у них никак не получится. А кормить и поить их на ночных остановках станем. С собой специальный помост берем, по которому коров с телег сводим. Само собой, косу-литовку с оселком, чтоб им травки подкосить на остановках, ведро под воду, мучицы мешок для прикорма. Соли с полпуда. Вот и вся амуниция наша…

— Ай молодцы, ай умельцы! — громко воскликнул Менделеев, хлопая их по широким плечам. — Вот ведь какой народ у нас в России, до всего сам дойдет и самое простое решение найдет. По рукам, согласен доверить вам дорогих коров. А уж кобылу с жеребцом, думаю, без меня сообразите, как доставить.

— Да вы не сумлевайтесь, ваше благородие, само собой, сообразим, имена только их скажите, клички, то есть. Лошадки любят, когда каждую из них величают так, как они к тому привыкли.

На том и расстались. Через две недели от Лузгина пришла телеграмма, что скот доставлен в имение в лучшем виде и им наняты доярка с конюхом и закуплен у крестьян стог сена. На другой день Менделеев помчался в Боблово, чтоб проверить и самому проследить, как разместили доставившую ему столько хлопот скотину. Все оказалось в лучшем виде, и он впервые после Аремзян выпил целую крынку собственного парного молока. Коровы мирно паслись на ближайшем лугу и никакого беспокойства от перемены места жительства не проявляли. Зато крестьяне из числа строителей жарко обсуждали качества заморской скотины, выказывая недоверие к их внешнему виду:

— Это почему же они комолые? Куда рога свои подевали? Как же их в стойло вести, если веревку некуда накинуть? Не дело…

— Да и вымя до самой земли достает, зимой поморозят его ненароком, — вторил ему другой.

— Хлопот с ними не оберешься, не то что наши исконной местной породы. Хоть и молочка иногда не больше кружки дают, коль бескормица случится или там хозяйка захворает, зато сами корм себе всегда добудут.

— А ежели волк? Чем она от него оборону держать будет?

— Так она выменем своим любого волка так приголубит, что он наутек пустится, — шутил пожилой плотник, занятый изготовлением дверных косяков.

— Одно название, что корова, она, поди, жрет за троих таких, как у нас в стаде. А где для такой быка найти? Наш так точно не совладает, куда ему на нее вспрыгнуть, не попадет… — Все дружно хохотали, веселя тем самым Менделеева, который тут же с удовольствием слушал их шутки и даже не пытался заступиться за вновь приобретенную скотину, понимая, все бесполезно. Мужики опровергнут любые его доводы, не желая отказываться от своих старых навыков и привычек.

Удивительно, но они обходили молчанием красавцев-коней, тоже пасшихся стреноженными неподалеку. Молчали, и все. Ни словечка. Ни доброго, ни плохого. Они для них как бы вообще не существовали, поскольку для работы, на их взгляд, были и вовсе неприспособленны.

Это и веселило и печалило Дмитрия Ивановича, поскольку он все яснее и отчетливее понимал, насколько кажется невыполнимой поставленная им перед самим собой задача по переустройству России. Тут хоть Всемирный потоп начнись, но мужики, а бабы вслед за ними, отнесутся к нему со своей философией и посчитают его очередным божьим наказанием за их большие и малые прегрешения. И вряд ли шевельнут пальцем, чтоб спасти себя и своих детей.

«Нет, — думал он, — тут надо, прежде всего, человека переделывать, тогда и наука сдвинется, пойдет следом, станет востребованной. А пока чего им нового ни предложили, агрегат какой или иное что, они его или обсмеют, или плеваться станут, а то и за батожье возьмутся, разломают без всякого сожаления, но ни за что не примут. И ведь забитыми их никак не назвать, взять тех же мужиков, что придумали, как скот на телегах перевозить. А надо будет, при их смекалке и на Луну доставят, ежели необходимость в том почувствуют.

Сейчас же в деревне живут пусть порой голодно, но ведь живут и не жалуются. Правда, богатым привычно завидуют, хоть и скрывают это, но считают, будто бы богатство то Богу неугодно. Кто это только выдумал? Действительно, если разобраться, то все православные святые — или бессребреники, или убогие люди, жившие не для себя, а для чего-то другого. Чаще всего ради загробной жизни. А рая на земле быть просто не может. Вот разные там революционеры и смутьяны исподволь, а то и впрямую подзуживают их подняться против богатых людей, поделить все меж собой и жить дальше, как раньше жили. Добром все это не кончится. Им дай всем по мешку золота, и что они с ним сделают? Или зароют на черный день, или накупят барахла всякого, а потом еще остатки пропьют и лишь после успокоятся. Даже обрадуются тому и будут дальше жить впроголодь, собирая крохи со своих наделов…»

Но, несмотря на все сомнения, его не оставляло желание показать всем, как можно с той же самой земли собрать урожай в несколько раз больше, приложив для того совсем незначительные старания. И выписывал он племенной скот и новейшие плуги, сеялки, молотилки не столько для себя, сколько для живших по соседству крестьян. Он сознавал, что недалеко ушел от народников, учивших крестьян грамоте бесплатно. Только по своей собственно методе. Но очень сомневался, воспримут ли они его опыт. Но бросать начатое не хотел. Чтоб доказать хотя бы самому себе, что выбрал правильный путь, а все остальные пусть решают — идти ли следом или оставаться и дальше у разбитого корыта…

Вскоре, как ему было обещано, подошло закупленное им оборудование для вспашки и сева. Семена он привез заранее, и оставалось лишь вспахать долгое время стоявшие без обработки поля под засев озимых. Но еще до сева он хотел внести туда удобрения, которые долгое время готовил из нужных для того химических элементов, устроив в Боблово, в старом доме, небольшую походную лабораторию. Их у него получилось около мешка, и он, не желая никому доверять это непростое дело, решил сам внести удобрение на свежевспаханную землю.

Выписанный им английский плуг мало напоминал те, которыми пользовались по всей России. У него было три лемеха, крепившихся на подвеску, по бокам два металлических колеса и сиденье для пахаря, с которого он управлял запряженными в плуг лошадьми и специальным рычагом регулировал глубину вспашки. Своих лошадей Менделеев запрягать в плуг не рискнул и попросил мужиков дать ему на несколько дней пару привычных к такой работе коней. Те привели ему двух добрых меринов и сноровисто запрягли их в невиданную досель машину.

Дмитрий Иванович взялся провести первую борозду сам, выставил примерную глубину пахоты и щелкнул вожжами. Лошади легко пошли по полю, оставляя после себя вздыбленную землю. Крестьяне бежали следом, не веря своим глазам, что можно, не прилагая особых усилий, вот так пахать землю. Когда борозда уткнулась в край поля, то Менделеев растерялся, как повернуть в обратную сторону. Тут к нему подскочил самый бойкий из всех — Федька Кузнецов, и перехватил вожжи, запрыгнул на седелко и потеснил хозяина.

— Слышь, барин, давай дальше я сам, а то и пашню свою попортишь и струмент новый поломаешь…

Менделееву ничего другого не оставалось, как спрыгнуть на землю и наблюдать, как тот ловко управляется с незнакомым ему ранее устройством. Федор сделал несколько кругов и остановился, давая передохнуть лошадям.

— Сказка, а не пахота. Даже не верится, что можно без устали вот так за день цельный надел перевернуть, — проговорил он, сворачивая самокрутку.

— Хотел бы такой у себя в хозяйстве завести? — спросил с надеждой в голосе Менделеев, думая, что тот сошлется на цену или на что другое. Но ответ Федора и вовсе удивил его.

— Н-е-е-е… зачем мне такая игрушка. Баловство это, а не работа.

— Это почему вдруг? — удивился Менделеев.

— Баловство потому как, — повторил тот, — земелюшку нашу чувствовать надо, а не рвать чем попало. Ей ведь тоже больно бывает, а как она о своей боли даст тебе знать, когда ты вон где сидишь и голос ее не слышишь…

— А с сохой когда, разве слышишь?

— Само собой. Коль глубоко возьмешь, то стон идет оттуда, из глубины, а следом глина, как слезы земляные наружу лезет, сразу и остановишься, выше возьмешь.

— Так и здесь все так же. Бери сколько нужно по мерке. Глубже плуг сам не пойдет и никаких стонов не услышишь.

— Неправильно это, — не сдавался тот, — не зря старики говорят, что нож в землю грех великий — вонзать. Она тебе этого не простит и отомстит обязательно. И знать не будешь о том, а придут в дом твой одни гольные несчастья…

— А сохой, значит, можно?!

— Над сохой молитва читана, батюшка ее святой водой перед каждой пахотой окропляет, а мы молитву читаем, прощенья просим. Потом только после большого молебна пахать принимаемся.

— Чего ж у вас со святой водой и молитвой урожаи такие, что едва хватает до весны с голоду не умереть?

— То как Бог даст… Иной год урожай такой — и в сусеки не входит, на продажу везем. А иной раз, правду, барин, говоришь, едва до весны хватает дожить, семена в долг берем. А как иначе? Иначе не бывает…

— Да чего с тобой говорить напрасно, не своротишь, как пень замшелый. Будешь на своем стоять, — махнул рукой Менделеев. — Ты лучше скажи, берешься все поле вспахать за пару дней? За работу рассчитаюсь отдельно.

— Чего ж не вспахать, деньги ваши. Мужики бы только коней не забрали… А так потихоньку-помаленьку за пару дней с перекурами закончу, глядишь.

— С мужиками договорюсь, а пока давай далыце. — Менделеев чуть помолчал и добавил: — с божьей помощью…

— Оно само собой… И Федор вновь взялся за вожжи…

Как Менделеев и предполагал, вспашка была закончена в предполагаемый им срок. Вечером второго дня Федор подъехал к сараю и распряг лошадей, дождался расчета, а потом спросил:

— Боронить как станете? Тоже своими новыми игрушками?

— Да нет, бороны все те же, что и раньше, но, в отличие от ваших деревянных, из железа откованы. У них поломки не бывает. Возьмешься, как отдохнешь?

— Извиняй, барин, но мужики наши больше лошадей своих не дадут, а моя кобыла старенькая уже, чтоб железную борону по полю таскать. Уж как-нибудь без меня…

Менделеев не знал, что ответить ему, и глядел вслед согбенной от усталости фигуре парня, плохо понимая причину отказа. Вроде заплатил хорошо и ему и хозяевам лошадей, но они все одно чем-то недовольны. А чем, он пока понять не мог, но решил, пройдет время и они, как это обычно случается, сменят гнев на милость. Пока же нужно было срочно вносить в сырую почву удобрения, чтоб потом их заборонить, и лишь после того начинать сев.

Глава девятая

…На другой день он подвез на телеге к полю мешки с золой и приготовленные им вместе с Дуняшей минеральные удобрения. Она тоже пожелала участвовать в этом и подавала ему мешочки со смесями, которые он насыпал в приготовленное специально для этого решето, закрепил его на лямках, перекинутых вокруг шеи, как это делают обычно сеятели, разбрасывая зерно. После чего начал трусить содержимое мешков поверх вспаханной и еще не успевшей затвердеть земли.

Однако не успел он дойти до конца поля, как увидел, что к Дуне подошел ее отец, что-то строго сказал, указывая рукой в сторону деревни. Она попробовала возразить ему, но он грозно поднял руку, и девушка, низко опустив голову, пошла в село. Сам же Тимофей так и остался на краю вспаханного поля, видно, собираясь дождаться возвращения Менделеева. Вскоре к нему присоединились и прочие, побросавшие работу.

Когда он подошел к ним, то Тимофей, едва сдерживая кипевшую в нем злость, спросил с вызовом:

— А ну, барин, скажи нам, зачем нашу землицу своей солью солишь?

— Чего? — не понял тот.

— Соль зачем на нее сыплешь? Ведь ничего потом на ней не вырастет! Загубишь матушку-кормилицу, и все дела…

— Так то соль не настоящая, что мы в пищу употребляем, а с микроэлементами, она как раз для земли полезна, потому как　ей их не хватает.

— Нет, зря ты этим делом занялся, нельзя так… Да еще дочку мою неразумную тому учишь. Не ждали мы от тебя такого…

— Чего не ждали? — удивился он. — И дочку твою химии учить — пустое дело, просто помогала мне, не более того: то подай, это принеси. Как понять не можете, я ж стараюсь, чтоб урожай у меня добрый уродился. Вот увидите по весне, рожь взойдет в несколько раз лучше, чем на ваших наделах. Уж поверьте мне. Да что там говорить, все сами увидите…

— А вот ежели тебе на ранку соли насыпать, то как оно тебе покажется?

— Щипать станет, кто ж того не знает…

— Вот и земля так. Она сейчас плугом израненная, ей надо дать в себя прийти, потом уж семена сыпать и боронить. А ты чего творишь? На раны ей соль сыпешь! Из нее же стон идет, которого ты не слышишь, — не унимался старик.

— Да откуда тебе-то знать, стонет земля или нет? Глупости это все, бабьи сказки… Вы привыкли верить во всякие чудеса и ничего слушать не хотите.

— Ну, коль ты добром не понимаешь, мы тогда работу бросаем и уходим. И к нам в село больше не ходи, прикажем не пущать. А ослушаешься, прогоним взашей, чтоб больше не совался…

— Как же так? — У Менделеева аж перехватило дыхание. — Там доделать совсем чуть осталось, мы же договаривались…

— Мы свое слово сказали, а там ты решай. — И мужики, все до единого, дружно пошли по пыльной дороге к себе в село.

Менделеев все же нашел в себе силы закончить начатое и бегом помчался в усадьбу, надеясь, что хоть кто-то там да остался. Но кругом было пусто, и лишь Лузгин одиноко бродил по замершей стройке.

— Что, Дмитрий Иванович, разбежался народец? А то слышу, они меж собой уже который день шушукаются, сговариваются о чем-то. Один там заводила среди них есть, все говорил, хорошо бы с тебя денежку получить да выпить, погулять от души… Я поначалу и значения тому не придал, мое дело — сторона.

— Зря молчал, я бы его, зачинщика этого, сразу прогнал, а теперь их ни за что обратно не воротишь, А рассчитаться с ними могу хоть сейчас. Только сам не пойду, а деньги тебе передам, у тебя все в тетрадке, видел, записано, кому сколько положено. Сходишь, расплатишься с ними? Пусть хоть упьются до смерти, не хочу с ними больше никаких дел иметь!!

— Я-то схожу, мне чего. Но вот я вам чего, Митрий Иваныч, скажу: началось все с этих самых костей, когда вы их в костер покидали. Потом слухи пошли про русалку в вашем пруду, мол, ее девки местные видели. Они все повод искали, чтоб работу бросить да денежки получить, а уж когда вы пошли солью поля кропить, тут они и решились. Да еще девка эта вместе с вами… Меня тоже подговаривали с ними уйти, да я отказался…

— Чего теперь о том говорить? Скажи лучше, где других людей брать станем? Нельзя стройку так вот бросать, дожди пойдут, срубы без крыши, углы прольет, потом все сначала начинать весной придётся…

— Да не горюйте вы. Завтра съезжу в соседнее село, что Тараканово зовется. Говорят, там людей, что тараканов в избе. Они из казенных крестьян будут, под помещиком сроду не были. А эти, бобловские, привыкли всякую работу из-под палки делать, совсем иная порода. Я уж дотом во всем разобрался, понял, не надо было с самого начала с ними связываться. Да что теперь говорить. У меня отец любил повторять: «За одного битого двух небитых дают». Так вот наука нам на будущее…

Менделеев вынес ему из дома требуемую по договору сумму, и Лузгин, прихватив свою тетрадку с записями, ушел в село для расчета с крестьянами. Менделеев же вернулся в дом, где без Дуняши ему показалось пусто и уныло, потом вышел на крыльцо и принялся разжигать самовар: умело наколол лучину от сухого полена, поджег и сел рядом, слушая, как тот потихоньку начинает гудеть и попыхивать, словно паровоз на станции…

…В тот же день чуть ли не все деревенские мужики всерьез загуляли, пропивая полученные за работу от соседского барина деньги, как они считали, дармовые. Раньше они испокон века трубились на своих господ задарма, а тут привалила удача, и на руках оказались деньги, которых они отродясь не видели.

Им было наплевать, что бросили работу неоконченной, а после завершения могли получить в два раза больше, зато душа истомилась без выпивки, а теперь вот, гуляй — не хочу! Прошлый год был малоурожайный, а потому зерна на брагу и на самосидку[1] ни у кого не было, лишь жалкие крохи на еду, чтоб дожить до нового обмолота. Потому все бывшие работники скопом кинулись в винную лавку, а позже к ним присоединились друзья, кумовья, и к вечеру вся деревня наполнилась пьяными криками, стонами, то тут, то там вспыхивали драки и потасовки, заканчивающиеся тем, что бабы быстро растаскивали своих перепившихся мужей.

В семье у Евдокии дружно сидели за столом все трое неженатых братьев во главе с отцом, и он им после каждой выпитой рюмки выговаривал:

— Никогда с барами не связывайтесь, все они норовят мужика обмануть, а управу на них не сыскать, потому как все они с волостным начальством одной веревочкой повязаны. И этот, новый хозяин, ничем прежних не лучше. Хорошо, хоть заплатил, а мог пообещать и обмануть.

— Зря вы о нем, батяня, так. Он человек добрый, никакой корысти для себя не желает. Вон, работу вам дал, чего ж быть недовольным? — попробовала заступиться за Менделеева Дуняша, сидевшая в стороне и занятая шитьем.

— Молчи! — прикрикнул на нее отец, — Нос не дорос старших учить, а туда же: доб-рый! Какое добро ты от него видела? То, что книжки никому ненужные тебе из города привез? Так грош им цена, разве что на самокрутки годятся. — При этих словах братья дружно захохотали, а старший вставил свое слово:

— Дуська у нас их теперь вместо Святого Писания читает, глядишь, молиться на этого придурочного барина начнет.

— Никакой он не придурочный, — не желала сдаваться та, но отец мигом осадил ее, спросив:

— А что ж он даже в праздничные дни в церковь носа не кажет? Ответь мне, может, он иной веры, нам не понятной, не православный?

— Откуда я знаю, сами у него и спросите, — отвечала та, понимая: спорить с отцом да и братьями бесполезно. Все одно будут стоять на своем.

— И спросим! — рявкнул отец. — А тебя, коль еще перечить станешь, возьму и выпорю по первое число, не погляжу, что девка на выданье. — И он встал, покачиваясь, и сделал несколько шагов к Дусе.

Та не стала дожидаться, чем все это закончится и выскользнула из дома на крыльцо. Отец, держась за стены, последовал за ней, тогда она припустила бежать, не зная где можно спрятаться от разбушевавшегося родителя, ноги сами принесли ее в усадьбу к Менделееву. Он, услышав шаги под окном, вышел наружу и удивленно спросил:

— Дуняша, ты, что ли? Чего случилось?

— У нас перепились все, батька драться полез, он всегда такой, как выпьет. Вот я и сбежала. Можно я в сарае переночую? А утречком пораньше вернусь, чтоб никто не видел, а то разговоры пуще прежних пойдут…

— Зачем же в сарае, заходи в дом, там есть комната пустая, постелю тебе, а сам лягу отдельно…

— Нет, в дом не пойду, ни к чему это. — И она решительно направилась к сараю, зашла внутрь, и слышно было, как она изнутри закрылась на щеколду.

Глава десятая

Менделеев постоял некоторое время на крыльце, прислушиваясь к доносящимся из села пьяным выкрикам и вернулся в дом, решив, что так даже лучше. Но, взбудораженный произошедшими днем событиями, он никак не мог успокоиться и мерил комнату шагами, отчего пламя свечи в такт ему колебалось, а на стене плясала его гигантская тень.

Где-то трещал сверчок, поскрипывали старые половицы, а мысли его были заняты всяческими житейскими пустяками: стройкой, бегством крестьян, Дуняшей, в которой он обрел не только помощницу, но и слушательницу, впитывающую все, что он говорил. Он радовался этому и одновременно боялся, как бы их отношения не переросли во что-то большее, отчего он вряд ли сможет отказаться.

Тут он услышал, как скрипнула дверь сарая, и, задув свечу, прильнул к окну. Ночь была лунная, и он без труда различил силуэт Дуняши, которая пересекла двор и пошла по направлению к пруду. Выждав некоторое время, он дрожащими руками осторожно открыл дверь и двинулся следом, надеясь застать ее сидящей на берегу, и уже представил, как сядет рядом, обнимет ее… А там… А там будь что будет…

Но на берегу девушки не оказалось, зато он увидел там аккуратно сложенный сарафан и брошенный поверх давно постиранный фартучек. Сама же она плавала на середине водоема, лежа на спине и раскинув в стороны руки, видимо, любуясь громадной багровой луной, зависшей над ними вверху. Он стоял в нерешительности, не зная, что же делать: то ли спрятаться в прибрежные кусты и дождаться, когда она выйдет из воды и оденется, то ли самому скинуть одежду и поплыть к ней… И то и другое решение, как ему казалось, было рискованно — девушка попросту могла его испугаться, а что произойдет дальше, трудно предугадать. И как только он об этом подумал, как услышал ее сдавленный крик и увидел, как она поспешно плывет к берегу. И вдруг сзади нее, как ему показалось, над водой показался огромный, зеленого цвета рыбий хвост.

«Снова русалка! — мелькнуло у него в голове. — К добру или к несчастью? Или это просто моя навязчивая идея? Но Дуняшу напугало именно появление русалки…» — пронеслись у него в голове мысли одна за другой.

Он замахал призывно руками, крикнул что-то неразборчивое, желая ей помочь, но она, увидев его, наоборот, повернула к противоположному берегу, а там, выскочив из воды, забыв, что она без одежды, помчалась напрямик в сторону деревни.

От неожиданности Дмитрий растерялся, не предвидя подобного исхода, а потом, подхватив сарафан и фартук, припустил следом, чтоб отдать их ей. Но Дуняша мчалась так быстро, что он изрядно приотстал, а когда добежал до плетня, которым был обнесен их дом, то увидел, как она накинула на себя лежащую на крыльце попону и, прикрыв свою наготу, не знала как ей быть дальше.

Менделеев только хотел окликнуть ее, как дверь в избу открылась, и оттуда, пошатываясь, вышел ее отец и уставился на полуобнаженную дочь.

— Ага, явилась стерва бесстыжая от хахаля своего! Совсем совести лишилась, голышом от него прибежала. Я тебе говорил, не связывайся с барином, а ты отца родного ослушалась! Убью, зараза! — Он сорвал с гвоздя конскую уздечку с тяжелыми металлическими удилами на конце и изо всей силы хлестнул ими девушку по лицу. Она громко охнула и рухнула на землю. Попона упала с нее, и она лежала так, обнаженная, не подающая признаков жизни, а отец никак не мог успокоиться и принялся хлестать ее, топтать ногами, повторяя все те же ругательства.

Тут из дома выскочили один за другим все три брата, оттащили отца от неподвижной сестры, один из них опустился на колени и тихо произнес:

— Мертвая Дуська-то… Как есть мертвая. Видать, кончил ты ее, батька… Чего делать-то станем?

— Ничего ей не станется, — пьяно отвечал тот, — а ежели чего, говорите, будто сама упала и ударилась башкой обо что-то. От барина убегала ночью и вот о камень ударилась. Все поняли?

Те закивали головами, и тут один из них увидел застывшего за плетнем Менделеева с Дуниной одеждой в руках.

— Вот он! — закричал парень. — Лови его, бей! Он виноват! — Все трое схватились за колья, лежащие возле дома, и пошли, размахивая ими, словно палицами, на него, повалив неустойчивый плетень.

Недолго думая, он швырнул в них одежду девушки и припустил бежать, не разбирая дороги, понимая, иначе его тоже забьют до смерти. На его счастье, братья были пьяны в стельку и хоть старались держаться на ногах, но бежать не могли и постоянно падали. Добежав до усадьбы, он достал с полки ружье, подсыпал пороха и принялся ждать их появления, решив отстреливаться до последнего. Как назло, в усадьбе никого не было, Лузгин, вернувшись из села, уехал по каким-то делам в Клин, и теперь он был здесь совершенно один. Но прошел час, другой, никто так и не появился, он постепенно успокоился и неожиданно уснул, в обнимку с ружьем.

…Проснулся он от стука в дверь. Ярко светило солнце, явно близился полдень. Поставив у стенки ружье, он открыл дверь, и в дом вошел знакомый ему местный становой пристав Яшукевич и сдержанно с ним поздоровался.

— К вам, Дмитрий Иванович, не обессудьте, но по неотложному делу. Разрешите присесть?

— Какой разговор, присаживайтесь. Извините, самовар поставить некому, вчера все деревенские от меня тягу дали, совсем один остался.

— Да я наслышан, — ответил пристав, — для того и поставлен, дабы в курсе всех дел быть. Обойдемся без чая, в другой раз изопьем. А дело у меня такое, одна деревенская девка в прошлую ночь скончалась по непонятной причине. То ли упала и ударилась о камень во дворе своего дома, то ли иное что. Добавлю, на теле следы побоев. Родные ее пьяны были, порют чушь всякую. Вам о том что-нибудь известно? Если известно, то мне ваши показания весьма важны… Да и для вас тоже, — подумав, добавил он, — потому, как ее родные на вас указывают, будто от вас прибежала. — Он сделал паузу и добавил с едкой усмешкой: — В полном, так сказать, неглиже. Вот. Ну, что можете на это сказать, уважаемый Дмитрий Иванович?

Менделеев молчал, не зная, что говорить: если правду, как он стал невольным свидетелем убийства Дуняши собственным отцом, то начнется следствие, где он должен будет выступать как свидетель. Тогда нужно будет объяснять, как он оказался с ее одеждой в руках в деревне возле плетня и как позорно бежал, даже не заступившись за девушку. А это позор и конец карьере. Потому он сделал вид, что будто не понимает, о чем идет речь, и спросил пристава:

— О какой девушке идет речь? И в чем причина ее смерти?

— Значит, вам ничего о том не известно? — Пристав достал из сумки лист бумаги, попросил перо и чернил и быстро что-то записал на листе. Так и запишем, дворянин Менделеев о сем происшествии не в курсе и умершей не знает, при ее смерти не присутствовал, потому причину назвать не может… Правильно записано?

Менделеев покорно кивнул. Пристав подвинул ему заполненный лист и сказал деловым тоном:

— Прошу тогда вот здесь означить свою подпись…

Менделеев расписался.

— А все же что случилось? — спросил он с невинным видом.

— Темная история. Я ж говорю, все деревенские мужики были пьяны, плетут разное. Бабы, те, конечно, как всегда, молчат. Мать покойницы вообще удар хватил, язык отнялся, речи лишилась. Дочка у нее единственная была, зато трое сыновей призывного возраста и неженатые. По осени их в армию наверняка всех забреют. А отец никак не протрезвеет после вчерашнего. Девка уже обмытая под образами лежит, а на виске ссадина. Я у них спрашиваю: отчего ссадина. Парни и толкуют, будто у вашего прудка ее нашли, купалась она там, что ли. Деревенские любят по ночам ходить купаться, чтоб днем за ними парни не подглядывали, — хохотнул он, — известное дело. Пошел я туда, к пруду тому, точно, трава примята и камень лежит у самой тропинки чем-то бурым обмазанный. Братья все в голос, будто от вас она шла, но я им особо не верю, знаю их повадки. Надеются, вы на похороны расщедритесь и все такое,

— Да я бы рад, если это та девушка, что мне помогала по хозяйству, Дуней звать, то почему не помочь… — обрел наконец дар речи Менделеев.

— Особо много не давайте, — высказал свое мнение пристав, — нечего их поважать, а то прилипнут, как банный лист, потом не отвяжутся. Вы с ними поосторожней, всех их повадок пока не знаете. И еще вам скажу: зря им деньги за работу на руки дали…

— А как же иначе? — удивился Менделеев. — Все по-честному, кому сколько положено мой подрядчик им и выдал…

— Надо было всю сумму старосте местному передать, а он бы уже распорядился по-свойски. У кого какие долги по налогам, кто за что-то там должен был, все бы учел. Он с ними ладить умеет, зря вы к нему не обратились, когда работников нанимали. А так вся деревня перепилась, драки устроили, ладно, хоть без увечий и поножовщины обошлось, — усмехнулся он. — Вы, как погляжу, — он кивнул на стоящее у стены ружье, — ночь тоже неспокойно провели. Я бы вам посоветовал охрану нанять или сторожей принять на службу, но из другой деревни, не из этой. Тут народец ушлый живет, вечно с ними всяческие хлопоты. На том желаю здравствовать. — Он протянул Менделееву сухую, жилистую руку, другой надевая форменную фуражку. — Если чего, прошу в гости пожаловать в любое время, всегда рад…

Менделеев проводил его до коляски, и вдруг внутри него что-то ёкнуло, защемило, когда он понял, что уже никогда не увидит Дуняшиных лучистых глаз и не услышит ее похожий на колокольчик голос. Он подошел к растущему посреди усадьбы столетнему дубу, прислонился к нему и заплакал…

А вечером, стоя на крыльце, с удивлением увидел, как из сельской церкви показался крестный ход, в котором, судя по всему, участвовали все жители. Они прошли с песнопением и хоругвями по границе своих наделов вдоль поля, недавно им вспаханного, при этом батюшка в полном облачении густо кропил крестьянские земли святой водой. Потом двое мужиков принесли на межу свежесрубленный крест и живо установили его на пограничной земле. Одновременно с тем несколько человек прокопали канаву поперек дороги, ведущей к усадьбе…

Таким образом, как он понял, они отделили его имение от своего села, дав понять, что ход туда отныне ему запрещен. Но он даже обрадовался тому, решив, что это даже к лучшему и вряд ли когда он сможет найти общий язык с деревенским людом…

Часть четвертая

ГАРМОНИЯ ПРИРОДЫ

Ищущий да обрящет…

Матф. 7; 7–8

Глава первая

Через несколько лет университет предоставил Дмитрию Ивановичу квартиру, находящуюся в одном из корпусов учебного заведения. Переехав туда со своей семьей, он со всей свойственной ему энергией взялся за ее переустройство. Прежде всего, из своего рабочего кабинета велел пробить дверь в другую комнату, где планировал разместить лабораторию, которую тут же начал заполнять различным оборудованием согласно заранее приготовленному списку, не обращая внимания на полицейские запреты по этому поводу. Он сам руководит всеми работами, следит за разгрузкой, громко командует, как капитан у себя на судне.

— Эк, неповоротлив, — бросается он помогать мужикам, заносящим громадный рабочий стол, задевая при этом за дверной косяк, — откуда только такие берутся?!

— С Рязани мы, барин, — отвечает один.

— Это у вас, в Рязани, грибы с глазами, их едят, а они… — со смехом спрашивает он, пыхтя под тяжелой ношей.

— Нет, то не у нас, то на Вятке такие грибы родятся, — ответил тот, с грохотом роняя ящик стола, падающий на пол.

— Мать вашу рязанскую и батюшек и матушек, вместе взятых. — Менделеев бросился собирать рассыпанные листки с записями, в то время как мужики вроде бы нечаянно опустили ему на ноги стол и, даже не спросив денег за перевозку, выразив тем самым обиду на распустившего язык в их адрес хозяина, с шумом хлопнув дверью, ушли.

— Ты, барин, рязанских-то не трожь, а то мы на вид только добрые, а чуть не так — и куснуться могем, — уже с порога сказал один с насмешкой.

— Да что же они, варвары, делают, — запричитала вбежавшая вслед за ними Феозва и бросилась помогать мужу подняться. При этом громоздкий стол наклонился и придавил ее краем столешницы. В результате оба оказались один подле другого и потому, не сдержавшись, дружно захохотали.

Причиной доброго расположения Дмитрия Ивановича стал не только переезд на казенную университетскую квартиру, но и выход в свет его книги «Основы химии», за которую ему обещали солидный гонорар и еще часть тиража, который он мог пустить на продажу по собственному усмотрению. Феозва, радуясь произошедшей перемене с мужем, тоже пребывала в приподнятом настроении, и добродушная улыбка нет-нет, да появлялась на ее обычно хмуром личике, делая ее моложе и приветливее. Вот и сейчас они, словно малые дети, от души радовались невольному падению на пол, и, наконец, приподняв стол, оказавшийся не столь тяжелым, как он мог показаться, выбрались наружу. Феозва отряхнула мужнин сюртук и оправила свою помятую юбку, не забыв при этом поправить рассыпавшиеся по плечам волосы, обычно собранные в аккуратную прическу на голове.

— Где ты таких дурней нашел? — спросила она, пытаясь казаться серьезной. — Вот народ распоясался, как им свободу дали и пороть перестали…

— Сам виноват, — ответил он, вставая и шутя подхватив жену на руки, — лишнего о них сказал, вот и получил. Долго они нас терпели, а теперь все верно, свободу почуяли и краю не знают. Да и мы хороши, привыкли с ними, как со скотом, обращаться: «Федька, пойди сюда… Агашка подай то…» — сами только и умеем, что приказы отдавать.

— А с ними иначе нельзя, а то тотчас на шею сядут, — не сдавалась супруга, безуспешно пытаясь вырваться из его рук, — я бы на твоем месте городового призвала да и высказала ему все. Он их, голубчиков, мигом сыщет и в кутузку-то сведет…

— Ну да, больше мне заняться нечем, как за городовыми бегать. Мужики эти даже расчет у меня брать не захотели, так их обидел. Может, придут еще, извинюсь, как-то нехорошо вышло.

Говоря это, он наклонился и пощекотал бородой ее носик, а она в ответ больно дернула его за волосы и куснула за ухо. Дмитрий взвизгнул и выпустил ее из рук, после чего Феозва отскочила к открытой двери, но не спешила скрыться из комнаты, ожидая продолжения разговора. Он же понял, его попытка проявить знаки внимания кончилась ничем, ненадолго насупился, но тут же забыл об этом и тоже ждал, что она еще скажет в ответ на его нехитрые ласки.

— Ты, Митенька, то накричишь на всех и каждого, то потом бежишь каяться, спохватившись. А то и вовсе ласков с кем не следует. Вот и со мной всегда точно так же…

— Не начинай, прошу, — скривился он. — Да, порой горяч бываю, от матушки досталось мне неистовство это, куда ж теперь деваться…

— Вот-вот, и сестрички у тебя старшие все точно такие же: в полный голос со всеми изъясняются, руками машут, словно мельница ветряная, аж страшно мне по первости становилось. Думала, будто вы, Менделеевы, бешеные какие, укушенные кем-то. Потом уж попривыкла чуть. Единственный Павлик у вас в папеньку, Ивана Павловича, пошел: тих, спокоен, сдержан.

— Ой, вот и надо было за него замуж выходить, он тебе и возрастом поближе. И тихий и воспитанный. Не то что я, на шесть годков моложе, думала охмурила меня, запрягла, теперь и по воду на мне ездить можно? Шалишь, не вышло. Хомут тот только надевается долго, а снимается за один присест. Не выводи из себя, сама не рада будешь.

— Ты меня возрастом моим не попрекай. Я за собой слежу и не хуже твоих сестричек выгляжу многие мне комплименты говорить пытаются, только я их не слушаю. А от тебя лишь одни попреки и слышу. Надоело!

— Физа! У тебя голосок хоть и тихий, но такой тоски наведешь, за день не расхлебаешь. Начали с малого, а забрались вон в какие дебри. Ну, что ты за человек, иди лучше к себе, я сам тут как-нибудь разберусь. А то нам, как погляжу, долго вдвоем оставаться никак нельзя, вспыхиваем, словно порох…

В это время уже другие рабочие внесли пачки недавно изданных книг, от которых еще издалека исходил запах типографской краски, и тем самым разрядили накалившуюся из-за пустяка обстановку:

— Осторожно кладите, не роняйте! — закричал на них Менделеев, указывая на пустое место в углу. — Да помогите стол поставить, а то давеча занесли, так и оставили.

Мужики покорно повиновались, после чего ушли за новой партией книг. Супруга тихо вышла из кабинета, а он схватил одну пачку, вскрыл упаковку и бережно протер обложку. «Основы химии» было на ней напечатано крупным шрифтом и вверху его фамилия: «Дмитрий Менделеев»,

— Наконец-то! Дождался! — громко на весь дом закричал он и кинулся вслед за супругой. Догнал ее, подхватил на руки и закружил по комнате, норовя уложить на диван, но она шутливо отбивалась, по-детски колотя его по плечам руками, а потом шутливо дернула за бороду, заявив:

— Приходи ко мне, когда свою бородищу в порядок приведешь, негодник!

— Господь Бог бороду не брил и нам не велел, — прорычал он, кладя свою книгу ей под голову и заваливаясь сверху.

В этот самый момент в дверь заглянула няня с ребенком на руках, которой, видно, понадобилось что-то спросить, но, увидев барахтающихся на диване хозяев, поспешно закрыла дверь. А рабочие все вносили в кабинет новые пачки книг, громоздя их одна на одну, и с интересом прислушивались к стонам и воплям, доносящимся из соседней комнаты. Один из них подмигнул другому, и они дружно заложили книжными пачками дверь, ведущую туда, после чего тихо удалились. Через какое-то время Дмитрий Иванович попытался открыть дверь, но на него тотчас посыпались пачки книг, и он, ругаясь на чем свет, под их градом пробрался в кабинет, несмотря ни на что, улыбающийся и довольный собой.

На вечер он вызвал к себе стенографиста, молодого парня Володю Попова, чтоб продолжить диктовать ему вторую часть своего учебника по химии. Тот был парень расторопный, но имел привычку опаздывать, потому их встречи начинались обычно с упреков со стороны нанимателя.

— Что ж вы, милостивый государь, опять задержались на целых двенадцать минут? Нехорошо, сударь, очень нехорошо…

— Прошу извинить, Дмитрий Иванович, у сапога с правой ноги подошва вдруг оторвалась, сел пришивать, потому чуть задержался, больше не повторится.

— Так вы еще и сапожное ремесло разумеете! — с издевкой констатировал Менделеев. — Может, вам должность поменять? А то такой талант негоже в землю зарывать. Насколько мне память не изменяет, в прошлый раз у вас брат в тужурке вашей куда-то ушел, и вы в женской шубе ко мне явились. Или то не вы, Володечка, были, напомните, а то вдруг я вас с кем-то путаю?

— Да нет… Мы-с, — краснел паренек, — другой одежды у меня нет, потому позаимствовал шубейку у сестры. Брат не знал, что я к вам должен идти, извините…

— Я вас извиню, конечно, но не проще ли все приводить в порядок заранее? И сапоги отремонтировать и брата предупредить? Вы же студент?

— Точно, студент…

— А как закончите обучение, кем станете?

— Инженером путей сообщения…

— И тоже станете на службу опаздывать? Молчите? Так я вам скажу, попрут вас со службы, если не за первое опоздание, то за следующее. Пренепременно. И причин спрашивать никто не станет. Да еще с волчьим билетом. И куда вы пойдете? Опять стенографировать станете за копейки?

— Не знаю…

— А должны бы знать. Я вам еще в самый первый раз говорил, что вы у меня третий, кого для своей работы нанимаю и деньги плачу. Пусть малые, но ваш труд большего не стоит. А первых двух выставил с треском. Первый изрядно винцо попивал и приходил с таким запахом, от него исходящим, что впору окна настежь открывать. Второй вроде как непьющий…

— Я тоже как непьющий, — успел вставить тот, уже усевшись на свое рабочее место и взяв в руки блокнот с карандашом. Но Менделеев продолжал, словно не слышал:

— Это ладно, что непьющий, я тоже с юности к вину не приучен, в молодости за границей мы с друзьями позволяли себе по праздникам погулять, но чтоб вот так, избави бог. Вот, а второй пропускал целые фразы или записывал такую отсебятину, что я с ним маялся, маялся и уволил. Он, оказывается, потом уж узнал, был отчислен из юнкерского училища по причине плохого слуха, а решил непонятно с какой стати заделаться стенографом. Что с того вышло, объяснять, думаю, не нужно. Жалко парня, попробовал его, пристроить куда-то, но он уехал из столицы, больше о нем и не слышал.

А вы, дорогой мой Володечка, тех недостатков вроде как лишены, но ваши опоздания выводят меня из себя. Я же бросаю другую работу, готовлюсь, материал подбираю, а когда вы опаздываете, то начинаю нервничать, переживать, мысли путаются — и вот результат… Теперь уже я не знаю, с чего начать. Для меня опоздание — это не просто срыв графика, это катастрофа! Как столкновение двух поездов. Я вынужден сдерживаться, чтоб не накричать на вас, не оскорбить, а это для меня нелегко. Давайте условимся так: еще раз опоздаете — и я не пожелаю иметь с вами дальше дела. Вы согласны?

— Согласен, — покорно кивнул молодой человек, пытаясь спрятать ногу в заштопанном носке под стул. Но Менделееву не было дела до его дырявых носков, и он тут же начал диктовку своей рукописи. А Володя, в очередной раз шмыгнув носом, пошарил в карманах, не найдя носового платка, и принялся торопливо записывать непонятный ему текст:

«Если пропустить водяной пар чрез накаленную трубку, внутри которой температура достигает 1000°, то при этом часть воды разложится на свои составные части, получится гремучий газ, но, проходя в более холодные части прибора, этот гремучий газ вновь дает воду; полученные водород и кислород соединяются между собою при более низкой температуре…»

Диктовка шла не первый месяц. Перед приходом стенографа Менделеев бегло набрасывал текст будущей рукописи, а получив ее в переписанном виде, садился за правку, тщательно выверяя каждое слово, предложение, заменяя иногда целые абзацы, делая на полях многочисленные пометки. Когда работа над второй частью стала подходить к концу и осталось подвести основные итоги его многолетних трудов, он отправился к издателю, который до того выпустил первую часть его книги. Тот был выходцем из обрусевших прибалтийских немцев, причем, даже основательно обрусев в бытовом плане, умудрился каким-то образом сохранить некоторые черты характера и особенности в манере общения, присущие исключительно этой нации. В частности, педантичность в отношении с авторами и полное пренебрежение к их затруднениям, возникающим в ходе работы над рукописями. Так, стоило тому сдать рукопись хоть на день позже означенного в договоре срока, и он неумолимо ополовинивал оговоренную сумму гонорара, ничуть невзирая на мольбы и стоны несчастного сочинителя.

И верно, как и ожидал Менделеев, вспоминая предыдущий кабальный договор, издатель указал и в этот раз немыслимо малый срок: до Пасхи. И ни днем позже. Спорить с ним было бесполезно и даже опасно. Мог и вовсе отказать, хлопнув дверью и сделав вид, будто бы впервые видит человека. Одно слово, типичный немец…

— Уважаемый Дмитрий Иванович, — заявил тот ему с порога, — как я вас хорошо понимаю, вы человек занятой, к тому же можете заболеть или уехать куда по службе, но поймите и вы меня. Типографские станки, а вместе с ними и рабочие не могут и часа простаивать. Иначе я несу огромные убытки.

— Фридрих Карлович, но человек не машина и с ним может всякая оплошность случиться. Вы правильно заметили, могу заболеть или быть вызван куда-то. Ведь вам не трудно иметь на этот случай запасной вариант?

— Как вы себе это представляете, господин Менделеев? Это не торговая лавка, где один товар можно предложить сразу нескольким человекам. До этого необходимо провести корректуру, а ваша работа требует привлечь специалистов, которые тоже не всегда свободны. Граверы вам и на этот раз будут нужны?

— Хотелось бы… Без рисунков выпускать мою монографию смысла не имеет, потому весьма на вас надеюсь…

— Вот видите, значит, граверов нужно нанимать заранее, а у них своя очередь, большинство заняты другими заказами. И я тоже, знаете ли, могут захворать или того хуже, как это у вас русских говорят? Пить горькое вино?

— Пить горькую, — подсказал Менделеев, терпеливо дожидаясь, когда тот закончит перечислять свои придуманные им на ходу трудности издательского дела.

— Да, примерно так, — согласился тот, — но я не о том. Все мы люди и зависим друг от друга. Плохо, когда мой доход страдает от других людей. Я этого не желаю думать. А потому заключаю договор, где все на русском языке, прошу заметить, все написано: сдать рукопись такого-то числа. Зная это, я иду к корректору, зову гравера, они не начинают других работ и ждут меня, а я вас. Я понятно говорю?

— Говорите вы понятно, но другие издатели обычно не так жестко ограничивают авторов рукописи в ее сдаче. Они входят в их положение…

— Я не понимаю, что значит «входить в положение». Так я слышал говорят о женщинах, ждущих ребенка: «быть в положении». Я не желаю оказаться в положении, как беременная женщина, и ждать девять месяцев…

— Да почему же девять? Неделю-другую…

— Где неделя, там и месяц, а потом год. Я знаю, что такое русское «завтра» или «скоро»… Это непорядок. Благодарю, но я не хочу быть, как вы предлагаете, в положении, тем более, как вы заметили, я не женщина и вряд ли ею когда-то стану.

— Я могу поискать другого, более сговорчивого, издателя, — попробовал задеть самолюбие издателя Менделеев, но и это не помогло.

— Можете, конечно, можете, но вряд ли кого найдете. Мне известны все их имена и даже адреса. Вот они. — И он подвинул отпечатанный в типографии лист с адресами издательств. — А если пожелаете, то и дорогу покажу.

— Вы меня очень обяжете, — ответил Менделеев, вставая, — я сам найду дорогу.

— Только смотрите, когда вы вернетесь обратно к Фридриху Карловичу, то он может быть занят другими авторами. Здесь, в Петербурге, столько людей желают что-нибудь издать, не собрать по всей Европе. Все словно сговорились, кто несет роман, кто стихи, а еще и ноты! У меня очередь на несколько лет вперед, господин Менделеев. С вами я готов сотрудничать исключительно потому, что ваше первое издание почти распродано. Даже не предполагал, что в России так интересуются химией. Совсем недавно дамы приобретали сонники, французские романы, а теперь вдруг вашу химию. Мир сходит с ума, и я вместе с ним…

— Я сам не предполагал, — рассеянно отвечал Менделеев, — значит, много авторов… И очередь на несколько лет вперед?

— Истинно так…

— Хорошо, готовьте договор, господин издатель, на днях загляну. Только, как и в прошлый раз, половина гонорара — в руки. Причем сразу по подписании договора. Иначе никак.

— А в случае задержки вторая половина остается у меня, — хитро сощурился тот, — до Пасхи и ни днем позже.

— Вот именно — до Пасхи! У нас все так делается: до Рождества, до Пасхи, до Троицы. — С этими словами Менделеев решительно вышел, утирая испарину на лбу.

Глава вторая

В очередной раз провожая своего стенографа Володю, Дмитрий Иванович на ходу объяснял ему, уже находясь в прихожей:

— Знаете, рукопись почти закончена, мне нужно будет несколько дней ее вычитать. Весьма признателен, что вы вовремя приносите мне готовые записи, а то, каюсь, свой собственный почерк и сам не всегда понимаю, без вас бы мне не справиться.

— Да что вы, Дмитрий Иванович, то моя работа. И вам спасибо, что исправно платите, я вон сапоги почти новые купил, теперь к вам больше не опаздываю, пальтишко присмотрел для брата… — смущенно отвечал тот, особо не привыкший к похвалам из уст профессора, при этом желая побыстрей исчезнуть с глаз его, то и дело переминался у двери, как бы добродушный тон Менделеева не поменялся на грозный, как часто случалось.

— Это само собой, — думая о чем-то своем, отвечал тот, — тут речь еще о том, что не решил я пока с концовкой всего труда, а это, как сами понимаете, дело наиважнейшее. За один раз не исполнить. Мне потребуется некоторое время составить что-то такое, чтоб… Не знаю, как выразиться… Убедительно было и в то же время подводило итог всему ранее написанному. Потому о следующем приходе извещу вас отдельно, когда все вызреет.

— Оно, конечно, не моего ума дело, но мне думается, все и так достойно и понятно всем, кто читать будет. Помнится, вы говорили, что мир един, хотя и многообразен…

— Верно, верно подметили, Володечка, мир един и все в нем связано. Но это нужно как-то доказать, подтвердить чем-то. Или формулой или законом каким…

— Формулой — это хорошо… А законов вы и так много приводите: Авогадро, Гей-Люссака, все и не упомню…

— Нет, там что-то другое нужно. Единое и неделимое, чтоб на века осталось. Пока в голову не приходит, но вертится какая-то единая картина мира…

— Вы же сами говорили: газы, металлы, жидкости… — пытался подсказать тот, но понимал, профессор имеет в виду что-то более важное и всеобъемлющее.

— Да, газы, металлы, жидкости, и все они связаны меж собой каким-то одним законом, который и пытаюсь предложить читателю. А он не находится. Не так часто в науке законы рождаются. Их еще и обосновать надо, а потом чтоб другие его одобрили и подтвердили. Можно такое напридумывать, засмеют, тогда до конца века с клеймом тем ходить придется. Ладно, то не так просто, как может показаться, потому прошу недельку, а то и больше дать мне на раздумья. Да вы не переживайте, я вам заплачу за те визиты, что по моей вине не состоятся. — Он начал торопливо рыться в карманах, вытаскивая ассигнации и мелочь и вручая их стенографу.

Тот смущенно принимал деньги, кланялся, пытался его остановить, но Менделеев лишь, вывернув все карманы, смущенно развел руками:

— Простите, больше при себе не имею. Вы не стесняйтесь, скажите в другой раз, сколько я вам должен. Деньги у меня обычно водятся, но, вот беда, долго не задерживаются. Ничего, заработаю, а вы мне в том поможете. Прощайте, голубчик. И еще раз спасибо…

Стенографист ушел, а Менделеев вернулся в кабинет к своим записям. Через какое-то время заглянула супруга в ночной сорочке и спросила:

— Митенька, тебя ждать? Поздно уже…

— Нет, голубка моя, сегодня не жди, поработаю еще. Завтра у меня лекции, потом нужно встретиться с заводчиком одним, он все желает мне свою сыроварню показать, а главное… Не знаю, как и выразить… Не получается у меня со сдачей рукописи в срок.

— Ты же говорил, последнюю главу заканчиваете с юношей этим. Неужели не успеваете? Перенеси сроки, угробишь так себя ночными этими сидениями. Дай себе отдых. Может, отпуск возьмешь? Съездим на воды, Володю с собой уже можно брать…

— Какой отпуск? Какая заграница? Я половину гонорара, мне положенного, получил и уже потратил. За Боблово еще вполне не расплатился, хотя там вексель на пять лет подписан, опять же проценты каждый год идут. И, заметь, немалые. А тут совсем чуть осталось, буквально один шажок сделать и… не идет, не получается.

— Ты ведь уже две ночи подряд без сна сидишь, днем у тебя лекции. Доведешь себя так до крайности. А случись с тобой что? Куда мы с сыночком пойдем? Дома своего нет, за имение не заплачено. Опять же прислугу содержать, о продуктах уже молчу. Ты о нас совсем не думаешь, все свои бумажки строчишь да с колбочками возишься. Получается, они тебе милей, нежели мы с сыном. Нам как быть?

— Ой, ты бы мне хоть душу наизнанку не выворачивала, пожалей, бога ради. Ничего со мной не случится, не впервой. В Париже почти неделю кутили без сна и отдыха. И как с гуся вода. Нечего меня хоронить раньше времени, успеешь еще. А сейчас не мешай, мне работать надо. Как я буду после слов твоих о чем-то другом думать? Ну посуди сама…

— Вижу, о нас ты вспоминаешь в последнюю очередь. Добром это не кончится, помяни мое слово…

— Иди ложись. Да, скажи, кто там есть на кухне, чтоб чаю принесли, да покрепче. Уходи, не заставляй дверь на ключ запирать, лучше завтра поговорим… Утро вечера, сама знаешь…

Оставшись один, Менделеев свернул несколько папиросок и разложил их на столе ровным рядком. Затем собрал в стопку разбросанные после диктовки исписанные листы, подвинул их на край стола, положив сверху крест-накрест образцы всевозможных горных пород, что постоянно лежали у него ровным рядком на кромке стола, подкрутил фитиль в керосиновой лампе, закурил и откинулся на спинку кресла, принялся размышлять сам с собой:

— Володя советует привести несколько формул? Нет, не то… Писать длинный и скучный вывод, повторяя то, что было раньше? Тоже не подходит, хотя в крайнем случае можно и так. Может, раньше так бы и поступил, по сейчас хочется что-то другое — всеобъемлющее…

Он взял лист бумаги, перо, обмакнул в чернильницу и начал писать.

Перечитал, скомкал лист, швырнул в корзину, промахнулся, встал, поднял, снова кинул, не попал, повторил снова.

Наконец, прошелся несколько раз по кабинету.

…Принесли чай, он взял, не глядя, кружку, отглотнул и принялся вновь ходить с кружкой в руках.

Рассеянно бросил взгляд на шахматный столик, стоящий в углу.

Подошел, расставил, казалось бы, в хаотичном порядке фигуры, но там был свой ритм, свой порядок.

Достал из стола карточки с названием химических элементов и вернулся к шахматной доске, стал подсовывать под фигуры карточки, начиная с верхнего ряда…

Иногда останавливался, думал о чем-то, менял их местами и так до тех пор, пока карточки не закончились…

Вновь сел за стол и стал чертить шахматные фигуры, а над ними значки химических элементов…

Выполненный рисунок не удовлетворил его, и он перечеркнул свои художества, откинул листок в сторону.

Принялся рисовать изображения, похожие на облачка, потом капли воды, куски минералов, колбы с кипящей жидкостью, постоянно сверяясь со своими записями. Но и этот лист он забраковал и отбросил в сторону.

На другом он уже рисовал зверей со смешными мордочками, рыб, и наконец непроизвольно у него получилась русалка, но почему-то с рогами.

Тогда он взял с полки несколько книг на иностранных языках и принялся искать в них то, на что никак не находил ответа.

Незаметно он уснул с книгой в руках.

Во сне губы его шевелились, и доносились едва слышные слова: «Hydrogen, Helium, Lithium, Beryllium, Borum, Carboneum…»

Он спал недолго, проснулся от грохота кастрюль и звяканья посуды на кухне. Умылся, посмотрел на себя в зеркало: красные воспаленные глаза, всклокоченная борода, растрепанная грива волос. И ни одной новой мысли в голове. Крикнул, чтоб принесли чаю и бутерброд. Увидел разложенные на шахматной доске карточки с химическими элементами, собрал их, сунул в карман костюма, висевшего тут же. Быстро перекусил и начал одеваться. Заглянула Феозва, вздохнула, спросила безнадежно:

— Так и не ложился, как погляжу. Хоть бы погулять сходил, пока готовят…

— Времени на прогулки нет, оставь меня одного.

Та тихо исчезла, пошла на кухню. Он крикнул, чтоб горничная внесла свежую рубашку. Она впорхнула через минуту, повесила на спинку кресла. Он примерил, глянул в зеркало и сорвал ее с себя, швырнул за дверь, крикнул:

— Эта худо поглажена! Давай другую! Я жду!!

Та моментально внесла новую, он выхватил рубашку у нее из рук, покрутил и тоже швырнул за дверь с криком:

— Неси глаженую! Что ты мне подаешь?! Распустились вконец!! Пороть вас некому!!

Горничная начала подавать ему, боясь заглянуть внутрь хозяйской комнаты, одну за другой несколько свежих поглаженных рубах, и все они полетели за дверь в коридор, образовав целую кучу бесформенно разбросанного белья.

А сам Менделеев, уже не в силах сдержаться, топал ногами и кричал так громко, что, казалось, было слышно даже на улице:

— Мне подадут сегодня хорошо поглаженную, без морщин, сорочку? Я сколько буду ждать? Я кому сказал? Глашка! Феозва! Сколько это будет продолжаться? Я опаздываю!!!

Просунулась голова испуганной жены и скрылась.

Заплакал Володя в детской, туда забежала перепуганная едва ли не до потери сознания горничная, за ней нянька, подхватила ребенка прижала к себе.

Плотно закрыли дверь.

Замерли.

Крики продолжались еще несколько минут, потом все стихло.

Хлопнула дверь в кабинет, и вновь стало тихо.

Феозва тихо на цыпочках подошла к закрытой двери, несколько раз дернула за ручку.

Закрыто.

Из кабинета раздавались всхлипы и рыдания.

Она прошла к себе, торопливо взяла в руки вышивку. Руки дрожали, иголка выпадала из пальцев, у нее началась дрожь во всем теле.

Вдруг в комнату вбежал плачущий Менделеев и упал перед ней на колени, протянул руки и прерывистым голосом проговорил:

— Прости, ангел мой. Прости меня, дурня. Не знаю, что со мной приключилось. Ты права, третью ночь без сна, нервы ни к черту, ничего не выходит. А тут еще сорочку подали мятую… Не смог сдержаться… Не мог…

— Рубашка глаженая. Я сама проверяла. Боюсь, Глафира тоже уволится, как и предыдущая девушка. Наверняка по городу о тебе уже идет недобрая слава. Ты совсем не можешь держать себя в руках.

— Ты права, я виноват. Глубоко виноват, но ничего поделать с собой не могу. Не в силах. Эта ярость, непонятно откуда она во мне берется. Весь свет немил. И не могу остановиться, пока не пройдет эта вспышка. Да, нужно отдыхать, гулять, ходить в театры, но у меня совсем нет свободного времени. Ты же знаешь…

— Митя, приди в себя. Ты уже взрослый мужчина, не мальчик. А ведешь себя как капризный ребенок. Так же нельзя. Я боюсь сейчас с тобой говорить, ты в любой момент можешь опять поднять крик, всех напугать, поставить в неловкое положение. Иди успокойся окончательно, а вечером поговорим. Да, не забудь извиниться перед Глафирой, она девушка неплохая, но ты ее напугал, обидел, я видела слезы у нее на глазах. Хорошо? Сделай, как прошу тебя.

— Конечно, я извинюсь, — ответил он растерянно, хотя видно было, что думает совсем о другом.

Действительно, он тотчас заглянул в детскую, увидел там сидящих, прижавшихся друг к другу молодых девушек, горничную и няньку, имени которой не мог вспомнить, с его тоже напуганным сыном на руках, подошел к ним, извинился, пообещал, такое впредь не повторится. Потом, неожиданно для себя, да и для них тоже, погладил одну из девушек по голове, даже попытался поцеловать руку горничной, но та, еще больше испугавшись проявления хозяйской ласки, тут же ее спрятала. Тогда он с вымученной улыбкой взял на руки хныкающего сына, попытался успокоить, походил с ним по комнате и вдруг, о чем-то вспомнив, вернул ребенка няньке обратно и чуть ли не бегом помчался к себе в кабинет и вновь уставился на шахматную доску.

На кафедру он зашел, что называется, туча тучей. Мрачный, насупленный, весь ушедший в себя, прошел к своему столу и достал из портфеля бумаги, разложил их и начал просматривать. Секретарь с чем-то обратился к нему, но он отмахнулся, дав понять, что занят. Кто-то из находившихся там коллег завел разговор о погоде, но он так глянул в его сторону, что тот моментально замолчал, а вскоре и совсем поднялся и, не сказав ни слова, посчитал за лучшее выйти вон. Вслед за ним направились и остальные преподаватели, включая лаборантов, желая оставить Менделеева одного, понимая, ему не до них.

