Полина Саймонс

Татьяна и Александр

Вновь посвящаю книгу дедушке и бабушке, девяноста восьми и девяноста четырех лет, которые продолжают сажать огурцы и цветы и всю жизнь живут счастливо, а также нашему хорошему другу Анатолию Студенкову, оставшемуся в России и обделенному счастьем

И, озарен луною бледной,

Простерши руку в вышине,

За ним несется Всадник Медный

На звонко скачущем коне.

И во всю ночь безумец бедный,

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник Медный

С тяжелым топотом скакал.

Александр Пушкин

Paullina Simons TATIANA AND ALEXANDER Copyright © 2005 by Paullina Simons All rights reserved

Перевод с английского Ирины Иванченко

Оформление обложки Ильи Кучмы

© И. В. Иванченко, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

Пролог

Бостон, декабрь 1930 года

Александр Баррингтон стоял перед зеркалом и завязывал красный галстук бойскаута. Вернее, он всего лишь пытался поправить его, поскольку не мог оторвать взгляд от своего лица, непривычно хмурого, с опущенными уголками рта. Именно сегодня он, суетливо теребя галстук, был не в состоянии толком завязать его.

Отойдя от зеркала, Александр со вздохом оглядел небольшую комнату. Ничего примечательного: деревянный пол, тусклые желтовато-коричневые обои, кровать, тумбочка.

Комната не имела значения. Это была не его комната. Это была съемная меблированная комната, вся мебель в которой принадлежала живущей внизу домовладелице. Его настоящая комната находилась не в Бостоне, а в Баррингтоне. Ему очень нравилась его старая комната, и никакая другая с тех пор не вызывала у него тех же чувств. За два года, прошедшие с того момента, как отец продал их дом и забрал Александра из Баррингтона, он сменил шесть разных комнат.

Теперь он покидал и эту комнату. Хотя это не имело значения.

Скорее, не это имело значение.

Александр снова взглянул в зеркало. Потом подошел к нему и, прижавшись к стеклу пылающим лицом, глубоко вздохнул и прошептал:

– Александр, и что теперь?

Его лучший друг Тедди считал отъезд Александра из страны самой волнующей на свете вещью.

Александр был решительно не согласен с ним.

Через приоткрытую дверь он слышал, как препираются мать с отцом. Он не придал этому значения. Они всегда спорили в стрессовых ситуациях. Наконец дверь открылась, и вошел его отец Гарольд Баррингтон.

– Сынок, ты готов? Внизу нас ожидает автомобиль. И там ждут твои друзья, чтобы попрощаться. Тедди спросил меня, не хочу ли я взять с собой его вместо тебя. – Гарольд улыбнулся. – Я ответил, что могу. Что скажешь, Александр? Хочешь поменяться местами с Тедди? Жить с его полоумной матерью и еще более полоумным отцом?

– Да, потому что мои родители такие разумные, – ответил Александр.

Отличительной чертой худощавого невысокого Гарольда был твердый подбородок на квадратном лице. В свои сорок восемь лет он неплохо выглядел. Его светло-каштановые волосы начали седеть, но не поредели, а голубые глаза смотрели пронзительно. Александру нравилось, когда отец был в хорошем настроении, и тогда его глаза отчасти теряли свое серьезное выражение.

Оттолкнув Гарольда в сторону, в комнату стремительно вошла мать Александра Джейн Баррингтон, одетая в свое лучшее шелковое платье, со шляпкой-таблеткой на голове.

– Гарри, оставь мальчика в покое. Видишь, он старается подготовиться. Машина подождет. Как и Тедди с Белиндой. – Она пригладила густые и длинные темные волосы, убранные под шляпку; в речи Джейн еще оставались следы округлого итальянского акцента, от которого она не смогла полностью избавиться, с тех пор как в семнадцать приехала в Америку. – Знаешь, мне никогда не нравилась эта Белинда, – понизив голос, сказала Джейн.

– Знаю, мама, – отозвался Александр. – И поэтому мы уезжаем из страны, да?

Он посмотрел на их отражение в зеркале. Внешнее сходство с матерью бросалось в глаза, однако он надеялся, что по характеру больше похож на отца. Пока он толком этого не знал. Мать смешила его, отец приводил в замешательство.

– Папа, я готов, – произнес Александр.

К ним подошел Гарольд и положил руку на плечо сына:

– А ты считал приключением клуб бойскаутов.

Этот клуб много значил для Александра.

– Папа… – начал он, глядя не на отца, а в зеркало, – если у нас там не сложится… мы сможем вернуться, правда? Мы сможем вернуться в… – Он замолчал, не желая, чтобы отец услышал дрожь в его голосе, и, глубоко вздохнув, закончил: – В Америку?

Гарольд не ответил, и Джейн подошла к Александру, стоявшему теперь между родителями: мама на небольших каблуках на три дюйма выше отца, который был на добрых полтора фута выше Александра.

– Скажи мальчику правду, Гарольд. Он заслуживает того, чтобы знать ее. Скажи ему. Он достаточно взрослый.

Гарольд вздохнул:

– Нет, Александр. Мы не вернемся. Мы намерены сделать Советский Союз нашим постоянным домом. В Америке места для нас нет.

Александру хотелось возразить, что для него здесь есть место. У Александра всегда было свое место в Америке. Тедди и Белинда были его друзьями с трех лет. Он вырос в Баррингтоне, крошечном городке, где дома с черными ставнями были увенчаны крышами, обшитыми белым гонтом. Там были три церкви со шпилями и короткая главная улица, протянувшаяся на четыре квартала от одного края городка до другого. В лесах вблизи Баррингтона прошло счастливое детство Александра. Но он знал, что отец не хочет этого слышать, поэтому ничего не сказал.

– Александр, мы с твоей матерью абсолютно уверены в том, что для нашей семьи это правильное решение. Впервые в жизни мы наконец сможем делать то, во что верим. Мы больше не станем впустую болтать о коммунистических идеалах. Легко рассуждать о переменах, живя в полном комфорте, правда? Что ж, теперь мы намерены жить согласно нашим убеждениям. Ты ведь знаешь, за это я боролся всю свою сознательную жизнь. Все происходило на твоих глазах. Ты видел меня. И свою маму тоже.

Александр кивнул. Он видел, как они живут. Отца и мать не раз арестовывали за их принципы. Он навещал отца в тюрьме. В Баррингтоне к ним относились настороженно. В школе над ним смеялись. Он постоянно ввязывался в драки, защищая принципы отца. Он видел, как мать стоит рядом с отцом в пикете на акции протеста. Как-то раз они втроем отправились в Вашингтон, округ Колумбия, на парад гордости коммунистов перед Белым домом. Там их тоже арестовали. Александр, которому было семь лет, провел ночь в центре заключения для несовершеннолетних нарушителей. Но, с другой стороны, он был единственным мальчиком из Баррингтона, побывавшим у Белого дома.

Он считал, что они многим пожертвовали. Он считал, что, порвав с семьей и отказавшись от дома, бывшего родовым гнездом Баррингтонов на протяжении восьми поколений, они уже принесли большую жертву. Он считал, что, ютясь в тесных съемных комнатах в шумном и пыльном Бостоне и распространяя социалистические идеи, они пожертвовали многим.

Очевидно, нет.

Честно говоря, скорый переезд в Советский Союз явился для Александра сюрпризом, и вовсе не приятным. Но его отец верил в правильность своего выбора. Его отец считал, что Советский Союз – это та страна, где они почувствуют себя на своем месте, где над Александром не будут смеяться, где им будут рады, где ими будут восхищаться, а не сторониться и насмехаться. Та страна, где они превратят свое бессмысленное прозябание в жизнь, наполненную смыслом. В новой России власть принадлежала трудящимся, и трудящийся станет царем. Веры отца для Александра было достаточно.

Мама прижалась ко лбу Александра ярко накрашенными губами, оставив жирную отметку, которую потом стерла, но не до конца.

– Ты ведь знаешь, милый, что твой отец хочет, чтобы ты научился правильным вещам и вырос правильным человеком?

Немного дерзко Александр ответил:

– Это не совсем про меня, мама…

– Нет! – твердым голосом произнес Гарольд, держа сына за плечо. – Это все про тебя, Александр. Сейчас тебе всего одиннадцать, но скоро ты станешь мужчиной. И этот мужчина проживет одну-единственную жизнь, другой у него не будет. Я еду в Советский Союз, чтобы сделать из тебя правильного человека. Ты, сынок, мое единственное наследие, которое я оставляю миру.

– В Америке тоже много мужчин, папа, – заметил Александр. – Герберт Гувер, Вудро Вильсон, Кэлвин Кулидж.

– Да, но их нельзя назвать хорошими людьми. Америка порождает алчных и эгоистичных, заносчивых и мстительных людей. Я не хочу, чтобы ты стал таким.

– Александр, – подхватила мать, – мы хотим, чтобы ты приобрел те положительные черты, которых нет у жителей Америки.

– Это верно, – согласился Гарольд. – Америка делает людей слабыми.

Александр отошел от родителей, не отрывая взгляда от своего хмурого отражения в зеркале. Именно на себя он смотрел, когда они вошли. Рассматривая свое лицо, он думал: «Каким я стану мужчиной, когда вырасту?» Кивнув отцу, он сказал:

– Не беспокойся, папа. Ты будешь гордиться мной. Я не буду алчным, эгоистичным, заносчивым и мстительным. Я буду исключительно сильным человеком. Поехали. Я готов.

– Я не хочу, чтобы ты стал сильным человеком, Александр. Я хочу, чтобы ты стал хорошим человеком. – Гарольд помолчал. – Лучше меня.

Когда они выходили, Александр обернулся и в последний раз взглянул на свое отражение в зеркале. «Я не хочу забывать этого мальчика, – подумал он, – если мне когда-нибудь понадобится вернуться к нему».

Стокгольм, май 1943 года

«Пора на что-то решиться, – подумала восемнадцатилетняя Татьяна, проснувшись одним прохладным летним утром. – Я не могу больше так жить». Она встала с кровати, умылась, расчесала волосы, собрала книги и немногие предметы одежды и вышла из номера отеля, оставив его совершенно чистым, словно и не прожила в нем больше двух месяцев. Белые шторы то вздувались, то опадали от неумолимо дующего сквозняка.

И эту неумолимость она ощущала внутри себя.

Над столом висело овальное зеркало. Прежде чем уложить волосы, Татьяна пристально посмотрела на себя. На нее глядело лицо, которое она больше не узнавала. Детская округлость исчезла, уступив место удлиненному овалу с напряженными скулами, высоким лбом, твердым подбородком и сжатыми губами. Прошло уже много времени с тех пор, как она смеялась, демонстрируя красивые зубы и ямочки на щеках. Шрам на щеке от осколка разбитого лобового стекла зажил, осталась лишь тонкая розовая полоска. Веснушки тоже поблекли, но вот свои глаза Татьяна узнавала с трудом. Ее некогда сверкающие зеленые глаза казались на бледном лице единственными прозрачными барьерами между чужаками и ее душой. И эти глаза наводили ужас. Она не осмеливалась поднимать взгляд на людей. Она не могла даже смотреть на себя. Один взгляд в зеленый океан – и становилось понятным, какие бури бушуют за хрупкой оболочкой.

Татьяна расчесала свои платиновые волосы, доходящие до лопаток. Она перестала ненавидеть свои волосы.

Как могла она ненавидеть свои волосы, если Александр так сильно их любил!

Она не станет об этом думать. Ей хотелось обрезать волосы, совсем коротко, как шерсть у ягненка, которого ведут на заклание; ей хотелось не только остричь волосы, но и вырвать глаза, зубы, выдрать артерии из горла.

Завязав волосы в пучок на макушке, Татьяна надела сверху косынку, чтобы привлекать как можно меньше внимания, хотя в Швеции, где полно белокурых девушек, ей легко было потеряться в толпе.

Определенно, она стала такой.

Татьяна понимала, что пора идти, но у нее не было ни малейшего желания двигаться вперед. Она была беременна, однако родить ребенка в Швеции, как и в Америке, было несложно. Она могла бы остаться. Ей не пришлось бы перемещаться по незнакомой стране, доставать пропуск на грузовое судно, идущее в Британию, а потом путешествовать через океан в Соединенные Штаты в разгар войны. Немцы ежедневно обстреливали северные воды, взрывали торпедами подлодки союзников и корабли оцепления, превращая их в гигантские факелы, окруженные черным дымом, и нарушая безмятежность Ботнического залива и Балтийского моря, Арктики и Атлантики. Чтобы остаться в безопасном Стокгольме, от нее не требовалось особых усилий, – ничего сверх того, что она делала.

И что же она делала?

Она повсюду видела Александра.

Куда бы она ни шла, где бы ни сидела, стоило ей повернуть голову направо, и он возникал перед ней, глядя на нее и улыбаясь, высокий, в офицерской форме, с винтовкой на плече. Она протягивала руку, прикасаясь к пустоте, словно прикасаясь к белой подушке, на которой видела его лицо. Она поворачивалась к нему и разламывала хлеб, сидя на скамье и глядя, как он уверенным шагом переходит улицу и идет к ней. Она следовала по пятам за широкоплечими шведами, идущими размашистым шагом, и невежливо всматривалась в лица незнакомцев, потому что в каждом ей мерещился Александр. А потом она прищуривалась, и он пропадал. И она тоже пропадала. Она опускала взгляд и шла дальше.

Она подняла глаза к зеркалу. За ее спиной стоял Александр. Он убрал пряди с ее шеи и наклонился к ней. Она не ощущала его запаха, не чувствовала его губ на своей коже. Но ее глаза видели его, она почти чувствовала, как щекочут ее шею его темные волосы.

Татьяна закрыла глаза.

Она, как обычно, позавтракала в кафе «Спивак»: две порции бекона, две чашки черного кофе, три яйца пашот. Она делала вид, что читает английскую газету, купленную в киоске через улицу. Делала вид, поскольку смысл слов не доходил до нее. Ближе к вечеру, когда она успокаивалась, чтение шло лучше. Выйдя из кафе, она пошла к грузовому причалу, где села на скамью и стала наблюдать, как шведские портовые рабочие грузят на баржи типографскую бумагу для отправки в Хельсинки. Татьяна не отрываясь смотрела на одного докера. Она знала, что через несколько минут он отойдет поболтать с друзьями, находящимися в пятидесяти метрах от него. Он перекурит и выпьет чашку кофе. Его не будет на барже тринадцать минут. Он оставит крытую баржу, соединенную настилом с грузовым судном, без присмотра.

Через тринадцать минут он вернется и продолжит погрузку бумаги из грузовика, перевозя ее по настилу на ручной тележке. Через шестьдесят две минуты появится капитан баржи, докер поприветствует его и отвяжет канаты. И капитан поведет баржу по растаявшему Балтийскому морю в Хельсинки.

Татьяна наблюдает за ним уже семьдесят пять дней.

От Хельсинки до Выборга всего четыре часа хода. И Татьяна узнала из английских газет, которые покупала ежедневно, что Выборг – впервые с 1918 года – был возвращен Советам. Красная армия отобрала у финнов российские территории Карелии. Баржей по морю в Хельсинки, грузовиком через леса до Выборга – и она тоже окажется в руках Советов.

– Иногда мне хочется, чтобы ты не была такой врединой, – говорит Александр.

Ему удалось получить трехдневный отпуск. Они в Ленинграде. В последний раз они в Ленинграде вместе – их последнее всё.

– Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала!

– Да, была бы ты не такой вредной. – Он досадливо фыркает. – Есть женщины, которые слушаются своих мужчин. Я таких видел. У других мужчин…

Она щекочет его. Ему не смешно.

– Ладно. Скажи, что делать. – Она на два тона понижает голос. – Я поступлю, в точности как скажешь.

– Немедленно уезжай из Ленинграда и возвращайся в Лазарево. Поезжай в безопасное место.

Татьяна закатывает глаза:

– Перестань! Я знаю, ты умеешь играть в эту игру.

– Да, умею. – Александр сидит на старом диване ее родителей. – Просто не хочу. Ты не слушаешь, когда я говорю тебе о важных вещах…

– Никакие это не важные вещи, – возражает Татьяна, опускаясь перед ним на колени и беря его за руки. – Если за мной придет НКВД, я буду знать, что тебя нет, и с радостью встану к стенке. – Она сжимает его руки. – Я встану к стенке как твоя жена, не сожалея ни об одном мгновении, проведенном с тобой. Так что позволь мне остаться здесь. Позволь мне еще раз вдохнуть твой запах, прикоснуться к тебе, поцеловать тебя еще раз. Сыграй со мной в мою игру, какими бы горестными ни казались наши объятия в замерзающем Ленинграде. Сотвори чудо – ляг со мной. Скажи, что делать, и я сделаю.

Александр тянет ее за руку:

– Иди сюда. – И раскрывает объятия. – Сядь ко мне на колени.

Она подчиняется.

– Теперь положи ладони мне на лицо.

Она подчиняется.

– Прижмись губами к моим глазам.

Она подчиняется.

– Поцелуй меня в лоб.

Она подчиняется.

– Поцелуй меня в губы.

Она подчиняется. И вновь подчиняется.

– Таня…

– Ш-ш-ш.

– Разве не видишь, я погибаю.

– А-а-а, – произносит она. – Пока еще ты цел и невредим.

Она сидела, наблюдая за докером, в солнечные дни и в дождливые дни. И когда был туман, а в восемь часов по утрам он бывал почти всегда.

Это утро не было похоже на другие. Это утро было холодным. На причале пахло водой и свежей рыбой. Над головой кричали чайки, раздавался голос человека.

«Где мой брат, который помог бы мне, где моя сестра, моя мать? Паша, помоги, укрой в лесу, где я могу тебя найти! Даша, смотри, что случилось! Видишь? Мама, мама! Мне нужна моя мама. Где мои родные, которые расспрашивали бы меня обо всем, докучали бы мне, не оставляя в одиночестве? Где они все, почему не помогают мне справиться с этим? Деда, что мне делать? Я не знаю, что делать».

В это утро докер, вместо того чтобы пойти к друзьям на соседний причал на перекур и кофе, перешел дорогу и сел рядом с ней на скамью.

Это ее удивило. Но она ничего не сказала, только плотнее запахнулась в белый халат медсестры и поправила на голове косынку.

– Меня зовут Свен, – сказал докер на шведском. – А как тебя зовут?

– Татьяна, – после долгой паузы ответила она. – Я не говорю по-шведски.

– Хочешь сигарету? – спросил он по-английски.

– Нет, – ответила она тоже по-английски.

Она собиралась сказать ему, что плохо говорит по-английски. Не было сомнения, что он не говорит по-русски.

Тогда он спросил, не принести ли ей кофе или что-нибудь теплое, чтобы накинуть на плечи. Нет и нет. Она не смотрела на него.

Свен немного помолчал.

– Ты хочешь попасть на баржу, да? Пойдем. Я отведу тебя. – Он взял ее за руку, но Татьяна не сдвинулась с места. – Вижу, ты что-то здесь оставила. – Он осторожно потянул ее за собой. – Пойди и принеси.

Татьяна не пошевелилась.

– Возьми сигарету, возьми кофе или садись на баржу. Я даже не отвернусь. Не обязательно пробираться украдкой мимо меня. Я пустил бы тебя и в первый раз, когда ты пришла сюда. Стоило просто попросить. Хочешь попасть в Хельсинки? Отлично. Я знаю, ты не финка. – Свен помолчал. – Однако ты беременна, и тебе скоро рожать. Два месяца назад тебе было бы легче. Но необходимо либо вернуться, либо идти вперед. Сколько еще ты намерена сидеть здесь и глазеть на мою спину?

Татьяна пристально вглядывалась в Балтийское море.

– Если бы знала, стала бы я здесь сидеть?

– Не сиди здесь больше. Пошли, – сказал докер, но она покачала головой. – Где твой муж? Где отец твоего ребенка?

– Умер в Советском Союзе, – выдохнула Татьяна.

– А-а-а, ты из Советского Союза. – Он кивнул. – Тебе удалось убежать? Что ж, ты сейчас здесь, так что оставайся. Оставайся в Швеции. Сходи в консульство, получи статус беженца. К нам прибывают сотни людей из Дании. Сходи в консульство.

Татьяна покачала головой.

– Скоро у тебя родится ребенок, – сказал Свен. – Возвращайся или двигайся вперед.

Татьяна положила руки на живот. Ее взгляд остекленел.

Докер осторожно похлопал ее по плечу и встал:

– Что с тобой будет? Ты хочешь вернуться в Советский Союз? Зачем?

Татьяна не ответила. Как рассказать ему, что ее душа осталась там?

– Если вернешься туда, что с тобой произойдет?

– Скорее всего, умру, – еле слышно прошептала она.

– Если пойдешь вперед, что с тобой произойдет?

– Скорее всего, выживу.

Он захлопал в ладоши:

– Ну и какой у тебя выбор? Ты должна идти вперед.

– Да, – сказала Татьяна, – но как мне здесь жить? Посмотри на меня. Думаешь, если бы я могла, то не стала бы стараться?

– Итак, ты здесь, в стокгольмском чистилище, изо дня в день наблюдаешь, как я гружу бумагу, смотришь, как я курю. Что ты собираешься делать? Сидеть со своим ребенком на скамейке? Ты этого хочешь?

Татьяна молчала.

Она сидела на скамье и ела мороженое, когда впервые заметила Александра…

– Двигайся вперед.

– У меня нет никакого желания.

– Есть. – Он кивнул. – Оно просто спрятано. Для тебя это зима. – Он улыбнулся. – Не волнуйся. Наступило лето. Лед растает.

Татьяна с трудом поднялась со скамьи. Уходя, она сказала по-русски:

– Это уже не лед, мой философ-мореход. Это погребальный костер.

Книга первая

Вторая Америка

Так голову выше! Ревет прибой

С этой волной

И с каждой волной.

Он был сыном, рожденным тобой,

Он отдан шквалу и взят волной.

Редьярд Киплинг. Мой мальчик Джек

(Перевод Г. Усовой)

Глава 1

Госпиталь в Морозове, 13 марта 1943 года

Темным вечером в рыбацкой деревушке, превращенной в штаб Красной армии на время Невской операции Ленинградского фронта, в военном госпитале лежал раненый, ожидая смерти.

Он долго лежал со скрещенными руками, не шевелясь, пока свет не погас и в отделении все не затихло.

Скоро за ним придут.

Это был молодой парень двадцати трех лет, побитый войной. От долгого лежания на больничной койке его лицо побледнело. Он давно не брился, его черные волосы были коротко подстрижены, а карие глаза, уставившиеся в пространство, ничего не выражали. Александр Белов казался мрачным и подавленным, хотя не был ни жестоким, ни холодным человеком.

За несколько месяцев до этого во время битвы за Ленинград Александр побежал спасать лейтенанта Анатолия Маразова, лежавшего на льду Невы с простреленным горлом. Александр устремился к погибающему Анатолию, так же неразумно поступил и врач из Бостона, представитель Международного Красного Креста по имени Мэтью Сайерз, который провалился под лед и которого Александру пришлось вытаскивать и тащить через реку к бронированному грузовику для укрытия. Немцы пытались с воздуха подорвать грузовик, но вместо этого подорвали Александра.

Именно Татьяна спасла его от четырех всадников Апокалипсиса, которые пришли за ним, считая по пальцам в черных перчатках его добрые и дурные поступки. Татьяна, которой он как-то сказал: «Немедленно уезжай из Ленинграда и возвращайся в Лазарево». Лазарево – небольшая рыбацкая деревня, спрятавшаяся у подножия Уральских гор в сосновых лесах на берегу реки Камы. В Лазареве она какое-то время могла быть в безопасности.

Но Татьяна была похожа на того врача – такая же неразумная. «Нет», – сказала она ему. Она не поедет. И она сказала «нет» четырем всадникам, грозя им кулаком. Слишком рано предъявлять на него права. И потом вызывающе: «я не позволю вам забрать его. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помешать вам забрать его».

И она это сделала. Собственной кровью защитила от них Александра. Она влила в него свою кровь, осушила свои артерии, заполнив его вены, и он был спасен.

Своей жизнью Александр был обязан Татьяне, а доктор Сайерз – Александру. Сайерз намеревался переправить Александра с Татьяной в Хельсинки, откуда они отправились бы в Соединенные Штаты. С помощью Татьяны они придумали план. Александр несколько месяцев пролежал в госпитале, подлечивая спину, вырезая из дерева фигурки людей и копья и воображая, как они с Татьяной поедут через Америку. Никакой боли, никаких мучений, только они вдвоем поют под звуки радио.

Он жил, летая на крыльях надежды, но надежда была такой призрачной. Он понимал это, даже окунаясь в нее. Это была надежда человека, окруженного врагами, который, совершая последний бросок в безопасное место, молится о том, чтобы успеть нырнуть в омут жизни, пока враг не перезарядил оружие, пока в ход не пущена тяжелая артиллерия. Он слышит выстрелы, слышит крики за спиной, но продолжает бежать, надеясь на отсрочку свиста снаряда. Нырнуть в надежду или умереть в отчаянии. Нырнуть в Каму.

Судьба Александра была предрешена. Он спрашивал себя, с каких пор она была предрешена, но не хотел отвечать на этот вопрос.

С того момента, как он покинул маленькую комнату в Бостоне в декабре 1930 года, – вот с каких пор.

Александр не мог уехать из России. Но перед ним продолжала маячить тоненькая нить надежды. Последнее слабое мерцание гаснущей свечи.

Вывезти Татьяну из Советского Союза. Александр Белов стиснул зубы и закрыл глаза. Сжав кулаки, он отодвинулся от нее, оттолкнул от себя, отпустил.

Одно оставалось ему в его прежней жизни: встать и поприветствовать врача, который может спасти его жену. А пока надо было только ждать.

Не желая, чтобы его забрали в больничной одежде, Александр попросил медсестру из ночной смены принести его форму майора и офицерскую фуражку. Он побрился с помощью ножа прямо у койки, оделся, сел на стул и сложил на груди руки. Когда за ним придут, к чему он был готов, он хотел уйти с той мерой достоинства, какую позволили бы шестерки из НКВД. Он слышал громкий храп, который доносился с соседней койки, отгороженной ширмой.

Какой будет реальность Александра нынешней ночью? Что определит сознание Александра? Но еще важнее, что произойдет с ним через час или два, когда все то, чем некогда был Александр, будет поставлено под сомнение? Когда глава тайной полиции генерал Мехлис поднимет на него свои заплывшие жиром глаза-бусинки и спросит: «Скажите нам, кто вы, майор?» – каким будет ответ Александра?

Он муж Татьяны?

Да.

– Не плачь, милая.

– Не кончай пока. Пожалуйста. Не надо. Не сейчас.

– Таня, мне пора уходить.

Он пообещал полковнику Степанову, что вернется на воскресную ночную перекличку, и не мог опоздать.

– Пожалуйста. Не сейчас.

– Таня, у меня будет следующая увольнительная на выходных… – Он тяжело дышит. – После битвы за Ленинград. Я приду сюда. Но сейчас…

– Не надо, Шура, прошу тебя, не надо.

– Ты так крепко обнимаешь меня. Разомкни ноги.

– Нет. Не двигайся. Пожалуйста. Просто…

– Уже почти шесть, детка. Мне пора.

– Шура, милый, прошу тебя… не уходи.

– Не кончай, не уходи. Что мне делать?

– Останься здесь. Внутри меня. Навсегда внутри меня. Не сейчас, не сейчас.

– Ш-ш-ш, Таня, ш-ш-ш. – И пять минут спустя он готов выскочить за дверь. – Мне надо бежать, нет, не провожай меня до казарм. Я не хочу, чтобы ты шла одна в темноте. Пистолет, который я тебе дал, все еще у тебя? Останься здесь. Не смотри, как я иду по коридору. Просто… иди сюда. – Он заворачивает ее в шинель, прижимая к себе, целует ее волосы, губы. – Будь хорошей девочкой, Таня! И не говори: «Прощай!»

Она отдает под козырек.

– Увидимся, капитан моей души, – произносит Татьяна, лицо которой омыто слезами с пятницы до воскресенья.

Он солдат Красной армии?

Да.

Тот ли он человек, который доверил свою жизнь Дмитрию Черненко, жалкому демону, скрывавшемуся под маской друга?

И снова да.

Но когда-то Александр был американцем Баррингтоном. Он разговаривал как американец. Он смеялся как американец. Он играл в летние игры и плавал как американец. И будучи американцем, принимал свою жизнь как должное. У него были друзья, которые, как ему казалось, останутся с ним на всю жизнь. Когда-то были леса Массачусетса, которые Александр называл домом, и у него была детская сумка, где он хранил свои маленькие сокровища: ракушки и стертые осколки стекла, найденные им в проливе Нантакет, обертку от сахарной ваты, кусочки бечевки и тетивы, а также фотографию друга Тедди.

Когда-то у него была мать, и ее смуглое смеющееся лицо с большими глазами часто всплывало в его памяти.

И когда на черном небе светила голубая луна и на него проливали свет звезды, на какой-то миг Александр понимал, как ему ускользнуть от всей его советской жизни.

Однажды.

Жизнь Александра Баррингтона подходила к концу. Что ж, он не собирался уйти тихо.

Он прикрепил к кителю три медали «За боевые заслуги» и орден Красной Звезды, полученный за провод танка через озеро по тонкому льду, надел фуражку, сел на стул у койки и стал ждать.

Александр знал, как НКВД приходит за людьми вроде него. Им надо было привлечь к себе как можно меньше внимания. Они приходили глубокой ночью или на многолюдном железнодорожном вокзале, когда вы собирались отправиться на отдых в Крым. Они приходили на рыбный рынок или заявлялись к соседу, который на минуту приглашал вас к себе в комнату. Они спрашивали разрешения сесть за один стол с вами в столовой, где вы ели пельмени. Они плутали по магазину, а потом просили вас подойти к ним в отделе заказов. Они садились рядом с вами на скамейке в парке. Они всегда были вежливы, спокойны и щегольски одеты. Машина, подъезжающая к тротуару, чтобы доставить вас в Большой дом, и находящееся при них оружие никогда не бросались в глаза. Одна женщина, арестованная среди толпы, громко закричала и, взобравшись на фонарный столб, продолжала кричать так, что даже обычно безразличные прохожие остановились и стали смотреть. Она сделала работу НКВД невозможной. Им пришлось оставить ее в покое, и она, вместо того чтобы затеряться где-то на просторах страны, отправилась домой и легла спать. Они забрали ее ночью.

За Александром впервые пришли после школьных занятий. Он был с другом. К нему подошли двое мужчин и сказали, что он забыл о встрече с учителем истории. Не мог бы он вернуться на минуту и поговорить с учителем? Александр сразу распознал, учуял их ложь. Не двигаясь, он схватил друга за руку и покачал головой. Друг поспешно ушел, так как догадался, что он здесь лишний. Александр остался наедине с двумя мужчинами, обдумывая возможные варианты. Увидев черную машину, медленно подъезжающую к тротуару, он понял, что вариантов становится меньше. Станут ли они стрелять ему в спину средь бела дня, если вокруг полно людей? Решил, что не станут, и дал деру. Они погнались за ним, но им было тридцать с хвостиком, а не семнадцать. Через несколько минут Александр оторвался от них, свернул в переулок, спрятался, а потом пошел на рынок у Никольского собора. Купив немного хлеба, он побоялся идти домой. Он подумал, что они придут за ним туда, и провел ночь на улице.

На следующее утро он пошел в школу, считая, что в классе будет в безопасности. Сам директор принес Александру записку с просьбой зайти в канцелярию.

Едва он вышел из класса, как его схватили, без шума отвели на улицу и посадили в машину, ожидающую у тротуара.

В Большом доме его били, а затем перевели в «Кресты», где он ждал решения своей судьбы. Иллюзий у него не было.

Но когда они пришли к нему той ночью, Александр понимал, что они не захотят поднимать шум в отделении интенсивной терапии военного госпиталя. Фарс, разыгранный ими спектакль, что они отвезут его в Волхов для присвоения звания подполковника, сыграл бы на руку аппаратчикам, не будь рядом свидетелей. Александр стремился не попасть в Волхов, где уже было подготовлено все для «суда» над ним и казни. Здесь, в поселке Морозово, среди неопытных и неумелых, он имел больше шансов на выживание.

Ему было известно, что по статье 58 Уголовного кодекса РСФСР от 1928 года он не является даже политзаключенным. Если бы его обвинили в преступлениях против государства, то он становился бы преступником и был бы осужден. Ему не было нужды быть американцем, или уклоняющимся от советского правосудия, или иностранным провокатором. Ему не было нужды быть шпионом или ура-патриотом. Ему не было даже нужды совершать преступление. Даже намерение было преступно и наказуемо. Намерение предать каралось со всей суровостью, как само предательство. Советское правительство гордилось этим явным признаком превосходства над западным правопорядком, бессмысленно дожидающимся совершения преступления и лишь затем назначающим наказание.

Все фактические или замышляемые действия, направленные на ослабление советского государства или советской военной мощи, были наказуемы смертью. И не только действия. Бездействие также считалось контрреволюционным.

Что касалось Татьяны… Александр понимал, что так или иначе Советский Союз сократит ее жизнь. Когда-то Александр планировал сбежать в Америку, оставив ее, жену дезертира из Красной армии. Или он мог погибнуть на фронте, оставив ее вдовой в Советском Союзе. Или его друг Дмитрий мог донести на Александра в НКВД, что он и сделал, и она осталась бы русской женой американского шпиона и классового врага народа. Таковы были пугающие перспективы у Александра и несчастной девушки, ставшей его женой.

«Когда Мехлис спросит меня, кто я такой, смогу ли я взять под козырек, сказать, что я Александр Баррингтон, и не оглянуться назад?»

Смог бы он так поступить? Не оглядываться назад?

Он не был уверен, что сможет.

Приезд в Москву, 1930 год

Одиннадцатилетнего Александра мутило.

– Что это за запах, мама? – спросил он, когда они втроем вошли в небольшую холодную комнату.

Было темно, и он почти ничего не мог разглядеть. Отец включил свет, и стало намного лучше. Лампочка светила тусклым желтым светом. Александр дышал ртом и опять спросил мать, но та не ответила. Она сняла изящную шляпку и пальто, однако, поняв, что в комнате слишком холодно, снова надела пальто и зажгла сигарету.

Отец Александра бодрой поступью расхаживал вокруг, дотрагиваясь до старого комода, деревянного стола, пыльных занавесок на окнах, а потом сказал:

– Совсем неплохо. Будет отлично. Александр, у тебя отдельная комната, а мы с мамой будем жить здесь. Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Александр пошел за ним:

– Но запах, папа…

– Не волнуйся. – Гарольд улыбнулся. – Знаешь, мама приберется. К тому же это пустяки. Просто… много людей живет рядом. – Он сжал руку Александра. – Это запах коммунизма, сынок.

Поздно ночью их наконец привезли в общежитие гостиничного типа. В Москву они прибыли ранним утром того дня после шестнадцати часов на поезде из Праги. До Праги они добирались двадцать часов на поезде из Парижа, где пробыли двое суток, ожидая то ли документов, то ли разрешения, то ли поезда – Александр толком не знал. Париж ему понравился. Взрослые нервничали, но он не обращал на них внимания. Он был занят чтением своей любимой книги «Приключения Тома Сойера». Если он хотел отключиться от взрослых, то открывал «Тома Сойера», и ему становилось лучше. Потом, разумеется, мама пыталась объяснить ему, что произошло между ней и отцом, а Александр не знал, как сказать ей, чтобы она последовала примеру отца и ничего не говорила.

Он не нуждался в ее объяснениях.

Но только не сейчас. Сейчас он нуждался в объяснениях.

– Папа, запах коммунизма? Что это значит, черт возьми?!

– Александр! – воскликнул отец. – Чему учила тебя мама? Не разговаривай так. Где только ты подцепил такие слова? Мы с твоей мамой не употребляем подобные выражения.

Александру не нравилось перечить отцу, но он мог бы напомнить ему, что, ссорясь друг с другом, они тоже употребляют подобные выражения и даже хуже. Видимо, отцу казалось, что, поскольку ссора не касается Александра, тот ничего не слышит. Как будто родители не были в соседней комнате или прямо перед ним. В Баррингтоне Александр никогда ничего не слышал. Спальня родителей находилась в дальнем конце коридора наверху и была отделена от его спальни другими комнатами, поэтому он никогда ничего не слышал. Так и должно было быть.

– Папа, – снова попытался он, – пожалуйста. Что это за запах?

Отец смущенно ответил:

– Просто уборная, Александр.

Оглядев комнату, Александр спросил, где же она.

– Дверь в коридоре. – Гарольд улыбнулся. – Смотри на вещи оптимистически: тебе не придется ночью идти далеко.

Александр положил рюкзак и снял пальто. Ему было наплевать на холод. Он не станет спать в пальто.

– Папа, – сказал он, дыша ртом и сдерживая позыв к рвоте, – разве ты не знаешь, что я никогда не встаю ночью? Я сплю крепко.

В комнате стояла узкая кровать, покрытая тонким шерстяным одеялом. Когда Гарольд вышел из комнаты, Александр подошел к открытому окну. Был декабрь с минусовой температурой. Выглянув на улицу из окна второго этажа, он заметил пятерых человек, лежащих на земле у одного из подъездов. Он оставил окно открытым. Свежий холодный воздух выветрит запах.

Выйдя в коридор, он собирался пойти в уборную, но не смог. Вместо этого он пошел на улицу. Вернувшись, разделся и забрался в кровать. День выдался долгим, и Александр моментально заснул, перед тем поразмыслив о том, имеет ли капитализм свой запах.

Глава 2

Прибытие на остров Эллис, 1943 год

Татьяна выбралась из кровати и подошла к окну. Было утро, и медсестра собиралась принести ей ребенка на кормление. Отодвинув белые занавески и отведя щеколду, Татьяна попыталась поднять окно, но рама застряла из-за присохшей белой краски, тогда она подергала раму, та подалась, и Татьяна, подняв окно, высунула голову наружу. Утро было теплым, пахнущим соленой водой.

Соленая вода. Сделав глубокий вдох, Татьяна улыбнулась. Ей нравился этот запах, не похожий на знакомые ей запахи.

Зато были знакомы чайки, с пронзительными криками разрезающие воздух.

Вид из окна не был ей знаком.

Этим туманным утром Нью-Йоркская бухта представлялась расплывчатым зеркальным пространством зеленоватой морской воды, и вдалеке Татьяна увидела высокие здания, а справа от нее из тумана выступала огромная статуя, которая держит факел в поднятой правой руке.

Сидя у окна, Татьяна зачарованным взглядом рассматривала эти здания. Такие высокие! И такие красивые! Их было так много на горизонте. Шпили и выступающие плоские крыши вырисовывались на фоне неба, вознося смертного человека в бессмертные небеса. Кружащиеся птицы, спокойная вода, громадные здания и зеркальная бухта, выплескивающаяся в Атлантику.

Вскоре туман рассеялся, Татьяне в глаза ударило солнце, и ей пришлось отвернуться. Бухта утратила свою зеркальность, когда по ней начали курсировать паромы и буксиры, все разновидности лихтеров и грузовых судов и даже несколько яхт, издававшие радостную какофонию гудков и свистков. Татьяна собралась даже закрыть окно, но передумала.

Татьяна всегда мечтала увидеть океан. Она побывала на Черном море и на Балтийском море и повидала много озер – одна Ладога чего стоит, – но никогда не видела океана. Что до Александра, то он однажды в детстве плавал на катере по океану, наблюдая фейерверк 4 июля. Похоже, скоро наступит 4 июля. Может быть, Татьяна увидит фейерверк. Надо будет спросить у Бренды, ее медсестры, которая была не очень-то приветлива, закрывая от Татьяны нижнюю часть лица – и сердце – защитной маской.

– Да, – сказала Бренда. – Фейерверк будет. Четвертое июля через два дня. Все будет не так, как до войны, но все же будет. Но что тебе до фейерверка? Ты в Америке меньше недели и спрашиваешь про фейерверк? Тебе надо беречь ребенка от инфекции. Ты была на прогулке? Ты ведь знаешь, доктор велел тебе гулять на свежем воздухе, и прикрывать рот, если кашляешь, и не поднимать ребенка, потому что это утомит тебя. Ты была на воздухе? А завтрак?

«Бренда всегда тараторит слишком быстро, – подумала Татьяна, – нарочно, чтобы я не поняла».

Даже ворчание Бренды не могло испортить завтрак – яйца, ветчину, помидоры и кофе с молоком (не важно, сухое молоко или нет). Татьяна завтракала, сидя на своей кровати. Приходилось признать, что простыни, мягкий матрас и подушки, как и толстое шерстяное одеяло, дают прекрасное ощущение комфорта.

– Можете принести мне сына? Мне надо его покормить.

Ее груди налились молоком.

Бренда со стуком опустила окно.

– Не открывай больше, – сказала она. – Твой ребенок простудится.

– Простудится от летнего воздуха?

– Да, от влажного летнего воздуха.

– Но вы только что велели мне выходить на прогулку…

– Воздух снаружи – это одно, а воздух в помещении – совсем другое, – ответила Бренда.

– Он же не подхватил от меня туберкулезную палочку, – сказала Татьяна, нарочито громко кашляя. – Принесите мне моего ребенка, пожалуйста.

Бренда принесла ребенка, и Татьяна покормила его, а потом снова открыла окно и уселась на подоконник, качая младенца на руках.

– Взгляни, Энтони, – прошептала Татьяна на родном русском языке. – Видишь? Видишь воду? Красиво, правда? А на том берегу бухты стоит большой город, где много людей, где красивые улицы и парки. Энтони, как только я поправлюсь, мы сядем на один из этих шумных паромов и прогуляемся по улицам Нью-Йорка. Ты хотел бы туда? – Гладя личико своего крошечного сына, Татьяна всматривалась в город на той стороне бухты. – Твой папа хотел бы, – прошептала она.

Глава 3

Морозово, 1943 год

Мэтью Сайерз появился у койки Александра около часа ночи, констатируя очевидный факт:

– Ты все еще здесь. – Он помолчал. – Может быть, тебя не заберут.

Американец доктор Сайерз был неизменным оптимистом.

Александр покачал головой:

– Ты положил в ее рюкзак мою медаль Героя Советского Союза? Спрятал, как я просил?

– Спрятал, как мог, – ответил доктор.

Александр кивнул.

Сайерз извлек из кармана шприц, пузырек и маленький флакон с лекарством:

– Тебе это пригодится.

– Мне больше нужен табак. Есть у тебя немного?

– Самокрутки, – сказал Сайерз, доставая полную коробку папирос.

– Сойдут.

– Даю тебе десять гран раствора морфия. – Сайерз показал Александру маленький пузырек с бесцветной жидкостью. – Не принимай все сразу.

– Зачем мне вообще его принимать? Я уже несколько недель не принимаю.

– Может понадобиться, кто знает? Принимай по четверти грана. Максимум полграна. Десяти гран достаточно, чтобы убить двоих взрослых мужчин. Видел, как его вводят?

– Да, – моментально вспомнив Татьяну со шприцем в руке, ответил Александр.

– Хорошо. Поскольку ты не сможешь начать курс внутривенного введения, лучше всего уколы в живот. Тут есть сульфаниламидные препараты для защиты от повторной инфекции. Маленький пузырек с фенолом для стерилизации раны, если не будет других средств. И пачка бинтов. Тебе надо ежедневно менять повязку.

– Спасибо, доктор.

Они замолчали.

– У тебя есть гранаты?

– Одна в сумке, другая в сапоге, – кивнул.

– Оружие? – (Александр похлопал по кобуре.) – Они заберут его у тебя.

– Им придется. Сдавать добровольно я не собираюсь.

Доктор Сайерз пожал Александру руку.

– Помнишь, что я тебе говорил? – спросил Александр. – Что бы со мной ни случилось, ты возьмешь это. – Он снял офицерскую фуражку и вручил ее доктору. – И составишь свидетельство о моей смерти, и скажешь ей, что видел, как я погиб на озере, и столкнул меня в прорубь, поэтому тела нет. Понятно?

– Я сделаю то, что должен, – кивнул Сайерз. – Хотя мне не хочется этого делать.

– Знаю.

Оба помрачнели.

– Майор… что, если я действительно найду тебя мертвым на льду?

– Ты составишь свидетельство о моей смерти и похоронишь меня в Ладоге. Прежде чем столкнуть в прорубь, перекрести меня. – Он слегка поежился. – Не забудь передать ей мою фуражку.

– Этот парень Дмитрий Черненко постоянно крутится около моего грузовика, – сказал Сайерз.

– Да. Он не даст тебе уехать без него. Это точно. Тебе придется взять его.

– Я не хочу брать его.

– Ты ведь хочешь спасти ее, верно? Если он не поедет, у нее не будет шанса. Так что перестань думать о вещах, которые не можешь изменить. Просто будь с ним осторожен. Не доверяй ему.

– А что делать с ним в Хельсинки?

Здесь Александр позволил себе чуть улыбнуться:

– Я не вправе советовать тебе на этот счет. Просто не делай ничего, что может угрожать тебе или Тане.

– Разумеется.

– Ты должен быть осторожным, невозмутимым, непринужденным, смелым, – продолжил Александр. – Уезжай с ней как можно скорее. Ты уже сказал Степанову, что возвращаешься?

Полковник Степанов был командиром Александра.

– Я сказал ему, что возвращаюсь в Финляндию. Он попросил меня отвезти… твою жену в Ленинград. Он сказал, ей будет легче, если она уедет из Морозова.

– Я уже разговаривал с ним. Попросил отпустить ее с тобой. Ты повезешь ее с его одобрения. Хорошо. Тебе будет проще уехать с базы.

– Степанов сказал, что у них принято перевозить военных в Волхов для повышения по службе. Это ложь? Я перестал понимать, где правда, а где ложь.

– Добро пожаловать в мой мир.

– Он знает, что тебя ждет?

– Именно он рассказал мне, что со мной будет. Они должны перевезти меня через озеро. Здесь у них нет тюрьмы, – объяснил Александр. – Но он скажет моей жене то же самое, что и я сказал ей, что меня повышают по службе. Когда грузовик взорвется, энкавэдэшникам будет даже проще согласиться с официальной версией. Они не любят объяснять аресты старших офицеров. Гораздо проще сказать, что я погиб.

– Но здесь, в Морозове, у них все-таки есть тюрьма. – Сайерз понизил голос. – Я не знал, что это тюрьма. Меня попросили осмотреть двух солдат, умирающих от дизентерии. Они находились в каморке в подвале заброшенной школы. Это было бомбоубежище, разделенное на крохотные ячейки. Я думал, их посадили на карантин. – Сайерз взглянул на Александра. – Я не смог даже помочь им. Не понимаю, почему им просто дали умереть, а меня позвали слишком поздно.

– Они позвали тебя вовремя. Таким образом, солдаты умерли под присмотром врача. Врача Международного Красного Креста. Это вполне законно.

Тяжело дыша, доктор Сайерз спросил:

– Ты боишься?

– За нее, – посмотрев на доктора, ответил Александр. – А ты?

– До смешного.

Александр откинулся на спинку стула:

– Скажи мне одну вещь, доктор. Моя рана зажила достаточно, чтобы идти воевать?

– Нет.

– Она может открыться снова?

– Нет, но может инфицироваться. Не забывай принимать сульфаниламидные препараты.

– Не забуду.

Прежде чем уйти, доктор Сайерз тихо сказал Александру:

– Не беспокойся за Таню. С ней все будет в порядке. Она будет со мной. Я не спущу с нее глаз до Нью-Йорка. И там тоже все будет хорошо.

Чуть кивнув, Александр сказал:

– С ней будет все хорошо, насколько это возможно. Угощай ее шоколадом.

– Полагаешь, этого достаточно?

– Предлагай иногда, – повторил Александр. – Первые пять раз будет отказываться, а на шестой возьмет.

Уже в дверях отделения доктор Сайерз оглянулся. Двое мужчин в упор посмотрели друг на друга, а потом Александр взял под козырек.

Жизнь в Москве, 1930 год

Их встретили на железнодорожном вокзале, сразу отвезли в ресторан, где они весь вечер ели и пили, и только после этого отправили в гостиницу. Александр порадовался тому, что отец был прав: жизнь здесь оказалась замечательной. Еда была сносной, и ее было много. Хлеб, правда, был несвежим, и, как ни странно, курица тоже. Сливочное масло держали при комнатной температуре, как и воду, но черный чай был сладким и горячим. Когда все подняли хрустальные стопки с водкой под громкие возгласы «За здоровье!», отец даже позволил Александру сделать глоток, но вмешалась его мать:

– Гарольд, не давай ребенку водки! Ты что, с ума сошел?

Сама она не любила спиртное, так что лишь поднесла стопку к губам. Александр сделал глоток из любопытства, ему страшно не понравилось, горло долго горело огнем. Мать поддразнивала его. Когда в горле перестало жечь, Александр уснул прямо за столом.

Потом эта гостиница.

Потом туалеты.

Гостиница была зловонной и темной. Темные обои, темные полы, полы, которые местами, включая комнату Александра, были кривыми. Александр всегда считал, что углы в помещении должны быть прямыми, но что он знал? Может быть, успехи революционного советского инженерного искусства и строительной технологии не успели оказать влияния на Америку. Слушая разговоры отца о советском чуде, Александр не удивился бы, узнав, что колесо не было изобретено до Великой Октябрьской революции 1917 года.

Покрывала на их кроватях, как и обивка диванов, были темными, шторы – темно-коричневыми, дровяная печь на кухне – черной, а три кухонных шкафа – из темного дерева. В соседних комнатах, выходящих в темный, плохо освещенный коридор, жили три брата из Грузии, что на побережье Черного моря. Все с курчавыми темными волосами, смуглой кожей и темными глазами. Они сразу же приняли Александра в свою компанию, пусть у него была светлая кожа и прямые волосы. Они звали его Сашей, своим маленьким мальчиком и заставляли есть жидкий йогурт, называемый кефиром, который Александр возненавидел до отвращения.

Он обнаружил, к своему несчастью, что многие русские кушанья вызывают у него отвращение. Он совершенно не выносил еды, приправленной луком и уксусом.

Бóльшая часть русских блюд, поставленных перед ним другими дружелюбными жильцами общежития, была щедро приправлена луком и уксусом.

За исключением русскоговорящих братьев-грузин, другие обитатели их этажа почти не говорили по-русски. На втором этаже гостиницы «Держава» жили тридцать других постояльцев, приехавших в Советский Союз в основном по тем же причинам, что и Баррингтоны. Там жила семья коммунистов из Италии, которых выгнали из Рима в конце двадцатых, а в Советском Союзе приняли как своих. Гарольд с Александром считали это благородным поступком.

Жили там семья из Бельгии и две семьи из Англии. Британские семьи нравились Александру больше всего, потому что они говорили на языке, напоминающем тот английский, который он знал. Однако Гарольду не нравилось, что Александр продолжает говорить по-английски, не очень нравились ему и сами британские семьи, как и итальянцы, и вообще никто с их этажа ему особо не нравился. При каждом удобном случае Гарольд пытался отговорить Александра от общения с сестрами Тарантелла или с Саймоном Лоуэллом, пареньком из Ливерпуля в Англии. Гарольд Баррингтон хотел, чтобы его сын подружился с советскими девочками и мальчиками. Он хотел, чтобы Александр погрузился в московскую среду и освоил русский язык, и Александр, желая порадовать отца, слушался его.

Гарольд без особого труда нашел в Москве работу. Когда он жил в Америке, ему не было нужды работать, но он попробовал себя во многих областях и, не будучи профессионалом, делал многое хорошо и быстро обучался. В Москве власти направили его в типографию «Правды», советской газеты, где он по десять часов в день работал на ротаторе. Каждый вечер он приходил домой с руками, заляпанными темно-синей, почти черной, типографской краской. Эта краска никак не отмывалась.

Он мог также стать кровельщиком, но в Москве не было обширного нового строительства. «Еще нет, – говорил Гарольд, – но очень, очень скоро будет».

Мать Александра следовала примеру отца: она все сносила, за исключением убожества удобств. Александр дразнил ее:

– Папа, ты одобряешь то, как мама избавляется от запаха пролетариата? Мама, папа не одобряет, хватит убираться.

Но Джейн все равно целый час оттирала общую ванну, перед тем как залезть в нее. Каждый день после работы она драила туалет, после чего готовила обед. Александр с отцом дожидались еды.

– Александр, надеюсь, ты моешь руки после туалета…

– Мама, я не ребенок, – отвечал Александр. – Я не забываю мыть руки. – Он втягивал воздух носом. – О-о, вода коммунизма. Такая едкая, такая холодная, такая…

– Перестань! И в школе тоже. Мой руки везде.

– Да, мама.

Пожав плечами, она сказала:

– Знаешь, не важно, что здесь плохо пахнет, но не так плохо, как в конце коридора. Ты знаешь, как пахнет в комнате Марты?

– Конечно. Там особенно силен новый советский запах.

– Знаешь, почему в ее комнате так плохо пахнет? Там она живет с двумя сыновьями. О-о, эта грязь, эта вонь!

– Я не знал, что у нее двое сыновей.

– О да. В прошлом месяце они приехали из Ленинграда в гости и остались.

Александр ухмыльнулся:

– Ты говоришь, в комнате воняет из-за них?

– Не из-за них, – с противным смешком ответила Джейн. – Это проститутки, которых они приводят с собой с Ленинградского вокзала. Каждую ночь у них новая шлюха. И от них в комнате вонь.

– Мама, ты такая суровая. Не все могут купить «Шанель» в Париже. Может, ты одолжишь им свои духи? – Александр был доволен своей шуткой.

– Пожалуюсь на тебя отцу.

– Может, тебе лучше перестать говорить с одиннадцатилетним сыном о проститутках, – сказал присутствовавший при их разговоре Гарольд.

– Александр, милый, приближается Рождество. – Сменив тему, Джейн задумчиво улыбнулась. – Папа не любит вспоминать эти бессмысленные ритуалы…

– Дело не в том, что не люблю, – возразил Гарольд. – Просто хочу, чтобы они заняли свое место в прошлом, а теперь они не нужны.

– И я полностью с тобой согласна, – спокойно продолжила Джейн, – но разве время от времени ты не грустишь?

– Особенно сегодня, – сказал Александр.

– Да. Что ж, это верно. У нас был отличный обед. Ты получишь подарок на Новый год, как все советские дети. – Она помолчала. – Не от Деда Мороза, а от нас. – (Снова пауза.) – Ты ведь больше не веришь в Санта-Клауса, сынок?

– Не верю, мама, – не глядя на мать, медленно произнес Александр.

– С какого времени?

– С этого самого момента, – ответил он, вставая и убирая тарелки со стола.

Джейн Баррингтон нашла работу библиотекаря в университетской библиотеке, но через несколько месяцев ее перевели в справочный отдел, потом в отдел карт, затем в университетский кафетерий подавать обеды. Каждый вечер, вымыв уборную, она готовила своей семье русский обед, время от времени сетуя на отсутствие сыра моцарелла, оливкового масла для хорошего соуса к спагетти или свежего базилика, но Гарольда с Александром это не беспокоило. Они ели капусту, сосиски, картофель, грибы и черный хлеб, натертый солью, и Гарольд требовал, чтобы Джейн научилась готовить густой борщ с говядиной в традициях русской кухни.

Александр спал, когда его разбудили крики матери. Он нехотя вылез из кровати и вышел в коридор. Его мать в белой ночной рубашке громко ругала одного из сыновей Марты, который, не оборачиваясь, крался по коридору. В руках Джейн держала кастрюлю.

– Что происходит? – спросил Александр.

Гарольд не вставал с постели.

– Я сходила в туалет, а после решила пойти выпить воды. И что я увидела на кухне? Этот мерзавец, эта грязная скотина запустил в мой борщ свою гадкую лапу, вытащил мясо и стал есть его! Мое мясо! Мой борщ! Прямо из кастрюли! Мерзость! – Она кричала на весь коридор. – Подонок! Никакого уважения к чужой собственности!

Александр стоял, слушая мать, которая не унималась еще несколько минут, а потом со злобным удовольствием вылила в раковину всю кастрюлю недавно приготовленного супа.

– И подумать не могу, что стану есть борщ, в котором побывали руки этого скота, – заявила она.

Александр вернулся в свою постель.

На следующее утро Джейн продолжала говорить об этом. И днем, когда Александр пришел домой из школы. И за обедом – без борща и мяса, а с тушеными овощами, которые ему не понравились. Александр понял, что предпочитает мясо всему остальному. Мясо насыщало его, как никакая другая еда. Он стеснялся собственного растущего тела, но организм надо было питать. Курятиной, говядиной, свининой. Иногда рыбой. Его совсем не привлекали овощи.

Гарольд обратился к Джейн:

– Не волнуйся. Ты совсем извела себя.

– Как не волноваться? Как ты думаешь: этот мерзавец вымыл руки после того, как лапал вокзальную шлюху, побывавшую с полусотней других грязных подонков вроде него?

– Ты же вылила суп. К чему столько шума? – спросил Гарольд.

Александр пытался сохранять серьезное выражение лица. Они с отцом обменялись взглядами. Отец промолчал, но Александр откашлялся и сказал:

– Мама… гм… мне кажется, ты поступаешь не совсем по-социалистически. Сын Марты имеет все права на твой суп. Как и ты имеешь все права на его шлюху. Разумеется, тебе этого не нужно. Но тебе дается право на нее. Как дается право на его масло. Тебе не хочется его сливочного масла? Пойду принесу немного.

Гарольд и Джейн мрачно уставились на Александра.

– Александр, ты с ума сошел? Зачем мне может понадобиться что-то, принадлежащее этому человеку? – поинтересовалась Джейн.

– Это моя точка зрения, мама. Ему ничего не принадлежит. Это твое. И тебе тоже ничего не принадлежит. Это его. Он имеет все права шуровать в твоем борще. Именно этому ты меня учила. Этому меня учит московская школа. Мы все получаем от этого пользу. Вот почему мы так живем. Преуспевать от процветания каждого. Радоваться и извлекать выгоду из достижений друг друга. Я лично не понимаю, почему ты сварила так мало борща. Ты знаешь, что Настя с нашего этажа с прошлого года ест борщ без мяса? – Александр с вызовом взглянул на родителей.

– Господи, что на тебя нашло? – спросила мать.

– Послушай, когда следующее партсобрание? – покончив с обедом, изобиловавшим капустой и луком, спросил Александр отца. – Не могу дождаться.

– Знаешь что? Думаю, никаких больше собраний, сынок, – заявила Джейн.

– Как раз наоборот, – взъерошив Александру волосы, сказал Гарольд.

Александр улыбнулся.

Они приехали в Москву зимой и по прошествии трех месяцев осознали, что для покупки нужных товаров – пшеничной или ржаной муки либо электрических лампочек – надо идти к частным торговцам, спекулянтам, которые околачивались у вокзалов, продавая фрукты и ветчину прямо из карманов своих отороченных мехом пальто. Их было немного, и цены они заламывали непомерные. Гарольд был против этого, довольствуясь небольшими порциями черного хлеба и борщом без мяса, картофелем без сливочного масла, но с большим количеством льняного масла, которое прежде считалось пригодным лишь для производства краски и линолеума и для пропитки древесины.

– У нас нет денег, чтобы платить частным торговцам, – говорил он. – Одну зиму проживем и без фруктов. Следующей зимой будут фрукты. У нас нет лишних денег. Откуда нам взять денег, чтобы покупать у спекулянтов?

Джейн не отвечала, Александр пожимал плечами, потому что не знал, что сказать, но, когда Гарольд засыпал, Джейн тайком приходила к сыну в комнату и шептала, чтобы назавтра он пошел и купил себе апельсинов и ветчины или молока сомнительной свежести. И тогда он убережется от цинги и дистрофии.

– Слышишь меня, Александр? Я кладу американские доллары во внутренний кармашек твоего школьного портфеля, хорошо?

– Хорошо, мама. Откуда взялись эти американские деньги?

– Не важно, сынок. Я привезла небольшой излишек, просто на всякий случай. – Она пододвигалась к нему, и в темноте ее губы находили его лоб. – Не приходится ждать чего-то хорошего. Ты знаешь, что происходит в нашей Америке? Депрессия. Бедность, безработица, повсюду проблемы, это тяжелые времена. Но мы живем согласно нашим принципам. Мы строим новое государство, основанное не на эксплуатации, а на принципах братства и взаимной выгоды.

– С небольшим излишком американских долларов? – шепотом спрашивал Александр.

– Да, – обхватив его голову руками, соглашалась Джейн. – Но не говори отцу. Отец очень огорчится. Он посчитает, что я предала его. Так что не говори ему.

– Не скажу.

Следующей зимой, когда Александру уже исполнилось двенадцать, в Москве по-прежнему не было свежих фруктов. Стояли такие же жгучие холода, и единственное различие между зимой 1931 года и зимой 1930-го состояло в том, что спекулянты у вокзалов пропали. Все они получили по десять лет в лагерях Сибири за контрреволюционную, антипролетарскую деятельность.

Глава 4

Жизнь на острове Эллис, 1943 год

Выздоравливая, Татьяна пыталась читать, чтобы улучшить свой английский. В небольшой, но хорошо составленной библиотеке на Эллисе она нашла много книг на английском, подаренных медсестрами, врачами и другими благотворителями. В библиотеке было даже несколько книг на русском: Маяковский, Горький, Толстой. Татьяна читала в своей палате, но чтение на английском не поглощало ее целиком, внимание рассеивалось, и тогда видения рек, льда и крови перемешивались с видениями бомбежек, самолетов, минометов и прорубей во льду, застывших матерей на диванах с мешками для трупов в руках, и умирающих от голода сестер на грудах трупов, и братьев, погибших при взрывах поездов, и отцов, превратившихся в пепел, и дедушек с инфицированными легкими, и бабушек, умирающих от горя. Белый камуфляж, лужи крови, влажные спутанные черные волосы, лежащая на льду офицерская фуражка – все видения настолько отчетливые, что ей приходилось шатаясь идти по коридору в общую ванную комнату с приступом рвоты. После этого она заставляла себя сосредоточиться на английском, не позволяя мыслям блуждать, но ее душа продолжала страдать от пустоты в груди, черной пустоты, вызывающей такой страх, что, закрыв глаза, она начинала задыхаться.

Тогда Татьяна доставала спящего Энтони из кроватки и клала себе на грудь, чтобы успокоиться. Но, как бы приятно ни пах Энтони и какими бы шелковистыми ни казались его волосы, ее мысли витали в другом месте. Во всяком случае…

Но ей нравилось вдыхать его запах. Ей нравилось раздевать его, если было достаточно тепло, и прикасаться к его пухлому и мягкому розовому тельцу. Ей нравились запах его волос и младенческое молочное дыхание. Ей нравилось переворачивать его на живот и трогать его спинку, ножки и длинные ступни, вдыхать запах его шейки. Он безмятежно спал, не просыпаясь даже от всех этих ласк и прикосновений.

– Этот ребенок когда-нибудь просыпается? – спросил во время одного из обходов доктор Эдвард Ладлоу.

Медленно подбирая английские слова, Татьяна ответила:

– Считайте, что он лев. Спит двадцать часов в сутки, а ночью просыпается, чтобы отправиться на охоту.

– Видимо, ты поправляешься, – улыбнулся Эдвард. – Уже шутишь.

Татьяна печально улыбнулась в ответ. Доктор Ладлоу был худощавым привлекательным мужчиной с плавными движениями. У него были внимательные глаза. Он не повышал голоса, не размахивал руками. Его глаза, его речь, все его движения успокаивали. Он обладал прекрасным врачебным тактом, что является обязательным атрибутом хорошего врача. Татьяна считала, что ему лет тридцать пять. Он держался очень прямо – вероятно, в прошлом был военным. Она чувствовала, что может доверять ему.

Когда месяц назад Татьяна прибыла в порт Нью-Йорка, доктор Ладлоу принимал у нее роды, и она разрешилась сыном. Теперь он каждый день проведывал ее, хотя Бренда говорила, что обычно он работал на острове Эллис пару дней в неделю.

Взглянув на свои наручные часы, Эдвард сказал:

– Время идет к ланчу. Почему бы нам не прогуляться, если не возражаешь, и не перекусить в кафетерии? Надень халат, и пойдем.

– Нет-нет. – Ей не нравилось выходить из палаты. – А как же туберкулезная палочка?

Он отмахнулся от нее:

– Надень маску и выходи в коридор.

Она неохотно вышла. Во время ланча они сидели за одним из узких прямоугольных столов, стоящих по периметру большого зала с высокими окнами.

– Не слишком большая порция, – заметил Эдвард, глядя на свою тарелку. – Вот, возьми у меня немного говядины.

Он отрезал половину куска говядины с соусом и положил ей на тарелку.

– Спасибо, но посмотрите, сколько у меня еды, – сказала Татьяна. – У меня есть белый хлеб, есть маргарин. У меня есть картофель, рис и кукуруза. Так много еды…

Она сидит в темной комнате, и перед ней – тарелка с куском черного хлеба размером с колоду карт. В хлебе есть опилки и картон. Она берет нож с вилкой и медленно разрезает кусок на четыре части. Она съедает один кусочек, тщательно жует, с трудом проталкивая хлеб в пересохшую глотку, потом другой и, наконец, последний. Она особенно тянет с последним кусочком, так как знает, что до следующего утра другой еды не будет. Ей хочется быть сильной и оставить половину хлеба до ужина, но не получается. Подняв глаза от своей тарелки, она видит свою сестру Дашу. Ее тарелка давно пуста.

– Хорошо бы, приехал Александр, – говорит Даша. – У него может быть еда для нас.

«Хорошо бы, приехал Александр», – думает Татьяна.

Она вздрогнула, одна картофелина упала на пол. Наклонившись, Татьяна подняла ее, сдула пыль и съела, не говоря ни слова.

Эдвард уставился на нее, не донеся до рта вилку с куском говядины.

– Здесь есть сахар, и чай, и кофе, и сгущенное молоко, – дрожащим голосом продолжила Татьяна. – Есть яблоки и апельсины.

– Но зато почти нет курятины и говядины, очень мало молока и совсем нет сливочного масла, – возразил Эдвард. – Раненым нужно масло. Знаешь, они быстрее поправляются, если едят масло.

– Может быть, им не хочется быстрее поправляться. Может, им здесь нравится. – Татьяна, заметив, что Эдвард снова ее изучает, о чем-то задумалась. – Эдвард, вы говорите, у вас есть молоко?

– Немного, но да, натуральное молоко, не сгущенное.

– Принесите мне большой бак молока и деревянную ложку с длинной ручкой. Литров десять молока или двадцать. Чем больше, тем лучше. Завтра у нас будет масло.

– Какое отношение молоко имеет к маслу? – поинтересовался Эдвард; теперь настала очередь Татьяны удивленно смотреть на Эдварда, который сказал с улыбкой: – Я врач, а не фермер. Ешь-ешь. Тебе это нужно. И ты права. Несмотря ни на что, еды все же полно.

Глава 5

Морозово, 1943 год

За ним пришли ночью. Спавшего на стуле Александра грубо растолкали четверо мужчин и заставили его подняться.

Он медленно встал.

– Вы едете в Волхов получать повышение. Поторопитесь! Нельзя терять время. Нам предстоит пересечь озеро до рассвета. Немцы постоянно бомбят Ладогу.

Мужчина с землистым цветом лица, говоривший вполголоса, очевидно, был за старшего. Остальные трое не открывали рта.

Александр взял свой вещмешок.

– Оставьте это здесь, – велел мужчина.

– Но я солдат. Я всегда ношу с собой вещмешок.

– У вас есть при себе оружие?

– Конечно.

– Давайте его сюда.

Александр сделал к ним шаг. Он был на голову выше самого высокого из них. В своих невзрачных серых зимних пальто они чем-то напоминали бандитов. На пальто у них были маленькие синие нашивки – символ НКВД, Народного комиссариата внутренних дел, подобно тому как Красный Крест был символом международной помощи.

– Не могу понять, о чем вы меня просите, – стараясь сохранять спокойствие, сказал Александр.

– Вам же легче, – запинаясь, пробормотал первый мужчина. – Вы ведь ранены, так? Вам, должно быть, тяжело носить все эти шмотки…

– Это не шмотки. Это мои личные вещи. Их немного. Пойдемте! – громко произнес Александр, отходя от кровати и отодвигая людей в сторону. – Послушайте, товарищи, мы теряем время.

Это была неравная борьба. Он был офицером, майором. Их звания он не знал, не видя погоны на плечах. Они не имели над ним власти и, только выйдя из здания, могли лишить звания его самого. Тайная полиция предпочитала вершить свои дела без свидетелей, в темноте. Они не хотели, чтобы их услышали чутко спящие медсестры или раненые солдаты. НКВД нравилось, чтобы все выглядело оправданно. Раненого офицера отправляют среди ночи по льду озера, чтобы получить повышение по службе. Что в этом такого необычного? Но чтобы их притворство не раскрылось, пришлось оставить ему оружие. Как будто они могли отобрать его.

Когда они выходили из палаты, Александр заметил, что две соседние с ним койки пусты. Исчез солдат с затрудненным дыханием и еще один.

– Они тоже идут на повышение? – покачав головой, сухо спросил Александр.

– Без вопросов, просто идите, – велел один из мужчин. – Быстро!

Александру было трудновато идти быстро.

Пока они шли по коридору, он гадал, где сейчас спит Татьяна. За одной из этих дверей? Она где-то здесь? Пока еще так близко. Он сделал глубокий вдох, словно желая учуять ее.

Позади здания их ожидал бронированный грузовик. Он стоял рядом с джипом доктора Сайерза из Красного Креста. Александр разглядел в темноте красно-белую эмблему. Когда они приблизились к грузовику, из темноты, прихрамывая, вышел человек. Это был Дмитрий. Он согнулся над своей загипсованной рукой, а его лицо представляло собой черное месиво с распухшей шишкой вместо носа, – так с ним недавно обошелся Александр.

Дмитрий остановился и секунду молча смотрел на Александра, а потом сдавленным голосом, особо выделив фамилию Белов, произнес:

– Куда-то собираетесь, майор Белов?

– Дмитрий, не подходи ко мне, – сказал Александр.

Словно послушавшись его предостережения, Дмитрий сделал шаг назад, потом беззвучно засмеялся:

– Ты больше не причинишь мне вреда, Александр.

– Как и ты.

– О-о, поверь мне, – произнес Дмитрий вкрадчивым голосом, – я все еще могу навредить тебе.

И в тот момент, когда Александра подталкивали к грузовику НКВД, Дмитрий в исступлении откинул голову назад и погрозил Александру трясущимся пальцем, оскалив желтые зубы под распухшим носом и прищурив глаза.

Александр повернул голову, расправил плечи и, даже не взглянув в сторону Дмитрия, запрыгнул в грузовик и очень громко и четко, с явным удовольствием произнес:

– Твою же мать!

– Залезай в грузовик и заткнись! – гаркнул на Александра один из энкавэдэшников, а Дмитрию бросил: – Возвращайся в свое отделение, уже миновал комендантский час. Почему ты здесь околачиваешься?

В глубине грузовика Александр увидел своих дрожащих соседей по палате. Он не ожидал, что в грузовике вместе с ним окажутся еще двое солдат Красной армии. Он думал, будет только он и энкавэдэшники. Рисковать или жертвовать собой будут только они и он. А что теперь?

Один из энкавэдэшников схватил вещмешок Александра, но тот дернул его к себе. Мужчина не отпускал.

– Похоже, вам тяжело его нести, – сказал он. – Я заберу мешок и верну вам на том берегу озера.

– Нет, он останется у меня. – Александр покачал головой и вырвал мешок из рук энкавэдэшника.

– Белов…

– Сержант! – громко произнес Александр. – Вы разговариваете с офицером. Для вас я майор Белов. Оставьте мои вещи в покое. Поехали. У нас впереди долгий путь.

Улыбаясь про себя, он отвернулся, больше не обращая внимания на сержанта НКВД. Спина у него болела не так сильно, как он ожидал. Он мог ходить, прыгать, разговаривать, наклоняться, сидеть на полу грузовика. Его огорчала лишь собственная слабость.

Двигатель грузовика набрал обороты, и они начали удаляться – от госпиталя, от Морозова, от Татьяны. Александр глубоко вдохнул и повернулся к двоим мужчинам, сидящим перед ним.

– Кто вы, черт побери?! – спросил он.

Слова были грубыми, но тон миролюбивым. Александр вскользь оглядел солдат. Было темно, и он с трудом различал их черты. Они сидели, съежившись и прислонившись к борту грузовика. Тот, что поменьше ростом, был в очках, а тот, что повыше, с повязкой на голове, сидел, завернувшись в шинель. Видны были только его глаза, нос и рот. Его яркие и живые глаза различимы были даже в темноте. «Яркие» – не совсем подходящее слово. Дерзкие. Чего нельзя было сказать о глазах невысокого солдата. Тусклые.

– Кто вы? – повторил Александр.

– Лейтенант Николай Успенский. А это ефрейтор Борис Майков. Мы были ранены во время операции «Искра» пятнадцатого января, со стороны Волхова… Нас разместили в походной палатке, пока мы…

– Достаточно, – сказал Александр, протягивая руку.

Прежде чем продолжить, ему захотелось пожать каждому из них руку, чтобы понять, из какого они теста. С Успенским все было ясно – уверенное и дружеское рукопожатие. Не слабое, как у Майкова.

Александр сел, прислонившись спиной к борту грузовика, и нащупал гранату в сапоге. Черт возьми! Успенский был тем самым бойцом, которого Таня разместила в палате рядом с Александром, – тем самым, с одним легким, – и он тогда не слышал и не говорил. А вот сейчас он сидит, самостоятельно дышит, слушает, разговаривает.

– Послушайте, – начал Александр, – соберитесь с силами. Они вам понадобятся.

– Чтобы получить медаль? – недоверчиво спросил Майков.

– Если не возьмешь себя в руки и не перестанешь трястись, то получишь медаль посмертно, – сказал Александр.

– Как ты узнал, что я трясусь?

– Слышу, как стучат твои сапоги, – ответил Александр. – Успокойся, солдат!

Майков повернулся к Успенскому:

– Я говорил тебе, лейтенант, что это странно, когда тебя будят ночью…

– А я велел тебе заткнуться! – приказал Александр.

Через узкое оконце в передней части грузовика пробивался тусклый голубоватый свет.

– Лейтенант, – обратился Александр к Успенскому, – можешь встать? Мне надо, чтобы ты загородил окошко.

– В последний раз, когда я это слышал, моему соседу по казарме врезали, – с улыбкой произнес Успенский.

– Не сомневайся, здесь никому не врежут, – сказал Александр. – Вставай!

Успенский подчинился.

– Скажи правду. Мы получим повышение?

– Откуда мне знать?

Когда Николай загородил окошко, Александр снял сапог и вынул одну из гранат. Было так темно, что ни Майков, ни Успенский не увидели, что он сделал.

Он подполз к задней части грузовика и сел, прислонившись спиной к дверям. В кабине находились только два энкавэдэшника. Они были молоды, у них не было опыта, и ни один не хотел пересекать озеро из-за повсеместной опасности немецких обстрелов. Недостаток опыта у водителя проявлялся в его неспособности вести грузовик быстрее двадцати километров в час. Александр знал: если немцы отслеживают действия советской армии со своих позиций в Синявине, то неспешное движение грузовика не ускользнет от внимания разведки. Пешком он шел бы по льду быстрее.

– Майор, вы идете на повышение? – поинтересовался Успенский.

– Мне так сказали и разрешили оставить при себе оружие. Пока не услышу другого, буду оставаться оптимистом.

– Они не разрешили оставить при себе оружие. Я видел и слышал. У них просто не хватило силы отобрать его.

– У меня тяжелое ранение. – Александр достал папиросу. – Если бы захотели, отобрали бы.

Он закурил.

– У вас найдется еще одна? – спросил Успенский. – Я три месяца не курил. – Он пытался разглядеть Александра. – Не видел никого, кроме медсестер. – Он помолчал. – Правда, слышал ваш голос.

– Ты не хочешь курить, – сказал Александр. – Насколько я знаю, у тебя проблемы с легкими.

– У меня одно легкое, и моя медсестра нарочно поддерживала меня в больном состоянии, чтобы меня не отправили обратно на фронт. Вот что она для меня сделала.

– Вот как? – Александр старался не закрывать глаза при воспоминании о медсестре Николая – миниатюрной ясноглазой блондинке из Лазарева.

– Она приносила лед и заставляла меня вдыхать холодные пары, чтобы заставить легкие работать. Жаль, она не могла сделать для меня чего-то большего.

Александр протянул ему папиросу. Он хотел, чтобы Николай замолчал. Вряд ли Успенский обрадовался бы, узнав, что Татьяна спасла его лишь для того, чтобы он попал в лапы Мехлиса.

Вынув пистолет Токарева, Александр встал, направил оружие на заднюю дверь и выстрелил, выбив замок. Майков вскрикнул. Грузовик замедлил ход. Очевидно, люди в кабине были озадачены источником шума. Сидя на полу, Успенский больше не загораживал окошко. У Александра оставалось несколько секунд до остановки грузовика. Распахнув двери, он вытащил чеку из гранаты, приподнялся над крышей ползущего грузовика и бросил гранату вперед. Она приземлилась за несколько метров впереди по пути следования машины. Через пару секунд раздался оглушительный взрыв. Он успел лишь услышать блеяние Майкова: «Что это…» – когда его швырнуло из грузовика на лед. Он ощутил резкую боль в незалеченной ране на спине, подумав, что швы наверняка разойдутся.

Грузовик дернулся и с грохотом начал тормозить. Его занесло, он закачался и упал боком на лед, со скрежетом остановившись у проруби, проделанной гранатой Александра. И хотя прорубь была не так велика, грузовик был тяжелее сломанного льда. Лед трещал, и прорубь расширялась.

Александр поднялся и, прихрамывая, подбежал к задней двери, делая знак бойцам ползти к нему.

– Что это было? – прокричал Майков.

Он ударился головой, и у него шла носом кровь.

– Выбирайтесь из грузовика! – заорал Александр.

Успенский и Майков выполнили его команду – и как раз вовремя, так как передняя часть грузовика медленно погружалась под ладожский лед. Сидящие в кабине, вероятно, потеряли сознание при ударе о стекло и лед. Они не пытались выбраться.

– Майор, какого черта…

– Заткнись! Через три-четыре минуты немцы начнут обстреливать грузовик.

На самом деле Александр не собирался умирать на льду. До встречи с Успенским и Майковым он рассчитывал, что будет один, и после подрыва грузовика с энкавэдэшниками вернется на берег, в Морозово, и уйдет в леса. В последнее время у всех его надежд была, похоже, одна общая черта – недолговечность, черт возьми!

– Вы хотите остаться здесь, чтобы увидеть в действии эффективную немецкую армию, или хотите идти со мной?

– А как же те, что в кабине? – спросил Успенский.

– Это сотрудники НКВД. Куда, по-вашему, они везли вас на рассвете?

Майков попытался приподняться. Он собирался что-то сказать, но Александр пригнул его ко льду.

Они находились недалеко от берега, километрах в двух. Был предрассветный час. Кабина уже погрузилась, пробив во льду большое отверстие, в которое постепенно уходил весь грузовик.

– Простите меня, майор, – сказал Успенский, – но вы порете чушь. Я никогда не совершал промахов за все время службы. Они пришли не за мной.

– Да, – сказал Александр. – Они пришли за мной.

– Кто вы, мать вашу?!

Грузовик исчезал подо льдом.

Успенский уставился на лед, на дрожащего, ошеломленного Майкова с разбитым носом и рассмеялся:

– Майор, может быть, вы расскажете нам, что мы будем делать на открытом льду, когда грузовик затонет?

– Не беспокойтесь, – с тяжелым вздохом ответил Александр. – Обещаю вам, мы недолго останемся одни. – Кивнув в направлении удаленного берега с Морозовом, он достал два своих пистолета.

К ним приближался свет фар легкого военного внедорожника. Джип остановился в пятидесяти метрах от них, и из него выскочили пятеро мужчин с автоматами, нацеленными на Александра:

– Встать! Стоять на льду!

Успенский и Майков моментально встали, подняв руки вверх, но Александру не нравилось получать команды от младших офицеров. Он не собирался вставать, и на то была веская причина. Он услышал свистящий звук снаряда и закрыл голову руками.

Подняв голову, он увидел, что двое энкавэдэшников лежат ничком, а оставшиеся трое ползут к Александру, нацелив на него винтовки и шипя: «Лежать, лежать». «Может, немцы убьют их раньше меня», – подумал Александр. Он пытался рассмотреть берег. Где там Сайерз? Джип НКВД представлял собой удобную тренировочную мишень для немцев. Когда энкавэдэшники подползли близко к нему, Александр предложил им сесть в джип и вернуться в Морозово на умеренной скорости.

– Нет! – завопил один из них. – Мы должны доставить тебя в Волхов!

Просвистел следующий снаряд, упав на этот раз в двадцати метрах от джипа, единственного транспортного средства, на котором они могли добраться до Волхова или вернуться в Морозово. Если немцы попадут в джип, то группа людей останется на открытом льду не защищенной от немецкой артиллерии.

Лежа на животе, Александр уставился на энкавэдэшников, тоже лежащих на животе:

– Вы намерены ехать в Волхов под огнем немцев? Поехали.

Мужчины взглянули на бронированный грузовик, в котором везли Александра. Тот почти скрылся под водой. Александр с любопытством наблюдал, как инстинкт самосохранения борется с чувством долга.

– Давайте вернемся, – сказал один из энкавэдэшников. – Вернемся в Морозово и будем дожидаться дальнейших инструкций. Мы сможем доставить его в Волхов завтра.

– Полагаю, это мудрое решение, – заметил Александр, на которого Успенский взирал с изумлением. – Давайте все на счет «три». Бегите к джипу, пока его не взорвали.

Александр хотел не только выжить, но и сохранить свою одежду сухой. Если он вымокнет до нитки, его жизнь будет стоить немного. Он понимал: и в Волхове, и в Морозове ему не удастся найти сухую одежду. Если он останется в мокрой, то заболеет пневмонией, которая его погубит.

Все шестеро мужчин подползли к джипу. Энкавэдэшники приказали прочим военным залезть в кузов. Успенский и Майков с тревогой взглянули на Александра.

– Забирайтесь.

Туда же забрались двое энкавэдэшников. Успенский и Майков с облегчением выдохнули.

Александр достал папиросы и передал одну Николаю, а другую – побледневшему Майкову, но тот отказался.

– Почему вы это сделали? – шепотом спросил Успенский у Александра.

– Я скажу почему, – ответил Александр. – Просто потому, что я не хотел, чтобы меня повышали по службе.

Добравшись до берега, джип поехал в штаб. На пути они встретили медицинский транспорт, который направлялся к реке. Александр заметил на пассажирском сиденье доктора Сайерза. Александру удалось улыбнуться, хотя кончики пальцев, в которых он держал папиросу, у него дрожали. Все шло хорошо, как и следовало ожидать. Зрелище на льду вполне могло сойти за последствия атаки немцев. Трупы на льду, затонувший грузовик. Сайерз составит свидетельство о смерти, подпишет его, и будет казаться, что Александра никогда не существовало. НКВД будет благодарно, поскольку они предпочитали не афишировать свои аресты, и к тому времени, как Степанов узнает, что произошло на самом деле и что Александр жив, Татьяна и Сайерз уедут. Степанову не придется лгать Татьяне. Не имея фактической информации, он сам будет считать, что Александр вместе с Успенским и Майковым погибли на льду озера.

Проведя ладонью по волосам, Александр закрыл глаза, но тут же открыл их. Унылый русский пейзаж был лучше того, что всплывало перед его внутренним взором.

Все выиграют. НКВД не придется отвечать на вопросы Международного Красного Креста, Красная армия сделает вид, что скорбит по убитым и утонувшим бойцам, в то время как Александр останется в руках Мехлиса. Пожелай они убить его, убили бы сразу. Это было не в их правилах. Кошка любит поиграть с мышью, прежде чем разорвать ее на куски.

Они вернулись в Морозово около восьми часов утра, а так как в поселке уже кипела жизнь, их следовало спрятать до дальнейшей отправки. Александра, Успенского и Майкова бросили в тюрьму, устроенную в подвале бывшей школы. Это была бетонная камера шириной чуть больше метра и длиной меньше двух метров. Им приказали лечь на пол и не двигаться.

Камера была слишком короткой для Александра, чтобы он мог лежать на полу. Как только охранники ушли, трое мужчин сели и поджали ноги к груди. У Александра пульсировала рана. Сидение на холодном бетоне было ему не на пользу.

Успенский продолжал донимать его.

– Что тебе нужно? – поинтересовался Александр. – Хватит спрашивать. На допросе тебе не придется врать.

– Зачем нас допрашивать?

– Вас арестовали. Разве не ясно?

Майков смотрел на свои руки:

– О нет! У меня жена, мать, двое маленьких детей. Что с нами будет?

– У тебя? – спросил Николай. – Кто ты такой? У меня жена и два сына. Два маленьких сына. Наверное, моя мать тоже жива.

Майков не ответил, но они оба уставились на Александра. Майков сразу опустил взгляд, Успенский нет.

– Ладно, – произнес Успенский. – За что вас?

– Лейтенант! – Александр при любой возможности напоминал о своем более высоком звании. – Ты меня достал.

Успенский не сдавался:

– Вы не похожи на религиозного фанатика. – (Александр молчал.) – Или еврея. Или подонка. – Успенский окинул его взглядом. – Вы кулак? Член Политического Красного Креста? Кабинетный философ? Социалист? Историк? Сельскохозяйственный вредитель? Промышленный мародер? Антисоветский агитатор?

– Я татарский ломовой извозчик, – ответил Александр.

– За это вам дадут десять лет. Где ваша телега? Моя жена сочла бы ее полезной для перевозки лука с близлежащих полей. Вы хотите сказать, что нас арестовали, потому что нам чертовски не повезло оказаться на соседних койках с вашей?

Майков издал скулящий звук, перешедший в вой.

– Но мы ничего не знаем! Мы ничего не сделали!

– Да? – удивился Александр. – Скажите это группе музыкантов и их слушателям, которые в начале тридцатых собирались на музыкальные вечера, не сообщив предварительно домовому комитету. Чтобы возместить затраты на вино, они собирали с каждого по несколько копеек. Когда всех их арестовали за антисоветскую агитацию, то посчитали, что собранные ими деньги пошли на поддержку почти исчезнувшей буржуазии. Все музыканты и слушатели получили от трех до десяти лет. – Александр помолчал. – Ну… не все. Только те, кто сознался в своих преступлениях. Тех, кто не сознался, расстреляли.

Успенский и Майков уставились на него.

– И откуда вы это знаете?

Александр пожал плечами:

– Потому что я – мне тогда было четырнадцать – сбежал через окно и меня не схватили.

Услышав, как кто-то подходит, они замолчали. Александр встал и, когда дверь открылась, сказал Майкову:

– Ефрейтор, представь, что твоя прежняя жизнь закончилась. Представь, что у тебя отобрали все, что можно, и ничего не осталось…

– Давай, Белов, выходи! – прокричал плотный мужчина с винтовкой Мосина в руках.

– Только так ты выживешь, – закончил Александр, выходя из камеры и услышав, как за ним захлопывается дверь.

Он сидел в небольшом классе покинутой школы за партой, перед столом, стоящим у школьной доски. Ему казалось, в любую минуту войдет учитель с учебником и начнет урок на тему пороков империализма.

Вместо учителя вошли двое. Теперь в помещении находилось четверо: Александр за партой, охранник в задней части класса и двое мужчин за учительским столом. Один, лысый и очень худой, с длинным носом, представился как Эдуард Морозов.

– Вы родом из этого поселка? – спросил Александр.

– Нет, – сухо улыбнулся Морозов.

Другой, весьма массивный, лысый, с носом картошкой, испещренным лопнувшими капиллярами, на вид запойный пьяница, представился как Миттеран, что показалось Александру почти забавным, поскольку Миттеран был лидером французского Сопротивления в оккупированной нацистами Франции.

– Майор Белов, вы знаете, почему вы здесь? – спросил Морозов, тепло улыбаясь и разговаривая вежливо и дружелюбно.

Это напоминало светскую беседу. В следующую минуту Миттеран предложил Александру чай и даже глоток водки, чтобы успокоиться. Александр подумал, что это шутка, но, как ни странно, из-за стола появилась бутылка водки и три стопки. Морозов разлил водку.

– Да, – бодро ответил Александр. – Вчера мне сказали, что меня повышают по службе. Присвоят звание подполковника. Нет, спасибо, – отказался он от спиртного.

– Отвергаете наше гостеприимство, товарищ Белов?

– Я майор Белов, – громко произнес Александр, поднимаясь. – У вас есть военное звание? – Он подождал, но мужчина не ответил. – Думаю, нет. На вас нет формы. Будь у вас форма, вы носили бы ее. И я не стану пить водку. Я не сяду, пока вы не скажете, что вам от меня нужно. Я готов содействовать вам в том, в чем смогу, товарищи, – добавил он, – но не надо притворяться, что мы лучшие друзья. Что вообще происходит?

– Вы арестованы.

– А-а-а… Значит, никакого повышения? Вы так и не сказали, что вам от меня нужно. Не уверен, что вы сами это знаете. Почему бы вам не поискать кого-нибудь, кто скажет мне об этом? А пока отправьте меня обратно в камеру и не тратьте понапрасну мое время.

– Майор! – одернул его Морозов.

Однако оба мужчины выпили водку. Александр улыбнулся. Если они продолжат в том же духе, то сами доведут его до советско-финской границы. Они обращаются к нему как к майору. Александр превосходно понимал психологию субординации. В армии существует лишь одно правило: нельзя грубо разговаривать со старшими по званию. Неукоснительно соблюдается иерархия.

– Майор, – повторил Морозов, – оставайтесь здесь.

Александр сел за парту.

Миттеран разговаривал с молодым охранником, стоявшим у двери. Отдельных слов Александр не слышал, но понял суть. Это дело было не только Морозову не под силу, но и вне его компетенции. Чтобы разобраться с Александром, требовалась рыба покрупнее. И вскоре эта рыба прибудет. Но сначала они намеревались расколоть его.

– Руки за спину, майор! – приказал Морозов.

Александр бросил папиросу на пол, растер ее ногой и встал.

Они забрали у него личное оружие и нож, а затем стали рыться в вещмешке. Найдя бинты, ручки и ее белое платье – ничего такого, что стоило изъять, – они решили забрать его медали, а также сорвали погоны, сказав Александру, что он больше не майор и не имеет права на свое звание. Однако они так и не предъявили ему обвинений и не допрашивали его.

Он попросил отдать ему вещмешок. Они посмеялись. Он почти беспомощно глянул на вещмешок в их руках, зная, что там платье Татьяны. Еще одна вещь растоптана, потеряна навсегда.

Александра поместили в камеру без окна, в ней не было ни скамьи, ни койки, ни одеяла. Он был там один, ни Успенского, ни Майкова. Кислород поступал в камеру, лишь когда охранники открывали дверь, либо приоткрывали зарешеченное окно в двери, либо наблюдали за ним в глазок. И еще воздух шел из небольшого отверстия в потолке, возможно используемого для подачи отравляющих газов.

Ему оставили наручные часы, а поскольку его не обыскивали, то не обнаружили лекарств в сапогах. Он полагал, что лекарства находятся в ненадежном месте. Но куда их положить? Сняв сапоги, Александр достал шприц, пузырек с морфием и маленькие таблетки сульфаниламидов и затолкал все это в карман нижней фуфайки. Чтобы обнаружить их там, им придется искать более тщательно.

Наклоняясь, он вновь испытал острую боль в спине, и к концу дня ему стало казаться, что рана распухла. Он подумывал сделать себе укол морфия, но потом отказался от этой мысли. Ему не хотелось одурманивать себя в ожидании предстоящих событий. Но он все же разжевал кисло-горькую таблетку сульфаниламида, не измельчив ее, не попросив воды. Просто положил таблетку в рот и, разжевав, с отвращением проглотил. Александр тихо сел на пол, понимая, что его не могут видеть, так как в камере слишком темно, и закрыл глаза. Или, может быть, они оставались открытыми, трудно было сказать. В конце концов это не имело значения. Он сидел и ждал. Закончился ли день? Прошел один день или больше? Ему хотелось курить. Он сидел без движения. Уехали ли Сайерз с Татьяной? Позволила ли Таня уговорить себя, подтолкнуть, успокоить? Собрала ли она свои вещи и села ли в джип Сайерза? Покинули ли они Морозово? Что бы Александр не дал за весточку о ней. Он очень боялся, что доктор Сайерз не выдержит, не сможет уговорить ее и она останется здесь. Он попытался представить себе, что она рядом, но не почувствовал ничего, кроме холода. Он знал: если она останется в Морозове, то, начав серьезно допрашивать его и узнав о ней, с ним покончат. При мысли о том, что она еще рядом, у него перехватывало дыхание. Пока он не узнает наверняка, что она уехала, ему необходимо было ненадолго отвлечь НКВД. Чем скорее она уедет, тем скорее он сможет отдаться на милость государства.

Казалось, она очень близко. Он почти мог дотянуться до вещмешка, и нащупать ее платье, и увидеть ее в белом платье с красными розами, с длинными развевающимися волосами и сверкающей улыбкой. Она очень близко. Ему нет нужды прикасаться к платью. Он не нуждается в утешении. Это она нуждается в утешении. Он так ей нужен, как она сможет пройти через это без него?

Как она без него переживет такую потерю?

Александру нужно было подумать о чем-то другом.

– Болван! – услышал он снаружи. – Как ты собираешься следить за заключенным, если у него нет света? Ведь он мог там покончить с собой. Ну ты и тупица!

Открылась дверь, и вошел мужчина с керосиновой лампой.

– Тебе нужно постоянное освещение, – сказал мужчина.

Это был Миттеран.

– Когда мне скажут, что здесь происходит? – поинтересовался Александр.

– Ты не вправе задавать нам вопросы! – прокричал Миттеран. – Ты больше не майор. Ты никто. Будешь сидеть и ждать, пока мы не займемся тобой.

Похоже, единственной целью визита Миттерана было наорать на Александра. После ухода Миттерана охранник принес Александру воды и три четверти буханки хлеба. Александр поел хлеба, выпил воды и стал шарить по полу в поисках стока. Он не хотел быть на свету. И он не хотел соперничать из-за кислорода с керосиновой лампой. Он вылил из лампы почти весь керосин в сток, а тот, что остался, сгорел за десять минут. Охранник открыл дверь с криком:

– Почему лампа погасла?

– Керосин закончился, – дружелюбно откликнулся Александр. – Есть еще?

У охранника не было.

– Это плохо, – сказал Александр.

Он спал в темноте, сидя в углу, прислонив голову к стене. Когда он проснулся, была такая же кромешная тьма. Он не был уверен, что проснулся. Ему снилось, что он открыл глаза и что было темно. Ему снилась Татьяна, и, проснувшись, он думал о Татьяне. Сон и реальность перемешались. Александр не понимал, где кончается ночной кошмар и начинается жизнь. Ему снилось, что он закрыл глаза и уснул.

Он ощущал обособленность от себя самого, от Морозова – от госпиталя, от своей жизни, – и эта отстраненность странным образом его успокаивала. Он замерз. Это вернуло его в стесненное, страждущее тело. Он предпочел бы что-нибудь другое. Рана на спине болела немилосердно. Он стиснул зубы и постарался отогнать мрак.

Гарольд и Джейн Баррингтон, 1933 год

Гитлер стал канцлером Германии. Президент фон Гинденбург ушел с поста. Александр чувствовал в воздухе что-то необъяснимое и зловещее, не имеющее названия. Он давно уже перестал надеяться на нормальное питание, на новые ботинки, теплое зимнее пальто. Однако летом пальто ему не было нужно. Баррингтоны проводили лето на даче в Красной Поляне, и это было хорошо. Они снимали две комнаты у литовской вдовы, живущей с пьяницей-сыном.

Однажды днем после пикника с крутыми яйцами, помидорами, болонской колбасой и водкой для его мамы («Мама, с каких пор ты пьешь водку?») Александр лежал в гамаке с книгой, когда услышал чьи-то голоса в лесу у себя за спиной. Нехотя повернув голову, он увидел мать с отцом. Они стояли на прогалине у озера, бросая камешки в воду и негромко разговаривая. Александр не привык к спокойному общению родителей, они вечно волновались и ссорились. В обычной ситуации он вернулся бы к книге. Но эта негромкая беседа, эта задушевность – он не знал, как это понимать. Гарольд забрал камешки из руки Джейн и привлек ее к себе, обняв одной рукой за талию, а другой взяв ее за руку. Потом он поцеловал ее, и они начали танцевать. Они медленно вальсировали по полянке, и Александр услышал, как отец поет – поет!

Они продолжали вальсировать, кружились в супружеском объятии. Александр смотрел на отца и мать, которые никогда прежде не представали перед ним в таком виде и никогда больше не предстанут. Его переполняло счастье и желание, которое он был не в состоянии ни определить, ни выразить.

Оторвавшись друг от друга, они с улыбкой взглянули на него.

Он несмело улыбнулся в ответ, смутившись, не в силах отвести взгляд. Они подошли к гамаку. Отец продолжал обнимать маму за талию.

– Сегодня у нас годовщина, Александр.

– Твой отец спел мне нашу свадебную песню. Мы танцевали под эту песню в тот день, когда поженились тридцать один год назад. Мне было девятнадцать. – Джейн улыбнулась Гарольду. – Останешься в гамаке, сынок? Еще почитаешь?

– Я никуда не иду.

– Хорошо, – сказал Гарольд и, взяв Джейн за руку, пошел с ней к дому.

Александр вернулся к книге, но после часа переворачивания страниц не мог вспомнить ни единого слова из недавно прочитанного.

Зима наступила слишком быстро. И в зимнее время по четвергам после ужина Гарольд брал Александра за руку и вел по Арбату, где собирались музыканты, писатели, поэты и певцы, а пожилые дамы продавали безделушки царских времен. Неподалеку от Арбата в небольшой прокуренной двухкомнатной квартире с восьми до десяти часов вечера собиралась группа иностранных и советских граждан, все ярые коммунисты, чтобы выпить, покурить и обсудить, как успешно продвигать коммунизм в Советском Союзе, как ускорить создание бесклассового общества, – общества, не нуждающегося в государстве, полиции и армии, потому что устранены все основания для конфликта.

– Маркс говорил, что единственный конфликт – это экономический конфликт между классами. Когда он будет устранен, то отпадет необходимость в полиции. Граждане, чего мы ждем? Это продлится дольше, чем мы ожидали? – Это были слова Гарольда.

В разговор вмешался даже Александр, вспомнив что-то из прочитанного:

– Пока существует государство, свободы быть не может. Когда придет свобода, государство отомрет.

Гарольд одобрительно улыбнулся, слушая, как сын цитирует Ленина.

На собраниях Александр познакомился с шестидесятисемилетним Славаном, иссохшим седым мужчиной, у которого морщины, казалось, были даже на черепе, но небольшие глаза сверкали, как голубые звезды, а губы были всегда сложены в сардоническую улыбку. Он говорил мало, но Александру нравилось ироничное выражение его лица и теплота, с какой он всегда смотрел на Александра.

После двух лет этих встреч Гарольда и еще пятнадцать человек вызвали в обком, где спрашивали, не будет ли в фокусе их будущих встреч нечто другое, чем более успешное продвижение коммунизма в России, ибо это подразумевало, что пока коммунизм продвигается не так успешно. Услышав об этом от отца, Александр спросил, каким образом партия узнала, о чем компания из пятнадцати подвыпивших мужчин разговаривает раз в неделю по четвергам в городе с населением пять миллионов человек. Гарольд ответил, в свою очередь процитировав Ленина:

– «Это правда, что свобода – это нечто ценное, настолько ценное, что ее нужно тщательно нормировать». Очевидно, есть способы узнать, о чем мы говорим. Возможно, это Славан. На твоем месте я перестал бы с ним разговаривать.

– Папа, это не он.

После вызова в обком группа продолжала встречаться по четвергам, но теперь они читали вслух отрывки из «Что делать?» Ленина, или из памфлетов Розы Люксембург, или из «Манифеста Коммунистической партии» Маркса.

Гарольд часто пользовался одобрением американских сторонников коммунизма, чтобы показать, что советский коммунизм постепенно получает интернациональную поддержку и что это лишь вопрос времени.

– Послушайте, что перед смертью Айседора Дункан сказала о Ленине. – Гарольд процитировал слова Дункан: – «Другие любят себя, деньги, теории, власть. Ленин любил ближнего… Ленин был богом, как Христос был Богом, потому что Бог есть любовь, и Христос и Ленин оба были любовь».

Александр одобрительно улыбнулся отцу.

Весь вечер, несколько часов кряду, пятнадцать человек, за исключением молчаливого, улыбающегося Славана, пытались объяснить четырнадцатилетнему Александру значение выражения «уменьшение стоимости». Каким образом изделие – скажем, ботинки – может стоить меньше после своего изготовления, чем суммарные затраты на производство и стоимость материалов.

– Чего ты не понимаешь? – кричал в раздражении коммунист, инженер по специальности.

– То, как зарабатывают деньги при продаже ботинок.

– Кто сказал о получении денег? Разве ты не читал «Манифест Коммунистической партии»?

– Читал.

– Не помнишь, что сказал Маркс? Разница между тем, что фабрика платит рабочему за производство ботинок, и тем, сколько фактически стоят ботинки, – это капиталистическое воровство и эксплуатация пролетариата. Именно это и пытается искоренить коммунизм. Разве ты не обратил на это внимание?

– Обратил, но уменьшение стоимости – это не просто исключение прибыли, – сказал Александр. – Уменьшение стоимости означает, что производство ботинок обходится дороже, чем цена, по которой их можно продать. Кто оплатит разницу?

– Государство.

– Где государство найдет деньги?

– Государство будет временно платить рабочим за производство ботинок меньше.

Александр немного помолчал.

– Значит, в период ужасающей всемирной инфляции Советский Союз будет платить рабочим меньше? Насколько меньше?

– Меньше, вот и все.

– А как мы будем покупать ботинки?

– Временно не будем. Придется носить прошлогоднюю обувь до тех пор, пока государство не встанет на ноги. – Инженер улыбнулся.

– Хорошо, – спокойно произнес Александр. – Государство достаточно окрепло, чтобы покрыть затраты на «роллс-ройс» для Ленина, да?

– Какое отношение имеет «роллс-ройс» Ленина к теме нашей беседы?! – взорвался инженер, а Славан рассмеялся. – В Советском Союзе все будет хорошо, – продолжил инженер. – Наша страна пока в стадии младенчества. Если понадобится, займет денег за рубежом.

– При всем уважении, товарищи, ни одна страна в мире не одолжит больше денег Советскому Союзу, – сказал Александр. – Эта страна отказалась от уплаты иностранных долгов в тысяча девятьсот семнадцатом году после большевистской революции. Мы еще долго не увидим иностранных денег. Мировые банки закрыты для Советского Союза.

– Нам надо набраться терпения. Перемены не происходят в одночасье. А тебе надо иметь более позитивный настрой. Гарольд, чему ты учишь своего сына?

Гарольд не ответил, но по дороге домой спросил:

– Александр, что на тебя нашло?

– Ничего. – Александр хотел взять отца за руку, как обычно, но вдруг подумал, что уже вырос, однако через какое-то время все же взял отца за руку. – По какой-то причине экономика не работает. Революционное государство основано прежде всего на экономике, и это государство предусмотрело все, за исключением того, как платить рабочей силе. Рабочие все меньше ощущают себя пролетариями и все больше – государственными фабриками и станками. Мы живем здесь уже больше трех лет. Мы только что завершили первый пятилетний план. И у нас так мало еды, и ничего нет в магазинах, и… – Он хотел сказать, что люди продолжают исчезать, но промолчал.

– Ну а как, по-твоему, обстоят дела в Америке? – спросил Гарольд. – Безработица – тридцать процентов, Александр. Ты думаешь, там лучше? Весь мир страдает. Посмотри на Германию: какая чрезмерная инфляция. Ныне этот человек Адольф Гитлер обещает Германии окончание всех их бед. Может быть, он достигнет успеха. Немцы определенно на это надеются. Что ж, товарищи Ленин и Сталин обещали то же самое Советскому Союзу. Как Сталин назвал Россию? Второй Америкой, да? Мы должны верить и следовать нашему курсу, и скоро станет лучше. Увидишь.

– Да, папа. Наверное, ты прав. И все же я знаю, что государство обязано платить народу за труд. Насколько меньше будут тебе платить? Мы уже не можем позволить себе мяса и молока, но, даже если бы могли, этих продуктов почти не бывает. И тебе будут платить еще меньше – до какого предела? Они поймут, что для работы правительства им требуется больше денег, а ваш труд – это их наибольшие переменные расходы. Что они намерены делать? Сокращать ваше жалованье – до какого предела?

– Чего ты боишься? – Гарольд сжал руку Александра. – Вырастешь и освоишь серьезную специальность. Ты по-прежнему хочешь стать архитектором? Станешь. Займешься своей карьерой.

– Боюсь, – сказал Александр, вырывая руку у отца, – это лишь вопрос времени, когда все мы станем не более чем основным капиталом.

Глава 6

Эдвард и Викки, 1943 год

Татьяна с закрытыми глазами сидела у окна, одной рукой держа своего двухнедельного сына, а другой – книгу, но, услышав чье-то дыхание, тотчас же открыла глаза.

В нескольких футах от нее с выражением любопытства и тревоги на лице стоял Эдвард Ладлоу. Она все понимала. С момента рождения ребенка она почти не разговаривала. Она не считала это чем-то необычным. Должно быть, многие люди, приехавшие сюда и оставившие за спиной прежнюю жизнь, были молчаливы в небольших белых палатах, разглядывая статую Свободы, словно до их сознания только-только начала доходить громадность того, что осталось позади, и того, что предстояло.

– Я волновался, как бы ты не уронила ребенка, – сказал Эдвард. – Я не хотел испугать тебя…

Она продемонстрировала, как крепко держит Энтони:

– Не беспокойтесь.

– Что ты читаешь? – Он взглянул на ее книгу.

– Я не читаю, просто… сижу.

Это была книга «„Медный всадник“ и другие поэмы» Александра Пушкина.

– Ты в порядке? Сейчас середина дня. Я не собирался будить тебя.

Она потерла глаза. Энтони крепко спал.

– Этот ребенок не спит ночью, а только днем.

– Совсем как его мама.

– Мама соблюдает его режим. – Она улыбнулась. – Все хорошо?

– Да-да, – поспешно произнес доктор Ладлоу. – Хотел сказать, что пришел сотрудник Службы иммиграции и натурализации, чтобы поговорить с тобой.

– Что он хочет?

– Хочет дать тебе шанс остаться в Соединенных Штатах.

– Я думала, потому что мой сын… потому что он родился на американской почве…

– На американской земле, – деликатно поправил ее доктор Ладлоу. – Генеральному прокурору необходимо лично ознакомиться с твоим делом. – Доктор помолчал. – Пойми, во время войны в Соединенные Штаты прибывает не так уж много безбилетных пассажиров. Особенно из Советского Союза. Это необычно.

– Он считает, что ему безопасно приходить сюда? Вы сказали, что у меня туберкулез? – спросила Татьяна.

– Сказал. Он наденет маску. Кстати, как ты себя чувствуешь? Есть кровь в мокроте?

– Нет. И температура снизилась. Я чувствую себя лучше.

– Понемногу выходишь гулять?

– Да, соленый воздух полезен.

– Да… – Он с важным видом посмотрел на нее, а она в ответ уставилась на него. – Соленый воздух полезен. – Откашлявшись, он продолжил: – Все медсестры удивлены, что твой мальчик не подхватил туберкулез.

– Объясните им, Эдвард, что если целый год меня каждый день будут навещать десять тысяч человек, то из них только десять-шестнадцать заразятся от меня. – Татьяна помолчала. – Болезнь не так заразна, как думают люди. Так что присылайте сюда этого служащего, если он считает себя невосприимчивым к инфекциям. Но скажите ему о рисках. И скажите, что я не слишком хорошо говорю по-английски.

Улыбнувшись, Эдвард похвалил ее английский и спросил, хочет ли она, чтобы он остался.

– Нет. Нет, спасибо.

Том, сотрудник Службы иммиграции и натурализации, разговаривал с ней пятнадцать минут, чтобы проверить, владеет ли она английским на элементарном уровне. Татьяна владела на элементарном уровне. Он спросил о ее навыках. Она ответила, что является медсестрой и что умеет также шить и готовить.

– Ну, во время войны есть определенная нехватка медсестер, – заметил он.

– Да, и здесь, на острове Эллис, – сказала Татьяна.

Она подумала о том, что Бренда занимается не своим делом.

– У нас нечасто бывают случаи вроде вашего. – (Татьяна промолчала.) – Хотите остаться в Соединенных Штатах?

– Конечно.

– Думаете, сможете получить работу, чтобы помогать в военных действиях?

– Конечно.

– Не собираетесь находиться на государственном содержании? Это для нас очень важно в военное время. Понимаете? Генеральный прокурор подвергается проверке всякий раз, как кто-то вроде вас ускользает от него. В стране неразбериха. Нам необходимо убедиться в вашей эффективности и лояльности этой стране, а не вашей.

– Не беспокойтесь об этом. Как только вылечусь от туберкулеза и получу разрешение на работу, я найду себе занятие. Я стану медсестрой, швеей или поваром. Если надо, буду тем, другим и третьим. Когда выздоровею, я буду делать то, что должна.

Словно вдруг вспомнив, что у нее туберкулез, Том встал и, поправляя маску, пошел к двери.

– Где вы будете жить? – приглушенным голосом спросил он.

– Я хочу остаться здесь.

– После выздоровления вам надо будет найти жилье.

– Да. Не беспокойтесь.

Кивнув, он записал что-то в своем блокноте:

– А какое имя вы хотели бы иметь? Я видел в ваших документах, что вы выехали из Советского Союза как медсестра Красного Креста под именем Джейн Баррингтон.

– Да.

– Насколько фальшивы эти документы?

– Не понимаю, о чем вы спрашиваете.

– Кто такая Джейн Баррингтон? – помолчав, спросил Том.

Теперь замолчала Татьяна.

– Мать моего мужа, – наконец сказала она.

– Баррингтон? – Том вздохнул. – Не слишком русская фамилия.

– Мой муж был американцем. – Она опустила взгляд.

– Это то имя, которое вы хотите иметь в карточке постоянного жителя?

– Да.

– Никакого русского имени? – Она задумалась; Том подошел ближе. – Иногда прибывающие сюда беженцы цепляются за частичку своего прошлого. Может быть, оставляют свое имя, а меняют фамилию. Подумайте об этом.

– Только не я, – ответила Татьяна. – Измените все. Я не хочу – как вы сказали? – цепляться за что-то.

Он сделал запись в своем блокноте:

– Значит, Джейн Баррингтон.

Когда он ушел, Татьяна открыла книгу «Медный всадник» и снова села у окна, глядя на Нью-Йоркскую бухту и статую Свободы. Она дотронулась до фотографии Александра, хранящейся в книге. Не глядя, она прикоснулась к его лицу и фигуре в военной форме, шепча короткие слова по-русски, чтобы на этот раз успокоить себя – не Александра, не его ребенка, а себя.

– Шура, Шура, Шура, – шептала Джейн Баррингтон, ранее известная как Татьяна Метанова.

Дни Татьяны состояли из кормления Энтони, переодевания Энтони и стирки его немногочисленных рубашечек и подгузников в раковине ванной комнаты, а также из коротких прогулок на свежем воздухе, когда она сидела на скамье с сыном, завернутым в одеяло, на руках. Бренда приносила ей завтрак в палату. Ланч и обед Татьяна тоже ела в палате. Если Энтони не спал, Татьяна не спускала его с рук. Она смотрела лишь на Нью-Йоркскую бухту и своего сына. Но какое бы утешение она ни получала, держа ребенка на руках, это утешение улетучивалось из-за того, что она изо дня в день оставалась одна. Бренда и доктор Ладлоу называли это выздоровлением. Татьяна называла это одиночным заключением.

Одним утром в конце июля, устав от себя, от сидения в палате, Татьяна решила прогуляться по коридору, пока Энтони спит.

Из коридора она услышала стоны и вошла в палату с ранеными. Единственной медсестрой в палате была Бренда, явно недовольная своей участью и не скрывавшая этого. Что-то отрывисто говоря, она с хмурым видом промывала рану на ноге солдата, не обращая внимания на его громкие просьбы делать это более осторожно или же пристрелить его.

Татьяна предложила Бренде свою помощь, но Бренда ответила, что ей определенно не нужно, чтобы больная девушка заразила раненых, и велела Татьяне немедленно возвращаться в палату. Татьяна стояла не двигаясь и смотрела на Бренду, смотрела на свежую рану на бедре солдата, вглядывалась в солдатские глаза, а потом сказала:

– Позвольте перевязать ему ногу, позвольте помочь вам. Смотрите, у меня маска на лице. Еще четверо в другом конце палаты умоляют о помощи. У одного высокая температура. У другого из уха сочится кровь.

Бренда поставила ведро на пол, перестала терзать ногу солдата и ушла, хотя Татьяна заметила, что несколько мгновений Бренда, очевидно, раздумывала, что же вызывает у нее большее неудовольствие: уход за солдатами или упрямство Татьяны.

Татьяна закончила промывать рану. Солдат выглядел успокоенным или спящим. «Или спит, или умер», – заключила Татьяна, перевязывая ему ногу. Он по-прежнему не шевелился, и она пошла дальше.

Она продезинфицировала одну рану на руке, рану на голове и начала внутривенное введение морфия, жалея, что не может ввести немного морфия себе, чтобы притупить душевную боль. Татьяна думала о том, как повезло немецким подводникам, которых привезли в Америку для заключения в тюрьму и лечения.

Неожиданно появилась Бренда и, удивившись, что Татьяна все еще в отделении, велела ей немедленно вернуться к себе, пока Татьяна не заразила всех раненых туберкулезом. Могло показаться, что Бренду волнует состояние пациентов.