Секретарь на полпути в деканат вспомнил, что забыл взять с собой некоторые документы, вернулся и, едва открыв дверь, остановился на пороге. Он увидел, как Менделеев водил пальцем по исписанному листу, держа в руке несколько карточек, с которыми последнее время почти никогда не расставался, а постоянно доставал их, перебирал, раскладывал перед собой. Вот и сейчас он повторял вслух и вовсе непонятные секретарю слова:

— У-у-у… Рогатая! Чего пялишься на меня? Чем недовольна? Почему не хочешь встать на место? Сейчас я тебя, сейчас… Не хочешь? Ну и не надо, другого найдем…

Секретарь попятился обратно и осторожно прикрыл дверь, решив, что бумаги подождут, отправился на соседнюю кафедру. По пути он наткнулся на того самого преподавателя, что счел за лучшее первым выйти вон. Тот тихонько спросил, увидев перекосившееся в недоумении лицо секретаря:

— Что там? С Дмитрием Ивановичем чего-то случилось?

В ответ секретарь лишь выразительно покрутил у виска и быстро зашагал по коридору. Преподаватель же лишь глубоко вздохнул и сказал громко, надеясь, что кто-то его обязательно услышит:

— Этого следовало давно ожидать. Нельзя же служить сразу в трех местах и еще частными заказами заниматься. Довел себя наш гений до ручки, совсем довел…

Глава третья

Войдя в аудиторию, где собрались на его лекцию слушатели, Менделеев подошел к кафедре, поднял руку в приветствии, с улыбкой слегка поклонился, сделал знак рукой, что все могут сесть, и начал лекцию следующими словами:

— Друзья мои, прежде чем перейти к главному вопросу наших занятий, хотелось бы напомнить вам, что предмет, который мы изучаем, носит весьма древнее название — химия. Кто знает, как и с какого языка переводится это слово? Ну, смелее, смелее. Никто не знает? Могу в утешение сказать, что точный ответ вряд ли кому известен. И мне в том числе.

Есть несколько вариантов его перевода. Первый — с арабского, но они в свое время позаимствовали его у древних египтян. У них слово «химия» звучало не так, как сейчас, — пишет на доске, вот как: «km.t», что значит «чёрный».

Некоторые ученые считают, будто бы именно от этого пошло название — «Египет». А еще: чернозём, свинец и прочее.

Древние греки обозначали эту науку так, — записывает, — χυµος— «сок», «эссенция», «влага», «вкус». Другое, близкое к первому по написанию и звучанию, слово опять же у древних греков: χυµα «сплав (металлов)», «литьё», «поток».

Но есть и такое: χυµευσις, что означает «смешивание».

В любом случае, точного ответа нет и вряд ли его кто-то сможет вам его дать. Для нас же химия — это наука о веществах, их составе, свойствах, об их превращениях, химических реакциях, а также о химических законах и закономерностях. Есть ли у кого вопросы? — спросил он у аудитории.

— Да, — поднял руку юноша в очках, — а зачем нам ее изучать, если все давно открыто? Все вещества известны, их свойства тоже. Мы опоздали, до нас все давно открыто…

— Ну, если, молодой человек, вам все известно, то скажите мне: как получить из свинца, к примеру… к примеру, золото? Только не спешите с ответом, боюсь, он окажется неверным, а почему, скажу чуть позже.

Он сразу завладел вниманием аудитории, и все головы повернулись в сторону очкарика, ожидая, что тот скажет. Он оказался сведущим в этом вопросе и уверенно отвечал:

— Над этим бились еще древние алхимики, и ничего у них не вышло. Просто из свинца золото получить невозможно. Вот и весь ответ, — развел он руками.

Остальные его поддержали, а кто-то даже попытался захлопать.

— Молодец, Андрюша, молодец. Кому это не известно…

— Примерно этого я и ждал. Но вы не сказали главного: почему это невозможно? Может, те самые алхимики неправильно ставили свои опыты? Как вы думаете?

— Так и после них никто этого не мог сделать. И вы, надеюсь, тоже не будете нас уверять, будто у вас это получится, а то бы давно открыли свою лабораторию и только занимались тем, что получали золото. А вскоре бы ужасно разбогатели и не служили в университете.

Студенты громко захихикали, считая, что их товарищ ловко поддел преподавателя, и ждали, как тот ответит, целиком находясь на стороне очкарика. Менделеев вышел из-за кафедры, прошелся перед слушателями и, хитро улыбнувшись, спросил:

— А откуда вам известно, что я этим самым золотом не занимаюсь? Очень даже занимаюсь, но не так, как вы думаете, — практически. Нет, любой практике предшествует теория, как принято говорить, бумажная работа. А уж потом проводятся опыты и предлагается организовать новое производство. Будь то плавка чугуна или сырное производство, все идут к нам, ученым, и просят совета, как его организовать. Взять ту же нефть, с которой наши добытчики не знают как быть. Ее сжигают вместо дров, а это, на мой взгляд, преступление…

— Почему же никого не арестуют? — раздался чей-то голос с задних рядов. — У меня на родине винный завод стоит, старинный, еще во времена Екатерины, говорят, построенный, так там из зерна вино гонят. Скажете, тоже преступление, что хлеб на вино переводят?

— Давайте не будем отвлекаться от нашего вопроса. Мы все же на лекции по химии, а не по правоведению. Вот там господину преподавателю и задайте свой вопрос о законности перевода зерна на вино, а сейчас вернемся к нефти…

— Вы же хотели про золото из свинца рассказать, — напомнил ему очкарик, — а теперь вдруг на нефть перескочили…

— Имейте терпение. На нефть я перескочил, как вы смели выразиться, потому как вам понятнее станет, когда вернемся и к золоту и к свинцу. Это хорошо, коль помните, с чего мы начали. Так вот, нефть, как оказалась, несет в своем составе множество других продуктов, а точнее говоря, химических компонентов…

…И профессор начал увлеченно рассказывать, что содержится в нефти и почему он считает ее употребление в качестве топлива необдуманным. Потом он вернулся к вопросу о добыче золота и содержании в нем свинца.

Начав объяснять, он вдруг прервался, словно испугался чего. Рассеянно несколько минут смотрел поверх студенческих голов, а потом неожиданно пошел к двери, ничего не объяснив.

Студенты сидели, пораженные таким поворотом событий. Вдруг один увидел забытый Менделеевым портфель, схватил его и кинулся следом. Догнав профессора на выходе, вручил ему его, но тот ничего не сказав, даже не поблагодарив, продолжал, словно во сне, идти к выходу из университета. Студент так и остался стоять, раскрыв рот, а вернувшись в аудиторию, на вопросы товарищей лишь развел руками, сказав:

— Господина профессора словно оглушило чем… Не видит и не слышит, верно, болезнь какая приключилась…

— Ага, пошел свое золото пересчитывать, а вдруг да хапнул кто. Знаем мы эти чудачества, жил подле нас такой генерал. Гулять, бывало, выйдет, а потом посреди прогулки шасть домой. Слуга следом за ним, а тот комод откроет и денежки свои пересчитывает в который раз, все боялся, ограбят его.

— И что с ним вышло?

— Да ничего доброго. Побежал раз так, споткнулся и упал замертво… А денежек тех никто потом найти не мог. Видать, припрятал хорошенько куда-то там…

— Зачем ты так? — заступился неожиданно за Менделеева все тот же неугомонный очкарик. — Дмитрий Иванович сегодня и впрямь бледный был, какой-то рассеянный, вялый, одним словом, не такой как всегда. И говорил все невпопад. Слышал, он вторую часть своих «Основ химии» дописывает и у него в кабинете свет до утра не гаснет. Откуда, в самом деле, у него деньги, гляньте на костюм, весь в дырах и пятнах. Такого коллежский секретарь на службу не наденет.

Студенты пристыженно замолчали и не покидали аудиторию до самого перерыва, ожидая возвращения своего лектора. А тот, вернувшись в свою квартиру, отправился прямиком в кабинет и там, сняв на ходу шинель, швырнул ее на диван и сразу кинулся к шахматной доске, перенес ее на пол, сам сел рядом и начал расставлять фигуры.

Потом зачем-то начал пересчитывать клетки на шахматной доске, хотя отлично знал, сколько их там. Достал из портфеля карточки с обозначением на них химических элементов и на этот раз уверенно принялся раскладывать их по шести рядам.

Места для всех карточек ему не хватило.

Тогда он встал с пола и перенес шахматную доску на письменный стол, сам пристроился рядом и продолжил раскладывать карточки на доске.

Чуть постоял, подумал и поменял местами несколько из них.

Затем взял большой лист бумаги, расчертил его на клетки и в них стал вписывать названия с карточек.

Закончив, полюбовался своей работой, поцокал языком и явно остался доволен полученной картиной в виде таблицы.

Потом без долгих раздумий надписал сверху: «Таблица системы химических элементов».

Осталось переписать все более аккуратно и разборчиво на чистом листе. На сей раз он озаглавил свою работу так: «Опыт системы элементов, основанной на их атомном весе и химическом сходстве».

В качестве пояснений к таблице он написал несколько предложений, объясняя в них свое, как ему казалось, важное открытие. Внизу поставил свою фамилию, указал дату, расписался. Несколько успокоившись, велел кликнуть дворника. Когда тот вошел, то он вручил ему медную монетку и конверт со статьей, сопроводим словами:

— Доставь сие послание от меня в редакцию «Русского вестника»? Куда идти, знаешь?

— Как не знать, хаживал, и не раз, ваше превосходительство, когда вы меня о том просили, — отвечал тот.

— Вот и ладно. Спроси господина Меншуткина. Только не Мишуткина, как в прошлые разы спрашивал, а Меншуткина. Понял? — улыбнулся он. — Скажи, от меня. Пусть все прочтет и выступит на заседании нашего общества химиков. Да он сам знает, где и когда, главное, чтоб не забыл. Еще скажи, мол, барину завтра срочно по делам нужно будет ехать. Премного меня обяжешь…

Когда дворник ушел, он тяжело вздохнул, словно скинул с плеч тяжкий груз, потом что-то вспомнил, хлопнул себя по лбу и вслух сказал:

— Ой, про немца-издателя забыл вконец. Нужно и ему отправить. Как раз будет завершением для учебника моего. Стенограф срочно нужен! — продолжал он рассуждать сам с собой. — Физа! — крикнул он, открыв дверь в соседнюю комнату. — Вели Глашку за Володей послать, пусть вечерком придет. Я его отпустил на пару недель, а оказалось, прямо сегодня нужен.

Встав из-за стола, подошел к дивану и лег на него, прикрывшись брошенной там шинелью. Когда супруга заглянула в кабинет, то он, блаженно вытянувшись, уже спал, постанывая во сне и что-то бормоча: «Вот, теперь я вас всех в клетку посадил, никуда из нее не денетесь, накрепко посадил…»

Она сокрушенно покачала головой и осторожно прикрыла дверь.

Вечером, когда явился стенографист Володя, Менделеев был уже на ногах, свеж и бодр и вручил ему вновь начерченную таблицу и торопливо начал диктовать текст заключения для учебника, после чего велел все отнести в издательство «Общественная польза» и вручить собственноручно хозяину Фридриху Карловичу.

— И возьми с него обязательно расписку о вручении, где будет проставлено число, месяц и год, само собой, — наставлял он юношу. Тот рад был, что так рано освободился, и послушно кивал в ответ головой.

А утром следующего дня Менделеев отбыл вместе с местным сыроваром на его предприятия в Тверскую губернию, где пробыл больше недели.

Вернувшись из поездки, он заглянул к Меншуткину в редакцию и поинтересовался, удалось ли тому выступить на заседании «Химического общество», состоявшегося недавно, с сообщением о предложенной им таблице.

На что тот ответил:

— А как же, выступил, еще как выступил, Дмитрий Иванович…

— И что? Были возражения? Или… не может быть, неужели поддержали и задавали вопросы? Мне это весьма интересно знать, потому как собираюсь обсудить этот вопрос у себя на кафедре да и работу над таблицей прекращать не собираюсь.

— Не спешите, батенька вы мой, не спешите. Вопросов не было, может, потому, как автор сего труда отсутствовал. Может, по иной причине, но все молчали.

— Как молчали? Не верю…

— Да что вы, право, не знаете, как у нас молчать умеют?

Менделеев немного растерялся от услышанного, а потом сокрушённо произнес:

— Это худшее, что ожидал услышать. Значит, не приняли вовсе. — Хотя еще до конца не поверил в молчание коллег.

— Так получается… — вздохнул Меншуткин.

— Неужели никто и не высказался даже?

— Нет, почему же. Профессор Зинин, ваш учитель и наставник, сказал несколько слов. Вот только не про таблицу, а о вас, батенька.

— Берусь себе представить… Видно, не очень-то лестных…

— Вот именно. Он сказал, не ручаюсь за точность, что вам, голубчик, давно бы пора заняться настоящим делом, то есть химией, а не ловить журавлей в небе и не ездить по всяким мыловарням…

— Сыроварням, — поправил его Менделеев.

— Пусть так, дела не меняет, — согласился тот. — Одним словом, начать изучение основ химических веществ и вести поиск новых элементов. Знаете, тут я с ним согласен, уважаемый коллега. Наука, она не терпит, когда муж, ею занимающийся, бросается в другую отрасль и неизвестно когда из той отлучки обратно к ней обратится. А как иначе? Вы, помнится, были на верном пути, занимаясь химическими законами. Потом отклонились, ушли в иную науку, насколько я знаю, занялись сельским хозяйством. Так ведь? Ну вот. Потеряли время. А ваши коллеги продолжают свою работу, проводят опыты, при этом, я вам доложу, весьма интересные. А тут вы с какой-то таблицей. И что они могут вам на это сказать? Да все правильно, ничего! И не стоит на них, и меня в том числе, держать обиду…

— Разве в обиде дело? Мне бы хотелось знать их мнение. Молчать мы все научились и, судя по всему, будем и дальше отмалчиваться по поводу того, что в Европе делают одно открытие за другим. А что у нас? Тишь да гладь. Все молчат, а открытий, если их можно назвать открытиями, на понюшку табака, путая слова и все больше распаляясь, защищался он.

Мешнуткин хотел было что-то возразить, по собеседник не дал ему такой возможности:

— Нет, я непременно разошлю свои воззрения по взаимосвязи между химическими элементами, сведенными мной в единую и стройную систему, западным коллегам, и тогда посмотрим, что они скажут на это. Похоже, здесь, у себя на родине, я долго еще ни одного доброго слова не услышу.

Он на ходу обернулся, чтоб попрощаться, и добавил:

— Прощайте, сударь. Больше мне нечего сказать. Спасибо, что напечатали в своем издании мысли мои на сей счет. И то хорошо. — С этими словами он направился к выходу.

Меншуткин догнал его, попытался остановить, задержать, но все было бесполезно. Менделеев вышел на улицу, не потрудившись закрыть за собой дверь в редакцию. Пришлось главному редактору делать это вместо швейцара, и он с раздражением заявил, надеясь, что его услышат остальные сотрудники, сидевшие неподалеку:

— Никого слушать не желает, вот ведь каков. Наше мнение ему, видите ли, не важно. Он сейчас кинется в Европу за подмогой. Думает, там его поймут и поддержат. И прав, сто раз прав профессор Зинин, сказавши: делом надо заниматься, а не изобретать всяческие чудеса, никому не нужные. Таблица!!! Да я таких таблиц нарисую хоть сто, хоть двести. И что с того? Кому они нужны? Что от них толку? Людей смешить. Ладно, пусть остынет, а то горяч больно, может, и впрямь делом займется, а не выдумками разными…

Глава четвертая

Сообщение Менделеева об открытии им периодической таблицы химических элементов было вскоре опубликовано в газете «Русский вестник», но особого ажиотажа в обществе, впрочем, как и следовало ожидать, не вызвало. Самого Менделеева это ничуть не удивило, поскольку чего-то подобного он и ожидал. Тем не менее его самолюбие было ущемлено, особенно тем, как отнеслись к его «Таблице» коллеги во время доклада Меншуткина. Но при этом он разослал в главные европейские журналы свое сообщение по этому поводу и теперь ожидал реакции из-за рубежа. Он вполне осознавал, будет множество споров, сомнений, но рано или поздно его «Таблица» займет свое место в мировой науке.

Меж тем он все так же продолжал практически ежедневно оставаться после занятий в университетской лаборатории, где с помощью штатных лаборантов готовил опыты для будущих лекций, вел новые исследования и, если позволяло время, занимался самыми разнообразными исследованиями. В один из дней он в рабочем халате и сдвинутой набок шапочке с помощью двух лаборантов собирал установку по получению водорода для предстоящих занятий, когда в дверь кто-то осторожно постучал. Один из лаборантов пошел глянуть, кто бы это мог быть, и, вернувшись обратно, сообщил:

— Дмитрий Иванович, какой-то корреспондент из газеты к вам просится… Что ему сказать?

— Что за дичь?! — возмутился тот, не отрываясь от работы. — Гони в шею! Скажи, я занят и неизвестно когда освобожусь. Им только дай волю, так они и в спальню проберутся, лишь бы статейку свою накатать, — продолжал он ворчать себе под нос, соединяя необходимые для опыта приспособления специальными шлангами и закрепляя их металлическими хомутами.

Лаборант что-то ответил посетителю через полуоткрытую дверь и вернулся обратно помогать, к остальным. Но прошло примерно с полчаса, установка была уже собрана, и Менделеев решил пока покурить, хватился спичек и, нигде их не найдя, отправился в соседнюю комнату, где чуть не сшиб с ног невзрачного человечка с носом картошкой, веснушками на лице и большими голубыми глазами. Тот с ужасом глянул на грозного профессора и закрылся от него блокнотом. Менделеев легко отодвинул его, проговорив на ходу:

— Шмыгают здесь всякие под ногами… Кто велел пускать? Прикажу, чтоб уволили к чертовой матери, а то пораспустились совсем, никакого порядка… Работать не дают, хоть замок на дверь вешай…

Потом он нашел спички, закурил и уже более спокойно спросил:

— Кто таков? Лаборант, что ли, новый? Вроде бы у меня полный штат… Кто вас направил ко мне?

— Ваш декан, — все так же испуганно отвечал молодой человек.

— А как вы к нему попали?

— К нему меня отправили от вашего ректора…

— От ректора?! Вы знакомы с самим ректором? Ну, дела…

— К нему меня направил наш редактор…

— Что еще за редактор? У нас в штате нет никаких редакторов…

— Редактор нашей газеты господин Квасницкий Петр Львович…

— Да что вы говорите? И что он редактирует?

— Нашу газету…

— Какую, черт побери, газету?! Мы тут никаких газет не выпускаем и тем более не торгуем. Вы можете объяснить, как вы сюда попали, в конце-то концов, а то я сейчас велю своим лаборантам посадить вас в ванну с серной кислотой, и от вас останутся, как это в песенке? Да, рожки да ножки. А то и того не останется.

— Не надо, я все расскажу…

— Говорите, а то… Алексей! — крикнул он, открывая дверь в лабораторию. У тебя готова ванна с серной кислотой? Так хватит на еще одного субъекта?

Тот понял их дежурную шутку для посторонних насчет ванны, наполненной кислотой, и подыграл профессору:

— Даже на двоих, Дмитрий Иванович, с остатком войдет.

— Вот и хорошо. Ну, так как? Будете говорить?

— Не надо в ванну, — взмолился тот, — я все расскажу, без утайки. Только не садите меня в ванну с кислотой.

— Хорошо, пока не станем. Рассказывайте все. А если соврете, буду капать вам кислоту на язык!

— Мама! — взвыл тот. — Мне про вас рассказывали разные страшные истории, но никак не думал, что в них попаду. Отпустите меня…

— Нет уж, рассказывайте. — Менделеев навис над ним, словно Отелло над приговоренной к смерти Дездемоной.

— Наш редактор вызвал меня к себе и сказал, чтоб я написал к завтрашнему дню статью о вашем открытии…

— О каком таком открытии? Почему я о том ничего не ведаю ни сном ни духом? Впрочем, об этом потом. Что еще ваш вездесущий редактор велел вам сделать? Говорите, я жду! И побыстрей, я страшно занят.

— Все, больше ничего. Ах да, наш редактор написал ходатайство на имя вашего ректора и вручил мне…

— И куда вы отправились с этим ходатайством?

— К ректору, естественно…

— А вы грамотно выражаетесь и употребляете в своей никчемной речи довольно верные обороты. Продолжайте.

— У ректора ходатайство заверили и отправили меня к вашему декану.

— И что же декан? Кстати, как его зовут? Хочу проверить, что не врете. Отвечайте! Как зовут нашего декана?

— Я забыл… — промямлил молодой человек. — Но тут все написано…

— Где это написано?

— Вот, на ходатайстве. — И он протянул Менделееву фирменный лист со множеством подписей.

Менделеев взял его, бегло глянул, хмыкнул и сказал:

— Вроде все верно. Что ж вы сразу не начали с этого? А то ломитесь в лабораторию, когда там ставится серьезнейший эксперимент, мешаете мне, а потом обижаетесь, что вас не пускают…

— Я не обижаюсь. А насчет ванны с кислотой вы пошутили, надеюсь?

Менделеев внимательно осмотрел его, погасил папиросу и сказал, как бы нехотя:

— Да как вам сказать. Боюсь, вы бы в нее просто не вошли.

Да и кислоты жалко. Она больших денег стоит, а переводить на… Короче говоря, ничего с вами не случилось, и ладно. Так что вас интересует? Только коротко, а то у меня ужасно мало времени. Спешу, понимаете ли… Кстати, как вас зовут?

— Порфирий Савельев, — скороговоркой представился тот. — Но печатаюсь как Андриан Апостолов. Вот мои вопросы к вам. Сейчас, минутку… — Он присел на заляпанный химикатами колченогий табурет, открыл свой блокнот и стал искать записанные там вопросы.

— Апостолов — это хорошо. Надеюсь, не тринадцатый… — прокомментировал его слова с легкой усмешкой Менделеев.

— Что? Не понял? — спросил тот.

— Это ничего, вам необязательно. Так какие вопросы у вас, господин Апостол, ко мне? Я жду…

— Апостолов, — поправил тот и тут же спросил: — Вопрос первый, правда ли, будто бы вы открыли связь всех веществ в природе?

— Это каким образом? — с удивлением спросил Менделеев. — Вроде бы она, эта связь, с Сотворения мира существует.

— Ну, будто бы вы начертили такую таблицу, в которой все вещества связаны меж собой, опередив тем самым весь мир?

— Знаете, весь мир опередить я никак не стремился, но таблицу, точно, начертил. И называется она Периодической таблицей, основанной на их атомном весе и химическом сходстве.

— А как бы мне на нее взглянуть? — заинтересованно спросил молодой человек, с подобострастием взирая на Менделеева.

— Нет ничего проще, она напечатана во втором томе моего издания «Основ химии». Алексей! — крикнул он в открытую дверь лаборатории. — Будьте так добры, захватите с полки мои «Основы».

Вскоре лаборант внес учебник и вручил его шефу, а тот открыл его на последней странице и представил корреспонденту.

Тот с удивлением воззрился на название элементов и разочарованно произнес:

— Так мне тут ничего непонятно… И это все?

— А чего вы ожидали? Огнедышащего дракона, у которого из пасти выпадают все химические элементы и выстраиваются в ряд? Я, молодой человек, над этой таблицей ломал голову, можно сказать, всю свою жизнь…

— Но вам, насколько мне известно, всего тридцать с небольшим, — осмелев спросил тот, получается, вы с детства над этим думали?

— Не знаю, о чем в детстве вы думали, но мне было интересно именно это… Нет, хорош гусь, я ему все начистоту рассказываю, а он мне шпильки вставляет… — возмутился Менделеев, обратившись к находившемуся тут же лаборанту Алексею, который с готовностью кивнул:

— Ванна готова, господин профессор.

— Да уж ладно, не станем добро переводить. Но вот мне кажется, надо было вас, молодой человек, сперва все же в ванной хоть самую малость попридержать, глядишь, научились бы, как вопросы задавать.

— А что я такого спросил? Спросил лишь: правда ли, что вам тридцать с небольшим, — осмелел корреспондент, поняв, что погружение в ванну было всего лишь шуткой.

— Да, эта самая таблица, что вы держите в руках, пришла мне в голову как раз, когда мне исполнилось тридцать три года. Ни раньше и ни позже. И что с того? Христос вон какое открытие сделал, и ничего, никто его за возраст не порицает… А меня, значит, можно?

— Да я тоже вас не порицаю, — попробовал оправдаться корреспондент, — мне просто интересно, как вы до этого додумались?

Менделеев громко рассмеялся и ответил:

— А вот так. Лег спать, и снится мне эта самая таблица, в которой все элементы выстроились по своим атомным весам. Проснулся, осталось только записать, и готово. А с вами разве такого не случалось? Уснули, и вдруг вам приснилось, будто вы, к примеру, стали действительным статским советником. Проснулись, а так оно и есть? Что, с вами такого никогда не случалось? Ну, тогда вы меня просто разочаровываете, — усмехнулся он, подмигнув стоящему напротив лаборанту.

— Скажете тоже, — не поднимая головы и торопливо записывая что-то в своем блокноте, отвечал корреспондент, — мне никогда такого в голову не придет, я же не служу пока еще…

— А что вы там строчите, позвольте поинтересоваться? — спросил его Менделеев, пытаясь разобрать корявые почеркушки журналиста.

— Так, для себя. А то забуду, — ответил тот, все так же не поднимая головы.

— Это плохо. Память надо тренировать, а то забудете, господин Апостол Тринадцатый, как вас зовут на самом деле. Или мои слова переврете. Может такое быть? Ответьте!

— Затем и пишу, чтоб не забыть, — невпопад отвечал тот. Скажите, — наконец оторвался он от блокнота, — в чем все же заключается ваше открытие? Но так, чтоб я понял и всем нашим читателям понятно стало.

— Ну, это от читателя зависит. Если он глуп и в науках несведущ, навряд ли что поймет, даже не трудитесь.

— Но все-таки…

Менделеев ненадолго задумался, потом взял книгу у него из рук и, водя пальцем, начал показывать:

— Вот я собрал все известные химической науке элементы, а их на тот момент было ровно 63… Легко запомнить: на шахматной доске 64 клетки, а элементов 63. Что скажете? Понятно объясняю?

— Вроде бы…

— Но буквально недавно один французский ученый открыл еще один элемент, который он назвал «галлий». Но самое интересное, что я его существование предвидел…

— Это как вы его предвидели? Тоже во сне, что ли?

— Опять вы о каком-то сне, дался он вам. Вы, гляжу, мою шутку всерьез приняли, — недовольно хмыкнул он. — Долго объяснять. Слушайте дальше. Мной было предсказано существование и других элементов, которые рано или поздно будут найдены.

— И когда?

— Об этом судить не берусь, но думаю, что в очень скором времени. И для всех новых элементов найдется место в моей таблице.

— Получается, как в лото, что ли? Вы нарисовали таблицу, зная, сколько бочонков с разными элементами лежит в мешочке? Теперь осталось все их достать оттуда и расставить на свои места? Вот так читатели точно поймут, — обрадовался корреспондент, начав опять записывать.

Менделеев от души рассмеялся. Лаборант тоже смотрел на них, улыбаясь, но в разговор предпочитал не вмешиваться.

— Ох, вас бы, молодой человек, мне на лекцию, чтоб вы моим студентам суть происходящего разъясняли, вот потеха бы была, я себе представляю. Может, взять его к себе помощником? — спросил он, обращаясь к Алексею.

— Вам виднее, Дмитрий Иванович, но я бы поостерегся, а то такого наговорит, все студенты разбегутся.

— Я и не собираюсь у вас на лекциях выступать, — зло огрызнулся корреспондент, поняв наконец, что над ним просто издеваются. — Я вот что еще хотел узнать… Скажите, если все ваши вещества…

— Элементы, — поправил его Менделеев,

— Пусть «алименты», — не замечая, что делает явную ошибку, продолжал тот, в то время как Менделеев переглянулся с лаборантом и подмигнул ему, — если они все помещены в одну таблицу, а не в несколько, то значит…

— И что это значит? — спросил с удивлением Менделеев,

— Что они как-то все связаны меж собой. Так это?

— Помнится, вы с этого и начали. Несомненно, связаны. Все они находятся на нашей планете, которую зовут Земля. И газы, и жидкости, и твердые вещества…

— А откуда они здесь взялись? Кто их так расположил, что они все вдруг ни с того ни с сего вдруг вписались в вашу таблицу, которая вам приснилась? — развивал свою мысль корреспондент, успевая что-то писать в блокноте.

— Да забудьте вы, милостивый государь, ради всего святого про какой-то сон. Еще раз повторяю насчет своего сна: я просто пошутил. А вы заладили: во сне, во сне. Так, чего доброго, опозорите меня на весь честной мир. А насчет того, как и почему они появились и именно в таком порядке, то вопрос не ко мне. Уж простите великодушно…

— А к кому же тогда? — наивно спросил тот, смешно тараща глаза то на одного, то на другого. — Кто может мне на это ответить? А то статья будет неполная без этого ответа…

— Это вопрос к Господу Богу, — не выдержав напора, с улыбкой ответил Менделеев. — Коль он создал мир, то он так и элементы расположил. Так, Алексей? — вновь обратился он к лаборанту, ища у него поддержки.

— Именно так, Дмитрий Иванович, Бог наверняка знает, но почему-то молчит… — поддержал тот своего шефа.

В это время дверь открылась, и в лабораторию заглянул профессор Зимин, который, увидев корреспондента, кивнул головой и сказал:

— Значит, он все-таки нашел вас, Дмитрий Иванович? А то бегал и у всех спрашивал: где найти Менделеева, который что-то там открыл. И что вы, уважаемый коллега, сумели такое открыть, что уже отовсюду к вам журналисты бегут, словно на горяченькие блины?

Менделеева смутил вопрос старшего коллеги, и он попытался отшутиться:

— Как вам сказать, Николай Николаевич, мой периодический закон, который вы признавать почему-то отказались, вдруг заинтересовал этого молодого человека. Сам удивляюсь, но факт…

— Не вижу за собой никаких прегрешений, коль отнесся к нему без всякого интереса. И еще раз повторю: он ни на чем не основывается, кроме как на вашей… Как бы точнее слово подобрать… Скажем так, интуиции, или внутреннее чутье. А чутье, оно для гончей собаки хорошо, а вот ученому, тем более химику, результаты нужны, которыми вы, дорогой мой и всячески уважаемый коллега, увы, не располагаете. Так понимаю? Вот, и я об этом же. Нет результатов, о чем речь вести? — И он повернулся, чтоб уйти, но Менделеев, вспыхнув, остановил его:

— Позвольте, а как же открытие француза Поля Лекока… не помню, как его точно зовут, вроде Буободран? Так вот, им не так давно, как вам, надеюсь, известно, открыт совершенно неизвестный ранее элемент, который он назвал галлием. А именно он был предсказан мной! Но только я дал ему название — экаалюминий. И что вы думаете? Он почти точно вписался в пустую клеточку, что была мной обозначена в таблице. Что вы на это скажете?

Корреспондент с интересом прислушивался к спору двух ученых, поводя головой то в одну, то в другую сторону, но ничего при этом не записывал, поскольку не совсем понимал, о чем идет речь.

— Именно, что почти вписывается. Совпадение и не более того. Это все надо перепроверять на десятки раз. Кстати, у вас, насколько мне помнится, лекция завтра, зашел узнать, все ли готово?

— А как вы думаете? — набычившись, ответил Менделеев, зло сверкнув глазами. — Когда я был не готов к лекции? Припомните мне, но спасибо, что напомнили, весьма тронут вашей заботой…

— Не за что, — натянуто улыбнулся тот, — все же вы мой ученик, и не надо на старика обижаться, я вам, Дмитрий Иванович, добра желаю. И вы отлично о том знаете, не надо смотреть на меня так, будто видите во мне врага…

— Прошу прощения, Николай Николаевич, вспылил, — слегка поклонился Менделеев, испытывая и в самом деле неловкость.

— Тем более не будем вести спор при постороннем человеке, да еще журналисте. А то напишет о нас с вами бог знает что, а нам потом расхлебывать. — Он легонько похлопал Менделеева по плечу и удалился со словами: — Желаю здравствовать…

— А кто это был? — тут же задал вопрос молчавший до того корреспондент. — Ваш начальник? И совсем не сердитый, не то что вы…

— Не ваше дело, — сердито буркнул в ответ Менделеев, все еще не пришедший в себя после стычки с бывшим учителем, — надеюсь на этом вопросы закончились? Тогда прошу вас удалиться, я еще не закончил подготовку опыта, угробив на вас столько времени.

— Вопросов почти нет, благодарю вас. Значит, вы считаете, что Господь Бог расположил все вещества в таком порядке, а вы впервые это заметили и…

— Пошел вон со своими дурацкими вопросами, щелкопер! — не выдержал Менделеев. — А то точно в ванну с кислотой затолкаю. — Тот, не дожидаясь повторного приглашения, пробкой вылетел вон, оставив в лаборатории свою шапку, которую Менделеев брезгливо поддел лежащей на столе указкой и вышвырнул в коридор. — Навязался этот проходимец на мою голову, а я, словно петух на заборе, распелся… — продолжал он злиться на себя.

Потом глянул на стоящего неподвижно лаборанта и гаркнул:

— А ты куда смотрел?! Помощничек! Мог бы и выгнать его, не пускать ко мне, так нет: «К вам пришли, Дмитрий Иванович». Мог бы промолчать и дать мне спокойно поработать, обязательно надо оторвать от дел, глаза бы мои вас всех не видели. — После чего Алексей, так и не открыв рта, исчез, а Менделеев, тяжело дыша, уселся в свое кресло и закурил.

Глава пятая

…На следующий день он пришел на кафедру чуть раньше, чтоб еще раз проверить приборы, подготовленные им накануне для проведения опытов на лекции. Он поздоровался с остальными преподавателями, что там уже находились, и по их лицам понял, что-то произошло. Но спрашивать ему было как-то неловко, и он ждал, когда кто-нибудь, набравшись смелости, объяснит ему, почему у всех такие напряженные лица.

Наконец на кафедру вошел профессор Зимин, который, ни слова не говоря, кинул перед Менделеевым на стол сегодняшнюю газету с заголовком на первой странице: «Профессор Менделеев доказал, что все на земле сотворено Богом». И чуть ниже шел другой подзаголовок, набранный более мелким шрифтом: «Открытие сделано профессором во сне».

Прочитав это, Менделеев побледнел и обвел взглядом присутствующих. А Зимин спросил его:

— И что вы теперь скажете, мой друг? Вот в чем, оказывается, суть вашего периодического закона. Да еще вам приснившегося… Я вас предупреждал, ведь говорил же… Но разве вы нас, стариков, слушаете?

— Я этого не говорил… — только и смог ответить Менделеев, но понял, вряд ли кто ему поверил. — Нет, я найду этого прощелыгу, из-под земли достану. Я ему все скажу, что о нем думаю и…

— И что вы ему сделаете? — продолжил его фразу Зимин. — Только хуже для себя. Вот мой совет: успокойтесь, проведите свою лекцию, а потом все, кто свободен от занятий, соберутся, и мы поговорим о том, о чем не закончили беседовать с вами вчера при этом, как вы выразились, прощелыге, с чем я с вами полностью согласен. Что скажете, господа? — обратился он к остальным.

В ответ все согласно кивнули.

— А вы, Дмитрий Иванович, как? Согласны выслушать мнение своих коллег и ответить на наши вопросы? Вот и ладненько. Так что жду всех после занятий, тогда и обсудим наши дела скорбные, — закончил Зимин.

Менделеев в дурном расположении духа после ознакомления с только что вышедшей статьей никак не мог собраться с мыслями. Он просто не представлял, как будет защищать свой периодический закон, вошел в аудиторию, где лаборанты на огромном демонстрационном столе торопливо готовили необходимое оборудование для предстоящих опытов.

— Прошу всех занять свои места и быть сегодня особо внимательными, поскольку тема нашего занятия: «Сернистый газ и его свойства». Нам предстоит провести некоторые наглядные исследования и записать ряд формул. Итак, вы готовы? — повернулся он к лаборантам.

— Почти, — ответил один из них, — вот немного не получается только… Скоро все исправим, горелка худо работает…

— Это почему вдруг она стала худо работать? — наливаясь гневом, грозно спросил Менделеев. — Вчера все прекрасно работало во время наших испытаний, а сегодня отказывается. Почему?!

Лаборанты молчали, занятые своим делом.

Я вас спрашиваю еще раз: почему вдруг горелка оказалась неисправна? Кто к ней прикасался? Жду ответа…

В аудитории установилась гробовая тишина. Менделеев повернулся к студентам и медленно оглядел всех чуть прищуренным взглядом, словно желал среди них отыскать виновника неисправности, но увидел в большинстве своем лишь их склоненные затылки.

— Может, вы мне подскажете, не пытался ли кто в наше отсутствие провести собственный эксперимент? Подозреваю, так оно и было…

Тут со своего места вскочил один из студентов, сидевший с края в последнем ряду, и срывающимся голосом спросил:

— А что будет тому, кто признается?

— Будто вы сами не знаете, — сердито хмуря брови, отвечал Менделеев, — поощрение великое его ждет.

— Разрешите уточнить: а какое именно? — не сдавался настойчивый студент срывающимся голосом.

— Медаль на грудь! Разве вам не известно? Как в старые времена в семинариях поступали, мне о том еще мой батюшка рассказывал. Наиболее отличившемуся вешали на грудь свинцовую медаль в полпуда, и он носил ее в назидание прочим в течение недели. — С этими словами он нагнулся и вынул из ящика стола солидного размера бляху темно-серого цвета с петлей на конце, которую он с трудом удерживал в руках и, продемонстрировав всем, положил на стол. — Были и другие способы, розги, к примеру. Вы что предпочитаете? Я бы на вашем месте хорошо подумал, прежде чем ответить.

— Лучше медаль, — ответил тот, — розгами как-то не совсем того… А медаль из ваших рук — это почетно.

Остальные студенты засмеялись, а кто-то даже зааплодировал.

— Того или не того, вам решать. Кстати, как ваша фамилия?

— Кибальчич Николай…

— Что-то я вас среди своих студентов не припомню. Кто вы такой и откуда взялись? Да и форменная одежда на вас, как погляжу, к нашему почтенному заведению никакого отношения не имеет.

— Я вольнослушатель из Института путей сообщения, а еще посещаю лекции в медицинском институте. Имею ходатайство присутствовать на ваших занятиях, — бойко отвечал тот.

— Об этом мы потом поговорим. И что вас интересует на моих, прошу прощения, занятиях? Вы, как погляжу, словно кукушка, что яйца кладет в разные гнезда, а потом не знает, где своих птенцов искать. Так в чем ваш интерес?

— Много чего интересно. Хочу найти такое топливо, чтоб на нем можно было до Луны долететь. В пушку такой снаряд зарядил — и айда, ты уже на Луне оказался! А нигде о том не описано, вот и пришел сюда, говорят, вы все об этом знаете…

— Ваш интерес похвален, но прежде скажите, что вы сделали с газовой горелкой, из-за чего мои лаборанты никак не могут ее настроить?

— Да не там ищут, — ответил тот и, перескакивая через ступеньки, помчался к демонстрационному столу, нырнул под него, что-то там покрутил, и горелка загорелась ярким пламенем. — Вот, — сказал он с гордостью, — всего лишь…

— Похвально, весьма похвально, — согласился Менделеев, водружая ему под общий смех медаль на грудь, — но я вам вот что скажу, господин вольнослушатель, коль будете и дальше так самовольничать, плохо кончите. Уж поверьте моему слову. Дисциплина и только дисциплина. Ваше счастье, что вы не мой студент, а то бы я вам на испытаниях в конце года такую головомойку устроил, год бы ходили отвечать на мой вопрос…

— Да я готов, — поддерживая медаль одной рукой, отвечал тот, — мне все интересно, что вы рассказываете.

— Все, не мешайте занятиям, а то и так вон сколько времени отняли, — отмахнулся Менделеев и начал проводить с помощью лаборантов опыт, а потом писать разнообразные формулы на доске.

Как только лекция подошла к концу, один из студентов поднял вверх руку и, когда лектор благосклонно кивнул, обтирая руки от мела мокрой тряпкой, то встал и, держа в руках ту самую злополучную газету, спросил:

— Дмитрий Иванович, а вы что, правда доказали, что все на Земле сотворено Богом? А можете нам пояснить, как вы это сделали? Опытным путем или в теории?

Менделеев сухо глянул в его сторону, покачал головой, вздохнул, но понимал, что следует отвечать, а потому спросил:

— А вы вторую книгу моих «Основ химии» видели? В руках ее держали? Открывали?

— А то как же, даже приобрел.

— До последней страницы не добрались еще?

— Нет пока. А что, там все описано?

— Там представлен предложенный мной «Периодический закон», не буду утруждать вас полным его наименованием, а лишь скажу: некий репортеришка, поговорив не далее чем вчера лично со мной, вот так истолковал мой труд. Есть еще вопросы?

— Да, — поднялся лес рук, из вашего закона получается, что все на Земле создано Богом и никак иначе? — выкрикнул кто-то.

— Так это же противоречит закону Дарвина… — раздалось с другого конца аудитории.

— Да при чем здесь твой Дарвин! Дарвин к химии никакого отношения не имеет, — воспротивился тут же другой студент.

— Дурак ты, Федор, — донеслось в ответ, и в обидчика полетела увесистая книга, после чего началась потасовка между студентами, а Менделеев, не желая ее прекращать, лишь махнул рукой и покинул аудиторию.

…На кафедре к его приходу собралось уже большинство числившихся там преподавателей. Все сидели, кто-то прохаживался из конца в конец, поглядывая на остальных. Для Менделеева было приготовлено отдельное кресло у окна, куда профессор Зимин и предложил ему сесть.

— Думаю, объяснять причину, по которой мы собрались, нет нужды. Будем ли вести протокол нашего собрания, или оно будет протекать в рамках дружеской беседы? — спросил он, обводя взглядом собравшихся.

— Лучше без протокола, — подал голос пожилой профессор, — зачем он нам нужен. Выскажем каждый свое мнение и быстро разойдемся, у всех свои дела. А мнение наше, как понимаю, единодушно, пусть уж Дмитрий Иванович не ошибается. Мы к вам с большим уважением относимся, но последние события послужили толчком, чтоб все поставить на свои места.

— Совершенно согласен, — поддержал ею Зимин, — потому, если не будет возражений, предоставим слово виновнику нашего, так сказать, собрания. Дмитрий Иванович, прошу вас. Только, если можно, коротенько и по делу. Можете начинать.

Менделеев встал, не решаясь взглянуть в глаза коллегам, потом взял в руки все так же лежащую на столе газету и срывающимся голосом начал:

— Я понимаю, что одно неосторожное высказывание человека, далекого от понимания того вопроса, о чем он пишет, может наделать в обществе много шума, причем, как понимаю, не в мою пользу. Этот репортер, допущенный ко мне с позволения нашего уважаемого ректора и декана, а, замечу, не по моей личной инициативе, написал полнейшую чушь. Впрочем, другого от него нельзя было ожидать…

— Зачем же вы вообще стали с ним вести беседу о том, чего он не в силах понять, а тем более изложить научным языком? — спросил кто-то.

— Ничего подобного тому, что он изложил, мной произнесено не было. К счастью, при нашей беседе присутствовал мой лаборант, который, если собравшиеся пожелают, наверняка может подтвердить. Готов пригласить его.

— Зачем? Мы не судебный процесс проводим, приглашать свидетелей не входит в наши цели, — отмахнулся Зимин. — Мне бы хотелось услышать ваше мнение о том, что стало вчера темой нашего разговора. О вашем законе периодичности химических элементов. Не помню, как его полное наименование?

— Законом его пока еще рано называть, это всего лишь мой личный опыт, основанный на сопоставлении всех известных науке химических элементов. В моей второй части «Основ химии» он так и прописан. — Он взял со стола свою книгу, раскрыл на нужном месте и прочел вслух: — «Опыт системы элементов, основанный на их атомном весе и химическом сходстве». Всего лишь опыт, — подчеркнул он, — основанный на моих изысканиях и сопоставлении свойств и связей различных ныне известных элементов.

— Но ведь на этот счет предпринимались и более ранние попытки европейских ученых? — задал ему вопрос Зимин.

— Кого именно вы имеете в виду? — уточнил Менделеев.

— Да тех же наверняка известных вам: француза Шанкуртуа, англичанина Ньюлендса, немецкого химика Мейера. Ученый мир отверг их схемы, построенные примерно по тому же принципу. Почему вы не упоминаете о том в своей монографии? Я ее внимательно проштудировал и ничего на этот счет не обнаружил, — продолжал дискуссию Зимин.

— Позвольте возразить, Николай Николаевич, но моя книга не предполагает исследования исторического плана, где бы нашлось место для этих имен. Я всего лишь изложил в ней свои взгляды.

— Почему же тогда в вашей таблице зияют пустые клетки? Вы забыли их заполнить или они так, по ошибке, там оказались? — спросил ехидно пожилой профессор, более всех настроенный критически.

— Эти элементы пока не открыты… — начал Менделеев, но пожилой профессор перебил его:

— Позвольте, позвольте, это похоже на некое пророчество, что в науке просто недопустимо. Помнится, в древние времена были такие авгуры, или там оракулы, к которым приходили за предсказаниями. Они гадали на внутренностях убитых для жертвоприношений животных. А вы, уважаемый, чем пользовались? Просветите нас, может, мы тоже попытаемся предсказать что-то там…

Послышались отдельные смешки, и лишь один Ильин, с которым Менделеев был в дружеских отношениях, попытался заступиться:

— Не нужно сравнивать гадание с научным предвидением. Вспомните лучше Архимеда, который, лежа в наполненной водой ванне, открыл свой закон. А Ньютон? Он сам писал, что, глядя на падающее яблоко, вывел закон о всемирном тяготении… Почему же вы лишаете Дмитрия Ивановича подобного качества, оскорбляя тем самым его?

— До оскорблений дело не дошло, — остановил его Зимин, — не нужно обобщать и передергивать. Я лично тоже не нахожу в том особого предвидения…

— Тоже мне, сравнили Менделеева с сэром Ньютоном! — фыркнул из своего угла пожилой профессор. — Его закон признан во всем мире, а эта, с позволения сказать, табличка, жалкий пример потуг человека, который не знает чем себя занять. И теперь он заслуженно прославился не с самой лучшей стороны.

Теперь уже не выдержал Менделеев и, не сдерживая себя, ввязался в спор:

— Я хоть что-то пытаюсь делать, а примут мои изыскания или нет, не вам судить. Зато некоторые из моих коллег, кроме как двух-трех статеек в сообществе с другими, за всю свою долгую жизнь не выпустили и вряд ли уже что путное напишут!

— Дмитрий Иванович, — попытался остановить его Зимин, — мы же добра вам желаем, а вот вы точно на оскорбления перешли в адрес уважаемых людей… Остановитесь, пока не поздно…

— Поздно уже, поздно останавливаться. У нас в России боятся шаг самостоятельно сделать без ссылок на европейских ученых. И так будет продолжаться, пока мы не создадим собственную научную школу и не плюнем на всяческие нарекания кого бы то ни было. Вы же все душите науку, шагу сделать не даете…

— Кого это мы душим? — раздались голоса с разных концов.

— Кто вам метает заниматься настоящей наукой, а не витать в облаках?

— Вместо того чтобы исследовать свойства различных уже известных веществ вы решили заниматься предсказательством, или как это назвать…

— А ваши занятия нефтяными промыслами?

— А агрономические опыты у себя в имении? Или там сыроварение? Какое отношение все это имеет к науке? Или вы хотите сделать себе состояние, связавшись с различными предпринимателями, нечистыми на руку? Один Кокорев чего стоит… Сколько он вам заплатил?

Менделеев стоял у окна, словно затравленный зверь, и не успевал отвечать на вопросы, поворачиваясь то к одному, то к другому говорящему. Вдруг он почувствовал, что в глазах у него потемнело, и он, чтоб не упасть, оперся на стену рукой, а другую поднес к голове.

— Дмитрий Иванович, что с вами? — заметил это Зимин. — Николай Павлович, — обратился он к Ильину, — помогите ему, дайте воды.

Тот соскочил со своего места, взял стакан воды и подал другу. Тот жадно выпил и нашел в себе силы ответить на все сыпавшиеся в его адрес упреки:

— Благодарю, что наконец-то услышал оценку своей деятельности, с чем, сразу скажу, абсолютно не согласен…

— А мы другого и не ожидали, — отозвался из своего угла все тот же пожилой профессор, — вы же себя Ньютоном мните, не иначе. А мы кто в сравнении с вами? Букашки, мелкотня. Поживите с наше, тогда поймете, как следует себя вести…

— Не дождетесь! — сжал кулаки Менделеев. — Мне ничья помощь не нужна, сам найду свою дорогу, без ваших подсказок, но дела своего не брошу. А менять в своей таблице ничего не стану. Пройдет время… — И вдруг он потерял сознание, повалился на стоящий близко стул.

К нему подскочили сразу несколько человек, усадили, послали за врачом, а потом, когда он пришел в себя, то проводили на квартиру, где уложили на диван.

Остальные присутствующие стали потихоньку расходиться, никак не комментируя случившееся. И лишь почтенный профессор, подойдя к Зимину, спросил его:

— Разве я не прав, Николай Николаевич? Давно вам говорил, что ученичок ваш еще доставит всем нам изрядных хлопот. Так оно и вышло. Ньютоновских лавров ему, видите ли, захотелось. Молод еще, чтоб мнить себя кем-то. Вы ему скажите, скажите, пока не поздно, а то ведь не остановите, он еще покажет себя, провидец наш… — С этими словами он ушел, а Зимин долгое время сидел молча и не отрываясь смотрел на таблицу Менделеева, напечатанную в его книге. А после произнес, ни к кому не обращаясь:

— Да, время рассудит, кто прав. Но я лично ничего грандиозного в ней не вижу, уж пусть он меня, старика, простит…

Глава шестая

Приглашенный к Менделееву доктор пустил ему кровь и установил сильную перегрузку организма от длительных занятий без необходимого отдыха, а также констатировал частичную потерю зрения. Он предписал ему хорошее питание и постельный режим.

Узнавшие о болезни Менделеева коллеги шушукались меж собой:

— Он, словно трехжильный, за все кругом хватается: одно не закончит и уже, глядь, чем-то другим занялся.

— А может, надо признать его таблицу эту? Хотя бы частично, глядишь, не расстроился бы так, не заболел. А то взяли грех на душу…

— Как признать то, чего нет? Поверить его предположениям? Нет уж, не дождетесь такого. Пусть он нам покажет те элементы, под которые у него пустые клетки оставлены. А так чего впустую признавать… Ничего, молод еще, глядишь, поправится и еще нас чем-нибудь удивит…

— Все стремится деньгу лишнюю зашибить: в трех учебных заведениях лекции читает, где ж это видано.

— Да еще по ночам работает. Говорят, стенограф к нему ходит, он ему все что-то диктует. Зачем ему это все?

— И правильно сказали, связался с этими промышленниками: то в Баку помчался, то в Вологду, то еще куда… И все ему неймется. Дочь при этом потерял, другой бы давно остановился, бросил свои поездки, но он — ни за что. Ой, бедовый мужик, одно слово…

— Верно, всех денег не заработаешь, а ему все мало и мало…

…На другой день на квартиру К Менделееву заглянули Зимин и Ильин, принесли положенные в таком случае подарки: свежие фрукты, сушеный урюк, последние выпуски газет, среди которых были и заграничные выпуски.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Зимин. — Доктор предписал постельный режим, вы уж не нарушайте его, отлежитесь сколько надо.

— Хорошо, — улыбнулся больной, — да у меня, если честно, и сил нет вставать. Словно выпил их кто-то все до капельки… Надолго, видать, меня из седла болезнь моя вышибла…

— Может, не надо было этого собрания проводить, — спросил Зимин, — может быть, и обошлось бы все?

— Чем слушать всяческие сплетни за спиной, лучше вот так услыхать, теперь хоть знать буду мнение коллег своих, — ответил тот. — Ничего, оклемаюсь как-нибудь, не переживайте. А вам спасибо…

— За что? — удивился Зимин,

— За честность вашу. Понял, что таблицу мою надо слегка переделать и подредактировать. То лишь черновой вариант был…

— И не вздумайте сейчас этим заниматься. Лежите и ни о чем не думайте…

— Да я так не умею, — улыбнулся Менделеев. — Куда можно от своих мыслей спрятаться? Тут они, со мной…

— Правда, Дмитрий Иванович, не спешил бы с этим, — подал голос Ильин. — Мне сообщили, что в Париже вышел новый номер «Химического сборника» и будто бы там есть что-то интересное для тебя. Как пришлют, сразу занесу тебе.

— Не стоит. Пусть в себя придет, — покачал головой Зимин, — повремените чуть. Ладно, пойдем мы. Знаете, что я скажу на прощание своему любимому ученику? — спросил он с улыбкой.

— Откуда же мне знать? Я хоть и провидец, да не до такой степени. Мыслей человеческих пока читать не научился…

— Ну, надеюсь, это к вам тоже придет. А скажу я следующее: я горжусь вами. Хоть со многим не согласен, уж простите меня за это, но горжусь вашей смелостью и стойкостью. Кто еще может вот так, один против всех, грудью стоять и любой удар выдержать? Насколько мне известно, таких среди нас нет. Тут вы правы, все мы привыкли прислушиваться к тому, что там на Западе скажут. А вы не такой… И, помяните мое слово, не только я один буду вами гордиться, мне уж немного осталось, а гораздо большее число людей. Дайте срок…

С этими словами он наклонился и поцеловал своего ученика в щеку, потом быстро повернулся и ушел, а вслед за ним и Ильин, пожав другу руку.

Менделеев остался один и почувствовал, как по щеке у него скатилась вдруг слеза, он слабо улыбнулся и тихо прошептал: «Спасибо…»

Чуть позже он просмотрел принесенные друзьями газеты, добрался и до берлинского издания, надеясь найти там сообщение о своем открытии периодической системы химических элементов, отправленное им в редакцию этой самой газеты. Но его материал или не дошел до редакции, или они не спешили публиковать его, зато на последней странице он обратил внимание на большой некролог, выпущенный в связи с гибелью видного немецкого промышленника Альфреда Крупберга. Там же сообщалось, тот погиб в результате непонятно от чего произошедшего взрыва на одном из его предприятий.

Выдвигалось предположение, что причиной взрыва стали исследования новых мощных взрывчатых веществ в заводской лаборатории, которые велись молодым ученым, недавно приглашенным промышленником из-за рубежа. Имя ученого не упоминалось.

Менделеев отложил в сторону газету и задумался: а мог ли он оказаться на месте этого молодца, если бы в свое время не проявил твердость и не вернулся на родину? Не найдя ответа, прошептал: «Спасибо Тебе, Господи… Невелик выбор: на чужбине — смерть, а здесь оплюют и высмеют. Что лучше?»

…Вечером он велел вызвать к себе стенографиста Володю и продиктовал тому текст своего завещания, потом дал денег и велел утром зайти к нотариусу и заверить у него завещание, после чего доставить обратно и запереть в ящике письменного стола, если он сам будет себя неважно чувствовать.

Тот сделал испуганные глаза и спросил:

— Дмитрий Иванович, вы чего, умирать, что ли, вот так собрались? А как я без вас останусь?

— Ничего, другого кого найдешь, ты парень способный, не пропадешь. Тихо, жене ни слова, — поднес он палец к губам, увидев, что к нему заглянула Феозва.

— О чем вы тут шепчетесь? — спросила она с лукавинкой в глазах. — Коль Володю призвал, значит, полегчало тебе, милый мой? Вот морсика принесла… Попей, он все лечит.

Володя тем временем выскользнул из кабинета и одевался в прихожей, когда Феозва настигла его там.

— Что он тебе поручил? Отвечай! А то ноги твоей у нас больше будет. Куда он тебя направил? Я слышала, как вы шептали. Почему мне ничего о том не сказал?

Володя честно признался. Та лишь всплеснула руками и только тот ушел, помчалась в храм к знакомому батюшке, держа в руках ту самую газету, где была напечатана статья, наделавшая столько шума. Батюшка имел связи в митрополичьем окружении и после ее ухода направился в лавру, где долго оставался и вышел уже далеко под вечер, тяжко вздыхая и крестясь на сияющие кресты лавры.

…На другой день совершенно неожиданно супруга провела к лежащему у себя в кабинете Менделееву двух монахов, держащих в руках папку из тисненой кожи.

— Вот, Митя, к тебе иноки от петербургского митрополита направлены, — пояснила она, — примешь или как?

— Куда ж мне деваться, конечно, приму, — ответил он, улыбнувшись, сев затем на диван и запахиваясь одеялом.

— Мы по поручению высокопреосвященного владыки нашего с благословением от него, изложенном в письменном виде, — сообщил один из них, протягивая ему папку.

Менделеев с удивлением принял папку, бросив взгляд на Феозву, что стояла в дверях, не собираясь уходить, и сияла, словно начищенный самовар.

— Чем обязан подобной милостью? — поинтересовался он. — Чего-то раньше меня особо не жаловали ни местные батюшки, ни, тем более, его высокопреосвященство. А тут вдруг на тебе…

— Он нас в то не посвятил, — не глядя в глаза ему, отвечал монах, — но мне кажется, что вам самому должно быть о том известно. Просто так подобное благословление не отправляется… Это я точно скажу… А наше дело — доставить его…

— Нет, вы мне ответьте, коль в этих делах сведущи, кому еще вы подобные благословения относили? Ну, там батюшкам или еще кому?

— Обычно тем, кто во благо Святой Церкви нашей потрудился, подвиг какой совершил. Градоначальникам, генералам боевым. Если к ордену штатского кого представляют, тогда сам митрополит вручает, а иным такое благословение кому из нас поручают доставить. Вот…

— Получается, я подвиг тоже совершил, — задумчиво проговорил Менделеев, — знать бы еще, какой… Не подскажете, братья? Может, ты, супруга моя, знаешь? — пристально глянул он на нее.

— Да я то что, я к владыке допущена не была, — скромно потупив глаза, отвечала она. — У него бы и спросил, коль пригласит когда.

— Понятно, значит, сильна сия тайна, — проговорил он, — и спросить не у кого… Одни загадки…

— Бога спросите, — ответил второй монах, и они, низко поклонившись, ушли.

— Они еще святую воду в серебряном сосуде оставили, — сообщила Феозва, — давай окроплю тебя, сразу полегчает.

— Делай что хочешь, — отмахнулся он и улегся обратно на диван.

…К концу недели заглянул Николай Ильин и принес свежий номер парижского сборника, о котором сообщал в прошлый раз.

— Вот, — заявил он с порога, — еще два новых элемента открыли. Названы, правда, скандий и германий. Но, я смотрел, в твою таблицу по свойствам своим точно вписываются. Так что победа, Дмитрий Иванович? Можно поздравить?

— Дай сюда, — потребовал он сборник, развернул его в нужном месте, потом взял свой учебник, открыл таблицу и начал сравнивать напечатанное со своими данными. — Ну а я что говорил? — отложил он в сторону сборник. — Но они же все не хотят верить. И их не своротишь! Ни за что не своротишь!!! Им надо, чтоб мою таблицу признали за границей, тогда они почешутся. Может быть. И то при этом свои кислые морды скорчат…

— Может, в газеты сообщить? Что появилось подтверждение, — полюбопытствовал Ильин.

— Чего? — взревел Менделеев. — Ты очередного моего позора хочешь?! Нет уж, с газетами покончено навсегда. А то напишут, что во сне мне приснилось, будто бы где-то там открыли новые элементы, просыпаюсь, а тут ты с этим сборником! — И он захохотал. — Ты этого хочешь?

— Да нет, не хочу, — согласился он, — Тогда давай отметим? Чего? Вина или коньячку?

— Себе можешь, чего душа желает, а мне лучше моего любимого чайку, а то Феозва начала прятать его от меня, думая, что он худо действует. Да меня же трудно перехитрить, я свой тайничок имею, вон за той книгой, — показал он на полку, — отодвинь и найдешь упаковку. Отнеси на кухню и вели заварить покрепче, только Феозве не говори, а то она прознает…

— О чем это я прознаю? — появилась на пороге его вездесущая супруга. — Опять секреты? То завещание втайне от меня супруг мой пишет, то чай свой прячет и думает, я не прознаю?

— Виноват, милая, виноват. — Он поймал ее руку и принялся целовать. — А чтоб свой грех искупить, предлагаю прямо сейчас ехать в Боблово, а то весна на дворе, а мы еще там ни разочка не бывали. Николаша, ты с нами?

— Поезжайте, а я позже приеду и обязательно к вам загляну. Ладно, там коньячку и испробуем… До встречи, дорогой наш провидец…

— О чем он? — спросила Феозва. — О каком таком предвидении? О том, что я обо всем рано или поздно узнаю? Тогда он прав.

— Конечно, о том, конечно, давай собираться, хватит мне бока пролеживать, пусть несут одежду. Все, больше никаких докторов.

— Ты точно здоров? Наверняка благословение владыки подействовало, вон ведь как сразу молодцом смотреть стал, слава те Господи! — И она перекрестилась.

— Прежде всего, ты на меня подействовала, а потому уж и владыка и все остальные, — обнял он ее.

Часть пятая

ПОЗНАНИЕ НЕРЕАЛЬНОГО

Больше верь своим очам, нежели чужим речам.

Русская поговорка

Глава первая

Однажды вечером в кабинет, где Менделеев, как обычно, работал, несколько раз заглядывала супруга, но останавливалась на пороге, не решаясь войти, что было ей совсем не свойственно. Наконец, он обратил на нее внимание и пригласил войти. В руке она держала распечатанный почтовый конверт с письмом. Он обрадовался письму, протянул руку но что-то остановило его, когда он взглянул на лицо жены:

— Что-то случилось? Чего молчишь, говори… С кем несчастье? Кто-то заболел или что иное? Ну, чего молчишь…

— Ольга Ивановна, сестра твоя скончалась, — тихо ответила Феозва, с испугом глядя на него, словно ожидая очередной эмоциональной вспышки.

— Я ждал этого, — ответил он и закрыл лицо руками, — Еще летом, когда заезжал после возвращения с Каспия к ней в Москву, приглашал приехать к нам. Ей нездоровилось, но пригласить доктора наотрез отказывалась, лечилась сама, как и все в нашей семье. Где ее похоронили?

— Не пишут, но нужно спросить. Когда станешь писать ответ?

— Даже не знаю… Может, самому поехать, с сестрами, их детьми встречусь. Как думаешь, стоит?

— Нужды в том нет, только что сам перенес очередную простуду, еще, как погляжу, в себя не пришел, а на дворе слякотно, сыро, опять простудишься, повремени, успеешь еще. Сейчас не время ехать…

— Может, ты и права. Тогда хоть в церковь сходим, закажем службу на помин души рабы божьей Ольги.

— Это верно, в субботу и пойдем. Уж не помню, когда ты в храме был, никак тебя из-за стола не выманишь. Неужели душа не просит?

— Может, и просит, но молчит, а так откуда мне знать, — неожиданно улыбнулся он, — у меня душа смирная, видит, хозяин занят делами, она и голос не подает. То у бездельников, у которых душа нараспашку, души бодрствуют, хозяину хлопоты доставляют, чтоб тоже делом занялся. А он вместо этого в церкву бежит, поклоны бьет, думает, отпустит, а она, душа-то, и вовсе крылья расправит и ну его погонять…

— Митя, что ты такое несешь? Кто услышит, дойдет до архиерея, он тебя мигом к ответу призовет, тогда узнаешь, почем фунт лиха.

— А то так я не знаю? И не только фунт лиха за свою жизнь испытал, а много больше, ни на каких весах не измеришь. Да и какое дело до моих слов архиерею твоему? У него своих забот хватает: праздники вон чуть не каждый день, работать некогда, то Пасха, по Сретение, служить надо. До меня ли ему?

— Ой, ты, как погляжу, совсем богохульником стал, страх Божий потерял. Ладно, постов не соблюдаешь, а то ведь на исповеди сколько годков уже не был? А там, в церкви, тому счет ведут, о чем тебе отлично известно, а потом сведения о тех, кто не исповедался, подают куда следует.

— И что с того? Должность у батюшки такая — за порядком следить да кляузы на нас, смертных, писать. Он думает, тем самым нас в рай определит? Кто же тогда в преисподней обитать станет? Закроют за ненадобностью, совсем народ разбалуется, коль объявят, что всем в рай дорожка уготовлена, кто у исповеди был и покаялся. А мне в чем каяться? Разве в том, что бездельников не люблю, а иных грехов за мной не числится, все отслужил, отработал… Не так, что ли?

— Слышала бы твоя матушка, представляю, чтоб сказала тебе…

— И не говори, — вновь улыбнулся он, — страшно подумать. Верно, выпороть бы приказала, а то бы и сама ручку свою приложила. Нет, она бы меня поняла. Сама всю жизнь, словно пчелка, трудилась, спины не разгибая. Сперва нас растила, потом за батюшкой нашим ходила, как он ослеп. А фабрика эта? Она-то ее и угробила, последних сил лишила. Не загорись она как раз перед моим окончанием гимназии, наверняка бы еще сколько лет с места не стронулась, все бы хлопотала, мужиков на путь истинный наставляла. И я бы, глядишь, никуда не поехал, служил бы писарем где-нибудь в казенной управе, радовался каждой похвале от начальства, спину В поклоне гнул, глаз от пола не поднимал. А может, и лучше, ежели так? Ну, скажи, ты ведь не одобряешь моих занятий? А вот чиновника бы так точно уважала и лелеяла, с ложечки кормила… Как братьев своих, скажем, — затронул он ее больное место.

— Глупости какие говоришь, Дмитрий Иванович, — перешла она на полуофициальный тон, — мне абсолютно все равно, чем ты занят, лишь бы обо мне и Володечке не забывал… А братцев моих, который раз говорю тебе, не трогай. Служат и тебе не мешают.

— Как же, забудешь вас, иной раз и рад был бы, ан нет, не выходит. Это худо, коль тебя род моих занятий не интересует, я бы с радостью поделился, рассказал, что к чему. Вот хотя бы как из нефти керосин получают…

— Он воняет…

— Кто воняет? А, керосин… Понятно. Он не только, как ты выразилась, воняет, но еще и горит, комнату мою освещает, и не только. Его можно в паровых турбинах использовать, чтоб пар получить, а те уже работу какую-то делать станут. Что, совсем неинтересно?

— Уволь, я же тебя не учу, как носки штопать, пуговицы пришивать…

— Да проще простого. Хочешь, сооружу машинку для штопки твоих носков?

— Не только моих. Они на тебе почему-то мигом сгорают, а я вот чулки свои годами ношу… И ничего с ними не делается.

— А ты побегай с мое, я тогда погляжу…

— Кто ж тебя заставляет бегать? Сидел бы дома — и носки были бы целы и сам бы не так хворал. А то носит тебя по разным уездам непонятно зачем, а я тут сиди одна.

— Сколько раз предлагал ехать вместе, но тебе то нездоровится, то еще что-нибудь придумаешь. А поездки мои весьма интересны бывают: с новыми людьми встречаюсь, интересные вещи для себя узнаю. И тебе не мешало бы развеяться…

— Вот именно, для себя. То-то приезжаешь обратно весь пропахший непонятно чем, будто в конюшне где ночевал… До какой поры это продолжаться будет?

— Всю жизнь, милая, всю жизнь. — Дмитрий Иванович явно не хотел нарваться на очередную ссору, а потому примирительно заявил: — Давай лучше завтра с утра встанем пораньше и до храма вместе дойдем, помянем сестру. Как-никак крещена была в православной вере, но, в отличие от меня, церковь исправно посещала.

Говоря это, он начал сворачивать новую папироску и сразу закурил. Феозва болезненно поморщилась и ворчливым тоном заявила:

— Ты же знаешь, я не выношу дыма. Сколько раз просила не курить при мне, но ты словно не слышишь моих просьб.

— Эка неженка стала, раньше молчала, а тут погляди на нее. До тебя дым не доходит, не переживай. — И он приоткрыл форточку. — Кстати, Оленька тоже покуривала, как и другие мои сестры-грешницы. Да и ты одно время, кажись, пробовала, да, видать, не понравилось, перестала. Может, и правильно, а то, знаешь, целовать пепельницу не очень-то и приятно…

— Нечасто ты этим в последнее время озабочен, уж не помню, когда такое было, — кокетливо заявила она.

— Да хоть прямо сейчас, — шутливо ответил он и соскочил с кресла, шагнул к ней, не выпуская из пальцев папиросу.

— Не надо, я уже ко сну собралась, приходи давай, буду ждать. — И она, кокетливо улыбнувшись, скрылась в дверях.

Менделеев, оставшись один, загасил папиросу, несколько минут посидел в раздумье, подошел к шкафу и, чуть порывшись, достал с полки карандашный рисунок сестры Ольги. Положил его на стул, измерил линейкой, достал из ящичка свои принадлежности и умело соорудил рамку под рисунок, наклеил траурную ленточку в нижнем углу, сделал петельку и повесил на стену, где уже висели такие же рисунки его умерших родственников. Оглянулся, убедившись, что никто не вошел в кабинет, торопливо перекрестился и губами неслышно что-то прошептал. После чего погасил лампу и пошел, чуть сутулясь в спальню к ожидающей его жене.

Глава вторая

На следующий день, как и договаривались, они отправились в церковь. Феозва вошла в храм, а он остался на улице, прохаживаясь чуть в стороне и сосредоточенно думая о чем-то своем. Неожиданно к нему подошел незнакомый мужчина в богатой шубе с лисьим воротником и, приподняв край цилиндра, спросил:

— Прошу прощения, если ошибся, но не вы ли будете Дмитрий Менделеев? Я вас с Москвы не видел, когда вы гостили у своего дядюшки, а оно вон сколько годков пробежало… Не берусь подсчитать, сколько.

— Вы не ошиблись, — отозвался Дмитрий Иванович, — тот самый Менделеев и есть. А вы, простите, кто будете?

— Николай Берг, по батюшке Васильевич, прошу любить и жаловать, — несколько театрально поклонился он, отведя в сторону руку, в которой сжимал дорогую трость с набалдашником, украшенным золотой каймой.

— Не вы ли сделали рисунок моего батюшки и сестер?

— Точно так-c! Имел честь. Рад, что помните такие подробности. Я и сейчас частенько свои статейки сопровождаю собственными рисунками. Дороже, знаете ли, платят за них. Но художником себя никогда не считал.

— Кажется, вы еще писали в «Русском вестнике» о походах итальянского генерала Гарибальди? Если так, рад встрече, весьма рад, — в свою очередь приподнял шапку Менделеев и тоже чуть поклонился, но, скорее, по-деловому без претензий на изящество.

— Точно, мои статьи. Приятно встретить человека, знающего об этом незаурядном человеке. А то ведь наши обыватели, кроме Стеньки Разина да Емельки Пугачёва, о других народных героях ничего и слышать не хотят. Мельчает народец, не тот совсем, что раньше был. А причина кроется в утере веры, как мне думается.

Менделеев в ответ вдруг замолчал, не желая высказывать свое мнение на этот счет, поскольку, думал иначе, но

сдержался и ответил, как бы между прочим:

— Не берусь судить, я ведь, как понимаю, помоложе вас буду, не застал тех особо верующих людей, кроме своей матушки, кстати. А вот с Гарибальди был знаком лично и даже день с ним провел. Очень хорошо его помню. Хотя он меня вряд ли запомнил. Но не в этом дело. Герой, истинный герой.

— Вы так считаете?!! с удивлением спросил Берг. — А все мои знакомые в голос твердят: «Разбойник, грабитель, его бы в кандалы да в Сибирь». Как тех же поляков. Я и в недавней Польской кампании успел поучаствовать, совсем недавно вернулся. Таких кошмаров насмотрелся, не приведи господь. — И он набожно перекрестился.

— В чем-то могу согласиться с теми господами. Что для итальянцев допустимо, у нас, в России, обычно диким варварством оборачивается. Здесь и Пугачёв и Разин вполне уместно упомянуты. Не можем мы жить спокойно, обязательно хотим чего-то такого, что совершить невозможно. Так и поляки ваши, которым вы, как мне показалось, сочувствие явили. Тут как посмотреть… Все зависит от того, что они вместо нашего главенства видят. Со стороны правительства притеснений в отношении этих граждан, насколько мне известно, сроду не было. Не тот мы народ, чтоб, будучи сами теснимы со всех сторон, на других его распространять. А им, видите ли, хочется самим у себя управлять собственным народом. А кто мешает? Управляйте. Но под нашим присмотром, коль иначе не умеете. Вот только бунтовать никому не позволительно. Ни Пугачеву, ни Разину, ни даже полякам, сколько бы они ни рядились в одежды народа угнетенного.

— Да что вы, право, разошлись, остановил его Берг, — полноте, полноте. Это просто замечательно, что вы обосновали свое отношение к ним, а то ведь большинство только и способны, что шипеть из-за угла да кричать: «Ату их, ату!», знаете, кто ваши воззрения разделяет? — спросил он, упирая конец своей палки в грудь собеседнику.

— Да откуда ж мне о том знать, — пожал плечами Менделеев, но ему уже стал надоедать назойливый господин и он нетерпеливо поглядывал на церковную дверь, ожидая, когда выйдет обратно супруга.

— Пушкин ваше мнение разделял, — огорошил его своим ответом Берг, — не кто иной, как сам Александр Сергеевич, примерно так же отвечает.

— Что вы хотите этим сказать? — опешил Менделеев. — Он что, с того света вам весточку прислал? Или вы меня разыгрываете? — И отвел его трость от своей груди, сопроводив это гримасой недовольства.

— Можно и так сказать, с того света, или где он там находится. А вы что, позвольте спросить, ничего о спиритических сеансах не слышали? — Тот даже не обратил внимания на убранную трость и оперся на нее всем телом как ни в чем не бывало.

— Кухарка наша что-то такое толковала, мол, дух своей умершей матери они с подругой вызвать хотели, а вместо этого к ним на стол кошка прыгнула, они и разбежались в страхе, будто мать ее обратилась в кошку и по их зову предстала, и не где-нибудь, а прямо на столе! Смех, да и только. Неужели вы, человек солидный, серьезный в подобные россказни верите?

— Позвольте, как в них не верить, когда все на моих собственных глазах происходит. Мы буквально как третьего дня в доме князя Васильчикова на Васильевском собирались и сегодня хотим вновь там встретиться. Приходите, вам интересно будет.

— Нет уж, увольте, не ходок я на такие сборища, все и так понятно: духи, привидения и прочая чушь, извините, не по моей части. Да и, знаете ли, работы много, не хочется время терять попусту…

— Зря, зря отказываетесь, а вот ваш коллега профессор Бутлеров уверовал и даже медиумом несколько раз изволил быть. Можете у него поинтересоваться, коль моих слов вам недостаточно, — обиженно поджал губы Берг.

— Как это вы сказали? — усомнился его словам Менделеев. — Неужели Александр Михайлович тоже в оргиях тех участвует?! Разрешите не поверить. Мне он о том ничего не говорил. И сегодня обещал бытъ? — с недоверием поинтересовался Менделеев. И много вас там собирается?

— Да до десяти человек, то и больше. Все иной раз у стола не помещаются, ждут в другой комнате, чтоб потом местами поменяться.

— И каждый раз духи к вам являются?

— По-разному. Дух, он тоже может в худом расположении духа, извините за тавтологию, оказаться, не является долго. Может, иные препятствия нам не известные, ему не позволяют быть, вопрос неизученный. Тогда другого кого зовем.

— А чаще всего кто является? — начал проявлять интерес Менделеев. — Родственников своих или просто знакомых вызываете?

— Да кого назовут, того и вызываем. Вот я про Пушкина упомянул. Он всегда соглашается побеседовать с нами…

— Побеседовать, говорите… Что ж он прям таки голос подает или за него другой кто разговоры ведет? И вы об этом всерьез заявляете?

— Не сомневайтесь, не сомневайтесь, все на полном серьезе, иначе и быть не может. Нет, голосов их мы не слышим, но записываем все, что они пожелают произнести. Очень занимательные вещи получаются. Тот же Пушкин он все больше стихами говорит, у нас уже целая стопа тех сочинений его подобралась, хотим издание организовать…

— Вы так и не сказали, как вам слова их передаются, если голоса не слышите. Мне главное — это понять, а уж об остальном потом судить стану.

— Все очень просто. Мы азбуку расстилаем, и они, духи, указывают на ту или иную букву, а потом и целое слово выходит.

— Как же это духи вам указывают? Чем? Пальцем, что ли, с того света тычут? Или иные сигналы шлют. Вот чего узнать мне хочется…

— Понял, вот вы о чем, — кивнул Берг. — Бывает, и рука может явиться, но ненадолго, скоро обратно исчезнет. Чаще мы через медиума общение ведем. Он указывает на букву, а кто-то рядом целиком слово записывает. Или блюдечко берем со стрелкой нарисованной и ставим его в центре азбуки. Оно от буквы к букве ползает, только успевай запоминать…

— И каким таким способом оно ползать начинает?

— Обыкновенно. Мы пальцы свои на него кладем, перед тем как вызвать кого-то, потом уж вызываем, а как даст о себе знать, то вопрос задаем, а блюдечко сразу и ползет.

— Неужели отказа не бывает? Даже не верится. Я свои опыты по сто раз проделываю иногда, чтоб результата нужного добиться. А тут вдруг сразу все выходит. Трудно как-то верится… Несуразица какая-то…

— Потому и говорю, приходите ближе к вечеру. — И Берг назвал адрес.

В это время из храма вышла Феозва и направилась к ним. Менделеев их представил и поспешил откланяться, устав от неприятного для него разговора. Берг хотел было проводить их до дома, но Менделеев вежливо отказался. Но, чуть поколебавшись, обещал на спиритический сеанс заглянуть. Уж больно удивил его тот своим рассказом. Тем более не верилось, что коллега его, Бутлеров, стал участником этих сеансов, не подумав, что участие в них роняет тень на всех преподавателей университета.

Глава третья

В доме князя Васильчикова, на верхнем этаже, было отведено специально несколько комнат для проведения спиритических сеансов. Сейчас одну из них занимал некий господин, прибывший не так давно из-за границы и назвавшийся Дэвидом Юмом. То был человек среднего роста с седыми до плеч волосами, бородкой клинышком и большими кустистыми бровями, то и дело взлетавшими вверх.

При себе он неизменно имел лорнет и постоянно прикладывал его к орлиному носу, взирая с легкой долей пренебрежения на собеседника. В то же время именно лорнет помогал ему при проведении кое-каких манипуляций во время спиритических сеансов. За ним тянулся шлейф слухов и просто сплетен как о непревзойденном медиуме, благодаря чему его приглашали во все королевские дома Европы. Венценосные особы и их двор даже вступали в спор об очередности присылки медиума в их распоряжение.

В Петербург Дэвид Юм прибыл благодаря стараниям столичного публициста и мецената, солидного помещика с миллионным капиталом, образовавшимся у него непонятным для других образом в результате освобождения крестьян. Многие знали его как завзятого славянофила и мистика. К тому же он вышел из древнего рода Аксаковых. То был Александр Николаевич Аксаков, личность в столице известная.

Поскольку русский язык Дэвид Юм знал плохо, точнее, вовсе не знал, кроме десятка заученных второпях слов, к нему приставили переводчика, находящегося при нем неотступно.

Он явился в дом княгини заранее и сейчас проверял подготовку комнат к предстоящему сеансу: прохаживался по комнатам, где стены были затянуты черным крепом, включая многочисленные зеркала, некоторые из которых умелый мастер приспособил под неслышно открываемые двери, ведущие в соседние помещения. В центре самой вместительной из комнат стоял круглый стол на изогнутых ножках, украшенных мордами львов. Он был покрыт скатертью огненного цвета, а вокруг него расставлено около полудюжины массивных стульев. Отдельно от них прислоненное спинкой к стене стояло внушительного размера кресло, больше похожее на трон, которое обычно занимал во время сеанса господин Юм.

Посреди самого стола лежал бумажный круг с нанесенными на нем буквами и цифрами, а поверх него фарфоровое блюдечко с прилепленной черной стрелкой сбоку. Пол был застлан толстым ковром темных тонов, скрывавший звук шагов, когда это было необходимо во время сеанса. В стороне стояло несколько таких же тяжелых стульев, надежно скрепленных меж собой, так что переставить один из них не было возможности. Они были предназначены для приглашенных гостей, не участвующих, а лишь наблюдающих за происходящим со стороны.

Господин Юм велел переводчику подождать в коридоре и ненадолго присел на свой трон, где, оглянувшись по сторонам, осторожно потрогал рычажок, умело вделанный в подлокотник, после чего стол слегка вздрогнул и накренился. Он проделал это несколько раз подряд, поскольку во время прошлого сеанса механизм заело и пришлось сослаться на то, что вызванный дух обессилел и не может поднятием стола сообщить о своем присутствии. На его счастье, доверчивые участники сеанса приняли его слова за чистую монету и лишь посетовали на отсутствие у того сил, а потом даже дружно принялись извиняться перед духом, что не вовремя его потревожили.

Затем Юм проворно юркнул за незаметную шторку, отделяющую комнату для сеансов от небольшого закутка, невидимого зрителям, и проверил, на месте ли восковой слепок с человеческой руки в черной перчатке, намазанный фосфором, мерцающим в темноте и тем самым создающим нечто волшебное и значительное. Оставаясь невидимым для вошедших, он взял стоящий там же колокольчик и позвонил. Переводчик Максим из бедных студентов тут же по его призыву вошел в слабо освещенную комнату и испуганно завертел головой, пытаясь отыскать оставленного им без внимания буквально на минуту маэстро. Но того нигде не было видно и он повернул уже обратно, когда услышал легкое покашливание, обернулся и лишь тогда различил Дэвида Юма, как ни в чем не бывало сидящего в своем кресле. Максим в испуге хотел было перекреститься, но он тут же уловил гневный взгляд Юма и его рука буквально застыла в воздухе, и он лишь прошептал по-немецки:

— Sie sind ein groβer Zauberer, Herr Hume…[2]

— Ich habe es nicht verheimlicht[3], — снисходительно улыбнулся тот в ответ.

Ближе к полуночи участники очередного сеанса спиритизма начали прибывать в дом Васильчиковых. Кто по одному, кто парами, а некоторые и целыми группами. Господин Юм смотрел на них через плотно сдвинутые шторы, опасаясь, как бы не нагрянула полиция, поскольку его недоброжелатели не раз обращались к ней за помощью. Но при столь высоких покровителях полицейских можно было не опасаться, и тем не менее… Осторожность была заложена в нем с тех пор, как он ступил на тропу, связанную с мистикой.

Верховодил всем Александр Николаевич Аксаков, чем-то неуловимо похожий на Менделеева: борода, рост, широкое лицо совпадали с внешностью профессора, но разной была походка. Если Аксаков ходил вразвалочку, неторопливо с неким барским достоинством, обычно откинув голову чуть назад, то походка Менделеева была порхающей, по юношески легкой; при этом он часто размахивал руками, если вел с кем-то на ходу беседу

Одним из первых прибыл профессор Бекетов, еще не подозревающий, что Берг, ни у кого не спросив разрешения, пригласил на вечер и его коллегу. Сам Берг, появившийся чуть раньше, отозвал в сторону господина Юма и сообщил, что среди гостей будет один не знакомый ему человек, назвал фамилию, но, кто он, пояснять не стал, надеясь, что новый гость вряд ли как-то сможет помешать очередному сеансу. Поэтому появление Менделеева стало для всех полной неожиданностью, а Бекетов и другой университетский преподаватель Егор Егорович Вагнер, хорошо знавшие въедливость и скверный характер коллеги, поспешили при виде его укрыться в одной из пустующих комнат. Там они обменялись понимающими взглядами, и Бутлеров осторожно спросил у Вагнера:

— Что будем делать? Он ведь нам может все сорвать, обязательно полезет под стол искать причину, почему он вверх поднимается.

— И ничего не найдет, я сам сколько раз проверял. Там нет никаких приспособлений, пусть себе ищет на здоровье…

— Да я знаю, но скандал может получиться изрядный, Дмитрий Иванович обязательно найдет, к чему придраться. Кто вдруг это его решился пригласить? Почему с нами не посоветовались?

— Поздно теперь выяснять. Не выпроваживать же его при всех, скандал может разразиться, а это в наши планы никак не входит. Кстати, вон с ним Берг о чем-то говорит, верно, он и пригласил.

— И нам что делать?

— Да ничего делать не надо. Дождемся, когда все рассядутся, часть свечей задуют, и войдем незаметно, сядем в сторонке, он же, насколько мне известно, в последнее время на зрение жалуется, может, и не разглядит.

— Коль он здесь объявился, рано или поздно узнает. Может, сейчас подойти? Расскажем, мол, так и так, нас тоже пригласили, не кинется же он на нас.

— Лучше бы кинулся. Ты близко с ним не знаком, а я на себе знаю, коль нашему гению что в башку втемяшится, обухом не выбить, конем не своротишь. Как его ни уговаривай, а на своем будет стоять до самой смерти.

— А если он, наоборот, всерьез отнесется к происходящему? Мы же живые свидетели и можем поклясться, что никакого подлога или шулерства быть не может. Кругом солидные люди, да что там мы, сам император, как известно, вызывал накануне отмены крестьянской повинности дух покойного батюшки. Правда, он, как мне передавали, ничего такого ему не сказал, но сам нынешний император всерьез относился к сеансам спиритизма.

— Ты об этом Дмитрию Ивановичу скажи, увидишь, что он ответит. Он верит только самому себе и никому больше. Всем это доподлинно известно. Ты человек в университете новый, поэтому всех этих историй не знаешь, а я насмотрелся, как он один супротив всей кафедры выступал. Тогда и профессор Зинин, его учитель, пытался его увещевать и все мы вместе взятые, но он ни в какую. Уперся, как бык в ворота, и ни шагу назад. Стоит на своем, как Багратион в войне с французами…

— Тот, помнится, погиб из-за своего упрямства. Эдак и господину Менделееву недолго и без головы остаться, коль продолжит бодаться со всеми.

— Я тебе говорю: бес-по-ле-зно!!! Он непредсказуем. Может прослезиться, коль ему по душе придется, а может и скандал устроить… Никогда не знаешь, чего ждать от него. Так что мой тебе совет, не пытайся с ним спорить, просто молчи.

— Хорошенькое положеньице, я тебе скажу. Жаль, он у нас в Казани в университете не выступал, там бы ему дали прикурить, не захотел бы второй раз соваться.

— Ты верно про Казань вспомнил. Казань для него ругательное слово, не вздумай помянуть когда-нибудь о нашем университете. Он и меня долго не признавал, потому как я тамошний университет заканчивал, а потом там служил.

— Отчего ж нелюбовь такая? Чем ему Казань не угодила? Вроде и профессор Зинин оттуда, да и вообще много наших земляков в столице служат.

— Согласен. К примеру, Зинин, его учитель бывший. О нем речи нет. А нелюбовь его к Казани, как слышал от старых профессоров, связана с тем, что когда-то изрядная замятня вышла с его батюшкой во времена управления округом Леонтием Магницким, надеюсь, слышал о таком?

— А то как же, — поддакнул Вагнер, — легендарной личностью, говорят, был, о том всем известно, как не знать.

— Вот-вот, так тот Магницкий, говорят, уволил в свое время его батюшку Дмитрия Ивановича то ли за пьянство, то ли за излишнюю привязанность к женскому полу, то ли еще за какие провинности, но места директорского его лишил, после чего тот в захолустном Тобольске, богом забытом, оказался. Вот с тех пор обида на всех казанских у них в семье и живет, в том вся причина нелюбви его к нашему брату…

— И кем его батюшка был? При университете служил или иную должность имел?

— Да нет, тот директором был народных училищ в Саратове. По слухам, изрядный служака, честный, наш Дмитрий Иванович, видать, в него пошел. Тоже никогда лишнего себе не позволит… Кстати, он должен был поступать после гимназии как раз в наш университет, он сам о том рассказывал. Зашли они с матушкой туда, а навстречу им господин Фукс, помнишь такого?

— Безусловно, он свою фамилию полностью оправдывает. Истинный лис, мягко стелет, да жестко спать. Тот еще немчура…

— Сам-то вы кто, господин Вагнер? — спросил его насмешливо Бекетов. — Давно ли обрусеть успел? Если не ошибаюсь, то ваши предки служили в фатерлянд каретными мастерами, о чем красноречиво и гласит ваша, уважаемый Егор Егорович, нынешняя, так сказать, русская фамилия.

Его собеседник слегка покраснел от смущения, но тут же нашелся что сказать в ответ, а потому, не задумываясь, выпалил:

— Не спорю, Вагнер переводится именно так, как вы сказали, любезнейший Александр Михайлович. Но, если позволите, разрешите узнать, а ваша нынешняя фамилия Бутлеров что означала в той самой фатерлянд, о чем вы только что упомянули?

На этот раз пришла пора краснеть Бутлерову, но он тоже не растерялся и парировал слегка раздраженным тоном:

— Коль речь зашла о моих предках, то отлично понимаю, что вы имели в виду. Действительно, «бутлер» с немецкого переводится, как «дворецкий». И что с того? Мало ли совпадений. Не стану отрицать, мои корни уходят в глубину веков. Но, замечу, мой батюшка, исконный русский дворянин, стоял в войне двенадцатого года в полку под началом того самого Багратиона, о котором мной только что было упомянуто. И не зря, скажу я вам. По крайней мере, в семье моей, к примеру, аптекарей, как у вас, отродясь не было. И добавлю, моя дворянская честь позволяет вызвать любого к барьеру, ежели тот человек усомнится или попробует как-то унизить моих предков. Рекомендую вам помнить об этом. Слышите меня? — повысил он голос.

Глава четвертая

За своим спором они не заметили, как в комнату вошел Менделеев и с интересом слушал их препирательство, улыбаясь в бороду и потирая по привычке руки…

— Полноте, господа казанцы, полноте… Время дуэлей минуло, хоть и мне довелось в том поучаствовать, не стану скрывать. Я, как погляжу, вы спорите, кто из вас больше русский, а в ком еще немецкая кровь осталась? Знаете, я почему-то даже не удивился, застав вас здесь. Казань не иначе как рассадник всяческих лжеучений, в чем лишний раз убедился. Так вот я вам скажу… Но не думал, что два исконных немца начнут лбами биться за русскость свою. Смех, да и только. Прекратите, даже не солидно как-то…

Спорщики при его виде стушевались и мигом забыли о своих обидах, попытались состроить приветливые лица, но у них это плохо получилось. Менделеев же, не дав им начать говорить, продолжил:

— Я вам тогда и о своей фамилии заранее сообщу, а то не ровен час как и ее коснется речь. Так ведь? Почему бы и меня тоже в немцы не зачислить? Других ученых мужей, по вашему мнению, кроме как из Германии или еще откуда-то, там быть не может. В кого пальцем ни ткни, на поверку или немец, или австрияк, или швед, или там датчанин.

Вот и «Менделеев» весьма смахивает на «Менделя» или на там «Мендельсона» какого. Не спорю, аббат Иоган Мендель в науку привнес открытие, кое вам наверняка известно. Интересовался им и доложу, что был он наполовину славянином, а наполовину австрийцем. И о композиторе Мендельсоне, кого вроде как Феликсом звали, мне известно. Неплохой музыкант был, говорят.

Чего стесняться такого родства, другой бы гордился, но мне вот, исконному русаку, подобная чепуха на ум не пришла. Пусть тоже немцем буду, так даже проще. Свой для вас и многих — и шабаш! Меньше шпилек бы получал, ровнее путь, не более.

Ну, чего стушевались, наверняка думали, рядили, будто мы с вами одной породы? Нет, что ли? Да не отрицайте очевидного. Коль взялись за самих себя, то про меня тем более вспомнили бы. Только вот разочарую вас, господа немцы казанские, немецкой или иной крови во мне и капельки нет. Батюшка мой по рождении Соколов был, а в семинарии ему для благозвучия дали иное прозвание, сделали Менделеевым. И ладно. Так что на этом спор ваш закончу, разбирайтесь сами, а меня приплетать к тому нечего…

Тут в комнату заглянул Александр Аксаков и на правах хозяина спросил:

— А вы, господа, что, не желаете участвовать в сеансе? Все уже расселись и вас поджидают. Дмитрий Иванович, вы у нас новичок, так что вам придется сидеть пока как зрителю, у стеночки. Это для вашей же безопасности. Кто знает, что наши духи могут выкинуть. Иные новички с испугу в обморок падают, отливать водой приходится, коль сразу за стол усядутся. Попривыкнуть надо, осмотреться. Думается, вы не в обиде на то?

— Я вам так скажу, не из обидчивых, попривык уже к разным разностям, всякого повидал. Да и нет у меня особого желания участвовать во всем этом. Зашел по приглашению старого знакомого поглядеть, когда узнал, что мои коллеги — не последние тут люди. — Он внимательно глянул на молчащих Бутлерова и Вагнера. — Что скажете, господа ученые? Ведите, показывайте чудеса свои…

Они молча прошли в центральную комнату и расселись на свои места: Вагнер сел у стены, а Бутлеров занял свободное место за столом. Видно, слава о причудах Менделеева быстро разнеслась среди присутствующих, потому что большинство из них с особым пристальным вниманием смотрели в его сторону, и лишь Юм сосредоточенно сидел, уставившись в пол. Рядом с ним стоял переводчик Максим и что-то шептал ему в ухо. Вошедший последним Аксаков, стоя, торжественно известил всех:

— Уважаемые гости и постоянные члены нашего собрания, прошу во время спиритического сеанса во избежание недоразумений не вставать, не производить лишнего шума, не перешептываться, потому как вызванные духи могут отнестись к этому агрессивно и наказать ослушников. А теперь начнем. — И он глянул в сторону сидящего в своем кресле Юма.

Тот кивнул, поднял обе руки вверх и произнес на немецком языке:

— Какого духа господа пожелают призвать? Высказывайтесь…

Переводчик тут же повторил его слова по-русски, и одна из дам, сидевшая за столом, видно, заранее приготовившая свою просьбу, откликнулась:

— Предлагаю вызвать дух Наполеона Бонапарта…

Менделеев не выдержал и громко фыркнул, но на него тотчас шикнули, и он, давясь смехом, прикрыл себе рот ладошкой, опасаясь, что его вообще попросят выйти.

Юм кивнул и что-то забормотал. Вскоре по комнате пронесся легкий ветерок, шторы на окнах зашевелились, заколебалось пламя свечей. Присутствующие втянули головы в плечи, невольно напряглись, особенно когда послышался тяжелый стон, исходящий непонятно откуда.

Менделеев внимательно смотрел по сторонам, пытаясь уловить подвох, но в полутемной комнате трудно было что-то различить. Тут стол вдруг перекосило, и одна из его ножек поднялась вверх и тут же опустилась, издав глухой стук. Сидевшие за ним дамы и господа вздрогнули, тогда как ножка стола поднялась и опустилась еще несколько раз и сам стол, слегка наклоняясь, подпрыгнул, чуть оторвавшись от пола.

— Дух императора явился на вызов, — прокомментировал этот сигнал Юм, — задавайте свои вопросы, но не хором, а по очереди. Приготовьтесь записывать! — А переводчик тут же озвучил их по-русски.

Менделеев увидел, что один из тех, что сидел у стола, взял карандаш и положил руку на лист бумаги. И хотя это вызвало у него очередную улыбку, но он продолжал с интересом наблюдать за происходящим.

— Можно я задам вопрос? — спросила одна из дам.

В ответ Юм кивнул головой, и она задала свой вопрос:

— Пусть дух императора Бонапарта скажет, каких изменений в обществе нам ждать. — Подумав, добавила: — И когда…

Руки сидящих тут же опустились на блюдце, и оно, к полному удивлению Менделеева, неожиданно приподнялось над столом, а потом опустилось обратно и легко заскользило по кругу от одной буквы к другой. Господин с карандашом торопливо что-то записывал вслед за ним у себя на листке.

— Скоро, — произнес он торжественно, как только блюдце прекратило свое движение, и победоносно глянул в сторону Менделеева, который в ответ лишь сдержанно хихикнул, поскольку и ожидал чего-то подобного.

— Прошу, задавайте другие свои вопросы, пока дух не исчез, не следует делать долгих пауз, — Юм с помощью переводчика умело руководил сеансом.

— Будет ли война? — спросил густым басом один из мужчин.

Блюдечко вновь заскользило, на этот раз коснувшись стрелкой всего двух букв: «д» и «а». Но и тут пишущий столь же торжественно изрек этот простой ответ.

— Не останавливайтесь, спрашивайте, спрашивайте, — вновь через переводчика поторопил Юм, — нужно готовить свои вопросы заранее.

— С кем? — спросил все тот же господин.

— С турками, — последовал ответ.

— Причина войны? — спросил он, торопясь, чтоб кто-то не задал другой вопрос, и вскоре получил ответ: «Болгария», что, на взгляд Менделеева, было тоже вполне предсказуемо.

Он начал было скучать и хотел уже уйти, но вдруг почувствовал легкое прикосновение в районе живота и вздрогнул. Но тут же успокоился, решив, что ему показалось. И все же, убедившись, что на него никто не смотрит, ощупал себя и не нашел собственных часов, полученных им от неизвестного господина в результате выигрыша партии в шашки, которые с тех пор неизменно висели у него на цепочке.

Теперь им окончательно овладело раздражение, и он хотел было потребовать вернуть ему похищенное, начал подниматься со стула, но какая-то сила припечатала его на место. Он повернул голову, но никого не обнаружил, лишь легкое колыхание ткани позади. Тогда он решил не привлекать всеобщего внимания и высидеть до конца сеанса, а уж потом заявить о пропаже, потому сдержался, но продолжал обеспокоенно крутить головой по сторонам.

Вскоре вызванный собравшимися «дух Наполеона» исчез, не попрощавшись, после него вызвали какую-то недавно умершую даму, добрую знакомую кого-то из собравшихся, и последовали самые невинные вопросы: о погоде, урожае, ценах на хлеб и тому подобном. Та отвечала однозначно и без фантазии: «да» или «нет».

Менделееву стало скучно и даже почему-то грустно от происходящего. Он ни на мгновение не верил ни в появление духов, ни всему остальному, как вдруг услышал, что к нему кто-то обращается. Он сосредоточился и понял, что его спрашивает Аксаков:

— Дмитрий Иванович, наш медиум просит, чтоб вы поучаствовали в нашем сеансе, У нас принято, когда один из вновь присутствующих гостей в конце сеанса тоже задает свой вопрос. Прошу вас. При этом желательно, чтоб вы сами без чьих-то подсказок вызвали кого-то по собственному усмотрению. Не откажите нам в такой малости.

Менделеев было растерялся, и тут ему на ум пришла недавняя смерть сестры и он против своей воли произнес ее имя:

— Дух Ольги…

— Нет, этого мало — поправил его Аксаков, — требуется сказать, какой именно Ольги. Она ваша родственница или просто знакомая?

Менделеев опомнился, но отступать было поздно, и тут он нашелся и громко заявил, глянув в сторону неподвижно сидящего Юма:

— Княгини Ольги…

— Той самой, — уточнил Аксаков, — жены князя Игоря?

— Другой я не знаю. Вызывайте ее. Княгиню.

После этого некоторое время в зале стояла гнетущая тишина, и Менделеев начал было надеяться, что на этот раз у спиритов ничего не выйдет и никакой дух не явится, но его ожидания не оправдались, ножка стола вновь дернулась несколько раз, что означало, дух здесь…

— Вопрос, — услышал он голос Юма.

Ни на мгновение не задумываясь, Менделеев спросил:

— Каков атомный вес кислорода, — думая, что присутствующие запротестуют и ответа не последует. Все молчали, возражений не было. Неожиданно блюдечко легко заскользило по столу, и вскоре господин с карандашом победно констатировал:

— Шестнадцать.

Тут Менделеев растерялся и, уже не сдерживая себя, заявил на всю комнату, не боясь, что на него начнут шикать и обвинять в срыве сеанса:

— Да откуда княгине, умершей столько веков назад, знать атомный вес кислорода? Чушь это все, не более того. Вот сидящий за столом господин Бутлеров знает об этом точно. Он и направил ваше блюдечко. Признайтесь честно в своем шарлатанстве.

Бутлеров тоже вскочил на ноги, отодвинул стул, развернувшись к Менделееву, и, брызгая слюной, яростно вступил в спор:

— Да, мне о том известно, но что с того? Почему вы вправе отрицать правильность ответа из-за того, что названная вами княгиня давно скончалась? Дух ее среди нас и он легко мог узнать лично у вас, Дмитрий Иванович, тот же самый вес кислорода. Вы лучше об этом подумайте, а не вводите всех нас в смущение своим криком.

— Тогда попросите вашу княгиню написать формулу того же спирта, а сами покиньте сидящих. Я уверен, результат будет отрицательный. Хотите проверить?

— Хорошая идея, но сейчас уже поздно, дух княгини исчез после вашего вмешательства, это тонкая материя, а не сыроварение, от которого вы без ума…

— А сами-то вы, батенька, разве этим делом не занимались когда-то? Помнится, увлеченно мне докладывали о своих результатах. Нет? Не помните? И не стыдно вам, профессору, заниматься шарлатанством? Вы порочите звание профессора и весь преподавательский состав университета ставите в один ряд с этим проходимцем. — Он ткнул пальцем в сторону обеспокоенного Юма, которому Максим не успевал переводить их спор. — Лучше верните мне мои часы, — запальчиво продолжил он, а то придется вести всех вас в полицейский участок.

— Полиция здесь ни при чем, — поспешил вмешаться Аксаков и показал на потолок, где непонятным образом взявшиеся часы Менделеева висели, зацепленные цепочкой на небольшом крюке. Там же виднелись еще несколько плохо различимых предметов, — извините, не успел вас предупредить, что личные вещи следует оставить в гардеробной, иначе духи могут польститься на них. Хорошо, что господин Юм все контролирует. — И он кивнул Максиму, чтоб тот снял часы и вернул их хозяину, что тот и исполнил.

— Все равно шарлатаны, — упрямо повторил Менделеев, направляясь к выходу с часами в руках, — надеюсь, мы еще увидимся, но не здесь, а в более достойном месте. Мне жаль своего времени, но я выведу вас на чистую воду…

— Господин профессор, нам уже приходилось слышать подобные заявления, но о наших сеансах известно самому императору, а потому бояться нам абсолютно нечего, — невозмутимо отвечал ему Аксаков, провожая к выходу.

— Тем хуже для их величества, — не сдавался Менделеев, беря свою одежду и ощупывая на всякий случай карманы, — посмотрим, за кем будет последнее слово. — И вышел не попрощавшись.

— Я же говорил, — развел руками Бутлеров, — ему и сам император уже не указ, он все делает так, как бог на душу положит…

— Упоминание Господа, здесь неуместно, — погрозил ему пальцем Аксаков, — а вот атомный вес кислорода, то был блестящий ответ, то явно сказалась сила вашей мысли…

— И духа, — подсказал кто-то.

— Несомненно, — похлопал тот по плечу слегка смущенного Бутлерова, зайдите как-нибудь ко мне, у меня припасен лично для вас небольшой подарочек.

— Непременно зайду, непременно, — склонился тот в поклоне.

Глава пятая

Менделеев неспешно брел по ночным улицам Петербурга и никак не мог успокоиться, несколько раз оглядывался, смотрел по сторонам, словно опасаясь, что те самые духи, в существование которых верить он отказывался, летят за ним по пятам. Он был абсолютно обескуражен всем, что сегодня увидел. Естественно, ему, как всякому ученому, были присущи сомнения, которые возникают, даже когда он получал в результате своих опытов требуемый результат. Сомнения жили в нем постоянно и давно стали свойством ее натуры. Потому он был потрясен тем восторженным отношением к спиритизму двух его коллег, также считающих себя учеными.

«У них какое-то раздвоение личности: с одной стороны, они исследователи, а с другой — участники грубого фарса, чего не может позволить себе уважающий себя человек. Ладно, этот богатей Аксаков или журналист Берг, гоняющийся за сенсациями по всему свету. Им скучно жить без присутствия в жизни чего-то сверхъестественного, загадочного, непонятного. Они и в вареном яйце найдут колдовскую силу, верят в вещие сны и гадание по картам. Но Бутлеров и Вагнер, оба учились за границей у лучших профессоров — и вот, на тебе…»

С соседнего фонаря вспорхнула проснувшаяся ворона, и он невольно вздрогнул, испытав на себе притягательность всего, что ему пришлось пережить.

«Для впечатлительного человека подобные сеансы губительны и потому противопоказаны. Нет, с этим надо как-то бороться и каленым железом изгнать из общества, — продолжал рассуждать он, уже подходя к своему дому. — Все наше общество больно, если сам император верит в подобные сказки. Необходимо при университете организовать специальную комиссию из здравомыслящих профессоров и провести наглядные опыты, которые бы доказали, что никаких духов в природе нет и быть не может».

Немного поспав, он отправился на лекции и там, не открывая имен, рассказал студентам о всем им этой ночью увиденном. Аудитория встретила его рассказ неоднозначно.

— А как же учение церкви о том, что души умерших присутствуют среди нас? — спросил один из студентов. — Особенно если они, как это принято говорить, не обрели покой…

Менделеев ответил не сразу, а лишь чуть подумав, задал встречный вопрос:

— Ответьте мне, мой друг, а кем доказано, что души действительно существуют среди нас? Я вот ни разу их не встречал…

— Учением церкви! — выкрикнул кто-то.

— Хорошо, а по каким признакам мы можем определить, что явился именно вызванный нами дух, а не какой-то шарлатан устраивает все это представление? Вот о присутствии крахмала мы судим, если капнем на вещество капельку йода. Железо обладает одними свойствами, медь — другими. А какими свойствами обладает пресловутый дух?

— Профессор, нельзя материальные законы распространять на тела духовные, — попытался вступить с ним в спор солидный молодой человек с пшеничными усиками под курносым носом.

— Вы сказали «тела»? — уцепился за это слово Менделеев. — А что вы под этим подразумеваете? Духовные тела? А какие они,

эти тела?

— Они невидимые, откуда я могу знать, какие они, — не мог придумать ничего иного его оппонент.

— Хорошо, пусть будет так. Но и водород или азот нам тоже не видны, но мы же умеем их получать и знаем их свойства. А можно ли судить о теле духовном, пользуясь вашим определением?

— Дух следует посадить в колбу и хорошенько нагреть, — насмешливо посоветовал кто-то из последнего ряда. — Вот тогда он себя и проявит. А лучше сперва хорошенько его заморозить, а потом нагреть, наверняка не выдержит.

— И кислоты туда еще плеснуть, — продолжали шутить студенты, понимая, что сейчас им все позволительно.

— Пожалуйста, прошу вас, — с улыбкой ответил Менделеев и пододвинул к краю демонстрационного стола колбу, а вслед за ней и спиртовку. — Ловите нужный вам дух и проводите свой эксперимент, а мы будем с удовольствием наблюдать. Что, нет желающих? Вот и я о том же. Если нет объекта исследования, то какой вывод мы можем сделать? — Он поднял обе руки, ожидая ответа.

Но студенты неожиданно насторожились, а Ефим Назаров, сын протоиерея, насупился и сурово спросил:

— Господин профессор, выходит, вы желаете заявить, что человеческой души не существует? А что скажет на это Святейший Синод, извольте полюбопытствовать? Мне почему-то кажется, они ваших взглядов не одобрят, точно говорю.

— Милостивый государь, ничего подобного я не говорил, — поспешил обезопасить себя Менделеев, понимая, что зашел слишком далеко, — я не посягаю на законы и прочие положения православной церкви.

Я всего лишь ученый и привык судить обо всем, исходя из своего жизненного опыта и убеждений. Никто не отрицает учения Христа и принесенные Им заповеди. Человек, несомненно, наделен не только жизненными, но и духовными потребностями. Это нравственная составляющая вопроса. И церковь учит нас именно нравственности, с чем никто, надеюсь, не будет спорить. Но согласитесь, если дух, который вызывают эти самые спириты, невозможно исследовать, то возникает другой законный вопрос: а есть ли он на самом деле? Они говорят — да, а я говорю — докажите. И я уверен, что здравомыслящие церковные мужи и иерархи будут на моей стороне…

— А вот и нет, — грубо перебил его все тот же Ефим Назаров, — мой отец считает, что, коль есть души умерших, то они вполне способны и проявлять себя. Разве в церкви во время службы не молятся за души усопших? И, коль молятся, значит, они есть…

— Не буду спорить. — Менделеев понимал, что сейчас он идет по тонкому льду и одно неосторожное слово может вызвать недовольство некоторых студентов, не разделяющих его мысли, а вслед за тем может последовать на него донос в Синод или еще куда-то от того же Назарова или его отца. Тогда ему придется совсем худо. Потому он решил прекратить дискуссию и свести все к шутке.

— Не стану спорить, — повторил он, — тем более что предмет спора находится вне химической науки. Давайте сделаем так: как только кому-то из вас удастся вызвать дух прямо здесь, в аудитории, обязуюсь завтра же прийти на занятие без бороды. Ну, есть желающие заключить со мной спор на мою бороду?

Студенты громко засмеялись, понимая, спор закончился ничем. Хотя их уважаемый профессор не смог опровергнуть возражения поповича Назарова, которого все сторонились из-за его привычки писать доносы и наушничать начальству на их проступки. Зато к Менделееву они относились тепло и совсем не желали, чтоб у него возникли неприятности по какому-то, как им казалось, пустяковому поводу.

Менделеев перешел к теме лекции, но для себя понял, просто так, голыми руками сторонников спиритизма ему не разоблачить. Тем более, как оказалось, у них имеются сторонники в церковных кругах, а это тем более осложняло дело. Нужна поддержка коллег и проведение разоблачительных экспериментов, на что ему не особо хотелось тратить свое время. Но и смириться с нарастающей волной поголовного увлечения спиритизмом он не мог.

После лекций он направился к ректору и там изложил ему суть наблюдаемых им сеансов, опять же, не став называть имена своих коллег, а лишь намекнул, что некоторые из университетских преподавателей принимают в тех сеансах активное участие.

— Да не может такого быть, — не поверил тот, — мало мне покрывательства зачинщиков студенческих беспорядков, а теперь еще мистики среди студентов объявятся. Да нас зарубежные коллеги засмеют! Нет, я такой позор не переживу и подам в отставку, если об этом станет известно журналистам. Дмитрий Иванович, я не спрашиваю у вас, кто в том шабаше участвует, не хочу, чтоб вы стали доносчиком, да и вы на это, знаю, не пойдете. Но прошу вас, будьте добры, поговорите с ними во имя всех нас, кто здесь на службе состоит, чтоб они прекратили свои опыты. Или пусть подают в отставку и тогда хоть на метле летают.

— Я предлагаю создать комиссию и сделать вас ее председателем, — высказал Менделеев свое мнение. — Отправим наших представителей наблюдать за сеансами в разные спиритические кружки, а их, как понимаю, в столице немало. А я тем временем лично подготовлю специальное оборудование и даже помещение, где подобные сеансы можно будет контролировать. Думаю, при тщательном контроле они разоблачат сами себя. Вот тогда и пригласим журналистов. Пусть сообщат в своих газетках, что это шарлатаны или люди, поверившие им, дурачат народ, и не более того.

— Поддерживаю вас, полностью поддерживаю, — согласился ректор, — но меня от председательства увольте. У меня других дел немало. Лучше вы от моего имени возглавьте эту комиссию, тем более вам я полностью доверяю.

— Благодарю и завтра же сообщу коллегам ваше мнение, — кивнул Менделеев и собрался было идти, но ректор остановил его.

— Дмитрий Иванович, вы поосторожнее с ними. Ведь сам государь император приглашал к себе какого-то там медиума, а если до его величества дойдет, что мы тут организуем расправу над спиритами, то… как бы дело не кончилось тем, что по наши души пришлют другую комиссию. Вы понимаете, о чем я? — Менделеев кивнул в ответ. — Наберут из всяких знатных сановников, которые на наш университет и на вас лично давно зуб имеют. Так что, голубчик, лишнего не говорите и со студентами тоже на лекциях речь на эту тему больше не заводите, — лукаво глянул ректор на профессора.

— Когда же успели донести? — удивился тот. — Я лишь чайку на кафедре выпил и сразу к вам, а вы уже и в курсе. Ну и дела…

— Служба у нас такая — знать обо всем, — тяжко вздохнув, ответил ректор, протягивая ему руку для пожатия.

Глава шестая

…В этот же день, после ужина, дождавшись, когда горничная все уберет со стола, Менделеев обратился к ней:

— Глаша, мне говорили, будто ты участвовала в сеансе с вызовом духов. Так ли это? Только ничего не скрывай, бояться тебе нечего. Просто я хочу попросить тебя рассказать, как все это происходило. Мне это нужно знать в деталях, то не пустой интерес.

Феозва, услышав их разговор, даже рот от удивления открыла и спросила мужа, пытаясь придать строгость голосу:

— Выходит, ты вчера за полночь вернулся, потому как был на таком же сеансе? Почему же ты меня с собой не позвал? Мне было бы весьма любопытно. Какой ты, право, скрытный. — И подбодрила девушку: — Говори, Глаша, он только на вид сердитый, а так, особливо когда накормят, сразу добрым становится.

Та поначалу растерялась, не ожидая от хозяина подобного вопроса, и какое-то время смотрела в пол, но потом все же ответила:

— Я думала, вы ругаться будете, потому и не сказала. А так все необычно было, словно на святочных гаданиях у нас, в деревне. Только мы с подружками всегда в чьей-то бане гадали, а тут в доме у господ. Меня к ним подружка позвала, тоже из нашей деревни. Господам тем нужно, чтоб побольше людей за столом собралось блюдечко вертеть.

— Вот я и хочу, чтоб ты меня тому же научила, — подмигнул ей Менделеев, — буду на студентов своих гадать, кто из них лодыри, а кто в самом деле занимается как должно. Ну чего молчишь, рассказывай…

— Скажете вы тоже, на живых людей гадать нельзя, можно только на мертвых.

— Но вы же в бане, когда на женихов гадали, то наверняка на живых, а не на мертвых. И как, угадала ты своего жениха или промахнулась?

Глаша густо покраснела и, слегка заикаясь, ответила:

— Мне сроду не везло в гаданиях, вот подружки точно угадывали, а мне все какие-то лошадиные морды виделись. Жениха я уже здесь, в городе, нашла…

— С женихом — ладно, ты лучше расскажи, как у тех господ гадали, — направил ее на нужный путь Менделеев, — может, и мы попробуем? — И он глянул с прищуром на супругу, которая с большим интересом слушала их разговор.

— Неужели ты согласишься? — спросила она. — Я бы с радостью, только я и впрямь не знаю, как это делается. Да и страшно мне как-то. Бр-р-р-р!! Покойников вызывать, потом еще сниться станут. Но если ты, Дима, скажешь, я согласна…

— Не покойников, а их души, то есть дух, а он на вопросы отвечает, — поправила ее Глаша, — надо в середку стола лист из чистой бумаги класть, на нем буквицы написаны должны быть и блюдечко беленькое со стрелой на боку. На него все пальцы свои кладут, а оно опосля бегать начинает… — терпеливо, словно маленькой, поясняла ей девушка.

— А я уже лист бумаги приготовил и блюдечко нужное со стрелкой, — заявил вдруг Менделеев, — сейчас принесу. — И направился в свой кабинет, откуда вынес все необходимые принадлежности для сеанса. — Садимся за стол, Глаша, ты руководи всем, как положено, — командовал он, расстилая лист и водрузив на него сверху блюдечко.

— Ой, так народу мало, у нас втроем вряд ли получится… — ответила та, — может, няню и кухарку позвать? Уже пятеро…

— Если Володя спит, то можно и няню, и Аннушку зови, все войдем, сейчас стулья еще принесу — весело распоряжался Менделеев, — всех духов вызовем…

Феозва сидела с широко раскрытыми глазами и не узнавала супруга, который никогда такими пустяками не занимался, а лишь насмехался над народными гаданиями на Рождество и с недоверием относился к ее словам, если она пыталась поведать ему о своих снах. А тут вдруг расходился, словно подменили муженька…

Явились смущенные кухарка и няня. Им объяснили, что требуется делать, и они с интересом заняли свои места. Погасили все свечи, оставили лишь одну, с края стола, и наглухо задернули шторы в столовой.

— Надо еще ответы записывать, бумажку взять и этот самый, карандаш, — глядя на хозяина, пояснила Глаша.

— Не будем ничего записывать, — ответил Менделеев.

— А как узнаем, что блюдечко покажет?

— Да ничего оно не покажет, заранее знаю, никуда оно не двинется. Не верю я в это, и все тут. Пустое, вот сами увидите…

— Митя, если ты не веришь, то зачем все затеял? — спросила его Феозва, с осуждением качая головой. — Вечно ты так, возьмешься за что-то, а потом бросаешь, разуверившись… Глаша, неси бумагу и карандаш, я буду записывать.

Когда девушка принесла, что от нее потребовали, то Менделеев, громко фыркнув, велел:

— Ну, вызывайте своих духов, жду.

— А кого вызывать? — спросили все хором.

— Кого хотите, вчера вот Наполеона вызывали господа, а потом я попросил княгиню Ольгу, так и ее вызвали.

— Нет, Наполеон нам ни к чему, — заявила Феозва, — давайте лучше дух Пушкина, я не так давно его «Онегина» читала, вот и вспомнила.

— Хорошо, хорошо, пусть будет Пушкин, коль ты так желаешь, — согласился с супругой Менделеев, — больше поэту нашему заняться нечем, как только у нас на кухне на вопросы дурацкие отвечать.

— Дух Пушкина, явись, — несколько раз тихо прошептала

Феозва и глянула вверх.