Идя по коридору в свою палату, Татьяна увидела у питьевого фонтанчика высокую стройную девушку в форме медсестры. Девушка громко рыдала. Длинноволосая и длинноногая, она была очень красива, если не обращать внимания на размазанную по лицу тушь для ресниц, опухшие от слез глаза и щеки. Татьяне хотелось пить, и она с трудом протиснулась к фонтанчику, остановившись почти вплотную к девушке.

– Ты в порядке? – дотронувшись до локтя девушки, спросила Татьяна.

– Все хорошо, – ответила девушка сквозь рыдания.

– Ох!

– Знала бы ты, как чертовски я несчастна! – воскликнула девушка, сжимая пальцами намокшую от слез сигарету.

– Я могу тебе помочь?

Она исподлобья взглянула на Татьяну:

– Кто ты такая?

– Можешь звать меня Таня.

– Ты не та безбилетная пассажирка с туберкулезом?

– Я уже выздоравливаю, – тихо ответила Татьяна.

– Тебя зовут не Таня. Я обрабатывала твои документы, мне их дал Том. Ты Джейн Баррингтон. Ах, какая разница! В моей жизни полный хаос, а мы говорим о твоем имени. Мне бы твои проблемы.

Поспешно пытаясь найти слова утешения на английском, Татьяна сказала:

– Могло быть и хуже.

– Вот здесь ты ошибаешься, дорогуша. Хуже не бывает. Ничего более плохого не могло случиться. Ничего.

Татьяна заметила на пальце девушки обручальное кольцо, и ее затопило сочувствие.

– Мне жаль… – Она помолчала. – Это связано с твоим мужем?

Не отрывая взгляда от своих рук, девушка кивнула.

– Это ужасно… – произнесла Татьяна. – Я понимаю. Война…

– Это ад, – кивнула девушка.

– Твой муж… он не вернется?

– Не вернется?! – воскликнула девушка. – В том-то и дело! Очень даже вернется. На следующей неделе. – (Татьяна в недоумении сделала шаг назад.) – Ты куда? Судя по твоему виду, ты сейчас свалишься. Не твоя вина, что он возвращается. Не переживай. Наверное, с девушками на войне случаются вещи и похуже, просто я об этом не знаю. Хочешь выпить кофе? Хочешь сигарету?

Татьяна помолчала.

– Я выпью с тобой кофе.

Они устроились в обеденном зале за одним из прямоугольных столов. Татьяна села напротив девушки, назвавшей себя Викторией Сабателла («Но зови меня Викки»). Викки энергично встряхнула руку Татьяны со словами:

– Ты здесь с родителями? Уже несколько месяцев не видно иммигрантов, прибывающих этим путем. Корабли не доставляют их. Ты больна?

– Я выздоравливаю. Я здесь сама по себе. – Татьяна помолчала. – Со своим сыном.

– Иди ты! – Виктория стукнула чашкой о стол. – Нет у тебя сына.

– Ему почти месяц.

– А тебе сколько лет?

– Девятнадцать.

– Господи, вы там рано начинаете! Откуда ты?

– Из Советского Союза.

– Ух ты! Так или иначе, откуда взялся этот ребенок? У тебя есть муж?

Татьяна открыла рот, но Викки продолжала говорить, не дожидаясь ответа на вопросы. Едва переведя дух, она рассказала Татьяне, что сама никогда не знала своего отца («Умер или ушел, не важно») и почти не знала мать («Родила меня слишком молодой»), которая сейчас живет в Сан-Франциско с двумя мужчинами («Не в одной квартире»), изображая из себя то ли больную («Да, психически»), то ли умирающую («Из-за всех этих страстей»). Викки вырастили дедушка и бабушка со стороны матери («Они любят маму, но не одобряют ее»), и она по-прежнему живет с ними («Не так это весело, как можно подумать»). Поначалу она хотела стать журналисткой, позже маникюршей («В обеих профессиях работаешь руками, я считала это естественным продвижением вперед») и наконец решила («Скорее, была вынуждена») заняться сестринским делом, когда в войну в Европе были втянуты Соединенные Штаты. Татьяна молча и внимательно слушала, но тут Викки взглянула на нее и спросила:

– У тебя есть муж?

– Был когда-то.

– Да? – Викки вздохнула. – Когда-то. Вот если бы у меня когда-то был муж…

В этот момент их разговор был прерван появлением болезненно угловатой, очень высокой, безупречно одетой женщины в белой шляпе с полями. Дама энергично прошла через обеденный зал, размахивая белой сумочкой и крича:

– Викки! Я с тобой разговариваю! Викки! Ты его видела?

Викки со вздохом закатила глаза:

– Нет, миссис Ладлоу. Сегодня я не видела его. Думаю, он сейчас на другом конце города. Здесь он бывает после обеда по вторникам и четвергам.

– После обеда? Его нет в Нью-Йорке! И почему ты так хорошо знаешь его расписание?

– Я работаю с ним два года.

– Ну а я восемь лет замужем за ним и не знаю, где он сейчас, черт возьми! – Подойдя к столу, она нависла над девушками и с подозрением оглядела Татьяну. – Кто ты?

Татьяна подняла маску с шеи на рот.

– Она из Советского Союза. Едва говорит по-английски, – вмешалась Викки.

– Что ж, ей следует учиться – так ведь? – если хочет остаться в этой стране. Мы находимся в состоянии войны, мы не должны всех опекать. – И, едва не задев Татьяну по голове сумочкой, женщина вылетела из столовой.

– Кто это? – спросила Татьяна.

– Не обращай внимания, – махнула рукой Викки. – Чем меньше будешь знать о ней, тем лучше. Это помешанная жена доктора Ладлоу. Раз в неделю она врывается сюда в поисках мужа.

– Почему она его все время теряет?

– Пожалуй, следует спросить, почему доктор Ладлоу так часто теряется, – рассмеялась Викки.

– И правда, почему?

Викки отмахнулась от Татьяны, и та поняла, что Викки не хочет говорить о докторе Ладлоу. Татьяна одобрительно улыбнулась. Теперь, когда Викки перестала плакать, Татьяна увидела, какая Викки эффектная девушка, красивая, вполне сознающая свою красоту и делающая все, чтобы окружающие это понимали. У нее были длинные блестящие волосы, обрамляющие лицо и рассыпающиеся по плечам, глаза подведены черной подводкой, а ресницы подкрашены тушью. На полных губах остались следы ярко-красной помады. Белая униформа обтягивала ее стройную фигуру, юбка не доходила до колен. Татьяна задумалась о том, как раненые реагировали на прелести Викки.

– Викки, почему ты плакала? Ты не любишь своего мужа?

– О, я люблю его, очень люблю! – Она вздохнула. – Мне лишь хотелось бы любить его за тысячу миль. – Понизив голос, она продолжила: – Просто сейчас не очень подходящее время для его возвращения.

– Для возвращения мужа к жене? Когда для этого неподходящее время?

– Я не ждала его.

Она снова заплакала, роняя слезы в кофе. Татьяна немного отодвинула чашку, чтобы Викки смогла позже допить кофе.

– Когда ты ожидала его?

– На Рождество.

– А-а-а. Почему он так рано возвращается домой?

– Ты не поверишь. Его ранили над Тихим океаном. – (Татьяна вытаращила глаза.) – О-о-о, он в порядке, – пренебрежительно бросила Викки. – Царапина. Небольшое поверхностное ранение плеча. После того как его подстрелили, он пролетел на самолете девяносто миль. Вряд ли это серьезно.

Татьяна поднялась из-за стола:

– Мне пора кормить сына.

– Да, но Крис будет расстраиваться.

– Кто такой Крис?

– Доктор Пандольфи. Ты его не видела? Он приходит сюда с доктором Ладлоу.

Крис Пандольфи. Верно.

– Я знаю его.

Доктор Пандольфи был врачом, поднявшимся на борт судна, на котором она прибыла, и решил, что не станет принимать у нее роды на… земле Штатов. Он хотел отправить ее назад в Советский Союз, несмотря на то что у нее отошли воды и она больна туберкулезом. Однако Эдвард Ладлоу сказал «нет», вынудив доктора Пандольфи помочь Татьяне попасть в госпиталь на острове Эллис. Татьяна похлопала Викки по плечу. Она не считала Криса Пандольфи такой уж находкой.

– Все будет хорошо, Виктория. Может, стоит держаться подальше от доктора Пандольфи. Твой муж возвращается домой. Тебе так повезло!

Виктория встала и проводила Татьяну до ее палаты.

– Зови меня Викки, – сказала она. – Можно, я буду звать тебя Джейн?

– Кого, меня?

– Разве тебя зовут не Джейн?

– Зови меня Таней.

– Зачем мне звать тебя Таней, если твое имя Джейн?

– Мое имя Таня. Джейн только по документам. – Она заметила смущенное выражение на лице Викки. – Называй, как тебе нравится.

– Когда ты уезжаешь?

– Уезжаю?

– С острова Эллис.

Татьяна задумалась.

– Пожалуй, я не уеду. Мне некуда идти.

Викки вошла в палату вслед за Татьяной и увидела спящего в кроватке Энтони.

– Какой он маленький, – рассеянно произнесла она, дотрагиваясь до белокурых волос Татьяны. – Его отец был темноволосым?

– Да.

– Ну и каково это – быть матерью?

– Это…

– Знаешь, когда выздоровеешь, я хочу, чтобы ты приехала ко мне домой. Познакомишься с бабушкой и дедушкой. Они любят маленьких детей. Все время уговаривают меня родить ребенка. – Викки покачала головой. – Да поможет мне Бог! – Она снова взглянула на Энтони. – А он миленький. Плохо, что папа так и не увидел его.

– Да.

Малыш был таким беспомощным. Он не умел двигаться, поворачивать или держать голову. Татьяне, с ее неумелыми материнскими навыками, так трудно было его одевать, что подчас она просто оставляла сына только в подгузнике и заворачивала его в одеяло. Детской одежды у нее почти не было, за исключением нескольких рубашечек, принесенных Эдвардом. Стояло лето, было тепло, и Энтони, слава богу, многого не требовалось. Его голова никак не хотела проходить в горловину рубашки, а ручки залезать в рукава. Купать его было еще сложнее. Его пупок не совсем зажил, поэтому она протирала его тельце влажной тканью, и это было нормально, но вымыть ему волосы ей было не по силам. Он сам ничего не умел, ничем не мог ей помочь. Он не мог поднять руки или не шевелиться, когда ей это было нужно. Его головка запрокидывалась назад, тельце выскальзывало у нее из рук, ножки болтались над раковиной. Татьяна жила в постоянном страхе, что уронит сына, что он выскользнет у нее из рук и упадет на черно-белый кафельный пол. Ее ощущения по поводу его абсолютной зависимости от матери колебались от сильного беспокойства за его будущее до почти удушающей нежности. Каким-то образом – вероятно, так распорядилась природа – его потребность в ней сделала Татьяну сильнее.

А ей необходимо было стать гораздо сильнее. Зачастую, когда он спал и с ним все было хорошо, сама Татьяна чувствовала, будто ее слабое тело с болтающейся головой, свисающими руками и ногами соскальзывает с подоконника и падает на бетонную площадку внизу.

И чтобы получить от него поддержку, она распеленывала его и прикасалась к его тельцу. Она вынимала сына из кроватки и клала себе на грудь, и он засыпал, приникнув головкой к ее сердцу. У него были длинные ручки и ножки, и, лаская Энтони, она представляла себе, что смотрит на другого мальчика глазами его матери, на маленького мальчика, такого же мягкого и темноволосого, как он, которого купает, нянчит и ласкает его молодая мама, всю жизнь мечтавшая иметь такого сына.

Глава 7

Допрос, 1943 год

Он услышал доносящиеся снаружи голоса, и дверь открылась.

– Александр Белов?

Александр собирался ответить «да», но почему-то подумал о Романовых, расстрелянных в тесном подвале среди ночи. Сейчас ночь? Та же ночь? Следующая ночь? Он решил ничего не говорить.

– Пойдем. Сейчас же!

Охранник привел его в небольшую комнату наверху. Это было то ли бывшее складское помещение, то ли пост медсестер.

Ему приказали сесть на стул. Потом встать. Потом снова сесть. За окном было по-прежнему темно. Он не понимал, который сейчас час. Он спросил, но его одернули:

– Заткнись!

Он решил больше не спрашивать. Через минуту в комнату вошли двое: толстый Миттеран и еще один, его имени Александр не знал.

Когда ему в лицо ударил яркий свет, Александр зажмурился.

– Открой глаза, майор! – велел незнакомый мужчина.

– Владимир, ну перестань, – мягко произнес толстый Миттеран. – Мы можем сделать это по-другому.

Александру понравилось, что его называют майором. Значит, они пока не смогли привезти на допрос полковника. Как он догадывался, здесь, в Морозове, некому было им заняться. Надо было бы доставить его в Волхов, но они не хотели снова рисковать своими людьми при переправе по льду озера. Однажды они уже потерпели неудачу. В конечном итоге, когда лед растает, его могут переправить на барже. Ему придется провести еще месяц в заключении в Морозове. Выдержит ли он хотя бы еще минуту?

– Майор Белов, хочу сообщить, что вы арестованы за государственную измену, – сказал Миттеран. – Мы располагаем неоспоримыми документами, обвиняющими вас в шпионаже и предательстве Родины. У вас есть чем ответить на данные обвинения?

– Они беспочвенны и безосновательны, – ответил Александр. – Что-нибудь еще?

– Вы обвиняетесь в том, что являетесь иностранным шпионом!

– Неправда!

– Нам сообщили, что вы жили по поддельным документам, – сказал Миттеран.

– Неправда, мои документы подлинные, – возразил Александр.

– Вот бумага, в которой сказано о том, что мы проинформировали вас о ваших правах согласно статье пятьдесят восемь Уголовного кодекса тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Подпишите.

– Я ничего не буду подписывать, – заявил Александр.

– Человек, лежавший в госпитале на соседней койке, сообщил, что слышал ваши разговоры, как он считает, по-английски с врачом из Красного Креста, который навещал вас каждый день. Это правда?

– Нет.

– Зачем врач приходил к вам?

– Не знаю, в курсе ли вы, почему солдаты попадают в отделение интенсивной терапии госпиталя, но я был ранен в бою. Может, вам стоит поговорить с моими командирами. Майор Орлов…

– Орлов погиб! – выпалил Миттеран.

– Сожалею об этом, – вздрогнув, произнес Александр.

Орлов был хорошим командиром. Не Михаилом Степановым, но все же.

– Майор, вы обвиняетесь в том, что вступили в армию под вымышленным именем. Вы обвиняетесь в том, что являетесь американцем Александром Баррингтоном. Вы обвиняетесь в совершении побега по пути в исправительный лагерь во Владивостоке, будучи осужденным за антисоветскую агитацию и шпионаж.

– Все это наглая ложь! – заявил Александр. – Где мой обвинитель? Хотелось бы с ним встретиться.

Какая по счету эта ночь? По крайней мере, следующая? Уехали ли Таня с Сайерзом? Александр знал, что если уехали, то взяли с собой Дмитрия, и тогда НКВД будет очень трудно утверждать, что обвинитель есть, когда сам обвинитель исчез, как один из членов сталинского политбюро.

– Я не меньше вашего хочу добраться до сути, – с вежливой улыбкой произнес Александр. – Возможно, даже больше. Где он?

– Здесь не вы задаете вопросы! – завопил Миттеран. – Мы будем задавать вопросы.

Беда в том, что у них больше не осталось вопросов. Но они вновь и вновь задавали один и тот же вопрос:

– Вы американец Александр Баррингтон?

– Нет, – отвечал американец Александр Баррингтон, – не понимаю, о чем вы говорите.

Александр не знал, сколько времени это длилось. Ему светили фонариком в лицо, он закрывал глаза. Ему приказывали встать, что Александр расценивал как возможность размять ноги. Он с удовольствием стоял примерно час, огорчаясь, когда ему приказывали сесть. Он не знал, сколько времени в точности прошло, но, чтобы занять себя во время нудного допроса, принялся считать секунды на завершение каждого раунда, начиная с «Вы американец Александр Баррингтон?» и кончая «Нет, не понимаю, о чем вы говорите».

На это уходило семь секунд. Двенадцать, если он тянул с ответом, постукивал ногами, закатывал глаза или тяжело вздыхал. Один раз он начал зевать и не мог остановиться тридцать секунд. От этого время шло быстрее.

Они задали этот вопрос 147 раз. Чтобы продолжать, Миттерану пришлось шесть раз прикладываться к бутылке. Наконец он передал бразды правления Владимиру, который меньше пил и лучше действовал, даже предложив Александру выпить. Александр вежливо отказался. Он знал, что не должен никогда принимать того, что ему предлагают. Тем самым они пытались добиться его уступчивости.

Но особо не преуспели. Повторив 147 раз один и тот же вопрос, Владимир произнес с нескрываемым разочарованием:

– Отведите его в камеру. – И добавил: – Мы заставим вас признаться, майор. Мы знаем, что против вас выдвинуты справедливые обвинения, и сделаем все возможное, чтобы вы признались.

Обыкновенно, когда партийные аппаратчики допрашивали заключенных с целью скорейшего их обвинения и отправки в исправительно-трудовой лагерь, все понимали, какой разыгрывается спектакль. Следователи знали, что обвинения ложные, и оцепеневшие заключенные тоже знали об этом, но в конечном счете ожидающие их альтернативы были слишком суровыми, чтобы стоило продолжать отрицать очевидный обман. Скажи нам: ты, живший по соседству с контрреволюционером, состоишь в сговоре с ним, а иначе тебе светит двадцать пять лет Магадана. Если признаешься, получишь только десять. Таковы были альтернативы, и заключенные сознавались, чтобы спасти себя или своих родных или потому, что их избивали, унижали. Они были сломлены, парализованы потоком лжи. Александр спрашивал себя: неужели впервые с тех пор, как эти фальшивые следователи начали свои допросы несколько десятилетий назад, они предъявляют заключенному правдивые обвинения? Правда состояла в том, что он действительно Александр Баррингтон, и эту правду он должен отрицать, похоронить под горой лжи, если хочет выжить. Он подумывал о том, чтобы намекнуть об этом Миттерану и Владимиру, но подумал, что они не поймут или не оценят его мрачную иронию.

После того как Александра отвели в камеру, вошли двое охранников и, наставив на него винтовки, приказали ему раздеться.

– Чтобы мы постирали твою форму, – сказали они.

Он разделся до трусов. Они велели ему снять наручные часы, сапоги и носки. Александр очень пожалел о носках, потому что пол в камере был ледяной.

– Вам нужны мои сапоги?

– Мы почистим их.

Александр порадовался, что предусмотрительно переложил лекарства доктора Сайерза из сапог в трусы.

Он неохотно отдал им сапоги, которые охранники выхватили у него из рук, после чего молча вышли.

Оставшись один, Александр поднял с пола керосиновую лампу и поднес к себе, чтобы согреться. Его больше не заботила нехватка кислорода. Тюремщик заметил это и прокричал, чтобы Александр не трогал лампу, но тот не послушался. Тогда охранник вошел и забрал лампу, оставив Александра в холоде и темноте.

Его продолжала беспокоить рана на спине, тщательно перевязанная Татьяной. Средняя часть его туловища была обернута бинтами. Вот если бы все тело замотать белыми бинтами!

Он старался как можно меньше соприкасаться с холодными поверхностями. Александр стоял в центре камеры на ледяном полу и воображал себе тепло. Он держал руки за головой, за спиной, на груди.

Он представлял себе…

Перед ним стоит Таня, склонившись головой на его голую грудь и слушая его сердце, а потом она поднимает на него взгляд и улыбается. Она стоит на цыпочках, крепко держась за его плечи и вытягивая шею, чтобы быть с ним вровень.

Тепло…

Не было ни утра, ни ночи. Не было ни солнечного света, ни света ламп. Он потерял счет времени. Ее образ стоял перед ним постоянно, он не мог оценить, как долго он о ней думает. Он пытался считать и понял, что качается от усталости. Ему надо было поспать.

Спать или замерзнуть?

Спать.

Он съежился в углу, непроизвольно дрожа и пытаясь ослабить мучения. Наступил уже следующий день, следующая ночь?

Следующий день после какого? Следующая ночь после какой?

Они хотят уморить меня голодом до смерти. Они хотят замучить меня жаждой до смерти. Потом они изобьют меня до смерти. Но сначала окоченеют мои ноги, а потом все внутренности. Они превратятся в лед. И моя кровь тоже, и мое сердце, и я все забуду.

Тамара и ее истории, 1935 год

У них на этаже двадцать лет жила старая бабушка Тамара. Дверь в ее комнату всегда была открыта, и иногда после школы Александр заглядывал к ней и они разговаривали. Он заметил, что старикам нравится компания молодых людей. Это давало им возможность передавать свой жизненный опыт молодым. Однажды Тамара, сидя на неудобном деревянном стуле у окна, рассказала Александру, что ее муж был арестован по религиозным соображениям в 1928 году и приговорен к десяти годам лишения свободы.

– Погодите, Тамара Михайловна, десять лет где?

– В исправительно-трудовом лагере, конечно в Сибири. Где же еще?

– Его осудили и послали туда работать?

– В тюрьму…

– Работать бесплатно?

– Александр, ты перебиваешь, а мне надо кое-что тебе рассказать. – (Он замолчал.) – В тысяча девятьсот тридцатом арестовали проституток рядом с Арбатом, и они не только вернулись на свои улицы через несколько месяцев, но и воссоединились со своими родными, которых навещали в старых городах. А вот моему мужу и группе верующих вернуться не разрешат, особенно в Москву.

– Еще только три года, – медленно произнес Александр. – Три года исправительно-трудовых лагерей.

Покачав головой, Тамара понизила голос:

– В тысяча девятьсот тридцать втором я получила телеграмму от властей Колымы. Там было сказано, без права переписки. Знаешь, что это такое? – (Александр даже не рискнул предположить.) – Это значит, его уже нет в живых и переписываться не с кем, – опустив голову, произнесла Тамара дрожащим голосом.

Она рассказала ему, как три священника из ближайшей церкви были арестованы и осуждены на семь лет за то, что не хотели отказаться от орудия капитализма, которое в их случае представляло собой организованную, персональную и непоколебимую веру в Иисуса Христа.

– Тоже исправительно-трудовой лагерь?

– Ох, Александр! – Он замолчал, а она продолжила: – Но вот что забавно: ты знаешь гостиницу неподалеку, у входа в которую еще несколько месяцев назад толкались проститутки?

– Гм… – Александр знал.

– Ну а ты заметил, что все они исчезли?

– Гм… – Александр заметил.

– Их увезли. За нарушение общественного покоя, за нанесение вреда общественному благу…

– И за то, что не отказались от орудия капитализма, – сухо произнес Александр, и Тамара рассмеялась, погладив его по голове:

– Это верно, мальчик мой. Это верно. А знаешь, какой срок им дали в этих исправительно-трудовых лагерях? Три года. Подумай только: Иисус Христос – семь, проститутки – три.

– Ладно, – произнесла Джейн, входя в комнату, взяла сына за руку и, перед тем как уйти, укоризненным тоном сказала Тамаре, обращаясь при этом к Александру: – А нельзя ли нам побольше узнать о проститутках от беззубых старух?

– Мама, а от кого я, по-твоему, должен узнать о проститутках? – спросил он.

– Сынок, мама хотела, чтобы я с тобой кое о чем поговорил. – Гарольд откашлялся.

Александр сжал губы и затих. У отца был такой смущенный вид, что Александр с трудом сдерживался от смеха. Мама делала вид, что прибирается в другом углу комнаты. Гарольд сердито посмотрел в сторону Джейн.

– Папа… – произнес Александр самым своим низким голосом.

Несколько месяцев назад у него начал ломаться голос, и ему очень нравилось, как звучало его новое «я». Очень взросло. К тому же он стремительно вырос, вытянувшись за последние полгода более чем на восемь дюймов, но, похоже, почти не прибавил в весе.

– Папа, хочешь, прогуляемся и поговорим?

– Нет! – возразила Джейн. – Я ничего не услышу. Говорите здесь.

– Ладно, папа, говори здесь, – кивнул Александр.

Прищурившись, он постарался выглядеть серьезным. Он мог бы высунуть язык или скорчить рожу. Гарольд не смотрел на сына.

– Сынок, – начал Гарольд, – ты приближаешься к тому возрасту, когда ты… да, я уверен… и к тому же ты красивый мальчик. Я хочу тебе помочь, и вскоре, а может быть, уже – и я уверен, что ты…

Джейн неодобрительно хмыкнула. Гарольд замолчал.

Александр посидел еще несколько мгновений, потом встал и похлопал отца по спине со словами:

– Спасибо, папа. Ты мне очень помог.

Он пошел к себе в комнату, и Гарольд не последовал за ним. Александр услышал, как родители бранятся за стенкой, а через минуту раздался стук в дверь. Это была его мать.

– Можно с тобой поговорить?

Стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, Александр сказал:

– Мама, честно, по-моему, папа сказал все, что нужно, я не знаю даже, можно ли что-то добавить…

Она опустилась на его кровать, а он сидел на стуле у окна. В мае ему исполнялось шестнадцать. Он любил лето. Может быть, они снимут комнату на даче в Красной Поляне, как в прошлом году.

– Александр, вот о чем папа не сказал…

– Разве он о чем-то не сказал?

– Сынок…

– Пожалуйста, продолжай.

– Я не собираюсь давать тебе урок по обращению с девушками…

– Слава богу!

– Послушай, я хочу только, чтобы ты помнил об этом… – Она замолчала; он ждал. – Марта сказала мне, что одному из ее беспутных сыновей удалили половой орган! – прошептала она. – Удалили, Александр, и знаешь почему?

– Не уверен, что хочу это знать.

– Потому что он офранцузился! Знаешь, что это такое?

– Я думаю…

– А у другого сына по всему телу венерические язвочки. Отвратительно!

– Да, это…

– Французская напасть! Сифилис! От этого умер Ленин, – прошептала она. – Никто об этом не говорит, но все же это правда. Ты хочешь такого для себя?

– Гм… – хмыкнул Александр. – Нет.

– Ну… это здесь повсюду. Мы с твоим папой знали мужчину, потерявшего из-за болезни свой нос.

– Лично я предпочел бы потерять нос, чем…

– Александр!

– Извини.

– Это очень серьезно, сынок. Я сделала все, чтобы вырастить тебя хорошим, чистым мальчиком, но посмотри, где мы живем, а скоро ты будешь жить своей жизнью.

– Как скоро, по-твоему?

– Что, по-твоему, произойдет, если ты не знаешь, где побывала проститутка, с которой ты встречаешься? – решительно спросила Джейн. – Сынок, я не хочу, чтобы ты был святым или евнухом, когда вырастешь. Я просто хочу, чтобы ты был осторожен. Я хочу, чтобы ты всегда защищал то, что принадлежит тебе. Ты должен быть чистоплотным, бдительным и должен помнить, что, если не будете предохраняться, девушка залетит, и что потом? Тебе придется жениться на девушке, которую не любишь, из-за своей неосторожности!

Александр уставился на мать.

– Залетит? – переспросил он.

– Она скажет тебе, что ребенок твой, и ты никогда не узнаешь наверняка. Будешь знать только, что тебе не отвертеться.

– Мама, право, пора остановиться.

– Понимаешь, о чем я тебе говорю?

– Как можно не понять?

– Отец должен был все тебе объяснить.

– Он объяснил, и, по-моему, очень хорошо.

– Может, прекратишь свои шуточки? – Джейн встала.

– Да, мама. Спасибо, что зашла. Я рад, что мы поболтали.

– У тебя есть какие-нибудь вопросы?

– Никаких.

Перемена названия гостиницы, 1935 год

Однажды морозным днем в конце января Александр спросил отца, когда они направлялись на партийную встречу:

– Папа, почему снова изменили название нашей гостиницы? Это уже третий раз за полгода.

– Наверняка не третий.

– Да, папа. – (Они шли рядом по улице.) – Когда мы только приехали сюда, это была «Держава». Потом еще каких-то два названия, а вот теперь гостиница «Киров». Почему? А кто такой этот Киров?

– Он был руководителем партийной организации Ленинграда, – ответил Гарольд.

На собрании старик Славан, услышав тот же вопрос Александра, хрипло рассмеялся. Поманив его к себе, он потрепал Александра по волосам:

– Не беспокойся, сынок, сейчас это гостиница «Киров», такое название и останется.

– Ну ладно, довольно, – сказал Гарольд, пытаясь увести сына.

Но Александру хотелось послушать, и он отодвинулся от отца.

– Почему, Славан Иванович?

– Потому что Киров мертв, – ответил Славан. – Убит в Ленинграде в прошлом месяце. Теперь начались облавы.

– Убийцу не поймали?

– Поймали, все нормально. – Старик ухмыльнулся. – А как же все прочие?

– Какие прочие? – Александр понизил голос.

– Все заговорщики, – ответил старик. – Им тоже придется умереть.

– Это был заговор?

– Ну, разумеется. А иначе, зачем нужны облавы?

Гарольд строго позвал Александра и позже, когда они шли домой, сказал:

– Сынок, почему ты так дружелюбен со Славаном? Что он рассказывает тебе?

– Он потрясающий человек, – сказал Александр. – Ты знал, что он жил в Акатуе? Пять лет. – В сибирском Акатуе была царская каторжная тюрьма. – Он рассказывал, что ему дали белую рубаху. Летом он работал только по восемь часов в день, зимой – по шесть, и его рубаха никогда не пачкалась. Он получал кило белого хлеба на день плюс мясо. Он говорил, это были лучшие годы его жизни.

– Незавидная доля, – проворчал Гарольд. – Послушай, я не хочу, чтобы ты с ним так много говорил. Сиди рядом с нами.

– Гм… – хмыкнул Александр. – Вы все слишком много курите. Мне щиплет глаза.

– Я буду курить в другую сторону. Но Славан такой баламут. Держись от него подальше, слышишь? – Гарольд помолчал. – Он долго не протянет.

– Где не протянет?

Две недели спустя Славан перестал ходить на собрания.

Александр скучал по симпатичному старику и его историям.

– Папа, с нашего этажа продолжают пропадать люди. Тамары нет.

– Она мне никогда не нравилась, – прихлебывая водку, вставила Джейн. – Наверное, заболела и попала в больницу. Она была старая, Александр.

– Мама, в ее комнате поселились два молодых человека в костюмах. Они собираются жить там вместе с Тамарой, когда она вернется из больницы?

– Ничего об этом не знаю, – решительно ответила Джейн и столь же решительно долила себе водки.

– Итальянцы уехали, мама. Ты знала, что итальянцы уехали?

– Кто? – громко спросил Гарольд. – Кто пропадает? Фраскасы не пропали. Они уехали в отпуск.

– Папа, сейчас зима. Где они могут проводить отпуск?

– В каком-то санатории недалеко от Краснодара. По-моему, в Джубге. Они вернутся через два месяца.

– Да? А ван Дорены? Куда они уехали? Тоже в Джубгу? В их комнате живут какие-то новые люди. Русская семья. Я думал, на этом этаже живут только иностранцы.

– Они переехали в другое здание в Москве, – ковыряя вилкой в еде, ответил Гарольд. – Обком пытается интегрировать иностранцев в советское общество.

Александр отложил вилку:

– Ты сказал «переехали»? Куда переехали? Потому что в нашей ванной спит Никита.

– Кто такой Никита?

– Папа, ты не замечал в ванне мужчину?

– Какого мужчину?

– Никиту.

– О-о. И давно он там?

Александр с матерью обменялись ничего не выражающими взглядами.

– Три месяца.

– Он живет в ванной три месяца? Почему?

– Потому что в Москве не смог снять жилье. Он приехал сюда из Новосибирска.

– Никогда его не видел, – произнес Гарольд голосом, подразумевающим, что раз он никогда не видел Никиту, то Никита не существует. – Что он делает, если кто-то хочет принять ванну?

– Он уходит на полчаса. Я наливаю ему стопку водки, и он идет прогуляться, – ответила Джейн.

– Мама, – бодро жуя, сказал Александр, – в марте к нему приедет жена. Он умолял меня поговорить со всеми на этаже и попросить нас принимать ванну пораньше, чтобы они с ней могли немного…

– Послушайте, перестаньте морочить мне голову! – заявил Гарольд.

Александр посмотрел на мать, а потом сказал:

– Папа, иди проверь. А когда вернешься, скажи мне, куда могли в Москве переехать ван Дорены.

Вернувшись, Гарольд пожал плечами со словами:

– Этот человек – никудышный бродяга.

– Этот человек, – Александр глянул на стоявшую перед матерью стопку водки, – главный инженер Балтийского флота.

Месяц спустя, в феврале 1935 года, Александр пришел домой из школы и услышал, как мать с отцом ругаются. Опять. Он слышал, как они несколько раз произнесли его имя.

Мать переживала за Александра. Все у него было хорошо. Он свободно говорил по-русски. Он пел, пил пиво и играл с друзьями в хоккей на льду в парке Горького. Он был в порядке. Почему же она переживает? Он хотел пойти и сказать ей, что все в порядке, но ему не нравилось вмешиваться в ссоры родителей.

Вдруг он услышал, как что-то упало, а потом, как кого-то ударили. Он вбежал в комнату родителей и увидел мать с покрасневшей щекой, лежащую на полу, и склонившегося над ней отца. Александр подбежал к отцу и толкнул его в спину.

– Что ты делаешь, папа! – заорал он, опускаясь на колени рядом с матерью.

Приподнявшись, она гневно взглянула на Гарольда:

– Хороший пример ты показываешь своему сыну! Ты для этого привез его в Советский Союз – чтобы научить обращению с женщиной? Со своей женой, возможно?

– Заткнись! – воскликнул Гарольд, сжимая кулаки.

– Папа! – Александр вскочил на ноги. – Перестань!

– Александр, твой отец уходит от нас.

– Я не ухожу от вас!

Приняв боевую стойку, Александр пихнул отца кулаком в грудь. Гарольд оттолкнул сына, а потом влепил ему оплеуху. Джейн ахнула. Александр покачнулся, но не упал. Гарольд собрался еще раз ударить его, но Александр успел отскочить. Джейн схватила Гарольда за ноги, дернула и повалила его на спину.

– Не смей прикасаться к нему! – закричала она.

Гарольд был на полу, Джейн тоже, только Александр стоял. Они тяжело дышали и старались не смотреть друг на друга. Александр вытер кровь с разбитой губы.

– Гарольд, посмотри на нас! Нас губит эта долбаная страна. – Стоя на коленях, Джейн плакала. – Давай вернемся домой, начнем новую жизнь.

– Ты рехнулась? – сдавленным голосом произнес Гарольд, переводя взгляд с Александра на Джейн. – Ты хоть понимаешь, что говоришь?

– Понимаю.

– Ты забыла, что мы отказались от американского гражданства? Забыла, что в данный момент мы не являемся гражданами какой-либо страны и ожидаем оформления нашего советского гражданства? Думаешь, Америка захочет нашего возвращения? Да ведь они, по сути, выпихнули нас вон. А что, по-твоему, подумают власти Советов, узнав, что мы повернулись к ним спиной?

– Мне наплевать на то, что подумают власти Советов.

– Господи, ты такая наивная!

– Если я наивная, тогда какой ты? Ты заранее знал, что все так и будет, но все равно привез нас сюда! Привез сюда нашего сына!

Он укоризненно взглянул на нее:

– Мы приехали сюда не за хорошей жизнью. Хорошую жизнь мы могли бы иметь в Америке.

– Ты прав. И она у нас была. Мы справимся с тем, что у нас здесь, но, Гарольд, Александру не предначертано быть здесь. Его, по крайней мере, отошли домой.

– Что? – почти потеряв дар речи, хриплым шепотом спросил Гарольд.

– Да. – Александр помог матери подняться с пола, и она встала перед мужем. – Ему пятнадцать. Отошли его обратно домой!

– Мама! – вмешался Александр.

– Не дай ему умереть в этой стране! Неужели не понимаешь? Александр вот понимает. Я тоже. Почему ты не понимаешь?

– Александр ничего такого не понимает. Правда, сынок?

Александр молчал, не желая идти против отца.

– Видишь! – торжествующе воскликнула Джейн. – Прошу тебя, Гарольд. Скоро будет слишком поздно.

– Ты несешь чушь! Поздно для кого?

– Поздно для Александра, – побледнев от отчаяния, подавленно произнесла Джейн. – Ради него позабудь хотя бы на миг свою гордость. Прежде чем его запишут в Красную армию, когда в мае ему исполнится шестнадцать, пока всех нас не настигла трагедия, пока он еще гражданин США, – отошли его обратно. Он еще не отказался от своих прав на Соединенные Штаты Америки. Я останусь с тобой, доживу жизнь с тобой, но…

– Нет! – в ужасе воскликнул Гарольд. – Все вышло не так, как я рассчитывал. Послушай, мне жаль…

– Не жалей меня, подлец! Не жалей меня – я спала с тобой в этой кровати. Я знала, что делаю. Жалей своего сына. Что, по-твоему, с ним произойдет?

Джейн отвернулась от Гарольда, а Александр отвернулся от родителей. Он подошел к окну и выглянул на улицу. Был февраль, на улице темно.

За спиной он слышал разговор матери с отцом.

– Дженни, перестань, все будет хорошо. Увидишь. В конечном итоге Александру будет здесь лучше. Коммунизм – будущее мира, ты знаешь это не хуже меня. Чем глубже в мире пропасть между богатыми и бедными, тем более необходимым становится коммунизм. Америка – безнадежный случай. Кто еще, кроме коммунистов, позаботится о простом человеке, кто защитит его права? Просто мы переживаем сейчас трудный период. Но я не сомневаюсь: коммунизм – наше будущее.

– Господи! – воскликнула Джейн. – Когда ты остановишься?

– Не могу, – ответил он. – Мы должны довести дело до конца.

– Это верно, – согласилась Джейн. – Сам Маркс писал, что капитализм породит собственных могильщиков. Ты не думаешь, что, возможно, он имел в виду не капитализм?

– Вовсе нет, – возразил Гарольд. – Коммунисты не любят скрывать свои взгляды и цели. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты только путем принудительного устранения существующих условий. Гибель капитализма неизбежна. Устранение эгоизма, жадности, индивидуализма, накопительства.

– Устранение процветания, комфорта, человеческих жилищных условий, личного пространства, свободы! – выпалила Джейн, пока Александр продолжал тупо смотреть в окно. – Вторая Америка, Гарольд. Вторая чертова Америка!

Не поворачиваясь, Александр представил себе сердитое лицо отца, огорченное лицо матери, а перед собой увидел тусклую комнату с отваливающейся штукатуркой, сломанный дверной замок, закрепленный изолентой, за десять метров почуял запах уборной, но не сказал ни слова.

До переезда в Советский Союз единственным местом, имеющим смысл для Александра, была Америка, где его отец мог взойти на трибуну и проповедовать свержение правительства США. Приходила полиция, защищающая это правительство, спускала отца с трибуны и помещала в Бостонскую тюрьму, где он отсыпался, остывая от своего мятежного рвения, а затем через день-другой его выпускали, и он мог с новой энергией просвещать интересующихся о прискорбных пороках Америки 1920-х годов. И если верить Гарольду, их было множество, хотя сам он признавался Александру, что никак не мог понять иммигрантов, наводняющих Нью-Йорк и Бостон, которые жили в ужасающих условиях, работали за гроши и заставляли поколения американцев краснеть от стыда, ибо иммигранты с радостью жили в ужасающих условиях и работали за гроши, и эта радость омрачалась лишь невозможностью привезти в Соединенные Штаты других своих родственников, которые стали бы жить в ужасающих условиях и работать за гроши.

Гарольд Баррингтон мог проповедовать революцию в Америке, и это имело большой смысл для Александра, поскольку он читал Джона Стюарта Милля «О свободе» и Джон Стюарт Милль поведал ему, что свобода не означает делать то, что тебе чертовски приятно, она означает говорить то, что тебе приятно. Его отец одобрял Милля в великих традициях американской демократии, что с этим было не так?

То, что не имело для него смысла, когда он приехал в Москву, была сама Москва. Шли годы, и в Москве оставалось для него все меньше и меньше смысла: нужда, дикость, лишения посягали на его юношеский дух. Он перестал держать отца за руку по пути на собрания по четвергам. Но чего Александру остро не хватало, так это апельсина в руке зимой.

Называя Россию второй Америкой, товарищ Сталин провозглашал, что через несколько лет в Советском Союзе будет столько же железных и асфальтированных дорог, столько же отдельных домов для одной семьи, сколько в Соединенных Штатах. Он говорил, что в Америке индустриализация шла не такими быстрыми темпами, как в СССР, потому что при капитализме прогресс носит хаотический характер, а социализм способствует прогрессу на всех фронтах. В США бывала безработица до тридцати пяти процентов, в отличие от Советского Союза с его почти полной занятостью. При Советах все работали – доказательство их превосходства, – в то время как американцы погибали в благополучном государстве из-за нехватки работы. Это было очевидно, вне всякого сомнения. Тогда почему всеобъемлющим было чувство дискомфорта?

Однако сомнения и дискомфорт Александра были второстепенными. Главным была юность. Даже живя в Москве, он оставался юным.

Повернувшись к матери, Александр подал ей салфетку, чтобы вытерла лицо, а свое лицо вытер рукавом. Уходя и оставляя родителей наедине с их горестями, он сказал отцу:

– Не слушай ее. Я не поеду в Америку один. Мое будущее здесь, на радость и горе. – Он подошел к отцу ближе. – Но не бей больше маму. – Александр успел вымахать на несколько дюймов выше отца. – Если опять ударишь ее, тебе придется иметь дело со мной.

Неделю спустя Гарольда уволили с должности типографщика, так как по новому закону иностранцам не разрешалось работать на полиграфическом оборудовании вне зависимости от их опыта и лояльности Советскому государству. Очевидно, существовала масса возможностей для саботажа, для печатания поддельных газет, поддельных документов, недостоверных новостей и для распространения лжи в целях ниспровержения советского режима. Многих иностранцев ловили как раз на совершении подобных дел с последующим распространением их зловредной пропаганды среди трудящихся советских граждан. Так что Гарольд перестал работать в типографии.

Он поступил на инструментальный завод, производящий храповые механизмы и отвертки. Эта работа продолжалась несколько недель. Очевидно, и здесь иностранцы были ненадежны. Их ловили на изготовлении ножей и оружия для личных нужд.

После этого Гарольд нанялся сапожником, что развеселило Александра. «Папа, что ты знаешь об изготовлении обуви?»

На этой работе Гарольд продержался всего несколько дней.

«Как? Сапожное дело тебе тоже не доверяют?» – спрашивал Александр.

Очевидно, так и было. Иностранцев уличали в изготовлении галош и горных ботинок для добрых советских граждан, чтобы они убегали через болота и горы.

Однажды апрельским вечером 1935 года хмурый Гарольд пришел домой и, вместо того чтобы приняться за готовку ужина – теперь ужин для семьи готовил Гарольд, – тяжело опустился на стул и сказал, что в школу, где он работал подметальщиком, пришел человек из обкома партии и попросил его найти новое жилье.

– Они хотят, чтобы мы нашли себе жилье. Стали более независимыми. – Гарольд пожал плечами. – Это вполне справедливо. Последние четыре года нам было относительно легко. Необходимо отдавать что-то государству.

Помолчав, он зажег сигарету. Александр заметил, что отец украдкой посмотрел на него.

– Знаешь, Никита пропал, – откашлявшись, сказал Александр. – Наверное, мы сможем занять ванну.

Баррингтонам не удалось найти комнату в Москве. После месяца поисков Гарольд, вернувшись домой с работы, сообщил:

– Послушайте, ко мне снова приходил член обкома. Мы не можем оставаться здесь. Нам придется переехать.

– И когда? – воскликнула Джейн.

– Через два дня. Они хотят, чтобы мы съехали.

– Но нам некуда идти!

– Мне предложили перевестись в Ленинград. – Гарольд вздохнул. – Там больше работы: промышленные предприятия, деревообрабатывающее производство, электротехнические заводы.

– Папа, а что, в Москве нет электротехнических заводов?

Гарольд проигнорировал вопрос:

– Мы поедем туда. Там будет больше жилья. Увидишь, Дженни, ты получишь работу в Ленинградской публичной библиотеке.

– Ленинград! – воскликнул Александр. – Папа, я не уеду из Москвы. У меня здесь друзья, школа. Пожалуйста!

– Александр, поступишь в новую школу. Найдешь новых друзей. У нас нет выбора.

– Да, – громко произнес Александр. – Но когда-то у нас был выбор, верно?

– Александр, не смей повышать на меня голос! – воскликнул Гарольд. – Слышишь?

– Громко и четко! – прокричал Александр. – Я не поеду! Слышишь?

Гарольд вскочил. Джейн вскочила. Александр вскочил.

– Нет, прекратите это, прекратите, оба! – крикнула Джейн.

– Не смейте разговаривать со мной в таком тоне! Мы едем, и не хочу больше об этом говорить. – Гарольд повернулся к жене. – И вот еще что. – Он смущенно откашлялся. – Они хотят, чтобы мы изменили имена и фамилии. На что-то более русское.

Александр хмыкнул:

– Почему сейчас? Почему после всех этих лет?

– Потому что! – теряя самообладание, гаркнул Гарольд. – От нас ждут проявления лояльности! В следующем месяце тебе исполняется шестнадцать. Тебя запишут в Красную армию. Тебе необходимо русское имя. Чем меньше вопросов, тем лучше. Нам нужно стать русскими. Это облегчит нам жизнь. – Он опустил взгляд.

– Господи, папа! Это когда-нибудь прекратится? Мы даже не можем оставить свои имена? Мало того что нас вышвыривают из дому, заставляют переехать в другой город! И имена тоже придется потерять? Что еще у нас остается?

– Мы поступаем правильно? Наша фамилия американская. Давно нужно было ее поменять.

– Это верно, – согласился Александр. – Фраскасы не поменяли. Ван Дорены не поменяли. И посмотрите, что с ними стало. Они в отпуске. Бессрочном отпуске. Да, папа?

Гарольд поднял на Александра руку, но сын оттолкнул его:

– Не прикасайся ко мне!

Тогда Гарольд попытался еще раз, и Александр снова оттолкнул его, на этот раз стиснув отцовские руки. Он не хотел, чтобы мама видела, что он выходит из себя, его бедная мама, дрожащая и плачущая. Сжимая руки, она умоляла своих мужчин:

– Милые мои, Гарольд, Александр, прошу вас, перестаньте, перестаньте!

– Скажи ему, чтобы перестал! – заявил Гарольд. – Ты его таким воспитала. Никакого уважения к старшим.

Мать подошла к Александру и схватила его за плечи:

– Прошу тебя, сынок, успокойся! Все будет хорошо.

– Ты так думаешь, мама? Мы переезжаем в другой город, мы меняем имена, совсем как эта гостиница. И ты называешь это «хорошо»?

– Да, – ответила она. – Мы по-прежнему есть друг у друга. Мы по-прежнему живы.

– До чего меняется смысл слова «хорошо», – сказал Александр, отодвигаясь от матери и беря свое пальто.

– Александр, не уходи, – попросил Гарольд. – Я запрещаю тебе выходить за дверь.

Повернувшись к отцу и глядя ему прямо в глаза, Александр сказал:

– Попробуй остановить меня.

Он ушел и не приходил домой два дня. А потом они упаковали вещи и выехали из гостиницы. Его мать была пьяна и не смогла помочь нести чемоданы к поезду.

Когда Александр впервые почувствовал, догадался, что с его матерью творится что-то ужасное? В том-то и дело: это ужасное произошло не сразу. Поначалу она была немного не в себе, и вряд ли Александр мог понять, что происходит с матерью. Мог бы заметить отец, но он был слеп. Александр знал, что отец не в состоянии удержать в голове личное и всеобщее. При этом не имело значения, осознавал ли Гарольд проблему, игнорируя ее, или просто был невнимательным. Это не меняло того факта, что Джейн Баррингтон постепенно, без лишнего шума, без особых на то указаний перестала быть человеком, которым была когда-то, превратившись в собственную тень.

Глава 8

Остров Эллис, 1943 год

Эдвард пришел проведать Татьяну в середине августа. Она жила в Америке уже семь недель. Она сидела на своем обычном месте у окна, держа Энтони в одном подгузнике, и щекотала его пальчики ног. Она чувствовала себя гораздо лучше, дыхание было глубоким, она почти не кашляла. Уже месяц она не замечала в мокроте крови. Воздух Нью-Йорка шел ей на пользу.

Эдвард отнял от ее груди стетоскоп:

– Послушай, тебе гораздо лучше. Пожалуй, скоро я тебя выпишу. – (Татьяна никак не отреагировала.) – Тебе есть куда пойти? – Эдвард помолчал. – Тебе понадобится найти работу.

– Эдвард, мне здесь нравится, – сказала Татьяна.

– Что ж, я знаю. Но ты выздоровела.

– Я думала: может, я поработаю здесь? Вам нужны медсестры.

– Хочешь работать на острове Эллис?

– Очень.

Эдвард поговорил с главным хирургом департамента здравоохранения, и тот приехал побеседовать с Татьяной. Он сказал ей, что ее примут на трехмесячную стажировку, чтобы выяснить, как она справляется с работой и имеет ли необходимые навыки, и что наймет ее на работу не госпиталь на острове Эллис, а департамент здравоохранения, поэтому иногда ей придется нести дежурства в больнице Нью-Йоркского университета в городе, поскольку у них там не хватает медсестер. Татьяна согласилась, но спросила, нельзя ли ей жить на острове Эллис и может ли она работать в ночную смену? Хирург не понял ее намерений.

– Зачем это вам? Вы могли бы найти себе жилье на том берегу бухты. Наши граждане здесь не живут.

Татьяна, как могла, объяснила, что надеется на помощь кого-нибудь из застрявших на Эллисе беженок. Они смогут присмотреть за ее маленьким сыном. Она сказала, что очень хочет работать, но ей не с кем оставлять сына, а чтобы все упростить, она может остаться в своей нынешней палате для выздоравливающих.

– Но палата такая маленькая!

– Как раз для меня.

Татьяна попросила Викки купить ей униформу и туфли.

– Знаешь, что получишь только две пары туфель? – спросила Викки. – Нормирование в военное время. Хочешь, чтобы одна пара была для работы?

– Хочу, чтобы моя единственная пара была для работы, – ответила Татьяна. – Зачем мне еще туфли?

– Что, если ты захочешь пойти на танцы?

– Куда пойти?

– На танцы! Знаешь, потанцевать линди-хоп или джиттербаг? Что, если тебе захочется хорошо выглядеть? Твой муж не вернется, да?

– Да, – сказала Татьяна, – мой муж не вернется.

– Что ж, тебе, как вдове, определенно понадобятся симпатичные новые туфли.

Татьяна покачала головой:

– Мне нужны туфли медсестры и белая униформа, и я должна остаться на острове Эллис, а больше мне ничего не нужно.

Викки покачала головой, у нее блестели глаза.

– На самом деле нужно. Когда ты придешь к нам на обед? Как насчет воскресенья? Доктор Ладлоу сказал, что тебя выписывают.

Викки купила Татьяне униформу, немного великоватую для нее, и туфли подходящего размера. После того как Эдвард выписал ее, она продолжала делать то, что делала, облачившись в серый больничный халат: ухаживала за иностранными солдатами, которых доставляли в Нью-Йорк, лечили и затем отправляли на континент выполнять трудовую повинность военнопленных. Многие были из Германии, некоторые из Италии и Эфиопии, был один или два француза. Советских солдат не было.

– О-о, Таня, что мне делать? – Викки сидела в ее комнате на кровати, на которой лежала Татьяна, кормя грудью Энтони. – У тебя перерыв?

– Да, перерыв на ланч, – с улыбкой ответила Татьяна.

– Кто присматривает за твоим малышом, когда ты на дежурстве?

– Я беру его с собой и кладу на свободную кровать, пока занимаюсь ранеными.

Видя это, Бренда каждый раз выходила из себя, но Татьяне не нравилось оставлять спящего ребенка одного в палате, поэтому она не обращала внимания на недовольство Бренды. Будь здесь больше иммигрантов, кто-нибудь присмотрел бы за ее ребенком, пока она работает. Но на Эллис приезжало совсем мало народа. Двенадцать человек в июле, восемь в августе. И у всех свои дети, свои проблемы.

– Таня! Мы можем поговорить о моей ситуации? Ты ведь знаешь, мой муж сейчас со мной дома.

– Я знаю. Подожди немного. Может, война снова его заберет.

– В том-то и дело! Он им не нужен. Он не может управлять тяжелой техникой. Его уволили со службы с хорошей аттестацией. Он хочет, чтобы у нас был ребенок. Можешь себе представить?

Татьяна ответила не сразу:

– Викки, зачем ты вышла замуж?

– Была война. Что ты хочешь этим сказать – «зачем я вышла замуж»? А ты зачем вышла замуж? Он уходил на войну, сделал мне предложение, и я согласилась. Я подумала: что тут плохого? Война. Что может быть хуже?

– Вот это, – ответила Татьяна.

– Я не думала, что он так быстро вернется! Я думала, он вернется к Рождеству. Может, его убьют. Тогда я смогу сказать, что была замужем за героем войны.

– Он разве сейчас не герой войны?

– Это не считается. Он жив!

– Ох!

– Пока он не вернулся, я каждые выходные ходила на танцы, а сейчас не могу. Господи! – воскликнула она. – Замужество – это такая тоска!

– Ты его любишь?

– Конечно. – Викки пожала плечами. – Но я люблю и Криса тоже. А две недели назад я познакомилась с рентгенологом… такой милый… но между нами все уже кончено.

– Ты права, – откликнулась Татьяна. – Замужество очень мешает. – Она помолчала. – Почему бы тебе не… как это по-английски?

– Развестись?

– Да.

– Ты что, с ума сошла? Из какой страны ты приехала? Что у вас за обычаи там?

– В моей стране мы верны нашим мужьям.

– Его здесь не было! Как можно ждать от меня верности, когда он за тысячи миль отсюда и замышляет недоброе на Дальнем Востоке? Что до развода… я слишком молода, чтобы разводиться.

– Но не слишком молода для вдовы? – Сказав это, Татьяна вздрогнула.

– Нет! Вдовой быть почетно. А вот разведенной я быть не могу. Я что, Уоллис Симпсон?

– Кто?

– Таня, ты хорошо работаешь. Бренда говорила мне, хотя и ворчала немного, – Эдвард улыбнулся, – что ты прекрасно обращаешься с пациентами.

Эдвард с Татьяной ходили между койками больных. Татьяна несла на руках проснувшегося Энтони.

– Спасибо, Эдвард.

– Ты не боишься, что твой малыш заболеет среди больных людей?

– Они не больные, – ответила Татьяна. – Правда, Энтони? Они раненые. Я приношу своего мальчика, и они радуются. У некоторых остались дома жены и сыновья. Они дотрагиваются до него и чувствуют себя счастливыми.

– Он у тебя очень славный. – Эдвард улыбнулся и погладил Энтони по темной головке, в ответ ребенок просиял беззубой улыбкой. – Ты ходишь с ним гулять?

– Постоянно.

– Хорошо. Младенцам нужен свежий воздух. И тебе тоже. – Он откашлялся. – Знаешь, по воскресеньям врачи из Нью-Йоркского университета и департамента здравоохранения играют в софтбол на Овечьем лугу в Центральном парке, а медсестры приходят их поддержать. Хочешь прийти в воскресенье с Энтони?

От волнения Татьяна не нашлась, что ответить. Они начали подниматься по лестнице, когда услышали стук каблуков.

– Эдвард! – донесся пронзительный голос с первого этажа. – Это ты?

– Да, дорогая, это я, – спокойно произнес Эдвард.

– Слава богу, я нашла тебя! Искала тебя повсюду.

– Я здесь, милая.

Миссис Ладлоу, задыхаясь, поднялась по лестнице, и все трое остановились на площадке. Татьяна крепче прижала к себе сына. Жена Эдварда неодобрительно оглядела Татьяну:

– Новая медсестра, Эдвард?

– Медсестра Баррингтон, вы знакомы с Марион?

– Да, – ответила Татьяна.

– Нет, мы никогда не встречались, – заявила Марион. – Я никогда не забываю лиц.

– Миссис Ладлоу, мы каждый вторник встречаемся в столовой. Вы спрашиваете меня, где Эдвард, а я отвечаю, что не знаю.

– Мы с вами незнакомы, – с необычайной твердостью в голосе повторила миссис Ладлоу.

Татьяна промолчала. Ничего не сказал и Эдвард.

– Эдвард, можно поговорить с тобой наедине? А вы, – сердито глядя на Татьяну, добавила она, – слишком молоды, чтобы держать на руках ребенка. Вы неправильно его держите. Не поддерживаете головку. Где мать этого ребенка?

– Марион, она и есть мать ребенка, – сказал Эдвард.

Миссис Ладлоу на миг замолчала, неодобрительно фыркнула и, пробубнив себе под нос слово «иммигранты», утащила Эдварда за собой.

Викки ворвалась в отделение госпиталя, схватила Татьяну за руку и вывела ее в коридор.