Все замерли в ожидании, а Глаша жестом показала Менделееву, чтоб он, как и остальные, положил пальцы на край блюдечка. Тот с явной неохотой повиновался и почувствовал, как блюдечко от его прикосновения вздрогнуло и чуть двинулось из центра стола.

— Он здесь, — так же шепотом сказала Глаша, — вопрос задавайте, он ждет…

— Пусть скажет, — начала Феозва и остановилась, не зная, что спросить, — пусть скажет… где сейчас находится мой брат, он недавно по служебным делам отъехал, а меня известить не успел. Вот и хочу узнать, куда его направили и скоро ли вернется…

— Меня бы спросила, я бы тебе ответил, — так же шепотом сказал ей прямо в ухо Менделеев, — наверняка опять в Пензу направился, он постоянно туда ездит, сама мне рассказывала.

— Митя, ты все портишь, не мешай…

Менделеев глянул на лица сидящих вокруг стола женщин и отметил, что глаза у всех расширены, словно они ждут чего-то важного, губы плотно сжаты, а руки подрагивают, отчего блюдечко дергалось то в одну, то в другую сторону. Некоторое время все сидели молча и ждали, когда блюдечко придет в движение, но ничего не происходило.

— Митя, ты слишком крепко на него жмешь, вон, аж пальцы побелели, конечно, оно никуда не двинется. Ты чуть-чуть придерживай, и все… — наставляла мужа Феозва.

— Тебе-то откуда это знать? — удивился он. — Я тогда вообще пальцы отниму, пусть оно танцует, как хочет. — С этими словами он убрал руки от блюдечка, и оно тут же двинулось к краю круга, подползло к одной букве, потом к другой, а Феозва жадно читала и образовывала из отдельных букв слово:

— Точно, Пенза, — победоносно заявила она, когда слово было прочитано, — видишь, Дмитрий Иванович, ты всему виной был, а так оно сразу ответ написало…

— Ежели бы я не подсказал, то оно бы точно ничего не написало…

— Фома ты неверующий, — укорила его супруга. Задай лучше свой вопрос, а вот блюдечко больше не тронь, оно с тобой не хочет ничего показывать.

— Согласен, пусть будет по-твоему. А вопрос мой простой, я его вчера задавал. Но не Пушкину, а той самой княгине Ольге. Пусть наш поэт назовет атомный вес кислорода. Прошу вас, Александр Сергеевич…

— Да откуда ж он знать такое может? — возмутилась Феозва. — Давай что-нибудь попроще, к примеру, стих какой написать или эпиграмму…

— Нет уж. Стихами не занимаюсь, пусть потрудится именно атомный вес кислорода назвать, на другое я не согласен. Вот княгиня Ольга его откуда-то знала, должен и он сказать, иначе не поверю ни в духов, ни в спиритизм этот…

— Ладно, может, и впрямь скажет, — вздохнула Феозва, — девочки, помогайте, давайте удивим Дмитрия Ивановича, утрем ему нос… — подбодрила всех хозяйка дома.

И блюдечко, в самом деле, вновь двинулось на край круга, сперва ткнулось в цифру «2», а потом, замерев ненадолго, подползло к цифре «5».

— Двадцать пять, — провозгласила результат Феозва и глянула на мужа. — Ну, как? Правильный ответ? Убедился?

— Эх, был бы жив Александр Сергеевич, послал бы его в университет на первый курс, где учат атомный вес всех химических элементов, может, и дух бы его тогда правильный результат назвал, — махнул рукой Менделеев и, улыбаясь, отправился к себе в кабинет, оставив женщин за столом в полном недоумении.

— Надо было у него заранее спросить, какой вес у этого самого кислорода, может быть, и духу Пушкина было легче узнать об этом. Только вот кто знал, какой он вопрос задаст. Наверняка, кроме него самого, никто про этот вес ничего не знает, — с сожалением развела руками Феозва, поняв, что убедить мужа в присутствии духов ей так и не удалось.

Глава седьмая

…А в Петербурге продолжала идти своя жизнь, и в определенные дни, случалось, проходили балы, на которых иногда присутствовала царская семья. В один из таких дней к императору Александру II обратился камер-юнкер двора его величества, передав просьбу дворянина Александра Аксакова прямо сейчас переговорить с ним. Император выразил согласие, и Аксаков, стоявший поблизости, приблизился к нему. Поклонившись, он негромко, чтоб присутствующие поблизости сановники не могли его слышать, заявил:

— Ваше императорское величество, счел возможным, зная вашу заинтересованность в этом вопросе, сообщить о появлении в столице медиума из Европы, причем специалиста высочайшего класса, который готов выполнить любое ваше поручение…

Император некоторое время молчал, потом предложил Аксакову пройти в соседнее помещение. Там, убедившись, что они одни, он спросил его:

— О каком именно поручении вы изволили мне сообщить? Вроде бы мы никому не поручали пригласить в столицу медиума или кого-то другого, кроме особ, не связанных с дипломатической службой. Если это частный визит, то какое отношение мы к нему имеем? Поясните, о чем речь, коль вас то не затруднит.

— Ничуть, ваше величество. Медиум, о котором изволил только что вам сообщить, может вызвать дух любого человека из числа умерших. Прошу прощения, но, насколько мне известно, вы в свое время прибегали к их помощи. Так что я взял на себя смелость сообщить вам о его прибытии, надеясь, что… — Он вдруг замялся, ощутив на себе холодный взгляд императора и смешавшись, закончил фразу: — Вы извините меня за дерзость моего поступка.

Император тяжко вздохнул, словно после тяжкой работы, скучающе глянул в темное окно и монотонно ответил:

— Если бы вы только знали, какие просьбы и прошения нам приходится ежедневно выслушивать или читать в числе присылаемых писем, то, уверен, вряд ли бы вы стали отнимать у меня время. Я вам скажу, к примеру сегодня нам подали около десяти жалоб на судебные решения, два десятка просьб о прибавке жалованья, пять о помиловании преступников, не помню, сколько о неверности супругов, одно о готовящемся на нас очередном покушении и, наконец, совершенно безумный проект моста по льду Берингова пролива для прокладки на нем железнодорожных путей. Вот если бы ваш медиум смог нас заменить и в короткий срок сообщить, какие из этих предложений и просьб дельные, а какие следует просто швырнуть в камин, мы бы завтра же взяли его к себе на службу. Он в состоянии помочь нам в этом?

— Ваше величество, не мне о том судить, но вряд ли он имеет дело с духами…

— А нам приходится иметь дело с живыми людьми. Души умерших, слава богу к нам с подобными просьбами не обращаются. То забота Святейшего Синода. Какое счастье, что покойники не в состоянии слать жалобы о своем неудобстве в загробном мире или предлагать прожекты о его реформации и переустройстве. Вот тогда точно мы бы предпочли сменить наш дворец на монастырь, как болтают, некогда поступил один из наших предков. И мы его теперь хорошо понимаем. Так что, голубчик, мы вам искренне завидуем, коль вы имеете такую возможность уделять свое внимание общению с духами. С удовольствием поменялись бы с вами местами…

— Но все обстоит весьма серьезно, нежели вам может показаться. Общество ополчилось на нас во главе с профессором Менделеевым и требует проведения экспериментов и разных унизительных испытаний над уважаемыми людьми… В газетах публикуются злобные нападки на нас. И если это будет продолжаться…

— То может произойти революция? Тьфу, какое пакостное слово, — сморщил нос император и приложил к ему надушенный платочек, украшенный своим вензелем, — нас чересчур часто стали пугать этим гадким словом. Но, слава богу, мы живем не во Франции и не в Италии, а на святой земле и до нас эта зараза вряд ли докатится. По крайней мере, мы смеем так думать.

— Нас поддерживают многие русские писатели. И Федор Достоевский, и Николай Лесков. Они наши сторонники, в отличие от университетских профессоров, которые строят всяческие препоны. На их стороне извечный враг России — Герцен…

— Да что вы говорите?! Никогда бы не подумал, что Александр Иванович может опуститься до… — Император подыскивал какое-то время нужное слово и наконец закончил, — до критики современной мистики. Тем более нам докладывали, что он благополучно почил… вроде как не так давно. Он что, и с того света продолжает пописывать свои грязные пасквили на нас? Да, никак не успокоится бедный правдоискатель, мир его праху. — Император набожно перекрестился.

Теперь Аксаков растерялся окончательно и не знал, как выйти из щекотливого положения, в которое сам себя загнал. Он покраснел, лоб его покрылся мелким бисером пота, и он, набрав в грудь побольше воздуха, выпалил:

— Никак нет, ваше императорское величество! С того света статей не было, но среди прочих, ранешних, поминал спиритизм и разных почтенных людей изрядно. То мне доподлинно известно.

— Разочаровали вы нас, голубчик, а я уж думал, как сообщу двору нашему эту новость. Вот бы вволю потешились над лондонским старичком, что он изволит с того света послания свои отправлять. Жаль, весьма жаль…

— Простите, ваше величество за неточность.

— Да чего там, все ошибаются. А скажите-ка, неужто сам Менделеев с вами в спор вступил? Неужто ему заняться больше нечем? Нам докладывали, будто он ученый серьезный, его даже в Европе ценят, в отличие от многих остальных российских ученых мужей. И промышленники наши к нему будто бы за советами часто бегают. И вдруг духи его заинтересовали! Даже как-то не верится. Может, он желает опыты свои на них провести? Вот было бы интересно узнать о том. Вы нам через секретаря сообщите, коль что интересное случится, нам обязательно передадут. А теперь прошу прощения, перед дамами неловко, ждут. И духам вашим поклон нижайший, ой, как хорошо, что они жалобы на чертей или там ангелов пока что строчить не научились, — с этими словами император удалился, оставив господина Аксакова в полном замешательстве.

Глава восьмая

Заручившись поддержкой ректора, Менделеев в течение нескольких дней переговорил с рядом разделяющих его взгляды коллег, согласных войти в комиссию по изучению спиритических явлений, взбудораживших в последнее время всю столицу.

— На что там «изучение». — скептически отозвался один из них, — точнее сказать, разоблачение этих шарлатанов.

— Полностью с вами согласен, — похлопал его по плечу Менделеев, — но чтоб не раздражать общественное мнение, а если точнее, стоящих за них горой журналистов. Им только и надо очередную бучу заварить и скандальчик, скандальчик! Без этого никто из падких на скандал обывателей не станет читать их бредню. А тут на тебе: столы летают, мертвая рука дам за коленки хватает, люди сквозь стены проходят. Я уж молчу про это общение слухами! Чушь полнейшая!

— И ведь часть православных батюшек на их стороне, — осторожно заметил стоящий рядом профессор общей физики. — Вы бы, Дмитрий Иванович, поосторожней на этот счет высказывались. Вас, конечно, как Галилея или Джордано Бруно, костром пугать не станут, но… Кто их знает, как все повернется…

— Э, батенька, уже началось. Один мой студентик, поповский сынок, уже прямо на лекции намекнул, что я не вправе касаться вопросов духовности, а сие есть прерогатива православной церкви.

— Тут с ними не поспоришь. Мой вам совет: спириты спиритами, а загробный мир, увы, пока еще не наша вотчина. Вы уж на лекциях не касайтесь этой темы, себе дороже выйдет, доверьтесь мне.

— Вы же меня знаете, бывает, могу и лишнего наговорить, — согласился Менделеев, — но за поддержку спасибо. Значит, как договорились, в ближайшую субботу жду вас всех у себя на квартире и туда же приглашу главных столичных спиритов. Попробую побеседовать с ними по душам, авось да вразумятся. А если нет, проводим их и обсудим план наших действий. Особого приема с танцами и оркестром не обещаю, но вот чай с баранками точно будет, — пошутил он в конце. — Жду…

Его коллеги словно в воду глядели, потому как дома Менделеева ждало письмо из Святейшего Синода, в котором сообщалось, что такого-то числа его приглашает для приватной беседы архимандрит Варлаам, кабинет коего находится в помещении главного духовного ведомства России. Менделеев повертел письмо в руках, не зная, закинуть ли его подальше или лишний раз не искушать судьбу, как ему советовали коллеги, и отправиться на встречу с не знакомым ему архимандритом.

Он решил посоветоваться на этот счет с супругой, благо она пребывала в этот день, как ему показалось, в добром расположении духа. Когда он показал ей письмо из Синода, то она радостно перекрестилась и спросила:

— Наверное, тебе, Митенька, награду там какую-то приготовили, вот и пригласили, чтоб известить о том…

— Награду, говоришь? — спросил он удивленно. — И какую, на твой взгляд? Камилавку или набедренник? А может, в сан предложат вступить и приход какой-нибудь зачуханный в Олонецком крае принять? Всего от тебя ожидал, но только не этого… Награду дадут! — повторил он, качая головой. — А вот я почему-то боюсь, что как раз все наоборот выйдет, не верю в благие намерения этих, с позволения сказать, господ в рясах.

— Это как же? — спросила она удивленно. — Чего плохого тебе бояться можно от православной церкви? Или есть за тобой какой грех, о котором мне неизвестно? — лукаво прищурившись, спросила она.

— Грехов у нас у всех много, чего скрывать. Только на сей раз жду от батюшек наших изрядной трепки за некоторые свои высказывания.

— Это ты о чем? За то, что на исповеди давно не бывал? Тогда поделом тебе, давно пора призвать тебя к ответу. Не удивлюсь, что до самого Синода дело дошло. По заслугам тебе, а то не устоишь перед разными искушениями…

— Ой, чего тебе объяснять, все одно на своем стоять будешь. Ты ответь лучше, ты в этих вопросах более сведуща, идти мне туда — или ничего, пронесет стороной?

— Нет уж, голубчик, коль зовут, нельзя отказывать. Зачем тебе лишний груз на душе носить? Сходи, в крепость тебя за это, надеюсь, не отправят. А коль и направят, то и там долгонько не продержат, замучаешь всех своими придирками. — Она сдержанно хихикнула. — Буду тебе передачки туда носить, а ты мне страстные письма писать, как раньше…

— Видать, сильно соскучилась по письмам моим, — чмокнул он ее в макушку, — ну, коль ты просишь, так и быть, почту своим высочайшим вниманием сие почтенное заведение. Послушаю, чем они меня там порадуют…

— Сходи, миленький, сходи. Хуже от того никак не будет, может, сподобишься хотя бы по праздникам в храм со мной вместе хаживать. А то, будто немужняя жена, все с Глашкой нашей вместе туда отправляемся…

Глава девятая

…На другой день Менделеев явился к назначенному времени в здание Святейшего Синода, и там его проводили в кабинет, где его поджидал архимандрит Варлаам. То был худощавый, среднего роста монах неопределенного возраста с реденькой, чуть рыжеватой бородкой и острыми глазами, которые, казалось, видят собеседника насквозь. Он сухо кивнул посетителю, не встал для приветствия, как отметил про себя Менделеев, а по-деловому, словно канцелярский чиновник, что-то не спеша дописал в большом журнале, отодвинул его от себя и спросил:

— Титулярный советник Дмитрий Менделеев, как понимаю?

Менделеев в ответ кивнул головой, все еще оставаясь на ногах и не зная, следует ли ему садиться на стул, стоящий у стены, или продолжать стоять.

— Да вы, милостивый государь, садитесь, чего ж столбом стоять, — предложил тот, и по манере говорить можно было понять, что вышел он или из духовного сословия, или даже из разночинцев, что в последнее время охотно шли на службу в духовное ведомство.

Менделеев присел, огляделся по сторонам и только сейчас подумал, что зря не перекрестился на средних размеров икону Спасителя, висящую в углу. Архимандрит тот час отметил этот его промах, спросив с ехидцей:

— Вы, простите, православной веры будете или иной какой? А то народ при входе обычно перед образом святым лоб крестит, а вы как-то… Не соблаговолили вспомнить о том. Уж простите, что спросил вас. Интересно знать, с кем дело имею… У меня, знаете ли, всяческие посетители бывают, привык интересоваться что за человек передо мной…

— Обычный человек, — начиная раздражаться, что сразу же попал в неловкое положение, ответил Менделеев. — Крещен в православной вере…

— Понятненько, понятненько. Я так и думал. Теперь многие вдруг забывать стали, что вера нас обязывает каноны соблюдать, в том числе и крестное знамение на себя накладывать…

— Может, сразу перейдем к вопросу по которому вы меня затребовали, — перебил его Менделеев, — а то мне еще к занятиям подготовиться нужно, студенты на консультацию ждут через час, а опаздывать, знаете, не в моих правилах.

— Да я вас, собственно, не держу, — неожиданно ответил тот, — рад был познакомиться. Можете хоть сейчас идти, заниматься чем пожелаете, коль нет вам дела до святой церкви и ее забот о душах православных… Не хотите со мной беседовать, я человек смиренный, препятствовать не стану…

Менделеев был обескуражен таким ответом и понял, этот архимандрит не так прост, как может показаться с первого раза, поэтому он даже растерялся и решил не обострять отношения с ним, а выяснить, зачем он все же был вызван.

— Я не против беседы, но если только по сути вопроса. Меня, прежде всего, интересует, почему вдруг моей скромной фигурой заинтересовались в столь уважаемом ведомстве, как Святейший Синод?

— Знаете, ваше благородие, любое ведомство из людей состоит, и наше в том числе. Так что вы не просто в духовное ведомство пожаловали, а ко мне, к рабу божьему в иночестве Варлааму. Мне же интересно потолковать с вами о вашем видении загробного мира, где, как известно, души наши после телесной кончины обитают. Вот вы, как слышал, отрицаете, будто бы души те могут в наш, земной, мир являться и как-то проявлять себя. Или ошибаюсь?

Менделеев окончательно убедился, что речь у них пойдет все о тех же спиритах, якобы вызывающих во время своих сеансов эти самые души, потому он не стал ничего отрицать или утверждать, а сам задал вопрос:

— А вот вы мне тогда ответьте, как прежде православная церковь относилась к ведьмам, чародеям, шарлатанам разным?

— Надеюсь, вам и без меня известно об отношении отцов церкви ко всем этим последователям антихристовым? Всеми силами боролась и, коль не помогало, строжайшую анафему налагали. Но я понимаю, к чему вы меня о том спросили, потому отвечу, забегая вперед: церковь и только церковь может решать, какое учение ложно, а какое праведно. Мы же, простые смертные, далее саном облаченные, единолично решить то не можем. Доступно объясняю?

— Вполне, — заставил себя улыбнуться Менделеев, видя, что он имеет дело с достойным оппонентом, а не каким-то там буквоедом, повторяющим избитые истины. — Позвольте поинтересоваться в таком случае, если какой-нибудь мошенник станет на площади старушек обманывать и объявит себя едва ли не святым и начнет всяческие чудеса на глазах у удивленной толпы являть, то мне перед ним на колени упасть? Или схватить за руку и в ближайший участок тащить? Полицейские, они ведь тоже не всегда вовремя поспевают, если где-то кража случается.

— Понял вашу мысль, понял, — вдруг весело улыбнулся ему в ответ архимандрит, — под полицейскими вы имеете в виду нашу православную церковь, что не может за всеми лжеучениями уследить. И что с того? Да, не можем, но нет ничего тайного, как вам известно. Рано ли, поздно ли, но это учение явится в своем неприглядном виде и будет…

— … осуждено, — продолжил за него Менделеев. — А если уже будет поздно и учение то укоренится в нездоровых умах и обратно извлечь его будет ох как трудно? Любую болезнь лучше не запускать, а лечить сразу. А еще важнее установить причину ее. Собственно говоря, для чего наука и признана. В том-то и разница между церковью и наукой: церковь стоит на вере, а наука постоянно сомневается и не спешит делать скоропалительных выводов. Вы меня понимаете? — Он вытер платком вспотевший лоб и потянулся к графину с водой, что стоял с края стола.

— Попейте, попейте водички, Дмитрий Иванович, — вполне доброжелательно придвинул ему графин и стакан архимандрит Варлаам, — между нами говоря, я с вами во многом согласен. И сам когда-то в молодости хотел стать путешественником и весь свет изъездить, все посмотреть, все попробовать. А потом неожиданно Господь призвал меня, принял постриг и вот состою на этом посту, наблюдаю за разными отступниками от веры…

— Типа меня, как понимаю? — не преминул поинтересоваться Менделеев, ставя пустой стакан обратно на стол.

— Насчет вас сказать пока не берусь, как говорится, Господь вам судья, нам иных явных отступников вполне достаточно. Да что нам в кошки мышки играть, вот причина вашего приглашения. — И он подвинул к Менделееву лист бумаги, на котором убористым почерком с завитушками сообщалось, что профессор Менделеев сомневается в существовании людских душ и открыто проповедует это на своих лекциях. Внизу стояла размашистая подпись, но ни фамилии, ни звания доносителя этой кляузы не имелось.

— На общепринятом языке подобные послания считаются анонимными и к рассмотрению не принимаются, — поднял глаза от бумаги Менделеев.

— А оно и так никак не зарегистрировано и хода иметь не будет. Я же вас пригласил совсем по другому поводу и сразу дал понять: коль не желаете со мной беседовать, то можете быть свободны. А так вы просто доставили мне удовольствие разговором с вами. Только и всего, — улыбнулся тот.

Непонятно, почему, но именно это Менделеева вдруг возмутило. Он соскочил со стула, схватил шляпу и, не скрывая своего раздражения, отчетливо проговорил:

— Знаете, что я вам скажу, милостивый государь, для беседы могли бы ко мне в дом пожаловать, в университет в крайнем случае. А так, коль мне придется на каждого любопытствующего по часу тратить, то на все мои прочие дела времени не останется. Вы в другой раз пришлите вопросы, что вас интересуют, а я велю секретарю своему отписать. Раньше мне вот непонятно было, чем вы тут в своих кулуарах заняты: то ли молитвы творите с утра до вечера, то ли дебит с кредитом сводите, то ли еще что. А теперь точно знаю и другим сказывать стану: разговоры пустые ведете. — И он направился к выходу, но архимандрит остановил его:

— Не стоит так думать, Дмитрий Иванович. — Он поднялся, и Менделеев увидел, что он при ходьбе опирается на трость, волоча одну ногу, а потому застыл в смущении, что обидел калеку. Но тот, заметив это, пояснил смущенно:

— Не обращайте внимания, не всем везет в этой жизни на двух ногах ходить, мне вот третья понадобилась. Я бы рад сам в университет к вам прийти, да видите, Бог за гордыню мою наказал, теперь едва ковыляю…

— Великодушно прошу простить меня, не заметил сразу, — поспешил извиниться Менделеев. — Если честно, то я даже рад знакомству. Давно с умными людьми… — он замялся, — в рясе, дела не имел. Горяч вот бываю излишне, а потом сам не рад… — попытался он оправдаться.

— Ничего, я почему-то вас таким и представлял, когда читал труды ваши… Неравнодушным и горячим. А теперь вот убедился, что так оно и есть.

— Вы читали мои публикации? — не скрыл удивления Менделеев. — Совсем вы меня в полное смущение ввели. Что ж сразу не сказали, лучше бы об этом поговорили, чем про то письмо подметное обсуждать, время тратить напрасно. — Он кивнул в сторону стола.

— Будет у вас время, поговорим, — открыл тот дверь, — будет нужда, обращайтесь. Что в моих силах, помогу, а то времена нынче сами знаете, какие… неспокойные…

На улице Менделеев неожиданно для себя перекрестился и потом вдруг ни с того ни с сего улыбнулся выглянувшему из-за туч солнцу и поспешно двинулся подальше от здания, куда заходить еще раз у него не было никакого желания, несмотря на трогательное прощание с архимандритом Варлаамом.

…Сам же архимандрит в тот же вечер пришел с докладом о прошедшей встрече к помощнику обер-прокурора.

— И как разговор с профессором? — спросил тот сходу, не отрываясь от подписания каких-то бумаг. — Сильно спорили или мирно разошлись?

— Собственно, спора никакого и не было. Мне его взгляды и так хорошо известно. Он человек твердых убеждений и православной церкви не враг, скорее союзник.

— Знаем мы таких союзников. По моим сведениям, приходской храм чуть ли не за версту обходит. И в чем союзничать с ним после этого?

— Сейчас много таких. Есть тайные противники веры, которые молчат до поры до времени, а Менделеев учения церкви не отрицает и к католичеству или сектантству там не склоняется. Уже хорошо.

— Чего ж он на лекциях о явлении душ со своими студентами толковать изволит? Кто его о том просил? Ставил бы свои опыты — и дело с концом, а то туда же: как душу уловить да ее свойства исследовать. Вон куда занесло нашего профессора…

— А я бы тоже был не против такие исследования провести, — заявил вдруг архимандрит, — может быть, и вера от результатов тех исследований крепче стала. Так вот думаю. Рано или поздно случится и это…

Начальник грозно глянул на него из-под очков и погрозил пальцем:

— Не вздумай кому другому сказать об этом, а то мигом в каком-нибудь дальнем монастыре окажешься. Я, ладно, всякого тут наслушался и насмотрелся, но услышит кто иной, тогда точно греха не оберешься, не посмотрят, что калека, прости за напоминание, отец Варлаам,

— Спасибо за предупреждение, ваше высокопревосходительство, ценю ваше доверие и покровительство. А как с этими спиритами быть? Прав Менделеев, мутят народ, в каждой газете статьи про их сеансы и всяческие чудеса. А их не только миряне, но и сельские батюшки читают наверняка. Как бы у них ум за разум не зашел, вот чего боюсь…

— И правильно боишься, — кивнул ему обер-прокурор, — и я о об этом думал, ничего доброго в том нет. Народ словно с цепи сорвался, яви ему чудеса — и все тут! С батюшками надо беседы отдельно вести, чтоб чересчур широко уши свои не распускали, а больше бы о пастве своей заботились.

— Выслать бы тех иностранных медиумов, что народ мутят. И дело с концом, все бы мигом кончилось.

— Ишь, куда хватил! Кто нам такое позволит? Пусть там думают. — Он показал пальцем вверх. — А наше дело маленькое, в церквях бы разброда не допустить, а то слухи доходят о всяких новоявленных старцах, тайных общинах, я уж о раскольниках молчу, что капитал такой скопили, какого у иных православных купцов отродясь не бывало. А трогать их нельзя, шалишь! Они теперь железные дороги строят, торговлю со всей заграницей ведут. А ты хватил, иностранцев выслать…

— Виноват, просто вырвалось…

— Ладно, смотри, чтоб в ином месте где не вырвалось. А если о профессоре нашем еще какие весточки получишь, сразу ко мне. Не нравится он мне, и все тут. Уж больно независим и, опять же, в храм дорогу совсем забыл… Иди отдыхай, — махнул он так и продолжавшему стоять у двери, опираясь на трость, архимандриту.

Глава десятая

В один из вечеров в кабинете на квартире Менделеева собралось около десяти университетских преподавателей, пожелавших дать бой столичным спиритам. Им подали, как и было обещано, чай и баранки. Вначале разговоры шли на отвлеченные темы о предстоящих испытаниях студентов, о болезни некоторых профессоров, но когда появились приглашенные в качестве оппонентов Аксаков, Бутлеров и Вагнер, то Менделеев на правах хозяина постучал ложечкой по стакану и громко объявил:

— Господа, прошу внимания, поскольку большинство из приглашенных в сборе, считаю возможным приступить к нашему первому заседанию. Надеюсь, никто не будет возражать, что первым предоставим слово тем, кто разделяет основы учения так называемого спиритизма, и они нам поведают, какие именно из явлений уважаемая комиссия смогла бы исследовать. Для этого некоторым из нас необходимо будет присутствовать на нескольких сеансах и зафиксировать происходящее. Есть ли иные мнения?

Иных мнений не прозвучало, потому слово предоставили Александру Николаевичу Аксакову. Он откашлялся и начал несколько пафосно, чем тут же вызвал улыбки собравшихся.

— Спасибо, что столь заслуженные и ученые люди нашли время, чтоб выслушать наши доводы и принять участие в изучении таинственных явлений, которые уже заявили о себе во всем мире. Я имею в виду не только Европу, но и американский континент. Как мне известно, все научные явления пока что приходят к нам именно из-за границы и далеко не всегда находят здесь понимание и применение…

— Не потрудитесь ли уточнить, — вставил слово один из присутствующих, — если вы имеете в виду, к примеру, паровой двигатель, то у нас он был изобретен едва ли не раньше, но из-за косности и непонимания наших промышленников…

— Прошу дать мне договорить, — отмахнулся Аксаков, — не буду вдаваться в подробности, но почему-то для продолжения образования выпускники наших университетов едут как раз в Европу, а не в какой-нибудь Китай или Африку. Мне бы хотелось найти у вас взаимопонимание и поддержку в наших открытиях…

— Это вряд ли, — тихо обронил кто-то, но Аксаков, не желая вступать в полемику, продолжил:

— Итак, против явления спиритизма не выступает даже наша святая церковь, а уж кому, как не ей, стоять на страже всяческих лжеучений…

— В вопросе, что Земля круглая, кажется, наша церковь до сих пор остается в неведении, — ехидно прокомментировал другой человек.

— Мы сейчас говорим совершенно о другом предмете, с решением вопроса о котором мы к вам пришли, — не поддался на уход от темы разговора Аксаков. — Сотни, если не тысячи, людей присутствовали на самых разных сеансах, где опытные медиумы заставляли силой своей мысли вращаться столы, появляться непонятным существам, которые производили те или иные действия, а потом таинственным образом исчезали. Я уж не говорю о душах умерших, что дают исчерпывающие ответы на задаваемые им вопросы. Узнав о созданной вами комиссии, по моей просьбе на днях в Петербург приедут известные медиумы: два брата Петти; дала свое согласие на посещение нашей столицы госпожа Клайер, имеющая рекомендации от самых почтенных семейств Европы. Так что мы готовы к сотрудничеству, — закончил он, гордо обвел взглядом лица критически воспринявших его слова профессоров.

— Не знаю, насколько в данном случае возможно сотрудничество, мы, надеюсь, в ваших сеансах никакого участия принимать не станем, — не вставая со своего места, обронил реплику Менделеев. — Я уже побывал на одном из них и едва не лишился своих часов. На что окружающие отреагировали смешками и репликами:

— Да, часы и кошелек лучше дома оставлять…

— Часы — ладно, а вдруг эти медиумы нас в транс введут и выставят тем самым в неприглядном свете? Как тогда быть… — поддержал его другой профессор.

— Господа, господа. — Хозяин дома вновь постучал ложечкой по стакану. — Давайте по сути заявленной темы разговоры вести, а кто шутить изволит, то оставьте на потом. Мне бы хотелось знать, какие именно явления мы намерены исследовать? То, что господин Аксаков нам изложил в своем коротком выступлении, я бы сказал, довольно туманно и не совсем понятно. Может быть, вы, Александр Михайлович, — обратился он к Бутлерову, который до сих пор не сказал ни слова, — предложите нам, так сказать, систему, по которой нам, членам комиссии, следует вести свои наблюдения? А то из слов уважаемого господина Аксакова не совсем ясно, что именно мы должны будем оценить, а потом сделать соответствующие выводы.

— Какую именно систему вы имеете в виду, Дмитрий Иванович? — не поднимая головы, спросил тот. — Вам и решать, коль вы изволили усомниться в происходящих явлениях. Боюсь, наука тут бессильна. Что я могу вам предложить?

Собравшиеся откликнулись на его слова глухим шумом, и некоторые поспешили высказать свое мнение:

— Что ж вы так о науке, Александр Михайлович…

— Наука для того и призвана, чтоб выяснять, что за явления в природе происходят, а не только наблюдать и слепо соглашаться со всем…

— И это говорит профессор университета…

Уловив негативное настроение на свои слова, Бутлеров поспешил исправить смысл произнесенной им последней фразы:

— Я имел в виду, что пока наукой не доказано, что наблюдаемые нами явления имеют под собой земную природу. То явления иного порядка, а уж какого — решать вам, уважаемые члены комиссии, коль вам нашего слова недостаточно.

Менделеев поспешил разрядить обстановку:

— Давайте не будем затевать спор на пустом месте. Мы еще не приступили к работе, а уже наблюдаем полные расхождения во взглядах. Но от себя хочу добавить: эти таинственные явления заставляют многих усомниться в подлинности происходящего. Потому и создана наша комиссия. Не на вред, а на пользу. Мы не судебные следователи и нарушения каких-то законов искать не станем. Нам нужно просто убедиться в чистоте проводимых вами, скажем так, опытов.

— Кто же вам мешает? — подал голос Вагнер. — Этими явлениями интересуются многие. К примеру, ко мне обратился известный писатель Федор Достоевский и просил разрешения присутствовать на наших сеансах.

— А ко мне прислал подобное прошение другой наверняка известный вам литератор — Николай Лесков, с той же самой просьбой, поддержал его Аксаков.

— Хорошо, хорошо, но не об этом речь, — поднял вверх руку Менделеев, — но нам нужна система наблюдений, о чем и просил высказать свое мнение уважаемого Александра Михайловича. К примеру, явление духов — это одно. Верчение столов — уже явление несколько иного рода. Может, вы подскажете, Егор Егорович, — адресовал он вопрос Вагнеру.

— Я так понимаю, следует идти по трем направлениям в ваших наблюдениях. Первое — это возникающее перемещение или просто начало движения, происходящие по воле медиума. К таковым можно отнести: приподнимание и вращение стола или иных предметов, вызванные усилиями, исходящими от медиума.

Второе — явление человеческих образов или частей человеческих тел перед присутствующими. И, наконец, явления, совершающиеся в присутствии медиума, но без его непосредственного участия: различные стуки, передвижение мебели, игра музыкальных инструментов, развязывание узлов и тому подобные явления.

— Как-то мне все это ярмарочный балаган напоминает, — высказался один из присутствующих ученых, — там тоже это чудесами называется и за вход деньги берут.

— Я вас попрошу, — вскочил со своего места Бутлеров, — если вы пригласили нас сюда, чтоб сравнить с ярмарочными шутами, то моей ноги здесь больше не будет.

— Не нужно всерьез воспринимать шутки своих коллег, Александр Михайлович, — поспешил успокоить его Менделеев, — давайте лучше решим, где мы сможем наблюдать за вашими, с позволения сказать, опытами, как вы изволили выразиться. Я от себя предлагаю оборудовать для того одно из помещений моей квартиры. Здесь мы никому не помешаем, и посторонние лица присутствовать во время испытаний тоже не смогут без особого на то приглашения.

Аксаков и Бутлеров переглянулись и согласно кивнули.

— Вот только потребуется все задрапировать и еще… — Аксаков сделал небольшую паузу. — Необходим для сопровождения музыкальный инструмент.

— Какой именно? — удивился Менделеев. — А без него никак нельзя? Уж больно хлопотно. Но если вы настаиваете…

— Необходим орган, — объявил Аксаков, — пусть небольшой, но чтоб, был в исправности и органист для игры на нем.

— Я вам помогу в этом, у одних моих родственников есть такой, — предложил свое содействие один из профессоров.

— Тогда на этом наше первое заседание прошу считать закрытым, — объявил Менделеев, — а ты Алеша, — обратился он к своему стенографисту, — завтра принеси мне расшифрованные листы, очень тебя попрошу.

Тот согласно кивнул в ответ.

Глава одиннадцатая

Для спиритических сеансов отвели одну из комнат в квартире Менделеева. По просьбе спиритов обили ее темным сатином, закрыв окна и две двери, оставив лишь одну для входа. Отдельно декорировали альков, обтянутый, как шатер, крашеной марлей, концы которой прибили к полу и потолку, не оставив входа внутрь. Таким образом, проникнуть в этот марлевый шатер было невозможно, но Аксаков, под руководством которого велись все приготовления, пояснил, что один из медиумов продемонстрирует свою способность проникать вовнутрь этого шатра, проделывая все это в полной темноте.

В университетских мастерских был изготовлен специальный стол, крышка которого не имела выступов для захвата ее руками, а единственная ножка была сконструирована таким образом, что не было никакой возможности подсунуть под нее ногу. К тому же по бокам от него находилось четыре динамометра, способные уловить любое постороннее воздействие на сам стол. Наконец был доставлен затребованный спиритами орган, опробован, и на вечер назначили первый сеанс.

Менделеев скептически оглядывал все эти приготовления, заранее ища подвоха со стороны испытуемых, и делал пометки в блокноте, куда были занесены имена всех присутствующих и порядок проводимых испытаний. Его познакомили с братьями Петти, оказавшимися среднего роста молодыми людьми со шныряющими по сторонам глазами и простуженными носами. Они ни слова не понимали по-русски, но зато охотно съели на менделеевской кухне каждый по две порции борща и по десятку котлет, чему кухарка несказанно удивилась и обронила непонятно к кому сакраментальную фразу:

— Их что, всю дорогу голодом, что ль, морили? У нас Анисим- дворник и то не так горазд жрать, а поздоровее их будет…

Братья в ответ лишь улыбнулись ей и дружно закивали коротко стриженными головами.

С появлением приглашенных гостей все домашние были препровождены в самую дальнюю комнату, и Менделеев строго наказал супруге:

— Гляди, чтоб детки не сунулись к нам. А то… дело такое, неизвестно, какая чертовщина повылазит без приглашения…

— Неужели все так опасно? — испуганно крестясь, спросила его Феозва. — Может, мне к родственникам лучше поехать?

— Встаньте к матушкиной иконе и читайте акафист или что там. Мне эдак спокойней будет. Да я не столько чертей боюсь, сколько жульничества со стороны этих братцев. Уж больно ушлые, так глазищами по сторонам и стреляют, как бы детишек не напугали. А про чертей для твоей острастки добавил, — рассмеялся он. — Да тебе они совсем не страшны, ты ж каждое воскресенье к обедне ходишь, чего бояться?

— Вечно ты, Митя, богохульничаешь и тащишь в дом всяческих проходимцев. Нельзя было это у кого-то другого устроить?

— Потом поговорим, — махнул он рукой и направился в комнату, где все было готово к началу сеанса. Послышались звуки органа, которые извлек из инструмента приглашенный молодой католик из кафедрального собора, пришедшие члены комиссии расселись, тогда как два брата-медиума стояли чуть в стороне ото всех.

Последним в комнату зашел Менделеев и объявил о ходе проводимых, как он выразился, «испытаний». Первое из них заключалось в том, что с помощью «силы мысли» должен был несколько раз зазвонить колокольчик, помещенный в клетку, подвешенную под потолком. Задули все лампы и свечи, после чего все разговоры прекратились, и слышны были лишь тихие звуки органа. Неожиданно колокольчик брякнул несколько раз, и Аксаков громко воскликнул:

— Ну вот, первое испытание прошло удачно! А я вам что говорил? А вы не верили, и, как оказалось, совершенно напрасно!

Менделеев потребовал зажечь несколько свечей, после чего внимательно осмотрел стол, над которым была повешена клетка. Он усмехнулся и поманил к себе остальных двух наблюдателей из числа профессоров — членов комиссии. Он показал им на закрепленные динамометры, стрелки которых отклонились.

— А на это что вы скажете? — спросил он Аксакова. — Кто-то ловко вспрыгнул на стол, и приборы это зафиксировали. Видите показания?

— Я ничего в этом не понимаю, — отмахнулся тот, — при чем здесь показания ваших приборов и колокольчик? Неведомые нам силы могли подействовать и на ваши приборы. Что ж тут удивительного?

— Тогда гляньте сюда, — предложил Менделеев, указывая на стол, который был им предварительно посыпан мелом, и на нем четко отпечатались следы чьих-то подошв. — Откуда они здесь взялись?

Он быстро подошел к сидящим братьям и попросил их движением ладони приподнять ноги. Те в недоумении выполнили его просьбу, и присутствующие увидели, что подошвы ботинок одного из них белого цвета.

— Что на это скажете, господа? Виновник произошедшего звона, бесспорно, обнаружен. Мошенничество, как я и ожидал…

— Это ничего не доказывает, — принялся спорить Аксаков, — он мог испачкать подошвы и в другом месте…

При этом он искал поддержки у присутствующих здесь Бутлерова и Вагнера, но те лишь отводили глаза в сторону. Тогда он всплеснул руками и заявил:

— Ваше недоверие не дает возможности проводить сеанс должным образом. Зачем все эти ловушки? Людям нужно верить…

— Хорошо, — легко согласился Менделеев, — пусть тогда колокольчик начнет звенеть, но не будем гасить хотя бы одну свечу. Надеюсь, она не помешает вашим медиумам повторить испытание, но так, чтоб все видели, как это происходит?

Аксаков по-английски обратился к братьям, но те в ответ лишь отрицательно покачали головой, и он беспомощно развел руками.

— Увы, свет мешает им исполнить то, что они только что продемонстрировали. Предлагаю перейти к следующему испытанию.

При этом два его помощника внесли кушетку, на которую лег один из медиумов, а на лицо ему положили чистый лист бумаги, причем два человека крепко держали его за руки. Свечу вновь загасили и все замерли в ожидании. Вскоре послышался громкий вздох, запалили свечу и увидели, что медиум лежит с закрытыми глазами, а лист оказался на полу и посредине него виднелось довольное значительное пятно, какое оставляет обычно пролитая на бумагу вода.

— Молодой человек силой мысли собрал из атмосферы всю влагу и притянул ее к возложенному на него листу, о чем наглядно свидетельствует наблюдаемое вами пятно, — подняв лист и показывая его всем собравшимся, торжественно пояснил Аксаков.

— Разрешите взглянуть? — протянул руку Менделеев,

Получив лист, он посмотрел его на просвет, а потом быстро вышел в соседнюю комнату. Там он вручил его приглашенному с кафедры лаборанту и что-то тихо прошептал ему на ухо. Тот кивнул и, забрав лист, скрылся в хозяйском кабинете. Сделали небольшой перерыв, а вскоре явился и лаборант все с тем же самым листом, но уже изменившим свой цвет. Они обменялись с Менделеевым несколькими фразами, после чего тот объявил:

— Прошу у почтенных господ минуточку внимания. На этот раз мы привлекли науку, а точнее, провели свой химический эксперимент, в результате чего этот самый лист с загадочным водяным пятном был обработан раствором треххлористого железа, и, как можете видеть, пошли пятна зеленовато-желтого оттенка…

— И что из этого? — вскочил со своего места Бутлеров. — Мне хорошо известны свойства этого раствора, но при чем здесь наш эксперимент?

— Тогда вы должны знать, глубокоуважаемый Александр Михайлович, на что этот раствор реагирует таким образом.

— И на что же? На разные вещества, он реагирует по-разному, объясните, что сверхъестественного вы тут обнаружили…

— Да все очень просто, — широко улыбнулся Менделеев, — сейчас я вам все прямо здесь и объясню. Эй, Алексей, — позвал он лаборанта.

Тот мигом влетел, неся зажатый лабораторными щипцами другой чистый лист бумаги и кювету с раствором, аккуратно поставил все это на стол.

— Это тот самый раствор треххлористого железа, который, по счастью, оказался в моей домашней лаборатории. Алексей по моей просьбе налил его в кювету, и сейчас все вы увидите, что произойдет…

С этими словами Менделеев плюнул в центр листа, чем вызвал брезгливое выражение лиц у многих из приглашенной публики, а потом опустил его в кювету. Чуть подержав лист в растворе, он извлек его, дал жидкости стечь и показал пальцем на разноцветное пятно, расплывшееся в центре бумаги.

— Всем, надеюсь, видно? — Он держал в вытянутых руках два листа с пятнами одинакового цвета. — Замечу, человеческая слюна мало чем отличается по своему составу. Так что я тоже могу показывать подобные фокусы. Все просто. Но выдумка наших испытуемых, могу согласиться, не лишена оригинальности. Вот только ничего сверхъестественного тут не произошло.

Аксаков и Бутлеров пристыженно молчали, а Вагнер демонстративно поднялся со своего места и вышел вон.

— Кстати, Александр Михайлович, рекомендую провести подобный эксперимент перед вашими студентами, только вот плевать такому заслуженному человеку перед всей аудиторией, думается мне, как-то не к лицу. Пусть кто-то иной это сделает, а все лавры достанутся вам. Я о своем авторстве готов скромно умолчать, — продолжал издеваться над коллегой Менделеев, словно не видел, как тот пунцовеет на глазах, и глаза у него сузились. Судя по всему, в любой момент можно было ждать конфликта.

— Не надо делать из меня шута горохового! — выкрикнул Бутлеров и стукнул кулаком по столу. — Мы собрались здесь не для того, чтоб слушать издевательства заманившего нас сюда человека. Если вы не замолчите, то я за себя не ручаюсь…

— Господа, господа, — поспешил утихомирить всех Аксаков, — поссориться мы всегда успеем. А то, что показал нам господин Менделеев, еще ничего не объясняет. Нам неизвестно, какими свойствами обладает влага в этом кабинете. Ее пока еще никто испытаниям не подверг. Может быть, она покажет тот же самый результат?

— Вы хотите, чтоб я провел пробы воздуха в этом помещении? — живо откликнулся Менделеев. — Извольте, это недолго сделать…

— Нет уж, увольте нас от ваших опытов, — остановил его Аксаков, — я предлагаю перейти к следующему, как вы выразились, испытанию. Сейчас одного из медиумов крепко привяжут к стулу и вновь погасят свет. А через какое-то время он окажется в этом самом алькове, — указал он рукой на марлевый шатер.

Менделеев не стал возражать, но внимательно следил, как приглашенные Аксаковым помощники примотали прочными веревками одного из братьев к стулу. Убедились в том и все остальные желающие, после чего свечи загасили, и органист стал исполнять тягучую мелодию, наполнившую своими звуками всю комнату.

Один Менделеев оставался на ногах, остальные сидели у стены. И вдруг ему послышался какой-то посторонний треск. Он, недолго раздумывая, вынул из кармана спички и чиркнул одну. Взглядам присутствующих предстал находящийся уже внутри марлевого шатра медиум, торопливо зашивавший длинной иглой разрез в материи. Раздались негодующие возгласы, запалили все имеющиеся в наличии свечи, и Менделеев, обратившись к Аксакову, поинтересовался:

— А как вы это явление объясните?

— Понятия не имею, — хмуро ответил тот и подошел к алькову, где обменялся парой фраз с застигнутым врасплох неудачником. Потом он повернулся ко всем и с обескураживающей улыбкой пояснил:

— Молодой человек сказал мне, что перемещение его в пространстве неведомыми ему силами было столь, стремительно, что материя лопнула и он во избежание кривотолков решил ее заштопать… Только и всего…

— Конечно, и веревки спали с него сами собой, — с ехидцей спросил один из членов комиссии. — Ловко все обставлено, ничего не скажешь…

— Не нужно быть настолько предвзятыми. Согласитесь, обычный человек вряд ли в состоянии сам освободиться от подобных пут. Это явная помощь…

— Сверхъестественных сил, — вставил Менделеев. — Без этого никак не обошлось… Да, ответить на это мне просто нечего…

— На ярмарках и не такие штучки можно увидеть, — подал голос молчавший до этого другой член комиссии.

— И слава богу, что вы хоть чему-то поверили, — масляным голоском подвел итог Аксаков, боясь, что скандал может разразиться с новой силой. — Думается, на сегодня хватит этих самых испытаний. Молодые люди устали и им нужно отдохнуть. Так что разрешите откланяться…

Оба брата и их помощники удалились вслед за Аксаковым. Последним ушел Бутлеров, хотя Менделеев и пытался завязать с ним разговор, надеясь призвать его к прозрению после очевидных разоблачений махинаций, продемонстрированных братцами Петти. Но тот злобно сверкнул глазами, проходя мимо, на что хозяин лишь тяжко вздохнул и не пошел провожать гостей, а направился в свой кабинет.

Глава двенадцатая

Буквально через несколько дней после проведенных испытаний с участием братьев Петти Менделеев вышел по какой-то своей надобности из здания университета. Не сделал он и десятка шагов, как навстречу ему попался невысокий мужчина с рыжей бородкой, который при встрече вежливо приподнял свою шляпу и приостановился.

Менделеев не сразу узнал в нем известного писателя Федора Достоевского, о котором недавно упоминал Аксаков, и подумал, что тот повстречался емудалеко не случайно. Он тоже поздоровался и ненадолго задержал шаг, намереваясь идти дальше, но тот обратился к нему:

— Дмитрий Иванович, если не ошибаюсь?

— Он самый. А вы, сударь, Достоевский Федор, Федор… — Он, как назло, не мог вспомнить отчества писателя.

— Михайлович, — подсказал тот с улыбкой, да это и не столь важно. Нас сама судьба свела, давно искал встречи с вами…

— Что ж не заглянули в университет? Меня там всякий знает, проводили бы на кафедру или хотя бы визитку свою оставили. А то судьба — она девица ветреная, может поступить так, как ей заблагорассудится…

— Спорить не стану, но у меня на сей счет иное мнение. Не разрешите ли вас проводить? Я, в отличие от вас, человек вольный, на государственном поприще службу отечеству нашему не несу, а потому своим временем располагаю. Вон, пройдемся по набережной чуть, а по дороге и побеседуем, коль возражать не станете. Что скажете?

— Коль вам то угодно, извольте, — пожал плечами Менделеев, прикидывая в уме, зачем вдруг он понадобился модному писателю, к которому, насколько он знал, посетители записывались «на чай» едва ли не на несколько месяцев вперед.

Они двинулись неспешным шагом, миновали недавно воздвигнутые фигуры сфинксов, и Достоевский, кивнув в их сторону, спросил:

— Как думаете, если использовать научные исследования, то можно будет узнать, свидетелями каких исторических событий им довелось быть? Меня этот вопрос живо занимает. А вы что скажете?

— Так тут особо никаких наук, кроме исторических, привлекать не следует. Рукописи, глиняные таблички, предания народные, в них все описано.

— Не могу не согласиться, но в рукописях и прочем может быть далеко не все написано. А как бы вот явить каждый день, а то и час, ими пережитый? Вот это меня порой занимает…

— Тогда бы я начал с познания земного строения, а то и Вселенной. Лично меня, признаюсь, с самого детства интересовало, откуда тот или иной камешек на свет явился и что с ним ранее было… Это основа всех основ.

— Глубоко забираете, господин профессор, — улыбнулся тот. — Но я с вами в том согласен. Вы очень даже правы. Начинать надо именно с этих основ, чем, насколько я понимаю, вы и заняты.

— А вы, как оказывается, осведомлены о роде моих занятий, — хитро прищурился в ответ Менделеев, — именно основы строения всех веществ, находящихся вокруг нас, меня интересуют. Но… не все мои убеждения разделяют,

— Прискорбно слышать такое. Я, к сожалению, далек от научных изысканий, но с вами полностью согласен. Пока неизвестны основы, нечего говорить и о частностях. Вот возьмем, к примеру, опыты спиритические, в которых, как мне, опять же по слухам, известно, вы принимаете самое живое участие. Через них как раз можно понять устройство духовного мира. Что скажете?

Менделеев резко остановился и повернулся к собеседнику, лицо его брезгливо исказилось, и он с излишней горячностью ответил:

— Значит, и вы Брут… Говорил мне о том господин Аксаков, но как-то мимо ушей пропустил. А оказывается, вы этих шарлатанов всерьез принимаете. Не ожидал, сударь, право, не ожидал…

К ним подошла девушка, предлагая купить букетик цветов. Менделеев даже не заметил ее, думая о чем-то своем и подбирая нужные аргументы для назревавшего спора, а Достоевский, наоборот, извлек из кармана мелкую монетку и взял букетик, мило улыбнувшись обрадовавшейся его покупке девчушке. После чего поднес его к лицу и заметил:

— Вот ведь букетик этот… Всего лишь снопик увядающих цветков, а сколько в них теплоты, нежности и, опять же, души содержится. Так что проявление духовное может быть в чем угодно и научные изыскания тут бессильны…

Тем самым он несколько сбил Менделеева с первоначального хода мыслей, но тот быстро нашелся:

— Согласен, душевные порывы свойственны всем. Хорошо, что они являют себя в созерцании этих цветочков, но когда нами пытаются управлять и, извините, манипулировать всяческие там проходимцы, то для меня это как-то неприятно и, скажу больше, мерзко!

— А вы горячий человек, — внимательно посмотрел на него Достоевский, — чувствуется русская кровь. И… душа. Не всем ученым дано такое качество, безмерно рад тому. А меня вот каторга научила скрывать свои чувства, а то тоже, знаете ли, готов был выйти на площадь и звать людей к свету, равенству, свободе. Когда это было… Может, зайдем чайку испить? — предложил он неожиданно, указывая на недавно открытую чайную.

— Извините, как-то не хочется. Я к своему чайку привык, а то неизвестно, какую здесь гадость подадут торговцы наши, мне их повадки хорошо знакомы… Нет уж, увольте. Кстати, вы ведь в Тобольске недолгий срок находились? Так то на моей родине. Это так?

— Да, пришлось в вашем централе несколько дней провести. И уж, если начистоту, то именно там жены других таких же несчастных вручили мне Евангелие, через которое открыли мне путь к Богу, за что я им премного благодарен. Так что мы с вами в некотором случае земляки, оба знаем о Сибири не понаслышке.

— Моя матушка была почти со всеми из них знакома. Кстати, будучи в Омске, вы захаживали в гости и к моей старшей сестре — Екатерине Капустиной, она мне о том писала, — предался было воспоминаниям Менделеев, но его собеседник никак на это не прореагировал, погруженный в свои собственные мысли. — Но давайте вернемся к теме нашего разговора, поскольку вы, полагаю, именно по этой причине искали встречи со мной. Если вы еще не передумали сменить предмет нашей беседы.

— Слушаю вас, — продолжая вдыхать аромат, исходящий от букетика, кивнул Достоевский, не спеша высказать свое собственное мнение о спиритизме.

— Я вам так скажу: я не против веры, но противник суеверий, коих сейчас явилось в Россию великое множество. И заметьте, кто носится с этими заезжими фокусниками, иначе их назвать не могу, — почтенные люди, считающие себя православными и храм посещающими. Как вы это назовете?

— Я бы назвал интересом… А как еще?

— Блажь это, самая настоящая блажь от сытости и пресыщенности. Надеюсь, вы хорошо знакомы с Писанием, и там об этом ясно сказано: не сотвори себе кумира, не буду вдаваться в Ветхий Завет, где описано все более подробно. Вместо того, чтоб делом заниматься: фабрики строить, приюты для бедных открывать — эти господа тратят огромные средства на иностранных шарлатанов и вносят разлад в общество…

— О каком разладе вы говорите? Православной веры никто не отрицает, скорее наоборот… На ней вся Россия стоит.

— Тогда попробуйте организовать спиритический сеанс в любом из местных храмов, и я погляжу, что из этого выйдет.

— Но вы же проводите свои опыты у себя в лабораториях, анатомы изучают строение человеческих тел в прозекторских, философы пишут труды у себя в кабинетах. И во всем в основе заложено учение церкви… Почему же вы запрещаете господину Аксакову изучать спиритические явления?

Менделеев озадаченно посмотрел на писателя, понимая, что вряд ли ему удастся хоть в чем-то переубедить его, и открыто спросил;

— Значит, вы верите во все, что происходит? Верчение столов, появление духов и прочая чертовщина?

— Это вы верно заметили — именно чертовщина! Я за всем этим как раз усматриваю проявление и действие нечистых сил, которые отрицать невозможно. А что вы скажете, если сейчас лично вас эта самая сила подхватит, завертит и унесет на другой конец света? Как вы это сможете объяснить? — При этом он, не мигая, смотрел на Менделеева, словно пытался проникнуть внутрь его черепной коробки, не доверяя услышанным словам.

Тот в ответ лишь рассмеялся:

— Я вам так скажу, Федор… э-э-э… Михайлович… Объяснить можно любое природное явление. В данном случае вы наверняка имеете в виду смерчи, которые часто случаются в Южном полушарии. И ничего таинственного в том нет. А уж чертей или бесов — тем более. Вы вольны верить во что угодно, тем более, как вы сами сказали, ваш жизненный опыт вызвал в вас трагическое восприятие действительности. Но позвольте нам, ученым, судить о тех явлениях, что вы объясняете через воздействие неведомых сил, рассматривать на основе наших наработанных веками изысканий. А до ваших чертей мы еще доберемся и узнаем, где они водятся… — Он собрался было идти дальше, но Достоевский остановил его очередным вопросом:

— Выходит, вы и в чудесные исцеления не верите? И в чудеса, от икон исходящие? А древнее пророчества и все, что в Святом Писании излагается? Как с этим быть? По-вашему, получается, что наука расходится с церковными воззрениями? Нет, вы ответьте, мне это очень важно знать…

Менделеев тяжко вздохнул и тихо проговорил:

— Странный вы человек, как погляжу… Стараетесь меня прищучить на том, чего я не говорил. Повторюсь еще раз: вера человеку нужна, без нее он ничто. Без нее бы и науки не было. Но слепая вера — страшна и непредсказуема. А вопросы ваши, сударь, уж извините меня, провокационны. Ведь могу подумать, что вы меня в чем-то уличить хотите. Негоже так, уважаемый, негоже. Вы спросили меня о спиритизме — я вам ответил. Честно ответил. А все остальное к тому, в чем род моих занятий заключается, никакого отношения не имеет. И помяните мое слово, эти спириты не хуже чертей ваших многим честным людям головы затуманят и рассудка лишат. Вот над этим настоятельно советую подумать.

С этими словами Менделеев решительно развернулся и, не простившись, пошел прочь, не желая продолжать бессмысленный разговор с человеком, к которому большинство его знакомых относилось с уважением. Зато у него самого писательские высказывания вызвали самые противоречивые чувства. Он шел и на ходу негромко повторял:

— Чертями меня вздумал пугать! Да от него самого никак не ладаном пахнет, а скорее серный запах исходит!

Достоевский же, чуть постояв, и тоже неудовлетворенный внезапно закончившимся разговором, произнес вслед ему:

— А наука ваша еще таких бед наделает, если к ней без православных заповедей подходить, что вы себе и представить не можете… — А потом повернулся, раздраженно запустил в реку осыпавшийся в его подвижных и неспокойных руках букетик и неспешно пошел в противоположную сторону.

Глава тринадцатая

Несмотря на очевидный провал своих спиритов во время испытаний, устроенных на квартире Менделеева, Аксаков продолжал сеансы, которые привлекали все большее число желающих. Как-то он получил письмо он графини Мокрицкой, которая сообщала ему, что совсем недавно похоронила дочь, так и не успевшую выйти замуж за члена свиты императора — капитана Антона Репетова. Далее она описывала, какие страдания она переживает после похорон дочери и не может найти утешения ни в церкви, ни в монастырях, куда делает большие пожертвования на помин души дорогого ей существа. Она просила разрешения присутствовать на сеансе, во время которого надеялась установить связь с душой милой Верочки, как звали дочь, с чем и обращается к господину Аксакову, полагаясь на его великодушие. Тот немедленно направил ей приглашение и предупредил нового приглашенного им медиума Джозефа Бредифа о прибытии именитой графини.

Та появилась в условленное время и заняла отведенное ей за столом место. После некоторых опытов она попросила медиума вызвать дух своей дочери. Несколько минут слышны были лишь тихие звуки органа, а потом на противоположной от графини стене появилась расплывчатая тень, в которой она почти сразу узнала свою дочь.

— Верочка, — вскрикнула она, — как ты там? Тебе тяжело? Почему ты никак не даешь о себе знать? Я ночи не сплю, жду хоть какого-то знака от тебя, но ничего… Отзовись, я жду…

Медиум Джозеф поднял вверх руку, а потом через переводчика пояснил:

— Ваша дочь говорит, что ее очень тяготит разлука с вами…

— Что я могу сделать, чтоб снять с тебя эту тяжесть? Скажи,

дорогая моя, обещаю все исполнить…

— Она ждет, когда вы воссоединитесь, и тогда ей станет вместе с вами легче, — таков был следующий ответ медиума.

— Но как это сделать? Как?! Я на все готова…

— Она говорит, что ждет вас, — пояснил переводчик, после чего тень исчезла, и собравшиеся начали оживленно перешептываться меж собой, обсуждая произошедшее.

Графиня соскочила со своего места, перевернув стул, и бросилась к выходу. Домой она явилась в расстроенных чувствах и бросилась к обеспокоенному ее видом мужу, со слезами и едва ли не в истерике.

— Я только что говорила с нашей Верочкой, — объявила она.

— Где? — удивился он. — Почему ты меня не пригласила с собой и даже не предупредила? На тебе лица нет. Расскажи, как это было?

— Я присутствовала на спиритическом сеансе, там вызвали дух нашей доброй доченьки, и я говорила с ней.

— Дичь полнейшая, — не поверил тот, — я читал отчеты, опубликованные в газете комиссии, которую возглавляет не кто- нибудь, а известный ученый Менделеев. Он называет твоих спиритов шарлатанами. Не верь им, забудь, я сейчас отправлю за доктором.

— Не надо доктора, он мне не поможет. Верочка сказала, что ждет меня, и я должна исполнить ее просьбу.

— Дорогая, как ты собираешься это сделать? Может, батюшку пригласить? Он исповедует тебя, и ты успокоишься. Только скажи, я все исполню.

— Не надо никакого батюшки, они мне ничем не могут помочь. Оставь и ты меня, я пойду к себе. С этими словами она ушла в свою спальню, где закрылась.

Ее муж, полковник гвардии в отставке, почуял недоброе и все же отправил дворника за доктором. Когда тот приехал, то они постучали в комнату графини, но ответа не было. Пришел дворник и вскрыл дверь. Графиня лежала на кровати, раскинув руки. Возле не был пузырек с ядом.

— Она умерла, и я тут бессилен, — развел руками доктор, — приношу вам свои соболезнования, — сказал он и покинул дом, отказавшись от предложенных денег.

Граф Мокрицкий призвал горничную, которая обычно везде сопровождала свою хозяйку, и потребовал назвать адрес, где они были на сеансе спиритизма. Та испуганным голосом назвала улицу и описала дом, но заметила, что сама она внутрь не заходила, а ждала в дворницкой. Он отпустил ее, а сам надел парадный мундир с орденами, взял заряженный пистолет, накинул плащ и поймал на улице извозчика, назвав адрес, куда его следует доставить.

Когда они прибыли на место, то он заглянул в дворницкую и спросил у полусонного татарина, где нынче собралось много людей. Тот, не думая ни о чем плохом, указал номер квартиры и этаж. Граф поднялся наверх, позвонил, а когда ему открыли, то оттолкнул дворецкого и прошел в глубь квартиры, наконец нашел, где все еще сидели спириты, которые, увидев его, прекратили сеанс, и громко спросил:

— Кто сегодня вызывал дух дочери графини?

Все, как один, указали на Джозефа Бредифа. Тогда он извлек из-за пояса пистолет и произвел несколько выстрелов. Но кто-то успел задуть свечу, а напуганный грозным видом явившегося полковника медиум успел нырнуть под стол, и все пули прошли мимо него, после чего пистолет дал осечку, на полковника набросилось несколько человек, его скрутили и вызвали полицию. Те увезли стрелка в участок, а осмотревший его доктор констатировал расстройство рассудка и велел поместить несчастного в психиатрическую лечебницу, где тот остался надолго.

На следующий день Аксакова разыскал несостоявшийся жених почившей девушки капитан Антон Репетов, видимо, заранее разузнавший, кто истинный организатор спиритических сеансов. Разгневанный капитан публично оскорбил не на шутку оробевшего Аксакова, назвал того подлецом и шарлатаном, закончив свой короткий монолог громкой пощечиной. После чего кинул на стол свою визитку, заявив, что он отныне всегда к его услугам. Но оскорбленный покровитель спиритов принять вызов не захотел и на другой день укатил на лечение в Швейцарию, о чем тут же сообщили столичные газеты, раздувшие скандал едва ли не до вселенских масштабов.

…Утром Менделеев за завтраком наткнулся на эту статью и, указывая на нее жене, проговорил со вздохом:

— Вот скажи, кто прав после этого: твой муж, что пытался бороться с этой заразой, или известный писатель, желавший разобраться, что за силы оказывают влияние на таинственные явления? Слаб человек, порочен, все желает узнать, не прилагая к тому никаких усилий. А результат каков? Трагедия! А у него во всем черти виноваты… Мог бы предвидеть, коль его таким пророком все считают, чем все закончится…

— О ком ты, Митенька? — просила Феозва.

— Да об одном пророке, который в науке решил усомниться. Достоевским его зовут. Помнишь, ты его на выставке в Лондоне видела и мне потом рассказывала?

— А то как же. Он, бедненький, говорят, до сих пор в себя не пришел после каторги, какая-то тяжкая болезнь его мучит, зато вот стал теперь известным человеком. Кто бы мог раньше такое подумать, чтоб каторжник — и такие романы сочинял…

— Видать, одной каторги ему мало было, коль ничему она его не научила, — с горькой усмешкой закончил разговор Менделеев, поднимаясь из-за стола и целуя жену в щеку.

Часть шестая

ПРИЗРАК ЛЮБВИ

Полюбил богатый — бедную,

Полюбил учёный — глупую,

Полюбил румяный — бледную,

Полюбил хороший — вредную:

Золотой — полушку медную.

А. С. Пушкин

Глава первая

…Шел второй десяток лет совместного проживания Дмитрия и Феозвы. Он уже использовал, казалось бы, все известные ему способы, пытаясь уклоняться от необходимости встреч с супругой, чтоб лишний раз избежать ссор и размолвок. Лучшим и самым надежным являлось сокрытие в Боблово, где у него всегда находились неотложные дела. Туда к нему частенько съезжались сестры с детьми, а некоторые уже и с внуками, учитывая, что Дмитрий был самый младший в семье.

Со временем он понемногу всех родственников одарил свободной землей своего поместья, и оставался лишь брат Павел, прочно осевший в Тамбове. Но и он регулярно наезжал в Боблово проведать родных.

Ольга и Иван к тому времени скончались, Екатерина овдовела и окончательно перебралась вместе с дочерью Надеждой в Петербург, где та поступила в Академию живописи, унаследовав материнскую страсть к рисованию. Позже к ним присоединилась самая младшая из сестер — Мария Ивановна Попова — перебравшаяся в Боблово вместе с мужем, вышедшим в отставку, и своим многочисленным семейством.

Если обычно все лето они жили в деревне, то на зиму Дмитрий Иванович должен был возвратиться в столицу для чтения лекций. И как-то во время одного из таких переездов Феозва, измученная бесконечными мужниными нареканиями, восстала и отказалась возвратиться в город, оставив при себе дочь Ольгу. Дмитрий Иванович скорее обрадовался, чем огорчился ее решению, тем более о разводе пока что речь не шла. Но на душе у него все одно было как-то нехорошо, поскольку понимал, рано или поздно, но их разрыв обернется для него да для детей тоже бедой.

И еще он предвидел, сколько сплетен и слухов распустят знавшие их люди, прознавшие об их раздельном проживании, но уговаривать Феозву ехать с ним в город он не стал, понимая, что эта часть жизни для него прожита. А что будет дальше, предугадать трудно. Вряд ли он долго проживет холостяком, и рано или поздно кто-то окажется на его пути. И лучше, если это произойдет пораньше, поскольку чувствовал, организм его начал давать сбои. А предсказания Пирогова о том, что он его переживет, уже давно сбылось. Впереди ясно брезжил закат не только жизни, но и трудов, поездок, споров с коллегами. Да и сама жизнь как бы потускнела, покрылась патиной, а местами явственно проступила предательская ржавчина в виде седых волос и тяжелого дыхания. Исчезла былая, порой беспричинная, радость, ощущение жизни, желание все начать заново, думая, будто все еще впереди, а потому присущая ему прежде порой незаметная улыбка, когда чуть прищуренные глаза излучают струящиеся лучи доброты и ласки, озаряла его все реже и реже.

Стала тяжелей и размеренной узнаваемая издали легкая и чуть подпрыгивающая походка, в волосах пока лишь редкими прядками начала давать о себе знать первая седина, порой стало подводить зрение, и хотя он старался не замечать этих признаков неотвратимо приближающегося старения, но и отрицать их было бессмысленно.

Ему, как и раньше, хотелось домашнего уюта, женской ласки, ненавязчивой заботы и внимания, но с каждым годом Феозва все более отдалялась от него, копила в себе обиды, вызванные чаще всего раздражительностью мужа, и даже неизменные подарки, которые он ей все так же щедро преподносил, принимала сухо, не выражая каких-либо чувств, словно победитель от поверженного врага. Да, она считала себя правой в их давнем непримиримом соперничестве двух так не похожих один на другого существ, наперекор природе сошедшихся вместе. Она не желала ни на йоту измениться, стать ему нужной, незаменимой, вникать в тысячу дел, начатых мужем, отчего он чаще всего оставался один и не допускал к себе никого из близких.

Оставшись в Боблово с дочерью, она тайно надеялась, он не выдержит расставания и вернется к ней. Она хорошо помнила, как он без памяти влюбился в приглашенную к дочери Ольге воспитательницу, простую девчонку, недавнюю выпускницу какого-то там института, лишь за ее заботу о нем, когда она, уложив Оленьку, спешила со стаканом теплого молока в кабинет занятого, как обычно, Дмитрия Ивановича, а если тот засыпал в кресле, укрывала его пледом, выбрасывала окурки из переполненной пепельницы, гасила свечу и на цыпочках спешила вон.

Феозва не раз наблюдала: за ней и ждала развязки. И это случилось. Он сделал той девице, кажется, звали ее Александрой, попросту Сашей, предложение. Схватил за руку, целовал, привлек к себе, а когда Феозва вошла в кабинет, чтоб прервать постыдную сцену, даже не обратил на нее внимания. Тогда еще она решила, что между ними все кончено. Тем более до нее доходили слухи, будто бы он оказывал знаки внимания и другим деревенским девкам. Недаром ходили разговоры о его отце, наплодившем кроме своих собственных детей столько же от самых разных девиц, обитающих у них в доме.

Нет, в тот раз окончательного разрыва не случилось. Девица, соблазнившая ее мужа, ушла сама, вызвав тем самым потоки слез дочери Ольги, как и ее отец, успевший привязаться к ней. Феозва несколько раз безуспешно пробовала склонить на свою сторону сестер Дмитрия, обосновавшихся в Боблово, но встречала с их стороны глухое непонимание.

— Дима не мог себе позволить такого, — вспыхнула Екатерина Ивановна в ответ на ее слова, — молодые девушки нынче все, как одна, распущенные и могут позволить себе лишнего. Не один мужик не устоит.

Мария Ивановна лишь лукаво улыбнулась, обронив:

— Мужик он и есть мужик, что с него возьмешь…

Ближе к осени Дмитрий вместе с сыном Володей отбыл в Петербург. С ним же уехала Екатерина Ивановна Капустина и поступившая в Академию художеств ее дочь Надежда. В Боблово осталась Феозва с Ольгой и семья Поповых, жившая на окраине имения. Виделись они редко, и Феозва вскоре ощутила мучительное одиночество. Не заладились ее отношения и с дочерью, лишь брат, служивший в столице, не оставил родную сестру своим вниманием и не реже раза в месяц навещал ее в Боблово.

Сам же Дмитрий Иванович, хотя внутренне переживал их расставание, но старался никак свои чувства не показывать. Благо желающих выразить ему сочувствие не находилось среди коллег и знакомых, которым было хорошо известно, как он прореагирует на подобные высказывания; и он сам нет-нет, да и замечал, как какой-нибудь его знакомец, встреченный на улице или в университете, старался проскочить мимо, поспешно поклонившись и невнятно промямлив что-то, похожее на приветствие.

«Оно и к лучшему, — размышлял он после подобных встреч, — видать, побаиваются, а может, уважают. Кто их разберет…»

Да и не оставалось у него времени, чтобы разобраться, кто и как к нему относится: лекции чуть не каждый день, подготовка опытов к ним, а дома, куда он стремился словно заплутавший путник к домашнему очагу, его ждали рабочий кабинет, письменный стол и неоконченные рукописи; не говоря о регулярно проводимых им исследованиях, выполняемых по заказу различных ведомств.

Лишь под вечер, оставшись один, он осознавал себя свободным от дел текущих, но обязательных, хотя без них он просто не мыслил своего существования. Главное дело начиналось для него именно за письменным столом, где рождались новые идеи, которые он пытался развить, осмыслить, понять, почему не удался недавно проведенный им опыт или как добиться требуемого результата, необходимого для изготовления более прочного вещества взамен ранее применяющегося.

Он понимал, ему несказанно повезло жить именно в это время, когда в химической науке известна всего лишь малая толика свойств большинства элементов, многие из которых требовали дальнейших разработок. К тому же вещества, используемые на производстве, постоянно заменялись новыми, методы их получения совершенствовались, и если вчера тот же кислород получали одним путем, то с появлением электрических батарей все переменилось. И так было в каждом из направлений промышленного производства, за которые он брался, не зная доподлинно, какой результат получит в итоге.

Все это требовало не только долгих размышлений, но и кропотливых подсчетов, проведения опытов, различных измерений и сравнения их. Он в своей работе, по сути дела, двигался вслепую и не переставал удивляться, когда находил нужный вариант, словно кто-то, стоящий рядом, подсказывал, правильное решение. Одни зовут это интуицией, другие Божьим даром, а то и предназначением свыше. Но он то знал, лишь каждодневная и непрестанная работа мысли рано или поздно укажет путь к требуемому результату.

Порой он улыбался, вспоминая известное высказывание любимого им поэта в свой собственный адрес: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» Но вот себя он хоть и ценил в известной степени, но в один ряд с не так давно умершим гением ставить не позволял.

«Кто я? — частенько задавался он подобным вопросом. — Всего лишь трудяга, не лучше каторжника, много чего пока не понимаю, а когда найду что-то малое, то поначалу кажется, будто оно не особо важно. А если разобраться, сколько таких малостей впереди, то страшно представить. Но это как раз и радует, когда знаешь, что впереди предстоит огромная работа. Иначе зачем жить?»

Так или иначе, Дмитрий Иванович жил в бешеном ритме все прошедшие годы и плохо понимал, как можно весь день пролежать на диване или всю ночь сидеть за карточным столом. По возвращении к себе на квартиру, обычно ближе к вечеру, он обязательно обедал, торопливо просматривал газеты, иногда читал что-то прямо за столом из любимого им Жюля Верна и сразу направлялся в свой кабинет. Там он просматривал лежащие на письменном столе бумаги, при этом разговаривал сам с собой: «Ты пока полежи, твой срок не подошел. А вот ты иди ко мне, сейчас поговорим, глянем, о чем это я там давеча писал».

При этом каждую папку, обычно склеенную собственноручно, он припечатывал каким-нибудь камешком того или иного минерала, отмечая тем самым степень их важности. Были здесь камни кварцита и горного хрусталя, и топазы, и даже плохо обработанные пластинки нефрита, подаренные хозяину кабинета в большинстве своем студентами, побывавшими в геологических экспедициях. Цена их была невелика, но для Менделеева их коммерческая ценность была абсолютно безразлична. А ценил он те находки за их неповторимость и причудливость узоров, выходящих на поверхность сколов. В них сама природа заложила все разнообразие мира, суть которого плохо сведущий человек даже не представлял, чаще всего думая о той цене, что мог бы выручить, продавши минерал скупщику или там ювелиру. И не более того. И человек тот вряд ли попытается понять, почему и откуда явилось ему это чудо природы, кто и как его создал, произвел на белый свет, оставив неразрешимой загадку его создания.

Именно это и волновало Дмитрия Ивановича: причина возникновения того или иного минерала будила в нем воображение, подталкивала к новым поискам…

Вот и сейчас он хотел было засесть за работу о свойствах газов, опытами над которыми занимался последние годы, как вдруг дверь неожиданно открылась и в кабинет вошла, ничуть не церемонясь, недавно принятая его старшей сестрой новая горничная Фрося со стаканом горячего чая в одной руке и тряпкой в другой. Она, не спросив разрешения, прошла к столу и водрузила прямо на одну из папок с рукописями дымящийся стакан. И тут же принялась вытирать пыль с книжных полок, словно в кабинете, кроме нее, никого не было.

Дмитрий Иванович не выдержал и голосом, не предвещавшим ничего хорошего, поинтересовался:

— Может, мне выйти прикажешь, пока ты тут уборку наводить станешь?

— Да нет, ничего, барин, оставайтесь. Я хоть с вами, хоть без вас убираться могу.

— А я вот, прошу прощения, не имею привычки заниматься своими делами, когда кто-нибудь рядом шебаршит. Или непонятно?

Фрося глянула на него насмешливо, но продолжала всё так же водить тряпкой по полкам и не думала заканчивать начатое.

— Неужто при мне никак? — спросила она. Чем вы таким заняты, коль вам все мешают? Вот у нас в деревне мужики хоть дрова колоть, хоть сено косить завсегда при людях могли. Им при бабах даже сподручнее эдак то было. Сами мне о том сказывали. Так и говорили: «Приходи, Фроська, на поле, как траву косить зачнем, споешь нам песню какую, оно и весело».

— Знаешь ли, мне и без песен хорошо работается, если не поняла. И ты теперь не в деревне живешь, а в городе. Тут порядки иные. Так что иди себе, куда Екатерина Ивановна скажет, а как меня дома не будет, то можешь и в кабинете прибирать.

Менделеев еле сдерживал себя, чтоб не закричать и не вытолкать вон чересчур независимую деваху, разговаривающую с ним как с равным или со своим односельчанином, ненароком встреченным ею по пути. Однако, хотя он и не хотел себе в том признаться, его привлекали ее независимость и разговор на равных. Она явно видела в нем отнюдь не профессора, не известного ученого, имя которого было знакомо всем европейским коллегам, а обычного мужчину, просто мужика, с которыми привыкла говорить насмешливо и дерзко. Но и она вряд ли понимала, что тем самым давала ему возможность оценить себя по-иному, отвлечься от рутинной работы и просто поговорить с ней, что называется, ни о чем. Потому он, примирительно улыбнувшись, продолжил:

— Хорошо, на сегодня заканчивай. Наверняка тебя уже Екатерина Ивановна потеряла, иди, пока она не хватилась, а то еще подумает чего…

— И чего это ей думать то? Вот еще. Вы хоть и видный из себя мужчина и ладный собой, но до нашенских парней вам далеко. Не стоит о себе лишнее думать. Да и чего вам, человеку женатому, такая, как я, сдалась. Поговорить то я не супротив, но и только. У меня в деревне и жених имеется, Пашкой кличут, обещал замуж позвать. Так что не думайте чего худого на мой счет.

И он, принял шуточный тон и спросил: — Это хорошо, когда ждет кто-то. — Деланно вздохнув при этом, продолжил: — Значит, не гожусь тебе в женихи? И ладно, переживу как-нибудь.

— Вы, барин, не думайте о худом, оно все со временем образуется. Может, прежняя жена надумает возвратиться, али кого другую найдете.

— А вот это уже не твоего ума дела, — резко оборвал он ее, — иди уже, пока в конец не рассерчал, а то, не ровен час, такого наговорю, потом сам не рад буду.

Иду уже, поняла, — как бы нехотя отвечала та, направляясь к двери, — камешки у вас интересные тут лежат, — указала она рукой на стол. — Поди, дорого стоят? Не спер бы кто, а то ходят к вам всякие…

— Иди, я сказал, — хлопнул он ладонью по столу, — и в этот момент в комнату заглянула его сестра Екатерина Ивановна Капустина, переехавшая к нему на время вместе с дочерью Надеждой и с сыном Федором. Она же, ввиду отсутствия Феозвы, взяла на себя роль управительницы по хозяйству и первым делом наняла новую прислугу, поскольку прежние девушки пожелали остаться при старой хозяйке в Боблово. А сам Дмитрий Иванович, знавший, с каким трудом сходится его женушка с новыми людьми, не стал препятствовать их возвращению.

Глава вторая

— Что это у вас тут случилось? — поинтересовалась Екатерина Ивановна, дождавшись, пока горничная выйдет из кабинета. — Смотрю, Фроси что-то долго нет, отправилась на розыски, — пояснила она, словно оправдываясь за свое появление.

— Бойкая девица эта Фрося, разговорчивая больно, — так и не заняв свое рабочее место, ответил Дмитрий Иванович, отводя глаза в сторону.

— Чего-то ты, Митенька, недоговариваешь, — заявила та. — Я тебя хорошо знаю, сразу пойму, ежели неправду говоришь. Признавайся давай: понравилась девка? Мигом уволю. Ты, как погляжу, в батюшку нашего пошел, тот до прислуги весьма охочив был. И не думай позволять себе такого.

— Я чего, и в мыслях не было, — смущаясь, ответил он, так и не найдя в себе сил смотреть в глаза старшей сестре.

— Ой ли! Знаю я вашего брата, — не поверила она, — впрочем, твое дело. Поступай как знаешь. Только лучше бы присмотрел себе кого не из деревенских девок, а кого поприличнее. С Феозвой то у вас как? Все так же? Ни она к тебе, ни ты к ней? Ведь говорила же когда-то Ольге: не сладится у них ничего, разные они больно. Ты горяч, в мать пошел, а она вся из себя словно фарфоровая, чуть надави — и треснет. Ей бы с Павликом нашим сойтись, вот бы пара вышла. А с тобой… — сделала она многозначительную паузу.

— Сам не знаю, что сказать, — вздохнул он, — не вышло с Физой. Вот только деток жалко. Олечка на меня обиду затаила, и Володя переменился, хотя вида не показывает, молчит больше.

— Сам виноват. Раньше думать надо было, а теперь терпи, сколько сил хватит. Может, образуется все, оно часто так бывает. Но с девками из прислуги ни-ни! Не потерплю! Стыдно будет тебе же, коль слух о том пойдет…

— Откуда ж ему взяться, слуху? Даже малейшей мысли о том не было.

— Вот-вот, мыслей не было, а рукам волю дашь — и все пропало. Там уже вашего брата не остановить.

— Ты мне так и не сказала, где эту девку нашла.

— Где нашла, где нашла… Где их всех находят: дала объявление, она и пришла. Вроде ничего, девка справная. Вот я и приняла ее.

— На русскую она мало походит, хотя речь вроде правильная, без акцента. А на вид или с Кавказа, а может, еще откуда будет.

Екатерина Ивановна, выслушав его, пояснила:

— Меня тоже озадачила внешность этой Фроси, потому напрямую спросила ее о том. Оказалось, она родом из-под Тихвина будет. Помнится, деревня ее или Горелово, а может, Погорелово зовется, не упомню точно. Вот там сколько-то лет назад на лето цыганский табор пристал, как оно обычно у них случается. А в одной семье тамошней лишь сыновья все рождались. А мать их давно девку себе в помощницы ждала. Да, видать, Бог не дал. Вот она за сколько-то там Фроську у цыган и выкупила. Потому та такая и выросла, словно обугленная головешка, чернявая. А так она вроде ничего, что поручишь, со всяким делом справляется. Правда, водится за ней одна напасть, — улыбнулась она.

— И что же это? — насторожился Дмитрий Иванович. — Никак на руку нечиста?

— Не о том думаешь. Нет, она никогда вещи чужой не возьмет, а вот ежели конфеты или иную сладость увидит, обязательно в рот тянет. Правда, после о том грехе своем кается. А вот другого чего худого пока за ней не замечала.

— Коль так, невелик ее грех. Все девки деревенские страсть как конфеты обожают.

— Да и городские тоже, — рассмеялась Екатерина Ивановна, — Наденька моя тоже своего не упустит, сколько ей о том ни пеняю — не помогает. Вот еще что, — добавила она, — песни петь эта Фрося любит. Как чем занята, обязательно мурлыкает чего-то себе под нос тихонечко так.

— Понятно, понятно, — согласился он, думая о чем-то своем. — Ты иди, мне еще поработать надо, а то заговорила меня вконец. — С этими словами он выбрал нужную ему папку и отыскал в ней какую-то страничку, сверху донизу покрытую формулами.

— Опять до утра сидеть станешь, — недовольно проговорила сестра, хотя и понимала, говорить ему об этом бесполезно, он все одно поступит по-своему.

— И в кого ты такой? — добавила она.

Но Дмитрий Иванович уже не слушал ее, погрузившись в свой мир, где, по сути дела, жил и лишь на какое-то время возвращался обратно.

Однако случались и такие дни, когда работать дома у него просто не было сил после трудных лекций, нападок кого-то из коллег, что он переживал особо тяжело и долго. Ему казалось, все должны понимать, каким важным делом он занят. А потому поддерживать, помогать, в крайнем случае просто не мешать и не высказывать свои пустопорожние мнения по вопросам, в которых некоторые из так называемых доброжелателей ни черта не смыслят.

Поэтому каждое неосторожно сказанное слово он воспринимал как личную обиду и порой готов был броситься на обидчика с кулаками, но, поскольку не мог себе этого позволить, ввязывался в словесную перепалку, на которую тратил гораздо больше сил, чем иной боец тратит в кулачном бою. В результате домой он часто приходил расстроенный, опустошенный и знал по опыту, за работу в таком состоянии ему лучше не приниматься.

И еще он понимал, Бог наградил его завидным здоровьем, позволяющим жить в ритме непрерывной работы, связанной с тяжелейшими нагрузками. Иной на его месте не выдержал бы и года и запил бы, загулял, послал всё и всех подальше и жил, исполняя привычную нагрузку для должности преподавателя средней руки. Нет, ему было этого мало, и, едва закончив одно исследование, он брался без перерыва и отдыха за следующее. Праздников он не признавал и избегал всяческих торжеств, обедов, пышных приемов.

Поэтому и к известному русскому пороку, губительно сказавшемуся на многих его знакомых, подходил с пониманием, но сам крепких напитков чурался, не находил это занятие приятным, а тем более целесообразным для работы. Зная за кем-то пристрастие к выпивке, мог долго терпеть, если оно особо не мешало делу, а потом враз пресечь, порвать знакомства с тем человеком и уже никогда того до себя не допускать.

Может, сказался пример отца, любившего пропустить в компании, а то и в одиночку рюмочку-другую, за что тут же получал выволочку от бдительной супруги, после чего искренне каялся в содеянном, и жизнь шла дальше своим чередом. А главное, он видел и понимал, пристрастие к пьянству со временем вытесняет из сознания когда-то подающего надежды человека зародившуюся и пока робкую страсть ко всему новому, неизведанному. Так и случается: одна страсть изгоняет другую и становится во главу угла, делается путеводной звездой всей жизни. И открытие, сделанное в пьяном угаре, видится как нечто грандиозное, значимое, доступное лишь одному хозяину этих грез. И он живет ими, безмерно гордится, задирает нос перед окружающими, хотя в душе готов признать свою никчемность и нежелание что-то изменить, бороться с собственным пороком, что неимоверно труднее, нежели поддаться ему, презирать самого себя, тщательно скрывая это от всех.

Может, потому он стремился заполнить каждую свободную минуту каким-то делом, если не опытами или размышлениями, то чтением книг, игрой в шахматы, в конце концов, делать что-то своими руками, пусть малое, незначительное, лишь бы занять себя делом. Вот и сейчас, ощутив усталость, он не знал, к чему можно приложить себя, каким образом отвлечься от обыденных дел, чтоб закончить день, испытывая удовлетворение от содеянного.

Если раньше обо всех своих стычках с коллегами и прочих неприятностях он без утайки рассказывал Феозве, и хотя особой моральной помощи от нее не видел, но при этом, казалось бы, обида и боль хоть не сразу, а отпускали. И вот теперь, сам лишив себя ее общества, по сути дела, ее роль выполняла старшая сестра, но вот Екатерину Ивановну он просто стеснялся посвящать во все свои заботы, поскольку у той на все был свой взгляд, о многом отличный от его собственного. А потому не всегда можно было ждать от нее поддержки и понимания. Так что приходилось держать переживания в себе. А ему так хотелось хоть иногда с кем-нибудь поделиться своими бедами.

Глава третья

И вот однажды, вернувшись домой совершенно усталым и не в меру раздраженным, он в очередной раз понял, работать этим вечером он не в состоянии. Не радовал и поданный ужин; в газетах не оказалось ничего достойного внимания; к тому же ужинал он почему-то один, и на его вопрос: «Где Екатерина Ивановна?», Фрося, державшаяся все так же независимо и даже с вызовом, обронила, как бы нехотя:

— Где же им быть, как не у себя. Давеча в зале собрались все. Там подружка племянницы вашей, что у нас квартирует, музыку играет.

— Какую музыку? — переспросил Менделеев. — И кто играет? Почему не знаю?

— Неужто не знаете? — удивилась Фрося. — Вот ведь хозяин, не знает, кто у него в доме живет, — фыркнула девушка. — Аннушкой ее зовут. Как меня барыня на службу приняла, так сразу и о ней узнала, а вы вот, барин, у себя дома, словно в гостях, живете. Ну и дела… — с явной издевкой отвечала она и в довершение картинно всплеснула руками и стала собирать со стола посуду.

Дмитрий Иванович с грохотом отодвинул стул, выразив тем самым свое неудовольствие происходящим, и отправился на половину своих квартирантов, откуда неслись негромкие звуки музыки.

Там он застал сидящих и креслах сестру и ее дочь Надежду, а на фортепиано играла незнакомая ему девушка с голстой русой косой, перекинутой на спину. Услышав шаги, все повернули и головы в его сторону, а девушка слегка привстала и поклонилась вошедшему в комнату хозяину.

— Что ж вы не играете? спросил он. — Я бы с удовольствием послушал, продолжайте, прошу нас. — И с этими словами он сел на диван, стоящий напротив фортепиано. Таким образом, исполнительница оказалась к нему спиной, что ее явно смущало. Возникла неловкая пауза, и Дмитрий Иванович, надеясь разрядить обстановку, спросил:

— Катюша, ты хоть скажи мне, что это за прекрасная музыкантша у нас появилась?

Всех опередила его племянница Надежда, торопливо сообщившая:

— Как же так, дядюшка, мы у тебя позволения спрашивали: согласны ли вы, если вместе с нами будет проживать моя подруга по академии — Аня Попова? И вы, помнится, дали согласие.

Екатерина Ивановна тут же добавила:

— Он наверняка забыл об этом за всеми своими делами. Тем более и вы с Анютой дома редко бываете. Ты, Дима, не думай, будто мы из этого какой-то секрет делаем. Аня и деньги за общий стол вносит…

— Ой, — отмахнулся Дмитрий Иванович, — разве я против? Хорошо, коль вам это не в тягость. Нашли о чем речь вести, о столовых деньгах. Ладно. Пусть она лучше сыграет что- нибудь, а то я, похоже, прервал ее игру. Из Бетховена знаете что по памяти? — обратился он к девушке, повернувшейся к нему от инструмента.

— На память не ручаюсь, — ответила она, но тут у меня ноты имеются. — И она стала перебирать лежащие на пианино ноты. — Вот. Нашла. «Аппассионата» подойдет?

— Конечно, — кивнул Менделеев и откинулся на спинку дивана, изготовясь слушать.

Первые звуки показались ему неуверенными, робкими, будто пианистка лишь нащупывала главную тему, пробуя то одну, то другую клавишу, угадывая тему. Но с каждым тактом темп игры рос, нарастал, захватывал слушателей, словно бушующий океан, грозивший одинокому, утлому суденышку, плывущему навстречу несущейся на него бури.

Дмитрий Иванович даже ощутил себя стоящим на краю отвесной скалы, где у его ног бушует всесильная стихия. Постепенно музыка становилась все мощнее, то, затихая, то усиливаясь, словно перед ней возникало невидимое препятствие, которое стихия не могла преодолеть. А потом прозвучали бравурные аккорды, призывающие слушателей собраться с силами, сбросить сковывающее их оцепенение, развернуть плечи и не поддаваться одолевавшему их страху.

Дмитрий Иванович бросил взгляд на сестру и ее дочь, сидевших у противоположной стены, отметил суровость их лиц: стиснутые губы, сжатые пальцы рук. Они были напряжены, словно солдат на посту, ловивший каждый звук и шорох, готовый дать отпор всем, кто решится противостоять ему.

Потом он перевел взгляд на исполнительницу, чья фигурка с перетянутой темным пояском тонкой талией как бы парила над клавишами, а ее тонкие, отливающие белизной пальцы порхали, словно крылышки бабочки над цветком, то справа, то слева от погруженной в игру хозяйки. И само ее тело то выгибалось дугой, то стремительно распрямлялось, застывало на какой-то миг и вновь приходило в движение. Неподвижной оставалась лишь ее коса, плавно стекающая меж выступающих из-под тонкой кофточки лопаток.

Неожиданно для себя он друг почувствовал, как глаза его увлажнились, он несколько раз хлюпнул носом, сунул руку в карман в поисках платка, торопливо достал его, приложил к лицу и, не в силах больше сдерживаться, выскочил вон.

После его ухода Анна прекратила игру и вопросительно глянула на Екатерину Ивановну.

— Не обращай внимания, — отвечала та, силясь изобразить улыбку, хотя и сама была готова прослезиться под впечатлением от будто бы окутавшей ее всю мелодии, — такой он у нас уродился. Чересчур впечатлительный. Привыкнешь…

Аня в свою очередь подумала, что ей незачем привыкать к этому вечно занятому чем-то человеку, когда вокруг столько интересных молодых людей, не обремененных подобными заботами и, главное, холостых.

И еще она отметила, опасаясь заявить об этом вслух, что мужчина в сорок лет не должен при всех проявлять свои чувства, а быть сдержанным, хотя бы как ее отец. Она и предположить не могла, что через какое-то время изменит свое мнение об этом человеке и будет даже сочувствовать ему и переживать вместе с ним, но это случится еще нескоро.

Но не подозревавший о том Дмитрий Иванович, вбежав к себе в кабинет, обругал себя последними словами, что не мог сдержаться в проявлении чувств во время игры юной пианистки. Он пытался разобраться, что больше повлияло на него: музыка боготворимого им композитора или своеобразная манера исполнительницы, когда не только ее руки и пальцы участвовали в игре, но в том числе и ее гибкое тело — трепетное, зовущее и говорящее ничуть не меньше, чем музыкальные звуки, издаваемые инструментом, повлияли на него.

При всем том он испугался собственных чувств, которые, как ему казалось, с годами угасли и давно остыли. Он считал, что весь его организм жил по воле хозяина, лишившего его различных грез и мечтаний. И вдруг! Откуда они могли возникнуть в самый неожиданный момент, к которому он оказался совершенно не готов. Это было для него загадкой, и он давно решил запретить себе любое проявление чего-то подобного.

Около недели он избегал заглядывать в гостиную, откуда вечерами слышались веселые голоса молодых постояльцев. Грузил себя работой, надолго задерживался в университете, возвращаясь, когда все уже готовились ко сну.

Особенно первые несколько дней он переживал свою невольно случившуюся слезливость, хорошо понимая, какое впечатление она произвела на сестру, племянницу и ранее не знакомую ему девушку. При этом он корил себя, клялся, что больше ноги его не будет на половине сестры, называл их обитель «бабьей горницей», но что странно, чем сильнее он злился на себя, тем больше ему хотелось услышать игру Анны. А главное, увидеть саму девушку.

Он не знал, что с этим делать. Как ни крути, а он человек женатый и уже трижды становился отцом, а она совсем юная девушка, живущая под одной крышей с ним. Юна и неопытна. Ее родителям наверняка столько же лет, как ему самому. И они не преминут устроить ему самый настоящий скандал, начни он только ухаживать за их дочкой. Да и как он это себе представляет?

Это совсем не тот случай недолгой связи с горничной или кухаркой, от чего предостерегала его сестра. Он понимал, предвидел, а это он умел делать лучше многих, чем порой даже гордился и ставил свое умение чуть ли не во главу угла своих работ, девушка, дан и он сам на подобную связь не только не решится, но, скорее всего, попросту возненавидит его.

Он не сможет отправиться с ней на прогулку, как, к примеру, с Сонечкой Каш или с той же Физой. Особенно теперь, когда он стал известен, достиг определенного положения в обществе, можно себе представить, как это самое общество отнесется к его связи с курсисткой.

Могут и места лишить в университете, отказать в чтении лекций, а вслед за тем попросят освободить квартиру. А как он посмотрит в глаза собственным детям, давно выросшим и привыкшим видеть мать и отца вместе?! Да и Феозва вряд ли согласится на развод. А если и согласится, придется ждать решения Святейшего Синода. Причем после развода запретят венчаться второй раз в течение семи лет.

Еще его останавливал последний неудачный опыт объяснений в любви с такой же вот трепетной и юной особой — бывшей воспитательницей дочери Ольги. И чем все закончилось? Она сбежала, после того как выслушала его признания. Не оставив даже записки, не сказав ни слова. А он так верил, что она его поймет и всё как-то решится само собой, но как, он не знал, и ему не к кому было обратиться за советом.

От подобных мыслей и переживаний он извелся настолько, что более недели не мог сесть, как обычно это делал вечером, за работу. Этого он себе позволить не мог. Ради нее, работы, он готов был вступить в схватку хоть со львом, хоть с великаном, хоть со всем человечеством. В конце концов он понял, сопротивляться собственным чувствам — бесполезно, а надо просто им следовать, а там, глядишь, все и образуется. Как говорится в народе: клин клином вышибают. Поэтому в один из вечеров, дождавшись, когда из «бабской горницы» донесутся звуки музыки, он решительно отправился туда, обреченно сжав кулаки и нахмурив брови.

«Будь что будет», — шептал он неслышно…

На женской половине его явно ждали. Просто Екатерина Ивановна не решалась сама оторвать его от дел, полагая, он, как всегда, сидит за работой, в то время как сам Дмитрий Иванович в это время мерил пол кабинета торопливыми шагами или клеил по привычке очередную коробку, пытаясь справиться с обуревавшими его чувствами.

Племянница хотела было броситься к нему на шею, но он отстранил ее и, тяжело ступая, опасаясь показать свою растерянность, прошел к окну и встал напротив сидящей у инструмента Анны.

Катерина Ивановна озадаченно глянула в сторону брата, все поняла, но сочла за лучшее промолчать. Единственный, кто не обратил на него внимания, был его племянник Федор, игравший в шахматы с отпущенным до вечера из Морского корпуса Володей Менделеевым.

Дмитрий Иванович отметил, что Володе очень идет морская форма, в которой он выглядит значительно старше. У него на верхней губе стали пробиваться пшеничные усики, делая его похожим на добродушного кота из детских сказок. Не вставая с кресла, он поздоровался с отцом и призывно бросил на него взгляд, давая знак о помощи. Дмитрий Иванович безошибочно мог определить, насколько удачно складывается игра сына, выигрывает он или терпит поражение, и иногда позволял себе подсказать ему нужный ход. Вот и сейчас, оценив позицию, он посоветовал:

— Срочно рокируйся, а то будет поздно.

— Дядя Дима, — обиженно протянул Федор, — так нечестно. Пусть Володя сам думает.

— Хочешь, и тебе подскажу, — со смехом предложил Дмитрий Иванович, — тебе надо фигуры развивать, а не пешки двигать, атаковать следует.

— Папа, зачем ты так? — тут же одернул его сын. — Тогда уж доигрывай за меня, мне скоро возвращаться надо.

— Может, останешься? Давно не виделись…

— Нет, побегу, — не согласился тот, вставая, — извини, Федя, потом доиграем, — попрощался он с Федором.

— А я и впрямь вместо тебя доиграю, — предложил Дмитрий Иванович. — Не возражаешь, племянник?

— Нисколько, — улыбнулся тот, — я вычитал о беспроигрышной комбинации белыми. Сейчас проверим…

— Давай посмотрим, такая ли она беспроигрышная, — согласился Менделеев, усаживаясь на место, оставленное его сыном, — значит, рокировка, — сделал он свой ход.

Глава четвертая

Федор Капустин, в отличие от Володи, играл более ровно и вдумчиво, долго размышлял над каждым ходом, что выводило из терпения его порывистого дядюшку.

— Чего ты думаешь? Чай, не корову на кон поставил, ходи, что ли. А то не выдержу и уйду к себе, а на тебя тогда проигрыш запишу.

— Сейчас, сейчас, еще не решил, как лучше сходить.

Дмитрий Иванович в спешке сделал несколько неудачных ходов и в результате зевнул фигуру, решил исправить положение, провел опасную комбинацию, приведшую к потере ладьи и понял, племянник скоро загонит его короля в угол и объявит дядюшке мат.

Поэтому, когда тот, желая поскорее победить, поторопился и поставил под удар ферзя, Дмитрий Иванович тут же забрал его, чем привел того в великое уныние, ведь у него выигрыш был почти в кармане.

— Ой, я не заметил! — воскликнул он. — Можно переходить? Ну, пожалуйста, я нечаянно так сходил, вы же меня торопили, — плаксивым тоном запричитал он.

— Нет, хватит перехаживать. Лучше скажи, что сдаешься?

— Володе так можно перехаживать, а мне почему-то нельзя, — канючил тот, не желая сдаваться.

— Тебе мат через два хода! — объявил победоносно Менделеев. — Где же твоя хваленая комбинация? Не вышло! Умей проигрывать сильному противнику, мал еще садиться со мной играть, — самодовольно поучал тот племянника.

И вдруг он услышал позади себя негромкий голос сестры, видимо, давно наблюдавшей за их игрой:

— Ой, Дима, что ж ты так разошелся?! Чуть до слез не довел своего любимого племянника. Ну, чего тебе стоит позволить ему переходить? И дело с концом. Прояви великодушие…

Менделеев оторвал взгляд от шахматной доски и увидел, что рядом с ним стоят Екатерина Ивановна и та самая пианистка, исполнявшая «Аппассионату» Бетховена. Он даже растерялся, потому как, увлекшись игрой, забыл, что они находятся в гостиной не одни. Это окончательно его рассердило, и он заявил:

— Шахматы не просто игра, но еще и борьба. Побеждает сильнейший. Пусть Федор привыкает к этому. Это ему в дальнейшем пригодится.

— Может, ты и прав, — без особых раздумий согласилась с ним Екатерина Ивановна, видя, что брат идти на уступки никак не желает. — Надеюсь, Федору это пойдет на пользу. Проигрывать тоже надо уметь, уж так жизнь наша устроена.

— А как же великодушие победителей? — попробовала переубедить Дмитрия Ивановича подошедшая к ним Анна, до этого не подававшая голоса. — Доброта есть первая добродетель.

Удивительно, но Дмитрию Ивановичу понравилось ее вмешательство да и сама ненавязчивая манера держаться и певучие нотки в ее голосе с едва заметным южнорусским говором. К тому же она при этом держала себя довольно уверенно и обращалась к нему, как к равному, несмотря на их разницу в возрасте. Вот только сдаваться он не любил, тем более в присутствии нового для него человека, а потому незамедлительно возразил первое, что пришло на ум:

— Что я слышу? Еще одна сторонница подставить под удар вторую щеку. Я правильно понял?

— Не совсем, — попыталась возразить Анна.

Но он не дал ей договорить и, вскочив на ноги, продолжил: — А вам известно, что у человека всего лишь две щеки? И когда ему по обеим надают, то… что прикажете подставлять затем? Нет, так дело, не пойдет…

— А вот на этот раз ты не прав, — поддержала девушку его сестра, меж тем как сам Федор сидел и с интересом слушал их перепалку.

— И в чем, позвольте узнать? — картинно выбросив руку вперед, спросил Менделеев, понимая, что их спор ни к чему доброму не приведет и его надо как-то прекращать.

— Вспомни Пушкина, — заметила Екатерина Ивановна, — не его ли слова: «И милость к падшим призывал»? Слышишь, милость, значит, милосердие. Анна сказала как раз об этом. Хотя Федор особо не нуждается в каком-то там сострадании, пусть учится проигрывать, но тебе, Дмитрий, хоть иногда следует быть снисходительным к близким, А то порой…

И тут неожиданно за Менделеева заступилась Анна:

— Мне кажется, что Дмитрий Иванович в данном случае поступил как воспитатель, а мы вдруг набросились на него.

Менделеева поразил такой поворот, и он с благодарностью глянул на девушку. По возрасту она была ровесница Федору, но ее убеждения и свобода высказывания своего мнения были свойственны тем, кто прожил не один десяток лет, что более всего поразило его.

— Поздравляю, Дмитрий Иванович, у вас появилась достойная заступница, а потому беру свои слова обратно, — рассмеялась Екатерина Ивановна. — Сами решайте, как вам поступать. Кстати, Аня тоже обучена игре в шахматы. Можете с ней проявить свое великодушие. Только, ради бога, не доводи хоть ее до слез. А я пойду проверю, всё ли готово к ужину. Мы не ждали тебя сегодня так рано. — И она ушла, оставив Дмитрия Ивановича наедине с Анной, поскольку Федор минутой раньше незаметно выскользнул из гостиной, сочтя за лучшее не доигрывать партию в шахматы, чтоб не обострять отношения с несговорчивым дядюшкой.

— Неужели в шахматы играете? — с удивлением спросил Анну Дмитрий Иванович. — Редкий случай, чтоб… — Он замялся, не знал, как лучше сказать: «женщина», или все же «девушка». Потом через паузу продолжил: — Кто-то из прекрасного пола, — нашелся он, — смыслил что-нибудь в этой игре. Может, составите компанию?

Аня смущенно улыбнулась, отчего у нее на щеках обозначились небольшие ямочки, и ответила:

— Вам, верно, не интересно будет, я плохо играю.

— Вот мы и проверим сейчас, — настойчиво предложил он, — присаживайтесь, не стесняйтесь. Какие фигуры выберете себе? Белые? Черные?

— Да мне все равно, — пожала она плечиками, сев напротив, — пусть будут черные.

— Хорошо, очень хорошо, — согласился он, разворачивая доску. — Сходим вот так. — И они начали игру.

Вскоре выяснилось, что Анна действительно играет неважно на уровне начинающего любителя, но Менделеева это ничуть не смутило. Он несколько раз просил ее переходить, подсказывал, как и куда поставить ту или иную фигуру, и при этом радовался, как ребенок, громко смеялся, когда ему удавалось сделать шах, а девушка от этого терялась, переставляя короля по его подсказке на нужную клетку. В конце концов он предложил ей ничью, но она в ответ, поджав губы, потребовала довести партию до конца и, тяжело вздохнув, спросила:

— Не оправдала ваших надежд? Я же предупреждала. Вам, наверное, не интересно было играть?

— Совсем даже наоборот! — воскликнул он. — Вы талантливый человек, всё на ходу схватываете.

— Федя, наверное, лучше играет. А меня, наверное, больше и не позовете, — смущенно сказала она, вставая.

— Вы ошибаетесь, Федя редко бывает дома, а с вами очень даже интересно играть. Вы просто себя недооцениваете. Может, еще разик?

— Извините, но мне нужно готовиться к занятиям, да и Екатерина Ивановна просила к столу — ответила она, чем явно расстроила Дмитрия Ивановича.

Он и не заметил, как за их игрой из соседней комнаты наблюдала сестра, порываясь несколько раз войти в гостиную, но каждый раз сдерживала себя. Она, хорошо зная настроение брата, безошибочно, буквально с первых минут его знакомства с подругой дочери поняла, девушка ему понравилась. И сейчас она думала, стоит ли помешать развитию их отношений, которые наверняка не заставят себя ждать, или же, наоборот, тому способствовать и не вмешиваться. Не решившись ни на то, ни на другое, она подумала, что не в праве как-то влиять на ситуацию и пусть все идет своим чередом. К тому же у каждого своя голова на плечах, и они уже далеко не дети…

Глава пятая

С этого дня Дмитрий Иванович преобразился на глазах: начал следить за собой, укоротил усы и бороду, тщательно начищал обувь, для чего использовал ваксу собственного приготовления; вывел множество пятен от растворов, оставивших следы на его костюме, применив опять же собственный рецепт, а созвездия больших и малых дыр, говоривших сами за себя о непростых отношениях хозяина костюма с химической наукой, он упросил зашить, хотя бы наспех, всеведущую в подобных делах Екатерину Ивановну. Хотя та и согласилась, но взяла с брата слово, что в ближайшее время тот закажет себе новый, более соответствующий профессорскому статусу, костюм.

Если дома он, по давно заведенной привычке, облачался в широкую суконную куртку, более подходящую провинциальному приказчику, а то и лакею, то теперь начал щеголять в белой сатиновой рубахе с косым воротом, выпущенной поверх штанов, перепоясанной кавказским ремнем с накладными серебряными пластинами. И ногти на руках, прежде имевшие неприятный желтый налет от многочисленных самокруток, он привел в божеский вид с помощью перекиси водорода и жесткой волосяной щетки. Плюс к этому взял за правило каждое утро требовать от кухарки кувшин с горячей водой для мытья своей запущенной шевелюры, к которой давно привыкли все его друзья и студенты. И неожиданные изменения Менделеева не остались для них незамеченными.

И что совсем было для них непостижимо, он сразу после окончания лекций спешил к себе на квартиру, вдруг стал покладист и даже добр к самым никудышным студентам на зачетах и экзаменах. Неожиданными изменениями, ни с того ни с сего случившимися вдруг с их любимым профессором, в первую очередь заинтересовались озадаченные сим фактом студенты, вообразив, естественно, согласно своему пониманию, нечто немыслимое. Они даже разбились на отдельные группки и коалиции, каждая из которых имела на то свое воззрение:

— Он явно открыл новый закон, — считали одни,

— Да, закон всемирного тяготения, — поддакивали им единомышленники.

— Его давно открыл Исаак Ньютон, — смеялись им в лицо противники.

— Значит, дополнил его чем-то новым, — не сдавались приспешники научных свершений их шефа.

— А мы слышали, будто нашего химика приструнили в Академии наук, и как раз за его изобретение. Вот он после того и стал шелковым, — доказывали приверженцы властной руки и законопослушания.

— Не может того быть, он бы нашел что им ответить, — стояли на своем участники студенческих беспорядков, — нам то известно, он явно стал членом тайного общества и, чтоб не вызвать подозрения, начал вести себя, как примерный гражданин.

Полиция и в самом деле давно установила за Менделеевым негласный надзор и даже вела особое «Дело» на этот счет, о чем, впрочем, он сам даже не подозревал, как и о студенческих спорах по поводу изменений, произошедших с ним. Вот только никто до поры до времени не догадывался о том, что же заставило его так измениться.

Хотя к трем женщинам, проживающим с ним под одной крышей, это не относилось. Будучи натурами чуткими и внимательными, они просто не могли не заметить произошедшие с Дмитрием Ивановичем изменения как внешние, так и внутренние. Да, он стал мягче в отношениях с близкими, часто смеялся, иногда без особой на то причины, открывал дверь племяннице, пропуская ее вперед, пододвигал дамам стулья в столовой, начал рассказывать последние университетские новости, обсуждать, какие постановки дают в том или ином театре, где и какие выставки открываются. Екатерина Ивановна с дочерью во время подобных его спичей незаметно переглядывались друг с другом, осторожно подмигивали одна другой, в то время как Анна сидела обычно молча, а сразу, закончив трапезу, вставала из-за стола и уходила на свою половину.

Вот ей показная галантность Менделеева казалась приторной, не шедшей тому образу, что сформировался в ее представлении о нем. Подобные манеры были больше свойственны казачьим офицерам, среди которых она выросла и хорошо знала, как они держатся в быту или на официальных приемах. Ей же, дочери учителя, как, впрочем, и сам Дмитрий Иванович, выросший в учительской семье, были ближе привычки ее круга, где каждый стремился проявить собственную индивидуальность, а вот всевозможные расшаркивания и «слушаюс-с», «прошу-с», воспринимались с кривой усмешкой. И к такому человеку сразу прилипало прозвание шута горохового, с чем он и оставался до преклонных лет.

Ее родной Урюпинск, приютившийся на пологом берегу тихих вод реки Хопер, хотя и слыл у столичных остряков непроглядной глухоманью, но зато в отличие от Петербурга народ там жил открыто, и никто не стремился выставлять напоказ свою ученость или знание языков. Наоборот, придерживались дедовских устоев, как в хозяйстве, так и в родстве, стараясь подсобить один другому в трудные моменты.

Меж тем отец сумел привить ей уважение как к русской народной, так и к европейской культуре и дать знание нескольких языков. Он, хотя и был противник увлечения дочери живописью, но склонялся больше к народной медицине, что, по его мнению, всегда могло ей пригодиться при рождении собственных детей или уходу за близкими. Но получить образование в медицинской академии для женщин было делом немыслимым, в то время как художественная академия принимала наиболее даровитых и талантливых, чем Анна Ивановна и не преминула воспользоваться.

Там же она и познакомилась с Надюшей Капустиной, а вслед за тем и с ее матерью, и братом Федором, ровесником, близким ей по возрасту. Вот только брат подруги не произвел на нее должного впечатления. Она не увидела в нем сложившейся личности, способной к принятию собственных решений. Над ним довлела властная Екатерина Ивановна, словно не замечая, что он давно не ребенок. Федор беспрекословно следовал материнским советам, зато при первой возможности старался улизнуть из дома и где-то пропадал допоздна, чем вызывал каждый раз негодование неусыпной смотрительницы за его нравственностью.

Ему была отведена отдельная небольшая комнатушка, куда можно было попасть лишь через спальню, где разместились все три женщины. Поэтому, пробираясь меж стоящих у стен кроватей, Федор шутливо закрывал рукой глаза, хотя ничто не мешало ему иной раз лицезреть через растопыренные пальцы, как та же Анна переодевалась в пижаму, готовясь ко сну. Видимо, этот факт не остался незамеченным бдительной Екатериной Ивановной, благодаря чему в их комнате появилась китайская ширма с дракончиками и зубчатой крепостной стеной на шелковых занавесях, отгораживающая кровать девушки от чьих-либо любопытных глаз. Сама она не возражала, хотя большого значения тому не придала.

Теперь, когда он заглядывал в гостиную, где вечерами обычно собирались все его домочадцы и рассаживались вокруг пианино, когда Анна садилась к клавишам, она при его появлении переставала на какое-то время играть и делала вид, будто ищет какие-то ноты и даже не подняла головы в сторону вошедшего хозяина квартиры. Это можно было принять за невоспитанность девушки, но Дмитрий Иванович приписал всё ее робости и смущению. И был прав, потому как Аня все предшествующие дни ждала встречи с ним, хотя вместе с тем боялась, ощущая своим девичьим сердцем — это судьба.

Да, она верила в судьбу и свое женское предназначение, как всякая провинциальная девушка, оказавшаяся в столице, начинает примерять на себя и город, и людей, в нем живущих, и вдруг каким-то чудным образом становится одной из них, ощутив себя парижанкой или петербурженкой. Но проходит небольшой срок и чудо вдруг заканчивается, а остается лишь каждодневный труд и совместный быт точно такой же, как во всех прочих городах, населенных людьми.

Но пока они не стали столичными жителями и оставались подверженными всеобщей болезни провинциалов, заключавшейся в преклонении перед всем столичным, в том числе и перед ее людьми, живущими в ней. Волей-неволей они воспринимают столичных жителей как небожителей, приравнивают их в своем воображении к античным героям, неким ими же выдуманным богам, которым неукоснительно следует поклоняться и исполнять все, что они прикажут.

Поэтому и Дмитрия Ивановича Анна, хотела она того или нет, считала существом почти что неземным и ей неравным. И лишь слабые отголоски родительских наставлений иногда звучали в ее памяти, настойчиво призывая: «Будь осторожна! Не поддавайся соблазну! Берегись одиноких мужчин!»

Но в то же время рядом с ней была добрейшая Екатерина Ивановна, и она ни за что не даст ее в обиду; Наденька встанет рядом на ее защиту; Федор, хоть он чуть моложе ее, но милый и порядочный молодой человек. Она им доверяет и уверена, они наверняка любят его, того человека, что сейчас стоял у окна напротив нее.

Так почему она должна чего-то бояться и ждать беды? Но она ждала, как ждала принесенная в жертву девушка из древней легенды появления из морской пучины дракона, явившегося за ней. И от этого ей было страшно и одновременно хорошо, а сердце билось так громко, что, наверное, стук его был слышен в соседней комнате.

…Как-то Дмитрий Иванович после занятий вернулся раньше обычного, поскольку неожиданно поменялось расписание занятий. Он мог остаться на кафедре или в своей лаборатории, но какая-то сила влекла его домой. Там его встретила заспанная Фрося и сообщила: «Дома никого», а затем игриво зыркнула своими черными глазищами, дав понять, что она не против продолжить общение, прерванное по его вине несколько дней назад.

Но Менделеев, понимая, что добром это не кончится, нашел предлог и отослал ее в лавку, попросив купить что-нибудь к чаю. Она недовольно вздохнула, потянулась до хруста всем телом и пошла одеваться.

Дождавшись ее ухода, он, осторожно ступая, прошел на женскую половину и там безошибочно определил, где находится кровать, на которой спит Анна, и подошел к ней. Он было сел на нее, но тут же вскочил, словно там, под одеялом, было подложено что-то твердое. В голове загудело от прилива крови, взгляд почему-то затуманился, не хватало воздуха для дыхания; осторожно приподнял подушку, словно надеясь найти там какое-то тайное послание, но обнаружил всего лишь чистый носовой платок, обрамленный кружевом. Он жадно схватил его и, не подумав, что пропажи могут хватиться, спрятал чужую вещь в карман. И тут же оглянулся, боясь быть кем-то увиденным.

Затем, все так же крадучись, вернулся к себе в кабинет, где плотно закрыл дверь и извлек злосчастий платок из кармана, прижал его к лицу. Запах, исходящий от него, вызвал некоторые эротические картины, которые он, сколько ни стремился отогнать от себя, но одна сменяла другую.

Он видел себя и Анну на покосе, ходящих босиком по скошенной траве между высоких стогов сена, взявшись за руки. И вдруг из-под одного из них выползла черная гадюка и впилась в обнаженную ногу девушки. Та вскрикнула, упала на землю, а он тут же бросился сверху, сдавил шею гадюки, отшвырнул и прильнул губами к ране, стараясь высосать смертоносный яд. При этом платье у Анны задралось вверх выше колен, и она даже не пыталась одернуть подол, лежала на спине, закатив глаза к небу. Он тоже перевел взгляд на небесный свод, где плыли кучерявые барашки облаков, и вдруг среди них увидел огромную русалку, поводившую рыбьим хвостом. В ушах у него раздался громкий стук то ли от нового прилива крови, то ли от чего другого.