– Он просит у меня развода! – негодующе и обиженно прошипела Викки. – Подумай только!

– Гм…

– Я сказала, что не дам ему развода, что это не по-человечески, а он сказал, что подаст в суд на развод и выиграет, потому что я – даже не понимаю, что он сказал, – нарушила какой-то договор. О-о, сказала я, будто ты не был со шлюхами с Дальнего Востока, когда уехал от меня, и знаешь, что он ответил?

– Гм…

– Он сказал «да»! Но у солдат это по-другому, заявил он. Представляешь? – Викки тряслась, Викки пожимала плечами, Викки негодующе сверкала глазами. Тушь у нее на ресницах не расплывалась, а губы не теряли блеска. – Отлично, сказала я, просто отлично, ты как раз пожалеешь об этом, и он сказал, что уже жалеет. Фу! – Она вздрогнула и оживилась. – Эй, приходи на обед в воскресенье. Бабуля приготовит воскресную лазанью.

Но Татьяна не пришла.

Приходи на обед, Таня. Приезжай в Нью-Йорк, Таня. Приходи поиграть с нами в софтбол на Овечьем лугу, Таня. Поехали с нами на пароме, Таня. Поехали с нами на машине на Медвежью гору, Таня. Давай, Таня, возвращайся к нам, живым.

Глава 9

Со Степановым, 1943 год

Когда Александр открыл глаза – он их открыл? – была все та же чернота, тот же холод. Александр дрожал, обхватив себя руками. Нет стыда в смерти на войне, в смерти молодым, в смерти в холодной камере, в избавлении своего тела от унижения.

Однажды, когда он шел на поправку, Татьяна, перебинтовывая его рану и не глядя на него, спросила, видел ли он свет, и он ответил: «нет, не видел».

Это было только отчасти правдой.

Потому что он слышал…

Галоп рыжего коня.

Но здесь все цвета поблекли.

В каком-то оцепенении Александр смутно слышал, как отодвигается металлический засов и поворачивается ключ. В камеру вошел его командир, полковник Михаил Степанов, с фонариком в руке. Александр скорчился в углу.

– А-а-а, – произнес Степанов. – Так это правда. Ты жив.

Александру хотелось пожать Степанову руку, но он слишком замерз, и у него сильно болела спина. Он не пошевелился и ничего не сказал.

Степанов присел на корточки рядом с ним:

– Что, черт возьми, произошло с тем грузовиком?! И я сам видел твое свидетельство о смерти, выписанное врачом из Красного Креста. Я сказал твоей жене, что ты умер. Твоя беременная жена думает, что ты умер!

– Все так, как и должно быть, – ответил Александр. – Приятно видеть вас, полковник. Старайтесь не вдыхать воздух. Здесь недостаточно кислорода для нас обоих.

– Александр, не хочешь рассказать мне, что с тобой произошло? – (Александр покачал головой.) – Но для чего взрыв грузовика, свидетельство о смерти?

– Я хотел, чтобы она думала, что для меня не осталось надежды.

– Зачем?

Александр не ответил.

– Куда бы ты ни поехал, я поеду с тобой, – говорит Татьяна. – Но если ты остаешься, тогда я тоже останусь. Я не оставлю в Советском Союзе отца моего ребенка. – Она склоняется над потрясенным Александром. – Что ты сказал мне в Ленинграде? Какую жизнь смогу я построить, зная, что я оставила тебя умирать – или прозябать – в Советском Союзе? Я повторяю твои же слова. – Она улыбается. – И в одном только я вынуждена с тобой согласиться. – Она понижает голос. – Если я оставлю тебя – не важно, какой путь я выберу, – меня всю мою бесконечную ночь, вплоть до собственного ужасного конца, с тяжелым топотом будет преследовать Медный всадник.

Он не мог рассказать этого командиру. Он не знал, уехала ли Татьяна из Советского Союза.

– Хочешь курить?

– Да, – ответил Александр. – Но здесь нельзя. Не хватит кислорода.

Степанов поднял Александра на ноги:

– Постой несколько минут. Разомни ноги. – Он взглянул на голову Александра, склоненную набок. – Эта камера слишком мала для тебя. Они этого не ожидали.

– Ожидали. Вот почему меня сюда поместили.

Степанов стоял спиной к двери, а Александр напротив него.

– Какой сегодня день, полковник? – спросил Александр. – Сколько я здесь нахожусь? Четыре, пять дней?

– Сегодня утро шестнадцатого марта, – ответил Степанов. – Утро твоего третьего дня.

«Третий день! – потрясенно подумал Александр. И внезапно пришел в восторг. – Третий день! Это может означать, что Таня…»

Он не успел додумать эту мысль. Очень тихо, почти неслышно Степанов подался вперед, и Александр с трудом различил его слова:

– Продолжай говорить громко, чтобы они слышали, но слушай меня, чтобы мы вместе посмеялись, когда ты вернешься на клеверное поле и я научу тебя есть клевер.

Александр взглянул в лицо Степанову, еще более напряженное, с серыми глазами и опущенными в тревоге и сочувствии уголками рта.

– Полковник?..

– Я ничего не сказал, майор.

Отгоняя от себя видения луга, солнца, клевера, Александр тихо повторил:

– Полковник?..

– Все пошло к черту, майор, – шепотом произнес Степанов. – Они уже ищут твою жену, но… похоже, она исчезла. Я убедил ее вернуться в Ленинград с доктором Сайерзом, как ты меня просил. Я помог ей с отъездом. – (Александр ничего не сказал, только впился ногтями в ладони.) – А теперь она пропала. Знаешь, кто еще пропал? Доктор Сайерз. Он сообщил мне, что возвращается в Ленинград с твоей женой.

Чтобы не смотреть на Степанова и не заговорить, Александр еще сильнее вонзил ногти в ладони.

– Он собирался в Хельсинки, но сначала должен был заехать в Ленинград! – воскликнул Степанов. – Чтобы отвезти ее туда, забрать свою медсестру из Красного Креста, работающую в Греческом госпитале. Послушай меня. Ты слушаешь? Они так и не добрались до Ленинграда. Два дня назад автомобиль Красного Креста был найден перевернутым, сожженным и ограбленным на финско-советской границе в Лисьем Носу. Произошло столкновение с финскими военными, и четверо наших людей были убиты. Никаких признаков Сайерза или медсестры Метановой.

Александр молчал. Ему казалось, сердце выпрыгнуло у него из груди. Было темно, и Александр не мог найти его. Он как будто слышал, как сердце укатилось от него, как оно билось в углу, пульсируя и истекая кровью.

Степанов еще больше понизил голос:

– И финский отряд тоже понес потери. И это еще не все.

– Не все? – переспросил Александр.

– Никаких признаков доктора Сайерза. Но… – Степанов помолчал. – Вашего доброго друга Дмитрия Черненко нашли убитым на снегу.

Для Александра это было малоутешительно. Но все же…

– Майор, почему Черненко оказался на границе?

Александр не ответил. Где Татьяна? Он хотел задать лишь этот вопрос. Как они могут без машины добраться куда-нибудь? Что они делают без машины? Идут пешком по болотам Карелии?

– Майор, твоя жена пропала. Сайерз пропал, Черненко мертв… – Степанов замялся. – И не просто мертв. Застрелен. К тому же на нем была военная форма финского летчика, а при нем нашли финский паспорт вместо внутреннего паспорта!

Александр ничего не сказал. Ему было нечего скрывать, за исключением информации, которая стоила бы Степанову жизни.

– Александр! – свистящим шепотом проговорил Степанов. – Не отгораживайся от меня. Я пытаюсь помочь.

– Полковник, прошу вас не помогать мне больше, – стараясь заглушить страх, сказал Александр.

Жаль, у него не было ее фотографии. Ему хотелось еще раз прикоснуться к ее белому платью с красными розами. Хотелось увидеть ее, такую юную, стоящую рядом с ним в день их бракосочетания.

Страх, острая паника, испытываемая им, запрещали Александру думать о Тане в прошедшем времени. Вот чему ему следует научиться – запретить себе смотреть на нее даже мысленным взором.

Дрожащей рукой он осенил себя крестным знамением.

– Все было нормально, – наконец выдавил он, – пока вы не пришли и не сказали, что пропала моя жена.

Его охватила неудержимая дрожь.

Степанов подошел ближе, снял пальто и отдал его Александру:

– Вот, накинь на плечи.

Тотчас же голос из-за двери прокричал:

– Пора!

– Скажи правду, – шепотом произнес Степанов, – ты велел жене уехать с Сайерзом в Хельсинки? Таков был ваш план?

Александр не ответил. Он не хотел, чтобы Степанов знал. Одной жизни, двух, трех было достаточно. Индивидуум – это миллион человек, поделенных на миллион. Степанов не заслуживал смерти из-за Александра.

– Почему ты такой упрямый? Перестань! Ничего не добившись, они пришлют к тебе на допросы нового человека. Очевидно, своего самого жесткого следователя. Ему всегда удается получить подписанное признание. Они держат тебя здесь почти голым в холодной камере, но скоро, чтобы расколоть тебя, придумают что-нибудь еще. Они станут бить тебя, опускать твои ноги в холодную воду, светить в лицо фонариком, пока ты не свихнешься. Следователь будет умышленно говорить вещи, за которые ты захочешь убить его, и тебе необходимо быть сильным, чтобы все это вынести. В противном случае у тебя не останется шанса.

Александр слабым голосом произнес:

– Вы думаете, она в безопасности?

– Нет, я не думаю, что она в безопасности! Кто здесь вообще в безопасности? – прошептал Степанов. – Ты? Я? Определенно не она. Ее повсюду разыскивают. В Ленинграде, в Москве, в Лазареве. Если она в Хельсинки, ее найдут, ты это знаешь, верно? Они вернут ее назад. Утром они звонили в госпиталь Красного Креста в Хельсинки.

– Пора! – вновь завопили за дверью.

– Сколько еще раз в жизни мне придется слышать эти слова? – спросил Александр. – Я слышал эти слова о матери, слышал об отце, слышал о жене, а теперь слышу их о себе.

Степанов взял свое пальто:

– Обвинения, которые тебе предъявлены…

– Не спрашивайте, полковник.

– Александр, отрицай все!

Когда Степанов повернулся к двери, Александр сказал:

– Полковник… – Он настолько ослаб, что с трудом говорил, ему было наплевать, что стена такая холодная, он не держался на ногах и, вжавшись телом в ледяной бетон, опустился на пол. – Вы ее видели? – Он поднял взгляд на Степанова, и тот кивнул. – Как она?

– Не спрашивай, Александр.

– Она была…

– Не спрашивай.

– Скажите.

– Помнишь, когда ты вернул мне сына? – спросил Степанов, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Благодаря тебе я обрел утешение. Я смог увидеть сына перед смертью, смог похоронить его.

– Хорошо, молчу, – сказал Александр.

– Кто-нибудь мог дать подобное утешение твоей жене?

Александр закрыл лицо ладонями.

Степанов вышел.

Александр неподвижно сидел на полу. Ему не нужен был морфий, не нужны были лекарства, не нужен фенобарбитал. Ему нужна была пуля в чертову грудь.

Дверь открылась. Александру давно уже не давали ни хлеба, ни воды, ни одежды. Он не имел представления, сколько времени пробыл раздетым в холодной камере.

Вошел мужчина, очевидно не желавший стоять, так как вслед за ним караульный внес стул. И этот высокий лысый мужчина с неприятным лицом, но с приятным гнусавым голосом сел на стул и начал:

– Вы знаете, что у меня в руках, майор?

Александр покачал головой. Между ними стояла керосиновая лампа.

– У меня вся ваша одежда, майор. Вся ваша одежда и шерстяное одеяло. И смотрите, у меня для вас хороший кусок свинины на косточке. Он еще теплый. И картофель со сметаной и маслом. Стопка водки. И можно будет вдоволь покурить. Можете выйти из этого жуткого холодного места, поесть и одеться. Как вам это?

– С удовольствием, – бесстрастно произнес Александр.

Его голос не дрогнет перед незнакомцем.

– Я так и думал, – улыбнулся мужчина. – Я приехал из Ленинграда, чтобы побеседовать с вами. Как по-вашему, можем мы немного поговорить?

– Почему бы и нет, – ответил Александр. – Мне особо делать нечего.

– Да, это верно, – рассмеялся мужчина. – Заняться нечем.

Его не смеющиеся глаза пристально изучали Александра.

– О чем вы хотите поговорить?

– В основном о вас, майор Белов. И кое о чем другом.

– Отлично.

– Хотели бы вы получить свою одежду?

– Уверен, что для такого умного человека, как вы, ответ очевиден, – сказал Александр.

– У нас есть для вас другая камера. Теплее, больше и с окном. Гораздо теплее. Сейчас там должно быть двадцать пять градусов по Цельсию, не как в этой, где, вероятно, не более пяти. – Мужчина снова улыбнулся. – Или вы хотите, майор, чтобы я перевел это для вас в градусы по Фаренгейту?

Фаренгейт? Александр прищурился:

– В этом нет необходимости.

– Я упоминал о табаке?

– Упоминали.

– Все эти вещи, майор, – элементы комфорта. Желаете что-нибудь из этого?

– Разве я не ответил на ваш вопрос?

– Ответили. У меня к вам еще один вопрос.

– Слушаю.

– Вы Александр Баррингтон, сын Гарольда Баррингтона, человека, приехавшего сюда в декабре тысяча девятьсот тридцатого года с красивой женой и симпатичным одиннадцатилетним сыном?

Стоя перед сидящим следователем, Александр и бровью не повел.

– Как ваше имя? – спросил он. – Обычно ваши люди представляются.

– Наши люди? – Мужчина улыбнулся. – Знаете что? Ответьте мне, и я отвечу вам.

– Каков ваш вопрос?

– Вы Александр Баррингтон?

– Нет. Как вас зовут? – (Мужчина покачал головой.) – Что? Вы просили меня ответить на ваш вопрос. Я ответил. Теперь ваша очередь.

– Леонид Слонько, – ответил следователь. – Какая вам разница?

Александр пристально разглядывал его. Раньше он уже слышал фамилию Слонько.

– Вы сказали, что приехали из Ленинграда для разговора со мной?

– Да.

– Вы работаете в Ленинграде?

– Да.

– Давно, товарищ Слонько? Мне говорили, вы очень опытны в работе. Как долго занимаетесь этим направлением?

– Двадцать три года.

Александр уважительно присвистнул:

– Где в Ленинграде?

– Где – что?

– Где вы служите? В «Крестах» или в следственной тюрьме на улице Воинова?

– Что вам известно о следственной тюрьме, майор?

– Я знаю, что здание было построено во время правления Александра Второго в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Там вы и служите?

– Время от времени я допрашиваю там заключенных, да.

Кивнув, Александр продолжил:

– Красивый город Ленинград. Впрочем, я до сих пор к нему не привык.

– Да? Ну а зачем привыкать?

– Верно, зачем? Я предпочитаю Краснодар. Там теплее. – Александр улыбнулся. – Ваше звание, товарищ?

– Я начальник оперативного отдела, – ответил Слонько.

– Значит, не военный? А я и не думал.

Слонько вскочил, держа в руках одежду Александра:

– Мне пришло в голову, майор, что мы здесь закончили.

– Согласен, – сказал Александр. – Спасибо, что заглянули.

Разгневанный Слонько в спешке ушел, оставив лампу и стул. Через некоторое время за ними вернулся охранник.

Снова тьма.

Такая выматывающая. Но страх выматывал еще больше.

На этот раз ждать пришлось недолго.

Открылась дверь, вошли двое охранников и велели идти с ними.

– Я не одет, – возразил Александр.

– Там, куда вы идете, одежда не потребуется.

Охранники были молодыми и энергичными – худший вариант. Александр шел между ними, чуть впереди, босиком по каменным ступеням, потом по школьному коридору и через черный вход – к лесу, босиком по мартовской слякоти. Они заставят его рыть яму? Он чувствовал, как в спину ему упираются винтовки. Ступни Александра онемели, его тело постепенно немело, но не онемела грудь, в которой билось сердце. Если бы только у него перестало болеть сердце, он перенес бы все это гораздо легче.

Он вспоминал десятилетнего бойскаута, американского мальчика, вспоминал советского мальчика. Перед ним маячили призрачные очертания голых деревьев, но на миг он обрадовался глотку холодного воздуха и серому небу. «Все будет хорошо, – подумал он. – Если Таня сейчас в Хельсинки и помнит мои слова, то уговорит Сайерза отправиться как можно скорее. Возможно, они уже уехали. Возможно, они уже в Стокгольме. И тогда все остальное не важно».

– Повернитесь! – велел один из охранников.

– Сначала остановиться? – спросил Александр, у которого стучали зубы.

– Стойте! – приказал смущенный охранник. – И повернитесь!

Александр остановился, затем повернулся.

– Александр Белов, – стараясь говорить как можно более напыщенно, произнес низенький охранник, – вы признаны виновным в измене и шпионаже против нашей Родины во время войны, развязанной против нашей страны. Наказание за военную измену – смерть. Приговор будет немедленно приведен в исполнение.

Александр стоял не двигаясь. Он поставил ноги вместе, а руки опустил вдоль туловища. Не мигая, он смотрел на охранников. Они моргали.

– Ну и что дальше? – спросил он.

– Наказание за измену – смерть, – повторил низенький и, подойдя к Александру, протянул ему черную повязку на глаза. – Вот.

Александр заметил, что руки молодого человека дрожат.

– Сколько тебе лет, ефрейтор? – тихо спросил он.

– Двадцать три, – ответил охранник.

– Забавно. Мне тоже. Только подумай, три дня назад я был майором Красной армии. Три дня назад на моей груди висела медаль Героя Советского Союза. Удивительно, правда?

Руки охранника продолжали дрожать, когда он поднес повязку к лицу Александра, но тот отодвинулся и покачал головой:

– Брось! И я не повернусь спиной.

– Я лишь выполняю приказы, майор, – сказал молодой охранник, и Александр вдруг узнал в нем одного из ефрейторов, три месяца назад бывших вместе с ним на огневой позиции при штурме Невы во время прорыва блокады Ленинграда.

Он был тем ефрейтором, которого Александр оставил у зенитки, когда побежал помогать Анатолию Маразову.

– Ефрейтор… Иванов? Так-так. Надеюсь, расстрелять меня у тебя получится лучше, чем сбивать эти долбаные самолеты люфтваффе, едва не прикончившие нас. – (Ефрейтор не смел даже взглянуть на Александра.) – Тебе придется посмотреть на меня, когда будешь целиться, ефрейтор. – Александр выпрямился во весь рост. – Иначе промажешь.

Иванов отошел к другому охраннику.

– Пожалуйста, повернитесь, майор, – сказал он.

– Нет, – ответил Александр, держа руки по швам и глядя на двоих парней с винтовками. – Вот он я. Чего вы боитесь? Как видите, я почти голый и без оружия. – Он расправил плечи; солдаты замерли. – Товарищи, не мне же отдавать приказ поднять оружие. Вам придется сделать это самостоятельно.

– Ладно, приготовься, Иванов, – сказал второй ефрейтор.

Они подняли винтовки. Александр заглянул в дуло одной из винтовок и прикрыл глаза. «Господи, прошу, позаботься о Тане, которая остается одна в этом мире!»

– На счет «три», – сказал ефрейтор, и двое парней взвели курок винтовки.

– Раз…

– Два…

Александр взглянул на их лица. Оба были напуганы. Он заглянул себе в душу. Ему было холодно, и он чувствовал, что не завершил свои дела на земле, – дела, которые не могут ждать вечно. Александр не видел дрожащих ефрейторов, он видел лицо одиннадцатилетнего паренька в зеркале комнаты в Бостоне в тот день, когда их семья покидала Америку. «Каким я стал человеком? Стал ли я тем человеком, каким хотел видеть меня отец?» Александр сжал губы. Он не знал. Но он знал, что стал человеком, каким сам хотел быть. «В такой момент, как сейчас, это помогает», – подумал он, расправляя плечи. Он был готов услышать «три».

Но «три» не прозвучало.

– Постойте! – услышал он чей-то крик сбоку.

Солдаты опустили винтовки. К Александру живо подошел Слонько, одетый в теплое пальто, фетровую шляпу и кожаные перчатки.

– Отойдите, ефрейторы! – Слонько накинул на спину Александра пальто. – Майор Белов, вы счастливчик. Сам генерал Мехлис приносит вам извинения.

Слонько положил руку на плечо Александра. Почему Александр от этого вздрогнул?

– Пошли. Вернемся. Вам надо одеться. Вы закоченели.

Александр холодно рассматривал Слонько. Однажды он читал о подобном опыте Федора Достоевского с гвардейцами Александра II, готовыми казнить его. В последнюю минуту его помиловали по воле императора и вместо казни отправили в ссылку. Это испытание, когда он смотрел смерти в лицо, а потом был помилован, изменило Достоевского. У Александра же не было времени, чтобы так глубоко заглянуть в свою душу и измениться за пять минут. Он считал, что это не милосердие, а какая-то уловка. До этого он был спокоен и сейчас оставался спокойным, если не считать дрожи, время от времени пронизывающей его до костей. К тому же, в отличие от Достоевского, за последние шесть лет он слишком часто смотрел смерти в лицо, чтобы в этот момент пасть духом.

Следом за Слонько Александр вошел в здание школы, а замыкали группу двое ефрейторов. В небольшой теплой комнате он нашел свою одежду и сапоги, а на столе – еду. Дрожа всем телом, Александр оделся. Он засунул ноги в носки, как ни странно, выстиранные, и долго разминал ступни, чтобы возобновить приток крови. Он заметил на пальцах черные пятна и на мгновение задумался об обморожении, инфекции, ампутации, но лишь на мгновение, потому что его рана на спине горела огнем. Ефрейтор Иванов предложил ему стакан водки, чтобы согреться. Александр выпил водку и попросил горячего чая.

После неторопливой трапезы в теплой комнате Александр почувствовал сытость и сонливость. Не просто сонливость, а нечто близкое к беспамятству. На миг он закрыл глаза, а когда открыл их снова, перед ним сидел Слонько.

– Сам генерал Мехлис спас вам жизнь, – сказал Слонько. – Он хотел показать нашу добрую волю и веру в милосердие.

Александр не стал даже кивать. Он изо всех сил старался не заснуть.

– Как вы себя чувствуете, майор Белов? – поинтересовался Слонько, доставая бутылку водки и два стакана. – Бросьте, мы оба разумные люди. Давайте выпьем.

Александр покачал головой:

– Я поел и выпил чай. Я чувствую себя настолько хорошо, насколько это возможно.

Он был не в состоянии держаться прямо.

– Хочу с вами немного поговорить.

– Похоже, вы хотите услышать от меня ложь, но я не могу лгать. Пусть даже вы заморозите меня. – Он сделал вид, что щурится, а на самом деле у него просто закрывались глаза.

– Майор, мы спасли вам жизнь.

С огромным усилием Александр вновь открыл глаза:

– Да, но почему? Вы спасли меня, потому что поверили в мою невиновность?

Слонько пожал плечами:

– Слушайте, это так просто. – Он пододвинул к Александру лист бумаги. – Все, что от вас требуется, – это подписать данный документ, в котором говорится, что вы признаете факт сохранения вашей жизни. Вас сошлют в Сибирь, и вы будете спокойно жить вдали от войны. Вас это устраивает?

– Не знаю, – ответил Александр. – Но я ничего не подпишу.

– Придется подписать, майор. Вы наш пленник. Вам придется делать то, что вам велят.

– Мне нечего добавить к тому, что я вам уже сказал.

– Не добавляйте, просто подпишите.

– Я не поставлю свое имя ни под какой бумагой.

– И какое же имя? – спросил вдруг Слонько. – Вы хотя бы знаете?

– Очень хорошо, – сказал Александр, и его голова качнулась вперед.

– Не могу поверить, что вы заставляете меня пить в одиночестве, майор. По-моему, это невежливо.

– Может, вам не стоит пить, товарищ Слонько. Легко оказаться на краю пропасти.

Слонько поднял глаза, долго и пристально смотрел на Александра и наконец с расстановкой произнес:

– Знаете, когда-то давно я знал женщину, очень красивую женщину, пристрастившуюся к выпивке.

Никакого ответа от Александра не требовалось, и он молчал.

– Да. Это было нечто. Она была очень смелой, но ужасно страдала от отсутствия спиртного в тюрьме. Когда мы забрали ее на допрос, она была пьяна. Только через несколько дней она протрезвела, и у нас был долгий разговор. Я предложил ей выпить, и она выпила, а затем я дал ей лист бумаги на подпись, и она с благодарностью подписала. Она хотела от меня только одного… Знаете чего?

Александр с трудом покачал головой. Вот когда он услышал фамилию Слонько!

– Спасти ее сына. Она просила лишь об этом. Спасти ее единственного сына – Александра Баррингтона.

– Как мило с ее стороны, – заметил Александр.

Он сжал руки, чтобы они не дрожали, и приказал телу не двигаться. Ему хотелось стать стулом, партой, школьной доской. Ему не хотелось быть оконным стеклом, дребезжащим на мартовском ветру. В любой момент это стекло готово было выпасть из рамы. Как витраж в церкви в Лазареве.

– Позвольте узнать, майор, – осушив стакан и ставя его на деревянный стол, дружелюбно начал Слонько, – о чем вы сами попросили бы перед казнью?

– Выкурить сигарету.

– Не помиловать вас?

– Нет.

– Вы знаете, что ваш отец тоже умолял меня о снисхождении к вам?

Александр побледнел.

– Ваша мать умоляла меня трахнуть ее, но я отказался, – произнес Слонько по-английски, помолчал, а потом улыбнулся. – Сначала.

Александр стиснул зубы. Больше ничто в нем не шевельнулось.

– Вы говорите со мной, товарищ? – спросил он по-русски. – Потому что я говорю только по-русски. Меня пытались заставить учить в школе французский, но, боюсь, языки мне не давались.

После этого он ничего не говорил. У него пересохло во рту.

– Хочу снова спросить вас, – сказал Слонько. – Спросить терпеливо и вежливо. Вы Александр Баррингтон, сын Джейн и Гарольда Баррингтон?

– Отвечу вам терпеливо и вежливо, – терпеливо и вежливо произнес Александр, – хотя меня об этом спрашивали уже сто пятьдесят раз. Нет.

– Но, майор, зачем человеку, рассказавшему нам об этом, лгать? Откуда он мог взять эту информацию? Он знал такие подробности о вашей жизни, каких никто не мог знать.

– Где этот человек? – поинтересовался Александр. – Мне бы хотелось увидеть его, спросить, точно ли он говорил обо мне. Я уверен, он ошибся.

– Нет, он уверен, что вы Александр Баррингтон.

Александр заговорил громче:

– Если он так уверен, пусть опознает меня. Он честный товарищ – тот человек, о котором вы говорите? Порядочный советский гражданин? Он не предатель, он не пренебрег своей страной? Он служил ей верно, как я? Он был награжден, никогда не уклонялся от сражения, каким бы неравным, каким бы тяжелым оно ни было? Человек, о котором вы говорите, пример для всех нас, да? Дайте мне встретиться с образцом нового советского сознания. Пусть он посмотрит на меня, укажет на меня пальцем и скажет: «Это Александр Баррингтон». – Александр улыбнулся. – И тогда посмотрим.

Теперь настала очередь Слонько побледнеть.

– Я приехал из Ленинграда, чтобы поговорить с вами как с разумным человеком, – прошипел он, теряя свое фальшивое дружелюбие, щуря глаза и скаля зубы.

– И я, безусловно, рад поговорить с вами. – Александр чувствовал, как потемнели его темные глаза. – Как всегда, рад побеседовать с ревностным советским следователем, который ни перед чем не остановится, доискиваясь до правды. И я хочу помочь вам. Приведите сюда моего обвинителя. Давайте раз и навсегда проясним это дело. – Александр поднялся и с угрожающим видом сделал шаг к столу. – А когда мы это выясним, я хочу, чтобы мне вернули мое обесчещенное имя.

– И какое это будет имя, майор?

– Мое законное имя: Александр Белов.

– Вы знаете, что похожи на свою мать? – вдруг спросил Слонько.

– Моя мать давно умерла. От тифа. В Краснодаре. Наверняка ваши шпики сообщили вам об этом.

– Я говорю о вашей настоящей матери. Женщине, которая ради стопки водки отсасывала у любого надзирателя.

Александр и глазом не моргнул:

– Интересно. Но думаю, моя мать, жена простого крестьянина, ни разу не видела надзирателя.

Слонько плюнул и вышел.

Рядом с Александром встал охранник. Это был не ефрейтор Иванов. Александр хотел лишь закрыть глаза и заснуть. Но всякий раз, когда он закрывал глаза, охранник тыкал ему в подбородок прикладом винтовки, чтобы разбудить. Александру приходилось учиться спать с открытыми глазами.

Холодное солнце село, и в комнате стало темно. Ефрейтор включил яркий фонарь и стал светить в лицо Александру. Стал более жестко действовать прикладом. Когда он в третий раз попытался сунуть дуло в глотку Александру, тот схватился за дуло, вывернул его из рук охранника и направил на того. Возвышаясь над ефрейтором, он сказал:

– Тебе надо лишь не давать мне спать. Более жесткие меры не требуются. Можешь это сделать?

– Отдай винтовку!

– Отвечай!

– Да, могу.

Александр вернул охраннику оружие. И тот, забрав винтовку, двинул Александра по лбу ее прикладом. Александр вздрогнул, у него потемнело в глазах, но он не издал ни звука. Охранник вышел из классной комнаты и вскоре вернулся с подменой, ефрейтором Ивановым, который сказал:

– Давайте, майор, закрывайте глаза. Когда они войдут, я заору и вы откроете глаза, да?

– Сразу же, – с благодарностью ответил Александр и закрыл глаза, сидя на очень неудобном стуле с низкой спинкой без подлокотников.

Он надеялся, что не свалится со стула.

– Вот этим они и занимаются, знаете ли, – слышал он голос Иванова. – День и ночь не дают спать, не кормят, держат нагишом в сырости, холоде и темноте, пока человек не сломается, не назовет белое черным и не подпишет их долбаную бумагу.

– Черное – это белое, – не открывая глаз, произнес Александр.

– Ефрейтор Борис Майков подписал их чертовую бумагу, – сказал Иванов. – Вчера его расстреляли.

– А что другой? Успенский?

– Его вернули в лазарет. До них дошло, что у него одно легкое. Ждут, когда умрет. Зачем тратить на него пулю?

Александр был так изможден, что не мог говорить. Иванов понизил голос:

– Майор, я слышал, как несколько часов назад Слонько спорил с Миттераном. Он сказал Миттерану: «Не беспокойся. Я расколю его, или он умрет». – Александр промолчал, но слышал, как Иванов шепотом говорит: – Не дайте им сломать вас, майор.

Александр не ответил. Он спал.

Ленинград, 1935 год

В Ленинграде Баррингтоны нашли две небольшие комнаты в коммунальной квартире обветшалого дома постройки XIX века. Пятнадцатилетний Александр пошел в новую школу, распаковал свои немногочисленные книги и одежду. Гарольд нашел работу плотника на мебельной фабрике. Джейн сидела дома и пила. Александр старался реже бывать в двух комнатах, которые они называли домом. Бóльшую часть времени он проводил в прогулках по Ленинграду, который нравился ему больше Москвы. Оштукатуренные здания пастельных тонов, белые ночи, река Нева. Ленинград, с его историей, садами, дворцами, широкими бульварами и малыми реками и каналами, пересекающими не знающий сна город, представлялся Александру полным романтики.

В шестнадцать, как и было положено, он встал на военный учет как Александр Баррингтон. Это был мятеж. Он не стал менять имя.

В коммунальной квартире Баррингтоны старались держаться особняком, но они так мало могли дать друг другу, не говоря уже о чужих людях. Однако супружеская пара со второго этажа, Светлана и Владимир Виссельские, искали их расположения. Виссельские жили в одной комнате с матерью Владимира и поначалу были просто очарованы Баррингтонами, хотя немного завидовали тому, что у них две комнаты. Владимир был дорожным инженером, Светлана работала в библиотеке, постоянно напоминая Джейн, что и для нее там найдется работа. Джейн получила работу в библиотеке, но была не в состоянии вставать по утрам и идти на службу.

Александру нравилась Светлана. Ей было под сорок. Она хорошо одевалась, была привлекательной и остроумной. Александру было приятно, что она разговаривала с ним почти как со взрослым. Летом 1935 года ему нечем было заняться. Испытывая финансовые трудности, его родители не сняли дачу. Лето в городе без возможности завести новых друзей не особо привлекало Александра, и ему оставалось только днем бродить по городу, а по ночам читать. Он записался в библиотеку, где работала Светлана, и частенько сидел там, просто разговаривая с ней и лишь время от времени читая. Нередко они вместе шли домой.

Под влиянием Светланы его мать немного оживилась, но вскоре снова начала пить.

Александр все больше времени стал проводить в библиотеке. Когда они вместе возвращались домой, Светлана предлагала ему сигарету, и в конце концов он попробовал. Она предлагала ему выпить водки, но он упорно отказывался. Он думал, что сможет в любой момент отказаться от сигарет, но постепенно стал предвкушать их горьковатый вкус на губах. То, как действовала на него водка, ему не нравилось, а вот сигареты успокаивали его юношеское возбуждение.

Однажды они вернулись домой раньше обычного. Мать лежала в отключке в своей комнате. Они пошли в его комнату немного посидеть, а потом Светлане надо было идти к себе. Она предложила Александру сигарету, пододвигаясь на диване ближе к нему. Какое-то время он смотрел на Светлану, спрашивая себя, правильно ли истолковал ее намерения, а потом она вынула сигарету изо рта и сунула ему в рот, прикоснувшись губами к его щеке.

– Не беспокойся, – сказала она. – Я не кусаюсь.

Значит, он правильно ее понял.

Ему было шестнадцать, и он был готов.

– Боишься? – потянувшись губами к его рту, спросила она.

– Я – нет, – ответил он, бросая на пол сигарету и зажигалку. – А вот вы должны.

Они провели на диване два часа, после чего Светлана выскользнула из комнаты и пошла по коридору нетвердой походкой человека, вступающего в битву с мыслью о легкой победе, но после схватки бредущего прочь, потеряв все свое оружие.

Она проковыляла мимо Гарольда, вернувшегося домой с работы и кивнувшего Светлане в коридоре со словами:

– Не хотите остаться на обед?

– Обеда нет, – слабым голосом ответила Светлана. – Ваша жена все еще спит.

Александр с улыбкой закрыл дверь в свою комнату.

Гарольд приготовил обед для себя и Александра, который уединился в своей комнате, делая вид, что читает, а на самом деле просто дожидался завтра.

Завтра никак не наступало.

Очередной день со Светланой, и еще один, и еще один.

Целый летний месяц ранними вечерами она встречалась с Александром.

Он наслаждался Светланой. Ей всегда удавалось в точности объяснить, что именно ему следует делать, чтобы доставить ей удовольствие, и он ни разу не обманул ее ожиданий. Все, что он узнал о терпении и настойчивости, он узнал от нее. В сочетании с его собственной природной склонностью доводить любое дело до конца это приводило к тому, что Светлана все раньше и раньше уходила с работы. Он был польщен. Лето пролетало незаметно.

В выходные, когда Светлана приходила с мужем в гости к Баррингтонам и они с Александром никак не проявляли свою близость, сексуальное напряжение казалось ему почти самоцелью.

Потом Светлана начала выспрашивать его о проведенных вне дома вечерах.

Беда была в том, что теперь, когда Александр попробовал сладких яблок по ту сторону забора, ему захотелось быть по ту сторону, но не только со Светланой.

С радостью продолжая отношения с ней, он проводил бы время с девушками своего возраста, но однажды в воскресенье вечером, когда все пятеро ужинали картошкой с селедкой, Владимир, муж Светланы, сказал, ни к кому в особенности не обращаясь:

– Думаю, моей Светочке нужна вторая работа. В библиотеке ее, очевидно, перевели на полставки.

– Но когда же она будет навещать мою жену? – положив себе в тарелку еще картошки, поинтересовался Гарольд.

Все они сидели за небольшим столом в комнате родителей Александра.

– Ты меня навещаешь? – спросила Джейн у Светланы, и на миг за столом повисла тишина. – Ну конечно. Каждый день. Я вижу тебя днем.

– Наверное, вы, девчонки, классно проводите время, – сказал Владимир. – Она всегда приходит домой в таком прекрасном настроении. Не знай я ее так хорошо, то подумал бы, что она завела какой-то бурный роман. – Он рассмеялся, как мужчина, которому сама мысль об интрижке жены кажется восхитительно абсурдной.

Светлана откинула голову и тоже рассмеялась. Даже Гарольд хохотнул. Только Джейн и Александр сидели с каменными лицами. Оставшуюся часть обеда Джейн не проронила ни слова, только напивалась все больше и больше. Вскоре она заснула на диване, а остальные убирали со стола. На следующий день, когда Александр пришел домой, он застал трезвую и хмурую мать, ожидавшую сына в его комнате.

– Я отослала ее, – сказала она сыну, когда он вошел и бросил на пол пакет с библиотечными книгами и свою куртку, встав перед матерью со сложенными на груди руками.

– Ладно.

– Что ты делаешь, Александр? – тихо спросила она.

Он догадался, что она плакала.

– Не знаю, мама? А что делаешь ты?

– Александр…

– Что тебя тревожит?

– То, что я не слежу за своим сыном, – ответила она.

– И тебя это волнует?

– Не хочу, чтобы было слишком поздно, – произнесла она тонким взволнованным голосом. – Я знаю, это моя вина. В последнее время я не слишком… – Она замолчала. – Но что бы ни происходило в нашей семье, ей больше нельзя сюда приходить, если она хочет скрыть это от своего мужа.

– Будто ты скрываешь от своего то, чем занимаешься днем?

– Будто ему есть до этого дело, – возразила Джейн.

– Будто Владимиру есть до нее дело, – бросил Александр.

– Перестань! – воскликнула она. – Какой в этом смысл? Встряхнуть меня?

– Мама, я знаю, ты не поверишь, но это не имеет к тебе ни малейшего отношения.

– Александр, мне действительно в это очень трудно поверить, – с горечью сказала Джейн. – Ты, такой красивый парень, говоришь мне, что не смог найти себе молодую девушку взамен женщины почти моего возраста, к тому же моей подруги?

– Кто сказал, что не смог? И могла бы эта школьница отучить тебя от выпивки?

– О, вижу, это все же имеет ко мне какое-то отношение! – Она так и не поднялась с дивана, пока Александр стоял перед ней со скрещенными на груди руками. – Ты в это намерен превратить свою жизнь? Стать игрушкой для скучающих взрослых женщин?

Александр почувствовал, что выходит из себя, и стиснул зубы. Мать чересчур его раздражала.

– Отвечай! – громко потребовала она. – Ты этого хочешь?

– Чего? – так же громко произнес он. – Тебе кажется, у меня много более привлекательных вариантов? Что в этом тебе кажется таким отталкивающим?

– Не забывайся! – Джейн подскочила. – Я все же твоя мать!

– Тогда поступай как моя мать! – прокричал он.

– Я заботилась о тебе!

– И посмотри, куда это нас завело. Баррингтоны обустраивают свою жизнь в Ленинграде, а ты тратишь на водку половину папиного заработка, и тебе все мало. Ты продала украшения, продала книги, шелк и белье. Что осталось, мама? Что еще ты можешь продать?

Впервые в жизни Джейн отвесила Александру пощечину. Он понимал, что заслужил ее, но не смог сдержаться:

– Мама, ты хочешь предложить мне решение. Хочешь сказать мне, что делать, после того как месяцами не разговаривала со мной. Оставь, я не стану слушать. Тебе придется стать лучше. – Он помолчал. – Перестань пить.

– Сейчас я трезвая.

– Тогда давай завтра поговорим.

Но назавтра она напилась.

Возобновились занятия в школе. Александр познакомился с девочкой по имени Надя. Однажды Светлана встретила его у дверей школы. Он смеялся вместе с Надей. Извинившись перед ней, Александр пошел со Светланой по улице.

– Александр, я хочу поговорить с тобой. – Они дошли до небольшого сквера и сели на скамейку под осенними деревьями. – Твоя мать знает, верно?

– Да. – Он откашлялся. – Послушай… так или иначе, нам надо расстаться.

– Расстаться?

Она произнесла это слово так, будто оно ни разу не приходило ей на ум.

Он с удивлением взглянул на нее.

– Нет, не надо! – воскликнула она. – Ради чего?

– Светлана…

– Александр, неужели не понимаешь? – Она задрожала и взяла его за руку. – Это просто испытание для нас.

Он отнял свою руку:

– Это испытание, которое мне не выдержать. Не знаю, о чем ты думала. Я школьник. Мне шестнадцать. Ты замужняя женщина тридцати девяти лет. Сколько, по-твоему, это могло продолжаться?

– Когда мы начинали, – хриплым голосом произнесла она, – я не думала об этом.

– Ладно.

– Но теперь…

Он опустил глаза.

– Ох, Света…

Она встала со скамейки. Хриплый всхлип, вырвавшийся из ее груди, обжег Александру легкие, словно он вдохнул в себя ее несчастную одержимость им.

– Разумеется. Я нелепа. – Она ловила ртом воздух. – Ты прав. Конечно. – Она попыталась улыбнуться. – Может быть, в последний раз? – прошептала она. – В память о старых временах? Чтобы по-человечески попрощаться?

Вместо ответа Александр опустил голову.

Отступив от него на шаг, она взяла себя в руки и произнесла как можно более спокойно:

– Александр, идя по жизни, помни о том, что у тебя есть удивительный дар. Не расточай его понапрасну, не раздавай бездумно, не принимай как должное. Это твое оружие, которое будет с тобой до конца твоих дней.

Больше они не виделись. Александр записался в другую библиотеку. Владимир и Светлана перестали у них бывать. Поначалу Гарольд интересовался, почему они больше не приходят, но вскоре забыл о них. Александр знал, что отец с его неустроенной внутренней жизнью вряд ли стал бы беспокоиться, почему не видит больше людей, которые ему не очень-то нравились.

Наступила зима. 1935 год сменился 1936-м. Они с отцом встретили Новый год вдвоем. Пошли в местную пивную, где отец заказал Александру стакан водки и попытался поговорить с ним. Их разговор вышел кратким и вымученным. Гарольд Баррингтон, будучи по-своему разумным и дерзким, не обращал внимания на сына и жену. Александр не понимал тот мир, в котором жил отец, и не мог понять, даже если бы мог. Он знал, что отец хотел бы, чтобы сын был на его стороне, понимал его, верил в него, как верил в детстве. Но Александр был уже не способен на это. Время идеализма прошло. Осталась только жизнь.

Утрата одной комнаты, 1936 год

Ну сколько можно было терпеть все это?

Одним темным январским утром в субботу на их пороге появился невысокий человек из домоуправления в компании еще двоих с чемоданами и помахал бумажкой, извещающей Баррингтонов, что они должны освободить одну из своих комнат для другой семьи. У Гарольда не было сил спорить. Джейн была пьяна и не возражала. Только Александр попытался возразить. Но это было бесполезно. Жаловаться было некому.

– Не говорите, что это несправедливо, – сказал Александру ухмыляющийся домоуправ. – У вас на троих две прекрасные комнаты. Их двое, и у них нет жилья. Она беременна. Где ваш социалистический дух, товарищ, будущий комсомолец?

Александр с Гарольдом перенесли кровать Александра, его маленький комод, книжный стеллаж и вещи. Александр поставил свою кровать у окна, а комодом и стеллажом сердито отгородился от родителей. Когда отец спросил, расстроен ли Александр, тот огрызнулся:

– Я мечтал в шестнадцать лет жить с вами в одной комнате. Я знаю, вы тоже не нуждаетесь в личном пространстве.

Они говорили по-английски, используя слово, которого не было в русском языке и обозначало личное пространство.

Проснувшись на следующее утро, Джейн пожелала узнать, что делает Александр в их комнате. Было воскресенье.

– Я здесь навеки поселился, – сказал Александр и вышел.

Он сел на поезд до Петергофа и один гулял по парку, смущенный и сердитый.

Чувство, сопровождавшее Александра в его юной жизни, что он пришел на эту землю для чего-то особенного, не покинуло его, но растворилось внутри его, заполнило его кровеносные сосуды. Оно больше не пульсировало в его теле. Александр теперь не знал, к чему нужно стремиться, его переполняло отчаяние.

«Я мог бы пережить это, если бы только продолжал считать, что после детства, после юности что-то в этой жизни будет моим, то, что я смогу сделать своими руками, и, совершив это, я сказал бы: я сделал это со своей жизнью. Я сделал свою жизнь такой».

Надежда.

Она покинула Александра в то ясное солнечное воскресенье, и пропала его целеустремленность.

Конец, 1936 год

Гарольд перестал приносить в дом водку.

– Папа, а ты не думаешь, что мама сможет доставать водку другими путями?

– На что? У нее нет денег.

Александр не сказал отцу о тысячах американских долларов, привезенных из Америки и припрятанных ею.

– Перестаньте говорить обо мне так, словно меня здесь нет! – прокричала Джейн.

Они с удивлением посмотрели на нее. Впоследствии Джейн стала красть деньги из карманов Гарольда и покупать на них водку. Гарольду пришлось держать деньги вне дома. Потом Джейн застукали в чужой комнате, где она рылась в вещах людей, успев захмелеть от найденных ею французских духов.

Александр опасался, что следующим естественным шагом матери будет растрачивание на выпивку денег, привезенных из Америки. Это прекратится, лишь когда кончатся все деньги. Сначала советские рубли, накопленные ею на службе в Москве, затем американские доллары. Мать вполне может за год потратить все свои доллары на водку, покупая ее на черном рынке. Она потратит деньги, и что потом?

Без этих денег он пропадет.

Александру надо было, чтобы мать какое-то время продержалась в трезвом состоянии, разрешив ему спрятать деньги вне дома. Он знал: если она обнаружит, что он взял их без ее разрешения, то впадет в истерику и Гарольд узнает о ее предательстве. Если Гарольд узнает, что его жена не доверяла ему с момента их отъезда из Соединенных Штатов, не доверяла, когда любила и уважала его, не верила в его устремления, идеалы и мечты, которые, как он считал, она разделяла с ним с самого начала, – если он об этом узнает, то, как чувствовал Александр, не оправится. А он не хотел отвечать за будущее отца, он хотел лишь иметь деньги, которые помогли бы ему устроить собственное будущее. Этого же хотела его трезвая мать. Он знал об этом. В трезвом состоянии она позволит ему спрятать деньги. Весь фокус заключался в том, чтобы привести ее в трезвое состояние.

Как-то Александр промучился два выходных дня, пытаясь удержать мать от выпивки. Она в приступе ярости осыпала его бранью и изливала на него свою желчь. В конце концов даже Гарольд не выдержал:

– Ради бога, дай ей выпить и скажи, чтобы заткнулась!

Но Александр не дал ей выпить. Он сидел рядом с ней, вслух читал ей Диккенса по-английски, Пушкина по-русски. Он читал ей самые смешные рассказы Зощенко. Он кормил ее супом с хлебом, угощал кофе. Он клал ей на голову мокрые холодные полотенца, но она продолжала ругаться. В один из спокойных моментов Гарольд спросил у Александра:

– Что она имела в виду, говоря о тебе и Светлане?

– Папа, разве ты до сих пор не понял, что нельзя слушать ее бред?

– Да-да, конечно, – в задумчивости пробормотал Гарольд, отходя от Александра, хотя и недалеко, потому что в узкой комнате идти было некуда.

В понедельник, пока отец был на работе, Александр пораньше ушел из школы и весь день уговаривал мрачную и жалкую трезвую мать спрятать ее деньги в надежном месте. Александр пытался объяснить ей, сначала терпеливо и спокойно, а затем нетерпеливо и с криками, что если, упаси бог, с ними что-нибудь случится и их арестуют…

– Не говори чепухи, Александр! Зачем им нас арестовывать? Мы советские люди. Мы живем небогато, но мы и не должны жить лучше других русских. Мы приехали сюда разделить их судьбу.

– И мы делаем это достойно, – сказал Александр. – Мама, подумай сама. Что, по-твоему, случилось с другими иностранцами, жившими с нами в Москве? – Он помолчал, и мать задумалась. – Даже если я ошибаюсь, нам не повредит проявить предусмотрительность и спрятать деньги. Так сколько денег осталось?

Немного подумав, Джейн сказала, что не знает. Она разрешила Александру пересчитать деньги. Там было десять тысяч долларов и четыре тысячи рублей.

– Сколько долларов ты привезла с собой из Америки?

– Не знаю. Может быть, семнадцать тысяч. Может быть, двадцать.

– О-о, мама!

– Что такое? Часть этих денег ушла на покупку апельсинов и молока в Москве, или ты уже забыл?

– Не забыл, – усталым голосом ответил Александр.

Интересно, сколько ушло на апельсины и молоко? Пятьдесят долларов? Сто?

Джейн, куря и наблюдая за Александром, прищурила глаза:

– Если я разрешу тебе спрятать деньги, ты позволишь мне в знак благодарности выпить стопочку?

– Да. Только одну.

– Конечно. Все, что мне надо, – это маленькая стопочка. Знаешь, когда я трезвая, то чувствую себя гораздо лучше. Всего пара глотков в этом взвинченном состоянии не помешает мне остаться трезвой. Понимаешь?

Он хотел спросить мать, до какой степени наивным она его считает, но промолчал.

– Хорошо, – сказала Джейн. – Давай с этим покончим. Где ты намерен спрятать деньги?

Александр предложил вклеить деньги в задний переплет книги, достав одну из добротных материнских книг в твердом переплете и наглядно объяснив свою идею.

– Если отец обнаружит, он ни за что тебе не простит.

– Это будет дополнением к списку вещей, которых он мне не простит. Давай, мама. Мне пора в школу. Когда книга будет готова, я отнесу ее в библиотеку.

Джейн уставилась на книгу, предложенную Александром. Это был ее старый экземпляр «„Медного всадника“ и других поэм» Пушкина.

– Почему бы не вклеить деньги в Библию, привезенную из дома?

– Потому что, если в ленинградской библиотеке обнаружат книгу Пушкина, это никого не насторожит. А вот Библия на английском языке в русской библиотеке может и насторожить. – Он улыбнулся. – Разве нет?

Джейн улыбнулась в ответ:

– Александр, прости, что доставляю вам неприятности. – (Он опустил голову.) – Не хочу больше говорить об этом с твоим отцом, поскольку у него уже не хватает терпения, но у меня в семейной жизни масса проблем.

– Мы знаем. Мы заметили. – Она обняла сына, и Александр похлопал ее по спине. – Ш-ш-ш. Все в порядке.

– Эти деньги, Александр, – подняв на него взгляд, сказала Джейн, – думаешь, они тебе помогут?

– Не знаю. Лучше иметь их, чем не иметь.

Он взял с собой книгу и после занятий зашел в Ленинградскую публичную библиотеку. В заднем помещении пушкинского отдела, где в несколько рядов стояли стеллажи, Александр нашел место на нижней полке и поставил свою книгу между двумя научного вида томами, которые не перерегистрировались с 1927 года. Он подумал, что это хорошая гарантия того, что его книгу тоже не станут перерегистрировать. Но все же место не казалось ему вполне надежным. Жаль, что не нашлось тайника получше.

Когда в тот вечер Александр вернулся домой, мать была снова пьяна, никак не проявляя своей привязанности к сыну, смешанной с раскаянием, которое он видел в ее глазах утром. Он молча поел с отцом, слушая радио.

– В школе все хорошо?

– Да. Отлично, папа.

– У тебя есть друзья?

– Конечно.

– Среди девочек тоже есть друзья?

Отец пытался завязать разговор.

– Да, среди девочек тоже.

Отец откашлялся:

– Красивые русские девочки?

Улыбнувшись, Александр спросил:

– По сравнению с кем?

– Красивым русским девочкам нравится мой мальчик? – осторожно спросил Гарольд и улыбнулся.

Александр пожал плечами:

– Да, я им нравлюсь.

– Помню, как вы с Тедди тусовались с той девочкой, как там ее?

– Белинда.

– Да! Белинда. Она была симпатичная.

– Папа, нам было по восемь, – рассмеялся Александр. – Да, она была симпатичной для восьмилетней девчонки.

– Как же она была в тебя влюблена!

– А как был влюблен в нее Тедди.

– К этому сводятся все взаимоотношения людей на земле Господа.

Они вышли в пивную.

– Я немного скучаю по нашему дому в Баррингтоне, – признался Гарольд Александру. – Но лишь потому, что я не жил достаточно долго в других условиях. Так долго, чтобы мое сознание изменилось и я стал личностью, которой мне надлежит быть.

– Ты жил в новых условиях достаточно долго. Вот почему ты скучаешь по Баррингтону.

– Нет. Знаешь, что я думаю, сын? Думаю, здесь это так хорошо не работает, потому что мы в России. Полагаю, в Америке коммунизм был бы более успешным. – Он просительно улыбнулся Александру. – Ты не согласен?

– О-о, папа, ради бога!

Гарольд не хотел больше об этом говорить.

– Не важно. Схожу ненадолго к Лео. Хочешь пойти со мной?

Альтернатива была: либо вернуться домой в комнату со спящей в полуобморочном состоянии матерью, либо сидеть в прокуренной комнате с друзьями-коммунистами отца, толкующими неясные места из «Капитала».

Александру хотелось побыть с отцом, но наедине. Он вернулся домой к матери. Ему хотелось побыть наедине с кем-нибудь.

На следующее утро, когда Гарольд и Александр готовились начать новый день, Джейн, не до конца протрезвев после вчерашнего вечера, взяла Александра за руку:

– Задержись, сынок, мне надо поговорить с тобой.

После ухода Гарольда Джейн торопливо проговорила:

– Собери свои вещи. Где та книга? Надо сбегать и принести ее.

– Для чего?

– Мы с тобой едем в Москву.

– В Москву?

– Да. Мы доберемся туда к вечеру. Завтра с утра я отвезу тебя в консульство. Ты останешься там, пока они не свяжутся с Государственным департаментом в Вашингтоне. А потом тебя отправят домой.

– Что?

– Александр, да. Я позабочусь о твоем отце.

– Ты не в состоянии позаботиться даже о себе.

– Не беспокойся обо мне, – сказала Джейн. – Моя судьба предрешена. А у тебя все еще впереди. Позаботься о себе. Твой отец ходит на собрания. Он думает, что, играя со взрослыми, избежит наказания. Но у них есть его номер. И мой номер у них тоже есть. А у тебя, Александр, номера нет. Я должна отправить тебя отсюда.

– Я не поеду без тебя или папы.

– Разумеется, поедешь. Твоему отцу и мне никогда не разрешат вернуться. Но ты вполне сможешь вернуться домой. Я знаю, в Америке сейчас трудно, работы не хватает, но ты будешь свободным, у тебя вся жизнь впереди, так что поедем. И перестань спорить! Я твоя мама. Я знаю, что делаю.

– Мама, ты везешь меня в Москву, чтобы сдать американцам?

– Да. До окончания школы за тобой присмотрит тетя Эстер. Государственный департамент договорится, чтобы она встретила твой корабль в Бостоне. Тебе всего шестнадцать, Александр, консульство тебе не откажет.

В свое время Александр был очень близок с сестрой своего отца. Она обожала его, но жестоко ругалась с Гарольдом по поводу сомнительного будущего Александра в Советском Союзе, и с тех пор они не разговаривали и не переписывались.

– Мама, есть два момента. Когда мне исполнилось шестнадцать, меня поставили на воинский учет. Помнишь? Воинская обязанность. Таким образом я стал советским гражданином. У меня есть паспорт, доказывающий это.

– Консульство не обязано об этом знать.

– Знать об этом – их дело. Но второй момент… – Александр замолчал. – Я не могу уехать, не попрощавшись с отцом.

– Напиши ему письмо.

Поезд шел долго. У Александра было двенадцать часов, чтобы подумать. Непонятно было, как удалось матери за все это время обойтись без выпивки. Когда они прибыли на Ленинградский вокзал в Москве, у нее сильно дрожали руки. Была ночь, они устали и были голодны. Им негде было спать и нечего было есть. В конце апреля стояла теплая погода, и они поспали на скамейке в парке Горького. Александр со сладкой тоской вспоминал, как они с друзьями играли в этом парке в хоккей на льду.

– Мне нужно выпить, Александр, – прошептала Джейн. – Надо выпить, чтобы снять напряжение. Побудь здесь, я скоро вернусь.

– Мама, – сказал Александр, крепко удерживая ее за руку, – если ты уйдешь, я вернусь на вокзал и сяду на ближайший поезд до Ленинграда.

Глубоко вздохнув, Джейн пододвинулась к Александру, указывая на свои колени:

– Ложись, сынок. Поспи немного. Завтра у нас долгий день.

Александр положил голову на плечо матери и вскоре заснул.