Он скомкал платок, провел им по глазам, прежде чем сунуть в карман, и лишь теперь разобрал, стук доносился от закрытой двери комнаты, громко спросил: «Кто там?», в ответ услышал голос сестры, вернувшейся домой. Она интересовалась, здоров ли он. Ответил, что здоров. И она ушла, поняв, что брата лучше не тревожить.

Вечером, за ужином, он полез за чем-то в карман и не заметил, как вытащил тот самый платок. Анна, сидевшая напротив, ненароком подняла взгляд от тарелки и заметила у него в руке свою пропажу. Но сочла за лучшее промолчать, хотя, вернувшись из академии и едва зайдя к себе за ширму, уловив стойкий табачный запах, безошибочно определила, кто здесь был. А сейчас убедилась в том окончательно. Она в душе торжествовала, но боялась себе в этом признаться, не веря, решится ли она сама на ответный шаг.

А что же Менделеев? Иной бы устыдился, будучи сорокалетним мужчиной, своих юношеских чувств. Приструнил себя, одернул, запрятал их глубоко-преглубоко, дабы кто-то со стороны не заметил, не упрекнул, сказавши: «Куда тебе, старому, замшелому, за молодой девкой гнаться? Уймись!» Нет, скрывать свою неожиданно вспыхнувшую, как сухой сноп травы, любовь, он не желал и даже гордился тем. Значит, еще способен на многое, на вторую попытку, и Бог ему судья в том; но никакие лицемеры, зорко следящие за грехами и промашками всех вокруг, но притом не желающие признавать своих собственных ошибок и просчетов.

Ему ли было стыдиться своей любви, искавшему ее все эти долгие годы? Он сам давно поставил крест и втайне надеялся, минует его чаша любовных испытаний… Ан нет. В самый критический момент ему предстояло испить ее до дна. Радоваться ли тому? Конечно, да. Но безумно горек вкус предстоящих испытаний, и выдержать их далеко не каждый решится, а вот он рискнул идти до конца и не сдаваться, что бы ни случилось. Он верил, выдержит!

Глава шестая

Их встречи с Анной в гостиной стали едва ли не ежевечерними. Он ждал их с нетерпением и, похоже, она ничуть не меньше. Обычно она приходила первой, садилась за фортепиано и наигрывала какую-нибудь из знакомых мелодий, словно вызывая друга из тиши кабинета. И он торопливо, бросив начатую работу, забыв обо всем, широкими шагами, буквально влетал в гостиную с детской улыбкой на лице. Анна на какой-то миг поднимала глаза от инструмента. Тоже улыбалась ему и вновь напускала на себя независимость и полную отрешенность от внешнего мира, погружаясь в музыкальную мелодию. Но он понимал, это лишь ее защита от его страсти и напора, иначе нельзя, и она должна создавать видимость полного равнодушия и независимости к своему кавалеру.

Но это всего лишь поза, игра для окружающих, а на самом деле все далеко не так, о чем известно лишь им двоим.

Он обычно вставал, облокотившись на инструмент, напротив нее или садился в кресло, но не сзади, как в первый раз, а чуть сбоку, чтоб можно было видеть всю ее живущую в такт музыке фигуру и особенно контур часто меняющегося выражения лица; впитывал в себя каждое ее дыхание, незаметный поворот головы, легкое движение талии, порхающие тонкие руки. Он надолго задерживал взгляд на завитках волос, колечками нависающих вдоль лица; на вздымающуюся при дыхании высокую грудь, полуоткрытые губьг, такие нежные и желанные, к которым он миллион раз мечтал прильнуть, но, как в давней юности, никак не решался это сделать. При этом он забывал о своем возрасте, положении, укоризненных взглядах в его сторону сестры и племянницы, так и не решивших, как вести себя в этой ситуации. Он, словно необъезженный жеребчик, вырвался на свободу и теперь мчался в бескрайнюю степь, не ощущая хозяйской руки, через плетни, посевы, заросли репьев, крапивы, сметая все на своем пути.

Неизвестно, как бы он повел себя, не будь рядом родных ему людей, стараясь при них соблюдать хоть какие-то приличия. Лишь когда прибегал отпросившийся у начальства Володя, он через силу смирял себя, пытался быть более сдержанным, вспоминал об отцовских обязанностях, интересовался оценками сына, тем, какие книги читает. Тот же, со своей стороны, всегда спрашивал о здоровье матери, сестры, просился вместе с Дмитрием Ивановичем навестить их в Боблово. Он обещал сыну сделать это в ближайшее время, ссылаясь на занятость, но тот по каким-то ему известным признакам понял, дело не только в отцовской загруженности, но и в чем-то ином. И вскоре безошибочно определил истинную причину редкого на его памяти веселого расположения отца, застав как-то его беседующим с Анной Ивановной. Нет, с матерью он так никогда не говорил: весело и непринужденно, отпуская шутки, смеялся, запрокидывая голову, и, увидев смотрящего во все глаза на него сына, неожиданно смутился, ушел к себе. Именно тогда Володя все понял. И, как ни странно, принял увлечение отца, даже встал на его сторону, и Анна Ивановна обрела в его лице стойкого защитника и сторонника.

Почему? Наверное, в силу юношеского максимализма, любви к отцу. Он оказался для него ближе, понятнее. Тем более оба они были мужчинами, привыкшими прощать ошибки друг другу. Тем более чувства Дмитрия Ивановича никак нельзя было назвать мимолетной ошибкой или легким увлечением. Скорее они были выстраданы этим сильным человеком, привыкшим стойко переносить все тяготы и лишения. Уж так он был устроен, что ему оказалось трудно найти в спутники того, кто бы во всем разделял и принимал его взгляды. Он постепенно, шаг за шагом, отделялся от Феозвы и по прошествии лет вдруг понял, им не о чем говорить друг с другом. И она сумела обособиться, обрести определенную независимость, отмежеваться от мужа.

В общении с Анной он боялся перейти запретную черту вседозволенности, что, как он резонно полагал, которую бы просто не позволила переступить сама девушка. Обычный адюльтер, столь широко известный в аристократической среде, был для нее просто неприемлем, к тому же в ее планы не входило обострять или ускорять ухаживания Дмитрия Ивановича, но она понимала и другое, вечно продолжаться его ухаживания не могут, рано или поздно должно произойти что-то такое, что напрочь все изменит. Вот только в чем будет заключаться то самое «нечто», знать ей было не дано.

В один из вечеров Дмитрий Иванович зашел в гостиную, где, как обычно, собрались вместе «три девицы», как он зачастую шутил, держа в руках какую-то книгу. Он и раньше приносил альбомы с рисунками художников, географические карты, путеводители по Италии, разные справочники, но тут он с таинственным видом объявил:

— Лорд Байрон. Стихи о любви. Можно прочитаю вам некоторые из них?

От его слов сердце у Анны сжалось от нехорошего предчувствия. Она хотела уйти, предполагая, чем может закончиться подобное чтение. Но Надежда Капустина удержала ее:

— Куда ты? Останься. Интересно послушать.

И она не смогла ей отказать, осталась. Екатерина Ивановна скептически поджала губы, не зная, что сказать, и лишь Дмитрий Иванович, ничего не замечая, встал в позу чтеца-декламатора и заунывным голосом начал чтение, открыв томик на одной из сделанных им собственноручно закладок:

Мне сладких обманов романа не надо,

Прочь, вымысел! Тщетно души не волнуй!

О, дайте мне луч упоенного взгляда

И первый стыдливый любви поцелуй!

При этом он бросал выразительные взгляды на Анну, щеки которой пылали алым цветом, и ни у кого не вызывало сомнений, к кому именно эти строки обращены, и каковы тайные желания самого чтеца.

В гостиную ненадолго заглянул Михаил, послушал, громко хихикнул, скорчил рожу, покрутил пальцем у виска, и скрылся. Но Дмитрий Иванович даже не заметил этого и продолжал:

Не надо мне мертвых созданий искусства!

О, свет лицемерный, кляни и ликуй!

Я жду вдохновения, где вырвалось чувство,

Где слышится первой любви поцелуй!

Тут не выдержала Екатерина Ивановна и со словами:

— Нет, знаете ли, это слишком, — поднялась и со стуком отодвинула стул, а затем, громко стуча каблуками по паркету, ушла. Лишь Надюша Капустина, не желая огорчать дядюшку или просто из любопытства, сидела, удерживая в своей руке кисть Анны. А та была готова расплакаться и едва сдерживалась.

— Как вам стихи? Надеюсь, понравились? — спросил Дмитрий Иванович, ничего не подозревающий, закончив чтение. — На мой взгляд, чудные стихи.

Только после этого он заметил насупленное лицо Анны, а в глазах племянницы плясали чертики.

— В чем, собственно, дело? — поинтересовался он. — Что не так? Я вас обидел?

— Надюша, выйди, — попросила ее подруга, — я хочу поговорить с Дмитрием Ивановичем.

Надежда, не особо поняв, о чем речь, покорно вышла.

— Дмитрий Иванович, вы не думаете, что нанесли мне непростительную обиду? — спросила она, поднявшись с кресла и беспомощно тиская в руке платок.

— Простите, чем? — растерялся он и шагнул вперед.

— Не смейте даже подходить ко мне. Я не хочу вас больше видеть и съезжаю с вашей квартиры.

— Позвольте, почему? Объясните, что случилось?

— Эти стихи… — попыталась сформулировать ответ она, но не могла от волнения подобрать нужные слова, — ваши стихи пошлы и неуместны.

— Это совсем не мои стихи, а Байрона. Чем они вас так обидели? Поверьте, лучше, чем он сумел это сделать, вряд ли кто сумеет передать.

— И не надо, вы все сказали и этим опозорили меня навсегда. Не ожидала от вас подобного. Завтра же съезжаю с вашей квартиры и не желаю вас больше видеть. Возвращайтесь к своей жене и читайте ей стихи о поцелуях. Век бы вас не знать…

— Аня, Анечка! — запричитал он, словно ребенок, отринутый от материнской груди. — Не надо, не оставляйте меня одного, я не знаю, что делать. Поверьте, я не хотел, вы не так все поняли…

— И слушать не желаю! — сверкнула она глазами, уворачиваясь от протянутых к ней рук. При этом ее коса взлетала в такт ее движения, опускаясь то на грудь, то на спину. — Я вам поверила, думала, и вы ко мне имеете самые чистые чувства, а вы со своими грязными поцелуями, словно специально…

Он бросился перед ней на колени, тянул руки, пытаясь удержать, но все бесполезно. Она юркнула в спальню и закрыла перед ним дверь и уже там наконец разрыдалась, бросилась на кровать, и все ее тело задрожало от обиды, от горечи унижения.

И дело было совсем не в этом несчастном стихотворении, а в ее душевном надломе, в неопределенности ее положения, в ожидании решительного шага со стороны Менделеева, который он так и не сделал. Не начни он читать стихи, случилось бы что-то другое, способствующее ее срыву и невозможности более сдерживать себя. И она выбрала полный разрыв, лишь бы не испытывать эти мучений дальше. Всё таки она была пылкой женщиной, желавшей от встреченного ею мужчины всего, что должно произойти между любящими друг друга людьми. И хотя она не желала себе в том признаваться, но она любила и хотела быть с ним при всей несуразности их положения. И даже сейчас надеялась, что произойдет некое чудо, она не знала, какое, и они останутся вдвоем, и только вдвоем, и будут принадлежать один другому, не стесняясь косых взглядов, посторонних звуков и неосторожно сказанного слова. Но не сейчас.

А Дмитрий Иванович, поднялся с колен и, не в силах уйти к себе, некоторое время постоял у дверей спальни, попытался осторожно открыть ее, но навстречу ему вышла Екатерина Ивановна и грозно спросила:

— Дмитрий, ты хочешь окончательно опозорить девушку? Не смей, я тебе не позволю. Уйди.

Он покорно поплелся в свой кабинет, забыв оставленный на фортепиано томик Байрона.

А наутро Аня ушла из дома, и больше он ее не видел. Вслед за ней переехали и Екатерина Ивановна с детьми. В их бывшей спальне, словно в назидание ему, осталась лишь китайская ширма с дракончиками и крепостной стеной на шелковых занавесях.

Глава седьмая

После произошедшего Менделеев несколько дней не мог до конца осознать истинную причину поступка своей сестры, а вслед за тем и Анны. Он находился в какой-то прострации, близкой к помешательству. Студенты и его друзья сразу обратили внимание, что с их любимым профессорам творится что-то неладное.

Как-то ему встретился в университетском коридоре ректор Андрей Николаевич Бекетов, который остановился перед ним и спросил:

— У тебя все в порядке? В последнее время ты сам на себя не походишь, потому беспокоюсь.

— Работы много, — хотел было уйти от разговора Менделеев.

— Ты ее сам ищешь, — парировал тот. — Как супруга? Как дети?

Менделеев понял, избежать разговора не удастся, а потому нехотя ответил:

— Володя в Морском корпусе, Леля с Физой пока в Боблово осталась. Да ты, поди, и сам знаешь. Решили, так будет лучше для нас обоих. Со мной пока живет моя сестра и ее дети. Тебя это интересует?

— Не совсем, ты что-то не договариваешь, я же вижу. Нет, если хочешь, не говори, но будет лучше, если хотя бы поделишься со мной, чем считаешь нужным.

Дмитрий Иванович посмотрел ему в глаза и, покачав головой, произнес:

— Вроде не поп, а исповедуешь. Что хочешь знать? Мне скрывать особо нечего.

Поскольку они беседовали в коридоре университета, то мимо них шли студенты, с интересом поглядывали в их сторону, здоровались. Бекетов кивал в ответ, в то время как Менделеев стоял, насупившись, ни на кого не обращая внимания, торопясь быстрее закончить тяготивший его разговор.

— И долго ты собираешься жить один? — поинтересовался Бекетов. — Вроде еще не старик, рано в монахи идти, — попытался он пошутить. Но Менделеев не принял его тон и резко ответил:

— Откуда мне знать, как все сложится. Но с Физой у нас не сложилось. Да ты и сам видел, чего спрашиваешь?

Бекетов не так давно купил усадьбу в Шахматово, стоявшую в нескольких вёрстах от Боблово, и время от времени наезжал к ним с визитом, а потому об отношениях Дмитрия Ивановича с женой имел представление.

— И что теперь? — не унимался он. — Станешь на развод подавать? Или мириться надумаешь? Худой мир лучше доброй ссоры, как в народе говорят. Дети опять же…

— Детей я ей не оставлю. Володька со мной, может, удастся и Ольгу выпросить. Всё одно она там вряд ли чему путному научится. Разве что сплетничать да у окошка день-деньской сидеть. Только Физа уговорила ее не уезжать, боится одна жить, — признался Менделеев.

— Я ее понимаю, — поддакнул Бекетов, — это ты у нас такой бесстрашный. А для иного одиночество — худшее наказание. Только вот не верю я, будто ты один долго протянешь. Может, уже приглядел кого, признавайся, — шутливо подмигнул Андрей Николаевич. — Признайся, а то по городу всякие слухи ползут. Сам знаешь, вроде столица, а обо всех известно то, о чем и близкие не догадываются. А ты у нас с некоторых пор знаменитость, о тебе в первую очередь всякие небылицы слагают, не обессудь.

Менделеев от этих слов вспыхнул, сжал кулаки и, вкладывая в слова как можно больше желчи, ответил:

— Ума не приложу, кто их распускает. Тебе как ректору о том должно быть лучше известно. Помнится, ты мне как-то объяснял, что любое растение свои семена или споры вокруг себя выбрасывает. Я те слова хорошо запомнил. Недолго догадаться, кто те семена в виде слухов разносит.

Бекетов действительно был специалистом по растениеводству и часто любил повторять, что растения, как и человек, размножаются с помощью выбрасывания спор или семян. И теперь, услышав свои собственные слова, он невольно поморщился. Но вынужден был согласиться.

— Ну, не я же, Дмитрий Иванович, те слухи распускаю.

— А откуда же тогда они тебе известны? Интересно знать, скажи на милость.

Бекетов, хорошо зная бесперспективность споров с Менделеевым, который за редким исключением мог согласиться с оппонентом, только махнул рукой в ответ и, так ничего и не сказав, пошел по направлению к своему кабинету. Менделеев же будучи не в состоянии сразу успокоиться, добавил ему в след:

— Не твой ли родной братец, что мое место в академии занял, сплетням тем способствует? — Но Бекетов или не слышал, или на самом деле не разобрал последние фразы разгоряченного Менделеева, даже не обернулся и, с достоинством неся на голове копну густых, изрядно поседевших волос, прошествовал в свой кабинет.

А вечером к Дмитрию Ивановичу неожиданно заглянула недавно съехавшая с квартиры сестра. Она объявила, что якобы зашла забрать оставленные впопыхах вещи. Но на самом деле она переживала за брата и надеялась хоть как-то воздействовать на него, попробовать изменить его поведение, призвать одуматься, пока не поздно. К тому же требовалось пригласить новую горничную, поскольку Фросю, во избежание всяческих недоразумений, на которые она могла спровоцировать оставшегося в полном одиночестве хозяина квартиры, Екатерина Ивановна рассчитала в день ухода.

Дмитрий Иванович не ждал особой поддержки от старшей сестры в непростой ситуации, в которой он оказался. Но и особо каяться перед ней не собирался. Да он просто не знал, как себя вести, надеясь, что их разговор, которого так или иначе не избежать, будет по-родственному мирный.

Екатерина Ивановна, закончив собирать оставленные вещи, зашла в гостиную, где он ее поджидал, не выпуская из вновь пожелтевших за последние дни пальцев папиросу. Она приняла строгий вид и молча уселась напротив, внимательно рассматривая осунувшегося и даже чуть постаревшего, как ей показалось, брата.

— И что думаешь делать? — спросила она. И, не дождавшись ответа, добавила: — Не о том думаешь, Дмитрий, по глазам вижу. Не ожидала от тебя подобного легкомыслия. Скажи, неужели нельзя было избежать всего этого?

— Чего «этого»? — спросил он, не поднимая головы.

— Не проявлять хотя бы при людях своих чувств. Мог бы как-то сдержать себя, а то разошёлся: «…первый поцелуй, первый поцелуй». Вот каково ей было это слышать? Тем более при посторонних людях. Я про себя и Надежду молчу. Мы ладно, нас ты во внимание не принимаешь, кто мы для тебя? Бедные родственники, приживалы при братце-профессоре. Зачем я только согласилась переехать к тебе. Знала бы, что всё этим кончится, через порог не переступила бы. О тебе думала, как ты тут один жить станешь, а оно вот как обернулось.

— Пока еще никак и ничем не обернулось. — попробовал он возразить. — Это же всего лишь стихи были. К тому же известного

— Хороши стихи! Я готова была сквозь землю провалиться от одного твоего вида. Казалось, еще чуть — и ты бросишься к ней и впрямь, забыв о приличиях, начнешь целовать. Стыд и срам!

— Не преувеличивай. Просто ты давно в театре не была. Там и не такое услышишь. Признаться, я и сам не ожидал, что всё этак обернется.

Они немного помолчали, и Екатерина Ивановна уже другим тоном поинтересовалась:

— Ты ел что-нибудь в эти дни? Я нашла тебе новую прислугу Муж и жена уже в годах, живут поблизости. Ты не против?

— Спасибо, конечно, не против. Может, обратно вернетесь?

— Нет уж, изволь. Хватит с меня. Не хочу быть причиной твоих бед.

— Каких бед? Ты о чем? Я же не сделал ничего дурного. Да, влюбился, как мальчишка, и ничуть об этом не жалею. И что с того? С каких это пор любовь стала считаться преступлением?

— А ты не догадываешься? Женатый человек не имеет права так себя вести. Да она же еще совсем девчонка! Ей и двадцати годков нет. Разве она дала тебе повод и повела себя неосмотрительно?

— Она замечательная! Я во всем виноват, но ничего не могу с собой поделать. Прости…

Он обхватил голову двумя руками и сидел, раскачиваясь то в одну, то в другую сторону.

— Дмитрий, не рви мое сердце! — воскликнула Екатерина

Дмитриевна. — Я тоже чувствую свою вину. Ты все же поговори с Физой, позови, пусть сюда переедет. Глядишь, всё и образуется…

— Нет, ни за что, — откликнулся он. — Не бывать тому. Не желаю даже думать об этом! — Он ударил себя кулаком по колену.

— Может, мне с ней поговорить? — предложила Екатерина Ивановна. — Хотя вряд ли она меня послушает. Вот если бы мой покойный муж поступил так, как ты повел себя, я бы, не раздумывая, ушла от него.

— К счастью, я не твой муж, — улыбнулся он.

— Конечно, мы бы с тобой и месяца вместе не прожили, — согласилась она, потому как из одного гнезда вылетели.

— Я и не настаиваю. Может, оно и к лучшему. Ты больше не сердишься на меня? — спросил он с надеждой в голосе. — Поверь, я никого не хотел обидеть, так все получилось. В жизни больше этого Байрона не открою. А когда первый раз начал читать, вроде все, что со мной происходит, там написано.

— Ох, Димочка, в кого ты такой уродился? — Екатерина Ивановна встала, подошла к нему, потрепала рукой буйную шевелюру. — Видела бы тебя мать, что бы сказала? Точно, тоже бы не одобрила.

— Наверняка, — согласился он и поцеловал ее руку.

— Прекрати, — смутилась сестра, — никто мне в жизни руки не целовал, и тебе не позволю.

— А мне мама рассказывала, будто отец ей еще до замужества как раз руку поцеловал. И знаешь, ведь ей тоже не понравилось. Они с отцом даже поссорились тогда.

— Нам до них далеко. Да и когда это было. Да, совсем забыла. Анна ведь обо всем отцу написала, спрашивает, как ей быть. Представляешь?

— Неужели так и написала? — Он порывисто вскочил с дивана и прихлопнул в ладоши. — Значит, не всё потеряно и она сомневается, коль спрашивает у отца совета.

— А если он вдруг приедет? Да отправится в университет с жалобой на тебя? Что тогда?

— С какой жалобой, — отмахнулся он, — что я его дочери сделал, стихи читал? Надеюсь он не сумасшедший. Нет, я встречусь с ним и все объясню, он непременно поймет.

— Ой, Дмитрий, беды бы не было. Никогда не думала, как всё обернется. И ее жалко, и тебя еще жальче. Веришь, нет?

— Ничего, Катюша, выдюжим, — ответил он с неизменной улыбкой, давно его не посещавшей.

Глава восьмая

Самое интересное, что Екатерина Ивановна не оставила ему, родному брату, как это бывало раньше, адрес своей новой квартиры. Забыла? Побоялась назвать? А он так надеялся на встречу с Анной и сейчас жалел, не сказав сестре об этом в открытую. Он так и не понял, как сестра относится к его вспыхнувшим чувствам. Не одобряет. Это понятно. Но вряд ли станет препятствовать, если он пойдет до конца.

Другая его сестра, Мария Ивановна, жившая в Боблово, в Петербург наведывалась крайне редко. Да и она, не знавшая всех подробностей случившегося, тоже неважная советчица.

Еще один близкий ему человек, брат Павел, служил в далеком Тамбове и в его дела не вмешивался. Он был женат второй раз, первая жена умерла давно, и он о ней если и вспоминал в беседах с младшим братом, то только добрыми словами. И он ему в сложившейся ситуации тоже мало чем может помочь, скорее посоветует подумать и все взвесить.

А решение следует принимать незамедлительно. Ему одному. На свой страх и риск. В первую очередь он должен убедиться, что Анна не откажет ему, если он сделает ей предложение. Иначе игра не стоит свеч. Не следует и начинать, точнее, продолжать выстраивать с ней какие-то отношения.

«А как же Феозва?» — задал он себе резонный вопрос. С ней он поговорит позже. Она должна понять его и хотя бы раз в жизни поддержать. Звучит, конечно, нелепо: жена благословляет мужа на второй брак. Но это единственны выход. А вот как этого добиться, он просто не знал, но верил, у него все получится.

Чуть подумав, он нашел выход, как можно узнать адрес сестры, а значит, и Анны. Она сама ему скажет. А если и нет, он узнает сам, проследив за ней. И ближе к вечеру он отправился к зданию Академии художеств, надеясь встретить там после окончания занятий свою возлюбленную.

Была середина зимы, и ледяной ветер с Невы пробирал до костей. Дмитрий Иванович скоро замерз и решил зайти внутрь здания, встал за одной из колонн, испытывая неловкость и даже стыд от удивленных взглядов студентов и преподавателей, идущих мимо. Судя по всему, его многие узнавали, хотя, может, просто ему казалось, будто бы все они знают, зачем он здесь. Но он не сдавался, а терпеливо ждал, когда покажется Анна. И вот мелькнула знакомая ему шубка с беличьим воротником и бархатная шапочка на голове девушки, которую он не раз видел у себя в прихожей. И тут он услышал удивленный возглас племянницы:

— Дядюшка, вы как здесь? — К нему подбежала Надежда Капустина и переспросила: — Вы кого-то ждете или случайно зашли?

Потом догадалась и посмотрела на Аню, стоявшую в нескольких шагах, опустив глаза в пол.

Менделеев не ответил, чуть помялся и нерешительно спросил, что было на него никак не похоже:

— Можно я вас провожу до дома? Вы ведь домой идете?

— Да, домой, — ответила Катя. — Почему бы и нет. Если честно, я даже соскучилась, хотела сама как-нибудь заглянуть, но занятия… — И она принялась рассказывать об академии, об учителях, в то время как Анна не произнесла ни слова, пока они шли.

— Вот мы и пришли. — Катя показала на внушительное здание, где они теперь жили. — Квартира небольшая, но мы разместились. Может, зайдете? Мама будет рада.

Так он в первый раз побывал в гостях у Капустиных, вызвав тем самым немалое удивление сестры. А вот поговорить с Аней ему тогда так и не удалось. И он пришел второй раз. Потом третий. А потом стал регулярным гостем. Сестра не противилась, но, судя по выражению лица, была не в восторге от его частых посещений. Но он не обращал на это внимания. Главное, Аня постепенно оттаивала и даже иногда улыбалась ему. А вскоре ледок окончательно растаял, и, судя по ее глазам, она даже ждала его прихода.

Но на этом он не успокоился. Знал, железо надо ковать, пока оно горячо.

И однажды, выбрав момент, когда они остались одни в комнате, он с надеждой в голосе спросил:

Анечка, скажите только одно слово: я могу надеяться?

Она недоуменно глянула на него, видимо, поняла не сразу, о чем он спросил, и лишь потом неопределенно ответила:

— Время покажет. Я не знаю, как ко всему отнесутся мои родители. Особенно отец. Он не совсем здоров, и я не хочу брать грех на душу. Он точно не одобрит мою связь с женатым человеком.

— Я непременно разведусь с женой. Для меня, главное, получить ваше согласие. Нас с женой ничего не связывает.

— А как же дети? Мне не хотелось бы стать причиной ваших несчастий. Не всё зависит от вас.

В это время в комнату вернулась племянница Менделеева, принесла копию одной из картин, которую она готовила по заданию мастера, и разговор пришлось прервать. Но окрылённый услышанным Дмитрий Иванович в ближайшее воскресенье помчался в Боблово с твердым намерением серьезно поговорить с женой. Увы, но Феозва, едва услышав слово «развод», затопала ногами, что выглядело довольно нелепо, даже смешно, заявив, об этом он может забыть и больше никогда не произносить это слово. Он вылетел из комнаты сам не свой и промчался мимо поджидавшей его в соседней комнате дочери. Вернувшись в Петербург, долго не мог успокоиться, но все же нашел в себе силы дойти до квартиры, снимаемой Капустиными. К нему вышла Екатерина Ивановна и объявила, что Анне нездоровится и ему лучше не беспокоить ее. А потом добавила, что не хочет превращать свой дом в место для их тайных встреч.

— Да вы что, сговорились, что ли?! — выпалил Менделеев и, не прощаясь, зло хлопнул дверью.

Выходит, встречаться в доме Капустиных они не могут. Открыто показываться с Анной в общественных местах, значит, подвергать ее и свою репутацию осуждению. Может, к нему отнесутся снисходительно, но она будет окончательно скомпрометирована. И он нашел выход.

Многие из знакомых ему художников собирали у себя в мастерской по определенным дням своих друзей и единомышленников.

«А что, если я приглашу некоторых из них? — подумал он. — А вместе с тем Надежду и Анну». Это был выход. И он выбрал среду. Известил около десяти знакомых ему живописцев, которых знал по прошлым встречам на выставках. Отправил записку сестре с просьбой помочь подготовить свою квартиру к встрече и захватить с собой девушек. Она, узнав, что среди приглашенных будут Репин, Крамской, Шишкин, не заставила себя уговаривать и согласилась. Встреча удалась. Гостей было много, и девушки были душой общества, разнося чай и угощение, заранее приготовленные хозяином. Говорили о новых веяниях в живописи, о засилье старых мастеров, преподающих в академии, о заграничных выставках. Потом попросили Аню поиграть на пианино, и она с благодарностью согласилась. Когда гости разошлись, они, как в прежние вечера, посидели все вместе в гостиной, и Менделеев вызвался проводить их. Прощаясь, задержал руку Анны в своей и негромко спросил:

— Всё хорошо? Еще увидимся?

— Обязательно, — откликнулась она и, сверкнув глазами, убежала в дом.

В начале весны к Ане приехал ее отец — Иван Евстафьевич Попов. Видимо, Екатерина Ивановна сочла лучшим обо всем рассказать ему, и он попросил познакомить его с ухажером дочери. Они встретились в ресторане «Доминик», где Дмитрию Ивановичу приходилось бывать неоднократно. Его там знали, считали завсегдатаем, а потому усадили за столик у окна.

Дмитрий Иванович с нетерпением поглядывал на входную дверь, но отец Анны по какой-то причине запаздывал. Прямо перед окном росла могучая береза, на ветках которой зеленели едва начавшие распускаться листья. Оконные рамы были слегка приоткрыты, и в зал ресторана вливался слегка пьянящий весенний воздух, перебивающий доносящийся из кухни аромат подгоревшей поджарки.

Дмитрий Иванович осмотрел зал ресторана, где лишь за двумя столиками находились посетители. Половые от безделья слонялись из угла в угол по залу, словно сонные мухи. Он взмахом руки подозвал одного из них и, когда тот, подобострастно наклонившись, подошел, спросил:

— Скажи, любезный, ты сможешь узнать человека, пришедшего в ваше заведение впервые?

— Само собой, ваше превосход… — скороговоркой ответил тот. — Кого изволите ждать? Даму или кого из мужеского пола?

— Должен один господин пожаловать. Он из провинции прибыл. Так вот, как увидишь его, дай мне знать. А вот тебе на чай. — И он положил на стол монету, которую половой тут же с готовностью забрал.

— Не извольте сомневаться. Всё исполню в лучшем виде, — щёлкнул тот каблуками и отошел на прежнее место напротив входа.

Иван Евстафьевич Попов, отец Анны, оказался мужчиной средних лет, худощавым, с загорелым лицом и, что сразу бросалось в глаза, неуверенным в себе. Как только он вошел, половой бросился к нему, предлагая проследовать к столику, где его ожидал Менделеев. Но Попов глянул на него с подозрением, словно ожидая какого-то подвоха. Возможно, предстоящая встреча совсем не радовала его, и он всячески старался её оттянуть, но затем, увидев шагнувшего к нему Дмитрия Ивановича, всё же решился и, озираясь по сторонам, пошел к нему навстречу.

Когда оба сели за стол, Менделеев понял, что Попов явно принял для храбрости рюмку, а может, и больше коньяка, о чем свидетельствовали поблескивающие глаза и стойкий коньячный аромат, исходящий от собеседника.

От предложения что-нибудь заказать он отказался, а потом, чуть подумав, попросил принести себе стакан чая. Дмитрию Ивановичу не оставалось ничего другого, как попросить то же самое.

— Значит, вы и есть тот самый Менделеев? — первым заговорил Попов.

— Прошу любить и жаловать, — с улыбкой ответил Дмитрий Иванович.

— Чего не обещаю, того не обещаю, — нахмурился тот в ответ.

— Просто вы пожелали встретиться, и я к вашим услугам.

— Я слышал, вы женаты?

— Именно так. Женат.

— И дети имеются?

— Совершенно верно. Двое, — согласился Дмитрий Иванович.

— И как же вы, будучи семейным человеком, решились ухаживать за моей дочерью, которая вам едва ли в дочери не годится. А еще, слышал, состоите профессором.

— Не стану возражать. Состою при этой самой должности.

— И что намерены предпринять? Надеюсь вы понимаете, я этого так не оставлю и буду вынужден принять меры.

— О каких мерах вы говорите? — поинтересовался Менделеев. — Дуэль? Жалоба начальству или что иное?

Иван Евстафьевич отмахнулся от его слов и отхлебнул чай из принесенного стакана.

— Полноте вам, этим дело не решишь. Тем более, как успел заметить, Аня к вам расположена. В случае моей жалобы, а тем более дуэли. — Он усмехнулся. — А стреляю я превосходно, тень ляжет на ее имя и вряд ли удастся скрыть истинную причину. Нет, я поступлю иначе: просто увезу ее с собой и тем самым прерву ваши встречи.

Менделеев внимательно выслушал его, тоже сделал глоток из стакана и возразил:

— Я не уверен, даст ли она на то свое согласие.

— А я и спрашивать не стану, увезу, и все дела, — хлопнул ладонью по столу Попов.

— Не те нынче времена, чтоб девушек против их воли увозить куда-то, — покачал головой Менделеев. — Вряд ли у вас что получится. Вот тогда точно пойдут разговоры. Нет, у меня к вам иное предложение.

— Это какое же? — удивился Иван Евстафьевич. — Жениться на ней изволите, что ли? Но это немыслимо.

— Жениться на Ане я был бы рад, но вот только моя благоверная не соглашается на развод. Поверьте мне, у меня по поводу вашей дочери самые серьезные намерения. Я не оставлю попыток уговорить жену дать мне развод. В конце концов, я люблю Аню…

— Что мне ваша любовь?! — с горечью ответил его собеседник. — Её к делу не пришьешь…

— И без нее никак.

— И что вы предлагаете? Ведь вы, как думаю, неглупый человек и всё понимаете. Откажитесь от моей дочери, оставьте ее в покое, и, думаю, она со временем вас забудет.

— Поверьте, я не в силах это сделать, сердцу, как известно, не прикажешь.

— Да слышали мы это сколько раз. Где же ваша честь? Где порядочность? Пожалейте бедную девушку, отпустите ее на все четыре стороны. Умоляю вас! — заломил он руки, и на глазах у него выступили слезы.

Менделееву стало жалко его, но он не отступал:

— Хорошо, я согласен на ваше предложение. Мы расстанемся. Испытаем себя. Но пусть только она уедет не с вами…

— А куда еще? — удивился Попов. — В деревню? На край света?

— Нет. За границу, в Италию, например. Я похлопочу, чтоб ее туда направили от академии. Думаю, особых препятствий не будет.

— А без вашего участия никак нельзя? — не соглашался Анин отец. — Не хочу от вас никакой помощи.

— Боюсь, не получится. Но я попробую сделать это и не привлечь ничьего внимания.

Попов задумался на какое-то время, потом махнул рукой и сказал:

— Пусть будет по-вашему. Но только едет она одна. Вы дали слово.

Через несколько дней Дмитрий Иванович со скорбным видом провожал Анну на поезд, уходящий за границу. С собой она везла адреса знакомых Менделееву художников в Риме и вернуться обратно собиралась не раньше, чем через год. Он же не знал, сможет ли пережить долгую разлуку, и готов был все бросить и ехать вместе с ней, но должен был сдержать данное ее отцу слово. Летом ему предстояла поездка на одну из европейских конференций, и он надеялся встретиться там со своей возлюбленной.

Когда Менделеев собрался в поездку, то занес деловые бумаги своему другу — ректору университета Бекетову. Среди них оказалась составленное им завещание. Бекетов, прочтя его, решил, что Менделеев задумал покончить с собой вдали от родины, и помчался в Боблово к Феозве Никитичне. И та, прочтя завещание, утерла набежавшую слезу и выдавила:

— Пусть живет, как хочет. Перечить не стану. Согласна на развод, но чтоб меня с детьми не забыл обеспечить.

Дело поручили присяжному поверенному, а Менделеев, узнав об этом, забыл обо всем на свете, в том числе и про завещание, и о конференции, и прямиком отправился в Италию. Вместе с Анной они исколесили чуть ли не пол-Европы, а когда вернулись в Россию, то она сообщила, что ждет ребенка. Они обвенчались, и через несколько лет Дмитрий Иванович стал отцом четверых прекрасных деток и какое-то время ощущал себя счастливым.

Часть седьмая

ПРИТЯЖЕНИЕ НЕБЕС

Летун отпущен на свободу…

А. Блок

Глава первая

Ранним погожим утром в середине августа 1887 года семья Менделеевых на двух экипажах направлялась из Боблово в город Клин. Впереди ехал сам Дмитрий Иванович в сопровождении своего друга — известного художника Ильи Репина, и сына Володи, а следом за ними его вторая супруга Анна Ивановна с детьми. Сам Менделеев бережно держал на коленях плетеную корзину с торчащими из нее различными метеорологическими приборами. Они ехали через набравшие к концу лета силу березовые рощи, стоящие вдоль дороги деревни, обгоняя крестьянские подводы и экипажи с почтенной публикой, тоже спешащей в Клин. Он время от времени поглядывал на приближающиеся к шести часам утра стрелки карманных часов и торопил кучера.

Более всего его волновала начавшая портиться погода, совсем недавно чистое голубое небо стали затягивать сперва легкие облачка, а потом и хмурые тучи, обещавшие возобновление дождя, лившего чуть не весь день накануне. И этому были свои причины, поскольку едва ли не впервые в жизни от превратностей погоды зависело то, как пройдет его необычная научная экспедиция.

Наконец они въехали в город и стали пробираться по узким улочкам к городскому пруду, где собралась огромная толпа зрителей, пожелавших присутствовать при запуске воздушного шара, одним из пассажиров которого должен быть профессор Менделеев. Запуск воздушного шара был вызван давно ожидаемым солнечным затмением, наблюдать которое ученый собирался из корзины, закрепленной внизу летательного аппарата, управляемого военным специалистом.

Подобные наблюдения проводились ранее в европейских странах, но в России это была одна из первых попыток наблюдения за солнечным затмением не с поверхности Земли, а поднявшись на воздушном шаре на максимально возможную высоту и зафиксировать происходящие атмосферные изменения. Несколько групп исследователей выехали заранее и в другие географические точки России, пригодные для наблюдения за исключительно редким космическим явлением.

Из Клина должен был стартовать экипаж из двух человек под началом Менделеева, много лет изучавшего на примере более ранних полетов законы и особенности еще только зарождавшегося воздухоплавания. Он даже много ранее разработал проект воздушного шара для полетов в стратосферу, но большинство коллег, узнав об этом, лишь покрутили пальцем у виска, заявив однозначно: «Мечтатель».

Кроме того его интересовали и атмосферные явления, как он считал, влиявшие на изменения погоды. Потому, когда из Петербурга пришла телеграмм из Императорского Русского технического общества, где ему предлагалось участвовать в полете на воздушном шаре для наблюдения за солнечным затмением, он ни минуты не раздумывал и дал согласие. Его молодая жена, узнав об этом, бурно запротестовала;

— Ты хотя бы о нас подумал? — спросила она, хотя понимала, зная неуступчивость мужа, вряд ли его удастся отговорить от этого рискованного полета.

— Не переживай, дорогая, я уже один раз поднимался на воздушном шаре в Париже. И, как видишь, преспокойно вернулся на нашу грешную землю.

— Да, ты рассказывал. Но тогда шар был привязан к прочному канату, а сейчас…

— Рано или поздно, но он опустится на землю. Другие как-то летают, почему бы и мне не попробовать. Второго такого случая просто не будет.

— Но тебе уже пятьдесят с лишним годиков, пусть молодые летают, хватит того, что ты каждый день проводишь рискованные опыты. Забыл, как пороховой заряд опалил тебе бороду, а сам ты едва жив остался?

Но он не желал ничего слушать и тут же дал ответ о своем согласии. И вот сейчас Анна Ивановна вместе с детьми ехала вслед за ним, неимоверно переживая, чем закончится полет. Небо хмурилось, предвещая начало дождя и у нее появилась надежда, может быть, полет отложат. Но этого не произошло…

На небольшой провинциального городка площади собралось несколько тысяч зрителей, пожелавших наблюдать за предстоящим полетом. В образовавшемся проходе, мешая друг другу, Менделеева встретили около десятка корреспондентов, ослепивших не подозревавшего о столь жарком приеме ученого ярким светом магниевых вспышек своих фотокамер. Дальше, чуть в стороне, стояла группа офицеров в длинных шинелях и в форменных фуражках. Все они, как один, отдали ему честь. В ответ он лишь поклонился и приложил руку к полям своей круглой шляпы, какую обычно носило духовенство.

Там же его поджидал человек в кожаной куртке и в таком же шлеме на голове, с надвинутыми на лоб большими очками — пилот воздушного шара поручик Александр Кованько, с которым ему предстояло совершить полет.

Увидев Менделеева, толпа встречающих зааплодировала, но он лишь глубже надвинул шляпу на глаза и прошел сквозь толпу, не отвечая на вопросы, в след ему слышались пожелания благополучного полета и крики «ура!».

На большой открытой поляне возле пруда виднелся воздушный шар, наполненный водородом, а вокруг цепь солдат, сдерживающая все прибывающие массы народа. Перед Менделеевым расступились и пропустили его за ограждение. Там уже стояли несколько его недавних университетских выпускников, которые о чем-то перешептывались между собой и сокрушенно качали головами. Заметив это, Менделеев спросил:

— Что не так? Или просто любопытствуете, молодые люди?

Один из них развел руками, ответив:

— Маловат шарик оказался для вас двоих, подъем не состоится…

— Вы шутите, — нахмурил брови Дмитрий Иванович, — с чего это вдруг вы решили?

Молодые люди принялись с жаром доказывать, что военное ведомство выделило для подъема шар для наблюдений за позициями противника, который, к сожалению, рассчитан лишь на одного человека, а двоих он вряд ли сможет поднять. К тому же ночью прошел дождь, обшивка шара и материя, из которой он изготовлен, намокли, соответственно, подъемная сила по этой причине резко уменьшилась.

Выслушав их, Менделеев пришел в ярость и, увидев стоящего близко к нему одного из военных, не сдерживаясь, крикнул ему в лицо:

— Что, ваше благородие, опять скупость одолела? Вместо того, чтоб предоставить мне для научных наблюдений пригодный летательный аппарат, вы подсунули какое-то старье, черт бы вас побрал! А теперь событие, которого ждут во всем мире, — описание полного солнечного затмения, — что случается раз в сто лет, а то и реже, останется для науки неизученным. И все из-за вашей скупости, скаредности!

Вы и Крымскую кампанию потому проиграли, что подсовывали негодные снаряды и нещадно воровали, а наши солдаты там жизни свои не жалели. И все благодаря вам, что сидят в своих кабинетиках да бумажки с одного стола на другой перекладывают…

Опешивший офицер не знал, что ответить, покраснел, попытался отойти в сторону и спрятаться за спины других. Но Менделеев продолжал в неистовстве выкрикивать всяческие оскорбления в адрес военного, которые также остались без ответа.

Наконец ученый слегка успокоился, остыл, снял шляпу, протер вспотевший лоб и повернулся к пилоту, что стоял здесь же, возле пассажирской корзины, не решаясь вставить слово.

— Мои коллеги правильно сказали, что вдвоем подъем невозможен? Это действительно так, или они преувеличивают? Неужели не могли шар большего размера подыскать?

Тот, словно находился на полковом плацу, сделал шаг вперед и четко отрапортовал, глядя прямо в глаза Менделееву:

— Никак нет. Шар вполне выдерживает двух пассажиров и дело не только в его размерах. Вся причина в осадках, что выпали ночью. Он отсырел и потому…

— Это мне понятно, можете не продолжать, не дослушал его Менделеев, — лучше скажите, как быть. Я не могу сорвать запланированные заранее наблюдения. Что вы можете предложить?

Пилот слегка помялся и, как бы нехотя, ответил:

— Не знаю, что и сказать… Даже если убрать весь балласт, то на высоту в четыре версты шар нас с вами вряд ли поднимет…

— А вы куда смотрели? — со все возрастающим вновь раздражением спросил его Менделеев. — Наверняка можно было временный навес соорудить от дождя. И потом, разве вы не могли заранее известить меня, что шар не пригоден для подъёма двух человек?!

— А чего я мог? Мне сказали с вами лететь, вот я и приехал…

— Разгильдяйство! Виноватого, как всегда, не найти, а мне потом оправдываться перед Академией наук, почему ожидаемый полет не состоялся. Что прикажете им сказать? Ну, посоветуйте мне, а я так господам академикам и передам…

— Да я не знаю, че бачить, — с сильным украинским акцентом отвечал тот, — могу и один подняться, а потом вам все рассказать…

— Что рассказать?! — вкрадчиво переспросил его Менделеев, и его густые брови взметнулись вверх, что не предвещало для знавших его людей ничего хорошего.

— А что увижу, обо всем и расскажу без утайки.

— Нет, вы только послушайте его: он, значит, слетает, а потом мне всё… Нет, вы слышали? Всё!!! Расскажет! Курам на смех! А я потом в своем выступлении перед уважаемыми господами академиками сошлюсь, что такой-то, как вас там…

— Поручик Александр Кованько, — с готовностью сообщил　тот.

— Вот-вот, господин Кованько поднялся высоко-превысоко, а что он там увидал, то и нам рассказал, — захохотал Менделеев, и стоявшие рядом студенты поддержали его, радуясь, что их учитель наконец-то сменил гнев на милость наверняка найдет какой-то выход из сложившейся ситуации.

Меж тем тучи все плотнее укутывали небо, но краешек солнца еще виднелся, и лучи его мягко освещали собравшихся. Но, судя по всему, вскоре тучи должны были совсем закрыть солнце, и тогда… Тогда никаким наблюдениям не бывать! И это более всего обеспокоило всех. Один из его студентов и вовсе предрек возможный крах задуманного:

— Как бы, Дмитрий Иванович, дождик не начался, тогда шар намокнет и точно полет придется отложить. Поэтому и надо начать подъем прямо сейчас, чтоб пробиться через тучи, а так, дай бог, дождь будет вам не страшен. Он же из туч льется, а вы повыше их будете. Да и время поджимает. — Менделеев вынул часы, открыл крышку и чуть не закричал:

— Так ведь уже через двадцать минут должно начаться затмение! Нужно срочно начинать подъем.

— Так я полетел? — спросил его Кованько и полез в корзину.

— Куда, каналья?! — Менделеев схватил пилота за шиворот и стащил его на землю под общий смех толпы зрителей. Затем он погрузил привезенную с собой корзинку с приборами и сам залез внутрь. Стоящие рядом удивленно ахнули, — Лучше скажите, как управлять шаром, — обратился он к замершему в растерянности Ковалько. — Мне приходилось в Париже совершать полет, но там со мной был инструктор. Есть ли существенная разница в управлении?

— Да в общем то никакой, — ответил тот и кинулся давать разъяснения ученому, которые он терпеливо выслушал, и велел отвязывать корзину

Тут неожиданно налетел порыв ветра, и шар потащило в сторону пруда, рискуя намочить его и окончательно сделать полет невозможным.

— Рубите канаты! — словно капитан тонущего судна, гаркнул Менделеев.

В ответ раздались возгласы из толпы и его студентов:

— Дмитрий Иванович, куда вы один?

— Вы же ни разу не управляли воздушным шаром!

— Разобьетесь!

— Вы рискуете жизнью! Подумайте…

Но он лишь помахал им рукой, другой держась за толстую веревку, на которой крепилась подвешенная к шару корзина и, перекрывая шум ветра, ответил:

— Некогда мне думать, рубите канаты, а то, боюсь, не успею ко времени. Ну, братцы, не поминайте лихом!

Солдаты ловко обрубили удерживающие воздушную гондолу канаты, и оранжевый грушевидной формы летательный аппарат под порывами ветра тут же понесло в сторону пруда. Солдаты ухватились за концы веревок, дождались, пока ветер чуть ослабнет, и отпустили концы веревок, облепившие причудливой бахромой сплетенную из ивовых прутьев корзину, и шар уверенно взмыл вверх.

Изумленная толпа зрителей, раскрыв рты и задрав кверху головы, наблюдала, как воздушный шар уменьшается в размерах и наконец стал почти совсем неразличимым, полностью войдя в облачные слои атмосферы.

Вдруг неподалеку от толпы на землю упал какой-то предмет, чем вызвал легкую панику среди зрительниц женского пола. Одна из дам наклонилась, подняла лежащий на земле похожий на кожаный мяч предмет и громки вскрикнула, увидев блеснувшие стекла очков, уронила его обратно на землю. То оказалась кожаная шапка пилота, которую, судя по всему, Дмитрий Иванович зачем-то выбросил из корзины.

Ковалько, узнав свой головной убор, кинулся за ним, подобрал его и тут же водрузил себе на голову. После чего неопределенно махнул рукой, произнес, ни к кому не обращаясь:

— На все Божья воля… Чи, Он решит, так и будеть… Ну и чумовой этот ваш профессор… Я ему бачил, а он не послухал, пущай теперь полетает…

В числе зрителей возле пруда стояла супруга воздухоплавателя Анна Ивановна и двое их детей. Они в растерянности смотрели на опустевшую площадку, где совсем недавно возвышался летательный аппарат, потом на небо, но ничего не увидели. Младший сын, обратясь к матери, спросил:

— А папа уже улетел?

— Видимо, уже улетел.

— А куда? К Богу?

— Вряд ли Господь его сейчас примет, рано ему пока туда. Не все он дела на земле еще переделал.

…Вскоре шар с Менделеевым в корзине пробил негустые облака, и яркие солнечные лучи буквально ослепили Дмитрия Ивановича. Едва он успел извлечь приготовленное для измерения давления температуры и прочих необходимых параметров приборы, а также фотоаппарат, как увидел, что на солнце надвигается диск луны, постепенно заслоняя дневное светило. Солнечный диск начал потихоньку тускнеть, и Менделеев торопливо записал в блокноте время начала затмения, глянув на свои часы. Затем он сделал снимок, трясущимися от волнения руками достал из камеры отснятую фотопластинку, при этом под порывами ветра чуть не уронил её вниз и вставил другую.

И тут не стихающий ветер закрутил воздушный шар, словно на невидимой карусели, вокруг своей оси. Менделееву пришлось вертеть головой, чтоб окончательно не потерять ориентации. Солнце оказалось у него за спиной, а потом вновь перед ним. Но его это не обескуражило, а даже развеселило, и тут он увидел, что по земле, прямо под шаром, вслед за ним бежит тень Луны, скользя по лугу, перелеском, гигантским черным пятаком, на время накрывая им всё, на что падала ее сумрачная тень. Он тут же попытался сфотографировать эту тень, по пояс высунувшись из корзины, но край ее опасно наклонился, и он чуть не вывалился наружу. Тогда, недолго думая, он схватил одну из обрезанных веревок и привязал себя к стропам, пропустив петлю вокруг тела.

Наконец Луна полностью закрыла солнечный диск, и осталась видна лишь солнечная корона и языки пламени, причудливо изгибающиеся по краям сокрытого диска, словно огонь вокруг брошенного в печь полена. Но прошло ещё несколько секунд, и Луна начала двигаться дальше по своей орбите, освобождая тем самым солнечное светило.

Позже он запишет:

«То, что я видел, можно описать в очень немногих словах, — вспоминал Менделеев. — Кругом Солнца я увидел светлый ореол… чистого серебристого цвета… Ни красноватого, ни фиолетового, ни желтого оттенка я не видел в «короне». Она была вся цвета одного и того же, но напряженность, интенсивность или яркость света уменьшалась от черного круга Луны… Размеры «короны» были неодинаковы по разным радиусам. В самом широком месте толщина кольца была не более радиуса Луны. Никаких лучей, сияний или чего-нибудь подобного венчику, который иногда рисуют, для изображения «короны», мои глаза не видели… Никаких звезд я не заметил…»

Менделеев взглянул на часы и записал в блокнот время, точно зафиксировав, сколько продолжалось это редкое явление. Впопыхах он забыл воспользоваться приготовленной заранее закопчённой стеклянной пластиной и только сейчас вспомнил, что она лежит у него в пальто, во внутреннем кармане. Достал её, посмотрел, но зрелище было совсем не то: обычный солнечный диск, который можно наблюдать каждый день при ясной погоде. Тут он ощутил резь в глазах и понял, наблюдая затмение без необходимого приспособления, едва не повредил себе зрение. Из глаз начали обильно струиться слезы, и он полез в карман пальто за платком и наткнулся там на непонятно откуда взявшуюся сдобную баранку, впился в нее зубами и лишь потом, вынув платок с вышитым вензелем, подарок старшей дочери, утер им слезы.

Глава вторая

Приехавший вместе с Менделеевым, чтоб сделать памятный набросок полета своего друга на воздушном шаре, Илья Ефимович Репин уже заканчивал свой карандашный рисунок, не обращая внимания на толпившихся вокруг зевак, переключившихся после наблюдения за солнечным затмением на работу художника. Они вполголоса обсуждали его рисунок между собой, некоторые тихо хихикали, потому что он больше походил на шарж, чем на привычную всем реалистичную живопись знаменитого художника.

Действительно, Дмитрий Иванович, стоящий в удерживаемой десятком человек корзине, больше походил на лицо духовное, чем на ученого: длинная борода, волосы до плеч, не хватало только рясы с крестом. Почти вплотную к мольберту протиснулся великовозрастный гимназист в сдвинутой на затылок форменной фуражке и наполовину расстегнутой рубахе, перехваченной ремнем с медной бляхой. В кончике рта у него зажата, как видно, для солидности, недокуренная папироска. Он, прищурившись, несколько минут вглядывался в рисунок, а потом неожиданно спросил Илью Ефимовича, явно не зная, кто находится перед ним:

— Это что, попа к Богу, что ли, запустили? И о чем он там с ним толковать будет? — А потом, не дождавшись ответа, добавил: — Мне папаша говорил, что никакого Бога вовсе и нет…

Репин, не отрываясь от работы, спокойно ответил:

— Дурак твой папаша…

— Это почему вдруг дурак? — обиженно спросил гимназист.

— Так по тебе и видно. Такого оболтуса вырастил. Будь он поумней, давно бы ума тебе вправил. В детстве то, видать, не порол тебя?

— Еще как порол! — зябко повел плечами гимназист, видно, вспоминая несладкие детские годы. — Сейчас вот перестал, болеть начал…

— Значит, мало порол. Ты ему скажи, коль сам не может, пусть наймет кого-нибудь поздоровее. Это дело никак бросать нельзя. Некоторым, говорят, помогает…

— Чего помогает? — переспросил гимназист, перебрасывая папироску из одного угла рта в другой. — А, вы об этом… У меня задница не казенная, шалишь, хватит, пусть других, кого надо, потчуют энтим делом, мне уже ни к чему. Только, сколько ни пори, а Бог все одно от этого не появится, — самодовольно хмыкнул он и глянул по сторонам.

— Бог он в голове, а не в заднице, — все так же не удостаивая взглядом стоящего рядом спорщика, хитро прищурившись, ответил ему Репин. — Но если хороню пороть, как, скажем, меня в детстве, то и в Бога начинаешь верить и ум откуда-то в башке берется. Это я тебе точно говорю, проверено.

— Враки это все, обиженно под общий смех зрителей ответил гимназист, не зная, что еще добавить.

В это время к Репину, едва пробравшись сквозь толпу, подошли студенты и преподаватели университета, что участвовали в отправке воздушного шара. Увидев, что спорящий гимназист тем самым отвлекает Репина от работы и по давней незыблемой традиции превосходства студенческого братства над чижиками-гимназистами, один из студентов, подкравшись сзади, схватил спорщика за шиворот и изрядно встряхнул его. Тот ничуть не испугался, ловко вывернулся и бросился в сторону.

— Илья Ефимович, — обратился студент к художнику, — что вы свое драгоценное время тратите на всяких недоумков, прогнали бы его, чем уму-разуму учить. Как говорится, не в коня корм. Вряд ли из него толк выйдет, сколько ни беседуй с ним.

— Да мне, братец, интересно послушать, чего нынче молодежь говорит, — вытирая тряпкой перепачканные руки, ответил тот, — можно сказать, хождение в народ, опять же польза…

— Да чего он сказать может? — пренебрежительно поморщился студент, — Чушь всякую, не более того.

— Это точно, — согласился Репин, — но это и есть показатель того, что дураки в России еще нескоро переведутся. И это меня даже радует…

Договорить он не успел, потому как в незаконченный рисунок прилетел ком грязи, метко кинутый гимназистом, тут же бросившимся наутек и кричавшим на ходу:

— Сам дурак!

Двое студентов бросились было догонять его, но вернулись ни с чем. А Репин сокрушенно качал головой и пытался мастихином соскрести ошметки грязи с листа, но грязевые разводы все же остались.

— Ну вот, — сокрушенно покачал он головой, — и без того не ахти что получилось, а тут еще этот недоросль подсобил… Видать, заново писать придется.

— А если оставить так и выставить в салоне с подписью: «Из тьмы и грязи к свету науки»?

В ответ Репин лишь покачал головой и, печально улыбнувшись, ответил:

— Не поймут, не доросли еще до этого понимания, и мне стыдно будет свое мазюканье людям показывать. Так что, как ни крути, а придется заново перерисовывать, может, оно и к лучшему…

Взглянув вверх, словно в надежде, что воздушный шар вдруг вернется обратно, он спросил:

— Не видать, не видать, любезного Дмитрия Ивановича, знать, далеко улетел. И когда его ждать прикажете?

— Трудно сказать, все зависит от силы ветра и когда Дмитрий Иванович пожелает спуск начать, а потом уже на поиски отправляться, — отвечал второй студент.

— Но Дмитрий Иванович то каков, а? Видели, как он этого, в кожаных штанах, из корзины выкинул и сам козликом вовнутрь, да и орет: «Руби канаты!» Как капитан на корабле.

— Признаюсь, мы тоже от него не ожидали такого, — с улыбкой отвечал второй студент. — Как никак, а все же профессор, статский советник, а он раз — и улетел. Меня аж оторопь взяла, когда шар из вида скрылся.

— И как же он обратно возвернется? — спросил у них Репин. Но те в ответ лишь пожали плечами и пробормотали что-то невнятное. Но Репина такой ответ не устроил, и он стал допытываться, кто и как будет искать улетевшего Менделеева:

— А вдруг его в лес, а то и в болото унесет? Что тогда?

На что студенты дружно ответили:

— Не знаем…

— Вот именно, что никто ничего у нас в России не знает, — махнул рукой в их сторону Илья Ефимович. Затем водрузил собранный этюдник на плечо и пошагал в сторону вокзала, бурча себе под нос:

— Недаром говорят: авось да небось…

Глава третья

Там же, в толпе зрителей, стояли две старушки, которые внимательно слушали все, что говорилось вокруг, а когда студенты с Репиным пошли прочь, то одна, более худощавая, в ситцевом платочке спросила свою подругу:

А что, правда, будто бы батюшку на той надувной груше в небо запустили?