На следующее утро им пришлось ждать около часа у ворот консульства, прежде чем к ним вышел человек и сказал, что они не могут войти. Джейн назвала свое имя и показала письмо с изложением ситуации сына. Они с тревогой ожидали еще два часа, наконец появился охранник и сообщил, что консул не в состоянии им помочь. Джейн умоляла, чтобы ее впустили всего на пять минут. Охранник покачал головой, говоря, что ничего не может сделать. Александру пришлось сдерживать мать. В конечном итоге он отвел ее в сторону и вернулся, чтобы поговорить с охранником. Тот извинился и сказал по-английски:

– Мне жаль. Если хотите знать, они изучали ваш вопрос. Но дело вашего отца и вашей матери было отослано назад в Государственный департамент в Вашингтоне. – Он помолчал. – Ваше тоже. Будучи советским гражданином, вы перестаете быть под нашей юрисдикцией. Они ничего больше не могут сделать.

– А как на счет политического убежища?

– На каком основании? Знаете, сколько советских людей приходит сюда, прося политического убежища? Каждый день – десятки. По понедельникам – около сотни. Мы находимся здесь по приглашению советского правительства. И мы хотим поддерживать связи с советским обществом. Начни мы принимать ваших людей, долго ли нам разрешат здесь оставаться? Вы стали бы последним. Как раз на прошлой неделе мы смягчились и пропустили к нам овдовевшего русского отца с двумя маленькими детьми. У отца были родственники в Соединенных Штатах, и он сказал, что найдет работу. У него была востребованная специальность электрика. Однако разразился дипломатический скандал. Нам пришлось ему отказать. – Охранник помолчал. – Вы не электрик, нет?

– Нет, – ответил Александр. – Но я американский гражданин.

Охранник покачал головой:

– Но вы же знаете, что в армии нельзя служить двум начальникам.

Александр знал, но попытался еще раз:

– У меня есть родственники в Америке. Я буду жить у них. И я могу работать. Я буду шофером такси. Я могу продавать что-нибудь на углу улицы. Могу стать фермером. Могу валить деревья. Буду делать все, что потребуется.

– Дело не в вас. – Охранник понизил голос. – Дело в ваших родителях. Они слишком заметны, чтобы вовлекать в это консульство. Приехав сюда, они подняли чересчур много шума. Хотели, чтобы все о них узнали. Вашим родителям следовало дважды подумать, прежде чем отказываться от гражданства США. Зачем было спешить? Сначала нужно было увериться в правильности решения.

– Мой отец был уверен, – сказал Александр.

Поездка из Москвы заняла столько же времени, что и поездка в Москву. Почему же по ощущениям она длилась в десять раз дольше? Мать молчала. За окном тянулись плоские унылые поля.

Джейн откашлялась:

– Я отчаянно хотела родить ребенка. Ты появился только через десять лет, после четырех выкидышей. В год твоего рождения в Бостон ворвалась эпидемия испанки, от которой умерли тысячи людей, включая мою сестру, родителей и брата твоего отца и многих наших близких друзей. Все наши знакомые кого-то потеряли. Я пошла к врачу на прием, потому что плохо себя чувствовала, с ужасом думая, что, возможно, у меня этот ужасный грипп. Врач сказал, что я беременна. Я сказала: как это возможно, мы заболеем, мы отказались от семейного наследства, мы разорены, где мы будем жить, как нам сохранить здоровье, а врач взглянул на меня и сказал: «Ребенок сам принесет свою еду». – Она взяла Александра за руку, и он не отнял руки. – Ты, сынок, ты принес собственную еду. Мы с Гарольдом это почувствовали. Когда ты родился, Александр, когда ты родился, была поздняя ночь, и ты явился так неожиданно, что не было времени ехать в больницу. Приехал врач и принял тебя в нашей кровати, говоря, что ты, похоже, очень торопишься начать жить. Ты был самым крупным младенцем в его практике, и я до сих пор помню, что, когда мы сказали ему, что назовем тебя Энтони Александр в честь прадеда, он поднял тебя, такого красного и темноволосого, и воскликнул: «Александр Великий!» Потому что ты был таким большим, понимаешь? – Джейн помолчала. – Ты был таким красивым мальчиком, – прошептала она.

Александр отнял свою руку и отвернулся к окну.

– Мы возлагали на тебя необычайные надежды. О каком только будущем для тебя мы не мечтали, прогуливаясь по Бостонскому пирсу с тобой в коляске. Все пожилые леди останавливались поглядеть на ребенка с черными волосами и блестящими глазами.

Мимо окон пролетали унылые поля.

– Спроси своего отца, спроси его, когда представится случай, было ли все это в его мечтах о судьбе единственного сына.

– Просто я не принес достаточно еды, да, мама? – произнес Александр, у которого были такие черные волосы и такие блестящие глаза.

Глава 10

Призраки острова Эллис, 1943 год

В жизни и работе на острове Эллис было что-то неоспоримо утешительное. Мир Татьяны был таким маленьким, таким замкнутым и таким наполненным, что ей не было нужды воображать другую жизнь, переноситься в мыслях в Нью-Йорк, в реальную Америку, или возвращаться в воспоминаниях в Ленинград, к Александру. Она уже так долго прожила со своим младенцем на острове Эллис в маленькой комнате с большим белым окном, засыпая на узкой кровати на белом постельном белье, надевая единственный комплект белой одежды и скромные туфли, так долго жила она в этой комнате с Энтони и своим черным рюкзаком, что ей не было нужды представлять себе невозможную жизнь в Америке без Александра.

Отчаянно пытаясь отделаться от этого черного рюкзака, она частенько тосковала по своим шумным родным, по хаосу их споров, по музыке громогласных выпивох, по запаху сигаретного дыма. Она тосковала по своему невыносимому брату, по сестре, по неопрятной матери, по грубому отцу и по бабушке и дедушке, которых боготворила. Она тосковала по ним так, как тосковала по хлебу во время блокады. Татьяне хотелось, чтобы они на самом деле шли вместе с ней по коридорам госпиталя, так как постоянно чувствовала их присутствие, молчаливые призраки рядом с ней, беспомощные перед его кричащим призраком, который тоже был рядом.

В течение дня она носила на руках своего мальчика, бинтовала и кормила раненых, оставляя собственные кровоточащие раны до ночи, когда вылизывала и лечила их, вспоминая сосны, и рыбу, и реку, и топор, и лес, и костер, и чернику, и сигаретный дым, и громкий мужской смех.

Невозможно было ходить по пустым коридорам Эллис-Айленд-Три, не слыша миллионов шагов людей, ходивших по этому полу в черную и белую клетку до Татьяны. Когда она осмеливалась перейти по короткому мостику в Большой зал на Эллис-Айленд-Один, ощущение усиливалось, потому что, в отличие от Эллис-Айленд-Три, где продолжалась жизнь, Эллис-Айленд-Один был заброшен. Все, что осталось в готическом здании, на лестницах, в коридорах, серых пыльных комнатах, было призраком прошлого – тех людей, прибывших сюда раньше, начиная с 1894 года, прибывавших по семь раз в сутки на грузовых судах, которые пришвартовывались в Касл-Гарден, или тех, кто, спустившись по сходням и попадая прямо в Зал иммиграции, затем тащился вверх по лестнице в Большой зал, вцепившись в свои сумки и баулы и прижимая к себе детей, поправляя головные уборы. Эти люди оставили в Старом Свете все: матерей и отцов, мужей, братьев и сестер, обещая, что пошлют за ними, либо ничего не обещая. Пять тысяч в день, восемьдесят тысяч в месяц, восемь миллионов в год, двадцать миллионов с 1892 по 1924 год – без виз, без документов, без денег, только в одежде, которая была на них, и с полезными навыками, которыми они обладали: плотники, швеи, повара, слесари, каменщики, продавцы.

«Мама хорошо устроилась бы здесь со своим шитьем. Папа занимался бы водопроводными трубами, Паша удил бы рыбу. Ну а Даша присматривала бы за сыном Александра, пока я работаю. Каким бы ироничным и печальным это ни казалось, она делала бы это».

Люди приезжали с детьми, никто не оставлял детей на родине, ибо ради детей они приезжали, желая подарить им здания Америки, улицы, времена года, Нью-Йорк. Нью-Йорк, стоящий на той стороне бухты, такой близкий и все же невероятно далекий для тех, кому предстояло пройти иммиграционный контроль и медицинский осмотр, прежде чем ступить на остров Манхэттен. Многие были больны, как Татьяна, и даже еще серьезнее. Сочетание заразных заболеваний, незнания языка и отсутствия полезных рабочих навыков подчас вынуждало врачей и чиновников Службы иммиграции и натурализации отказывать иммигрантам. Таких было не много, несколько человек в день. Пожилые родители могли быть разлучены со взрослыми детьми. Мужья могли быть разлучены с женами.

«Как разлучили и меня. И вот я осталась одна».

Угроза неудачи, страх возвращения, жгучее желание быть допущенным были так сильны, что оставались на стенах и полах, проникая в каменную кладку между разбитыми оконными стеклами, и вся отчаянная надежда эхом отдавалась от стен, передаваясь Татьяне, пока она шла с Энтони на руках по коридорам, выложенным плиткой в елочку.

После принятия закона об ограничении иммиграции в 1924 году остров Эллис перестал быть центром иммиграции в Соединенные Штаты. Тем не менее суда с иммигрантами продолжали приходить каждый день, потом раз в неделю, потом раз в месяц. Прием на острове Эллис сократился с миллионов до тысяч в год, потом до сотен. Большинство людей прибывало в порт Нью-Йорка с визами на руках. Иммигрантов без виз теперь на законных основаниях могли отправить домой, и зачастую так и делали, поэтому все меньше и меньше людей рисковало совершать опасное судьбоносное путешествие, грозившее отправкой домой из порта назначения. Но все же в год перед войной 748 человек без документов и без денег тайно прибыли в Нью-Йорк, спрятавшись среди ящиков с помидорами.

Их не отправили назад.

Как раз когда начались разговоры о закрытии ставшего практически ненужным острова Эллис, разразилась Вторая мировая война, и неожиданно в 1939, 1940 и 1941 годах остров Эллис стал использоваться в качестве госпиталя для беженцев и безбилетных пассажиров. Когда Америка вступила в войну, пленных и раненых немцев и итальянцев доставляли сюда из района боевых действий в Атлантике и содержали под стражей.

В этот период на остров Эллис прибыла и Татьяна.

Она чувствовала себя нужной. Никто не хотел работать на Эллисе, даже Викки, интуитивно понимающая, что ее изумительный природный талант к флирту в основном тратится понапрасну на раненых иностранцев, которые вернутся к себе на родину или будут работать на американских фермах батраками. Викки с неудовольствием выполняла свои обязанности на Эллисе, предпочитая больницу Нью-Йоркского университета, где раненые, если не умирали, могли доставить удовольствие Викки, привлекательной девушке, в среднесрочной перспективе.

Раненых немцев продолжали понемногу привозить на остров Эллис, и они продолжали выздоравливать. Итальянцы разговаривали даже перед смертью, говорили на языке, которого Татьяна не понимала, но говорили с модуляцией голоса, с пылом и яростью, которые она понимала. Они заливались искренним смехом, издавали гортанные крики, хватались за нее цепкими пальцами, когда их несли с корабля, всматривались в ее лицо, бормоча слова надежды на выживание, слова благодарности. А иногда перед смертью, когда им мало было держать ее за руку и если у них не было никакой инфекции, она приносила им своего мальчика и клала им на грудь. Они обнимали тельце спящего ребенка своими натруженными войной руками и затихали.

Она жалела, что не может принести спящего сына Александру.

Что-то в самой замкнутой природе острова Эллис успокаивало ее. Она не тяготилась тем, что постоянно находится с Энтони в небольшой комнате с белеными стенами, с чистым постельным бельем. Она могла три раза в день питаться в столовой, экономя при этом на порциях мяса и масла. Она нянчилась с сыном, наслаждаясь его плотным тельцем, его здоровьем и исходившим от него светом.

Однажды на исходе лета Эдвард и Викки пригласили ее в столовую, поставили перед ней чашку кофе и попытались уговорить ее переехать в Нью-Йорк. Они рассказали ей, что во время войны в Нью-Йорке кипит жизнь: открыты ночные клубы, устраиваются вечеринки, продается одежда и обувь, и, может быть, ей удастся снять небольшую квартирку с кухней, и, может быть, у нее будет своя комната, а у Энтони – своя. Может быть, может быть…

За тысячи миль отсюда шла война. За тысячи миль отсюда была река Кама, были Уральские горы, которые все видели и все знали. И галактики. Они знали. Они светили своими полночными лучами в окно Татьяны на острове Эллис, шепча ей: продолжай. Давай поплачем. А ты живи.

До Татьяны доносились отголоски чьих-то разговоров, ей казались знакомыми коридоры, белые простыни, запах соли, складки мантии на спине статуи Свободы, ночной воздух, мерцающие огни города мечты на том берегу бухты. Татьяна уже и так жила на острове мечты, и Нью-Йорк не мог ей дать того, что ей было нужно.

Костер погас. На поляне темно, и они сидят на холодном одеяле. Александр расставил ноги, и Татьяна прижимается спиной к его груди. Он обхватил ее руками. Оба молча смотрят в небо.

– Таня, ты видишь звезды? – шепчет Александр, целуя ее в голову.

– Конечно.

– Хочешь заняться любовью прямо здесь? Пусть они смотрят на нас, чтобы никогда не забыли.

– Шура… – У нее тихий печальный голос. – Они уже видели нас. Они знают. Смотри, видишь то созвездие наверху справа? Видишь, как скопление звезд внизу образует улыбку? Они нам улыбаются. – Она молчит. – Я много раз видела их, глядя поверх твоей головы.

– Да, – произносит Александр, плотнее закутывая ее в одеяло. – Думаю, это созвездие Персея, греческого героя…

– Я знаю, кто такой Персей. – Она кивает. – В детстве я очень увлекалась греческими мифами. – Она прижимается к нему. – Мне нравится, что Персей улыбается нам, когда ты занимаешься со мной любовью.

– Ты знаешь, что желтые звезды в созвездии Персея могут скоро взорваться, но голубые, самые большие, самые яркие…

– Они называются новыми звездами.

– Да, они сияют, становятся все ярче, взрываются и гаснут. Посмотри, Тата, как много голубых звезд окружает улыбку.

– Я вижу.

– Ты слышишь звездный ветер?

– Я слышу шелест.

– Ты слышишь, как звездный ветер доносит с небес шепот, прямо из Античности… в вечность…

– Что он шепчет?

– Татьяна… Татьяна… Та… тьяна…

– Пожалуйста, перестань.

– Ты это запомнишь? Где бы ты ни оказалась, посмотри в небо, найди там созвездие Персея, найди эту улыбку и послушай, как галактический ветер шепчет твое имя, и ты поймешь, что это я зову тебя… зову тебя вернуться в Лазарево.

Татьяна вытирает лицо о рукав Александра и говорит:

– Тебе не придется звать меня, солдат. Я никуда отсюда не уеду.

Глава 11

Бейсбол в Центральном парке, 1943 год

Миновал июль, и август, и сентябрь. Семь месяцев прошло, как она уехала из Советского Союза. Татьяна оставалась на Эллисе, ни разу не отважившись пересечь бухту, пока наконец однажды в субботу Эдвард и Викки едва ли не силой усадили ее с Энтони на паром и все вместе отправились в Нью-Йорк. Не слушая возражения Татьяны («У меня нет коляски для Энтони»), Викки купила в магазине подержанных товаров коляску за четыре доллара:

– Это не для тебя. Это для ребенка. Нельзя отказываться от подарка ребенку.

Татьяна не отказывалась. Она часто жалела, что у сына мало одежды, мало игрушек, что нет коляски для прогулок. В том же магазине Татьяна купила Энтони две погремушки и плюшевого мишку, хотя ему больше понравились бумажные упаковочные пакеты.

– Эдвард, что скажет твоя жена, узнав, что ты слоняешься по веселому Нью-Йорку не с одной, а даже с двумя медсестрами? – с ухмылкой спросила Викки.

– Она выцарапает глаза девице, которая расскажет ей об этом.

– Мой рот на замке. А ты, Таня?

– Я не говорю по-английски, – ответила Татьяна, и все рассмеялись.

– Не могу поверить, что эта девушка ни разу не была в Нью-Йорке. Таня, как тебе удается не посещать Службу иммиграции? Разве ты не обязана беседовать с ними раз в несколько недель?

С благодарностью глядя на Эдварда, Татьяна сказала:

– Меня навещает клерк из Министерства юстиции.

– Но три месяца! Разве тебе не хотелось съездить в Нью-Йорк и увидеть самой, из-за чего вся эта суета?

– Я занята работой.

– Занята уходом за ребенком, – вставила Викки. – Он славный малыш. Скоро не будет влезать в коляску. По-моему, он очень крупный для своего возраста. Это все молоко.

Она взглянула на полную грудь Татьяны и громко кашлянула.

– Не знаю, – с гордостью глядя на Энтони, сказала Татьяна. – Я не знаю, какие бывают мальчики его возраста.

– Уж поверь мне, он огромный. Когда ты придешь к нам на обед? Может быть, завтра? Не хочу больше слышать от бабули о моем разводе. Знаешь, это официально. Я разведена. А моя бабушка за каждым воскресным обедом сетует, что ни один мужчина меня больше не захочет – разведенную женщину. – Викки закатила глаза.

– Викки, почему ты не хочешь доказать ей, что она не права? – спросил Эдвард, а Татьяна подавила смешок.

– Меня интересует лишь один мужчина. Крис Пандольфи.

Татьяна фыркнула. Эдвард улыбнулся:

– Наша Таня не очень любит Криса. Да, Таня?

– Почему? – спросила Викки.

– Потому что он называет меня медсестра Баттеркап. Мне кажется, он насмехается надо мной. Что такое баттеркап?

Покачав головой и улыбнувшись, Эдвард положил ладонь на спину Татьяны и сказал:

– Это счастливый желтый цветок, лютик.

Викки стала рассказывать, что Крис повезет ее на Кейп-Код на День благодарения и что она нашла себе потрясающее платье из шифона для танцев в следующую субботу.

Рынок перед входом в Бэттери-парк кишел народом.

Татьяна, Викки и Эдвард везли спящего Энтони в коляске мимо рынка, по Черч-стрит, а затем повернули на Уолл-стрит и по Саут-стрит через рыбный рынок Фултона дошли до Чайна-тауна и Маленькой Италии. Эдвард и Викки сильно устали. Татьяна шла, завороженная высокими зданиями, толпами веселых, шумных и подвыпивших людей, уличными торговцами, предлагающими подсвечники, свечи, старые книги, яблоки, музыкантами на углах улиц, играющими на губных гармониках и аккордеонах. Она шла, не чуя под собой ног, едва касаясь ими тротуара. Ее поразили ведра с картофелем, горохом и капустой, стоящие на краю тротуара, персики, яблоки и виноград, запряженные лошадьми повозки, с которых продавалась одежда из хлопчатобумажных тканей и постельное белье. Открыв рот, она глазела на такси и машины, тысячи машин, двухэтажные автобусы, прислушивалась к постоянному лязгу надземки на Третьей и Второй авеню.

Они остановились у кофейни на Малберри-стрит. Викки с Эдвардом сразу опустились на стулья, стоящие на тротуаре. Татьяна продолжала стоять, держась за коляску. Она смотрела на невесту с женихом, которые на той стороне улицы спускались по ступеням церкви. Вокруг них было много народа. Новобрачные выглядели счастливыми.

– Знаешь, она на вид такая хрупкая, кажется, вот-вот свалится с ног, но взгляни на нее, Эдвард, она даже не запыхалась, – заметила Викки.

– А я вот потерял несколько фунтов. Со времени службы в армии не ходил так много пешком, – сказал Эдвард.

Выходит, Эдвард – военный.

– Эдвард, ты каждый день столько же проходишь по госпиталю во время обходов, – заметила Татьяна, продолжая смотреть на пару у церкви. – Но ваш Нью-Йорк – это нечто.

– А как по сравнению с Советским Союзом? – поинтересовалась Викки.

– Выигрывает, – ответила Татьяна.

– Как-нибудь расскажешь мне об этом. О-о, смотрите, персики! – воскликнула Викки. – Давайте купим.

– Нью-Йорк всегда такой? – спросила Татьяна, стараясь скрыть свое восхищение.

– О нет. Он такой из-за войны. Обычно он более оживленный.

Через две недели Татьяна с Энтони и Викки отправились в Центральный парк, чтобы посмотреть, как Эдвард играет в софтбол против чиновников из департамента здравоохранения, включая и Криса Пандольфи. Жена Эдварда не пришла. Он сказал, что она отдыхает.

Татьяна улыбалась прохожим и продавцам фруктовых киосков. Над головой носились птицы, вокруг кипела жизнь. Одной рукой она придерживала коляску с сыном, а другой трогала персики, говоря: «Да, эти спелые и сладко пахнут». Она собиралась в одно из воскресений поехать на Медвежью гору с Викки и Эдвардом, когда у Эдварда будет несколько галлонов бензина, а жена останется отдыхать дома. А это воскресенье Татьяна проводит в Центральном парке в Нью-Йорке, в Соединенных Штатах Америки, держа Энтони на руках. Светит яркое солнце. Эдвард играет в софтбол. Викки подскакивает при каждом ударе и каждом захвате. И Татьяне все это не снится.

Но где же мама Энтони? Что с ней случилось? Татьяна хочет, чтобы та девочка вернулась, та девочка, какой она была до 22 июня 1941 года, девочка, сидевшая на скамейке в белом платье с красными розами и евшая мороженое в тот день, когда началась война. Девочка, которая плавала с братом Пашей и читала летние дни напролет. Девочка, у которой вся жизнь была впереди. На освещенной солнцем улице перед ней стоит в парадной форме старший лейтенант Красной армии. Она могла бы не купить мороженое, могла бы сесть на предыдущий автобус, который помчался бы по городу в другом направлении, к другой жизни. Но только она непременно должна была купить мороженое. Такой она человек. И из-за этого мороженого теперь она здесь.

И вот Нью-Йорк военного времени с его кипучей суетой, и Викки с ее заразительным смехом, и Энтони с его слезами, и Эдвард с его мягким юмором – все это пыталось вернуть ту девочку. Все, что когда-то было у Татьяны впереди, ныне стало прошлым. Самое плохое и самое хорошее тоже. Она подняла веснушчатое лицо, услышав громкие крики Викки, улыбнулась и пошла купить кока-колы для друзей. Длинные белокурые волосы Татьяны были, как всегда, заплетены в косу. На ней был простой голубой сарафан, великоватый для нее, слишком длинный и широкий.

К ней подошел Эдвард, спрашивая разрешения подержать Энтони. Татьяна кивнула. Она низко наклонила голову, чтобы не видеть, как Эдвард держит сына Александра. Пусть древние руины останутся в Риме, где им и место, далеко от раннего вечера на Овечьем лугу с Викки и Эдвардом.

Она купила кока-колу, воду и немного клубники, и они медленно пошли к ее одеялу на траве. Татьяна молчала.

– Таня, взгляни, как он улыбается. – Эдвард рассмеялся. – Ничто не может сравниться с улыбкой младенца, да?

– Гм… – пробурчала Татьяна, не глядя на сына.

Она хорошо знала беззубую улыбку Энтони от уха до уха. Она видела ее в госпитале на Эллисе. Немецкие и итальянские солдаты обожали Энтони.

– Я купил что-то вкусненькое тебе и ему. Думаешь, ему еще рано есть клубнику?

– Да.

– Но посмотри, какая она аппетитная! Я купил много. Угощайся. Может, ты сумеешь как-нибудь ее приготовить?

– Сумею, – тихо произнесла Татьяна, а потом выпила воды. – Я умею делать джем, желе, консервировать ягоды целиком в сахаре, умею печь пироги с ягодами, могу заморозить их на зиму. Я королева консервирования фруктов.

– Таня, сколько существует способов приготовления черники?

– Ты удивишься.

– Я уже удивлен. Что ты варишь сейчас?

– Джем из черники.

– Мне нравится пенка с него.

– Иди сюда и попробуй.

Она подносит ложку к его рту и дает попробовать. Он облизывает губы:

– Мне нравится.

– Гм… – Она видит выражение его глаз. – Шура, нет! Мне надо закончить. Необходимо постоянно помешивать. Это для старушек на зиму.

– Таня…

– Шура…

Он обнимает ее за плечи:

– Я говорил, что черника мне до смерти надоела?

– Ты невозможен.

Глава 12

Разговоры со Слонько, 1943 год

– Майор!

Александр мгновенно открыл глаза. Он по-прежнему сидел на деревянном стуле в классной комнате, где проводили допрос, по-прежнему под охраной Иванова. Широкими шагами вошел сумрачный Слонько.

– Что ж, майор, похоже, вам пора прекращать эти игры.

– Это замечательно, – отозвался Александр. – У меня нет настроения играть.

– Майор!

– Почему все кричат? – Александр потер виски, его голова раскалывалась.

– Майор, вам знакома женщина по имени Татьяна Метанова?

Александру было трудно сохранять невозмутимость. Пришлось собрать волю в кулак. «Если я это переживу, – подумал он, – то переживу что угодно». Он не знал, стоит лгать или говорить правду. Слонько явно что-то затевает.

– Да, – ответил Александр.

– И кто она такая?

– Она была медсестрой в госпитале в Морозове.

– Была?

– Ну, меня ведь там больше нет, – спокойно произнес Александр.

– Оказывается, и ее там уже нет.

Это был не вопрос, и Александр промолчал.

– Она больше чем просто медсестра, не так ли, майор? – Слонько достал из кармана внутренний паспорт Александра. – Вот прямо здесь написано, что она ваша жена.

– Да, – произнес Александр.

В одной строчке вся его жизнь. Он взял себя в руки. Он знал, что Слонько не ограничится общим планом. Ему надо быть готовым.

– А где она в данный момент?

– Будь я всеведущим, знал бы это, – ответил Александр.

– Она у нас, – подавшись вперед, сказал Слонько. – Она у нас под стражей. – Он с удовлетворением рассмеялся. – Что вы думаете об этом, майор?

– Что я думаю об этом? – в упор глядя на Слонько, переспросил Александр. Сложив руки на груди, он ждал. – Можно мне закурить?

Ему дали папиросу.

Он зажег папиросу твердой рукой. Прежде чем кто-либо вновь заговорил, Александр решил, что Слонько блефует. Он решил поверить в то, что Слонько блефует. Только вчера Степанов сказал Александру, что Татьяна пропала, никто не может ее найти и люди Мехлиса в панике. И все же в предыдущих двух разговорах Слонько даже не упоминал об этом, словно ему об этом не было известно. И вдруг теперь он с важным видом вытаскивает из шляпы Татьяну. Он явно блефует. Если бы они задержали ее, Александра спросили бы о ней раньше. Слонько определенно сообщил бы, что они разыскивают ее и не могут найти. Но он ни слова не сказал о Дмитрии, о Сайерзе или о Татьяне.

И все же Александр был один, а Слонько – с тремя охранниками. Прямо в лицо Александру бил яркий свет, он чувствовал себя еле живым от слабости, недосыпания, психического истощения. У него болела рана на спине, ныло отягощенное волнениями сердце. Александр молчал, но усилия отнимали у него значительные ресурсы. Сколько ресурсов у него осталось? Когда его арестовали в 1936 году, он был полон сил и не ранен. Почему он тогда не встретил Слонько? Александр стиснул зубы и стал ждать.

– В данный момент вашу жену допрашивают…

– Кто-то, кроме вас? – поинтересовался Александр. – Удивительно, товарищ, что вы доверили такое ответственное задание кому-то другому. Должно быть, у вас работают опытные сотрудники.

– Майор, помните, что произошло три года назад, в тысяча девятьсот сороковом году?

– Да, я участвовал в войне с Финляндией. Я был ранен, награжден медалью «За отвагу» и получил звание младшего лейтенанта.

– Я говорю не об этом.

– А-а-а.

– В тысяча девятьсот сороковом году советское правительство издало закон для женщин, которые отказываются отрекаться от своих мужей, виновных в преступлениях, совершенных по статье пятьдесят восемь Уголовного кодекса. Нежелание отрекаться от супруга расценивалось как преступление и каралось десятью годами каторги. Вы что-нибудь об этом знаете?

– К счастью, немного, товарищ. В тысяча девятьсот сороковом я не был женат.

– Хочу быть откровенным с вами, майор Белов, поскольку я устал от этих игр. Ваша жена, доктор Сайерз и человек по имени Дмитрий Черненко пытались бежать…

– Постойте! – перебил его Александр. – Наверняка доктор Сайерз не бежал. Он ведь из Красного Креста. Им разрешается пересекать международные границы, разве нет?

– Да, – огрызнулся Слонько. – Но вашей жене и ее спутнику не разрешили. На границе произошел инцидент, в котором рядовой Черненко был застрелен.

– Он был вашим свидетелем? – с улыбкой спросил Александр. – Надеюсь, он был не единственным вашим свидетелем.

– Ваша жена и доктор Сайерз отправились в Хельсинки. – (Александр продолжал улыбаться.) – Но доктор был тяжело ранен. Знаете, откуда мы об этом знаем, майор? Мы позвонили в госпиталь в Хельсинки. Нам сообщили, что доктор умер два дня назад. – (Улыбка застыла на лице Александра.) – Нам также сообщил весьма надежный врач из Красного Креста, что Сайерз приехал с раненой медсестрой из Красного Креста. По описанию, это Татьяна Метанова. Небольшого роста, светловолосая, очевидно, беременная? На лице глубокий порез? Это она?

Александр не шевельнулся.

– Я так и думал. Мы попросили задержать Метанову до прибытия наших людей. Мы встретились с ней в госпитале Хельсинки и привезли сюда сегодня ранним утром. У вас есть вопросы?

– Да. – Александр хотел было встать, но остался сидеть; он напрягал мышцы лица, плечи, все свое тело, но толку было мало; у него дрожали ноги, но все же он произнес стальным голосом: – Что вам от меня нужно?

– Правда.

Время – какая это странная вещь. В Лазареве оно проносилось мимо, проносилось и исчезало. А сейчас оно остановилось, и он пытается прочувствовать каждую секунду, пытается сохранить спокойствие. В какой-то миг, глядя на грязный деревянный пол, он подумал: «Чтобы спасти ее, я скажу им правду. Я подпишу эту долбаную бумагу». Но потом он вспомнил ефрейтора Майкова. «Его правда заключалась в том, что Майков ничего не знал и определенно не знал меня. Какую правду мог он рассказать им, прежде чем его расстреляли? Для Слонько ложь – это правда и правда – ложь. Ответы, которые мы даем, ответы, которые скрываем, – для него это все обман, но успех его жизни состоит в том, сколько лжи он может получить от нас. Он хочет, чтобы я солгал, и тогда он сможет объявить свою миссию выполненной. Ему нужен семнадцатилетний мальчик, которого ему так и не удалось допросить. Наглость – смелость! – осужденного состоит в том, чтобы спастись и не умереть. Вот на что он откликается. Он хочет, чтобы я подписал бумагу, разрешающую ему убить меня сейчас, семь лет спустя, и не важно, Александр я Баррингтон или кто-то другой. Ему нужно оправдание для того, чтобы убить меня. Своим признанием я даю ему это».

Слонько искажал правду, пытаясь ослабить Александра. Татьяна исчезла – это было правдой. Ее искали – тоже правда. Возможно, они звонили в Красный Крест в Хельсинки. Возможно, действительно узнали о смерти Сайерза. Бедный Сайерз! Возможно, выяснили, что с ним была медсестра, и, не зная ее имени, по одному описанию, заключили, что это жена Александра. Прошло всего несколько дней. Могли ли они так быстро отправить одного из своих сыщиков в Хельсинки? У них были трудности с отправкой машин с грузами из Ленинграда всего за семьдесят километров, а отсюда до Хельсинки было пятьсот. Неужели они смогли не просто задержать ее, но и отправить назад?

Могла ли Татьяна застрять в Хельсинки? Да, Александр говорил ей, что оставаться в этом городе им нельзя, но вспомнила ли она об этом в своем безутешном горе?

Александр поднял глаза на Слонько, который уставился на него с видом человека, потирающего руки в предвкушении скорого пиршества. С видом человека, предвкушающего момент, когда бык пронзит матадора рогами.

– Есть ли еще какая-нибудь информация, которую вы не услышали от меня, товарищ? – холодно спросил Александр.

– Возможно, майор Белов, вам наплевать на собственную жизнь, но вы наверняка поговорите с нами, если на карту поставлена жизнь вашей беременной супруги.

– Повторю свой вопрос, товарищ, если вы не услышали его в первый раз. Нужно ли вам от меня что-нибудь еще?

– Да, вы не сказали мне правду! – наотмашь ударив Александра по лицу, воскликнул Слонько.

– Нет! – Александр стиснул зубы. – Я не дал вам удовлетворения от сознания того, что вы правы. Вы полагаете, что наконец схватили человека, за которым охотились. Говорю вам, вы ошибаетесь. Я не позволю вам обратить ваше бессилие против меня. Я должен предстать перед военным трибуналом. Я не один из ваших мелких партийных узников, которых вы можете силой заставить подчиниться. Я награжденный офицер Красной армии. Вы когда-нибудь служили своей стране на войне, товарищ? – Александр поднялся; он был на голову выше Слонько. – Не думаю. Я хочу предстать перед генералом Мехлисом. Мы немедленно разрешим это дело. Хотите услышать правду, Слонько? Давайте. Я по-прежнему нужен на войне. В то время как вам придется вернуться в вашу ленинградскую тюрьму.

Слонько выругался. Он приказал двоим охранникам удерживать Александра, что они делали с трудом.

– У вас ничего на меня нет, – громко сказал Александр. – Мой обвинитель мертв, иначе вы привели бы его ко мне. Я подчиняюсь своему командиру, полковнику Степанову, и генералу Мехлису, приказавшему меня арестовать. Они расскажут вам, что я был награжден орденом Красной Звезды в присутствии пяти генералов Красной армии. Я был ранен при форсировании реки и за мои военные достижения получил медаль Героя Советского Союза.

Слонько с трудом выдавил из себя:

– Где эта медаль, майор?

– Моя жена взяла ее на хранение. Наверняка, если она у вас под стражей, вы сможете увидеть медаль. – Александр улыбнулся. – Это ваш единственный шанс увидеть медаль.

– Я дознаватель! – вновь ударив Александра, заорал Слонько.

У него покраснело лицо и лысая голова.

– Мать вашу! – рявкнул в ответ Александр. – Вы не офицер. Это я офицер. У вас нет надо мной власти.

– Вот в этом вы ошибаетесь, майор, – заявил Слонько. – У меня все же есть над вами власть, и знаете почему? – Александр не ответил, и Слонько подался к нему. – Потому что очень скоро я получу власть над вашей женой.

– Правда? – Александр вырвался из рук охранников и вскочил, опрокинув стул. – Имеете вы власть хотя бы над собственной? Сомневаюсь, что вам удастся получить власть над моей женой.

Не отступив назад, Слонько ответил:

– О-о, будьте уверены, что удастся, и я намерен после рассказать вам обо всем.

– Да уж, пожалуйста, – сказал Александр, отходя от упавшего стула. – Тогда я сразу пойму, что вы врете. – (Слонько издал возглас досады.) – Товарищ, я не тот человек, которого вы разыскиваете.

– Вы именно тот человек, майор. Все, что вы говорите и делаете, еще больше убеждает меня в этом.

Вернувшись в тесную холодную камеру, Александр возблагодарил Бога за свою одежду.

В камере оставили керосиновую лампу, и охранник постоянно смотрел в глазок.

Александр поверить не мог, что все происходящее с ним сводится не к идеологии, не к коммунизму, не к предательству и даже не к шпионажу, а к гордыне маленького человека.

Дмитрий и Слонько были сделаны из одного теста. Дмитрий, мелочный и малодушный, приходился Слонько двоюродным братом, и тот фактически имел поводы подкреплять свою злобу. У Дмитрия не было ничего, и его беспомощность еще больше озлобляла его. Теперь он был мертв. Жаль, этого не случилось раньше.

Александр сидел в углу, когда услышал звук открывающегося замка. Ну никак не могут оставить его в покое!

Вошел Слонько и не закрыл за собой дверь. Охранник остался снаружи. Слонько стоял, и от его головы до потолка камеры было сантиметров двадцать. Он приказал Александру встать. Александр нехотя поднялся, согнув колени, чтобы не упереться головой в потолок. Из-за этого казалось, что его фигура приготовилась к прыжку, хотя голова была подобострастно наклонена, как могло показаться Слонько.

– Так-так… ваша жена Татьяна – весьма интересная женщина, – заявил Слонько. – Я только что закончил с ней. – Он потер руки. – Весьма интересная.

Александр глянул на открытую дверь. Где охранник? И полез во внутренний кармашек своих трусов.

– Что вы делаете? – завопил Слонько.

Но Александр не был вооружен и не вытащил оружия.

– Я достаю дозу пенициллина. Я был ранен. – Александр улыбнулся. – Мне нужно принять лекарство. Я не тот, каким был в январе, товарищ.

– Понятно, – произнес Слонько. – А вы тот человек, каким были в тысяча девятьсот тридцать шестом?

– Да, я все тот же, – ответил Александр.

– Пока вы занимаетесь собой, позвольте я скажу, что узнал о вас от вашей жены…

– Постойте, – прервал его Александр, открывая пузырек с морфием и даже не глядя на Слонько, – я читал, что в некоторых странах противозаконно принуждать жену давать показания против мужа. Поразительно, не так ли?

Он опустил иглу в пузырек и медленно набрал в шприц раствор морфия.

– О-о, мы не принуждали ее. – Слонько улыбнулся. – Она сама охотно рассказала. – Он вновь улыбнулся. – И это не все…

– Товарищ! – крикнул Александр, сделав шажок вперед. – Предупреждаю вас, не продолжайте! – Он был на расстоянии полуметра от Слонько и, если бы захотел, мог бы по-братски положить руки на его плечи.

– Не надо?

– Нет. Уж поверьте мне, товарищ Слонько, вы провоцируете не того человека.

– Почему же? – участливо спросил Слонько. – Потому что вы не поддаетесь на провокацию?

– Совсем наоборот, – ответил Александр.

Слонько молчал.

Александр тоже молчал.

– Что ж, вы собираетесь вкатить себе дозу пенициллина, майор?

– Когда вы уйдете, да.

– Я не уйду.

Не отступая к стене, Александр покачал головой:

– Занимайтесь своим делом. Вы созвали трибунал, на котором будет присутствовать военное командование? Уверен, вас пригласят на заседание и вы услышите, как невиновный человек оправдывает себя в вашей стране.

– В вашей стране, майор, – поправил Слонько Александра.

– В моей стране, – не шевельнувшись, согласился Александр.

Камера была едва два метра в длину и метр в ширину. Он ждал. Он знал, что Слонько не созвал трибунал. У Слонько не было полномочий ни на трибунал, ни на казнь, ни на тщательное расследование. Он хотел получить от Александра признание, хотя всем остальным было наплевать. Александр предполагал, что, поскольку главный свидетель мертв, сам Мехлис мог приказать Слонько освободить Белова: «Мы не можем позволить себе терять хороших людей, у нас нет сведений о его причастности к шпионажу, за исключением показаний погибшего дезертира. И Сталин не издал приказ о казни Белова, и только его приказ я буду выполнять». Но в то же время Слонько не сдавался. Почему?

Слонько не мог тронуть его. Александр прошел бы на улице мимо человека вроде Слонько, даже не взглянув на него. Вот как далеко ушел пролетариат. Человек вроде Слонько, всю жизнь партийная ищейка, не имел власти над таким человеком, как Александр, за которым охотился семь лет.

Это было вполне правильно в мире Александра, но, очевидно, неправильно в мире Слонько.

Александр ждал. Прошло несколько секунд, и он спросил:

– Почему бы вам не уйти, товарищ, и не вернуться, когда у вас появится что-нибудь новое? Приведите меня к генералам. Или принесите приказ о моем освобождении.

– Майор, вас никогда не освободят, – заявил Слонько. – Я рекомендовал, чтобы вас никогда не освобождали.

– Когда умру, буду свободен.

– Я не допущу вашей смерти. Ваша мать умерла. Ваш отец умер. Я хочу, чтобы вы прожили жизнь, которую они спланировали для вас, жизнь, ради которой привезли вас сюда. Они оба так заботились о вас, Александр Баррингтон. Оба они говорили мне об этом. Как вы думаете, исполнили вы их мечты?

– Не знаю насчет их, но я исполнил мечты моих настоящих родителей, да. Они были простыми крестьянами. Я хорошо продвинулся в Красной армии. Они гордились бы мной.

– А мечты вашей жены, майор? Как по-вашему, исполнили вы мечты вашей жены?

– Товарищ, я уже просил вас не говорить со мной о моей жене.

– Не говорить? Она горела желанием говорить о вас. Когда не была… гм… а иначе…

– Товарищ! – Александр сделал шаг к Слонько. – Это в последний раз. Больше такого не будет.

– Я не уйду.

– Уйдете. Приходите, когда у вас что-нибудь появится.

– Я не уйду, майор. Чем больше вы хотите, чтобы я ушел, тем больше мне хочется остаться.

– Не сомневаюсь. Но вы все же уйдете. – Александр стоял недвижимо, как статуя, едва дыша.

– Майор! Ведь арестован не я. И не моя жена арестована. Я не американец.

– Что до последнего, я тоже нет.

– Да, вы американец, майор. Ваша жена сказала мне об этом, как только перестала отсасывать у меня.

Александр схватил Слонько за горло. Тот не успел даже охнуть. Его голова ударилась о бетонную стену, глаза выпучились, рот открылся. Свободной рукой Александр всадил шприц с десятью гранами морфия в грудь Слонько, прямо в правую камеру его сердца. Потом быстро зажал ладонью рот Слонько, так что тот не смог издать ни звука, даже если бы захотел.

По-английски Александр сказал:

– Удивляюсь вам. Не знали разве, с кем имеете дело? – Стиснув зубы, он схватил Слонько за шею, видя, как помутнели его глаза, а потом остекленели, и прошептал: – Это тебе за маму… за отца… и за Татьяну.

Сотрясаясь от судорог, Слонько стал оседать на пол. Александр держал Слонько рукой за горло, пока не расслабились мышцы его шеи и не расширились зрачки, а когда Слонько перестал моргать, Александр отпустил его шею. Дознаватель рухнул на пол, как мешок с камнями. Александр вытащил пустой шприц из груди Слонько, спустил его в канализационный сток, подошел к двери и заорал:

– Охрана! Охрана! С товарищем Слонько что-то случилось!

Вбежал охранник, оглядел камеру, увидел на полу неподвижное тело Слонько и смущенно произнес:

– Что случилось?

– Не знаю, – спокойно ответил Александр. – Я не врач. Но, наверное, надо врача. У товарища мог быть сердечный приступ.

Охранник не знал, бежать ему или остаться, оставить Александра или взять его с собой. Он не знал, запереть дверь или оставить ее открытой. На его испуганном бледном лице было написано такое очевидное замешательство, что Александр с доброй улыбкой сказал:

– Оставь его здесь, а меня возьми с собой. Необязательно запирать камеру. Он никуда не денется.

Охранник с Александром бегом поднялись по лестнице, прошли через школу и вышли на улицу к зданию комендатуры.

– Я даже не знаю, к кому обращаться, – беспомощно произнес охранник.

– Пойдем поговорим с полковником Степановым. Он знает, что делать.

Сказать, что Степанов был удивлен, – все равно что не сказать ничего. К этому моменту охранник так разволновался, что не мог говорить. Он бормотал что-то про Слонько, и что шума не было, и что он выполнял свою работу, стоя у двери, и ничего не услышал. Степанов настойчиво просил его успокоиться, но охранник был не в состоянии выполнять простые приказы. В конце концов Степанову пришлось предложить парню водки, а затем он с озадаченным видом повернулся к Александру.

– Полковник, товарищ Слонько потерял сознание, находясь в моей камере. Охранник, очевидно, отлучился на несколько секунд… – Александр помолчал. – Вероятно, по личному делу. Он боится, что его могут обвинить в халатности при исполнении долга. Однако я из первых рук знаю, что он исполнительный и усердный охранник. Он ничего не смог бы сделать для товарища.

– Господи, Александр! – воскликнул Степанов, вставая и быстро надевая китель. – Ты хочешь сказать, что Слонько мертв?

– Полковник, я не знаю. Я не врач. Хотя, пожалуй, стоит позвать врача.

Нашли медика, который, войдя в камеру, заметно вздрогнул и, даже не щупая пульс Слонько, объявил, что тот мертв. В камере чувствовалась вонь, которой раньше не было. Выходя, все старались не дышать.

– О-о, Александр, – только и произнес Степанов.

– Да, полковник, – отозвался Александр, – похоже, мне адски не везет.

Никто не имел представления, что делать с трупом. Слонько пришел в камеру Александра в два часа ночи. Все прочие крепко спали. Некуда было деть Александра, и он попросил разрешения поспать в приемной Степанова в присутствии охранника. Степанов согласился. Александр улегся на полу. Степанов глянул на дрожавшего в углу охранника, потом перевел взгляд на Александра.

– Майор, что, черт возьми, происходит?! – присев рядом с ним, шепотом спросил Степанов.

– Это вы скажите, полковник, – ответил Александр. – Что хотел от меня Слонько? Он все повторял, что они вернули Татьяну из Хельсинки и что она призналась. О чем он говорил?

– Они вне себя. Они пытались разыскать ее, но она неизвестно где. Люди не исчезают просто так в Советском Союзе…

– По сути, полковник…

– Во всяком случае, без следа.

– По сути, полковник…

– Александр, ты невыносим!

– Да, полковник.

– Говорю тебе, раз Греческий госпиталь сообщил НКГБ…

– Кому?

– Ох, тебя не проинформировали? НКВД больше нет. Теперь это НКГБ, Народный комиссариат государственной безопасности. Та же организация, но под другим именем. Первое изменение названия с тысяча девятьсот тридцать четвертого. – Степанов пожал плечами. – Так или иначе, поскольку в НКГБ сообщили, что Сайерз и Метанова не прибыли в ленинградский госпиталь, они там забеспокоились. Перевернутый грузовик, четыре убитых советских бойца и несколько финнов, в грузовике нет аптечки первой помощи и с брезента кабины сорван знак Красного Креста. Никто не может этого объяснить. Нет следов ни доктора, ни медсестры. И все же на шести приграничных постах на пути говорят, что они пропускали врача и медсестру, которые возвращались в Хельсинки с раненым финским летчиком в ходе обмена пленными. Он ни финн, ни летчик, а «ранен» – эвфемизм для его состояния. Это ваш друг Дмитрий, и он изрешечен пулями. Он мертв, а доктор с медсестрой растворились в воздухе. Потом Миттеран позвонил в госпиталь Красного Креста в Хельсинки и наткнулся на врача, не говорящего по-русски. У этих идиотов… – Степанов понизил голос, – ушел целый день на поиски человека, который поговорил бы с врачом по-английски. – Он улыбнулся. – Я хотел предложить тебя.

Александр никак не отреагировал.

– Во всяком случае, они наконец нашли кого-то из Волхова, переговорившего с тем врачом по-английски. Из чего я понял, что Мэтью Сайерз умер.

– Значит, это правда. – Александр вздохнул. – У них всех такая манера смешивать вранье с толикой правды, что сходишь с ума, пытаясь понять, что правда, а что нет.

– Да, Сайерз умер в Хельсинки. Заражение крови из-за полученных ран. Что касается бывшей с ним медсестры, тот врач сказал, что она пропала и он два дня ее не видел. Он решил, что ее уже нет в Финляндии.

Александр с печалью и чувством облегчения уставился на Степанова. В минуту слабости он даже пожалел, что Татьяну не привезли назад. Он подумал, что мог бы в последний раз взглянуть на нее. Но в конечном счете прогнал эту малодушную мысль.

– Спасибо, полковник, – шепотом произнес Александр.

Степанов похлопал Александра по спине:

– Поспи. Нужно восстановить силы. Есть хочешь? У меня есть копченая колбаса и хлеб.

– Оставьте мне, но сейчас я посплю.

Степанов ушел к себе, а Александр, тяжесть с души которого улетучилась, как утренний туман, засыпая, подумал, что Таня прислушивалась к каждому его слову и не осталась в Хельсинки. Должно быть, она уехала в Стокгольм. Возможно, она сейчас в Стокгольме. Он подумал также, что Сайерз до конца вел себя с ней правильно. Ведь сломайся он и скажи Татьяне правду о «смерти» Александра, она вернулась бы в Советский Союз, попав прямо в лапы к человеку, который… ох, Татьяна, моя…

Но это все, что у него было. По крайней мере, чертов Дмитрий мертв.

Александр забылся лихорадочным сном.

Мост через Волгу, 1936 год

Впервые Александра спросили, как его зовут, в семнадцать лет, в тюрьме «Кресты» после ареста. Тогда они не придавали этому значения, они и так знали. Спросили, потом ушли и, вернувшись через несколько дней, снова спросили:

– Ты Александр Баррингтон?

– Да, это я, – ответил он, потому что другого ответа у него не было и он думал, правда защитит его.

А потом ему зачитали приговор. В те дни не было суда, не было трибунала, возглавляемого генералами. Была пустая бетонная камера без окна, с решеткой вместо двери, с парашей и голой лампочкой под потолком. Его заставили встать, и двое мужчин звучными голосами зачитали приговор, напечатанный на листке бумаги, причем дважды на тот случай, если Александр не понял с первого раза.

Он услышал свое имя, произнесенное громко и четко: «Александр Баррингтон», и услышал приговор, зачитанный громко и четко: десять лет в исправительно-трудовом лагере во Владивостоке за антисоветскую агитацию в Москве в 1935 году и попытки подорвать советскую власть и Советское государство, когда он ставил под сомнение экономические уроки Отца и Учителя. Он услышал «десять лет», но подумал, что ослышался. Хорошо, что прочли приговор еще раз. Он едва не сказал: «Где мой отец? Он разрешит проблему, он скажет, что делать».

Но Александр промолчал. Он знал: то, что с ним приключилось, произошло также с матерью и отцом, как и с несколькими десятками людей, живших с ними когда-то в московской гостинице, как и с участниками музыкального кружка, куда Александр иногда ходил, как и с группой коммунистов, к которой принадлежали они с отцом, его друг Славан, старая Тамара.

Его спросили, понимает ли он смысл выдвинутых против него обвинений, понимает ли назначенное ему наказание.

Он не понимал. Но тем не менее кивнул.

Он пытался нарисовать в своем воображении жизнь, которую должен был прожить. Ту жизнь, которую наметил для него отец. Ему хотелось спросить отца, желал ли он, чтобы сын провел свою юность, выполняя два пятилетних сталинских плана по индустриализации советской России – часть основного капитала, которую хорошо понимал Александр, поскольку точно знал, что она не работает в социалистическом государстве. Но отца не было рядом, и спрашивать было некого.

Назначено ли Александру судьбой добывать золото в сибирской тундре, потому что утопическое государство было не в состоянии платить ему?

– У тебя есть вопросы?

– Где моя мать? – спросил Александр. – Я хочу с ней попрощаться.

Охранники рассмеялись:

– Твоя мать? Какого хрена мы должны знать, где твоя мать? Отправляешься завтра утром. Попробуй найти ее до этого.

Они со смехом ушли. Александр поднялся и долго стоял на месте.

На следующий день его вместе с другими посадили на поезд до Владивостока. Сидящий рядом с ним хмурый мужчина со шрамами сказал:

– Нам повезло, что нас везут во Владивосток. Я только что вернулся из лагеря «Пермь-35». Вот где настоящий ад на земле.

– А где он находится?

– Поблизости от города Молотов[1]. Слышал о таком? Рядом с Уральскими горами на Каме. Это не так далеко, как Владивосток, но гораздо хуже. Никто там не выживает.

– Но вы же выжили.

– Потому что я проработал только два года и меня отпустили. Я превышал норму выработки пять кварталов подряд. Они были довольны моей капиталистической производительностью. Они считали, что пролетариат в моем лице работал очень эффективно для обычного человека.

Когда-то Александр отыскал Владивосток на карте Советского Союза, а потому понимал, что для выживания ему необходимо совершить побег, хотя у него не было ни денег, ни жилья. Этот город находился у черта на куличках, и если на земле была преисподняя, то Владивосток казался Александру именно ею. Ехать в вагонах для перевозки скота через Уральские горы, по Западно-Сибирской низменности, через Среднесибирское плоскогорье, мимо всей Монголии, вокруг Китая, чтобы гнить в промышленном бетонном городе на узкой полосе земли на берегу Японского моря. Александр был уверен, что оттуда возврата не будет.

На протяжении тысячи километров Александр смотрел в маленькое окошко в стене вагона или в дверную щель, которую иногда оставляли конвоиры, чтобы заключенные могли дышать. Он разглядел свой шанс, когда они подъезжали к мосту через Волгу. «Я прыгну», – подумал он. Волга была далеко внизу, шаткий мост с перилами висел над пропастью на высоте примерно тридцать метров, то есть сто футов по американским меркам. Александр мало что знал о Волге. Скалистое ли у нее дно, насколько она глубока? Но он видел, что река широкая, и ему было известно, что за тысячу километров отсюда, у Астрахани, она впадает в Каспийское море. Он не знал, представится ли ему другой – лучший – шанс, но был уверен, если не погибнет в Волге, то сможет добраться до одной из южных республик – Грузии или Армении, а затем перейти границу и попасть в Турцию. Жаль, с ним не было американских долларов его матери. После возвращения из неудачной поездки в Москву он отнес книгу обратно в библиотеку, а затем так быстро последовал арест, что Александр не успел забрать ее. Но, даже не имея денег, он понимал, что у него две возможности: побег или смерть.

Он взглянул вниз, и у него подвело живот. Выживет ли он? Он вдруг подумал, что не хочет умирать. И вспомнил Уильяма Миллера из Баррингтона. Симпатичный, белокурый, популярный Уильям Миллер. Его учили плавать с пяти недель от роду. Он умел прыгать, переворачиваться в воздухе, задерживать дыхание под водой, побеждая в плавании и прыжках любого мальчишку в Баррингтоне, включая Александра, не чуравшегося состязаний. И вот одним летним днем, когда им было по восемь, они играли в Тарзана в бассейне олимпийских размеров в доме Уильяма. Они прыгали вверх в группе на той стороне бассейна, где глубина составляла двенадцать футов. Уильям прыгал в воду с трамплина высотой два фута. В тот момент, когда Уильям делал сальто, поблизости от трамплина месил ногами воду ширококостный Бен. Уильям заметил Бена на долю секунды позже необходимого и отклонился влево, чтобы не врезаться в него, но при этом сильно ударился головой о бетонный край бассейна. С того времени Уильям Миллер был прикован к инвалидному креслу и за ним круглые сутки ухаживала сиделка, кормя его через трубочку. Странно? Не более ли это странно, чем семнадцатилетний парень ростом шесть футов три дюйма и весом сто восемьдесят фунтов, бросающийся вниз с высоты сто футов в реку глубиной, возможно, восемь футов и с валунами на дне? Александр не мог вспомнить непреложные законы физики на этот счет, но что-то подсказывало ему, что они не слишком благоприятны для него. Времени паниковать и раздумывать не было. Он знал, что должен прыгнуть навстречу смерти. Это знало его бешено бьющееся сердце. Но смерть, по крайней мере, будет быстрой. Он перекрестился. Во Владивостоке он будет умирать всю оставшуюся жизнь.

– Господи помоги! – прошептал он и, как был в тюремной одежде, выпрыгнул из вагона.

Падение с высоты сто футов казалось долгим, хотя заняло всего несколько секунд. К тому моменту, как Александр долетел до воды, состав почти достиг другого берега реки. Он прыгнул ногами вниз, надеясь на достаточную глубину Волги. Вода была холодной, а течение очень быстрым. Оно подхватило его и пронесло с полкилометра, пока он судорожно хватал ртом воздух. Когда он повернул голову в сторону моста, поезд казался далекой точкой. Не похоже было, чтобы тот остановился. Александр не знал толком, заметил ли кто-нибудь, разве только сидящий рядом с ним осужденный, ухмылявшийся всю дорогу от Ленинграда до Волги и бубнивший:

– Молодой здоровяк, подожди до Владивостока, увидишь тогда, что от тебя останется.

Александр не стал рисковать и выбираться из воды, пока мост не пропал из виду. Он проплыл по течению километров пять, сильно устал и наконец выполз на берег. Стояло лето, и он быстро обсох. Александр выкопал несколько картофелин, съел их сырыми, потом снял одежду и, соорудив навес из веток и лежанку из листьев – слава богу, что ходил в клуб бойскаутов! – заснул. Пока он спал, его одежда намокла. У него болели ноги. Он не знал, где взять другую одежду, поэтому разжег костер, высушил одежду и вывернул ее наизнанку, чтобы не так бросался в глаза тюремный серый цвет. Чтобы еще больше замаскировать цвет, он вымазал одежду грязью, мякотью клубники и зелеными листьями. После этого он отправился в путь, идя вдоль берега реки.