— Похож, похож на батюшку, но вот только креста на нем не видела, а так как есть вылитый отец Андрей из соседнего прихода.

— Крест, думается мне, у него под одеждой сокрыт, как же батюшка без креста? Не может такого быть, чтоб без креста.

— Одного не пойму, — недоверчиво проговорила вторая, низенькая, старушка, чью голову покрывал длинный черный платок, достававший едва ли не до пояса, — зачем он на небо полетел. Неужто панихиду служить или иное что?

— Почему обязательно панихиду? — спросила ее подружка. — Может, просто молебен какой потребовался, вот он и вознесся.

— Тогда бы и дьякон должон при нем быть, как же без дьякона то… Одному молебен как положено не отслужить, точно тебе говорю.

— Поди, дьякон там внутри сидел, а мы не разглядели, глаза

уже не те. Я вот вблизи покаместо вижу, а вдаль гляну — и все как в тумане.

— И не говори, — согласно закивала головой ее собеседница, — глаза, да ноги — первая наша беда. Но ничего, поживем еще, поглядим на белый свет.

— Вот ведь до чего додумались, молебен в небе служить. Может, оно и верно. Оттуда молитва до Господа быстрее дойдет.

— Непременно дойдет, — вторила ей подружка, — а обратно он, видать, не вернется больше… Сама как думаешь?

— А зачем ему обратно? Он теперича на небесах, там жить и останется.

— Вознесся, одно слово, — высказала свое мнение женщина в черном платке

— Ой, ты и сказанула: вознесся! Он же не Спаситель, чтоб вознестись.

— Откуда нам знать; как мир устроен, теперь все по-новому. Надо послушать, чего наш батюшка на службе объявит, ему, поди, обо всем известно.

— Это точно, он у нас головастый, недаром из столицы недавно вернулся. Ну, я пошла, дел в доме много, — попрощалась одна из них.

— Прощевай, Семеновна, свидимся еще, не на этом, так на том свете. Время будет, загляни ко мне, хоть чайку попьем, а то одна-одинешенька, словно сирота казанская, живу.

Высокая старушка сделала несколько шагов, потом оглянулась и тихо проговорила:

— А жаль того батюшку, мог бы еще на земле пожить, а он раз… и на небо, по своей воле отправился, а дома, поди, детки остались, супруга опять же…

— Ему видней, — отвечала ее подруга, — видать, владыка приказал, а он ослушаться не посмел… Кто ихнева брата спрашивать станет…

Глава четвертая

На перроне вокзала усатый журналист плотного сложения в котелке с блокнотом в руках подошел к слонявшемуся бесцельно в ожидании поезда по платформе несостоявшемуся пилоту улетевшего воздушного шара Кованько и начал задавать ему вопросы, связанные с полетом профессора Менделеева.

— Наши читатели наверняка пожелают узнать, какова цель полета профессора Менделеева, — скороговоркой вымолвил он, — что вы можете сказать на этот счет?

Кованько, которому ни разу в жизни не приходилось давать интервью, растерялся, зашмыгал носом и хотел было проскочить мимо навязчивого журналиста, но тот оказался расторопнее и преградил ему дорогу.

— Если вы не пожелаете ответить, то мне придется сообщить читателям, будто бы вы не в курсе происходящего, а потому были отстранены от полета на шаре, — предупредил его опытный в подобных делах журналист.

Кованько некуда было деваться, и хотя он не знал, что отвечать, но решил, пришло время оправдаться, почему он вдруг остался на земле, а профессор улетел один. И хотя в душе он переживал, что тот, не имея самых элементарных навыков управления воздушным шаром, может потерпеть аварию, но тогда тем более вся ответственность ляжет на него, поскольку именно он являлся ответственным за благополучный полет. Но как он мог предвидеть сумасбродный поступок ученого, пожелавшего лететь в полном одиночестве.

Кованько приостановился, повернулся лицом к журналисту, снял с руки кожаную перчатку, провел пальцем по своим щегольским усикам, откашлялся и заявил:

— А шо я могу бачить? Мне сказали лететь, я и изготовился, а тут такое началось, не приведи господь. Кто ж знал-то?

— Что началось? — с интересом перебил его журналист, почуяв, что запахло сенсацией, ожидая обвинения профессора Менделеева в нарушении предписания полета.

— То и началось, то и началось… — словно заведенный, повторил одну и ту же фразу аэронавт. — Не захотел он меня брать и силою вовнутрь не пустил.

— Это почему же не пустил? — с удивлением спросил журналист. — Какая на то причина? Можете объяснить это нашим читателям?

— Откуда же мне знать, — помахал перчаткой тот. — Вот ежели он вернется, у него и спросите, пущай он вам и доложит все как есть.

— Вы так и не сообщили нам о цели полета, — уточнил журналист свой вопрос. — Может ли поступок профессора Менделеева сорвать задуманное?

— Да откуда мне знать, — не раздумывая, отвечал Кованько. — Приказано: лететь, я и готов, а остальное — не мое дело.

— Так ведь во всех газетах сообщалось, будто бы профессор Менделеев по заданию Российской академии наук должен подняться на четыре версты вверх для наблюдения за полным солнечным затмением. Выходит, вас даже в известность не поставили?

Кованько совсем растерялся и сник под настойчивыми вопросами представителя прессы и обреченно ответил:

— Чего-то говорили про какое-то затмение, но мне то оно зачем? Мое дело — за шаром следить, газ набрать, крепления, канаты, чтоб корзина прочная была, а все остальное меня не касается. У него и спросите, у профессора того.

— Скажите, а как профессор Менделеев сможет вернуться обратно, если он не имеет опыта управления воздушным шаром? — не унимался журналист, который, как ему казалось, нащупал самую настоящую сенсацию, и уже представлял свою статью в газете с заголовком «Профессор улетел неизвестно куда на неуправляемом воздушном судне. Ждать ли его обратно?».

— Не могу знать, как его высокопревосходительство господин профессор смогут шар приземлить, — с издевкой ответил несостоявшийся пилот. — Это вам, я скажу, не воздушный змей, за веревочку потянул — и он уже здесь. Там и ветер надо знать, куда дует и за клапан тянуть без особого усердия, а то можно так приземлиться, что потом костей не собрать, — разоткровенничался он.

— Очень интересно, весьма занимательно, — не успевал записывать откровения прапорщика журналист, смешно топорща свои усы. — Выходит, никаких гарантий?

— Да какие ж тут гарантии, — хихикнул Кованько, — птицы — и то падают, ежели ветер не угадают, а уж человек, будучи созданием земным, до без опыта… — Тут он понял, что говорит лишнего, и спохватился: — Но моей вины в том никакой нет, я хотел с ним лететь, а он не пожелал. Как я ему теперь помочь могу? Вот ежели бы телеграф туда провести, тогда б другое дело.

За беседой они не заметили, как к ним вплотную подошел один из полицейских и внимательно слушал их разговор, и вдруг неожиданно задал вопрос пилоту:

— Так это что же получается, ваше благородие, эдак господин Менделеев, полетев один и не умея управлять воздушным аппаратом, в результате может разбиться?

Кованько уже был не рад своим откровениям, а тут еще и полиция… Он зябко поежился, замялся и тихонько ответил:

— Кто его знает, может, и получится у профессора с первого раза шар приземлить. Если не дурак, то сообразит…

— Так-так, — повторил полицейский, — мне все понятно, об этом надо срочно телеграфировать в столицу.

Через пять минут он уже стоял возле станционного телеграфиста и диктовал ему текст на имя столичного генерал- губернатора, в котором сообщал, что профессор Менделеев самовольно отправился в полет, никого не поставив о том в известность, и теперь находится неизвестно где. В конце он спрашивал, какие предпринять меры по его поиску и нельзя ли доставить на станцию Клин другой воздушный шар, который бы мог последовать за исчезнувшим воздухоплавателем, чтобы определить его место пребывания. Потом чуть подумал и вторую телеграмму отправил на имя главы полиции Санкт-Петербурга с просьбой направить необходимое число полицейских для поимки исчезнувшего ученого.

Выйдя из комнатки телеграфиста, он снял форменную фуражку, вытер вспотевший лоб и проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Ежели так каждый сам по себе летать начнет, как же нам тогда уследить за всеми? Тут тогда такое начнется… — И он, хлопнув дверью, вышел на улицу.

Глава пятая

Полицейский не знал, что сын Менделеева, Владимир Дмитриевич, уже успел задействовать нескольких знакомых офицеров, имеющих верховых лошадей, и с ними четырех велосипедистов-любителей начать поиски отца в разных направлениях. Он и сам верхом на гнедом жеребце, взятом у соседа по поместью, Бекетова, проскакал с десяток верст, ориентируясь по направлению северо-восточного ветра, надеясь увидеть летящий шар, а может, даже найти где-то приземлившегося отца. Но его поиски успехом не увенчались, и он вернулся обратно на станцию, где стали собираться остальные участники поисков. Все они сообщали ему, что отыскать шар не удалось.

В это время из здания вокзала выскочил растерянный телеграфист с бумажной лентой в руках. Он остановился и рассеянно озирался по сторонам, не зная, кому доложить о странной, только что им полученной телеграмме. Владимир один из первых заметил его и направил коня прямо по платформе к зданию вокзала, спросив:

— Читай, что там?

Телеграфист с удивлением посмотрел на него и спросил:

— А вы кто будете?

— Владимир Дмитриевич Менделеев, сын профессора Менделеева, — отвечал тот, грозно нахмурив брови и стараясь произвести благоприятное впечатление на служащего, поскольку он явно не решался оглашать текст первому встречному.

— Ну, если сын, тогда скажу, слушайте: «Шар видели, Менделеева — нет», — и он шмыгнул носом, смешно наморщив лоб.

— Откуда телеграмма, кто прислал?

— То мне неизвестно, — отвечал телеграфист, — она без подписи.

— Как же так? Это очень важно, где его видели… — не поверил ему Владимир. — Может, скажете, с какой станции отправлена телеграмма?

— Не могу знать, и откуда отправлена также не ясно, — ответил тот и поспешно сунул телеграфную ленту в руки неизвестно откуда появившемуся полицейскому.

Тот сердито глянул на Владимира, давая понять, что посторонним здесь не место, и вошел в здание вокзала. Но Владимир сам понял, что толку от полученной телеграммы никакого, и направился обратно к товарищам, собираясь предложить им продолжить поиски.

…Столичный губернатор, которому принесли телеграмму от ретивого полицейского об исчезновении известного ученого, молча выслушал прочитанный служащим текст и отпустил того. Сам же, встав из-за стола, прошел к окну и, глядя на беспечно прогуливавшихся петербуржцев, подумал:

«Только этих забот мне еще не хватало. Мало того, что он здесь, в столице, всем покою не дает, так теперь еще улетел, непонятно куда. Может, оно и к лучшему?»

Его размышления были прерваны стуком в дверь, вслед за тем в кабинет вошел посыльный из полицейской управы и положил перед ним запечатанный сургучной печатью пакет. Генерал- губернатор вскрыл его и прочел рапорт столичного полицмейстера, также сообщавшего об исчезновении господина Менделеева, где тот спрашивал, как ему поступить в данном случае.

В ярости грохнув кулаком по столу, генерал-губернатор рявкнул стоявшему навытяжку посыльному:

— Передай господину полицмейстеру от моего имени, чтобы тот срочно организовал поиски улетевшего неизвестно куда профессора, а как его изловят, доставил беглеца куда положено. Чего стоишь? Писать ничего не буду, пошел вон.

Посыльный выскочил, словно ошпаренный кипятком, а генерал тяжело опустился в кресло и начал думать, стоит ли сообщать о случившемся лично императору или отправить послание кому-то из его окружения. Так ничего и не решив, он велел закладывать карету и отправился во дворец, надеясь посоветоваться с кем-то из знакомых, как поступить в этой непростой ситуации.

…А уже вечером столичные газеты вышли с кричащими заголовками на первых страницах:

«Профессор Менделеев скрылся на воздушном шаре. Следы его не установлены», «Известный ученый улетел за границу с неизвестной целью», «От кого сбежал наш ученый?», «Воздушный шар с профессором летит в сторону границы».

Глава шестая

Утром следующего дня император Александр III, как обычно, проследовал в свой рабочий кабинет, куда ему регулярно доставляли свежие газеты и личные прошения верноподданных граждан. Там же он выпивал неизменную чашку горячего шоколада, единственный из всех зарубежных напитков, которые он признавал, и то по рекомендации дворцового доктора Франца Шустера.

Едва он развернул лежащую сверху других газету «Русская мысль», ему тут же бросился в глаза громадный заголовок, сообщающий об исчезновении воздушного шара вместе с профессором столичного университета Дмитрием Менделеевым. Император дочитал статью до конца, что он делал крайне редко, обратил внимание на фамилию автора, Владимира Гиляровского, которая ему раньше почему-то не встречалась, и открыл следующие газеты. Везде на первой странице сообщалось об исчезновении ученого.

Император слегка нахмурил брови, поскольку не любил, когда без его ведома совершалось что-то, для него не понятное, а тем более исчезновение известного человека, и, взяв со стола колокольчик, позвонил. Позади него моментально приоткрылась дверь, и появился лакей, прислуживающий ему за завтраком и обедом.

— Что-то не так, ваше величество? — негромко поинтересовался он.

— Все так, — не поворачивая головы, буркнул император, — пригласи-ка мне генерал-губернатора, вели, чтоб побыстрее.

Лакей исчез, но буквально через минуту вновь приоткрыл дверь и доложил:

— Ваше величество, генерал-губернатор давно вас дожидается с чрезвычайным сообщением…

— Проси, — махнул рукой в белой перчатке император.

Не успел он допить уже изрядно остывший шоколад, как на пороге появился генерал-губернатор и продолжал там стоять, вытянувшись в струнку, не осмеливаясь без предложения сделать хоть шаг, зная, что Александр Александрович этого не любит.

— Ну, чего застыл, как каменный истукан? Докладывай…

— С чего начать? — сделав несколько робких шажков, спросил столичный градоначальник, все еще не решаясь подойти ближе.

— А сам думаешь, с чего? — И император, подняв высоко над столом газету, потряс ею в воздухе. — Нашли нашего путешественника?

— Не могу точно ответить, — смущенно ответил тот.

— Тогда говори как есть, может, и сам догадаюсь что к чему.

— Вчера были снаряжены свободные от службы полицейские Клинского уезда с целью поисков исчезнувшего воздушного шара…

— И что? — нетерпеливо спросил император, ожидая узнать главное. — Одно мне скажи: нашли или нет?

— Нашли… Двоих…

— Почему двоих? — удивился Александр Александрович, и даже слегка приподнялся в кресле. — Улетел один, а вернулось двое? Или что там у тебя?

— Мне телеграфировали, что найдено двое человек мужеского пола, блуждающих по лесу в окрестностях станций Клин.

— И кто они? Может, грибы в лесу собирали? Менделеев был среди них?

— О том мне не сообщили, — развел руками градоначальник.

— Знаешь что, братец, коли у тебя такие сыщики, что в трех соснах нужного человека найти нет могут, то дуй туда сам. Но чтоб к вечеру профессор был найден. Все понял?

— Так точно, ваше величество, разрешите идти?

— Да иди уж, иди, об остальных новостях позже расскажешь.

Оставшись один, император еще раз пересмотрел газеты, недоуменно покрутил толовой и произнес вслух:

— М-да, если дальше так дело пойдет, придется специальную службу заводить для поиска пропавших воздухоплавателей, а это опять расходы, люди толковые нужны, а где их взять? И так едва ли не каждый день приходится во все вникать самому, иначе никак.

Наконец покончив с совершенно холодным напитком, он тяжело поднялся и пошел в другое крыло дворца, на женскую половину, чтоб поздороваться с женой и детьми и первым сообщить им новость об исчезновении улетевшего на шаре учёного.

Глава седьмая

Естественно, сам виновник случившихся после его отлета волнений начальственных чинов ни о чем не подозревал и продолжал свой полет, когда уже все наблюдения были им произведены и солнечное затмение благополучно закончилось. Мало того, что он не знал, как посадить шар на землю, но внезапно заметно похолодало, и, чтоб согреться, Менделеев обхватил себя руками и хотел было подпрыгнуть, но вовремя сообразил, что тем самым может раскачать корзину и это не приведет ни к чему хорошему. В то же время его переполняла радость от полета, и, неожиданно для самого себя, он вдруг громко расхохотался, а потом, задрав голову, крикнул:

— Господи, ты меня видишь? Дай знак, я здесь, рядом, лечу к тебе.

Вдруг, словно ему в ответ, вдалеке раздался гулкий раскат грома, и над лесом мелькнула молния. Не ожидавший этого воздухоплаватель чуть присел в корзине и перекрестился.

— Прости, Господи, я пошутил, извини, совсем не хотел тебя потревожить…

И вновь в ответ раздался новый, но более слабый громовой раскат, отчего корзину слегка встряхнуло. Менделеев не удержался и вновь крикнул:

— Спасибо, Господи! Все, возвращаюсь обратно на свою грешную землю.

Затем нашел веревку, которая крепилась к воздушному клапану для стравливания газа, и потянул за нее. Но ничего не произошло. Дернул сильнее — эффект тот же. Он задрал голову вверх, пытаясь разглядеть, что случилось, но солнце, светящее прямо в глаза, мешало ему увидеть причину, по которой воздушный клапан отказывался срабатывать.

Тогда он повернулся спиной к солнцу и разглядел, что веревка, прикрепленная к спусковому клапану, запуталась в стропах, с помощью которых удерживалась сама корзина, а потому как-то совладать с ней не было никакой возможности. Менделеев с трудом поборол начавшийся было приступ паники, поняв, что ему не спуститься на землю. Пока шар полностью наполнен водородом, он будет продолжать полет неизвестно сколько, что совсем не входило в его планы.

Обдумав создавшуюся ситуацию, он пришел к выводу, что имеется единственная возможность разобраться с клапаном, если взобраться по стропам на самый верх и развязать самопроизвольно возникший узел. Понимая, что иного выхода нет и нужно попытаться рискнуть, он снял шляпу, затем пальто, стащил с ног тяжелые сапоги и попробовал подтянуться на одной из строп, но едва приподнял свое грузное тело. Тогда он, держась за злополучную веревку, влез на край корзины, связал две стропы вместе заранее припасенным куском веревки и с опаской поставил ногу на образовавшуюся ступеньку. Шар слегка накренился, корзина заплясала в воздухе, но он успел дотянуться до узла и принялся одной рукой распутывать его.

Сколько это продолжалось, он сказать не мог и пришел в себя, лишь очутившись на дне корзины, где, присев на корточки, принялся отирать пот со взмокшего лба. Озноб пропал, но теперь его не слушались руки. Они непроизвольно дрожали, да и все его тело сотрясала мелкая дрожь, словно он раздетым выскочил на мороз. Хотелось курить. Он вынул из кармана пальто смятую пачку папирос, достал одну из них, прикусил зубами и полез за спичками, но тут сообразил, что даже малая искра может воспламенить выходящий из шара водород, и тогда произойдет взрыв, после которого он вряд ли останется в живых.

Усмехнувшись, он тихо прошептал:

«Шалишь, Дмитрий Иванович, обойдешься без курева, жизнь того стоит».

Потом пожевал бумажный мундштук папиросы и аккуратно убрал ее обратно в пачку. Наконец руки и тело успокоились, он твердо встал на ноги и осторожно потянул за веревку клапана. Раздалось шипение, и шар застыл на месте, а еще через какое-то время медленно стал опускаться, и вскоре он опять оказался в облачном тумане, и солнечный диск скрылся, заслоненный облаками.

Подождав, пока шар начнет спускаться не рывками, как первый раз, а постепенно, он нашел необходимый нажим на веревку, и через несколько минут облачная завеса кончилась и показалась земля.

Менделеевым овладело радостное оживление, он поворачивал голову то в ту, то в другую сторону, пытаясь увидеть, где он находится. Где-то вдали услышал гудок паровоза, значит, железная дорога близко, а ему необходимо произвести посадку вблизи какой-нибудь деревни, чтоб люди помогли ему приземлиться, удержать шар, привязав его к дереву или чему другому. Неожиданно ветер сменился, и если в начале, как он понял, ориентируясь по компасу, его несло на запад, то теперь шар летел в противоположную сторону, где виднелась глухая стена березового леса и никакого жилья рядом. Не оставалось ничего другого, как ждать и довериться случаю, чтоб его вынесло к более удобному месту.

Пройдя сквозь тучи, шар, видимо, пропитался влагой, заметно потяжелел, а потому опускался все ниже и ниже и Дмитрий Иванович испугался, как бы не зацепиться корзиной за проплывающие внизу деревья. Он бросился к мешку с песком, приподнял его, хотел выбросить и тем самым облегчить нагрузку, но испугался, как бы после этого его летательный аппарат вновь не взмыл вверх и не ушел в облака. Поэтому он развязал мешок и начал выбрасывать песок горстями, сожалея, что не прихватил на этот случай какой-нибудь совок или лопатку.

Вскоре его усилия увенчались успехом, и шар слегка приподнялся над землей, благополучно миновал оказавшийся не столь большим перелесок. За ним открылся зеленый, не до конца скошенный луг, а дальше, на бугре, виднелась деревня, а в ней церковь, увенчанная горящим на солнце крестом.

— Ну вот, Господь наставил на нужный путь, как же можно в него не верить, — рассмеялся Менделеев. — Хотя…

Он побоялся спугнуть удачу и решил больше не искушать Создателя, переключился на клапан, стараясь снижаться постепенно и плавно. Тут он увидел, что из домов выскакивают люди, тычут пальцами в его сторону, что-то кричат, но слов он разобрать не мог. Он же миновал небольшое по протяженности селение, когда увидел, что на поле выскочил здоровенный парень и побежал вслед за ним. Тогда он выбросил из корзины крепежный канат и крикнул тому:

— Хватай за канат и постарайся удержать!

Парень все понял, согласно кивнул головой, в несколько прыжков догнал его, двумя руками ухватился за волочащийся по земле канат, постарался удержать. Но шар лишь дернулся, вновь налетел ветер, парень не удержался, упал, но пальцы не разжал и какое-то время волочился следом. Наконец ветер стих, а Менделеев тем временем приналег на веревку клапана, стараясь побыстрее стравить как можно больше газа.

Гондола мягко обвисла, стала похожа на сморщенное старческое лицо и резко наклонилась к земле, после чего и корзина, ударившись несколько раз, поволочилась по земле и наконец встала. Сморщенный шар улегся рядом и больше не подавал признаков жизни.

Тем временем его помощник зацепился канатом за растущий поблизости тополь и крепко привязал его к стволу. Дмитрий Иванович подозвал парня к себе и попросил удерживать веревку клапана до тех пор, пока он сам не вылезет из корзины и не вынет из нее все измерительные приборы.

— Как зовут-то тебя?

— Макар Григорьев, — ответил тот, радостно улыбаясь. И в свою очередь задал вопрос:

— А вы, батюшка, откуда прилетели?

— Сам, что ли, не видишь, откуда? С неба, — смеясь, ответил Менделеев, — посланец от самого Господа Бога. Только совсем я не батюшка, а профессор, ученый из Петербурга, — добавил он через паузу.

— Вы уж скажете…

— Лучше ты мне ответь, как ваша деревня называется?

— Спас-на-Углу, — начал объяснять Макар, но вдруг прервался, открыл от удивления рот и закричал, обращаясь к Менделееву: — Бойся! Сейчас такое начнется!

Дмитрий Иванович повернул голову и увидел, что со стороны деревни к ним несутся несколько мужиков с вилами наперевес.

— Чего это они? — с удивлением спросил Менделеев своего помощника.

— Забыл сказать, давеча двое полицейских были, говорили, что ищут кого-то, на вас похожего, вот они и решили схватить незнакомого человека и в полицию свести. Особенно староста наш старательный, все перед начальством выслужиться хочет, ну и подручные его, несколько человек, ему под стать.

— За что ж меня арестовывать? — удивился Менделеев. — Вроде ничего предосудительного не совершал…

В это время деревенские мужики подбежали к ним вплотную, среди них выделялся кряжистый краснолицый мужичок с окладистой седой бородой, в бархатной поддевке и черном картузе, который, судя по всему, и был старостой.

— Эй, — крикнул он, — сдавайся по-хорошему, а то мои ребята быстро тебе требуху попортят!

Мужики с опаской, выставив вилы вперед, все ближе подступали к ученому, и тут ему в голову пришла спасительная мысль. Он выхватил из кармана пальто спичечный коробок, поднял высоко над головой и закричал со всей мощью человека, привыкшего говорить в большой аудитории перед несколькими десятками студентов:

— Стойте, мужики! Стойте! Вот этот пузырь, — он указал свободной рукой на лежащий на земле полуспущенный шар, — наполнен взрывным газом, водород называется, если я брошу туда спичку, то взорвет всех нас к чертовой матери, и деревне вашей достанется…

Мужики в испуге замерли, лишь староста подал голос, не желая сдаваться:

— Ты этого, того, не пужай нас, мы и не таких видали. Если он взорвется, то и ты не уцелеешь. Хватай его, ребята!

Но ни один из мужиков не тронулся с места, опасаясь, как бы этот похожий на попа человек не привел свою угрозу в исполнение. Про взрывы в Петербурге наверняка все из них были наслышаны.

В это время Макар тоже подал голос:

— Ты, Афанасий Петрович, от стараний своих совсем умом тронулся. Разве не видишь, кто перед тобой? Это же профессор из Петербурга, а не беглый каторжник.

— Пусть докажет, — ответил настырный староста, — твоему слову у нас веры нет. Покажи документ, кто ты есть, — обратился он к ученому

Менделеев понял, что пришла пора действовать, сунул спичечный коробок обратно в карман, неспешно подошел к корзине, извлек оттуда свои измерительные приборы, которые ярко блестели на солнце своими начищенными медными поверхностями.

— Вот это видели, — обратился он к мужикам, — эти инструменты взяты мной в лаборатории университета для измерения состава воздуха, давления, влажности. А поднимался я на этом летательном аппарате для наблюдения за солнечным затмением, которое все вы, надеюсь, видели. Так говорю?

— Как не видеть, видели, — согласились те.

— Жуть! Такая темнота настала.

— Бабы у нас за печку забились, орут, мол, конец света наступает, сейчас антихрист пожалует!

— А тут ты точнехонько с неба спустился, как всем нам не испужаться…

Менделеев захохотал, и его смех подействовал успокаивающе на стоявших вокруг него крестьян: кто фыркнул, кто хихикнул, и лишь один староста сохранял серьезную физиономию, видимо, не оставив мысли схватить подозрительного ученого и сдать его полиции.

— Можете убедиться, что хвоста у меня нет и рогов тоже, Менделеев для наглядности снял шляпу, — да и копыта не растут. Хотите, сапоги сниму?

— Не надо, верим, — отвечали ему.

Тут Менделеев увидел, что Макар с интересом разглядывает его приборы и даже поглаживает один из них, и предупредил его негромко:

— Можешь в руках подержать, только осторожно, он больших денег стоит, — а потом, повернувшись к крестьянам, спросил: — Ну, все? Мир? В дом меня пустите чайку попить, а то замерз там, наверху…

— Так там же солнышко греет, отчего замерз…

— А-а-а… долго объяснять, поверьте на слово. Да, — спохватился он, — только вот надо из шара весь газ выпустить, и курить не вздумайте или огонь рядом разводить, — махнул он рукой в сторону одного из крестьян, что начал было сворачивать самокрутку.

Староста, почуяв в его голосе повелительные нотки, вроде бы тоже успокоился и степенно ответил, показав тем самым, кто здесь хозяин:

— Ладно, все сделаем, как велишь. Макар и брат твой, оставайтесь тут, сделайте все на совесть, как профессор велит. А вы за мной идите, так и быть, пущу к себе в дом. Опять же пригляд будет, а то с кого спрос, ежели чего случится? С меня и спросится…

Староста зашагал по полю впереди, за ним Менделеев, а следом, перешептываясь о чем-то меж собой, шли крестьяне, и было слышно, как один говорил другому:

— А не от него ли, от шара этого, затмение случилось? Раньше, сколько помню, никогда такого не было… А вот как он полетел, так словно солнышко кто ладошкой закрыл.

— Да кто их знает, столишных этих профессоров, слыхал я, будто они много чего напридумывали, лучше бы для нас чего путное сделали, а то живем, как при царе Горохе, не то что они в своем городе…

Но Менделееву было не до их разговоров. Он на ходу пытался уговорить старосту, чтоб тот отправил кого-нибудь до ближайшей станции, откуда можно дать телеграмму о месте его нахождения, чтоб за ним прислали какую-нибудь подводу, а лучше тройку.

Староста выслушал его, покрутил головой и ответил:

— Пустое дело, даже если кого пошлю, кто ж его к телеграфу допустит?

— А я ему с собой записку дам, телеграфисты в курсе. Начальство потом тебе обязательно благодарность объявит за оказанную помощь и содействие науке, точно говорю. Еще и премию могут дать, денег, то есть…

Староста недоверчиво хмыкнул, но деваться ему было некуда, а потому сказал, почесав пятерней в голове:

— Ладно, строчи свою писульку, коль бумага есть, отправлю человечка, пущай сгоняет.

Зайдя в дом старосты, Менделеев первым делом присел к столу, достал из дорожной сумки блокнот, в котором вел записи, вырвал чистый лист и набросал несколько слов, чтоб телеграмма вышла как можно короче.

— Вот, пусть передаст, обязательно должны принять.

— Мое дело маленькое, пошлю человечка, а за остальное ручаться никак не могу. — И с этими словами он взял листок и вышел из дома.

Глава восьмая

Когда гонец с запиской прибыл на станцию и попытался войти внутрь, то дорогу ему преградил стоящий у дверей полицейский и бесцеремонно поинтересовался:

— Куда прешь с немытой рожею?

Парень, что был снаряжен старостой на станцию, растерялся и робко проговорил заискивающим голосом:

— У нас в деревню шар с неба прилетел, а там какой-то человек, профессором назывался будто бы. Вот, просил телеграмму отправить. Говорит, ждут его, ищут уже. Потому меня и послали записку на телеграф передать. — И он, сняв шапку, вынул оттуда мятый блокнотный лист и подал его полицейскому.

Тот взял из его рук записку, развернул, прочел и сунул ее к себе в карман.

— А ничего у тебя и твоего профессора не выйдет. Телеграфист наш куда-то подевался. То ли заболел, то ли пьянствует, мне не докладывали. Тот, что вчера был, ждал сменщика своего, ждал, а не дождавшись, уехал обратно к себе, обещал доложить начальству, чтоб другого прислали, но пока никого не было. Так что передай своему профессору, или кто он там, что бесполезно ждать, вряд ли сегодня кого пришлют. Пусть на другую станцию тебя направляет, где телеграф работает.

— Это ж куда ехать-то, — почесал в голове парень, — даль такая, да и темнеть начнет скоро. Нет, я обратно вернусь, доложу, все, как вы говорили.

— Езжай, езжай, — усмехнулся в усы полицейский, — и, повернувшись, зашагал в другую сторону, оставив паренька раздумывать, как ему поступить.

…Когда Менделееву сообщили, что телеграмму отправить не удалось, он заволновался и стал просить старосту, чтоб тот выделил для него какую-нибудь подводу, на которой его довезли бы до ближайшей станции, где он сможет сесть на проходящий поезд. Староста счел за лучшее отделаться от непрошеного гостя, и вскоре к крыльцу подъехала подвода, запряженная парой лошадей.

— Извольте ехать, шутливо кланяясь, предложил он ученому, — чем богаты, тем и рады. Только не забудьте начальству за меня словечко замолвить.

— Да не забуду, — отмахнулся Менделеев. А тебе, мил-человек, еще одно поручение: шар с корзиной затащите куда-нибудь под навес, на овин, что ли, или в сарай какой. За ним солдаты прибудут. А ты головой отвечаешь. Как сам сказал, с тебя весь спрос. Осторожней только, не поломайте чего. И напиши мне расписку, где укажи про шар и корзину тебе переданные. А расписку ту я с собой заберу.

— Не стану я никакую расписку сочинять, неграмотный поскольку — взбеленился тот, мое ли дело брать у незнакомого человека непонятно что и на сколько…

— Тогда и награды не жди, — попробовал уговорить его Менделеев, — положено расписку брать, чтоб уверенным быть в сохранности.

— Вот не было печали, так черти накачали. Сказал, не буду писать, и все тут, — не сдался тот и, не прощаясь, отправился обратно на поле, чертыхаясь про себя, что согласился исполнять эту должность, от которой никакого прибытка, а лишь одни поручения и спрос от местного начальства.

…Через час с небольшим Менделеев с возницей подъехали к станции. Ученый бережно поставил на телегу корзину с приборами, которую всю поездку держал на коленях, и велел подождать его, пока он узнает, скоро ли будет какой-нибудь поезд. Взобравшись на перрон, он подошел все к тому же полицейскому, что с понурым видом ходил вдоль железнодорожной насыпи и поинтересовался, как и на чем он сможет отсюда добраться до станции Клин, а если нет, то на Москву.

— А ничего у вас, барин, не выйдет, — ответил ему тот, — поезда здесь не останавливаются и дальше следуют.

— А рабочих как возят, ремонтников?

— На то специальный паровоз приходит с теплушкой, но только на него никого посторонних не берут.

— А где же ближайшая станция, где на поезд сесть можно? — поинтересовался Менделеев.

— Вот в Клину и будет, — с насмешкой отвечал тот.

— И как мне теперь быть? На чем добираться?

— Не могу знать, то сами решайте, тут даже заночевать негде.

— Да что же день сегодня такой невезучий! — яростно сжал кулаки Менделеев и зашагал обратно к телеге.

— Едем дальше, — сообщил он вознице, усаживаясь обратно на телегу.

— Это куда же? — с удивлением повернулся тот к нему.

— До Клина!

Возница замялся:

— Мне бы домой, а то пока доберемся, лошади устанут, чем их кормить стану? Нет, ни за что не поеду.

— Так я же тебе заплачу. А там, глядишь, и лошадок покормишь, и деткам на гостинцы хватит и тебе самому на водочку еще останется. Сколько хочешь?

— Да я не знаю, — сделал вид, что колеблется, несговорчивый мужичок, — оно по-разному берут, — он немного подумал, а потом выпалил: — За сто рублев свезу.

— Ну, братец, ты и хватил! За сто рублев дом купить можно.

— Тогда червонец.

— Аппетиты у тебя, однако же. Ладно, поехали, сторгуемся.

— В лавку бы заехать сначала, купить чего сразу, — не трогаясь с места, продолжал торговаться тот.

— Вот в Клину и купишь, а здесь где ты лавку найдешь? Гони давай!

— Гони, гони — заканючил мужичок, которому и заработать хотелось, и ехать не было никакого желания, — вам только одно — давай гони!

Он вяло подхлестнул лошадей, и они тяжело зашагали, волоча за собой дребезжащую телегу, явно солидарные со своим хозяином, что лучше бы им было сразу повернуть в сторону дома.

Ближе к вечеру на них наткнулся один из велосипедистов, что тоже принимал участие в поисках пропавшего воздухоплавателя. Пообещал доехать до станции и нанять там тройку, а еще сообщил, что сын Менделеева, Владимир, тоже участвует в поисках. После чего он развернул свою двухколесную машину, взобрался в седло и с бешеной скоростью закрутил педали.

Это известие подбодрило Дмитрия Ивановича, былые неприятности отступили назад, и он даже замурлыкал какую-то мелодию, на что его кучер неодобрительно покачал головой и про себя подумал: «Вот люди живут, ничего не делают, зато песенки поют. Мне, что ли, в город перебраться, тогда тоже запою».

И действительно, через какое-то время вдали раздался звон колокольчиков, и скоро из-за леса показалась бешено несущаяся тройка лошадей, где на козлах сидел мужик в синей сатиновой рубахе, подпоясанной кушаком с кистями на концах. На голове у него была лихо заломленная папаха, а пшеничные усы свисали чуть ли не до самых плеч.

Сзади него сидел молодой человек в форме морского офицера, и Менделеев, хоть и плохо видел в приближающихся сумерках, догадался, что это его сын, Владимир Дмитриевич. Он соскочил с телеги и замахал рукой, боясь, как бы тройка не наскочила на них. Везший его мужик, свернул в сторону, тоже боясь угодить под копыта бешено мчавшихся лошадей.

Когда тройка остановилась, из нее и в самом деле выскочил сын Дмитрия Ивановича и бросился к нему на шею.

— Живой, папенька, живой, а мы уж тут всякое передумали…

— Да что мне сделается, — поглаживая сына по голове, отвечал тот, — справился я с этим шариком, хоть и помучаться пришлось,

— Анна Ивановна места себе не находит, все в окно выглядывает, ждет, — сообщил Владимир.

— А что ей еще делать, — хмыкнул Дмитрий Иванович, — такая у нее бабская доля: дома сидеть да мужа ждать.

— Она и на станцию приезжала, думала узнать что о тебе, а там такая странная телеграмма…

— Ну, прямо лягушка-путешественница, — неодобрительно проговорил Менделеев, — вот свидимся, задам я ей, что без моего спросу из дома отлучается. А что за телеграмма, говоришь? Чего в ней странного?

— Точно не помню, но смысл такой, будто шар воздушный где-то видели, а тебя самого — нет, пояснил Володя.

— Как бы они меня разглядели, когда я внутри корзины находился? Тоже мне, паникеры. Ладно, расплатись лучше с мужиком, у тебя это лучше получится, а то он с меня сто рублей затребовал. Дай ему целковый, и ладно…

Глава девятая

Когда они въехали в Клин, то местные жители, ожидавшие возвращения воздухоплавателя, как только увидели тройку, дружно закричали: «Ура!» Тут же их окружила толпа людей, и каждый хотел пожать руку знаменитому ученому, некоторые бросали цветы, а несколько молодых людей вдруг начали распрягать лошадей с криками:

— Дмитрий Иванович, мы вас на себе повезем, пусть лошадки

отдохнут.

— Не смейте этого делать, — возмутился Менделеев, — я вам не царская особа, не король африканский, чтоб меня на себе везти. Оставьте, я вам говорю, а то сейчас сойду и пешком отправлюсь. Володя, скажи хоть ты им, что за придурь такая!

Но Владимир сидел в коляске и безудержно хохотал, радуясь известности своего отца, которая вольно или невольно касалась и его самого, а поэтому настроение у него было праздничное, что с ним случалось довольно редко.

Он, как и отец, ощущал себя счастливым лишь в работе или на службе, где не было лишних минут для отдыха, а сейчас, в этой праздничной обстановке, он вдруг понял, что радость может быть и от того, что все вокруг ликуют и конца-края этому праздничному шествию не предвидится.

Вдруг все замерли и повернули головы на противоположную сторону улицы, где на фонарный столб влез какой-то длинноволосый юнец с белым шарфом на шее, концом которого он размахивал, словно флагом, и отрывисто что-то выкрикивал, но что, Дмитрий Иванович за шумом толпы разобрать не мог. Он спросил у сына:

— О чем это он, не пойму никак?

— Стихи в твою честь, судя по всему, собственного сочинения, читает, — улыбнулся сын в ответ.

Прислушавшись, Менделеев разобрал несколько зарифмованных строк:

…Он светоч знаний и науки;

До неба распростер он руки,

В воздушном шаре пролетел,

Затменье в небе он узрел…

— Тьфу, чушь какая, — едва удержался, чтобы не выругаться, Дмитрий Иванович, — давайте, едем дальше, у меня уже голова заболела от этого шума.

Кучер звонко щелкнул в воздухе кнутом, толпа расступилась, он шагом проехал до конца улицы, чтоб ненароком не зацепить кого, а потом, выехав на шлях, пустил коней рысью в сторону Боблово.

— Фу, слава богу, — глубоко вздохнул Дмитрий Иванович, — недаром говорят, что в жизни нужно пройти три главных испытания: огонь, воду и медные трубы. Вот эти самые трубы пострашнее первых двух будут. Многие, ох многие свои головы от радостей небывалых теряют, когда их начинают чествовать…

— Так ведь не просто так, а за дело, — перебил его сын.

— Знаешь, что я тебе скажу, не все дела мною еще переделаны, и если после каждого начнут вот так на тебя кидаться и ждать, что ты всех их обнимешь, перецелуешь, доброе словечко обронишь, точно голова кругом пойдет, обо всем на свете забудешь.

— Ладно скромничать… Не так часто тебя и чествуют, радовался бы, — с легким осуждением ответил Владимир.

— Да я и так радуюсь, разве не видно? Что жив остался, а то могли на части порвать, на кусочки. Вот тут вся бы моя слава и кончилась.

Но Владимир, хорошо знавший отца, видел, что ему приятно пусть и такое проявление чувств, к которому он действительно не привык. Ему чаще приходилось отстаивать свою точку зрения, а особенно открытия, которые он делал, а коллеги не желали признавать. И теперь он действительно перестал ждать признания, и эта беснующаяся толпа была для него в новинку, непривычна.

«А ведь настрой этих людей против любого, и тогда они кинутся на тебя и точно порвут тебя на части и будут считать себя правыми», — подумал он, но отцу ничего говорить не стал, не желая лишать его доброго расположения духа.

…В имении Боблово, которое много лет назад купил Дмитрий Иванович и все переделал здесь на свой лад, их ждали съехавшиеся друзья, желавшие отметить благополучный полет Дмитрия Ивановича и услышать от него, что называется, из первых уст рассказ обо всех приключениях.

Тут был его давний товарищ и ровесник Константин Дмитриевич Краевич, создавший своими руками несколько измерительных приборов, Илья Ефимович Репин, глубоко почитавший ученого и не раз обращавшийся к нему за советом для изготовления новых пигментов для живописи, и непременный Архип Иванович Куинджи, настойчиво проявлявший знаки внимания к жене Менделеева, Анне Ивановне, которая, впрочем, делала вид, что не замечает их. Менделеева это мало занимало, но он иногда подшучивал над другом, отчего тот обычно смущался, начинал отнекиваться, а потом все же признавался, что если бы не хозяйственные заботы, то из Анюты, как он ее называл, получился бы великолепный художник, и Дмитрий Иванович должен помнить об этом и ценить ее жертвенность.

Сама Анна Ивановна с двухгодовалыми близнецами находилась в соседней комнате и, видимо, не слышала, или сделала вид, что не слышала, как вошли муж и его сын, который после развода Менделеева с первой супругой, его матерью, решил жить с отцом. Анна Ивановна этому не противилась, зная, что голос ее не будет услышан и принят во внимание, а потом привыкла, что во время частых заграничных отлучек мужа рядом находится близкий человек, к которому всегда можно обратиться за помощью.

У них с Дмитрием Ивановичем родилось уже четверо детей, и у нее не всегда хватало сил уделять всем внимание. Да муж не особенно и настаивал на этом, тем более что в последнее время меж ними наступила непонятная отчужденность, которую ни тот, ни другой не спешили преодолеть.

Первыми к отцу бросились старшая Люба, а за ней и Иван, ожидавшие, как обычно, подарков, как это у них было заведено после возвращения отца из поездки. Но он, подхватив их на руки, лишь расцеловал и никаких подарков не последовало, а потому они, недовольные, тут же убежали обратно в детскую и в гостиную, где собрались взрослые, выходить больше не желали.

Наконец появилась и сама Анна Ивановна, церемонно подставила щеку для поцелуя, приняла у Дмитрия Ивановича верхнюю одежду и негромко спросила:

— Как все прошло? Я очень переживала…

— Началось худо, едва взлетел, а закончилось еще чище, чуть мужики на вилы не подняли. Приняли меня то ли за бомбометателя, то ли за беглого каторжника, едва успокоил их…

— Не может этого быть! — всплеснула она руками.

Гости, с которыми Менделеев успел, еще не сняв с себя пальто, торопливо поздороваться, тоже всполошились.

— Что за мужики? Что за вилы? — с удивлением спросил Краевич. — Надо об этом в полицию заявить, нельзя так оставлять.

— Наши мужики все могут, философски заявил Репин, — однажды меня тоже чуть не побили, за вора приняли.

— Подожди, Илья, знаем мы твои байки, до утра можешь рассказывать, пусть Дмитрий Иванович поделится впечатлениями, мне тоже интересно услышать, — остановил его сидевший чуть отдельно от остальных Куинджи.

— Да пустое это все, — не спеша садиться и прохаживаясь по комнате от стены к стене, отвечал хозяин дома, думая о чем-то своем. — Правильно Илья Ефимович говорит, наших мужиков, если их натравить на кого, так они и родную мать ведьмой назовут. Начнешь с ними разговаривать, и на все то у них свое мнение есть, когда он с тобой один на один говорит. А ежели толпой соберутся, такой галдеж устроят, хоть святых выноси. И вправду, стоит кому-то искорку недоверия пустить меж них, считай, все, пропал человек, на которого им укажут. Ведь как они конокрадов бьют без всякой жалости, до смерти, и никто их не остановит, а полиция даже не суется туда, знает — без толку, круговая порука и виновного ни за что не сыскать…

— А потом, поди, каются перед батюшкой, — успел вставить слово Репин.

— Может, и так, в душу к ним не заглянешь, — все так же отрешенно отвечал Менделеев.

— Нет, Дмитрий Иванович, — подошел к нему Краевич, — ты уж давай рассказывай все как есть. То, как ты пилота из корзины выкинул, мы все видели и, честно скажу, не на шутку за тебя испугались, как ты один с летательным аппаратом справишься. А вот про мужиков с вилами как-то не подумали. А ведь действительно, за кого они тебя там приняли?

— Меня сегодня кем только ни называли: и батюшкой и каторжником, и еще непонятно кем. Так что теперь сам не знаю, кто я есть на самом деле, — улыбаясь, ответил Менделеев.

— Вот-вот, — вновь влез в разговор Репин, — я, когда зарисовками твоего полета занимался, ко мне недоросль лопоухий пристал, гимназистик, пытать начал: зачем это попа на небо запускают.

— Нет, тут вопрос серьезный, — потряс указательным пальцем Куинджи, — а если правда на вилы бы его подняли? Мало ли что им могло померещиться.

— Да все обошлось, вы лучше послушайте, что я увидел, когда Луна Солнце закрыла. — Дмитрий Иванович с жаром принялся рассказывать о своих ощущениях, которые он испытал во время наблюдения затмения.

Но в присутствии жены он и словом не обмолвился о неполадке клапана, и как он ее устранил, зная, что потом, когда они останутся наедине, она будет отчитывать его, как обычно, что он только о себе и своей науке думает, а о детях должен заботиться кто-то другой.

Он мельком бросил взгляд на супругу, стоявшую в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и понял, она и так обо всем догадалась. И это было не в первый раз. Он порой диву давался ее проницательности. Для него это была загадка, которую с помощью известных ему приборов разгадать невозможно. Другой такой женщины он просто не знал, а потому даже слегка побаивался ее предвиденья и не раз убеждался, как она может что-то знать наперед.

Может, потому и возникло отчуждение меж ними, что он не привык делиться всем, что с ним случалось, а она как-то распознавала, догадывалась и одним-единственным вопросом могла повергнуть его в смятение, отчего он начинал злиться, топать ногами и старался поскорее закончить разговор, чтоб остаться одному.

Вот и сейчас Анна Ивановна, наблюдая за всем происходящим, хорошо понимала, что муж ее был на волосок от гибели, в очередной раз искушал судьбу, но опять же спорить с ним и что-то советовать было бесполезно. Он всегда поступал по- своему, не слушал ее советов, и постепенно она ушла в себя, затаилась, старалась не думать о плохом, но черные мысли сами лезли ей в голову, она отгоняла их, но совсем перестать думать о неизбежном не могла.

Впрочем, выбора у нее не было и оставалось мириться и как-то обустраивать свою жизнь, понимая, что за нее это никто не сделает. Неожиданно раздался громкий стук в дверь. Владимир кинулся открывать, на пороге стоял курьер с сумкой через плечо и громко спросил:

— Где я могу видеть профессора Менделеева?

— Здесь я, вот он, — сделал несколько шагов по направлению к нему Дмитрий Иванович, — а что случилось?

— Депеша из канцелярии его императорского величества. — И он протянул большой конверт с гербовой печатью и почтительно вручил его хозяину дома.

Когда он вышел, в гостиной ненадолго повисло молчание. Анна Ивановна побледнела, ей едва не сделалось дурно, поскольку, по ее мнению, ничего хорошего эта депеша предвещать не могла. Остальные тоже молчали, и лишь Дмитрий Иванович вертел здоровенный конверт в руках, а потом сунул сыну и попросил вскрыть. Тот извлек толстый лист александрийской бумаги с золотой короной наверху.

— Читай, — попросил отец, — а то мне очки доставать не хочется.

И Володя прочел:

— Его высокопревосходительству, статскому советнику профессору Дмитрию Менделееву приглашение на торжественный ужин, посвященный Тезоименитству Его Императорского величества… — Володя остановился и добавил скороговоркой: — Тут еще подписи какие-то стоят. Читать?

Дмитрий Иванович махнул рукой, дав понять, не нужно, и стал ждать, что скажут другие сидящие в комнате.

Первой подала голос Анна Ивановна:

— Надеюсь, профессора приглашают вместе с супругой?

— Не знаю, не знаю, — хитро прищурился Менделеев, — боюсь, что мой визит туда придется отложить.

— Это еще почему? — встрепенулась она.

— На следующей неделе мне предстоит отбыть на Дон. Просят дать справку о залежах каменного угля, что там с незапамятных времен находят. Так что визит во дворец придется отложить. Да я и рад тому, представляю, как там в меня будут пальцем тыкать, словно в павлина какого редкого. Не той породы, чтоб шутом становиться.

Слова мужа расстроили Анну Ивановну, которая с радостью восприняла приглашение во дворец и уже перебирала в уме, какие наряды подойдут к этому случаю.

— Я же говорила, ты можешь думать только о себе, — едва сдерживая слезы, в сердцах проговорила она и, резко повернувшись, ушла в детскую, громко хлопнув дверью.

— Да, именно этого я и ждал, — задумчиво глядя в окно, проговорил ей вслед Менделеев.

Часть восьмая

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПРОШЛОЕ

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века,

По воле Бога самого,

Самостоянье человека,

Залог величия его.

А. С. Пушкин

Глава первая

В конце июня 1889 года Менделеев наконец-то решился на несколько дней заглянуть в родной город, где он не был со дня своего отъезда на учебу в Петербург. Выходило, что ровно полвека. К тому времени он стал всемирно известным ученым, ему самому 65 лет, а потому встреча его горожанами была торжественная, будто город посетил кто-то из лиц царствующего дома или высокий сановник.

На берегу Иртыша, куда должен был причалить небольшой пароходик, на котором прибывал из Тюмени старый тоболяк, построили небольшую деревянную арку, увитую лентами и гирляндами из цветов, на деревянном помосте приближение судна ждали городской голова и губернский полицмейстер. Были и обычные обыватели, прознавшие о прибытии почетного гостя.

Особо выделялся энергичный местный предприниматель Александр Андрианович Сыромятников. Он родился как раз в год отъезда Дмитрия Ивановича из Тобольска, а потому никого из его родственников не застал, но зато, развив бурную деятельность и продолжив дело отца, сумел скупить в городе ряд обывательских домов и бывшую стекольную фабрику в селе Верхние Аремзяны, некогда принадлежащую предкам матери Менделеева — купцам Корнильевым.

Правда, сама фабрика сгорела, восстанавливать ее он не собирался, а потому он построил там поташный завод, на котором сжигал местные леса, продавал поташ, на чем имел неплохую прибыль. Сейчас ему было очень важно установить дружеские отношения с известным ученым, который был связан со многими известными промышленниками России, чтоб через него попытаться наладить поставку своего сырья из Сибири в центр страны. Были у него к прославленному земляку и другие вопросы, но он пока не решил, стоит ли их задавать, поскольку не знал, насколько удачным будет его знакомство с гостем, о котором ходили самые разнообразные слухи.

Наконец послышался гудок парохода, и через некоторое время борт судна плавно ударился о причал, матросы ловко замотали канаты вокруг кнехт, сбросили трап, и по нему спустился пожилой мужчина с сосредоточенным лицом и внимательным взглядом порядком выцветших, некогда голубых глаз в своей неизменной широкополой шляпе, опирающийся на ручку нераскрытого зонта. Он принял из рук одного из встречающих традиционные хлеб-соль, отломил небольшой кусочек, сказал:

— Узнаю родной вкус, его ни с чем не перепутаешь.

Хотели уже было пройти к пролетке, поджидавшей его, но тут слух Менделеева привлек жалобный скрип пил, доносящийся со стороны расположенной на берегу лесопилки, принадлежащей все тому же купцу Сыромятникову. На ней трудились арестанты из местных тюрем, и, по сути дела, это была бесплатная рабочая сила, чем купец без зазрения совести пользовался благодаря своим обширным связям и знакомствам.

Пока Менделеев рассеянно выслушивал торжественные приветствия в свой адрес, его взгляд так и притягивала та самая лесопильня, где мелькали в воздухе двуручные вертикальные пилы, которыми арестанты, один из которых находился наверху огромных козел, а другой внизу, распиливали толстенные хвойные бревна на плахи и брусья. Наконец приветственные выступления подошли к концу, и слово предоставили самому Дмитрию Ивановичу. Всем было интересно, что он скажет, вступив на родную землю, а более всего каждое его слово ловили местные журналисты из двух конкурирующих газет, стремящихся давать на своих страницах материалы с абсолютно противоположными взглядами на одно и то же событие.

Но ученый, словно предвидя это, разочаровал их, поскольку всего лишь поблагодарил за встречу, извинился, что не мог раньше приехать в Тобольск из-за своих дел, тем более что не так давно похоронил старшего сына, и спросил разрешения пройти на ту самую лесопилку, которая его почему-то так заинтересовала.

Представители печатного слова лишь переглянулись, поскольку они ничем особенным не могли порадовать читателя, кроме сухих строк о прибытии в город их земляка, и покорно потащились вслед за всеми по топкому берегу, надеясь, что, может быть, там им удастся услышать «живое слово» из уст великого ученого.

Но более всех был удивлен сам хозяин лесопилки купец Сыромятников, который еще час назад не мог даже себе представить, что его скромное предприятие вдруг заинтересует прибывшего гостя. Поэтому он пристроился рядом с ним, норовя попасть ему в шаг, спросил:

— Извините, ваше высокопревосходительство, чем вызван ваш интерес к этому производству?

— А вы, собственно говоря, кто будете? — не спеша отвечать на его вопрос, в свою очередь, поинтересовался Менделеев, с подозрением косясь на так и липнувшего к нему купчика. По правде говоря, он сразу заметил и выделил его среди других встречающих, едва лишь вступив на берег. Тот не нашелся сразу что ответить, но потом, спохватившись, представился:

— Почетный потомственный гражданин Тобольска, купец первой гильдии Александр Сыромятников.

Дмитрий Иванович замедлил шаг, повернулся в его сторону и ответил с привычной для него ехидцей в голосе:

— Неужто тот самый Сыромятников, что имение моих предков за гроши перекупил?

Другой бы на месте того растерялся, но тобольского купца это нимало не смутило, и он тут же парировал:

— Неужто, ваше высокопревосходительство, лучше было, ежели бы оно бесхозным стояло и местные крестьяне творили бы там, что хотели?

— И что же они там такого творили бы, позвольте полюбопытствовать, — в свою очередь пытался прижать того к стенке ученый. Но купец, словно пойманная щучка, легко в руки не давался и ловко вывернулся, ответив:

— Неужто вы не слышали, как они остатки вашей усадьбы хотели растащить, школу перестали содержать, порубкой занялись, землю, не на них записанную, распахивали…

— А вы, значит, спасли все, за что я должен быть вам премного благодарен? Прощу простить меня великодушно, но благодарности не дождетесь. Не верю я, будто бы русский купец собственную выгоду упустит. Не та порода. У вас, как мне известно, там поташный завод, а поташ нынче в цене, только позвольте полюбопытствовать, где вы сырье для него добываете?

Вот тут Сыромятников не на шутку испугался, потому как вел порубки леса не совсем законно, и порой его артельщики вырубали леса, ему не принадлежащие. Но и эти прегрешения сходили Александру Андриановичу с рук, поскольку с местным начальством он умел найти общий язык. Но вот коль о его проделках стало известно ажно в самой столице, как выходило со слов Менделеева, тут было чего опасаться.

— Так на поташ строевой лес не нужен, — попытался он оправдаться, — так, отходы разные. Ветки там, вершинник, чурки комлевые, даже коренья идут. А добрый лес на распиловку пускаю. Народ то у нас строиться начал, тес и плахи до зарезу всем нужны. Вот я лесопилку прямо здесь на берегу и наладил. — И он махнул рукой в сторону штабелей бревен, куда они и направлялись.

— Так это, значит, тоже ваше хозяйство, — удивился Менделеев, остановившись:

— Вот это размах, я понимаю…

— Еще у меня в верховьях речки Курдюмки мельница поставлена. Да там же солодовня, квас и пиво произвожу, ну и, само собой, солод, все от меня идет, — самодовольно перечислил свои владения Сыромятников. Правда, чтоб совсем не зарываться, промолчал, что, кроме того, владеет, дюжиной лавок, рыбными ловлями на Севере, правда, записанными на другое лицо, не меньше десятка доходных домов, не говоря уже о ценных бумагах и страховых займах на всех членов своей семьи.

— Похвально, похвально, — то ли с одобрением, то ли с осуждением кивнул ему в ответ Дмитрий Иванович, — только мне одно непонятно: почему вы работников своих совсем не жалеете?

— Не понял, что вы этим сказать изволите? — озадаченно переспросил его Сыромятников.

— А то и имею, что по всей стране лесопилки давно переведены на паровую тягу, а в худшем случае водяные колеса пилы крутят; а уж у самых отсталых на то кони приспособлены. А у вас, как погляжу, все по старинке, мужики пилами машут, а потом глазами маются. Опилки то сверху прямо на них и сыплются. Не жалко вам их?

— Так пусть глаза не пялят кверху, — зло ответил купец, показав тем самым свое истинное отношение к тем, кто находился в его подчинении. — Да и чего же их жалеть, коль все они из числа арестантов? — отвечал он и тут же пожалел, что проговорился. Но было поздно, и Менделеев, услышав про арестантов, тут же поймал его на этом.

— Как вы сказали? Арестанты, значит? Весьма интересно, весьма. Из местного централа, как полагаю?

— Да разные тут… — попытался оправдаться Сыромятников, — только несколько из них, у которых срока небольшие…

— А кто ж за ними надзор осуществляет? Что-то я ни одного конвоира поблизости не вижу, — оглядевшись вокруг, продолжал припирать его к стенке Менделеев.

— Так то мои люди охрану держат, и все при оружии. Вон видите, стоит один, — показал он рукой в сторону угрюмого мужика, подпиравшего плечом столб навеса у лесопилки. Эй, Васька, подь сюды! — крикнул он.

Тот неохотно, вразвалку, зло поблескивая глазами, подошел на зов, снял с головы шапку, слегка поклонился и спросил:

— Чего изволите, Александр Андрианович?