Александру удавалось иногда плыть на баржах и рыбацких лодках, помогая ловить рыбу, пока один рыбак не попросил его показать паспорт. После этого Александр покинул берег реки и пошел вглубь страны, надеясь найти дорогу к горам между Грузией и Турцией. Он обходил стороной рыбаков и крестьян, понимая, что рано или поздно кто-нибудь, от кого будет не отделаться, попросит его показать паспорт. Паспорт у него забрали в тюрьме, заменив на книжку заключенного. Разумеется, ее нельзя было никому показывать, и он ее сжег.

Путешествие без чьей-либо помощи имело большой недостаток: оно было медленным. Пешком Александр проходил тридцать километров в день или меньше. Чтобы двигаться на юг чуть быстрее, ему приходилось рисковать и просить, чтобы его подвезли на повозках.

Как-то, когда он шел через поле, его остановила работавшая там пятнадцатилетняя девушка. Времени хватило, чтобы попросить у нее воды и хлеба, а также спросить про поденную работу. Девушка привела его за руку домой, к своим добрым родителям. У нее были мозолистые руки крестьянки, густые длинные светло-каштановые волосы, круглое лицо, округлое тело. Шея и грудь у нее блестели от пота, и на груди почти горизонтально лежал маленький золотой крестик – такой молодой и здоровой она была.

Александр не добрался до Грузии. Он остался в Белой Горе, деревне под Краснодаром, недалеко от Черного моря, в Российской республике. Здесь он приметил Ларису, и, поскольку был август, время сбора урожая, Александр предложил свою помощь в сельскохозяйственных работах семье Беловых. У Ефима и Марицы Беловых было четверо сыновей – Гриша, Валерий, Саша, Антон – и дочь Лариса.

У Беловых не нашлось места для него в их небольшом доме, но он с радостью поселился в сарае, спал на сене, работал с рассвета до заката, а ночью мечтал о Ларисе. Она улыбалась ему полуоткрытыми губами, делая вид, что задыхается. Александр понимал, что это уловка, но она действовала, ибо он изголодался по любви. Его тело слишком долго находилось в напряжении, в бегах, постоянно начеку. Встреча с Ларисой была обещанием облегчения.

Однако Александр держался в стороне. С ее братьями шутки были плохи. Работа в поле, выкапывание картофеля, моркови, лука, молотьба пшеницы для колхоза, причем без помощи скотины, превращала их самих в животных, а жизнь рядом с юной, пышной и горячей сестрой заставляла братьев настороженно относиться к кочующим работникам вроде Александра, который в поле снимал рубашку и работал в одних штанах, с каждым жарким днем становясь все более лоснящимся и загорелым. Александру было семнадцать, но по виду он был взрослый мужчина, и ел как мужчина, и работал как мужчина. Во всех смыслах у него были мужские аппетиты и мужское сердце. Лариса это замечала. Братья тоже замечали. Он держался в стороне. Он вызвался делать тюки сена. Он вызвался нарубить дров на зиму для семьи. Он вызвался сделать им новый стол побольше, надеясь, что вспомнит дни из детства, проведенные с отцом, когда отец учил его пользоваться пилой, рубанком, молотком и гвоздями. Он предложил все это, надеясь, что эта работа позволит ему держаться подальше от поля и сараев.

И чем больше обуздывал себя Александр, тем сильнее напирала Лариса со всем бесстыдством пятнадцатилетней девочки, живущей в небольшом крестьянском доме с родителями и четырьмя братьями.

В Краснодаре стояла августовская жара. Однажды днем Александр вязал в амбаре сено в кипы. Из открытой двери лился свет, но, когда Александр повернулся, свет исчез, его заслонила стоявшая в двери Лариса.

Александр держал в руках вилы, моток шпагата и нож. Лариса тихо спросила, что он делает. Он собирался ответить, что вяжет сено в кипы, но понял, что она знает и ничего говорить не надо. Случались разные обстоятельства, когда он не мог бы сдержаться. Сейчас он сдерживался с трудом. От девушки можно было ждать неприятностей, он это чувствовал.

– Лариса, это добром не кончится, – сказал он.

– Не понимаю, о чем ты. – Она медленно приблизилась к нему, босая и в каком-то одеянии, не очень похожем на платье. – Во дворе адская жара. Я пришла спрятаться от зноя. Не возражаешь?

Склонившись над сеном, он повернулся к ней спиной:

– Твои братья убьют меня.

– С чего бы это? Ты так много работаешь. Они довольны тобой.

Она подошла ближе. Он почувствовал запах пота, исходящий от ее тела. Она вдохнула, учуяв его запах.

– Стой!

Сделав еще один шаг, она остановилась. Он стоял к ней спиной, но боковым зрением увидел, что она вспрыгнула на деревянные ворота в перегородке стойла.

– Посижу здесь и погляжу на тебя, – услышал он ее слова.

Он окинул ее взглядом, а потом вернулся к работе. Тело отказывалось подчиняться ему. «В одно мгновение, – подумал он, – в одно мгновение я могу получить такое сладкое облегчение, и на это уйдет один миг». От этого не будет никакого вреда. Она была так близко от него, что он чувствовал запах ее свежего тела, аромат чистых волос, ее дыхания и на минуту закрыл глаза.

– Александр, я хочу кое-что тебе показать, – хриплым голосом сказала она.

Мучимый отчаянием, он неохотно взглянул. Она медленно подняла юбку и слегка раздвинула ноги. Ее бедра оказались чуть ниже уровня его глаз. Взгляд Александра остановился на месте между ее голыми бедрами. У него вырвался стон.

– Иди сюда, Александр.

Он подошел. Отодвинув ее руки, он встал между ее ног и спустил с нее платье, обнажив тело. Задыхаясь, покрываясь испариной, он в исступлении потянулся к ее губам, потом к груди, лаская податливую теплую плоть… Она застонала и схватилась за перекладину, но потом за стеной сарая зазвучал смех, и Лариса попыталась оттолкнуть Александра. Но он не отходил.

Лариса толкнула его сильнее, соскочила с перекладины, и тут вошел Гриша, ее старший брат.

– Лариска, вот ты где! – воскликнул он. – Я повсюду тебя искал. Иди отсюда. Перестань развращать Александра. Разве не видишь, что у него много работы? Иди к маме. Она спрашивает, почему ты до сих пор не пригнала коров с пастбища. Скоро придет колхозник за молоком.

– Иду. – Гриша ушел первым, а Лариса, проходя мимо Александра, обернулась и с восхитительной улыбкой на лице прошептала: – Александр, в следующий раз нам не помешают, и я зацелую тебя, обещаю. И потом буду называть тебя Шурой, чтобы не путать с Сашей, моим братом. Обожди немного.

Весь остаток дня, вечером и, конечно, ночью в сарае Александр не мог думать ни о чем другом. Но на следующий день случилось то, что прекратило его самоистязание. Он увидел бледное лицо Ларисы поутру. Когда он подошел к ней, она подняла ладони и, не глядя на него, сказала:

– Я неважно себя чувствую.

– Это ничего. Я вылечу тебя.

Она слабо оттолкнула его:

– Не подходи ко мне, Александр. Сделай одолжение. Держись от меня подальше.

Озадаченный, он принялся за работу. Он не видел ее весь день, а вечером за ужином к необычайной бледности Ларисы добавился сильный жар. На следующий день жар усилился и появилась тревожная красная сыпь на лице.

– О-о, нет! – в панике повторяли взрослые.

Лариса заболела.

А потом жар появился у Александра, и сыпь тоже. Но никто не повторял в панике: «О-о, нет!» Ибо всадник апокалипсиса сидел на бледном коне, который, как все они знали, был тифом – неизлечимым, заразным, смертельным мором. Головная боль, предшествующая наступлению болезни, была такой жестокой, пульсирующей и ужасной, что к тому моменту, когда температура поднялась до сорока градусов и появилась зудящая сыпь, Александр был рад наступлению бреда, которым сопровождалась болезнь. У братьев был жар, у Ларисы – кровоизлияние, затем у родителей начался бред, а Лариса была уже мертва. В один момент она сжимала горячие руки Александра, в следующий – умерла. Живые были слишком слабы, чтобы вырыть ей могилу, и она оставалась лежать в избе. Задыхаясь, они ждали, когда за ними придет всадник. И он приходил.

В конце концов в живых остались только Ефим, отец Ларисы, и Александр. Они не выходили из дому многие дни, может быть, недели? Держась друг за друга, они пили воду и молились. Александр начал молиться на английском, иногда переходя на русский, молясь за мир, за мать с отцом, молясь за Америку, за здоровье, за свою жизнь, за Тедди, Белинду, Бостон, Баррингтон, за лес, а в конце стал призывать смерть, ибо не мог больше это выносить. Но потом он увидел измученные глаза Ефима, устремленные на него, почувствовал руку Ефима, услышал, как кровоточащий рот Ефима шепчет ему:

– Сынок, не умирай, не умирай, здесь так ужасно. Вернись к отцу с матерью. Найди обратную дорогу домой. Где твой дом, сынок?

Ефим умер. Александр выжил. Проведя шесть недель в карантине, он поправился. Органы власти для предотвращения вспышки болезни в Кавказском регионе приказали сжечь деревню Белая Гора вместе с телами умерших, домами и сараями. Александр, оставшийся в живых, но не имеющий документов, решил назваться третьим сыном Ефима – Александром Беловым. Когда пришли советские служащие с масками на лице и планшетами на груди и приглушенными голосами спросили: «Ваше имя?», – Александр без колебаний ответил: «Александр Белов». Они проверили записи о рождении для деревни Белая Гора, записи о семье Беловых и выписали Александру новый внутренний паспорт, позволяющий ему перемещаться по Советскому Союзу без опасения быть задержанным и арестованным за отсутствие документов. Александра посадили на поезд, и с письменным разрешением от регионального совета он проделал обратный путь до Ленинграда и поселился у Миры Беловой, сестры Ефима. Мира была поражена, увидев его. К счастью для Александра, она двенадцать лет не видела своих родных и настоящего Александра и, хотя с удивлением отметила темные волосы и глаза Александра, его худощавость и рост («Саша, не могу поверить. Ты был таким невысоким, светловолосым и пухлым в пять лет!»), но ничего не заподозрила за давностью времени. Александр остался. Он спал на раскладушке в прихожей, слишком короткой для него, ужинал с Мирой, ее мужем и родителями мужа, стараясь как можно реже бывать в их квартире. У него был план. Он хотел окончить школу, а потом вступить в армию.

У Александра не было времени вспоминать, думать, переживать. У него была всего одна задача – вновь увидеть родителей – и одна цель и настоятельная необходимость – тем или иным способом уехать из Советского Союза.

Новый лучший друг, 1937 год

В последние полгода средней школы Александр познакомился с Дмитрием Черненко. Дмитрий, ничем не примечательный мелкий парнишка, заискивал перед Александром и, проявляя докучливое, а иногда раздражающее любопытство, задавал Александру массу вопросов. Дмитрий напоминал щенка, которого у Александра никогда не было. Он казался одиноким, ищущим дружбу – и безвредным. Это был тощий парень с лохматой гривой, бегающие глазки которого перескакивали с одного лица на другое, останавливаясь на ком-то или на чем-то лишь на несколько мгновений. Александра забавляло, с каким благоговением Дмитрий смотрел на него снизу вверх, открыв рот, когда Александр говорил. Дмитрия было легко дразнить: он смеялся над собой, всегда приходя последним в состязаниях, пропуская голы в футболе, сваливаясь с деревьев.

Тем не менее пару раз Александр видел, как Дмитрий обижает на школьном дворе мальчиков из младших классов, а когда Дмитрий захотел привлечь к издевательствам над оцепеневшим мальчуганом Александра, тот отвел Дмитрия в сторону со словами: «Что ты делаешь?» Дмитрий извинился и больше так не делал. Александр не обращал особого внимания на его плохие манеры, как и на неприличные замечания по поводу девочек («Ну разве у нее не классная задница? Эй ты, классная задница!») Александр терпеливо объяснял Дмитрию его ошибки в суждениях, и тот был прилежным учеником, развивая свои способности, хотя ничто не могло заставить Дмитрия забить гол, или прибежать первым на состязании, или слушать рассуждения девушки о своих волосах без скучающей ухмылки. Но в целом Дмитрий стал вести себя лучше. И он смеялся над всеми шутками Александра, так что их дружба крепла.

Дмитрия очень интересовал еле заметный акцент Александра, но Александр отметал все вопросы. Он не доверял Дмитрию, что говорило о Дмитрии меньше, нежели об Александре, не доверявшем никому. Не затрагивая американского прошлого Александра, они с Дмитрием обсуждали множество других тем: политику коммунизма (вполголоса, насмешливыми словами), девушек (у Дмитрия было меньше опыта, чем у Александра, то есть никакого) и родителей.

И вот однажды по пути домой Дмитрий обмолвился, что его отец работает надзирателем в городской тюрьме, и не просто в тюрьме, но – театральным шепотом – в следственной, самой ненавистной и ужасной ленинградской тюрьме. Александр понимал: Дмитрий сказал это, потому что должность его отца сделала самого Дмитрия более значимым в глазах Александра. И с этого момента Александр стал по-другому смотреть на приятеля.

Перед ним вдруг открылась брешь в судьбе, возможность узнать о случившемся с его родными, и этой возможности было для Александра довольно, чтобы проглотить свое выстраданное недоверие и открыться Дмитрию. Александр рассказал тому правду о своем прошлом и попросил его помощи в определении местонахождения Гарольда и Джейн Баррингтон. Дмитрий с сияющими глазами сказал, что будет рад помочь, и Александр в порыве благодарности даже обнял его:

– Дима, если ты мне поможешь, то, клянусь, буду твоим другом всю жизнь! Я сделаю для тебя все!

Похлопав Александра по спине, Дмитрий ответил, что благодарности ему не надо, что он с радостью поможет Александру, ведь они лучшие друзья.

Александр согласился.

Несколько дней спустя Дмитрий принес ему новость о его матери: «Заключена в тюрьму без права переписки».

Александр вспомнил старушку Тамару и ее мужа. Он знал, что это значит. В присутствии Дмитрия он оставался спокойным, но той ночью оплакивал свою мать.

С помощью отца Дмитрия им удалось на пять минут попасть в следственную тюрьму под предлогом посещения отца Дмитрия и подготовки школьного доклада об успехах Советского государства в борьбе с подстректелями и предателями социалистического дела.

Одним невероятно солнечным и теплым июньским днем Александр на несколько минут увиделся с отцом. Он рассчитывал на десять минут, может быть, одну или две наедине с ним, но получил одну или две минуты в компании с Дмитрием, отцом Дмитрия и другим надзирателем. Никакого уединения для Гарольда и Александра Баррингтонов.

Александр заранее обдумал то, что хотел сказать отцу, и эти несколько фраз врезались в его память так прочно, что их не смогли изгладить ни тревога, ни страх.

«Папа! – хотел он сказать отцу. – Однажды, когда мне было семь, мы все вместе поехали на Ревир-Бич, помнишь? Я плавал так долго, что у меня зубы стучали от холода, и мы с тобой вырыли в песке большую яму и соорудили песчаную отмель, а потом дождались прилива, когда яму заполнил океан. Мы сильно обгорели за эти часы на пляже, а потом катались на потрясающих американских горках – три раза! – и ели сахарную вату и мороженое, пока у меня не заболел живот. От тебя пахло песком, соленой водой и солнцем. Ты держал меня за руку и говорил, что от меня тоже пахнет морем. Это был самый счастливый день в моей жизни, и этот день подарил мне ты. Когда я закрываю глаза, то вспоминаю именно его. Не беспокойся за меня. Со мной все будет хорошо. Не беспокойся ни о чем».

Но в тот момент Александр не был с отцом наедине. Он побоялся, что эмоции Гарольда встревожат охрану. К счастью, апатичный надзиратель не искал подвоха.

По-английски говорил только Гарольд, но перед тем Александр спросил у надзирателя:

– Можно заключенный скажет кое-что по-английски?

Надзиратель поворчал, однако согласился:

– Ладно. Но побыстрее. У меня мало времени.

– Скажу что-нибудь короткое по-английски. – Схватив Александра за руки, с глазами, полными слез, Гарольд слабым голосом прошептал: – Хотел бы я умереть за тебя, о Авессалом, сын мой, сын мой!

Ничего не сказав и сморгнув слезу, Александр отступил. Эти несколько кратких минут в голой бетонной камере, когда он пытался держать себя в руках, стоили Александру расколотого зуба и частички его бессмертной души. «Я люблю тебя», – прошептал он одними губами, и дверь закрылась.

После этого Дмитрий ни на шаг не отходил от Александра, и это помогало. Александр нуждался в друге.

В скором времени Дмитрий заговорил о планах, как им с Александром выбраться из Советского Союза. Поскольку многое из сказанного Дмитрием перекликалось с тем, что Александр уже планировал, он не видел причин останавливать Дмитрия, как не видел причин не взять его с собой. Вдвоем легче сражаться, легче страховать друг друга, прикрывать тыл. Так представлял себе это Александр. Что Дмитрий станет его товарищем в борьбе. Что будет прикрывать его спину.

Однако Александр был терпелив, а Дмитрий нет. Александр понимал, что должно наступить подходящее время и что оно наступит. Они обсуждали поездку на поезде до Турции, зимнее путешествие в Сибирь и переход по льду Берингова пролива. Они обсуждали Финляндию и в конечном итоге остановились на ней. Это был ближайший и наиболее доступный путь.

Каждую неделю Александр ходил проверять своего «Медного всадника». Что, если кто-то наткнулся на книгу? Что, если кто-то считает ее своей? Он поневоле чувствовал, что его деньги в ненадежном месте.

После окончания средней школы Александр с Дмитрием решили записаться на трехмесячные курсы подготовки в офицерскую кандидатскую школу, ОКШ, при Красной армии. Это была идея Дмитрия. Он считал это верным способом привлечь внимание девушек. Александр же думал, что это поможет попасть в Финляндию, если Советский Союз вступит в войну с Финляндией, что казалось вполне вероятным. СССР не нравилось иметь иностранное государство, исторического врага, всего в двадцати километрах от Ленинграда, вероятно величайшего русского города, как полагал Александр. Грубость инструкторов, суровый график учений, постоянные унижения со стороны сержантов – все это было призвано сломить твой дух еще до начала войны. Унижение было переносить труднее, чем бег под дождем, холод и соленый пот. Но хуже всего было, когда тебя будили после сигнала отбоя, заставляя стоять часами, пока какой-нибудь долбаный курсант получал выговор за нечищеные сапоги.

Александр узнал и о недостатках ОКШ, и о лидерстве, и об уважении. Он научился помалкивать, содержать свой шкафчик в чистоте, не опаздывать и говорить: «Есть, командир!» – когда хочется сказать: «А пошел ты!» Александр узнал также, что он сильнее, быстрее и проворнее других курсантов, что он более опрятен и спокоен в напряженной ситуации и что он боится меньше других.

А еще он узнал, что сказанные ему слова, призванные выбить его из колеи, фактически достигли цели.

Испытав на себе двойственность офицерской школы – из тебя хотели сделать мужчину, начисто сломив твой дух, – Александр радовался лишь тому, что не является срочнослужащим, а иначе это было бы еще суровее.

А потом Дмитрий провалился на экзамене в ОКШ.

– Представляешь? Какие же они подонки – после всего этого ада не аттестовать! Что это за дурь? У меня хватило ума написать начальнику письмо. Кто начальник ОКШ, Александр? Видишь это письмо? Мне говорят, что я слишком медленно разряжаю и заряжаю оружие, что я слишком медленно ползаю на животе, как чертова змея, и что в боевых испытаниях я недостаточно спокоен и не проявляю руководящих качеств офицера. Подумай только: мне предлагают получить воинское звание. Ну, если уж я не умею быстро заряжать оружие в качестве офицера, то какой от меня толк как от долбаного рядового?

– Наверное, для офицеров и солдат стандарты разные.

– Конечно! Но для фронтовиков они должны быть жестче! В конце концов, эти парни первые на линии фронта. А меня, значит, выкидывают из программы, согласно которой я должен остаться в тылу, где нанесу наименьший урон, и предлагают бросить меня на передовую! Нет, спасибо. – Дмитрий поднял взгляд на Александра. – Ты получил письмо?

Разумеется, он получил его и был проинформирован о предстоящей аттестации на звание младшего лейтенанта, но подумал, что у Дмитрия нет настроения выслушивать это. Но лгать было непрактично, и Александр сказал правду.

– Александр, это просто глупо. Наши планы летят к черту. Какой будет толк, если ты офицер, а я рядовой? – Дмитрий в сердцах двинул себя по голове. – Придумал! Отличная идея! Осталось только одно – понимаешь?

– Не понимаю.

– Тебе надо отказаться от звания младшего лейтенанта. Скажи им, что ты горд и благодарен, но передумал. Тебя за несколько дней переведут в рядовые, и тогда мы будем вместе в одном подразделении и сможем сбежать, когда появится возможность. – Он ликующе улыбался. – А я на миг подумал, что все пропало и наши планы рухнули.

– Погоди-погоди! – Александр искоса взглянул на Дмитрия. – Дима, к чему ты клонишь?

– Откажись от офицерского звания.

– Зачем мне это?

– Чтобы исполнились наши планы.

– Наши планы не изменились. В должности младшего лейтенанта я буду командовать подразделением, в котором есть сержант, отвечающий за твою группу. Как бы там ни было, мы вместе поедем в Финляндию.

– Да, но какой в этом толк, если мы окажемся в разных подразделениях? Такие были у нас планы, Александр?

– В наши планы входило вместе стать офицерами. Мы ничего не говорили о рядовых.

– Ладно, но наши планы изменились. Надо проявлять гибкость.

– Да. Но если мы оба станем рядовыми, у нас не будет власти.

– Кто говорит о власти? Кому нужна власть? – Дмитрий прищурил глаза. – Тебе?

– Мне не нужна власть, – ответил Александр. – Я хочу помочь тебе и себе. Согласись, если один из нас будет офицером, это даст нам больше вариантов, больше возможностей попасть в нужное место. Если бы мы поменялись местами и я не получил аттестацию, а офицером стал ты, я определенно хотел бы, чтобы ты остался офицером. Ты мог бы многое для нас сделать.

– Да, – медленно произнес Дмитрий, – но я не стал офицером, так?

– Просто не повезло, Дима. Не надо больше об этом думать.

– Вряд ли у меня получится не думать об этом, потому что я для всех как бельмо на глазу. – Александр ничего не ответил, и Дмитрий продолжил: – Лучше бы нам с тобой попасть в один отряд.

– Нет никакой гарантии этого, – сказал Александр. – Тебя пошлют в Карелию, а меня – в Крым… – Александр замолчал.

Это нелепо. Ему никак нельзя отказываться от офицерского звания. Но в выражении глаз Дмитрия, в его опущенных плечах, в его неубедительной усмешке Александр почуял, как начинает трещать по швам их дружба. Тем не менее он продолжал убеждать Дмитрия в том, что все получится.

– Дима, подумай, насколько улучшится твоя жизнь в армии, если у меня будет офицерское звание и я стану помогать тебе на каждом шагу. Хорошая еда. Хорошие сигареты. Хорошая водка. Хорошие назначения. Хорошие девушки. – (Дмитрий смотрел скептически.) – Я твой союзник и друг и смогу поддержать тебя.

Дмитрий продолжал сомневаться.

И правильно, что сомневался, ибо, несмотря на протекцию Александра, жизнь Дмитрия лишь в малой степени стала легче. Но не приходилось сомневаться, что Александру жилось значительно легче. Его селили в лучших казармах, лучше кормили, ему предоставлялось больше привилегий и свобод, ему больше платили, он получал хорошее оружие, его посвящали в секретную военную информацию, а в офицерских клубах ему на шею вешались более интересные женщины. Дмитрию было выгодно, что в Ленинградском гарнизоне Александр был его командующим офицером, а между ними стояли два сержанта и ефрейтор. Но выгода оказалась сомнительной, когда Александр впервые накричал на Дмитрия за нарушение строевого порядка во время марша. Увидев, как Дмитрий сник, Александр понял: он будет либо отдавать приказы всем, включая Дмитрия, что было неприемлемо для Дмитрия, либо не отдавать приказы никому, что было неприемлемо для Красной армии.

Александр добился перевода Дмитрия в другое подразделение под командование одного из своих соседей по казарме – лейтенанта Сергея Комкова, – надолго испортив свои отношения с Комковым.

– Белов, тебя надо выпотрошить и четвертовать, – сказал ему однажды вечером за картами приземистый, почти лысый Комков. – О чем ты думал, когда попросил меня взять Черненко? Таких трусов я еще не встречал! Моя маленькая сестра смелее его. Он ничего не может сделать правильно, но ему не нравится, когда его учат. Можем мы отдать его под суд за трусость?

Александр рассмеялся:

– Перестань, он хороший парень. Увидишь, он проявит себя в бою.

– Белов, иди к черту! Сегодня я чуть не пристрелил его, когда он уронил винтовку во время похода и вышел на три шага из строя, чтобы поднять ее. Я, по сути, направил на него оружие, о чем сожалею. Потом, чтобы до него дошло, поставил его в наряд на мытье офицерской уборной.

– Перестань, Комков. С ним все будет в порядке.

– Ты знаешь, что одна из наших винтовок случайно выстрелила и Черненко бросился на землю во дворе и закрыл голову руками? Не понимаю, почему ты его постоянно защищаешь. В бою это будет наша погибель.

А вот и девушки, 1939 год

Когда они впервые начали посещать клубы, Александр познакомился с Любой. Она стала приходить чаще, а Александр перестал интересоваться новыми девушками. Но потом он увидел, как с Любой разговаривает Дмитрий, который начал проявлять к ней интерес. Александр кивнул и отошел в сторону. Люба обиделась, а Дмитрий немного развлекся с ней и вскоре бросил.

Нечто похожее происходило еще два или три раза. Александр не возражал, так как всегда мог найти себе другую девушку. Он пытался оставлять Дмитрия в баре «Садко» и ходить в офицерские клубы, однако Дмитрий этого не одобрил. Итак, Александр продолжал ходить с Дмитрием в «Садко», делая вид, что его не интересует ни одна конкретная девушка. И это было правдой. Ему нравились все женщины.

Оксане нравилось быть сверху, но не нравилось, когда ее трогают.

Ольге нравилось, когда ее трогают. Только трогают.

Мила слишком много говорила о коммунизме и экономике.

Агафья слишком много болтала.

Изабелла пришла один раз, вернулась за продолжением и на третий раз спросила, не хочет ли он на ней жениться.

Дина сказала, что он нравится ей больше других мужчин, но на следующих выходных он застал ее с Анатолием Маразовым.

Майя хотела делать это и так и сяк, и он выполнял ее капризы, снова и снова, а после она сказала, что он думает только о себе.

Маргарита говорила все время, пока ласкала его губами.

Нина говорила все время, пока он ласкал ее губами.

Надя хотела играть в карты – ни до, ни после, а вместо.

Кира сказала, что сделает это, если только к ним присоединится ее лучшая подруга Лена.

Зоя с ее бесстыдством кончала через пятнадцать минут.

Маша с ее бесстыдством кончала через два часа.

Марисе нравилось, когда с ней разговаривали во время акта, а Марте это не нравилось.

Софье нравилось почти все, пока не надо было что-то делать самой.

Соня была даже забавной, пока вдруг, после одного субботнего вечера, не превратилась в девушку с разбитым сердцем, перестав вдруг быть забавной и впав в ярость.

Валентина хотела знать, убил ли он когда-нибудь человека.

Женя спрашивала, не хочет ли он ребенка.

А потом Александр начал забывать их имена.

Это случилось, когда он стал все дольше и дольше воздерживаться от разрядки. Он продолжал возвращаться к ним, заглядывал в глаза, раздевал их, хотел близости, хотел чего-то еще, но понемногу забывал. Ночи пятницы, субботы и воскресенья, вечера после дежурств и воскресные дневные часы – к его неудовольствию, их было немного, а ведь он так любил смотреть на девушек, охваченных страстью.

Александр начал отдаляться от них, все еще любя их, нуждаясь в них, желая их, но с отчужденным, не улыбающимся лицом, отстраняясь от них и становясь безразличным к удовольствиям, однако неожиданно и необъяснимо их привязанность к нему становилась все больше!

Пожалуй, все большему числу девушек нравилась его компания, многие хотели пройтись с ним по Невскому проспекту под руку. Они с благодарностью сжимали его в объятиях в конце свидания, шептали слова благодарности, возвращались в следующие выходные, когда он уже был с другой девушкой. Казалось, многие чего-то от него хотят – он не знал чего и, главное, не мог им этого дать.

– Я хочу большего, Александр, – заявляла она. – Я хочу большего.

– Поверь мне, я отдал тебе все, – с улыбкой отвечал он.

– Нет. Я хочу больше.

Когда они шли домой, он говорил отчужденным голосом:

– Прости, но то, чего ты хочешь, просто невозможно. Это все, на что я способен.

И все же о каждой девушке, на которую он смотрел, с которой здоровался, которую трогал, он думал: это та самая? У меня их было так много, неужели она появилась и пропала? Появилась и пропала – и я этого не понял?

Но время от времени, перед приходом ночной тьмы, видя над собой звезды, будь то в поезде, на барже или в машине, Александр на миг представлял себе сарай и запах Ларисы, слыша ее прерывистое дыхание и сожалея о чем-то утраченном, что, увы, никогда не вернется.

Глава 13

Обед у Сабателлы, 1943 год

Наконец в одно воскресенье в конце октября Татьяна согласилась прийти на обед к Викки. Сабателлы жили в Маленькой Италии, на углу Малберри-стрит и Гранд-стрит.

Войдя в дом, Татьяна услышала вопли и визг, а потом альт пропел:

– Джельсо-ми-и-на! – Из кухни вышла полная темноволосая и смуглая женщина невысокого роста. – Ты собиралась прийти три часа тому назад.

– Прости, бабуля. Таня не успела закончить… Не знаю даже, чем она занимается в этом госпитале. Таня, познакомься с моей бабушкой Изабеллой, а это Танин малыш Энтони.

Татьяну заключили в объятия, а Энтони схватили обсыпанными мукой руками и отнесли на кухню, где положили на столешницу. Татьяна подумала, что, если немедленно не придет сыну на выручку, Изабелла может сделать из него зепполу.

– Джельсомина? – тихо спросила Татьяна у Викки, когда они стояли на кухне и потягивали вино.

– Не спрашивай. Это значит «жасмин». И имеет отношение к моей умершей матери.

– Твоя мама не умерла! – сердито воскликнула Изабелла, лаская ребенка. – Она в Калифорнии.

– Она в Калифорнии, – пояснила Викки. – По-итальянски это значит «чистилище».

– Перестань. Ты знаешь, что она больна.

– Твоя мать больна? – шепотом спросила Татьяна.

– Да, – так же шепотом ответила Викки, – психически больна.

– Перестань, невозможное создание! – пророкотала Изабелла, с восторгом глядя на Энтони.

– Я попросила их ни в коем случае не расспрашивать тебя об отце ребенка, – громким шепотом проговорила Викки. – Это правильно?

– Да, правильно, – тихо ответила Татьяна.

Татьяне понравилась квартира, большая и обжитая, с огромными окнами, высокими книжными стеллажами и громоздкой мебелью, но ее слегка смутил цвет отделки: вся квартира, от ковров на полу и стен до корончатой лепнины и бархатных штор, была цвета красного вина, которое она в тот момент пила.

В гостиной цвета бургундского с панелями из темного дерева Татьяна познакомилась с Трэвисом, худощавым, небольшого роста и менее громогласным, чем его жена.

– Когда я встретила моего Трэвиса… – за обедом говорила Изабелла, держа Энтони на одной руке, а другой накладывая Татьяне лазанью. – Викки, передай Тане хлеб и салат и не сиди просто так, налей ей вина во славу Марии и Иисуса. Где же я была? Когда я встретила Трэвиса…

– Ты уже говорила это, женщина. – Трэвис взглянул на Татьяну и почесал лысую голову, словно извиняясь.

– Прего, не перебивай! Когда я встретила тебя, ты собирался жениться на моей тете Софии.

– Не надо мне это говорить! Я знаю. Скажи ей!

– Это младшая сестра моей матери, – пояснила Изабелла. – Мы с Трэвисом познакомились в маленьком итальянском городке. Неподалеку от Флоренции. Ты знаешь, где находится Флоренция?

– Да, – ответила Татьяна. – Мать моего мужа была из Италии.

– Моя мать послала меня встретить Трэвиса на вокзале, потому что он никогда не мог найти дорогу. Мы жили в долине среди гор. Меня послали встретить его и привезти к моей тете Софии, ожидающей его.

– Бабуля, с твоей помощью он сбился с пути, – встряла Викки.

– Помолчи, девочка! До моего дома было десять километров – около шести миль. Когда мы прошли два километра, я поняла, что не смогу прожить без него и дня. Мы остановились в местной таверне выпить вина. Я никогда до этого не пила. Я была слишком молода, всего шестнадцать, и Трэвис предложил мне своего вина. Мы пили из одного бокала… – Она перестала подавать еду и с улыбкой повернулась к Трэвису, который ел лазанью и делал вид, что ему все равно. – Мы не знали, как быть. Моей тете было двадцать семь, как и Трэвису. Они собирались пожениться, и выхода не было. Мы сидели в той таверне среди холмов близ Флоренции, не зная, что нам делать. И что мы сделали? – Изабелла толкнула в бок Трэвиса, который с ворчанием уронил вилку. – Мы не вернулись домой. Мы просто решили поехать в Рим и написать оттуда родным. Вместо Рима мы сели на поезд до Неаполя, а затем на корабль из Неаполя до острова Эллис. Мы прибыли сюда в тысяча девятьсот втором году. У нас не было ничего, кроме друг друга.

Перестав есть, Татьяна смотрела на Изабеллу и Трэвиса.

– Ваша тетя простила вас?

– Никто меня не простил, – ответила Изабелла.

– Ее мать по сей день не пишет ей, – сказал Трэвис с набитым ртом.

– Ну, она ведь умерла, Трэвис, вряд ли она смогла бы мне писать.

– Александр, давно ты любишь мою сестру? – спрашивает умирающая от голода Даша.

– Никогда. Я никогда не любил ее, – отвечает Александр. – Я люблю тебя. Ты знаешь, что у нас с тобой было.

– Ты сказал, когда тебе дадут летний отпуск, ты приедешь в Лазарево и мы поженимся, – кашляя, говорит Даша.

– Да. Я приеду в отпуск в Лазарево, и мы поженимся, – отвечает Александр Даше, сестре Татьяны.

Татьяна низко опустила голову, растирая и пощипывая свои одеревеневшие пальцы.

– В Америке у нас родились две дочери, – продолжила Изабелла. – Трэвис хотел сына, но Бог распорядился по-другому. – Она вздохнула. – Мы пытались родить мальчика. У меня было три выкидыша. – Изабелла с тоской посмотрела на Энтони, и Татьяне вновь захотелось забрать у нее сына, как будто желание означает то же, что и обладание.

– В тысяча девятьсот двадцать третьем наша старшая дочь Анабелла родила Джельсомину…

– И назвала меня Викторией, – вмешалась Викки.

– Что она понимает? – пренебрежительно заметила Изабелла. – Разве это итальянское имя – Виктория? Джельсомина – вот красивое итальянское имя, подходящее для красивой девушки вроде тебя. Наша младшая дочь Франческа живет в Дариене, штат Коннектикут. Она навещает нас раз в месяц. Она замужем за хорошим человеком, детей у них пока нет.

– Бабуля, тете Франческе тридцать семь. В тридцать семь детей не заводят, – заявила Викки.

– Нам было начертано судьбой иметь сына, – печально произнесла Изабелла.

– Нет, не было, – возразил Трэвис. – Если было бы начертано, то у нас был бы сын. А теперь, женщина, отдай мальчика его законной маме и ешь.

– Таня, кто присматривает за ним, пока ты работаешь? – спросила Изабелла, с сожалением отдавая Энтони Татьяне, с благодарностью принявшей его.

– Я беру его с собой, или он спит, или за ним присматривает кто-нибудь из беженцев или солдат.

– Ну, это не очень хорошо, – сказала Изабелла. – Если хочешь, я могла бы посидеть с ним.

– Спасибо, – поблагодарила Татьяна. – Но я не знаю…

– Я могла бы приезжать на Эллис и забирать его на день. А потом привозить тебе обратно.

– Изабелла! – воскликнул Трэвис.

Татьяна улыбнулась Изабелле:

– Я подумаю о вашем предложении, ладно? И вам обоим так повезло, что вы встретились. Это чудесная история.

– Тебе повезло, что у тебя есть твой малыш, – сказала Изабелла.

– Да, – согласилась Татьяна.

– Где сейчас твои родные?

Татьяна ответила не сразу:

– Два года назад немцы взяли Ленинград в кольцо блокады. Еды не было. – Она снова замолчала.

Сегодня 23 июня 1940 года – день рождения Татьяны и Паши. Им исполняется шестнадцать, и Метановы празднуют это событие на даче в Луге. Они одолжили у соседей стол и поставили его на заросшем ежевикой дворе, поскольку на веранде не хватило места для семнадцати человек: семеро Метановых, папина сестра, ее муж и племянница, бабушка Майя и шестеро Игленко. Папа купил в Ленинграде черную икру и копченого осетра. Он привез селедку с картошкой и луком, а мама приготовила горячий борщ и пять разных видов салатов. Кузина Марина испекла пирог с грибами, Даша – яблочный пирог, бабушка Татьяны со стороны отца – пирожные с кремом. Бабушка Майя нарисовала ей картину, а папа даже привез из города шоколад, так как знает, что дочь очень любит шоколад. На Татьяне белое платье с красными розами. Это ее единственное красивое платье, причем любимое. Два года назад папа привез его из Польши.

Все пьют водку – все, кроме Татьяны. Они пьют, пока могут удерживать стакан в руке. И едят от пуза. При этом рассказывают бесконечные советские политические анекдоты. Папа играет на гитаре и поет душевные русские песни, и все подпевают, даже если не помнят слова, даже если немного фальшивят.

Если б знали вы,

Как мне дороги

Подмосковные вечера…[2]

– Таня, когда тебе исполнится восемнадцать, – говорит папа, – я сниму для тебя и Паши банкетный зал в гостинице «Астория» и мы закатим настоящий пир – не то что сейчас.

– Ты не устраивал для меня такого банкета, папа, – заявляет Даша, которой исполнилось восемнадцать пять лет назад.

– В тысяча девятьсот тридцать пятом были тяжелые времена, – объясняет папа. – У нас почти ничего не было, но сейчас стало лучше, а через два года будет еще лучше. В «Астории» я подниму бокал и за тебя, Даша, хорошо?

Тане хочется, чтобы восемнадцать ей исполнилось завтра и чтобы праздник продолжился. Теплый вечерний воздух благоухает завядшей сиренью и цветущей вишней, оглушительно трещат цикады, но комары притихли. Брат с сестрой валят Татьяну на траву, щекочут, и она кричит, почти визжит:

– Перестаньте, перестаньте! Мое платье! Мое платье!

Тем временем взрослые продолжают нетвердой рукой поднимать стаканы, а папа снова берет гитару, и Татьяна слышит, как его глубокий пьяный голос несется через заросли ежевики и крапивы, через вишневые деревья в цвету, передавая всю тоску по Ленинграду находящегося в изгнании Александра Вертинского…

Принесла случайная молва

Милые ненужные слова:

Летний сад, Фонтанка и Нева.

Вы, слова залетные, куда?

Тут шумят чужие города

И чужая плещется вода.

Глава 14

В тюрьме Волхова, 1943 год

Слонько был мертв, но в судьбе Александра ничего не изменилось. Его перевели в Волхов, и ему пришлось иметь дело с еще более злобными недоумками. Узнав, что Татьяна вырвалась из лап Советов, он пребывал в каком-то новом состоянии духа. К чувству облегчения примешивалась неослабная меланхолия. Теперь, когда он знал, что Татьяна бесследно пропала, он не понимал, кого винить в первую очередь: следователя, который допрашивал его, или охранника, наставлявшего на него винтовку. Но больше всего он ненавидел себя.

Она пропала – и виноват в этом он.

В Волхове, как и в Ленинграде, но в отличие от Морозова было фактически две тюрьмы: одна – для уголовников и другая – для политических. Различие было заметным, и Александра поместили в тюрьму для уголовников. Там камеры были несколько лучше. Он вспомнил несколько дней в «Крестах» после ареста в 1936 году, перед отправкой во Владивосток. Те камеры были тесными и вонючими. В тюрьме Волхова камеры были больше, имели две койки, раковину и туалет. В камере была стальная дверь с зарешеченным окошком, которое ненадолго открывалось для передачи еды.

Кормили хлебом, овсянкой, а иногда мясом неизвестного происхождения. Давали воду, время от времени чай, а еще талоны для обмена на табак или водку.

Александр не тратил талоны, которые получал по два или три каждый день, и не расходовал их. Водка была ему не нужна. С табаком была другая история. Он тосковал по табаку, по табачному дыму, его легкие жаждали никотина. Но он запретил себе табак. Тяга к никотину слегка притупляла его тоску по Татьяне, заглушала пустоту тела, вызванную ее отсутствием. Прошло почти пять месяцев с того момента, как его спина была вспорота во время битвы за Ленинград. Выпуклый заметный шрам наконец зажил, только осталось подергивание нервных окончаний вокруг него.

Александр копил талоны на табак и шагал по камере. Он сохранил свою военную форму, сохранил сапоги. Его лекарства, сульфаниламидные препараты, давно закончились. Морфий он потратил на Слонько. Его вещмешок пропал. Александр не видел Степанова с ночи смерти Слонько, поэтому не мог спросить, что с его вещмешком, в котором среди пустяковых вещей была одна важная вещь – Танино свадебное платье. Как будто он смог бы взглянуть на него. Сама мысль о нем была для него невыносима.

Шесть шагов от одной стены до другой, десять шагов от двери до окна. Весь день с восхода солнца он шагал по камере, а когда не мог больше думать, начинал считать шаги. Однажды он насчитал 4572 шага. В другой день 6207. Между ранним завтраком, ранним обедом и поздним ужином Александр шагал по камере, молясь за Татьяну, изживая тьму. Он не оглядывался на прошлое и не смотрел в будущее. Он едва понимал, что сейчас перед ним. Александр не знал, что ожидает его в ближайшие годы, и, возможно, если бы знал, то выбрал бы смерть, но поскольку не знал, то выбрал жизнь.

В конце концов настал день военного трибунала. После месяца шагания по камере, накопив девяносто табачных талонов, он предстал перед тремя генералами, двумя полковниками и Степановым. Он стоял перед ними в военной форме и кепке с козырьком – его офицерскую фуражку передали жене.

– Александр Белов, мы собрались здесь, чтобы решить, что с вами делать, – начал генерал Мехлис, худой нервный мужчина, напоминающий потрепанную ворону.

– Я готов, – сказал Александр.

Самое время. Месяц в одиночной камере. Почему месяц с Татьяной в Лазареве не мог тянуться столь же медленно?

– Против вас выдвинуты обвинения.

– Я в курсе этих обвинений, товарищ генерал.

– Обвинения таковы: вы иностранец, американец, переодетый в форму офицера Красной армии, имеющий целью саботаж и ниспровержение нашего строя во время жесточайшего кризиса, с которым когда-либо сталкивалась наша великая держава. Нашему существованию угрожает фашистская Германия. Вы понимаете, почему мы не можем допустить проникновения иностранных шпионов в наши ряды?

– Понимаю. У меня есть оправдание.

– Мы готовы выслушать вас.

– Все упомянутое вами – это беспочвенная ложь, имеющая целью опорочить мое доброе имя. Мое вступление в Красную армию в тысяча девятьсот тридцать седьмом году говорит само за себя. Я был преданным солдатом, я подчинялся офицерам, я не старался избегать конфликтов. Я честно служил своей стране в войне с Финляндией и Германией. Во время Великой Отечественной войны я участвовал в четырех попытках прорыва блокады Ленинграда. Я был дважды ранен, во второй раз едва не умер. Человек, обвинявший меня в подстрекательствах и провокациях, мертв, его застрелили наши солдаты, когда он пытался бежать из Советского Союза. Напомню вам, что этот человек был рядовым Красной армии. Он занимался тыловым снабжением пограничных войск. Его попытка побега – это не что иное как дезертирство и измена. Вы верите словам дезертира Красной армии, но не верите словам награжденного офицера?

– Не учите меня, майор Белов! – резко произнес Мехлис.

– Я бы не осмелился, товарищ генерал, я просто спросил.

Александр ждал. Мужчины за столом кратко посовещались, пока Александр смотрел в окно. За этими окнами был свежий воздух. Он глубоко вдохнул. Он так давно не был на воздухе.

– Майор Белов, являетесь ли вы Александром Баррингтоном, сыном Джейн и Гарольда Баррингтон, казненных за измену в тысяча девятьсот тридцать шестом и тысяча девятьсот тридцать седьмом годах?

Александр прищурился – это была его единственная реакция.

– Нет, товарищ генерал, – ответил он.

– Вы Александр Баррингтон, спрыгнувший с поезда, который направлялся в трудовой лагерь в тысяча девятьсот тридцать шестом году, и считавшийся погибшим?

– Нет, товарищ генерал.

– Вы когда-нибудь слышали об Александре Баррингтоне?

– Только в ходе данных обвинений.

– Вам известно, что ваша жена Татьяна Метанова исчезла и, предположительно, бежала с рядовым Черненко и доктором Сайерзом?

– Нет. Мне известно, что доктор Сайерз не бежал, а рядовой Черненко был застрелен. Мне известно, что моя жена пропала. Однако товарищ Слонько сказал мне перед смертью… – Александр громко кашлянул для привлечения внимания, – что она была арестована НКВД, то есть НКГБ. Он сказал, что она подписала признание, в котором я назван человеком, которого товарищ Слонько разыскивал с тысяча девятьсот тридцать шестого года.

Генералы обменялись удивленными взглядами.

– Ваша жена не арестована нами, – медленно проговорил Мехлис. – И товарища Слонько больше нет. Он не может защитить себя. Черненко тоже не может защитить себя.

– Конечно.

– Майор Белов, как вы объясняете действия своей жены? Вам не кажется странным, что она оставила вас здесь, а сама скрылась…

– Если можно, подождите, товарищ генерал. Моя жена не скрывалась. Она приехала в Морозово с доктором Сайерзом по его просьбе и с разрешения начальника Греческого госпиталя. Она была под его надзором.

– Полагаю, даже и под надзором вашей жене не разрешали уезжать из Советского Союза, – сказал Мехлис.

– Я не вполне уверен, что она уехала. До меня доходила весьма противоречивая информация.

– Вы были с ней на связи?

– Нет, товарищ генерал.

– Это вас не тревожит?

– Нет, товарищ генерал.

– Ваша беременная жена пропала, не контактировала с вами – и вас это не тревожит?

– Нет, товарищ генерал.

– Патрули, проверявшие документы медсестры, утверждают, что у нее не было советских документов. Хотя они не помнят ее имени, но уверены, что ее документы относились к Красному Кресту. Это не сулит ничего хорошего ни вам, ни вашей жене.

Александру хотелось сказать, что для его жены это хорошо, но смолчал.

– Моя жена здесь не под судом? – спросил он.

– Будь она здесь, была бы под судом.

– Но она не под судом, – повторил Александр. – Вы спрашивали меня, не являюсь ли я Александром Баррингтоном, американцем, и я сказал, что нет. Не понимаю, какое отношение имеет местонахождение моей жены к обвинениям, выдвинутым против меня.

– Где ваша жена?

– Я не знаю.

– Давно вы женаты?

– В июне будет год.

– Надеюсь, майор, вы следите за своими подчиненными лучше, чем за собственной женой.

Генералы изучали Александра. Степанов не отводил от него взгляда.

– Майор, позвольте кое-что спросить, – начал Мехлис. – Зачем кому-то обвинять вас в том, что вы американец, если это неправда? Факты, сообщенные нам рядовым Черненко, слишком детальные, и вряд ли он их выдумал.

– Я не говорю, что он их выдумал. Я говорю, что он перепутал меня с другим человеком.

– С кем?

– Не знаю.

– Но зачем ему указывать пальцем на вас, майор?

– Не знаю, товарищ генерал. У меня с Дмитрием Черненко на протяжении нескольких лет были сложные взаимоотношения. Иногда я думал, что он завидует мне, сердится на меня из-за моих успехов на службе в Красной армии. Возможно, он хотел навредить мне, умалить мои успехи. Возможно также, он питал безответные чувства к моей жене. Я почти уверен в этом. Незадолго до его смерти наши дружеские чувства заметно охладели.

– Майор, вы выводите из себя высшее командование Шестьдесят седьмой армии!

– Прошу прощения. Но все, что у меня есть, – это моя биография и мое доброе имя. Не хочу, чтобы то и другое было запятнано мертвым трусом.

– Майор, что, по-вашему, случится с вами, если вы расскажете нам правду? Если вы Александр Баррингтон, мы проведем переговоры с надлежащими службами в Соединенных Штатах. Вероятно, мы сможем организовать ваше перемещение в Америку.

Александр негромко рассмеялся:

– Товарищ генерал, при всем уважении я нахожусь здесь по обвинению в измене и саботаже. Для меня возможно перемещение лишь в другой мир.

– Ошибаетесь, майор. Мы здравомыслящие люди.

– Конечно, если для того, чтобы вновь оказаться в стране по собственному выбору, мне нужно было лишь сказать, что я из Америки, или из Англии, или из Франции, что остановило бы любого из вас?

– Россия-мать – вот что! – воскликнул Мехлис. – Ваша преданность своей стране.

– Именно эта преданность, товарищ генерал, не дает мне сказать вам, что я американец.

Мехлис снял свое пенсне и окинул Александра взглядом:

– Подойдите ближе к столу, майор Белов. Дайте хорошенько рассмотреть вас.

Александр вышел вперед и встал у края стола. Ему не надо было выпрямляться. Он уже выпрямился. Не дрогнув, он посмотрел Мехлису в лицо. Мехлис молча встретил его взгляд и наконец сказал:

– Майор, спрошу вас еще один раз. Не спешите отвечать, я дам вам полчаса на обдумывание ответа. Вас выведут наружу, а потом приведут назад и спросят в последний раз. Вот мои вопросы. Вы сын Джейн и Гарольда Баррингтона из Соединенных Штатов? Вы были арестованы за преступления против Родины в тысяча девятьсот тридцать шестом году? И совершили ли вы побег по пути к конечному пункту вашего назначения во Владивостоке? После окончания средней школы проникли ли вы в тысяча девятьсот тридцать седьмом году под вымышленным именем Александра Белова в ряды офицеров Красной армии? Вы пытались дезертировать из Красной армии и сбежать через Карелию в ходе войны с Финляндией в тысяча девятьсот сороковом году, когда вас остановил Дмитрий Черненко? Были ли вы двойным агентом на протяжении семилетней службы в Красной армии? Нет-нет, не отвечайте! У вас есть полчаса времени.

Александра вывели из помещения на воздух, на воздух! Он сидел на скамье, по бокам которой стояли два охранника, и его овевал свежий и теплый майский ветерок. Он подумал, что скоро ему исполнится двадцать четыре. Он сидел, светило солнце, небо было голубым, и в воздухе разливался запах сирени, цветущего жасмина и озерной воды.

Потом пришла война, 1939 год

Приписанный к Ленинградскому гарнизону, расквартированному в Павловских казармах, бывших казармах царской императорской гвардии, Александр отвечал за патрулирование улиц и набережных Невы, а также за укрепление финско-советской границы. Для обеспечения выживания только что созданного коммунистического государства в марте 1918 года Владимир Ленин отдал Украину, Польшу, Бессарабию, Латвию, Литву, Эстонию, а Карельский перешеек отошел Финляндии.

После раздела Гитлером и Сталиным Польши в сентябре 1939 года Сталин получил заверения от Гитлера в том, что кампания против Финляндии с целью возвращения спорных земель не будет рассматриваться как агрессия против Германии. В ноябре 1939 года Сталин напал на Финляндию с целью возвращения Карельского перешейка. В противовес мнению командования Александр отказывался называть войну с Финляндией кампанией. Кампания – это когда двое взрослых мужчин ездят по стране, пожимают руки электорату, а затем идут на выборы. Когда же вы пытаетесь захватить территорию танками, винтовками и минометами и гибнут люди, кампания превращается в войну.

Первое сражение, в котором участвовал Александр, произошло в болотах обширных карельских лесов. К несчастью, Комков оказался совершенно прав в отношении Дмитрия. Дмитрий проявил себя жалким малодушным трусом, пытаясь спастись бегством, но Комков привязал его к дереву, собираясь застрелить, однако Александр остановил Комкова, о чем позже жалел.

Даже без помощи Дмитрия Советам удалось в конечном итоге одолеть несокрушимых финнов. Когда все было кончено, Александр подсчитал потери врага. В лесу было всего двадцать финнов. Теперь все двадцать были мертвы, но, чтобы убить их, Красная армия пожертвовала ста пятьюдесятью пятью бойцами. Двадцать четыре солдата вернулись с Александром в Лисий Нос. Двадцать четыре плюс Дмитрий. Комков не вернулся.

В 1940 году финны послали дополнительные войска в Южную Карелию, отодвинув границу на тридцать метров и вернув территорию, завоеванную Советами, и в придачу еще на двадцать километров, и уничтожив еще несколько тысяч советских солдат. Александр оказался во главе трех взводов новых бойцов. Их задачей было оттеснить финнов с Карельского перешейка к Выборгу. Этот город должен был перейти к Советам, согласно планам Красной армии и планам самого Александра, поскольку, перейдя здесь границу, он оказался бы всего в нескольких сотнях километров от Хельсинки, столицы Финляндии. Он и Дмитрий. Несмотря ни на что, он выполнит свое обещание Дмитрию. Александр чувствовал, что возможность побега близка.

В последние дни так называемой кампании, в марте 1940 года, Александр служил под началом майора Михаила Степанова, храброго офицера с непроницаемыми глазами. Для зачистки болот под Выборгом Александру дали миномет и тридцать бойцов, включая молодого сына командира – Юрия. Тридцать винтовок и три легких миномета не справлялись с боевой задачей против хорошо окопавшейся финской армии. Взводу Александра не удалось пересечь вражеские линии, как не удалось это и пяти другим взводам, растянувшимся вглубь от Финского залива.

Когда Александр вернулся в тыл у Лисьего Носа с четырьмя бойцами из тридцати, майор Степанов спросил о своем сыне. Александр сказал, что не знает о судьбе Юрия. Он знал только, что друг Юрия был убит. Александр вызвался вернуться в болота и привести Юрия. Майор сразу согласился, приказав Александру взять с собой еще одного солдата.

Александр взял Дмитрия, а также прихватил с собой десять тысяч долларов, и они отправились на болота вблизи залива со своими винтовками, гранатами и деньгами Александра, не имея намерения возвращаться в Советский Союз.

Они разыскали Юрия Степанова.

– Господи, он жив, Дима! – воскликнул Александр, переворачивая Степанова.

Солдат едва дышал. Александр пальцами вытянул изо рта язык парня, чтобы помочь ему дышать.

– Он жив, – повторил он, поглядывая на Дмитрия.

– Ага. Едва. – Дмитрий оглянулся. – Давай пошли. У нас мало времени. Нам пора идти. Сейчас отличный момент. Тихо.

Александр разрезал гимнастерку Юрия, чтобы посмотреть, куда он ранен. Вся верхняя часть тела молодого человека был в крови, вязкой и коричневой. Александр не мог знать, сколько крови потерял Степанов. Судя по его мертвенно-бледному лицу, немало.

Бормоча что-то, Юрий Степанов открыл глаза, протянул руку к Александру и попытался что-то сказать, но не смог.

– Александр! – крикнул Дмитрий. – Пойдем!

– Дмитрий, перестань вопить и дай мне минуту подумать! – велел Александр, не поднимая глаз. – Всего одну минуту, ладно?

Он сидел на болоте, скорчившись возле Степанова, прислушиваясь к затрудненному дыханию парня, глядя в его посеревшее лицо. В тридцати метрах впереди была неохраняемая финская граница. В тридцати метрах от них на берегу залива рос низкий кустарник. В тридцати метрах от них начиналась другая страна. И в этой стране есть море, по которому Александр может добраться до Стокгольма, а в Стокгольме есть учреждение, где Александр сможет вымолить себе свободу. А после… Александр представил себе беленый гонт, обшитые побеленной вагонкой стены домов Баррингтона, стоящих среди сахарных кленов. Он почувствовал запах Баррингтона и глубоко вдохнул – так, что легким стало больно. Он спасется сам, спасет Дмитрия, который помог ему увидеться с отцом, он еще раз вдохнет воздух родного дома.

Он ожидал, что будет сражаться, замерзать, стрелять из оружия, плыть, спать по колено в грязи, умирать, если понадобится, убивать людей, стоящих у него на пути. Он не ожидал такого – раненый сын и ждущий отец.

Александр сделал еще один глубокий вдох. Баррингтона больше не было. Он чуял лишь органический, немного затхлый запах крови, металлический запах оружия, запах пороха. И слышал только натужное дыхание Юрия Степанова.

Если Александр оставит молодого человека умирать, оставит умирать сына несчастного отца, то купит свою свободу ценой смерти этого парня. Александр перекрестился. «Это испытание Господне, – подумал он. – Чтобы показать мне, что я за человек».

Александр обхватил Степанова за спину, другую руку просунул под его колени и оторвал раненого от земли:

– Дима, я должен отнести его назад.

Дмитрий побледнел:

– Что?

– Ты меня слышал.

– Ты совсем сбрендил? Тебе нельзя возвращаться. Мы не пойдем назад.

– Я пойду.

В притихшем лесу раздался беззвучный крик Дмитрия. Капает вода, течет тонкой струйкой, потрескивают ветки. Птицы улетели. Тишина. И безмолвная ярость Дмитрия.

– О чем ты говоришь?! – прошипел он. – Мы вернулись не за ним. Это была уловка. Мы пришли сюда, чтобы идти дальше.

– Знаю, – ответил Александр. – Но я не могу.

– Это война, Александр! Что? Неужели собираешься беспокоиться о каждом из тысячи солдат, которым ты дал умереть по твоей команде?

– Я не приказывал им умереть, – возразил Александр.

– Мы идем вперед. – Дмитрий стиснул зубы.

– Отлично! Если ты пойдешь, то я дам тебе половину своих денег. Ты так или иначе доберешься до Стокгольма, а там поймешь, что делать дальше. Потом доберешься до Америки.

– О чем ты говоришь? Что значит «я»? Хочешь сказать, «мы»?

– Нет, Дмитрий, я же сказал. Я возвращаюсь назад с Юрием. Тебе нет смысла возвращаться.

– Я не пойду без тебя! – Пронзительно-высокий голос Дмитрия эхом разнесся по лесу.

– Ладно, – сказал Александр. – Давай вернемся, пока он еще жив.

Дмитрий не сдвинулся с места:

– Если ты возвращаешься в Лисий Нос вместе со Степановым, то это будет последнее, что ты сделаешь как советский солдат.

Держа Юрия перекинутым через плечо, Александр подошел близко к Дмитрию и произнес сквозь стиснутые зубы:

– Ты мне угрожаешь?

– Да, – ответил Дмитрий.

Александр отступил на шаг и взглянул на Дмитрия с мрачной покорностью.

– Знаешь, что я тебе скажу, – медленно проговорил он, – давай делай, что хочешь. Давай донеси на меня. Тогда тем более важно, что последнее, что я сделаю, – это спасу другого человека.

– О-о, черт бы тебя побрал!

– У нас будет новый шанс! Видишь, мы хорошо изучили эту местность. Мы сможем вернуться сюда. Это наш первый шанс, не последний. Мы вернемся сюда и сбежим. Если ты угрожаешь мне НКВД, то сам никогда не выберешься из Советского Союза. Ты здесь сгниешь. Я умру, а ты промучаешься здесь остаток жизни. – Александр помолчал. – Помяни мои слова. Европа собирается воевать с Гитлером. У нас будет новый шанс, но только если я буду жив. Ну так как? Если хочешь бежать, то держи рот на замке, чтобы мы смогли потом выбраться. – Александр снова замолчал. – Не валяй дурака! Давай отнесем парня к отцу.

– Нет! – возразил Дмитрий.

– Тогда поступай, как знаешь.

Александр устал от пререканий. Не дожидаясь Дмитрия, он повернулся и пошел вперед. За спиной он слышал глухие шаги. Дмитрий был трусом и мог выстрелить человеку в спину, но только если этот человек не пообещал однажды тащить его на спине.

Они вернулись на базу, проблуждав несколько часов по болоту. Уже почти стемнело, но первое, что увидел Александр под соснами, был Михаил Степанов, стоящий с одним из пограничников из НКВД. Оба высматривали их. Степанов подошел к Александру на подгибающихся ногах и, набравшись смелости, спросил:

– Он жив?

– Да, – ответил Александр. – Но ему нужен врач.

Михаил Степанов забрал сына из рук Александра и отнес его в походную палатку, где уложил на свободную койку и молча сидел рядом, пока парню делали переливание крови и давали лекарства. Степанов вместе с Александром обмыли тело Юрия, и врач зашил три пулевых ранения. Однако Юрий слишком долго пробыл в лесу с металлом в теле. Раны были инфицированы.

Александр вышел поесть и покурить, а потом вернулся и сел рядом со Степановым. Юрий пришел в себя и слабым голосом разговаривал с отцом.

– Папочка, я поправлюсь?

– Да, сынок, – ответил Степанов, держа сына за руку.

– Мне повезло. Могло быть гораздо хуже. – Юрий глянул на Александра. – Верно, лейтенант?

– Верно, рядовой, – ответил Александр.

– Мама будет мной гордиться, – сказал Юрий. – Я буду снова воевать?

Александр посмотрел на напряженное лицо майора Степанова, немного помолчал и наконец спросил:

– Где его мать?

– Умерла в тысяча девятьсот тридцатом, – ответил Степанов.

– Папа?

– Да?

– Ты гордишься мной?

– Очень горжусь, сынок.

Так они сидели возле Юрия, два бойца, прислушиваясь к натужному дыханию раненого, глядя, как он медленно опускает и поднимает веки.

А потом его дыхание перестало быть натужным, глаза больше не моргали. Майор Степанов опустил голову и заплакал, а Александр, не в силах это вынести, покинул медицинскую палатку.

Он стоял, прислонившись к снабженческому автомобилю, и курил, когда из палатки вышел Степанов.

– Мне жаль, майор, – произнес Александр.

Степанов протянул Александру руку и сказал твердым голосом:

– Вы хороший солдат, лейтенант Белов. Я в Красной армии с тысяча девятьсот двадцать первого года, а потому повторю: вы хороший солдат. Ваш отказ отступить, оставить ваших погибших – откуда это у вас? Не говорите о своем сожалении. Благодаря вам я попрощался с моим единственным ребенком. Благодаря вам его похоронят. Он найдет покой. И я тоже.

Степанов не отпускал руку Александра.

– Мне это было не трудно, – опуская голову, сказал Александр.

Зимняя война закончилась несколько дней спустя, 13 марта 1940 года.

Советы так и не отвоевали Выборг.

Перед Мехлисом, 1943 год

Перед ним был поставлен вопрос о том, кто он такой. Его время истекло, он это понимал. Вставая, он вспомнил стихотворение Киплинга «Если», словно с ним говорил собственный отец.

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и вновь начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел…[3]

Его вызвали, и он снова предстал перед трибуналом едва ли не с радостью.

– Ну что, майор, обдумали вопрос?

– Да, генерал.

– Каков ваш ответ?

– Ответ таков: я Александр Белов из Краснодара, майор Красной армии.

– Вы американский экспатриант Александр Баррингтон?

– Нет, генерал.

Все молчали. За окном стоял погожий майский день. Александру снова захотелось на воздух. Перед ним были хмурые немигающие лица. Он сам тоже стал хмурым и напряженным. Один из генералов стучал карандашом по деревянному столу. Степанов осторожно поглядывал на Александра и, когда их глаза встретились, слегка кивнул.

Наконец заговорил генерал Мехлис:

– Я опасался, что таков будет ваш ответ, майор. Скажи вы «да», и мы связались бы с Государственным департаментом США. Теперь передо мной стоит вопрос: что с вами делать? Мне дана полная власть распоряжаться вашей судьбой. Мы с коллегами совещались в ваше отсутствие. Перед нами стоит сложная задача. Даже если вы говорите правду, на ваши плечи лягут обвинения против вас и ваш арест и это все потянется за вами в Красную армию. Вихрь сплетен, подозрений, инсинуаций не прекратится. И это все сильно усложнит вашу службу в офицерском звании, а также нашу задачу по защите вас от ложных обвинений, от людей, опасающихся воевать под вашим началом.

– Я привык к сложностям, товарищ генерал.

– Да, но нам они не нужны. – Мехлис поднял руку. – И не перебивайте меня, майор. Если же вы лжете, действуют те же факторы, но с той разницей, что мы, как власть и защита наших людей, совершили ужасную ошибку и будем выглядеть глупо и униженно, когда правда в конечном итоге обнаружится. И вам, я думаю, известно, что правда всегда выходит наружу. Понимаете теперь, что, независимо от того, лжете вы или говорите правду, вы для нас сомнительное приобретение?

– Позвольте сказать, товарищ генерал, – вмешался Степанов. – Мы ведем тяжелую войну, в которой теряем людей, не успевая мобилизовать новых солдат, теряем оружие, не успевая произвести новое, и теряем офицеров, не успевая найти им замену. Майор Белов – образцовый воин. Мы ведь наверняка можем найти для него дело, необходимое для Красной армии? – Не встретив возражений, он добавил: – Его можно отправить в Свердловск делать танки и пушки. Или во Владивосток добывать железную руду, или на Колыму, или в «Пермь – тридцать пять». В любом из этих мест он может оставаться полезным членом советского общества.

Мехлис усмехнулся:

– У нас полно других людей для добычи железной руды. И зачем нам заставлять майора Красной армии делать пушки?

Александр еле заметно качнул головой, усмехаясь про себя. «Браво, полковник Степанов! – подумал он. – Через минуту вы заставите их умолять меня остаться в армии, хотя секунду назад они были готовы собственноручно расстрелять меня».

Степанов продолжал выгораживать Александра:

– Он больше не майор. При аресте его лишили звания. Не вижу проблемы в отправке его на Колыму.

– Тогда почему мы продолжаем называть его майором? – фыркнул Мехлис.

– Потому что он остается им, даже если у него сняты погоны. Он семь лет служил командующим офицером. Он командовал во время Зимней войны, он сражался, чтобы удержать немцев на другом берегу Невы, он прокладывал Дорогу жизни и прошлым летом сражался вместе со своими бойцами в четырех невских кампаниях по прорыву блокады.

– Нам неоднократно излагали его биографию, полковник Степанов. – Мехлис, наморщившись, потирал лоб. – Теперь нам необходимо решить, что с ним делать.

– Предлагаю отправить его в Свердловск, – сказал Степанов.

– Мы не можем этого сделать.

– Тогда восстановите его в прежнем положении.

– Этого мы тоже не можем сделать. – Мехлис в задумчивости помолчал, потом тяжело вздохнул. – Майор Белов, вблизи Волхова, в долине между Ладожским озером и Синявинскими высотами, есть железная дорога, которая несколько раз на дню обстреливается немцами с высотных точек. Вам она известна?

– Да, товарищ генерал. После прорыва блокады моя жена участвовала в строительстве этой железной дороги.

– Необязательно упоминать вашу жену, майор. Это больная тема. Во всяком случае, данная дорога очень важна для доставки продуктов и топлива в Ленинград. Я решил отправить вас в штрафную часть, занятую ремонтом дороги на десятикилометровом отрезке между Синявином и Ладогой. Вы знаете, что такое штрафной батальон?

Александр молчал. Он знал. В армии были тысячи мужчин, которых посылали штурмовать мосты и пересекать реки без прикрытия, строить под огнем железные дороги, первыми вступать в бой без артиллерийской подготовки, без танков и без винтовок для каждого солдата. В штрафбатах бойцы пользовались винтовками по очереди. Когда убивали бойца рядом с тобой, ты подбирал его винтовку, если сам мог шевелиться. Штрафбаты были людскими стенами, выставленными против расстрельных команд Гитлера.

– Хотите что-нибудь добавить, майор? – спросил Мехлис. – О-о-о, и вы формально лишены своего звания.

– Отлично! Мне велят примкнуть к батальону, а не командовать людьми, верно?

– Неверно. Вам приказано командовать людьми.

– В таком случае мне необходимо сохранить мое звание.

– Это невозможно.

– Товарищ генерал, при всем уважении вряд ли я смогу командовать суровыми, отчаянными людьми из штрафбата, постоянно находящимися под угрозой смерти, не имея авторитета, возложенного на меня Красной армией. Если вы хотите, чтобы я командовал, то должны дать мне соответствующие полномочия. В противном случае от меня не будет толка для Красной армии, для военных действий и для вас. Люди не станут подчиняться ни единому моему приказу, дорога не будет построена, а продукты не будут доставлены. Вы не можете просить меня остаться в армии…

– Я не прошу, я приказываю!

– Товарищ генерал, отправьте меня в штрафбат, конечно, но не просите командовать. Я буду сержантом, ефрейтором – тем, что вы сочтете подходящим для меня. Но если вы хотите, чтобы я послужил армии, у меня должны остаться погоны. – Александр решительно продолжил: – Разумеется, вы как генерал понимаете это лучше других. Вы не забыли генерала Мерецкова? Он сидел в московской тюрьме, ожидая казни. Но власти предержащие решили, что он будет командовать Волховским фронтом. Итак, его повысили до генерала и дали армию вместо дивизии. Как, по-вашему, он мог бы преуспеть в командовании армией, будучи крестьянином, которым он на самом деле и являлся? Сколько бойцов он послал бы на смерть, если бы был ефрейтором, а не генералом? Вы хотите прогнать немцев с Синявинских высот? Я это сделаю для вас. Но я должен сохранить свое звание.

Мехлис смотрел на Александра с обреченным пониманием:

– Вы доконали меня, майор Белов. Через час вас пошлют в Синявино. Конвоир отведет вас в камеру за вашими вещами. Я понижаю вас в звании до капитана, но это все. Где ваши награды?

Александр хотел улыбнуться, но не стал.

– Их у меня забрали перед допросом. У меня нет медали Героя Советского Союза.

– Сочувствую, – произнес Мехлис.

– Мне также нужно новое оружие и новые боеприпасы. Мне нужен нож и палатка, а также новое снаряжение. Мое старое снаряжение пропало.

– Вам следует лучше следить за своим снаряжением, майор Белов.

Александр отдал честь:

– Постараюсь! И я капитан Белов, товарищ генерал.

Глава 15

Случайная встреча с Успенским, 1943 год

Александра отвезли в тыл фронта, где он получил снаряжение, форму и подъехал в грузовике к казармам, в которых размещался штрафбат, насчитывающий сотни измученных мужчин – бывших преступников или политзаключенных. Прямо на сыром полу они лежали, курили, играли в карты. Трое из них участвовали в драке, которую остановил Александр. Одним из этих мужчин был Николай Успенский.

– О нет, только не ты! – воскликнул Успенский.

– Черт побери, что ты здесь делаешь, солдат?! – пожимая ему руку, спросил Александр. – У тебя только одно легкое.

– А что здесь делаешь ты? Я был уверен, что ты погиб, – радостно произнес Успенский. – Я думал, тебя расстреляли. Конечно, после допроса, которому меня подвергли по твоей милости, я полагал, от тебя ничего не останется.

Александр предложил Николаю папиросу и отвел его в сторону:

– Какое у тебя здесь звание? Ты ефрейтор?

– Я все еще лейтенант! – с возмущением произнес Успенский, а потом сказал тише: – Понизили со старшего лейтенанта до младшего.

– Хорошо. Я твой командир. Отбери двадцать человек и займитесь прокладкой рельсов. Сделай одолжение и не дерись больше со своими подчиненными. Это вредит твоему авторитету.

– Спасибо за совет.

– Иди собирай мужчин. Кто был до меня старшим офицером?

– Шутишь! Никто. За последние две недели у нас погибли три капитана. Тогда на железную дорогу стали присылать майоров. Двое из них убиты. У нас никого не осталось. Эти болваны еще не поняли, что, раз у немцев есть хороший обзор железной дороги, которую они постоянно взрывают, у них также имеется хороший обзор вертикально стоящих людей, занимающихся прокладкой рельсов. Как раз этим утром мы потеряли пятерых бойцов, не успев проложить ни миллиметра пути.

– Посмотрим, что у нас получится под покровом ночи.

Оказалось, не намного лучше. С Успенским ушли двадцать человек, а вернулись тринадцать, включая Успенского. Из тринадцати трое были тяжело ранены, двое легко, один ослеп.

Слепой ночью сбежал, был остановлен на берегу Ладоги и застрелен на месте НКГБ.

Армия, стоявшая между Синявинскими высотами и Ладогой, размещалась на плоском заболоченном участке земли в брезентовых палатках и нескольких деревянных бараках, построенных для полковников и бригадных генералов. Там были расквартированы два батальона, состоящие из шести рот, восемнадцати взводов и пятидесяти четырех подразделений, всего 432 человека. Из-за недостатка командующих офицеров Александру передали батальон, 216 человек, судьбой которых он мог распоряжаться.

Степанова здесь не было. Александр не видел Степанова со времени трибунала. Вероятно, он вернулся в Ленинградский гарнизон, многие годы единственный его дом. Александр на это надеялся.

Встреча с Дашей Метановой, 1941 год

Александр был в «Садко» и, как всегда, стоял у бара. Он предпочитал ходить в офицерские клубы, ему не очень удобно было общаться с подчиненными. Пропасть между ними была слишком велика.

В этот субботний июньский вечер он разговаривал у бара с Дмитрием, когда вошли две девушки и остановились рядом с ними. Он мельком взглянул на них. Посмотрев во второй раз, Александр заметил, что одна из них пялится на него с откровенным интересом. Он вежливо улыбнулся. Дмитрий повернул голову, оглядел их обеих, поднял глаза на Александра и чуть отодвинулся, чтобы двое мужчин могли видеть лица двух женщин.

– Девушки, можно угостить вас пивом? – спросил Дмитрий.

– Конечно, – ответила более высокая, с темными волосами, именно она не сводила глаз с Александра.

Дмитрий заговорил с более низкой, менее привлекательной девушкой. В баре было трудно разговаривать. Александр спросил темноволосую девушку, не хочет ли она прогуляться.

– С удовольствием, – улыбнулась она.

Они вышли на улицу в теплые сумерки. Было за полночь, но еще совсем светло. Девушка замурлыкала что-то, потом взяла его за руку и рассмеялась ему в лицо:

– Мне придется гадать или ты скажешь, как тебя зовут?

– Александр, – ответил он, но не стал спрашивать о ее имени, потому что плохо запоминал имена.

– А ты не собираешься спросить, как меня зовут?

– Ты точно хочешь, чтобы я узнал твое имя? – улыбнулся он.

Она посмотрела на него с удивлением:

– Хочу ли я, чтобы ты узнал мое имя? Вот до чего дошли военные! Вы даже не спрашиваете больше имени девушки?

– Послушай, – Александр похлопал ее по руке, – не знаю, до чего дошли другие военные. Просто я имею привычку забывать имена.

– Что ж, может быть, после нынешнего вечера ты никогда не забудешь меня. – Она многозначительно улыбнулась.

Чуть покачав головой, Александр собирался сказать, что ей придется совершить нечто необычное, чтобы он не забыл ее имени, но сказал только:

– Хорошо. Как тебя зовут?

– Дарья, – ответила она. – Но все называют меня Дашей.

– Хорошо, Дарья-Даша. У тебя есть место, где ты хочешь поговорить со мной? Есть кто-нибудь дома?

– Есть ли кто-нибудь дома? Там, где я живу? Конечно. Я ни минуты не бываю одна. У меня все дома. Мама, папа, бабушка, дедушка, мой брат. А моя сестра спит со мной в одной кровати. – Она подняла брови и рассмеялась. – Наверное, даже офицеру было бы трудно иметь двух сестер одновременно.

– Это зависит от обстоятельств, – сказал Александр, обнимая ее. – Какая из себя твоя сестра?

– Ей двенадцать, – ответила Даша. – Можем мы куда-нибудь пойти?

Александр привел ее в казарму. Сегодня была его очередь.

Даша спросила, надо ли ей раздеться.

– Не хочу, чтобы кто-нибудь нас застукал.

– Ну, это военная казарма, – сказал Александр, – а не гостиница «Европа». Раздевайся, Даша, но на твой страх и риск.

– А ты разденешься?

– Они все меня видели, – откликнулся Александр.

Даша разделась, Александр тоже.

Он наслаждался ею, как многими другими девушками. У нее было типично русское пышное тело – крутые бедра, полные груди – тот тип, который сводил с ума мужчин вроде его соседа по казарме Гринькова. Александру же понравилось в Даше дружелюбная, непринужденная манера, возникающая с близкими людьми. К тому же ее реакция на него была совершенно замечательной. Она только и сказала:

– О-о, боже… Александр, откуда ты такой взялся?

Они провели вместе час, потом пришел Гриньков с девушкой, не желая слушать, что это не его день.

Когда они оделись, Александр проводил Дашу до ворот.

– Так скажи, ты вспомнишь мое имя на следующей неделе, когда я приду? – спросила она.

– Конечно… Даша, так? – Он улыбнулся.

На следующей неделе она снова пришла с подругой. К сожалению, Дмитрий ушел с кем-то еще, и Даша не хотела оставлять подругу одну. Они прогулялись втроем по Невскому проспекту. Потом подруга села на автобус до дому, и Александр опять привел Дашу в казарму, полную солдат, поскольку сегодня была не его очередь.

– У тебя два варианта, – сказал Александр. – Можешь отправиться домой или войти, не обращая внимания на других солдат.

Даша взглянула на него, и он не совсем понял выражение ее глаз.

– Что ж, – кивнула она, – почему бы и нет? Маме и папе приходится делать вид, что они дома вдвоем, а мы притворяемся, что спим. Они спят?

– Ничего подобного, – ответил Александр.

– О-о! Для меня это немного странно.

– Хочешь, чтобы я проводил тебя домой?

– Нет, все в порядке. – Она подошла вплотную к нему. – На прошлой неделе я прекрасно провела время.

Александр помолчал, а потом сказал:

– Я тоже. Пойдем в Адмиралтейский сад.

На третью субботнюю ночь они нашли укромное место на спуске на набережной Мойки, где стояли лодки. Место было уединенным, и Даша не производила никакого шума, а Александр давно приучил себя не издавать ни звука. Даше негде было лечь, но Александр мог сесть.

– Алекс… Не возражаешь, если я буду называть тебя Алексом? – спросила она.

– Нет.

– Расскажи о себе. – Даша улыбнулась. – Ты такой интересный.

Наконец они закончили, и он надеялся вернуться в казарму. Он хотел спать. Его воскресное утро начиналось в семь, независимо от того, насколько его задерживали девушки.

– Почему бы тебе не рассказать о себе?

– Что ты хочешь узнать?

– Много военных было до меня?

– Немного. – Даша улыбнулась. – Александр, ты не хочешь продолжать этот разговор. Потому что тогда у меня будет вопрос к тебе.

– Ладно.

– Много женщин было до меня?

Он улыбнулся:

– Немного.

Она рассмеялась, и он тоже.

– Знаешь что, Алекс? С момента нашей встречи три недели назад я не могу перестать думать о тебе.

– Правда?

– Правда. И с того момента я не была ни с одним мужчиной. – Она помолчала. – Ты можешь сказать то же самое?

– Безусловно. С тех пор я не был с мужчинами.

Она легонько толкнула его:

– Перестань! У тебя есть время на еще один разок?

– Нет. – Он не хотел говорить ей, что у него больше нет презервативов. – Встретимся на следующей неделе. Тогда у меня будет время.

– Ну давай, – обняв его, упрашивала она. – Обещаю, что это будет быстро.

– Нет, Даша. На следующей неделе.

Даша ушла, а Александр, вернувшись в казарму, обнаружил в коридоре девушку, с которой встречался в мае. Она была в подпитии, льнула к нему и не хотела уходить, пока он не расстегнул штаны.

Неделя оказалась длинной, у Александра было дежурство с участием пары девушек, которых привел Дмитрий. С наступлением субботнего вечера Александр отправился в «Садко», не имея особого желания встречаться с девушками. Но все же он наткнулся на одну, которую давно не видел. Пропустив с ней пару стаканчиков, Александр привел ее в проулок за «Садко», где трахнул, прижав к стене, а когда она спросила: «Ты не собираешься вынуть сигарету изо рта?» – удивился, что у него во рту сигарета.

Отправив девицу домой, он вернулся в «Садко».

Вскоре он почувствовал, как кто-то закрывает ему ладонями глаза, и голос произнес:

– Угадай, кто это.

Это была Даша. Он улыбнулся. На этот раз она пришла одна.

Он думал, что на сегодня закончил. Но Дашин вечер только начинался, поэтому Александр почувствовал себя обязанным купить ей пива и поговорить с ней. Они покурили, посмеялись, а потом она вытащила его из бара.

– Даша, уже поздно, – сказал он. – Мне завтра надо встать в семь часов.

– Знаю. – Она погладила его по руке. – Ты вечно спешишь. Всегда мчишься куда-то. Что за спешка, Алекс?

Вздохнув, он взглянул на нее с усталой усмешкой:

– Что ты предлагаешь?

– Не знаю. – Она улыбнулась. – То же, что на прошлой неделе.

Он попытался вспомнить. Почему-то прошлая неделя вылетела у него из головы. Он понимал, что если не вспомнит, то обидит Дашу, а потому старался. Но с прошлой недели шли разговоры… он пытался сосредоточиться. Много говорили о неизбежной войне.

– Разве не помнишь? На набережной Мойки?

Теперь он вспомнил. Он овладел ею на берегу реки.

– Хочешь снова пойти туда?

– Ужасно хочу.

– Пошли.

Позже, когда был уже час ночи, она, сидя на нем верхом и задыхаясь, сказала:

– Должна признать, Александр, ты потрясающий любовник.

– Спасибо.

– Тебе хорошо?

– Конечно.

– Ты немногословен, да?

– О чем ты хочешь поговорить?

Она рассмеялась:

– Ты считаешь, мы уже все сказали?

– Мы обсуждаем все необходимое.

– Хочешь встретиться на следующей неделе?

– Конечно.

– У тебя есть свободный день? Может быть, придешь ко мне на обед? Я живу недалеко отсюда. На Пятой Советской. Познакомишься с моей семьей.

– У меня мало свободных дней.

– Как насчет понедельника или вторника?

– Этот понедельник или вторник?

– Да.

– Я подумаю. Нет, постой, мне надо… Послушай, может, через неделю или около того.

– Мы не можем продолжать так встречаться.

– Нет?

– Ну, можем. – Она усмехнулась. – А что, если нам куда-нибудь съездить?

– Куда ты хочешь съездить?

– Не знаю. В красивое место. Может, в Пушкин или в Петергоф?

– Может быть, – уклончиво ответил он, поднимая ее со своих колен, вставая и потягиваясь. – Уже поздно, Даша. Мне пора возвращаться.

Он вернулся в казарму, где несколько минут посидел с сержантом Иваном Петренко, часовым, выпив водки и выкурив сигарету, а потом пошел к себе.

– Думаете, слухи верные, лейтенант? Думаете, мы будем воевать с Гитлером?

– Думаю, это неизбежно, сержант, да.

– Но как это возможно? Это все равно что Англия, воюющая с Францией. Германия и Советский Союз уже почти два года союзники. Мы заключили пакт.

– И разделили Польшу совсем как старые друзья. – Александр улыбнулся. – Петренко, ты доверяешь Гитлеру?

– Не знаю. Думаю, он не настолько глуп, чтобы напасть на нас.

– Будем надеяться, что ты прав, – погасив сигарету, сказал Александр. – Спокойной ночи.

Все, чего он хотел, – это лечь спать. Неужели он просит слишком многого? Однако Маразов и Гриньков были с женщинами на своих кроватях, закрытые простынями с головой. Стараясь не смотреть на них, Александр улегся на свою койку, положил подушку на голову и закрыл глаза.

– Александр, – услышал он хриплый женский голос, – ты мерзавец!

Тяжело вздохнув, он поднял подушку и открыл глаза. Перед ним стояла девица, только что бывшая с Гриньковым. Александр слышал его хихиканье за своей спиной.

– Что я такого сделал? – устало спросил он.

Он узнал ее слегка опухшее от пьянства лицо.

– Не помнишь? На прошлой неделе ты приглашал меня прийти к тебе сюда. Я три часа ждала тебя у проклятых ворот! В конце концов мне надоело, и я пошла в «Садко». И что я вижу? Ты проводишь время с какой-то другой девушкой.

Александру было лень вставать, но он чувствовал, что его в любой момент могут начать хлестать по щекам, а ему этого совсем не хотелось.

– Мне очень жаль, – произнес он, сел и спустил ноги на пол, пытаясь вспомнить, кто стоит перед ним. – Я не хотел тебя обидеть.

– Да? – громко спросила она.

Гриньков смеялся в подушку. Маразов и его девушка занимались делом, и их ничто больше не интересовало. Как и Александра.

Он не мог вспомнить ее имя. Надо бы прогнать эту нахалку, но не хотелось позорить ее при свидетелях. Едва он вскочил с койки, как она сжала руку в кулак и собралась ударить его по лицу. Александр схватил ее за запястье и оттолкнул:

– У меня нет настроения заниматься этим.

– Вам всем все равно, да? Вы все женоненавистники и развратники, вам наплевать на нас.

– Мы не женоненавистники, – с удивлением отозвался Александр. – Я – нет. Но… – «Господи, как же ее зовут?» – Если мы развратники, то кто же тогда вы?

Она открыла рот от удивления.

– О-о, послушай… – сказал он. – Я устал. Что ты от меня хочешь?

– Немного уважения, Александр. Вот и все. Немного внимания.

Александр потер глаза. Это было нелепо.

– Послушай, мне жаль…

Она перебила его:

– Ты даже не можешь вспомнить моего имени, да?

Она опять подняла на него руку, но он остановил ее. Он не выносил, когда кто-то поднимал на него руку. У него даже волосы встали дыбом.

– Господи, как мне жаль девушку, которая влюбится в тебя, подонок ты эдакий! Потому что ты разобьешь ей сердце, свинья ты бездушная!

Пока она шла по коридору к лестнице, Александр прокричал ей вслед:

– Вспомнил! Ты Елена.

– А пошел ты! – ответила Елена, пропадая в конце коридора.

«Ну, если это не прощание с солдатом, то не знаю, что это», – подумал Александр, возвращаясь к себе. Ему хотелось курить в этих тюремных стенах, хотелось остаться одному в тихой комнате, где он мог бы успокоить свою уязвленную гордость и поразмышлять о том, как далеко он ушел от времен Краснодара и юной Ларисы, подарившей ему перед самой смертью свою нежность, и от товарища Светланы Виссельской, подруги его матери, сказавшей ему: «Александр, у тебя есть удивительный дар. Не расточай его понапрасну». Ну что ж, думал Александр, в любую минуту сюда может прийти с оружием одна из брошенных им девиц и вышибить ему мозги. А на его могильной плите будет начертана такая эпитафия: «Здесь лежит Александр, не способный запомнить имени ни одной девушки, которую трахнул».

Испытывая приступ ненависти к себе, он попытался уснуть. Было три часа ночи 22 июня 1941 года.

Глава 16

Железная дорога на Синявинских высотах, 1943 год

Александр позвал в свою палатку Успенского:

– Лейтенант, что не так с сержантом Веренковым?

– Не понимаю, о чем вы говорите, капитан.

– Утром он принес мне не только свою порцию кофе, но и кашу, но, к счастью, не всю.

– Да, капитан.

– Лейтенант, почему Веренков приносит мне свою кашу? Почему сержант Теликов предлагает мне презервативы? Зачем мне просить презервативы у сержанта? Что вообще здесь происходит?

– Вы наш командир, капитан.

– Я не распоряжаюсь кашей. И презервативами.

– Он хочет быть любезным.

– Зачем?

– Не знаю, капитан.

– Я добьюсь от вас правды, лейтенант.

Тылы базы находились в километре от Ладоги, и Александр каждое утро ходил на озеро умываться. В начале прохладного лета озеро пахло тем, во что превратилось, – кладбищем тысяч советских людей.

Однажды утром, возвращаясь с озера, он проходил мимо палатки-столовой и услышал сквозь брезент голос Успенского. В обычной ситуации он просто пошел бы дальше, но, услышав собственное имя, произнесенное заговорщицким тоном, замедлил шаги.

Успенский разговаривал с сержантом Веренковым, молодым политзаключенным, прежде не служившим в армии, и сержантом Теликовым, прослужившим в армии десять лет.

– Сержанты, держитесь подальше от нашего командира, – вещал Успенский. – Не говорите с ним откровенно. Не смотрите ему в глаза. Если хотите о чем-то его попросить, попросите меня. И передайте это всем ребятам. Я буду вроде вашего буфера.

Александр улыбнулся.

– А нам нужен буфер? – Это был Теликов, осторожный человек.

– О-о, – произнес Успенский, – уж поверьте мне. Вам необходим буфер. Капитан Белов действует как разумный человек, как рациональный и терпеливый человек. Но если вы не будете осторожными, он убьет вас собственными руками.

Веренков был настроен скептически.

– Да пошел ты! Несешь всякую хрень.

Успенский храбро продолжил, но на пониженных тонах:

– А вы знаете, что он буквально оторвал руку связному по снабжению Дмитрию Черненко, вырвал ее из сустава! Оставил его с кровавым обрубком. И это еще не самое ужасное. Оторванная рука не убила этого парня. Его убил удар в лицо. Один удар, Веренков. Только подумай об этом.

Александр беззвучно засмеялся. Если бы только это была правда.

– А поскольку Черненко никак не умирал, наш командир приказал казнить его на границе с Финляндией, пока сам еще находился в госпитале в Морозове.

– Ты нас разыгрываешь.

– Говорю же вам, он ничего не боится. Ни связных, ни немцев, ни смерти, ни даже НКГБ. Теперь слушайте внимательно и никому этого не рассказывайте… – Успенский заговорил шепотом. – Когда его отправили в камеру в Морозове, к нему пришел следователь…

– За что его арестовали?

– Он был двойным агентом.

– Иди ты!

– Это правда.

– Двойным агентом у кого?

– Думаю, у японцев. Это не важно. Слушайте. К нему пришел следователь. Наш командир не был вооружен, ничего при нем не было, но знаете, что случилось?

– Он убил следователя?

– Что б мне провалиться на месте, убил!

– Как?

– Никто не знает.

– Он двинул его кулаком?

– Следов не осталось.

– Задушил?

– Говорю же вам, никаких следов.

– Как же тогда? Яд?

– Ничего! – взволнованно произнес Успенский. – В том-то и дело! Никто не знает. Но просто имейте в виду: наш командир – это тот человек, который может убить другого в крошечной камере непонятно как. Всего лишь силой воли. Так что держитесь от него подальше. Потому что он ест на обед слабаков вроде вас.

– Лейтенант! – Александр вошел в палатку.

Успенский, Веренков и Теликов вскочили:

– Да, капитан.

– Лейтенант, прекратите терроризировать сержантов! Мне не нравится, что вы рассказываете обо мне небылицы. Для протокола, я не двойной агент у японцев. Это ясно?

Пауза. Дрожащими голосами:

– Да, капитан.

– А теперь возвращайтесь к своим обязанностям. Все.

Не глядя на него, они поспешно вышли друг за другом. Александр с трудом сдержал улыбку.

По прошествии нескольких недель Александр разобрался в обстановке. Он пошлет на железную дорогу два отряда, три, взвод или два взвода, пятьдесят человек – и они не вернутся. Для тех, кто вернется, не было бинтов, антибиотиков, крови для переливания, морфия. Немцы были защищены Синявинскими высотами и деревьями, но у них был хороший обзор разрушенной железной дороги. Однако необходимо было доставлять провизию в Ленинград и отремонтировать дорогу, и Александру ничего не оставалось, как посылать людей на эту дорогу.

Разрушению подвергался всегда один и тот же пятикилометровый отрезок дороги, и стоило отправить людей в любое время суток на любой участок разрушенных рельсов, как с холмов немедленно начинался артиллерийский обстрел. Был июнь, и погода стояла теплая. Вечером каждого дня Александр приказывал уносить жертв с железнодорожных рельсов в поле за тополями, где их опускали в братские могилы и даже не засыпали доверху землей. Это были воронки от мин, взорвавшихся несколькими неделями ранее, и они пока не были целиком заполнены мертвыми телами. Место это пахло развороченной землей, водой и недавней смертью.

День 22 июня 1943 года пришел и ушел. Два года назад началась война. Два года назад началось все.

Орбели и его искусство, 1941 год

Александра разбудили в четыре часа утра, дав ему проспать всего час. Его немного утешало то, что всех остальных тоже разбудили и приказали построиться во дворе.

Было 22 июня 1941 года, летнее солнцестояние, самый долгий день в году. Воскресное утро. Розовый рассвет летнего дня. К войскам гарнизона обратился полковник Михаил Степанов:

– Около часа назад Гитлер уничтожил Черноморский флот, базирующийся в Крыму. Погибли наши самолеты, корабли и наши люди. Его войска вошли на советскую землю. Он вторгся через границу Украины к северу от Пруссии. В полдень будет сделано сообщение по радио министром обороны товарищем Молотовым. Началась война.

В рядах полусонных солдат послышался ропот. Александр молчал. Он не удивился: офицеры Красной армии уже давно говорили о войне. Еще с зимы ходили слухи о стягивании Гитлером войск к границам, но первая мысль Александра о войне была такова: «Война! Вот еще один шанс для побега».

Чтобы не заснуть во время четырехчасового слушания планов защиты, он пил кофе и курил. Затем его направили на патрулирование Ленинграда до шести часов вечера, когда он должен был вернуться в казарму для дежурства. Александр с радостью ушел из гарнизона в одиннадцать часов утра.

Он беззаботно прошелся по Сенной площади и по Невскому проспекту, где разнял дерущихся женщину и мужчину. Женщина била гораздо более крупного мужчину сумкой и кричала на него. Александр через минуту понял: женщина возмущается тем, что мужчина пытался влезть перед ней в очередь.

– Как, он не знает, что началась война? Что, по его мнению, все мы делаем здесь? Он не будет стоять передо мной. Мне наплевать, даже если вся Красная армия придет сюда.

Подняв брови, Александр сказал мужчине:

– Вы слышали ее. Вы не встанете перед ней в очередь.

Дойдя до Елисеевского магазина, Александр вмешался в перепалку восьми женщин, вцепившихся друг в друга из-за колбасы, принадлежавшей одной из женщин и выпавшей из ее сумки, но проворно поднятой другой. Пока он занимался этим, третья женщина сбежала с чьей-то мукой. Александр не стал входить в роль царя Соломона, чувствуя, что не его призвание спорить из-за колбасы с восемью взбешенными женщинами. Он отошел в сторону, попав в другую потасовку людей, садящихся в автобус.

Александр решил уйти с Невского. Тут было хуже, чем на войне. На войне, по крайней мере, можно достать винтовку и стрелять во врага. Он дошел до Исаакиевского собора и Медного всадника, где было более спокойно. Он постоял несколько минут, покуривая и глядя на памятник. Прошло несколько недель с тех пор, как он проверял свою книгу в Публичной библиотеке. Он подумал, что теперь, когда началась война, разумнее и безопаснее забрать книгу и держать ее у себя. Библиотеки и музеи наверняка будут вывозить свои ценные объекты из Ленинграда – на всякий случай. Глядя на статую Петра, Александр пытался вспомнить отрывки из своей любимой поэмы «Медный всадник»:

И, озарен луною бледной,

Простерши руку в вышине,

За ним несется Всадник Медный

На звонко-скачущем коне.

Улыбаясь тому, что не забыл стихи, которые не перечитывал много лет, и закуривая новую папиросу, Александр пошел дальше по набережной, мимо Адмиралтейского сада, мимо Дворцового моста, мимо Эрмитажа. На набережной он заметил высокого мужчину в костюме, который, опершись на парапет, смотрел на воду. Мужчина достал папиросу и без улыбки кивнул Александру. Кивнув в ответ, Александр замедлил шаги. Мужчина спросил:

– Огоньку не найдется?

Александр остановился и достал зажигалку.

– Оставил спички внутри, – быстро сказал мужчина. – Благодарю вас… Иосиф Абгарович Орбели. – Он протянул руку Александру, стряхивая пепел с длинной седеющей всклокоченной бороды.

– Лейтенант Александр Белов.

Они пожали друг другу руки.

– А-а-а, – глядя на реку, произнес Орбели. – Лейтенант, это правда? Война началась?

– Правда, гражданин. Откуда вы узнали?

Не оборачиваясь, Орбели указал на Эрмитаж:

– На службе. Я хранитель музея. Скажите честно, что вы думаете? Войдут немцы в Ленинград?

– А почему нет? Они оккупировали Чехословакию, Австрию, Францию, Бельгию, Голландию, Данию, Норвегию, Польшу. Европа сейчас в руках Гитлера. Куда еще Гитлер может пойти? Он не пойдет в Англию, поскольку боится воды. Он должен прийти сюда. Таков был его план с самого начала. И он придет в Ленинград.

«При поддержке финнов», – хотел добавить Александр, но не стал. У хранителя был весьма опечаленный вид.

– Боже мой! – вздохнул Орбели. – Какой кошмар! Что станет с моим Эрмитажем? Они разбомбят его, как бомбили Лондон. Ничего не останется от нашего города, ничего не останется от наших шпилей, наших церквей, наших национальных памятников. Ничего не останется от нашего искусства! – срывающимся голосом воскликнул он.

– Собор Святого Павла стоит по-прежнему, – стараясь утешить собеседника, сказал Александр. – Вестминстерское аббатство. Биг-Бен. Лондонский мост. Немцы не осмелились трогать британские национальные памятники. Правда, погибли сорок тысяч жителей Лондона.

– Да-да. – Орбели нетерпеливо отмахнулся от него. – На войне люди всегда гибнут. Но что станет с моим искусством?

Александр немного отступил в сторону:

– Ну… мы не сможем эвакуировать Исаакиевский собор или Медного всадника. Но мы сможем эвакуировать наших людей. И сможем эвакуировать ваше искусство.

– Куда мы можем отправить его?! – резким голосом воскликнул Орбели. – Кто будет заботиться о нем? Где предметы искусства будут в безопасности?

– Искусство само позаботится о себе, – ответил Александр. – Отправьте сокровища куда-нибудь. Это не имеет значения. Они будут там в большей безопасности, чем в Ленинграде.

– Мой Тамерлан? Ренуар? Рембрандт? Фаберже? Мои дорогие бесценные сокровища! Все они останутся без моего присмотра?

Александр притронулся к козырьку фуражки:

– Все это удастся сохранить в надежных местах. И когда-нибудь война закончится. Доброго дня, гражданин.

– Нет ничего доброго в этом дне, – пробормотал Орбели и, повернувшись, пошел через дорогу к музею.

Озадаченный Александр продолжил путь вдоль Невы, мимо Зимнего дворца, мимо Мойки. В этот воскресный день на набережной было тихо, в отличие от Невского, заполненного людьми, которые толпились в очередях магазинов, переругиваясь друг с другом. Здесь никого не было, и Александру это нравилось больше. Он миновал Летний сад и с винтовкой через плечо направился в сторону Смольного.

На углу улицы Салтыкова-Щедрина он ненадолго задержался. В нескольких кварталах справа от реки вдоль улицы простирался тенистый Таврический сад, и летом Александру очень нравилось ходить мимо него. Но он должен был проверить участок, прилегающий к Смольному. Какой дорогой пойти? Прямо к Смольному, а потом обойти вокруг Таврический сад или вдоль ограды сада, а потом свернуть к Смольному?

Он закурил и постоял несколько секунд, глядя на часы.

У него было еще время. К чему такая спешка? Он не может быть одновременно в разных местах. Свернув направо, Александр пошел по улице Салтыкова-Щедрина.

Улица была пустынной, лишь деревья шелестели на летнем ветру. Он подумал о Баррингтоне, вспоминая те леса. Они с Тедди любили лежать в лесу и слушать качающиеся над ними деревья. Ему нравился этот звук.

И тут он услышал другой звук. Кто-то тихо напевал.

Звук был очень слабым. Александр оглянулся – никого.

Он посмотрел на другую сторону улицы и увидел девушку на скамейке.

Первое, что он заметил, была копна легких длинных белокурых волос, падавших на лицо девушки. А потом он разглядел белое платье с красными розами. На скамье под темно-зеленым пологом деревьев она, со сверкающими волосами, в белом платье с кроваво-красными розами, казалась белым облачком. Она ела мороженое и тихо напевала себе под нос. Александр узнал мелодию. Девушка пела популярную песенку «Ждем вас во Львове» и одновременно умудрялась лизать мороженое, качать голой ногой в красной босоножке и отбрасывать непослушные пряди со лба. Она не обращала внимания на Александра, оцепенело уставившегося на нее с противоположной стороны улицы. Она была в полном неведении относительно войны, не замечая мира вокруг и всего того, что волновало ленинградцев в это воскресенье. Она возникла здесь в какой-то момент, со своими сверкающими волосами, в чудесном платье, с тающим мороженым в руке и тихим голосом. Она была в мире, неведомом для Александра, словно плавала в лунном море спокойствия. Он не мог сдвинуться с места.

И он все еще не мог сдвинуться с того места, где впервые увидел ее. И по сей день он находился там, понимая, что если бы пошел прямо, а не повернул направо, то его жизнь сложилась бы по-другому. Если бы он прошел мимо, пусть даже увидев ее. Конечно, он мог с изумлением взглянуть на нее и пройти мимо, разве нет?

Но в то солнечное воскресенье Александр ничего этого не знал, не думал и не воображал. Он позабыл о Дмитрии, о войне, о Советском Союзе и планах побега и даже об Америке. Он просто перешел улицу, чтобы встретиться с Татьяной Метановой.

Позже он наблюдал за ее руками, жестикулирующими во время разговора. У нее были тонкие красивые пальцы с безупречными ногтями. Он спросил ее, зачем она с такой дотошностью следит за своими ногтями, и она ответила, что знала одну девушку с грязными ногтями. От этой девушки было много хлопот. Татьяна это запомнила.

– Ты думаешь, от нее было много хлопот из-за грязных ногтей?

– Я почти в этом уверена.

Александру захотелось, чтобы она прикоснулась к нему своими безупречными руками. Но он боялся, что она слишком молода для его мужского взгляда, а тем более для его мужских рук.

– Где ты живешь, Таня?

– На Пятой Советской. Знаешь, где это?

Он патрулировал эту территорию.

– Это рядом с Греческим проспектом. Поблизости есть церковь.

– Да, прямо через дорогу, – сказала она.

– Хотя я думаю, «церковь» – слишком громкое слово для этого здания. Там размещается хранилище документов.

– Да, это советская церковь, – засмеялась она.

В то воскресенье время пролетело с ней удивительно быстро.

Время с ней всегда пролетало быстро – в военных поездах, с мыслями об отце и матери, о его ненастоящем имени, о власти Дмитрия над его гуманными чувствами, с мыслями о Даше – ох эта Даша! А еще были Слонько и Николай Успенский, и его со всех сторон настигал Советский Союз. Ему приходилось учиться жить, не вспоминать, не прислушиваться к несмолкающему эху тех ста минут с ней наедине, продолжавшему греметь в нем. Одна поездка на автобусе с ней, когда она принадлежала только ему, сидя рядом, а потом они шли вместе через Марсово поле – мимолетное видение того, что могло быть, вспыхнувшее огнем сердце и результат? Вечность в советской России.

Куда им было спрятаться? Где могли они исчезнуть?

Воскресенье пришло и ушло.

Марсово поле, июнь, смерть, жизнь, белые ночи, Даша, Дмитрий – все это пришло…

И ушло.

Но Александр так и стоял на той улице, под лучами солнца, глядя на сидевшую под вязами девушку, глядя на это произведение искусства через улицу от него, на это произведение искусства в белом платье с красными розами. Девушка напевала и лизала мороженое. Она сто минут принадлежала ему, и только ему, промелькнула и пропала в мгновение ока. Все это было, было, но теперь прошло, спряталось в тумане, оставив пустоту и свет. Прошло навсегда, а он вечно стоит на этой улице, пытаясь совладать с разрывающимся сердцем.

Утрата Паши, 1941 год

Пропал ее брат-близнец Паша. Поначалу все было вполне невинно. Он поехал в летний лагерь, но однажды над лагерем пролетели самолеты люфтваффе, и Красная армия поставила парней перед германскими легкими танками, и Паша пропал. Татьяна не могла с этим смириться и отправилась искать его в Лугу, где за рекой стояли войска Гитлера, потому что была вне себя, а Александр бросился вдогонку, чтобы вернуть ее, потому что с ума сходил по ней.

В другой раз она могла бы принадлежать ему, но этого не случилось. Они лежали в его палатке, радуясь, что находятся там, несмотря на расположенные буквально в сотнях метрах от них войска Гитлера, несмотря на сломанные ребра Тани, на ее сломанную ногу и сломленный дух, несмотря на то что пропал Паша.

Он чувствовал ее прерывистые рыдания.

– Шура, нам надо найти его.

– Ох, Таня!

– Мы должны. Я не могу вернуться домой без него. Не могу подвести всех. Пожалуйста! Ты не знаешь моих родных. Не знаешь меня.

– Я знаю Таню. Они – и ты – должны научиться жить с тем, что у вас пока есть.

– Не говори так. Я не могу без него жить.

Александр с трудом произнес эти слова:

– Мне так жаль, Таня.

– Я не могу, ты не знаешь. Он мой брат, разве не понимаешь? А что, если он где-то ждет меня, а я не прихожу? Кто еще придет тебя спасать, если не родные? Кто еще? Александр, что, если он удивляется, почему я так долго не прихожу за ним? Почему я не прихожу?

– Зачем ему тебя ждать?

– Потому что он знает, какая я. Я не брошу его.

Александр молчал. Повезло Паше, что у него есть Татьяна.

– Таня, нет никаких его следов. Между тобой и Пашей стоят два миллиона немецких солдат. Ты не можешь ни идти, ни даже наклониться. У тебя переломы, а он куда-то пропал. Оставь все как есть. Отпусти его.

И на следующее утро в лесу под падающими снарядами, закрывая ее своим телом, он не выдержал, не смог сдержаться. Александр поцеловал Татьяну. Они могли погибнуть в этом лесу, и он почти желал этого, смутно представляя себе, что их ожидает: отчаяние, обман, Даша, Дмитрий, Гитлер, Сталин, война вокруг.

Пашу так и не нашли. Несколько недель спустя они узнали, что он погиб в горящем поезде. Отец так и не оправился от потери, пил, чтобы выжечь горе алкоголем, пока от него самого ничего не осталось. Паша был его единственным сыном. Александр с благодарностью подумал, что облегчил сердце своего отца в тюрьме. Он тоже был единственным сыном. Сможет ли он вспомнить, каково это – иметь отца, мать, склоняющуюся над ним ночью с поцелуями и слезами?

Не сможет.

Татьяна все больше и больше казалась ему упущенным шансом, упущенным моментом. Он был не в силах отказаться от чувства к ней, и все же она как будто была предназначена для другой жизни, для другого времени, для другого мужчины.

Она хотела от Александра большего. Разве все они не хотели этого?

Правда, у него этого не было. У него не было ничего.

Глава 17

Рождество в Нью-Йорке, 1943 год

Татьяну с Энтони пригласили провести канун Рождества с Викки, ее бабушкой и дедушкой.

Приехав, она застала там Эдварда.

– Зачем ты пригласила его? – шепотом спросила она у Викки на кухне.

– Он тоже празднует Рождество, Таня.

Таня сидела на диване рядом с Эдвардом, потягивая что-то под названием эггног и держа на коленях шестимесячного Энтони, который тоже хотел попробовать этот напиток. Эдвард рассказал Татьяне, что четыре дня назад его выгнали из дому. Вероятно, его жене надоело терпеть, что он пропадает на службе и проводит с ней совсем мало времени.

– Дай разобраться, – сказала Татьяна. – Ты проводил с ней мало времени и она выгнала тебя?

– Это так.

– Но разве это не значит, что ты будешь проводить с ней еще меньше времени? – тихо спросила Татьяна.

– Думаю, Таня, я не очень-то ей нравился, – рассмеялся Эдвард.

– Это плохо для жены, – заметила она.

У Викки, которая принесла им печенье, политое медом, был самодовольный вид, позже заставивший Татьяну назвать Викки возмутительницей спокойствия.

Звучала жизнерадостная рождественская музыка, пахло имбирем, яблочным пирогом и чесночным соусом к спагетти, а бордовый цвет убранства квартиры казался вполне уместным. На Викки было коричневое бархатное платье, подходящее к ее каштановым бархатным волосам и карим бархатным глазам. Изабелла и Трэвис кормили всех так, словно не было войны. Разговор был легким, как вино.

Позже Татьяна сидела в тихой спальне и кормила сына, а квартиру наполняли радостные звуки рождественских молитв. В комнате было тихо, тепло и темно. Она закрыла глаза и покачнулась.

В этот канун Рождества молодая женщина по имени Татьяна не могла обрести покой ни во время мессы при свечах, ни за праздничным обедом, ни за молитвой, ни во сне, ни с Викки, ни на острове Эллис. Она кормила своего мальчика, и ее соленые слезы капали ему на лицо, но она не спешила их вытереть, и лишь одно слово отбивали каждую минуту часы ее души: Александр.

В Рождество Эллис был мрачным местом. Почему же он так ее успокаивал? Потому что в ней нуждались раненые. Потому что в ней нуждался кто-то, помимо ее сына. Она кормила солдат, лежащих на белых простынях, тихо увещевая их подумать о своих братьях по оружию, не имеющих ни постели, ни утешения.

– Знаешь, сестра Таня, это потому, что ты не ухаживаешь за ними, – сказал с акцентом раненый немецкий пилот Пауль Шмидт.

Он летал над Северным проливом и бомбил танкеры, доставляющие продовольствие и оружие в Северное море. Его самолет сбили, и он упал в воду. На пути в США ему ампутировали обе ноги, реабилитация занимала много времени, и его не могли отправить домой. Он сказал Тане, что на самом деле не хочет возвращаться домой.

– Будь у меня ноги, американцы отправили бы меня на работу для нужд фронта, так ведь? Как и других наших парней.

– Тебя могут послать куда угодно. Можешь сидя доить коров.

– Что мне хотелось бы, – с улыбкой сказал он, – чтобы за меня вышла симпатичная американская девушка и мне не пришлось бы возвращаться.

Татьяна улыбнулась в ответ:

– Можешь попросить другую медсестру. Я не американка.

– Это не важно, – возразил он, продолжая с интересом пялиться на нее.

– Думаешь, это понравится твоей жене? Если ты женишься?

– Мы ей не скажем, – ухмыльнулся он.

Она немного рассказала ему о себе. Оказалось, Татьяне намного легче было говорить с немецкими и итальянскими солдатами о своей жизни до Америки, чем с Викки или Эдвардом. У нее не было сил описывать друзьям, как она проживала каждый день своей жизни в заснеженном Ленинграде или в Лазареве на берегу Камы. А вот эти мужчины, бездомные и умирающие незнакомые ей люди, хорошо ее понимали.

– Я рад, что больше не нахожусь на Восточном фронте, – признался Пауль Шмидт.

«А я вот не рада, – хотелось ответить Татьяне, – потому что, когда я была на Восточном фронте, моя жизнь что-то значила».

– Ты был ранен не на Восточном фронте, – наконец сказала она.

Наклонив голову, она продолжала кормить его, глядя на металлическую ложку, касающуюся белой эмалированной миски. Она сконцентрировалась на запахе куриного бульона, на прикосновении рукой к белому крахмальному белью, к шерстяному одеялу, на прохладе в палате. Она пыталась отвлечься от картин Восточного фронта. Вот она кормит своего мужа… подносит ложку к его губам… спит на стуле рядом с его койкой… отходит от кровати и поворачивается…

Нет. НЕТ.

– Ты понятия не имеешь, что делают с нами Советы, – повторил он.

– Ошибаешься, Пауль. Я имею понятие, – возразила Татьяна. – В прошлом году я была медсестрой в Ленинграде и видела, что делают немецкие парни с нашими советскими мужчинами.

Он так неистово затряс головой, глотая бульон, что часть жидкости вылилась и побежала по подбородку. Татьяна вытерла ему подбородок и поднесла ко рту следующую ложку.

– Советы выиграют эту войну, – понизив голос, сказал он. – И знаешь почему?

– Почему?

– Потому что они не ценят жизнь своих людей.

Оба помолчали.

– А Гитлер ценит твою жизнь? – спросила Татьяна.

– Больше, чем ценил бы Сталин. Гитлер старается вылечить нас, чтобы послать обратно на фронт, а Сталин даже и не пытается. Он дает людям умереть, а потом посылает на фронт четырнадцатилетних подростков. И они погибают.

– Скоро будет некого посылать.

– Прежде чем это случится, Сталин выиграет войну.

Татьяну позвали к другому раненому, но потом она вернулась к Паулю с рождественским печеньем, оставшимся на ее подносе, и налила ему чай с молоком.

– Кстати, ты ошибаешься на мой счет, – сказал он. – Я был ранен в России. Над Украиной. Я летал бомбить объект, и меня сбили.

– Понимаю, – произнесла Татьяна.

– После выздоровления меня перевели на Северный пролив – менее опасное место. Смешно, правда? Мой капитан думал, что я потерял навыки. Но знаешь, когда я был сбит над Украиной, то попал в руки советских партизан, и они меня не убили. Они меня пожалели… Не знаю, может, потому, что это было на прошлое Рождество.

– Думаю, дело не в Рождестве, – сказала Татьяна. – Советские люди не празднуют Рождество.

Он взглянул на нее:

– И поэтому ты сейчас здесь? Этот праздник мало что значит для тебя?

Она покачала головой. Ей хотелось перекреститься, чтобы добавить себе сил, но она этого не сделала. Ей хотелось плакать, но она не заплакала. Ей хотелось быть сильной, твердой как скала, быть похожей на Александра. Но она не могла.