— Да вот, его высокопревосходительство господин Менделеев интересуется, как у нас за арестантами пригляд поставлен…

Тот сходу понял, о чем речь, и с готовностью пояснил:

— А чего за ними приглядывать, и так не сбегут, они нас меченые. Да и кормят их здесь прямо на берегу. Чего им бежать, все одно ни кола ни двора не имеют…

— Весьма интересно, — оживился Менделеев, — и как же вы их метите? Насколько мне известно, клеймить преступников запрещено более ста лет назад, а у вас, значит, о том ничего неизвестно?

— Да нет, вы не так поняли, — встрял Сыромятников, — никто им никаких отметин не ставит, просто на одежде метка особая пришита, по которой их узнать можно. Да и правильно Васька сказал, чего им куда-то бежать, когда они в сытости живут, получше многих.

— Ну, тут извольте с вами не согласиться, покачал головой Менделеев, — хотя мое ли это дело. Пусть тюремное начальство само решает, а я о другом хотел спросить. Вот, гляньте, тут в Иртыш речка впадает, когда-то, насколько помню, здесь небольшая плотника стояла, и мы, гимназисты, частенько сюда с занятий по весне сбегали, на ледоход поглядеть. А теперь ее нет, хотя, ежели старания приложить, можно было на ней лопастное колесо поставить, а от него привод сделать, чтоб диск крутил. Дальше совсем просто: станок на подшипниках, рельсы, чтоб бревна подкатывать под циркулярную пилу. Уразумели? — повернулся он к Сыромятникову.

— Разрешите пояснить? — просиял купец, словно выиграл сто рублей по лотерейному билету. — Извольте заметить, плотинки, о которой вы говорите, здесь, насколько мне известно, никогда не было. Это же речка Абрамовская, раньше ее Монастыркой звали. А та плотинка, о которой вы изволили вспомнить, жива и здорова, но… как раз возле моей нынешней конторы находится. И речка там в Иртыш другая впадает, Курдюмкой испокон веку зовется, — ехидно улыбнулся он. И затем продолжил:

— Но водяное колесо ни там, ни здесь ставить никак нельзя, поскольку маломерные суда в устье речек заходят. Поставь я здесь колеса, о которых вы речь ведете, назавтра все бы рыбаки бунт устроили и на меня в суд подали. Со мной и так полгорода судится, сплошные издержки. За что ни возьмусь, народишко у нас, знаете, какой гнилой — тут же в суд бегут. А теперь суды новые, не то что раньше, как мне старики рассказывали. Они, суды эти, нас, тех, кто делом занят, ой как не любят, и все мало-мальские, никем не проверенные жалобы норовят против меня и другого городского купечества в ущерб задуманному повернуть.

Сторож Василий, поняв, что ему лучше не присутствовать при начавшемся разговоре между господами, отошел обратно, а Менделеев, убедившись, что спорить с купцом смысла не имеет, махнул рукой и на этом хотел было закончить разговор и намеревался пройти к поджидавшему его экипажу для проезда в город, но все же не выдержал и, подойдя к Сыромятникову вплотную, прямо в лицо ему выпалил:

— Вы, верно, думаете, будто бы один такой на свете? Знаете, куда я отсюда ехать собираюсь?

— Вроде как на Урал, насколько мне известно, — растерялся было Сыромятников, поскольку за всеми делами не успевал прочесть газеты, хотя ранее в них сообщалось о предстоящей поездке известного ученого на Урал с целью обследования горно- металлургических предприятий, а его приезд в Тобольск — то была его личная инициатива.

Менделеев понял, что купцу неизвестна истинная цель его поездки, и продолжил:

— Так я вам скажу. Мне предстоит осмотреть несколько уральских заводов, где, как читал в отчетах, примерно та же картина, что и здесь. Везде подневольный труд, кайло да лопата, ну, тачки там, которые у рабов в Древнем Риме еще были, носилки, лошадки, само собой, полудохлые и работяги на мизерной оплате. А вот в Германии или там во Франции, я уж про Англию и Америку молчу, там давным-давно машины приспособлены: хоть железо ковать, хоть ту же древесину пилить, электричество везде подведено. А у нас что?

— Так есть у нас электростанция, тоже неподалеку от моего дома стоит, и лампочки в доме моем горят, когда надо.

— Так что же вы его сюда, на ваше производство, электричество не подвели? — задал вопрос Менделеев — А опил, что в кучах свален, его же можно на тот же поташ пустить, на удобрения, в конце концов, а у вас он сгниет.

— Ну, вы и хватили, ваше высокопревосходительство, мне, дай бог, с моими делами разобраться, а вы вон куда завернули, и тем займись, и этим займись, на все деньги нужны…

— А вас их нет, можно подумать, улыбнулся Менделеев, — ладно, давно понял, кнутом обуха не перешибешь, тут что-то иное нужно. Но неужто вам мужиков не жаль? Вы же сами, как понимаю, ни разочка ту пилу не тягали…

— Ошибаетесь, — ответил ему на это купец, — видать, плохо знаете, с кем дело имеете. — И он живо скинул с себя прямо на землю верхнюю одежду, сверху положил нарядный картуз, поплевал на ладони и отправился к лесопильным козлам, где отстранил от пилы нижнего пильщика и двумя руками ухватился за ручки, крикнув:

— А ну, давай изо всей мочи, как умеешь! — И начал сноровисто водить пилой вверх-вниз, не обращая внимания на сыплющиеся сверху на него опилки, вмиг сделавшие его похожим на сказочного лесовика.

Остальные рабочие, увидев, как одного из пильщиков сменил их хозяин, бросили заниматься своим делом и с удивлением смотрели, как тот ловко и сноровисто орудует пилой, словно занимался этим всю жизнь. Подтянулась к ним и остальная делегация встречающих, стоявшая до этого чуть в стороне, чтоб не мешать разговору профессора и местного воротилы. Первым заговорил городской голова:

— Да, Дмитрий Иванович, таков он у нас, купец Сыромятников. Бывало, начнешь с ним о чем говорить, ну барыга барыгой, только о своей мошне надумает, а как посмотришь, когда он сам лошадей запрягает, а иногда и правит ими, то начинаешь думать немножко иначе…

— Тут вы правы, спорить не буду, — ответил ему Менделеев, — русский купец, что из крестьян вышел, он на все руки мастер. И, как правило, xитpoван великий, своего нигде не упустит, а на круг что выходит? Он и рыбу ловит, и муку продает, доход какой- никакой имеет, а все по-дедовски, по старинке. То, как наши крестьяне: поле засеяли, урожай какой-никакой собрали, чтоб до весны прокормиться и на посев оставить, а излишки — на продажу, а много ли их, излишков тех? Да курам на смех. Новую обутку справить, деткам на петушки, ну еще там по мелочи. А прибыток то где от трудов его, чтоб капитал в оборот пустить? Вот и нет его, и быть не может, пока каждый о себе думать будет.

— А что же вы предлагаете, — удивился тот, — так испокон веку было, нашего мужика не своротишь, да и климат у нас, сами знаете, какой, много ли тут заработать можно?

Менделеев внимательно посмотрел на городского голову, не зная, стоит ли продолжать с ним разговор на эту тему, и решил, что предлагать ему что-либо бесполезно, все равно не поймет, а если и поймет, то все одно вряд ли пустит это на совместную пользу, и потому со вздохом ответил:

— Согласен, чего зря воздух сотрясать, когда все у вас и так ладно да складно, поехали в город, мне бы отдохнуть с дороги.

Встречающие его представители власти начали шушукаться меж собой, стараясь понять, чем их высокий гость недоволен, и сочли за лучшее проводить его до места ночлега и там распрощаться.

Менделеев глянул еще раз на Иртыш, на потускневший крест колокольни, памятный ему с детских лет, и спросил у стоящего неподалеку полицмейстера:

— Где мне лучше будет остановиться, не подскажете?

— Для вас приготовлена комната в доме купеческой вдовы Фелицитаты Васильевны Корниловой. Она сама неважно себя чувствует, поэтому на пристань решила не приезжать, но ждет вас.

— Вы не оговорились, именно Корнилова? А то моя матушка носила почти такую же фамилию…

— Тут я вам ничем помочь не могу, вы уж у ней самой поинтересуйтесь, может, и впрямь в каком-то родстве с вами состоит, а пока прошу садиться, извозчик дорогу знает, а мы следом поедем, — развел руками полицмейстер.

Он попытался подсадить Менделеева в коляску, но тот оттолкнул его руку и, опираясь на зонт, взобрался наверх. Извозчик убедился, что пассажир его на месте и тронул вожжи. Следом за ними ехала небольшая процессия из трех экипажей, и сидящие в них люди не знали, как подступиться к столичному светилу, поскольку у каждого из них были наготове свои к нему вопросы, которые им хотелось задать, но, как это сделать, они не представляли.

И лишь купец Сыромятников, вошедший в азарт и не умевший бросать дело, сделанным наполовину, все так же легко помахивал пилой, не заметив исчезновение остальных гостей во главе с прибывшим профессором. Когда бревно было допилено до конца и от него отвалилась очередная плаха, он выпустил ручки пилы, смахнул с себя опилки и поглядел по сторонам.

— Куда ж все подевались то? — с удивлением проговорил он.

— Так уехали, — с готовностью ответил один из работников.

— Вот так всегда, только за дело возьмешься, а все уже разбежались, никому неинтересно, все куда-то спешат, чем-то заняты. Да наплевать на них, а ты чего стоишь, — повернулся он к стоявшему рядом пильщику, — давай начинай сызнова, а то давеча опять в норму не уложитесь.

— Мы свою норму знаем, — сквозь зубы отвечал тот, — не переживайте, ваше степенство, уложимся…

— Да пропади все пропадом, — зло выругался купец, — за что ни возьмусь, одни только упреки и слышу. А мне что, больше всех надо? — И с этими словами он пошел к реке, чтоб помыть разгоряченное лицо и сполоснуть горящие после работы ладони.

Глава вторая

Коляска с почетным гостем быстро достигла дома купцов Корниловых, фасадом смотревшего на плац-парадную площадь, часть которой теперь была густо засажена деревьями, а с другой стороны особняка возвышался дом губернатора, который сохранился в памяти Дмитрия Ивановича, как нечто величественное и монументальное. Чуть дальше находилась Богородицкая церковь, а наискосок от нее городской почтамт, куда он часто сопровождал свою мать, регулярно отправлявшую письма своим дочерям и знакомым.

У дверей корниловского дома его встретил швейцар в ливрее и с поклоном распахнул высокую резную дверь, приглашая пройти внутрь. Взору Менделеева предстала большая мраморная лестница, устланная красной ковровой дорожкой и украшенная большими вазами с цветами. Швейцар принял у него пальто и шляпу и предложил подниматься наверх, где его поджидала хозяйка.

— Младшие господа в отъезде, так что будете дело иметь с самой Фелицитатой Васильевной, — пояснил он.

Менделеев поблагодарил и стал неспешно подниматься наверх, одновременно разглядывая акварельные рисунки, развешенные по стенам. На втором этаже дверь была открыта в большой зал с колоннами, в глубине которого виднелся рояль, а вдоль стен стояли диваны, судя по всему, местной работы.

Навстречу ему вышла невысокого роста женщина в капоре на голове, близкая ему по возрасту, но живые и умные глаза говорили о том, что возраст ей не помеха, а, скорее, наоборот, дает право и возможность разбираться в людях и руководить торговым домом, основанным когда-то ее мужем.

Дмитрий Иванович поклонился, приложился к руке хозяйки, протянутой ему навстречу, и, улыбнувшись, спросил:

— Не боитесь постороннего к себе в дом пускать?

В ответ услышал звонкий, почти девичий смех, а потом, закончив смеяться, Фелицитата Васильевна ответила:

— Знали бы вы, гость дорогой, с каким народом мне дела вести приходится, наверняка удивились бы. Тут тебе и прохиндеи разные, и политические, и уголовные, всяких хватает. А вот приличных людей встречать редко приходится.

— Но это как посмотреть, — попытался ей возразить Дмитрий Иванович, — мне тоже разный народец по жизни попадался, но иной каторжник, я уж политических не трогаю, десятка наших чиновников стоит. Вот тех действительно бояться надо, пока они вас до нитки не обобрали…

— Да что мы стоим, присаживайтесь, сейчас холодную закуску принесут, а попозже и горячее велю подавать. — И она громко крикнула в глубину зала: — Глафира, неси все, что положено.

Они сели в углу, где стоял небольшой столик, и Менделеев, чтоб как-то начать разговор, спросил:

— Пока по лестнице поднимался, занятные рисунки видел. Мне многие наши живописцы знакомы, а тут никак не мог определить, чьи работы.

Он заметил, что лицо хозяйки дома буквально расцвело от удовольствия, и она пояснила:

— То мой сынок старший, Иван Иванович, себя пробует. Он еще и музыку пишет. — Она кивнула в сторону рояля. — В кого пошел, не знаю. Но я не против. С коммерческими делами пока сама справляюсь.

— Я слышал, у вас пароходство одно из самых больших в Сибири: и в Тюмени, и в Томске, и даже в Барнауле конторы имеются.

— Все так, то муж мой покойный начинал, а после его смерти на мои плечи все заботы легли. Не скажу, чтоб легко, но грех жаловаться, кой-какой доход имеем, а как дальше все повернется, одному Богу известно. — И она набожно перекрестилась на большую темную икону, висевшую на противоположной стене.

— Всегда говорил, что только сибирские женщины способны на такие подвиги. Ни в Европе, ни в Америке такого не встретишь. Да и в самой России большая редкость. Помнится, матушка моя, царство ей небесное, когда отец болеть начал, одна с фабричными управлялась и на нас времени хватало. Сама обеды варила, белье штопала, по судам ходила, когда мужики очередную жалобу на нее насылали…

— И не говорите, — подхватила хозяйка, — вреднючий народ у нас в Сибири подсобрался. Чуть чего, или губернатору, а то сразу в Петербург бумагу шлют. Это потому, что политических много и в городе, и по селам живут, они и мутят, учат не тому, чему надо. Взять того же Сыромятникова, он ведь из столицы сюда под надзор был сослан, но потом остепенился, делом занялся, человеком стал. А как вспомнить, что раньше творил, не верится, что умный человек мог такими делами заниматься.

Менделеев с удивлением слушал ее рассказ, потому как совсем недавно говорил с самим Сыромятниковым и никаких крамольных слов от него не слышал, а потому спросил:

— Это тот самый, у которого лесопилка на берегу?

— А то кто еще, он и есть, другого такого не найти, баламут и вертопрах.

— И что ж такого он творит, что вы о нем такой отзыв даете?

— А что вся нонешняя молодежь творит? — с готовностью подхватила, судя по всему, привычную для нее тему хозяйка дома. — В политику лезет, новых порядков хочет. Он, как в Тобольск вернулся, всех политических вокруг себя собрал, работу им дал. Мало того, газету выпускать начал, «Сибирский листок» назвал. Ладно, что не листовка. Вот и печатал там все, что на ум придет.

Менделеев слушал ее сетования и в душе усмехался, но виду не показывал, чтоб тоже не попасть в число вольнодумцев, и прикидывал, куда бы направить разговор, чтоб избежать опасной темы. Но Фелицитата Васильевна и сама, как видно, не хотела лишний раз касаться болезненного для нее вопроса, а потому спросила:

— Вы надолго к нам? Тут про вас разное говорят, будто бы с ревизией прибыли, начальство побаивается, как бы не доложили потом в столицу обо всем, что у нас творится.

— Полноте, какая ревизия? Мне нужно для работы кой-какие данные собрать о вырубке лесов, об отлове рыбы, о запашках, сколько хлеба собирают. Одним словом, сухая цифирь.

— Не скажите, смотря как эту цифирь повернуть. Иная цифирка может начальственному лицу должности стоить, а то и под тюремный срок подвести.

В это время горничная девушка вкатила столик, уставленный различными закусками, и начала расставлять перед Дмитрием Ивановичем. На тарелках была холодная говядина, заливная осетрина, соленые огурчики, тушеный картофель, соленые грибочки и прочие сибирские деликатесы, о существовании которых он почти забыл.

— Ну, матушка, благодарствую, уважили старика, даже мечтать не мог о таком угощении.

Фелицитата Васильевна хитро улыбнулась и ехидно спросила:

— Чего ж так редко на родине бываешь, вот когда бы сильно соскучился, давно б приехал, У вас, в Петербурге, поди, одни заморские кушанья подают, а что такое настоящая еда, давно забыли…

Менделеев хотел было возразить, но счел за лучшее согласиться, потому кивнул головой и попросил:

— А чайку заварить можно будет?

Горничная посмотрела на хозяйку, на что та недоуменно ответила:

— Так я думала, вы под хорошую закуску рюмочку-другую примете водочки или коньячку, а вам, оказывается, чай подавай.

— Нет, простите великодушно, но, кроме вина хорошего, другие напитки не приемлю. А чай для меня наипервейшее средство взбодриться с дороги.

— Как скажете, а то, глядишь, и я бы с вами рюмочку пригубила, а одна не стану. Неси чай гостю, — кивнула она горничной.

Едва Менделеев приступил к еде, как позади них распахнулась дверь, и в зал вошел купец Сыромятников, а следом за ним мужчина лет тридцати, с лихими, чуть завитыми, усиками. Они подошли к ним, при этом Менделеев заметил, что Фелицитата Васильевна сжала губы и наморщила лоб, пытаясь сдержать неудовольствие от появления незваных гостей, но промолчала.

— Прошу меня извинить, уважаемая хозяйка, и вы, Дмитрий Иванович, но в силу обстоятельств нам не удалось договорить, а потому явился с предложением: не хотите ли родные места посетить? Это я про Аремзянское село говорю.

Он словно читал мысли Менделеева, который едва ли не каждый день вспоминал детские годы, проведенные в имении родителей, когда у него не было никаких особых забот, кроме как лазать с деревенскими мальчишками по лесам и оврагам, купаться в речке, удить рыбу. И все это крепко врезалось ему в память, хотелось повторить, но он понимал, подобное невозможно, и тем не менее не мог подавить в себе желания хоть разок побывать в тех краях. Поэтому он с готовностью ответил:

— Это вы точно говорите, очень хотелось бы. Думал извозчика нанять, одному поехать, а тут вы с лестным предложением, не могу отказать.

— Вот и чудненько, — просиял Сыромятников, — как надумаете, отправьте кого-нибудь ко мне в контору с запиской, подъеду, как прикажете.

Он собрался было уходить, но Фелицитата Васильевна не преминула подколоть его:

— Вы, Дмитрий Иванович, лучше бы не связывались с ним, сумасбродом этаким, начнет вас агитировать да и вовлечет какую- нибудь аферу…

— Тут вы не правы, — не дал ей договорить Сыромятников, — не далее как час назад гость ваш пытался меня сагитировать, и премного в том преуспел.

— Это о чем вы? — удивленно спросила Корнилова. — Ни за что не поверю, на вид солидный человек, а тоже с агитацией? Нет, врешь ты все, Алексашка.

Менделеев и Сыромятников, не сговариваясь, захохотали, чем окончательно ввели хозяйку в смущение.

— Правду он говорит, — пояснил Менделеев, — я ему давеча советовал электричество на лесопилку провести, ежели плотину там поставить нельзя, а то куда годно, в наше время вручную бревна пилить.

Но Фелицитата Васильевна не стала вникать в подробности и отмахнулась, нетерпеливо заявив:

— Да его не своротишь, он упрямец тот еще, все на свой лад делает. Я ему тоже советовала пароходным делом заняться, а он не желает.

Сыромятников хотел что-то возразить, но Менделеев решил взять инициативу в свои руки и неожиданно принял сторону купца-вольнодумца, заявив:

— А ведь он, как ни странно, прав. По моим подсчетам, на всех сибирских реках даже избыток пароходов, с одной стороны, хорошая конкуренция, но с другой — использовать их можно лишь четыре-пять месяцев в году, и то не на всех реках. Тура, к примеру, уже настолько обмелела, что не всякая баржа пройдет. Давно пора в Тобольск железную дорогу тянуть…

— Эк вы хватили, то дело серьезное, наши купцы вкладываться ни за что не будут, а государству до Сибири дела нет, — успел вставить слово Сыромятников.

Второй пришедший с ним мужчина стоял молча и в разговор не вступал. Менделеев, несколько раз взглянув на него, так и не мог понять цели его присутствия.

Зато Фелицитата Васильевна, поняв это, пояснила:

— То мой жилец и помощник в благотворительных делах Николай Павлович Анцеров. Он коммерческих дел не касается, зато умница великий и душа-человек.

Тот в ответ поклонился Дмитрию Ивановичу и смущенно ответил:

— Вы, как всегда, преувеличиваете мои возможности. Я к вам заглянул, поскольку вы сами приглашали о каких-то делах поговорить, но, вижу, не к месту, пойду, наверное.

— Совсем из ума выжила, забыла о приезде дорогого гостя. Прошу простить старую. Но ты, Коленька, оставайся, ты нам не помеха. Это Алексашка у нас, как угорелый, по всему городу носится, а ты человек степенный, посиди с нами, стариками, может, зачем и понадобишься.

Анцеров покорно вздохнул и присел на краешек кушетки, так и не сказав больше ни слова. А Менделеев меж тем продолжал развивать свою мысль:

— Я понимаю, железная дорога — дело будущего, а что я хотел сказать… Недавно был в который раз в Закавказье, на нефтяных разработках. И что вы думаете? Одни иностранцы там хозяйничают, русских промышленников на пушечный выстрел не подпускают. А дело то прибыльное! Нефть, она почти что задаром достается, глубина залегания небольшая, фонтаны на несколько саженей вверх струю выбрасывают, все вокруг бесценным продуктом залито, живность губят, а пока они раскачаются, оборудование привезут, там, глядишь — и нефть кончится. Спешить надо, а им до этого дела нет. Вот если бы туда кто вложился, я бы в правительство с ходатайством вошел…

Сыромятников слушал его с удивлением, а когда Дмитрий Иванович остановился, чтоб перевести дух, то он, обращаясь к ученому, спросил:

— А вы откуда знаете, что я там товарищество сколачиваю и уже немалые деньги потратил на закупку того самого оборудования, о котором вы речь ведете?

Тут пришла очередь удивляться Менделееву:

— Да что вы говорите, даже не слышал о таком. А что за товарищество? Хотя, понимаю, об этом говорить непринято, но тогда, тем более, как в Аремзяны поедем, вот по дороге и обговорим все.

— Согласен, — протянул ему руку Сыромятников, — спасибо, что выслушали и поддержали. А сейчас разрешите откланяться, меня и впрямь дела ждут.

— Да уж беги, беги, пострел ты этакий, — шутливо, словно родного, напутствовала его Фелицитата Васильевна. — Однако ты молодец, не ожидала, вон куда рванул, на Кавказ! Никогда бы не подумала. Была б помоложе, глядишь, составила тебе компанию, а теперь что об этом говорить…

Сыромятников поклонился и вышел. А Корнилова, посмотрев ему вслед, добавила:

— Правильно говорят, Сибирь, она всех лечит и ума прибавляет, а кто того не понимает, тот дурак. С таким ничего не поделаешь. Вон, Николай Павлович из семьи ссыльного происходит, мать его, насколько мне известно, тоже здесь родилась, пока отец по той же причине, за какие-то прегрешения свои в Сибири служил. И ничего, не хуже иных столичных дело свое знает, одни благодарности и награды от начальства имеет. Если дальше так пойдет, дворянство получит. Тогда ему везде дорога открыта. А все почему, потому как в Сибири ума-разума поднабрался. Вас ведь тоже, Дмитрий Иванович, Сибирь многому научила…

— Скрывать не буду, — согласился Менделеев, — если бы не Тобольская гимназия да не учителя, что в нас души не чаяли, служил бы где-нибудь писарем, а то и приказчиком. И к науке бы ни за что не подступился. А тут, как погляжу, народ с размахом жить начал. И художники, и музыканты, и деловые люди не хуже, чем в столице.

— Да, Николай Павлович еще и на сцене выступает, в пьесках играет. С его то внешностью, голосом и манерами любой театр с руками оторвал бы, — улыбнулась она своему постояльцу, который от ее слов густо покраснел, пытался было что-то возразить, но она остановила его:

— Не скромничай, Коленька, прочти нам лучше что-нибудь…

— Да как-то неловко, не готов я.

— Не откажи нам, старикам, потешь душу. Помнится, однажды ты стихи читал, только не помню, кто автор, у меня аж слезу прошибло.

Николай Павлович понял, что ему не отвертеться от просьбы своей покровительницы, встал, подошел к роялю, положил на него руку и хорошо поставленным голосом произнес:

— Иван Аксаков, стихотворение «Зачем душа твоя смирна?»

Как только Менделеев услышал фамилию автора, он невольно вздрогнул, поддавшись давним воспоминаниям, когда он не на шутку взялся за борьбу со спиритами, руководимыми как раз Аксаковым. Потому он не вслушивался в первые строки, прочитанные Анцеровым, и лишь много позже начал вникать в их смысл и был удивлен, что авторские образы сильны и нетривиальны, а рифмы удачны:

…Пред Богом ленью не греши!

Стряхни ярмо благоразумья!

Люби ревниво, до безумья,

Всем пылом дерзостным души!

Освободись в стремленье новом

От плена ложного стыда,

Позорь, греми укорным словом,

Подъемля нас всевластным зовом

На тяжесть общего труда!

Менделеев заставил себя дослушать чтеца, чей голос и настроение вполне соответствовали смыслу читаемых строк. Стихи произвели на него неплохое впечатление. Некоторые строки были написаны, будто специально про него самого.

— Знал я одного Аксакова, — произнес он рассеянно, — неужели это действительно он? Нет, не верю, тот был и вовсе не поэт… А ведь как верно сказано: «На тяжесть общего труда». Точнее и не сказать…　Вы о каком Аксакове вспомнили, — поинтересовался Анцеров, — верно, о стороннике спиритизма? Нет, тот, насколько мне известно, стихов не писал, я же читал стихотворение одного его родственника — Ивана Аксакова. В роду Аксаковых было много талантливых литераторов.

— Если честно, то я слабо разбираюсь в поэзии. Не мое. Проза понятнее, а стихи, на мой взгляд, что-то неуловимое, словно дым в небесах. Вроде красиво, а в чем смысл, не сразу поймешь. Скажите, а вам не приходилось встречать стихи такого поэта: Александр Блок. Не слышали?

Анцеров отрицательно покачал головой:

— Увы, не знаю такого. Но обязательно поинтересуюсь. А вы говорили, что вроде как не понимаете поэзию… И вдруг знаете тех, кто даже мне, человеку интересующемуся ею, неизвестен.

— Да просто их семейство соседствует с моей Бобловской дачей. Внук моего друга, Сашка Блок, чуть не с детства стихи пишет. Думал, может, стал и здесь известен. Нет, и ладно. А так, на вид приятный молодой человек, за дочкой моей вроде как ухаживает, может, что у них и срастется. А знаешь что, братец, ты, случаем, из Гоголя помнишь чего? Я еще совсем молодым человеком встречался с ним в московском доме дядюшки моего, когда мы с матушкой и сестренкой моей в столицу ехали. Очень странным человеком он мне показался… Но ведь как пишет! Вроде хохол, а лучше многих наших русаков словом владеет, может, припомнишь, что?

Анцеров не растерялся, широко улыбнувшись, предложил:

— Как не знать, зачитывался в детстве. — И начал читать чистым, хорошо поставленным голосом:

— Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи. Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в серебряном свете…

Менделеев слушал, чуть полузакрыв глаза, положив одну ногу на другую, а руками уперевшись в диванные подушки, и, казалось, сейчас он где-то далеко-далеко, и думает о чем-то своем, тайном…

Фелицитата Васильевна сидела, откинувшись на спинку кресла, при этом лицо ее помягчало, исчезла былая сосредоточенность, расправились многочисленные морщинки, и вся она как-то помолодела.

Когда Анцеров закончил читать отрывок, Дмитрий Иванович встал с дивана, приблизился к нему, притянул к себе и поцеловал в обе щеки.

— Спасибо, дорогой ты мой, утешил, лучше и придумать нельзя, будто дома побывал, все, пора заканчивать, пойду отдыхать, если позволите.

— Иди, миленький, иди, — напутствовала его хозяйка, — Глафира проводит в спаленку, а я еще посижу, поговорим с Николаем Павловичем.

Менделеев, оставшись один, погрузившись всем телом в специально для него приготовленную перину, еще долго не мог уснуть и думал: «Вот ведь Сибирь какой стала, кто бы мог подумать, что из дикой страны превратится в совсем иную, чем раньше была. Даже уезжать отсюда не хочется… Пожил бы здесь годик- другой, глядишь, тут можно быстрее народ организовать на добрые дела. И получится, не то, что там, в России, где на каждое хлебное место трое человек кидаются. А здесь ширь, простор, занимайся, чем душа пожелает…»

С этими мыслями он и уснул. И снились ему плывущие по Иртышу новые пароходы, мосты, железные дороги, электростанции и счастливые лица сибиряков.

Глава третья

На другой день он проснулся с первыми лучами солнца, торопливо оделся и потихоньку, чтоб никого не разбудить, пробрался к выходу. Там наткнулся на спящего швейцара, пояснил, что желает прогуляться, а выйдя на улицу, быстро сориентировался и отправился прямиком на Большую Болотную улицу, откуда он когда-то уезжал в столицу после окончания гимназии.

Без труда нашел знакомую с детства улицу, но, сделав по ней несколько шагов, в растерянности остановился, не увидев на старом месте родного дома. Он подслеповато прищурился и среди высоких зарослей лопухов и крапивы рассмотрел обгорелые бревна и остатки почерневшей печной трубы.

«Да что ж это такое, может, ошибся?» — подумал он и для верности прошел чуть дальше, увидел соседний дом, в котором когда-то жил отставной солдат, что сопровождал их во время прогулок на Панин бугор или на Чувашский мыс, куда они с братом частенько уходили на весь день, взяв с собой продукты и отпросившись у матери. Он осторожно постучал в калитку, надеясь увидеть кого-то из знакомых, но услышал лай собаки, а вслед за тем калитку открыла женщина со злым лицом и злобно спросила:

— Чего стучишься, мы только по праздникам подаем. — Но, увидев перед собой прилично одетого пожилого мужчину, растерялась и переспросила: — Извините, нищие замучили да побирушки разные. Вы кого-то ищите?

— Вроде нашел, — ответил ей Менделеев, — дом свой, вот здесь раньше стоял…

— А вы кто будете? — поинтересовалась женщина. — Мы тут недавно живем, а дом этот два года как сгорел. Слава богу, ветер в другую сторону дул, на нас огонь не перекинулся.

— Да, пожар он редко кого щадит… А то дом моих родителей был, простите, что побеспокоил, — только и мог сказать Менделеев и, не пожелав объяснять, кто он такой, повернулся и пошел прочь, ощущая тяжесть во всем теле, словно побывал на похоронах близкого ему человека.

«Вот так, ехал, чтоб на родной дом последний раз перед смертью глянуть, попрощаться с ним, а он меня ждать не захотел… Что тут еще скажешь…»

Позавтракав в доме Корниловых, он сел на поджидавшую его пролетку и поехал на гору в кафедральный собор, где, как ему сообщили, должен будет проходить молебен, а потом предстояло посетить недавно построенные здания губернского музея, мужской гимназии, мастерские каторжной тюрьмы, а потом и присутственные места, где его ждет работа по сбору так нужных ему сведений о сибирской промышленности.

Несколько дней пролетели незаметно, в работе, если не считать посещения Завального кладбища, где он недолго постоял у могилы отца и похороненной рядом с ним Апполинарии. Поклонился памятнику своего бывшего учителя Петра Павловича Ершова и вечером отправил в контору к Сыромятникову записку с просьбой подъехать на другой день пораньше для поездки в село Аремзянское.

…Сыромятников не подвел и подъехал в дорожном тарантасе с поднимающимся верхом к крыльцу корниловского дома и поторопил лакея, чтоб тот сообщил столичному гостю о его прибытии. Вскоре Менделеев спустился с дорожной сумкой, фотокамерой и неизменным зонтом в руках. Он уселся рядом с Александром Андриановичем и тут же поинтересовался:

— Скажите, за день управимся? Как ваши лошади, не устанут?

— То у меня выездные рысаки, мигом домчат. Да, я думаю, мы там долго не задержимся и после обеда — в обратный путь.

— Пусть будет по-вашему, вы хозяин. — И Менделеев надолго замолчал, думая о чем-то своем, и лишь изредка спрашивал, что теперь находится в том или ином здании, пока они ехали по городу. Сыромятников охотно пояснял, давал краткую характеристику тому или иному хозяину, и так незаметно выехали из города, кучер подхлестнул лошадей, и они помчались по пыльной дороге по направлению к деревне, с давних пор носящей название Соколовка. Когда проезжали через нее, то их глазам предстало новое двухэтажное здание, огороженное окрашенным палисадом, с вывеской наверху.

Сыромятников пояснил:

— Тут у нас недавно опытную сельскохозяйственную школу открыли, на агрономов и зоотехников учат.

— Давно пора, — рассеянно кивнул Менделеев, — а то все по старинке и пашут, и сеют, и скот держат, какой попало. Знающие люди позарез нужны.

— Да наших мужиков разве своротишь? Никого слушать не желают, мол, сами с усами, не хуже ваших агрономов все знаем.

— То мне известно, — согласился Менделеев, — когда я у себя в Боблово начал овёс да пшеницу садить, а в землю удобрения сыпать, то на мой урожай со всей округи смотреть ходили, не верили, что такое у нас в России возможно. Я им и говорю, делайте так же, а они ни в какую: «нам по старинке привычнее», а тут, кто его знает…

— Вот-вот, — засмеялся Сыромятников, — а вы мне в первый же день чего присоветовали? Электричество на лесопилку протянуть. Ну, допустим, сделаю я это, станки выпишу, так работяги разломают их на второй день, ладно, если по неумению, а то и со зла могут.

— Учить их надо, учить, сразу ни одно большое дело не делается, — не согласился с ним Менделеев и опять надолго замолчал.

Уже подъезжая к Аремзянке, когда показался холм, на котором стояло село, а сквозь молодую поросль проглянул контур деревянной церкви, Дмитрий Иванович заволновался, начал привставать в коляске, а потом попросил и вовсе остановиться.

— Можно я немножко пешком пройду? А вы поезжайте вперед. Захотелось мне вспомнить, как в детстве все было, не верите? Ажно в груди защемило…

Сыромятников приказал остановиться и, оставив ученого наедине с его воспоминаниями, неспешно поехал вперед. А Дмитрий Иванович медленно шел по узкой извилистой дороге, словно заблудившийся путник, увидевший родное жилье, и слезы сами навернулись на глаза, накатили воспоминания, и он увидел себя мальчишкой, который носился по округе босиком, играл с деревенской детворой, нимало не стесняясь, что он сын директора гимназии, а сверстники его — дети работников фабрики, находящиеся в подчинении у его родной матери.

Когда он взобрался на горку, то с удивлением увидел, что весь деревенский народ в нарядных одеждах вышел на единственную деревенскую улицу, а к нему навстречу идет пожилой мужичок в плисовой поддевке с неизменными хлебом- солью в руках.

Менделеев вспомнил, как совсем недавно точно так же его встречали на пристани в Тобольске, улыбнулся про себя и подумал: «До чего схожи обычаи города и сельской местности», но вида не подал, снял шляпу, низко всем поклонился и поблагодарил за встречу. Потом отщипнул кусочек от каравая, положил в рот, пожевал и громко заявил:

— Не думал, что помните меня, а вот хлебушек ваш куснул — и так хорошо сделалось, не передать. У вашего хлеба вкус особый, от других отличный, с детства помню. Он здесь в Сибири какой-то особенный, свой, одно слово, — сказал он примерно те же слова и покосился на сидевшего в своей коляске Сыромятникова, надеясь, что тот не уличит его в повторе одной и той же фразы. Да и невелика беда, хлеб и впрямь, как ему показалось, имел свой особый вкус, и в этом он был честен.

— Кушайте на здоровье, Дмитрий Иванович, — послышались голоса.

— Рады, что не забываете о нас, сами в гости пожаловали.

— Мы уж не надеялись свидеться…

— А что, есть такие, кто меня с тех самых пор помнит? — звонко спросил он, подойдя ближе к собравшимся.

— Помним, помним, — раздались старческие голоса.

— Как в лапту играли, в бабки, как же можно забыть.

— А ну, назовитесь, идите ближе. Кто будешь? — спросил у первого подошедшего к нему седого, как лунь, старика.

— Никола Мальцев, — густым басом отвечал тот.

— А мы Урубковы будем, — подошли вслед за ним два невысоких мужичка.

— Помню, помню, — согласился Менделеев, — я вас еще Об- рубковыми дразнил, а вы обижались.

— А мы тебя Митькой звали, ничего?

Менделеев громко захохотал:

— Да разве на такое можно обижаться… Что было, то быльем поросло.

Следом подошли еще двое, назвались: Иван Соколов и Иван Мальцев.

Менделеев всем пожимал руки, извинялся, что не захватил никаких подарков, обещал непременно прислать что-нибудь, когда вернется в Петербург.

— Помнится, еще такой Сенька Вакарин был, что-то не видно его. Живой ли?

— Помер, — отвечали ему, — годков пять как схоронили. Угорели всей семьей, нетрезвые были, вот Бог и прибрал.

— Да, жизнь — такая штука: срок пришел — и спорь не спорь, а пожалуй, куда положено. А церковка то стоит, которую матушка моя строила…

— Стоит, — закивали головами крестьяне, — спасибо матушке вашей, вечная ей память.

— Говорили, будто тоже померла? Царствие ей небесное, хорошая женщина была, нас все на ум-разум наставляла…

— Школу вон тогда построила, и школа та тоже пока жива.

— Чего же вы наш дом не сохранили, а? Мне теперь и остановиться негде.

— Так мы найдем, у батюшки дом велик, можно у него заночевать, — бойко отвечали мужики.

Менделеев только сейчас заметил, что чуть вдалеке от толпы стоит священник в полном облачении, но в общий разговор не вступает. Он подошел к нему, поклонился, попросил благословления. Тот привычно перекрестил его со словами: «Бог благословит».

— Недавно здесь, как понимаю? — спросил его Дмитрий Иванович.

— Второй годик уже пошел, — ответил тот.

— А чего так невесело? Обижают, поди?

— Не без этого, — кивнул ему священник, — народ тут, как у нас говорят, с вывертом подобрался, говорят одно, делают другое. Как только ваша матушка с ними справлялась. Порола наверняка?

— Бывало и такое с теми, кто не понимал доброго слова. А так, обычно она с ними все, как с детьми малыми: уговаривала, лаской пронять пыталась, думала, перевоспитает, а они на нее каждый год по три жалобы губернатору слали.

При этих словах Менделеев повернулся в сторону толпы крестьян и громко спросил:

— Сейчас-то, на нового хозяина, что вам работу на поташном заводе дает, жалобы не строчите?

Сыромятников, стоявший здесь же, неподалеку, криво улыбнулся и негромко проговорил:

— Да не без этого… Повадилась коза в огород ходить, никак не отучишь.

Крестьяне, казалось бы, пристыженные, молчали. И вдруг из задних рядов раздался чей-то звонкий голос, судя по всему, молодого человека:

— А как же не жаловаться, коль не платит вовремя, мы свою работу сделаем, а расчета по полгода ждем.

Сыромятников зыркнул по рядам, стараясь определить, кто это подал голос, но толпа сомкнулась, и рассмотреть крикуна не представлялось никакой возможности.

— Пишите, пишите, — сквозь зубы проговорил он, — пока бумага не перевелась. Если дальше так работать будете, привезу с города ссыльных и вместо вас поставлю.

— Не посмеешь, — раздался все тот же голос, — мы их мигом отвадим, тут наша земля, против нашей воли не посмеешь.

— Кончайте, братцы, — поднял руку вверх Менделеев, — я к вам за столько лет в гости приехал, а вы меня так встречаете. Неужто потом обиды свои высказать не сможете? Я вам не мировой судья, рассудить не берусь. Ладно, забираю старичков с собой, пойдем в школу, посидим там, может, и угостят чем, а потом общую фотографию сделаем. — И он смело зашагал в сторону приземистого здания, где уже более полувека размещалась школа для крестьянских детей.

Вслед за ним покорно засеменили знакомые ему по детским годам старики, чувствовавшие себя неловко, словно их в чем-то уличили. Менделеев, оглянувшись на них, заметил это и подумал: «Значит, есть еще совесть у людей. Фабрику и дом родительский не иначе как кто-то из их родни поджигал, о чем им наверняка известно. Но ведь ни за что не скажут, да и мне допрос вести не резон».

В некогда милых Аремзянах Дмитрий Иванович пробыл недолго, тем более что погода хмурилась, и, попив со старичками чаю, они сфотографировались на крыльце церкви и на этом распрощались.

Глава четвертая

Чуть отъехав от деревни, он обернулся, мысленно прощаясь с памятными местами, понимая, что вряд ли еще когда ему придется здесь побывать, и так до конца не понял, получил ли он радость от встречи со своими ровесниками или, наоборот, встреча с ними вызвала в его душе какие-то темные, запрятанные в глубине души воспоминания, когда он еще мальчишкой мало обращал внимание на материнские хлопоты, а больше думал о своих собственных развлечениях.

И время тогда летело незаметно: только проснулся, выпил стакан парного молока, съел краюху хлеба, а ему уже свистят деревенские мальчишки, зовут в лес или на рыбалку, и он, ничего на сказав матери, убегал на весь день. Может, в этом и заключалось счастье, когда ты не обременен никакими иными заботами, кроме своих собственных, и время летит так стремительно, что не успеваешь оглянуться, а уже вечер. Но уже потом, с возрастом, складывая кусочки своих детских воспоминаний. Теперь он ясно представил, насколько нелегка была ноша его дорогой матери, взвалившей на себя управление фабричными крестьянами, сбытом посуды, спорами с перекупщиками при беспомощном полуслепом муже.

А ведь все началось, как ему позже рассказывала старшая сестра, чуть ли не с момента его рождения… Вспомнились рассказы сестры о том, как Иван Павлович Менделеев, прослуживший директором тобольской мужской гимназии долгие годы, в преклонном возрасте неожиданно начал слепнуть. Пришлось подавать в отставку и жить на его крохотную пенсию, которой едва хватало, чтобы сводить концы с концами.

Брат Марии Дмитриевны Менделеевой, живущий в Москве, написал, что нашел доктора, который берется сделать операцию и вернуть Ивану Павловичу зрение, и он поехал, взяв с собой в качестве помощницы одну из старших дочерей.

Операция прошла успешно, но на службе его не восстановили. А еще до этого Мария Дмитриевна взяла в конфессию у брата Аремзянскую стекольную фабрику. Вначале ей казалось, что она быстро наладит производство, найдет себе верных помощников и за счет продажи изготовляемой посуды сумеет обеспечить себе безбедное существование. Поэтому на несколько лет вся семья, кроме отца, служившего тогда еще в гимназии, перебралась в Аремзяны, где для детей была воля и раздолье, а для Марии Дмитриевны настоящая каторга. Крестьяне своевольничали, могли не выйти на работу, загасить печь, в результате производство надолго вставало, отчего убытки были огромные, но виновных трудно было сыскать, все отнекивались, показывали пальцами друг на друга, и приходилось все начинать сначала.

Да и что толку, даже если бы и нашли кого? Все одно, найти других рабочих не представлялось возможным и приходилось мириться с теми, что были. Именно тогда Мария Дмитриевна вместо старой обветшалой церкви выстроила новую, насобирав денег по знакомым и вложив немало своих. В Аремзяны потянулись крестьяне с соседних деревень: кого крестить, кого венчать, а кого проводить в последний путь. На зиму производство замирало, а через пять лет все семейство вернулось обратно в город, в дом их зятя Капустина. Денег купить свой дом у них попросту не было.

Но при этом Мария Дмитриевна и оттуда как могла руководила фабрикой в надежде заработать хоть какие-то деньги. А для этого требовалось многое: где-то продать ту посуду, что изготовили за лето, отправить обозы в Тюмень, в Омск, в Ирбит, на ярмарку. Но за раз продать все, что привезли с собой, было просто немыслимо. Поэтому приходилось сбывать за полцены, а то и вовсе за копейки.

Он помнил частые материнские слезы, когда нечем было расплатиться с мастерами и ей приходилось брать деньги в долг, под проценты, лишь бы не остановилось производство, не разбежались рабочие. При этом она не теряла присутствия духа, у них в доме постоянно были гости, говорили о музыке, о живописи, покупали книги, пополняя и без того обширную библиотеку, доставшуюся ей от родителей.

А еще ему вспомнилось, как он вместе с матерью присутствовал на важном для города событии — открытии памятника Ермаку, покорителю Сибири. После торжественного открытия к ним подошел какой-то генерал, поздоровался с Марией Дмитриевной, потрепал маленького Диму по щеке, посоветовал хорошо учиться, чтоб тоже прославиться, как известный казачий атаман. То был генерал-губернатор князь Горчаков, что вскоре вместе со всеми своими подчиненными перебрался в Омск.

Он, видимо, прочил мальчику военную службу, но не угадал. Военным он так и не стал, но до генеральского чина, по гражданским меркам, дослужился. Дворянство получил еще его отец и вписал туда своих сыновей, правда, Дмитрий Иванович никогда особо этим не кичился, но и не забывал, что именно от отца получил это высокое звание.

…Углубившись в воспоминания, он не заметил, как въехали в город, и, лишь когда проезжали мимо гимназии, воспоминания нахлынули вновь, унося его в более зрелые детские годы, в годы учебы, сдачи экзаменов, и, наконец, получения аттестата.

Но и эти годы были омрачены вначале смертью его отца, а через несколько месяцев умерла его старшая сестра Аполлинария и была похоронена рядом с Иваном Павловичем. Когда он на днях посещал их могилки, заросшие травой и с покосившейся оградой, то ненадолго задержался рядом с памятником директора гимназии во время его учебы Петра Павловича Ершова, с которым он породнился, взяв в жены его падчерицу Феозву Лещеву.

Смерть отца и сестры стала невосполнимой утратой, но неменьшей потерей для их семейства стал пожар стекольной фабрики и складов готовой продукции, когда он уже учился в выпускном классе гимназии.

«А может, оно и к лучшему, — подумал он, — поскольку у Марии Дмитриевны забот поубавилось, но вместе с тем и денег».

Вспомнилось, как срочно распродавали перед поездкой вещи, даже домашнюю посуду отдали соседям за бесценок, лишь бы хватило денег доехать до Москвы. Там обещал помочь брат матери Василий Дмитриевич Корнильев. И хотя поступать выпускникам тобольской гимназии министерским приказом предписывалось в Казанский университет, но там были недоброжелатели его отца, и Мария Дмитриевна даже думать об этом не хотела, хорошо помня, как жестоко и несправедливо обошлись с ее мужем, когда он служил в Саратове директором народных училищ.

Для своего последыша она не желала повторения судьбы его отца, а потому и решено было ехать именно в Москву в надежде, что дядя, знакомый со многими московскими профессорами, сумеет выхлопотать для племянника местечко в учебном заведении, где когда-то учился сам Ломоносов.

Но и там судьба оказалась не на стороне бедной вдовы, из последних сил привезшей сына на поступление в императорский университет. Все оказалось напрасно. Не помогли дядины связи, и Диме Менделееву отказали в приеме. Оставалось одно — ехать в Петербург. То была последняя надежда, тем более что силы Марии Дмитриевны были на исходе.

Он вспомнил, как мать горячо молилась перед семейной чудотворной иконой, привезенной из Тобольска. И Богородица помогла. Он был зачислен. А через два месяца Мария Дмитриевна скончалась, оставив Митю и его сестру Лизу самостоятельно противостоять превратностям судьбы.

И в довершение всех несчастий вскоре в Москве неожиданно умер их дядюшка, единственный близкий человек, кто обещал им материальную помощь и поддержку. У Лизы не хватило сил долго сопротивляться обрушившимся на них тяготам, и она ушла вслед за Марией Дмитриевной через два года.

Чего скрывать, да и сам он тогда упал духом, начал непрерывно болеть, доктора обнаружили туберкулез и надежд на выздоровление не обещали. Но он вопреки судьбе и предсказаниям докторов выжил, выкарабкался и даже закончил институт с золотой медалью.

Он редко вспоминал о тех давних событиях, но здесь, в Тобольске, они нашли лазейку в его памяти и, словно огни новогодней елки, вспыхнули яркими огоньками, высвечивая то одно, то другое испытание, которые ему пришлось преодолеть.

Добравшись до дома Корниловых, он поблагодарил Сыромятникова, просил заходить в гости, если он окажется в столице, а потом, поднявшись наверх и не застав хозяйку на месте, прошел в отведенную ему комнату, разделся и тут же уснул. Утром он должен был уезжать.

До причала он дошел пешком, отказавшись от провожатых, сел на пароход и долго не заходил в каюту, пока из вида не скрылись церковные купола и полуразрушенные башни вокруг архиерейского дома.

Он и себя ощущал, как эти башни, старым и ветхим и уже не способным противостоять всем трудностям, которые рождались сами собой, едва лишь стоило взяться ему за новое дело. И впервые в жизни он пожалел, что покинул родной город, окунулся в столичную жизнь, достиг, казалось бы, недостижимого. А вот теперь, когда вроде бы пора уже подводить итоги, ему почему-то вспоминались радостные детские годы… Но… он понимал, вернуться обратно в детство еще никому не удавалось. А потому нужно жить и ждать, когда тебя призовут туда, где давным-давно находятся все близкие и дорогие ему люди.

А Тобольск… он останется, как забытая в детстве игрушка, стоять все на том же месте, жить своей собственной жизнью и напоминать ему о том, что прошлое невозвратимо. И он низко поклонился растаявшему в утренней дымке призрачному городу, навсегда прощаясь с ним и всеми воспоминаниями, с этим городом связанными…

ЭПИЛОГ

Проехав после краткого пребывания в родном городе по ведущим уральским заводам, уже вернувшись в Петербург, он отчетливо понял: силы уже не те и придется отказаться от многих запланированных им поездок. Пора было подводить итоги. Итоги прожитой жизни. А то, что его жизнь подходит к концу, он видел все отчетливей. И в этом вопросе он был объективен и реалистичен. Вряд ли кто может со всей строгостью судить себя, чем сам человек.

И в то же время он не хотел казаться в глазах других дряхлым и немощным. Все так же ходил на службу, Анна Ивановна настойчиво уговаривала его отправиться на очередную театральную премьеру, ездил с визитами по министерствам, участвовал в различных заседаниях, чем ужасно тяготился, и мечтал хотя бы вечер провести за письменным столом.

При этом нет-нет да и вспоминал слова Пирогова, предрекшего ему долгую жизнь. Только вот он не сказал — до какой поры…

И вот в середине зимы очередная простуда окончательно подорвала здоровье Дмитрия Ивановича. Он понимал, ему остались считанные дни, а может, и часы, но не боялся предстоящего ухода в иной мир. Ему даже было интересно узнать, таким ли окажется этот мир, каким его рисуют себе большинство верующих людей. Он и здесь оставался исследователем, интересующимся всем, с чем сталкивался. Возможно, и там ему предстояло открыть что-то новое, ранее неизвестное, а потому он не жалел о прожитых годах, оценивая их по своим строгим законам. И хотя не все свои начинания он довел до конца, но тем, что сделано, он может заслуженно гордиться. Придут другие, может, то будут его дети или их внуки, пусть окажутся совсем незнакомые люди, но начатое им они должны продолжить и завершить. Он преодолел лишь несколько ступеней лестницы, ведущей в заоблачные научные дали. И он завидовал тем, кто придет после него.

Вспоминалась смерть отца. Тогда вокруг него собрались почти все дети. И верная жена, проводившая его до самой могилы. А вот он этого был лишен. Все его близкие, как назло, куда-то разъехались. А может, и к лучшему. Так, без лишних слез и причитаний, умирать даже легче. Хватятся, подумают, что он в очередной раз уехал из дома по делам, никого не предупредив.

По сути дела, он и прожил одиночкой, сам по себе, со своими мыслями и идеями. Иначе не получилось бы отдавать всего себя тому занятию, которое принято называть наукой. Да, наука — удел одиночек. И никак иначе. Ученый, словно роженица, являет миру новую идею, закон, теорию. А рожденная им идея или что иное начинают жить отдельно от своего прародителя, у них своя судьба, и пока неясно, обеспечена ли им долгая жизнь или ранняя смерть еще в малолетстве. Большинство из вновь рожденных идей уйдут в небытие, не оставив о себе даже следа. И лишь немногим суждено продолжить свой род, а значит, жить дальше, обрастать потомством и со временем забыть о том, кто дал им возможность появиться на свет. И это тоже удел ученых…

Конечно, ему хотелось узнать, что будет завтра, через год, через десять лет, но он слишком устал от непрерывной борьбы, непонимания, чванства и тупости тех, кто не принимал его идеи. Хотя он понимал, иначе не бывает.

Был ли он счастлив все эти годы? Может быть, если вспомнить и воссоздать отдельные фрагменты из прошлого. Он плохо представлял себе, что значит быть счастливым. Богатым? Точно нет. Будь у него состояние, он бы наверняка пустил его на закупку новых приборов или на строительство судна для путешествий. Свою мечту побывать во многих странах он воплотил в старшем сыне, и тот даже совершил кругосветное путешествие. Вот тогда Дмитрий Иванович был счастлив, встретив сына после возвращения. Но сын так рано ушел из жизни и унес с собой это теплое чувство, оставив отцу лишь горечь воспоминаний.

Да, он радовался, как ребенок, встретив Анну, гуляя с ней между развалинами древнего Рима, проехав по Франции и Испании, наблюдая, как она делает наброски своих будущих картин. Но это длилось недолго. Праздное безделье его тяготило, делало вялым, притупляло мысли, гнало новые идеи, и он чувствовал свою никчемность и… одиночество, несмотря на то что кто-то рядом с ним радовался жизни.

Наверно, он был счастлив, когда работал, но вряд ли сознавал это. Нельзя заниматься чем-то важным и оценивать себя как бы со стороны. Он радовался, глядя на подрастающих детей. Но и это всего лишь короткие минуты, редкие вспышки, возвращающие в реальный мир. А потом снова опыты, расчеты, размышления и долгие сомнения в правильности выбора, когда нет и минуты, чтоб осознать, а счастлив ли ты.

И никто не ответит на этот вопрос, не занесет эти мгновения в таблицу, не составит график, не запишет столбиком цифры, из которых слагаются часы, дни, годы, прожитые им; не подытожит: вот столько-то времени он был счастлив, а все остальное — это просто работа, ожидание результатов, а то и пустые хлопоты.

Может быть, счастье сокрыто там, за порогом, отделяющим жизнь от смерти, через который он совсем скоро перешагнет и избавится от всех мучений и траты напрасных усилий, неопределенности и сомнений. Вдруг главная работа и новые открытия ждут его именно там и вся жизнь — лишь экзамен, экзамен на прочность? А может, всё не так, как он думает? Неужели и здесь нельзя обойтись без сомнений? На этот вопрос он не мог найти ответ…

Теперь он почти перестал улыбаться. Силился, но не мог, мешала какая-то неведомая ему сила. Может, потому, что пришлось столько преодолеть, выстоять, пережить? И вот теперь наступила расплата за многочисленные срывы, нетерпимость к ближним, категоричность суждений. Кто-то лишил его возможности уйти из жизни с улыбкой. Или это сделал он сам?

И когда он в последний раз открыл глаза и закрыл вновь, чтоб больше уже никогда их не открыть, улыбка вернулась к нему и уже не покидала…

* * *

…Прошло несколько десятилетий. И уже в годы советской власти на воду было спущено научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев», где при погрузке была замечена отличная от прочих пассажиров фигура слегка сутулого мужчины с длинными волосами, до плеч, и давно нестриженной бородой. Он нес на плече допотопную деревянную треногу с закрепленным на ней каким-то хитроумным прибором, а в свободной руке портфель желтой кожи с бронзовыми застежками, из которого торчали свернутые в трубку чертежи. Впрочем, во время посадки на него никто особо не обратил внимания, но когда судно отплыло, то странного старика на нем, сколько ни искали, не обнаружили…

Говорят, что похожий на него человек, сопровождаемый тихим ворчанием, время от времени мог появиться в какой-нибудь секретной лаборатории, а потом столь же легко исчезнуть. Старые ученые, понимая, в чем дело, пробовали заказывать художникам или оставшимся на свободе богомазам написать со старика портрет под старинную икону, на которой был бы изображен не кто иной, как сам Менделеев. Но по неизвестной причине ни картин, ни икон в их лабораториях в скором времени не появилось, а вскоре и сами чудесные явления прекратились. Впрочем, в некоторых закрытых лабораториях тайно существовал свой ученый «алтарь», где великий химик стоял в одном ряду с пророками от науки: Ньютоном, Галилеем, Эйнштейном и пр.

В какой-то момент, когда в бывшей российской столице на Неве открыли памятник Дмитрию Ивановичу, а в одном из соборов провели торжественный молебен, ему посвященный, видения в пределах научных питерских лабораторий по неизвестной причине внезапно прекратились. Может, что в народе поменялось, может, срок пришел и образ умершего нашел таки успокоение от мирских забот и научных хлопот. Говорят, тогда же гуляющие вдоль Невы обыватели перестали встречать мелькавший в лунную ночь в речных волнах хвост существа, очень похожего на сказочную русалку

Но вот только в последующие годы то в одном, то в другом сквере степенные отдыхающие вдруг стали замечать согбенную мужскую фигуру, чем-то отдаленно похожую на всемирно известного ученого, с неразлучным зонтиком-тростью в руке и тетрадкой с непонятными формулами на коленях. Он обычно был чем-то недоволен, но временами мог начать громко смеяться и размахивать руками, словно спорил с кем-то, для окружающих не видимым. Народ сторонился старика в старомодном плаще, хотя и понимал, тот безобиден и весь погружен в свои вычисления. А старожилы, проходя мимо, обычно кланяются ему, как старому знакомому, и, не останавливаясь, спешат дальше по своим делам. А тот, не желая отвлекаться на случайных прохожих, продолжает сидеть тихо, занятый чем-то своим, не понятным для окружающих, пока на город не наползет вечерний сумрак и он не исчезнет вместе с ним…

Примечания

1

Самогон.

2

Вы есть великий волшебник, господин Юм…

3

А я и не скрывал этого.

Content

Вячеслав Софронов
Улыбка гения

БЛАГОДАРНОСТИ

ОТ АВТОРА

Часть первая ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕ СУДЬБЫ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая ОБРЕТЕНИЯ И УТРАТЫ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья ОБРЕТЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть четвертая ГАРМОНИЯ ПРИРОДЫ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть пятая ПОЗНАНИЕ НЕРЕАЛЬНОГО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть шестая ПРИЗРАК ЛЮБВИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть седьмая ПРИТЯЖЕНИЕ НЕБЕС

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть восьмая ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПРОШЛОЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

ЭПИЛОГ

Примечания