– Я нахожусь здесь, чтобы раненым было не так одиноко вдали от дома. – Голос Татьяны ослаб. – Я здесь, поскольку надеюсь, что, если сделаю что-то хорошее для вас, принесу хотя бы немного утешения, то тогда, возможно, где-нибудь в другом месте кто-нибудь принесет утешение…

Из ее глаза выкатилась слезинка.

Пауль с удивлением уставился на нее:

– Ты думаешь, это так работает?

– Я не знаю, как это работает, – ответила Татьяна.

– Он на Восточном фронте?

– Я не знаю, где он сейчас, – ответила она.

Не в ее власти было наделить голосом свидетельство о смерти, лежащее в черном рюкзаке в ее комнате.

– Тогда молись, чтобы его не занесло на Восточный фронт. Он не протянет там и недели.

– Да? – На лице Татьяны, вероятно, отразились все сомнения, и Пауль, похлопав ее по руке, сказал: – А, черт, не волнуйся, сестра Таня! Где бы он ни был – здесь или в лучшем мире, – знаешь, на что он надеется?

– На что? – прошептала она.

– На то, что у тебя все хорошо, – ответил Пауль.

Рождество в Нью-Йорке

Рождество в Нью-Йорке в военное время. За год до этого Татьяна встретила канун Нового года в Греческом госпитале с доктором Мэтью Сайерзом в компании советских медсестер. Они выпили немного водки и передали стаканы нескольким пациентам, которые проснулись и у которых хватило сил поднять стаканы. Татьяна думала лишь о том, как попасть на фронт, чтобы увидеться с Александром. Они собирались уехать через пять дней. Александр еще этого не знал, но тем или иным способом она хотела выехать вместе с мужем из Советского Союза. В Ленинграде не было света. Ленинград лежал в руинах. Немецкие снаряды летели с Пулковских высот в канун Нового года, немецкие самолеты бомбили город в первый день Нового года. Четыре дня спустя Татьяна выехала из Ленинграда в грузовике Красного Креста с доктором Сайерзом, не зная, увидит ли снова Ленинград.

И получилось, что так и не увидела.

Вместо этого она увидела Нью-Йорк в Рождество. Она увидела Маленькую Италию, всю в зелено-красных мигающих огнях, увидела Пятьдесят седьмую улицу, украшенную белыми огнями, и увидела Эмпайр-стейт-билдинг со шпилем, украшенным зелено-красными огнями, а также рождественскую ель у Рокфеллеровского центра. Огни на зданиях в честь Рождества горели в течение часа, а потом их выключили из-за военного времени.

Татьяна гуляла по холодным заснеженным улицам, толкая коляску с Энтони. Вокруг стоял радостный гул, сновали люди с подарочными пакетами. У Татьяны не было пакетов, и она не покупала подарки. Она шла через заснеженный взволнованный Нью-Йорк военного времени, думая о том, что Александр десять раз встречал Рождество в Бостоне. Десять декабрей с рождественскими гимнами, и с пакетами под мышкой, и со звенящими колокольчиками, и с деревьями в гирляндах огней, и с большой вывеской над одним из кафе с надписью: «ИИСУС – ВИНОВНИК ТОРЖЕСТВА».

Он жил со всем этим, его мама и папа дарили ему подарки, а на Рождество к нему приходил Санта. И вот Татьяна зашла в игрушечный магазин и купила Энтони железную дорогу от Санты. Он еще мал для этого, но он подрастет.

В универмаге «Бергдорф» на углу Пятьдесят восьмой улицы и Пятой авеню Татьяна увидела в витрине красивые рождественские одеяла. Она замерзла и все время думала об Александре, поэтому зашла в универмаг и спросила про одеяла. Одеяла были из стопроцентного кашемира, каждое по вопиющей цене сто долларов. Татьяна в раздумье подержала одеяло в руках, потом сказала продавщице, доставая деньги:

– Я возьму три одеяла. Какие у вас есть цвета?

Этой ночью на Эллисе мама с сыном спали на узкой кровати под двумя кашемировыми одеялами. Третье она приберегла для отца Энтони.

Нью-Йорк в Рождество. На столе были ветчина, и сыр, и молоко, и шоколад, и пара унций стейка для каждого. И были оживленные женщины, старающиеся купить своим мальчикам игрушки. И были мужчины, приезжающие с войны домой на Рождество.

Не было мужчины Викки, потому что она с ним развелась.

И не было мужчины Татьяны, потому что она его потеряла.

Но были другие мужчины.

Деревья светились гирляндами лампочек, и даже на Эллисе медсестры украсили елку для немецких и итальянских солдат. Правда, никто не хотел работать в Рождество ни за двойную оплату, ни за тройную, ни за неделю отдыха. Татьяна работала за тройную оплату и неделю отдыха.

Нью-Йорк в Рождество.

Шагая по Малберри-стрит в Маленькой Италии к дому Викки и толкая перед собой коляску с Энтони, Татьяна вполголоса напевала «Вьется дорожка одна», песню, услышанную по радио в госпитале.

Вьется дорожка одна

В страну моих сладких снов,

Туда, где светит луна

И поет соловей про любовь.

Долго, долго мне ждать,

Пока не сбудутся мечты,

Пока на дорожке той

Не встретишься мне ты.

Глава 18

Александр и немцы, 1943 год

Советские солдаты продолжали умирать в Синявине, а немцы оставались на холмах.

Александр мог посылать еще больше людей, и их продолжали убивать. Подполковнику Муравьеву, командующему как штрафным, так и обычным батальоном, неинтересно было слушать доводы Александра.

– Это штрафной батальон, – сказал он. – Вы понимаете значение этого слова, капитан?

– Понимаю. Но разрешите спросить вас, я не занимался математикой со средней школы, но, теряя по тридцать человек в сутки, на сколько мне хватит двухсот человек?

– Ответ понятен. На шесть дней! – воскликнул Муравьев.

– Да. Даже не на неделю. У немцев по-прежнему три тысячи солдат на холмах, а у нас практически никого.

– Не беспокойтесь. Мы пришлем вам еще людей на железную дорогу. Мы всегда так делаем.

– В этом и состоит цель? Позволить немцам использовать наших людей для стрельбы по мишеням?

– Мне говорили про вас. – Муравьев прищурился. – Возмутитель спокойствия. Вы забываете, что командуете штрафным батальоном. Безопасность ваших людей не моя забота. Занимайтесь ремонтом дороги и не возникайте!

Александр вышел, не отдав честь Муравьеву. Ясно было, что ему необходимо взять инициативу в свои руки. Он не хотел, чтобы им руководил такой человек, как Степанов. Он найдет людей, готовых действовать по его плану. И почему бойцы Александра должны что-то значить для Муравьева? Все они были осужденными преступниками. Преступление одних состояло в том, что их матери входили в музыкальные группы, которые переписывались с людьми из Франции, хотя эти группы давно прекратили свое существование, а матери давно умерли. Других видели в церквях, хотя в конце прошлого года Сталин признался – и это было написано в «Правде», – что верит в «нечто вроде Бога». Некоторые случайно поздоровались за руку с людьми, которых собирались вскоре арестовать. Иные жили по соседству с арестованными людьми.

– Я был одним из этих людей, – сказал Успенский. – Мне не повезло, и я оказался на соседней койке с тобой, капитан.

Александр улыбнулся. Они подходили к оружейному складу. Он попросил Успенского пойти с ним. Александр намеревался реквизировать 160-миллиметровый миномет.

Перед рассветом Александр, укрывшись за кустами, взобрался на пригорок за железной дорогой и смотрел, как его люди попадают под немецкие снаряды. Через полевой бинокль он увидел, откуда прилетели три немецких снаряда – из пушки в добрых двух километрах отсюда. Ему необходим был 160-миллиметровый миномет. Никакой другой не годился.

Конечно, в комиссариате ему отказали. Дежурный сержант сказал, что штрафному батальону миномет не положен и что приказ о реквизиции должен исходить от командира Александра, то есть от Муравьева, который с ухмылкой отказал ему.

– Я потерял за семь дней сто девяносто два человека. У нас хватит осужденных, чтобы отремонтировать эту дорогу?

– Приказы есть приказы, Белов! Миномет потребуется для штурма Синявинских высот на следующей неделе.

– Ваши бойцы собираются поднять полуторатонное орудие на холм, товарищ полковник?

Муравьев приказал Александру выйти из палатки.

Терпение Александра лопнуло. Он вызвал одного из своих сержантов, Мелкова. Вечером Мелков, главный выпивоха в батальоне, изрядно напоил часового у оружейного склада, и тот, уснув на стуле, не услышал, как Александр с Успенским открыли скрипучую дверь и выкатили миномет наружу. Им пришлось катить его в темноте с километр. Тем временем Мелков, весьма серьезно относясь к заданию, сидел рядом с часовым и каждые пятнадцать минут вливал в его глотку новую порцию водки.

Незадолго до пяти часов утра семеро бойцов Александра взяли на себя роль наживки на железной дороге.

Александр в бинокль наблюдал, как первый снаряд, выпущенный с холма, прочерчивает свистящую дугу к рельсам. Бойцы вовремя скрылись. Александру с Успенским осталось только зарядить орудие.

– Не забудь, Николай, – сказал Александр, направляя пушку на холмы, – у нас есть только две мины. Два шанса разнести фрицев. Мы должны вернуть эту чертову штуковину на место за двадцать минут до смены караула в шесть часов.

– Думаешь, командир не заметит отсутствия двух фугасных мин?

Александр рассматривал в бинокль голубой утренний холм:

– После того как мы разнесем долбаных немцев, мне будет наплевать, заметит ли кто-нибудь отсутствие мин. Спорим, что не заметят. Кто, по-твоему, следит за боеприпасами? Пьяный охранник? Мелков о нем позаботится. Он также возьмет для наших ребят тридцать автоматов. – (Успенский рассмеялся.) – Не смейся. Собьешь тонкую настройку заряда. Готов? – Он выстрелил.

Отдача была прямо в землю, сотрясшуюся так, словно здесь прошла линия разлома при землетрясении, и первая мина вылетела из ствола, прочертив в воздухе дугу. Она пролетела полтора километра, и Александр увидел, как она упала и разорвалась среди деревьев. К тому времени как она достигла цели, на пути была уже вторая мина. Александр даже не посмотрел, куда приземлилась вторая бомба. Он стал приводить миномет в положение для транспортировки. Александр велел Успенскому привести оставшихся бойцов, а сам прикатил тяжелое артиллерийское орудие обратно к складу, умудрившись повесить замок и бросить ключ полубессознательному часовому за две минуты до шести.

– Отлично сработано! – похвалил он Мелкова, когда они поспешно возвращались в свои палатки на утреннюю перекличку.

– Спасибо, капитан, – ответил Мелков. – Рад стараться.

– Вижу, – с улыбкой сказал Александр. – Только не попадайся мне больше пьяным. А иначе отправишься на гауптвахту.

Часовой со склада еще часа четыре был не в себе, и за недопустимую халатность его отстранили от дежурства.

– Тебе повезло, ефрейтор, что ничего не пропало! – орал Муравьев.

В качестве наказания часовой должен был неделю прослужить в ремонтной бригаде под началом Александра.

– Твое счастье, ефрейтор, что немцы молчат последние два дня, а иначе тебя ждала бы смерть.

Пока немцы перегруппировывались, команда Александра успешно отремонтировала пути, и в Ленинград отправились пять составов с продуктами и медицинским обеспечением.

Немцы продолжали обстрелы, но недолго, потому что Муравьев дал Александру миномет. После еще нескольких артиллерийских обстрелов Синявина батальон 67-й армии пошел на штурм высот, оставив батальон Александра для артиллерийской поддержки.

Никто не вернулся, но немцы совершенно прекратили обстрелы железной дороги.

Осенью 1943 года командование 67-й армии приказало штрафному батальону Александра, сокращенному до двух минимальных батарей, всего 144 человека, выдвинуться через реку Неву на юг к Пулково, последнему форпосту немецкого блокадного кольца вокруг Ленинграда. На этот раз Александр получил артиллерию: тяжелые пулеметы, минометы, противотанковые бомбы и ящик гранат. У каждого его бойца был легкий пулемет и хорошая амуниция. В Пулкове на протяжении двенадцати дней сентября 1943 года 7-й батальон Александра с двумя другими и моторизованной бригадой обстреливали немцев. Им даже содействовали воздушные силы, пара одномоторных самолетов. Но все было безрезультатно.

С деревьев облетели листья. Сержант Мелков был убит. Стало холодно, пришла очередная зима, четырнадцатая зима, с тех пор как Баррингтоны приехали в Советский Союз. Александр продолжал подниматься на высоту после каждого кровавого горького дня. Он получил пополнение – двести человек. Восточный склон холма был освобожден от немцев в декабре 1943 года.

С Пулковских высот в северном направлении Александр видел вдалеке мигающие огни Ленинграда. А на более близком расстоянии в ясный зимний день можно было различить дым из труб Кировского завода, продолжавшего производить вооружение для города. В бинокль он мог бы рассмотреть стену Кировского завода, перед которой увидел бы себя, стоящего день за днем, неделя за неделей, с кепкой в руке и ожидающего, когда из дверей завода выбежит Татьяна.

Чтобы это увидеть, ему необязательно было стоять на Пулковских высотах.

Канун Нового, 1944 года Александр встретил у костра перед офицерской палаткой с тремя старшими лейтенантами, тремя младшими лейтенантами и тремя сержантами. Он пил водку с сидящим рядом с ним Успенским. Все с оптимизмом смотрели в 1944 год. Немцев гнали из России. После лета 1943 года, после Синявина, после Курской битвы, после освобождения Киева в ноябре и Крыма всего несколько недель назад Александр знал, что 1944 год станет последним годом пребывания немцев на советской земле. Его задача состояла в продвижении на запад со своим штрафным батальоном, в выдавливании немцев обратно в Германию любой ценой, какой бы она ни была.

Это было новогоднее обещание Александра – идти на запад. В этом было его единственное устремление.

Он позволил себе еще выпить. Кто-то, уже хмельной, плохо пошутил о Сталине. Кто-то оплакивал свою жену. Александр знал, что это не про него. Внешне он старался быть железобетонным. Успенский чокнулся с ним стаканом с водкой и прикончил бутылку.

– Почему мы не можем получить отпуск, как другие бойцы? – жаловался пьяный, размякший Успенский. – Почему не можем поехать домой встретить Новый год?

– Не знаю, заметил ли ты, лейтенант, но мы на войне. Завтра отоспимся с похмелья, а во вторник снова в битву. Блокада Ленинграда будет окончательно прорвана в этом месяце. Нацисты оставят в покое наш город благодаря твоим усилиям тоже.

– Мне плевать на чертовых нацистов! Я хочу увидеть свою жену! – воскликнул Успенский. – Тебе некуда податься, вот почему ты хочешь и дальше гнать немцев из России.

– Мне есть куда податься, – медленно произнес Александр.

Осторожно посмотрев на него, Успенский спросил:

– У тебя есть семья?

– Здесь нет.

Успенский почему-то еще больше помрачнел.

– Посмотри на это с другой стороны. Мы ведь не среди врагов, да? – Успенский ничего не сказал, и Александр продолжил: – За несколько часов мы выпили бутылку водки. У нас была ветчина, копченая селедка, соленые огурцы и даже немного свежего черного хлеба. Мы шутили, смеялись, курили. Подумай, насколько хуже все могло бы быть.

Александр не хотел, чтобы его мысли вновь вернулись в собственный застенок.

– Не знаю, как ты, капитан, но у меня есть жена и двое маленьких мальчиков, которых я не видел десять месяцев. В последний раз я видел их как раз перед тем, как меня ранили. Жена думает, что я погиб. Боюсь, мои письма до нее не доходят. Она не отвечает на них. – Успенский в нерешительности замолчал.

Александр ничего не сказал. «У меня есть жена и сын, которого я никогда не видел. Что случилось с ней, с ребенком? Добрались ли они до места? В безопасности ли они? Как я могу жить, не зная, в порядке ли она?

Не могу.

Я не могу жить, не зная, в порядке ли она».

«Не убоишься ни ужасов в ночи, ни стрелы, летящей днем…»[4]

Успенский пил прямо из горлышка новой бутылки.

– А-а-а, – махнул он рукой. – Черт с ним! Жизнь адски трудна!

Александр взял бутылку у Успенского и тоже приложился к ней.

– По сравнению с чем? – спросил он, закуривая и вдыхая едкий дым, царапающий сдавленное горло.

– Таня, давай напьемся.

– Зачем?

– Давай покурим, напьемся, отметим твой день рождения, нашу свадьбу. Повеселимся на славу. – Он поднимает брови.

– Олух! Мой день рождения был неделю назад. – Она улыбается. – Мы уже праздновали. Ты на мне женился. Помнишь?

Он хватает ее в охапку и поднимает с земли, усыпанной сосновыми иглами.

Она обнимает его:

– Хорошо-хорошо. Я выпью немного водки с тобой.

– Нет, страшно много. Мы поднимаем наши чашки… – Он наливает обоим на полянке у костра, она выжидающе стоит на коленях на одеяле. Он опускается на колено перед ней. – И мы выпьем за нашу чудесную жизнь.

Татьяна поднимает свою чашку:

– Хорошо, Шура. Давай выпьем за нашу чудесную жизнь!

Глава 19

Нью-Йорк, июнь 1944 года

«Комната совершенно белая. Белые занавески едва колышутся. Окно закрыто. Ветра нет. Нет сквозняка. Нет розового прозрачного воздуха.

Я сижу на полу моей совершенно белой комнаты. Бежевая дверь закрыта. Серебристый замок защелкнут. На шарнирах ржавчина, и они поскрипывают.

Открываю и защелкиваю.

Перед собой я держу черный брезентовый рюкзак, и в нем живет он. Его фуражка, черно-белые фотографии, на которых у него белые зубы и темные глаза.

Я сижу на полу из серой плитки в своей палате, а меньше чем в часе езды стоит Медвежья гора. И деревья на горе цвета сепии и киновари освещены медным закатным солнцем. Совсем как его глаза с медным отливом и красные губы. Я умею играть на Овечьем лугу в бейсбол деревянной битой. Как играл он, когда был мальчишкой…

Скаутом.

Я умею вязать простой бегущий узел, которому он научил меня.

Я умею залезать на деревья.

Я умею качаться под серебряной луной и фиолетовым небом.

Через мое окно сразу за красным, белым и синим цветами американского флага, за золотой дверью и коралловой готикой Эллиса видно сверкание лазурной бухты, переходящей в море, а потом в ревущий океан.

Мои цвета простираются от луны до солнца, от ржавчины до неба. Нас разделяют океаны, пока нас подхватывает круговерть моей прежней и будущей жизни. Круговерть неба, и тумана, и льда. Лед треснул, и из него сочится кровь. Ты подо льдом. И я тоже.

Я сижу на полу из серой плитки, дотрагиваясь до черного брезента, металлического обода пистолета, пожелтевшей бумаги твоей записной книжки, твоих хрустящих зеленых долларовых купюр.

Я дотрагиваюсь до фотоснимка, на котором ты и я, новобрачные, словно летим друг к другу на красных крыльях прометеева огня.

Снаружи воет сирена, мяч ударяется о биту, плачет ребенок, кровоточит серый лед. Я остаюсь на полу с черным брезентовым рюкзаком у ног. Навечно остаюсь на полу, почернев от своей печали».

– Таня, что случилось?

У открытой двери Таниной комнаты стоит Викки. Энтони возится с игрушками на полу, а рядом лежит Татьяна.

– Ничего.

– Ты сегодня работаешь?

– Встаю, встаю.

– Что с тобой случилось? – испуганно повторила Викки.

– Да так, – ответила Татьяна.

Она понимала, что выглядит ужасно, глаза так распухли, что она почти ничего не видела.

– Восемь часов! Ты плакала? День еще не начался!

– Дай мне одеться. Мне пора делать обход.

– Хочешь поговорить?

– Вовсе нет. Все хорошо. Сегодня у меня день рождения. Мне двадцать.

– Ты поэтому такая? С днем рождения! Почему не сказала раньше? Что такого ужасного в твоем дне рождения?

– Не могу поверить, что мы поженимся в мой день рождения! – воскликнула она.

– Так ты никогда меня не забудешь.

– Разве тебя можно забыть, Александр? – нежно прильнув к нему, спрашивает она.

Она стоит в льющемся через витраж свете, ее волосы, ее душа парят в воздухе.

Татьяна не отмечала день рождения. Весь день она работала, а вечером играла со своим почти годовалым сыном. Ночью, отдернув занавески и открыв окно, чтобы в комнату влетал соленый воздух, Татьяна опустилась у кровати на колени, сжимая в руке обручальные кольца, висящие у нее на груди. Она уже почти год жила в Соединенных Штатах. В ночь своего двадцатого дня рождения Татьяна села на пол в своей комнате и впервые с отъезда из Советского Союза достала из черного рюкзака все вещи: заряженный пистолет немецкого производства, книгу с поэмой «Медный всадник», русско-английский разговорник, его фотографию, их свадебные фото, его офицерскую фуражку, а также все мелочи из карманов.

Тут она и обнаружила медаль Героя Советского Союза, принадлежавшую некогда Александру.

Она долго непонимающе смотрела на нее, потом вышла в коридор, чтобы разглядеть медаль под лампой – не ошиблась ли она?

Настало утро, прошел весь день. Было тепло. Вода в бухте сверкала. А Татьяна продолжала рассматривать медаль. Она просто онемела. Неужели она ошибается?

С той же ясностью, как она видела парусники в бухте, Татьяна увидела медаль на гимнастерке Александра, висящей на спинке стула у его больничной койки в тот последний вечер, когда они с доктором Сайерзом пришли к нему в палату. Александр сказал тогда: «Завтра к вечеру я вернусь подполковником с наградами». Просияв, Татьяна взглянула на медаль.

Каким образом эта медаль попала в ее рюкзак? Татьяна не могла взять не принадлежавшую ей вещь.

«Что это значит?» – шептала она про себя, не приблизившись к пониманию. По сути, она лишь отдалялась от этого понимания. Чем больше она пыталась ясно мыслить, тем более высокую преграду воздвигал ее разум.

Но ведь доктор Сайерз принес ей этот рюкзак, когда она почти без чувств лежала на полу в его кабинете, узнав о взрыве грузовика с Александром и его гибели подо льдом Ладоги. Сайерз принес ей рюкзак, перед тем как они сели в джип Красного Креста и отправились в Финляндию.

И на этом полу она оставалась до сих пор – утром и ночью, среди пациентов, с обеда до ужина, с Викки и Эдвардом, с Энтони на Эллисе. Она поднималась на борт парома, но оставалась на том полу, и на том полу лежал ее рюкзак, и в рюкзаке была медаль Героя Советского Союза, принадлежавшая Александру.

Отдал ли ей Александр эту медаль? Неужели она об этом забыла?

Когда доктор Сайерз рассказал ей об Александре, то отдал ей офицерскую фуражку Александра. Отдал ли ей доктор вместе с фуражкой и медаль?

Ей казалось, что нет.

Может быть, отдал полковник Степанов?

Тоже не он.

Поднявшись с пола, она прикрепила медаль к шнурку, на котором висели их обручальные кольца.

Прошел день, потом еще и еще.

Один немецкий солдат увидел медаль и на ломаном английском спросил:

– Где ты взяла ее? Это очень важная медаль. Дается солдатам только за выдающиеся заслуги. Где ты ее взяла?

Каждый раз, держа своего малыша на руках и глядя на него, Татьяна не могла отделаться от мысли, что если медаль была на Александре в момент смерти, то она так и осталась бы на нем. Ибо Татьяна понимала: если военный идет на повышение, он должен надеть все свои награды и регалии.

«Доктор мог дать мне его фуражку, но он не стал бы снимать медаль с Александра. А если бы снял, то отдал бы медаль мне. Так ведь? Вот, Таня, это фуражка твоего мужа, а это его медаль. Сохрани то и другое».

Нет, эта медаль была от нее спрятана, ее положили в самое маленькое отделение рюкзака, в потайной кармашек. В этом кармашке ничего больше не было, и она ни за что не нашла бы медаль, если бы не вынула все из рюкзака и не нащупала бы через брезент.

Зачем доктору Сайерзу понадобилось прятать медаль?

Почему не отдал ее вместе с фуражкой?

Потому что опасался, что это вызовет слишком много вопросов.

Стала бы она чересчур подозрительной? Но подозрительной в каком смысле? Татьяна наугад искала фальшивую ноту и никак не могла ее нащупать. Она спала, работала, кормила ребенка и одной июньской ночью открыла глаза и задохнулась.

Она поняла, в чем дело.

Может быть, окажись у нее медаль, Татьяна слишком разволновалась бы, много думала бы о ней, недоумевала. Стала бы подозревать то одно, то другое.

Но доктор Сайерз не узнал бы об этом.

Только один человек узнал бы.

Александр хотел, чтобы у нее была эта очень почетная медаль, но понимал, что, окажись она у Татьяны сразу, у нее возникнет слишком много вопросов. Поэтому Александр попросил доктора Сайерза спрятать медаль. На льду, в госпитале, где угодно, он попросил доктора Сайерза спрятать ее.

А это означало, что был обман, в котором участвовал доктор Сайерз.

Была ли в том плане смерть Александра?

А Дмитрия?

«Татьяша, по́мни Орбели».

Это были его последние слова. Помни Орбели. Он спрашивал, помнит ли она что-то важное, настолько же важное, как «помнить Орбели»?

Или просил ее о чем-то не забывать? Помни Орбели.

Татьяна не могла заснуть до утра.

Белоруссия, июнь 1944 года

Александр вызвал Николая Успенского в палатку. Они разбили лагерь в Западной Литве, чтобы два дня отдохнуть и получить дальнейшие приказания.

– Лейтенант, что случилось с сержантом Веренковым?

– Не понимаю, что вы имеете в виду, капитан.

– Ну, сегодня утром он бодро доложил мне, что танк отремонтирован.

– Так и есть, капитан! – просиял Успенский.

– Это немного неожиданно, лейтенант.

– Почему, капитан?

– Ну, во-первых, – терпеливо пояснил Александр, – я не знал, что танк нуждался в ремонте.

– Очень сильно, капитан. Двигатель работал с перебоями. Надо было отладить дизельные поршни.

– Очень хорошо, лейтенант, – кивнул Александр, – но это подводит меня ко второму моменту.

– В смысле, капитан?

– У нас нет долбаного танка!

– Есть, капитан, – улыбнулся Успенский. – Пойдемте со мной.

На лесной опушке Александр увидел легкий боевой танк зеленого цвета с красной звездой и надписью «За Сталина!», нанесенной на боку. Такой, какие делала Таня на Кировском заводе. Только этот был меньше. Т-34. Александр обошел вокруг танка. Потрепанный в боях, но в целом в неплохом состоянии. Гусеницы не повреждены. Ему понравился номер танка: 623. Орудийная башня большая, пушка тоже.

– Стомиллиметровое орудие, – сообщил Успенский.

Александр глянул на него:

– Какого хрена ты так гордишься? Ты сам его построил?

– Нет, я сам его украл.

Александр не сдержал смеха:

– Где?

– Выудил из того пруда.

– Танк был полностью под водой? Все боеприпасы промокли?

– Нет-нет, в воде были только колеса и гусеницы. Двигатель заглох, его было не завести.

– Как же ты его завел?

– Я не заводил. Мне помогли его вытолкать тридцать парней. А потом Веренков починил его. Теперь танк работает, как музыкальная шкатулка.

– Откуда он взялся?

– Какая разница, черт возьми! Из батальона, стоявшего здесь до нас?

– До нас батальонов не было. Ты еще не сообразил, что мы первые на линии огня?

– Ну, может, они отступали из леса. Не знаю. Я видел плавающий в пруду труп. Наверное, это был башенный стрелок.

– Не слишком умелый, – заметил Александр.

– Ну, разве не классно?

– Да, здорово. Танк у нас заберут. Там много боеприпасов?

– Он перегружен. Думаю, поэтому он затонул. Он должен иметь только три тысячи 7,62-миллиметровых снарядов, а там было шесть тысяч!

– Для любых стомиллиметровых стволов?

– Да. – Успенский улыбнулся. – Тридцать. Пятьсот 11,63-миллиметровых снарядов для минометов. Там есть пятнадцать реактивных снарядов, и смотрите – тяжелый пулемет. Полный комплект, капитан.

– Все это у нас заберут.

– Сначала им придется пройти мимо вас. – Успенский отдал ему честь. – Вы будете нашим командиром танка.

– Всегда приятно, когда лейтенант отдает команды капитану, олух ты эдакий, – сказал Александр.

Используя танк, в котором Успенский был водителем, Теликов – стрелком, а Веренков – заряжающим, Александр мог защищать своих людей в боях с весны до лета 1944 года на протяжении трехсот километров от Белоруссии до Восточной Польши. Бои в Белоруссии были самыми тяжелыми. Немцы не желали уходить. Александр их не винил. Надев шлем, он на танке продирался по белорусской глубинке, не останавливаясь у прудов, или в лесу, или в деревнях, когда терял солдат, почти не останавливаясь для сна. Гусеницы танка постепенно изнашивались, но Александр продолжал неуклонно продвигаться вперед, одержимый одной целью – Германией.

Поле за полем, лес за лесом, болота, грязь, дожди. Они расставляли палатки и удили рыбу в реках, готовили в железных котелках на костре, вдвоем ели из одного котелка – Успенский всегда ел с Александром, – потом беспокойный сон, и снова вперед, под немецкие пули и орудия. Три советские армии гнали немцев из России. Батальон Александра был частью той армии, которой командовал генерал Рокоссовский. Советам было мало просто изгнать немцев из страны. Германия должна была расплатиться на своей земле за все то зло, которое она причинила СССР за последние два с половиной года, и для этого миллионы солдат прошли через Литву, Латвию, Белоруссию и Польшу. Сталин намеревался к осени быть в Берлине. Александр считал это невозможным, но не потому, что с его стороны было недостаточно усилий. Одно заминированное поле шло за другим, гибли солдаты, оставаясь лежать непогребенными в полях, где раньше рос картофель. Оставшиеся в живых брали их винтовки и шли дальше. В батальоне Александра было человек десять инженеров, умеющих находить и обезвреживать мины. Но и они иногда погибали. В конечном счете Александр научил всех своих бойцов находить мины и извлекать из них взрыватели. Пройдя через разминированное поле, они входили в лес, и там их поджидали немцы. Первыми через леса, реки и болота шли пять штрафных батальонов, расчищая путь для регулярных дивизий. А потом опять леса, опять поля.

Хорошо, что это было не зимой, но по ночам все же донимали холод и сырость. К счастью, бойцы могли мыться и купаться в водоемах, чтобы хоть как-то уберечься от тифа. Александр знал: тиф означает смерть от рук расстрельной команды – армия не могла допустить эпидемию. Штрафные батальоны погибали первыми, но их первыми и пополняли. Казалось, нет недостатка в политзаключенных, посылаемых умирать за Россию-матушку. Для поддержания боевого духа Сталин решил вернуть честь и достоинство в Красную армию, введя военную форму нового образца – нового до известной степени. Согласно директиве Сталина 1943 года, даже офицеры штрафных батальонов носили форму, очень напоминающую форму царской армии, с красными погонами, украшенными эмблемами, и золочеными эполетами. В результате смерть в грязи становилась гораздо более достойной, а подрыв на минах – делом великой чести. Казалось, даже Успенскому стало легче дышать с одним легким, когда он надел форму нового образца.

Желая не допустить распространения вшей, Александр велел своим бойцам удалить все волосы на теле и ежедневно бриться. После тяжелых боев они проводили день на реке, чтобы привести себя в порядок и побриться.

Подчас Александр не мог отличить одного солдата от другого. Кто-то был чуть выше среднего роста, кто-то чуть ниже, у кого-то были родинки, у кого-то их не было. Кто-то был смуглым, но большинство белокожими и загорелыми. Только у нескольких человек были веснушки. У кого-то были зеленые глаза, у кого-то карие, а у ефрейтора Еременко один глаз был зеленый, а другой карий.

В мирной жизни волосы определяли мужчин. Волосы на голове, волосы на теле, но теперь мужчины определялись войной и своими шрамами. Шрамы были наиболее отличительной особенностью. Шрамы, оставшиеся после битвы, после ножевых и пулевых ранений, от царапин, от ожогов порохом. На руках, на плечах, на нижней части ног. Совсем немного было выживших со шрамами на груди, животе или голове.

Лейтенанта Успенского Александр узнавал по его хриплому дыханию и шраму над правым легким, узнавал сержанта Теликова – по белому длинному жилистому телу, а сержанта Веренкова – по коренастому телу, очевидно некогда полностью покрытому черными волосами, а ныне почти полностью покрытому черной щетиной.

Александр предпочел бы, чтобы у них было меньше отличительных черт. Тогда было бы легче терять людей. Одна потеря, одна замена другим бритым, лысым человеком со шрамами.

Батальон Александра начал свой путь на севере России и двигался к Литве и Латвии. К тому времени как они добрались до Белоруссии, ему было приказано поменять фронт и перейти из армии, которой командовал Рокоссовский, в армию Жукова. В равнинной и в основном безлесной Белоруссии немцы оказали сопротивление, какого Александр прежде не видел. В одной только Белоруссии Красная армия потеряла 125 000 бойцов из двадцати пяти дивизий. Батальон Александра продолжал свое продвижение на юг, наконец соединившись с северными дивизиями южной группировки армии Конева.

К концу июня 1944 года, когда пришла новость о высадке в Нормандии американских и британских войск, батальон Александра прошел сто километров за десять дней, разбив четыре немецких батальона по пятьсот человек каждый. За ним ехали советские грузовики с продовольствием, припасами и людьми на смену павшим. Александра было не остановить. Подобно товарищу Сталину, ему необходимо было добраться до Германии. Возможно, Сталин хотел возмездия, но Александр чувствовал, что там его ждет избавление.

Черный всадник Апокалипсиса, 1941 год

Сытый всем по горло и разочарованный, Александр вызвался идти воевать с финнами в Карелии, чтобы быть как можно дальше от Метановых.

Он просил Дмитрия отправиться с ним, говоря об отваге, наградах и повышении по службе, но думал о выстрелах, боли, случайностях.

Верный себе, Дмитрий отказался идти в Карелию, и его немедленно отправили на бойню у Тихвина, где противник намного превосходил в живой силе и технике.

Александра послали с тысячей солдат отбросить финнов от линии снабжения Ленинграда. Шли недели ожесточенных боев, возвращения территории метр за кровавым метром. Наконец, после целого дня орудийного огня, погубившего триста солдат Красной армии, Александр в наступающих холодных сумерках конца сентября оказался один в поле среди убитых советских бойцов вокруг него и мертвых финнов чуть поодаль. Все затихло на Карельском фронте, а люди из НКВД сидели в кустах в полукилометре от линии фронта. Вспышки от горящих снарядов, треск сломанных ветвей деревьев, почерневший от людской крови снег, резкий запах опаленной человеческой плоти, иногда редкие стоны, и Александр в полном одиночестве.

Все было тихо, не считая гула в груди Александра. Он оглянулся: за спиной не было никакого движения. В руках он держал автомат. Он сделал шаг, потом еще и еще. У него были пистолет-пулемет Шпагина, винтовка, револьвер, на нем военная форма. Он шел около леса среди мертвых финнов. Через минуту он мог бы переодеться в финскую форму, снятую с тела мертвого офицера, и взять финский автомат.

Темно. Тихо. Он снова оглянулся. Сотрудники НКВД не приближались ближе.

Всего лишь несколько месяцев с ней. Месяцы. На фоне широкой панорамы его жизни недели, украденные моменты, ночь в Луге, минуты в госпитале, миг в автобусе, белое платье, зеленые глаза – все это лишь взрыв цвета, увиденный краем глаза, красное пятно в углу полотна его жизни. Он сделал еще один шаг. Он не может ей помочь. Ни ей, ни Даше, ни Дмитрию. Ленинград поглотит их всех, и Александр будет проклят, если останется. Еще один шаг. Трупы на развороченных улицах голодающего Ленинграда.

Никакого движения на плоской местности, ни грузовиков, ни дорог, ни людей, только окопы, и поверженные тела, и Александр. Еще шаг в нужном направлении и еще. Теперь он был среди убитых финнов. Наклонись, отыщи высокую фигуру, сними форму, возьми автомат. Откажись от этой ненавистной жизни, еще шаг – и вперед. Иди, Александр. Ты не сможешь ее спасти. Иди.

Не одну минуту простоял он на финской земле среди поверженных врагов.

Ненавистная ему жизнь содержала в себе одну вещь, которую он не мог оставить.

Повернувшись, он медленно пошел назад к своему взводу, ориентируясь по далеким вспышкам фонарей и угасающим кострам… Еще раз оглянулся на финский лес.

Если бы только он нашел путь из России тем холодным сентябрьским вечером в Финляндии, ему не было бы сейчас так тяжело на сердце. Да, он ощущал бы пустоту, но не эту тревогу и тоску.

Сталин готов был отдать Ленинград Гитлеру, борясь за свою жизнь в Москве. В свою очередь, Гитлер заявил, что не станет тратить на Ленинград пули, предпочитая морить людей голодом, и через несколько месяцев улицы города были завалены непогребенными телами. Тела, завернутые в белые простыни и лежащие на заснеженных улицах, казались такими чистыми. Чуть живые жители называли их пеленашками.

Чем меньше продуктов оставалось у Татьяны и ее родных – по мере того как истощались запасы муки и овсянки, – тем чаще они донимали Александра, с надеждой спрашивая его, не найдется ли для них еще еды, больше пайков, больше, больше… Татьяна при этом обычно отходила в сторону и стояла у двери, и от этого он сильнее влюблялся в нее. В разгар войны, жестоких битв, в холоде, сырости и голоде блокадного города чувство Александра к Татьяне росло, как растение, которое вовремя поливают и хорошо подкармливают.

То, что им давал Ленинград, – 250 граммов хлеба с примесью опилок – и то, что тайком добывал для них Александр, – соевые бобы и льняное масло, – этого было недостаточно. Его же вполне устраивал черный жмых из опилок и хлопковых семян.

Татьяну надо было эвакуировать. Тем или иным путем, но обязательно.

Ноябрь перешел в декабрь. На белых разбомбленных улицах Ленинграда все так же лежали непогребенные тела. Электричества не было. Не было и воды. Не было керосина, чтобы разжечь печи для выпечки хлеба, что было не важно, поскольку и мука отсутствовала.

«Александр, скажи, давно ты любишь мою сестру?» – спросила умирающая Даша.

«Скажи, давно ты любишь мою сестру?»

«Давно… ты… любишь мою сестру?»

Александру следовало ответить: «Даша, если бы ты увидела меня, замершего на месте, когда я услышал, как на воскресной улице подёнка поет: „Когда-нибудь мы встретимся во Львове, моя любовь и я“, то получила бы ответ».

Глава 20

Лазарево, 1942 год

Лазарево… Даже само название напоминало о мифе, о легенде, об откровении. Лазарь, брат Марии и Марфы, был воскрешен Иисусом на четвертый день после смерти. Чудо, явленное Богом, укрепило веру человека, которая так разозлила Его врагов, что они стали замышлять убийства как простых смертных, так и прорицателей.

Лазарево – небольшая рыбачья деревушка на узком берегу могучей Камы, которая более десяти миллионов лет на протяжении тысячи миль несет свои воды на юг.

Александр поехал в Лазарево наугад.

У него не было от нее вестей. Ничего за полгода. Он только и мог сказать: я не верю, что она могла выжить, потому что собственными глазами видел тысячи других, сильнее и здоровее ее, которые не выжили. Они болели, и она болела. У них не было еды, они голодали, и она голодала. У них были истощены защитные силы, у нее тоже. Они были одиноки, она тоже. Она была хрупкой и слабой.

И с этим Александр ничего не смог бы поделать. Он мог бы сказать: «Это должно было случиться». И ему ничего не пришлось бы делать. Как легко!

Но к этому времени Александр понял: в его жизни не было ни единого легкого шага, или легкого дня, или легкого выбора, или легкого пути.

У него была своя жизнь. В июне 1942 года он поехал в Лазарево.

Он нашел Татьяну на берегах Камы прекрасной, восстановившей здоровье, явившейся ему в изначальном сияющем блеске, но еще более покоряющем и чистом. Куда бы она ни поворачивалась, от нее отражался свет.

Они сбежали вниз к реке. И Татьяна даже ни разу не оглянулась.

Она так и не узнала, что означало для него, закоренелого грешника, после всех безбожных вещей, которые он видел и делал, встретиться с ее невинностью. Он прижал ее к себе. Он так долго мечтал о том, чтобы прикоснуться к ней. Так долго мечтал о том, чтобы увидеть ее обнаженной и прекрасной, готовой принять его. Он боялся сделать ей больно. Прежде он никогда не был с невинной девушкой, а потому не знал, надо ли ему проявлять инициативу.

В конечном итоге он ничего не начинал сам, но она как бы окрестила его своим телом. Александра больше не было, мужчина, которого он знал, умер, а потом возродился с совершенной душой, дарованной ему самим Богом.

Последние пять лет своей жизни он провел с женщинами, чьи имена не мог вспомнить, чьи лица быстро стирались из его памяти, с женщинами, которые не значили для него ничего, помимо приятных моментов в субботний вечер. С этими женщинами его связывали мимолетные мгновения, быстро проходящие. В Красной армии ничего значащего не происходило. В Советском Союзе – тоже. У Александра внутри – тем более.

Последние пять лет он жил среди молодых людей, которые могли моментально умереть, пока он прикрывал их, спасал их, отводил обратно на базу. Его связь с ними была настоящей, но мимолетной. За время войны он досконально узнал хрупкость жизни.

А Татьяна пережила голод, вслепую пробиралась по заснеженной Волге, вошла к нему в палатку, чтобы показать Александру, что в его жизни появилось постоянство. В жизни Александра появилась одна ниточка, которую не смогли бы разорвать ни смерть, ни расстояние, ни время, ни война. Не смогли бы его сломать. Пока я живу в этом мире, говорила она своим дыханием и своим телом, пока я живу, ты тоже жив, солдат.

И он в это поверил.

И они поженились перед Богом.

Александр сидел на одеяле, прислонившись спиной к дереву, а она оседлала его, целуя так страстно и нежно, что он не мог отдышаться.

– Таня… – шептал он. – Подожди…

Это было их третье утро как мужа и жены. Они встали, умылись, выпили воды и уютно устроились под березой.

– Шура, милый, не могу поверить, что ты мой муж. Мой муж.

– Мм…

– Шура, мой муж на всю жизнь.

– Мм…

Он ласкал руками ее бедра.

– Знаешь, что это значит? Ты поклялся всю жизнь любить только меня.

– Я согласен на эту работу.

– Я читала, что в некоторых африканских племенах мужчина в знак любви должен отдать возлюбленной свою печень. – Она захихикала.

– Можешь взять мою печень, Таня, но потом я вряд ли тебе пригожусь. Может, сначала займешься со мной любовью?

– Шура, погоди.

– Нет. Сними платье. Все сними.

Она подчинилась.

– Теперь сядь на меня верхом.

– Но ты полностью одет!

– Просто оседлай меня.

Он с жадностью разглядывал ее. У Татьяны было красивое тело. А Александр много их повидал. Гибкая, гладкая, белокожая, от ключиц до лодыжек Татьяна вызывала в Александре желание. Всем, что ему нравилось в женском теле, была наделена его миниатюрная жена. У нее была тонкая талия, округлые мягкие бедра и пышная грудь. Шелковые волосы, тело с бархатистой кожей вплоть до ступней. Александр прерывисто дышал. Он раскрыл объятия.

Татьяна оседлала его:

– Так?

– Да, хорошо, – сказал он, обнимая ее, и застонал от наслаждения.

Татьяна приподнялась, чтобы он поцеловал ее теплые груди. Он вцепился в ее бедра и закрыл глаза.

– Таня, ты знаешь, что в Эфиопии женщина, чтобы стать более привлекательной для молодого мужа, делает несколько надрезов на теле, а затем втирает в них пепел – и получаются шрамы?

Немного откинувшись назад, Татьяна уставилась на него:

– Ты считаешь это привлекательным?

– Не особенно. – Александр улыбнулся. – Меня привлекает жертвенность.

– Я покажу тебе жертвенность. Думаю, в той же Эфиопии, – сказала она, – женщины бреются от шеи и ниже.

– Мм…

– Это тебя привлекает?

Он вжимался в нее, целуя в губы:

– Скажем, меня это не привлекает.

– Шура!

– Что? Знаешь, в некоторых африканских племенах женщинам не разрешается первыми заговаривать со своими мужьями?

– Да, а в других они могут заигрывать как с мужем, так и с его кузеном, и, если женщина пожелает, оба мужчины могут разделить с ней брачное ложе. Ну и как это тебе? – Не дав ему ответить, она продолжила: – А в некоторых племенах девушка целиком прячется в… как называется эта штука…

– Черный ящик, – с улыбкой произнес Александр.

– Нет, настоящее название.

– Паранджа.

– Да! Паранджа. Девушка всю жизнь с головы до ног прячется под паранджой, но сразу после свадьбы жених должен приподнять паранджу с ее лица, а она должна протянуть руку, чтобы помочь ему, и тот, чья рука окажется сверху, будет главным в браке. – Она заразительно засмеялась. – Что из этого привлекает тебя, муженек?

Несколько мгновений он не мог говорить, пока она продолжала целовать его.

– Ну, во-первых, – хрипло произнес он, – у сестры моего отца не было детей, так что номер с кузеном не пройдет. И да, я хотел бы, чтобы ты пряталась под паранджой, чтобы никто не мог пялиться на тебя. А что касается третьего пункта, то мне трудно вообразить, чтобы малявка вроде тебя могла быть в чем-то главной.

– А ты попробуй вообразить, солдат, – храбро возразила Татьяна, на миг оторвавшись от его губ.

Ему пора было раздеваться. Но он не мог пошевелиться. Ее колени упирались ему в ребра, руками она обхватила его голову, а ее губы терзали его рот.

Александр застонал.

– Знаешь, что мы сделали в Баррингтоне? Это была не Африка, но мы разрезали себе ладони и сложили руки вместе, говоря, что будем друзьями на всю жизнь.

– Если хочешь, мы можем сложить вместе ладони, но если в России мы хотим укрепить брак, то просто рожаем ребенка. – Она куснула его в шею.

– Знаешь что, – сказал Александр, – дай мне встать, и посмотрим, что мы сумеем сделать для укрепления нашего брака. – (Она не только не отодвинулась от него, но прижалась к нему еще крепче.) – Таня… – Он чувствовал, что постепенно слабеет.

– Минуту назад я была малявкой, – прошептала она. – Теперь ты почему-то не в состоянии сдвинуть меня с места.

Он не просто отодвинул Татьяну. Продолжая держать ее одной рукой, он вскочил на ноги.

– Ты, дорогая моя, – сказал Александр, – легче всего моего снаряжения, и оружия, и миномета.

Свободной рукой он расстегнул брюки.

– Где тот миномет, который всегда при тебе? – хрипло спросила Татьяна, прижимаясь губами к его шее.

Время, время, время…

Они возвращались в свою избу. Ведро Александра было заполнено черникой наполовину, а у Тани было полным.

– Не знаю, как ты выживешь в этой дикой местности, – сказала она.

– Наверняка не собирая чернику. – Он взял ее за руку. – Хочешь, чтобы я понес?

– Все в порядке.

– Скажи что-нибудь по-английски.

– Я хочу есть, – произнесла она на английском.

– Что-нибудь еще. – Он улыбнулся, и она фыркнула. – Что-нибудь еще, – настойчиво сжав ее руку, повторил он.

– Ты когда-нибудь ходил в веселый дом? – спросила она по-английски.

Александр понял не сразу, а когда понял, рассмеялся:

– Таня, это публичный дом, бордель.

– О-о!

Она покраснела. Александр притянул ее к себе.

– Осторожнее с черникой, – сказала она по-английски. – Не просыпь мое полное ведро.

– Ладно. – Александр покачал головой и, сжав ее руку в кулак, поднес к своим губам.

В доме Таня немедленно уселась перебирать чернику, а Александр пошел искупаться. Вытираясь, он встал перед Татьяной, глядя на ведра между ее расставленными ногами. Она выжидающе подняла на него глаза. Он протянул к ней руку.

После неспешной упоительной дневной любви он, нежно прижимая ее к себе, сказал:

– Да, я бывал в публичном доме. Давно.

Не глядя на него, она чуть вздрогнула:

– Часто?

– Нет, не часто.

– Ты никогда… Все эти продажные женщины бывают со многими мужчинами. Они хотя бы моются в промежутке?

Александр улыбнулся наивности жены и погладил ее ослепительно-светлые волосы:

– Не все женщины могут быть нетронутыми и чистыми, как ты. – Помолчав, он поежился. – Никогда не пойду туда больше, хорошо?

Она озадаченно взглянула на него.

– А зачем тебе? – спросила она, преисполненная любви и веры. – Теперь ты женат. На мне.

– Я знаю, на ком я женат. – Он с минуту подумал и медленно добавил: – К тому же я был очень осторожен. Я всегда носил защитные ножны.

– Что?

О боже правый! Она такая трогательная!

– Ножны в переносном смысле. Поверх меча.

Татьяна задумалась.

– Когда ты говоришь «всегда»…

– Всегда.

– Но все же не всегда, да?

– Всегда, Таня. Почему ты мне не веришь? Секунду назад ты даже не знала, что такое…

– Шура…

– Что?

– Не всегда, – опершись на локти, твердо произнесла она. – Сейчас со мной ты ничего не надел.

– А зачем мне? – Александр улыбнулся и заключил ее в объятия. – Зачем? – прошептал он.

– Погоди, погоди! – Она освободилась из его объятий. – Ты хочешь сказать, что никогда не был незащищенным…

– Именно об этом я и говорю.

– Никогда?

– Никогда.

– Я тебе не верю.

Александр рассмеялся:

– Правда не зависит от того, веришь или нет, Таня.

– Все эти женщины, все эти девушки для удовольствия, все гарнизонные проститутки – их было много?

– Не очень.

– Но, Шура, тебе… – Она помолчала. – Наверное, тебе нужно было много их. – Она улыбнулась. – Ножен, не девушек. – (Он улыбнулся в ответ.) – Что ты делал, когда у тебя кончались презервативы?

– Я воздерживался, пока не доставал еще.

Татьяна надолго замолчала, а затем спросила:

– А как же Даша?

– Что именно?

– С ней так же?

– Таня, со всеми.

– Шура… – Татьяна набросилась на него, тискала и трясла, а когда она подняла лицо, в глазах у нее стояли слезы. – Ты такое чудовище! Как ты мог ничего не сказать мне за пять дней? После того как я рассказала тебе все о себе в первые пять минут.

– Ты не спрашивала, – ухмыльнулся он, проводя ладонями по ее голой спине.

Она снова принялась трясти его. Он гладил ее руки, шею, губы. Лаская ее, он вглядывался в ее лицо, закрытые глаза, приоткрытый рот.

– Скажи что-нибудь по-английски.

– Нет! – возразила она. – Сейчас я пойду варить черничное варенье.

– Отлично! – пробормотал Александр, глядя, как она спрыгивает вниз. – Не могу дождаться. Намного лучше, чем свежая.

Татьяна с улыбкой повернулась к нему и с запинкой сказала по-английски:

– Шура, покажи мне свою брачную приманку.

Александр рассмеялся:

– Таня, иди сюда. Пожалуйста! Забудь о чернике.

– Что я сейчас сказала? – спросила она, подходя и с улыбкой опускаясь перед ним на колени.

– Это не брачная приманка, а просто женилка. Вот она. – Он улыбнулся. – И перестань пользоваться английским для превращения свадебной темы в комедию. Прикоснись ко мне.

С улыбкой лаская его, она сказала по-английски:

– Ладно, мой красивый солдат.

– Таня… о-о, нет! – От смеха у него заболел живот. – Перестань, я сказал. Ты меня убиваешь.

– Ну ладно. – Она легла рядом с ним.

– Ты играешь со мной? Перестань! Через минуту от меня будет мало толку.

– А у кого есть карамельная палочка?

Он сгреб ее в охапку, прижимая к себе:

– У меня.

– Ну так поделись со мной.

– Ладно.

Она поддразнивала его:

– Давай-давай. – Она улыбнулась. – Как мой английский?

– Отлично, – ответил Александр. – Но от целого прежде мужчины остались изношенные части.

– Что снова сделает тебя целым? – спросила Таня. – Краткий визит в веселый дом?

– Возможно, визит в твой веселый дом, – сказал Александр, впиваясь губами в ее смеющееся лицо.

Остановись, время, остановись!

Он учил ее стрелять из пистолета. Она была ленивой и плохой ученицей.

– Будь внимательнее! Ты совершенно невнимательна.

– Внимательна.

Он слегка подтолкнул ее локтем:

– Из тебя выйдет ужасный солдат. Ты не слушаешь, не подчиняешься. Тебя выгонят из учебного лагеря для новобранцев. Давай попробуем снова. Где предохранитель?

Она показала.

– Где защелка магазина?

Она показала.

– Где курок? Куда летят пули? Ты помнишь, как вставлять новый магазин?

Она подняла защелку магазина, вынула старую обойму, вставила новую обойму, взвела курок и нацелилась на дерево. Он протянул руку из-за ее спины и забрал у нее пистолет.

– Если ты выстрелишь, мы на неделю лишимся обеда. Вся рыба уйдет.

– Понятно. – Она подпрыгнула на месте. – Ну, как мои успехи?

– У тебя хорошие оценки по запоминанию, но отношение к делу никуда не годится.

Отдав честь, она встала по стойке смирно:

– Да, капитан. Какое будет наказание за плохое отношение?

Усмехнувшись, она рассмеялась и убежала прочь.

Таня сидит напротив него на деревянном полу перед печкой в их избе. Все утро и весь день идет дождь, близится время обеда, который она должна приготовить, но Александр не отпускает ее, пока не выиграет одну, хотя бы одну партию в эту идиотскую игру домино.

– У тебя есть «один-один»? – интересуется она, словно это и не вопрос вовсе.

И он отвечает «да», потому что костяшка «один-один» начинает игру и дает преимущество. Но он сказал это раньше. Они сыграли, вероятно, сорок раз. Может быть, пятьдесят. У него были «один-один» и «два-два», и у него были одновременно все семь дублей, что кажется невероятным. У него были все возможные комбинации костяшек. Он не выиграл. Александр не может в это поверить.

– Закон средних чисел хоть раз качнется в мою сторону? – спрашивает он Татьяну, мило улыбающуюся ему.

– Муженек, по-моему, удача тебе изменяет.

– Ты так думаешь?

– Я почти в этом уверена.

На ней юбка до колен и голубая кофта поверх желтой рубашки. Волосы завязаны в пучок на макушке и падают на лицо. Она кажется маленькой и уютной. У Александра сжимается сердце. Не удосуживаясь даже изучить свои костяшки, она напевает что-то себе под нос, поджав под себя ноги. Будь он не так сосредоточен на выигрыше, попросил бы ее немного приподнять юбку.

– Просто я хочу сказать, Шура, – философствует Татьяна, – что нельзя везде выигрывать.

– Смотри на меня.

– Разве я жалуюсь, когда ты постоянно побеждаешь меня в заплыве через реку? – спрашивает она. – Когда ловишь окуня голыми руками, а я не могу? Когда нечестно побеждаешь меня в рукоборье просто потому, что ты больше? А покер? Разве я жалуюсь, когда ты все время выигрываешь у меня?

Она усмехается, и Александру хочется в тот же миг упасть на нее.

– По сути, да, ты жалуешься, – говорит он низким голосом. – А я не хочу везде выигрывать. Я хочу выиграть одну паршивую партию из пятидесяти. Разве я многого прошу?

Сверкая глазами, она напускает на себя притворно-застенчивый вид:

– Хочешь, чтобы я позволила тебе выиграть, дорогой?

– Вот именно! – восклицает он, и она смеется. – Я выиграю эту партию, Таня, вопреки черной магии, которую ты напускаешь на мои костяшки.

Александр подходит к ней почти вплотную. У него остается одна костяшка, когда она кладет свою последнюю и радостно бьет в ладоши, а потом валится на пол. Ее короткая юбка задирается, оголяя розовые бедра и тонкое нижнее белье. С минуту он смотрит на нее, а потом ложится сверху.

– Шура, обед!

Она смеется, изо всех сил старается освободиться, и ей это удается. Она выскакивает за дверь на поляну, и в сгущающихся сумерках под сильным дождем он бежит вслед за ней к реке. Он хватает ее в тот момент, когда она собирается прямо в одежде нырнуть в Каму.

– О нет, не надо, – говорит он, поднимая ее на руки. – Не в этот раз.

Она с радостным визгом сопротивляется ему. Он вносит ее, промокшую, в избу, пинком ноги закрывает за собой дверь и опускает Татьяну на пол перед горящей печкой, на одеяла и подушки.

– Шура, обед! – с притворной жалобой восклицает она.

– Нет, Таня, сначала я.

В избе очень тепло.

Раздев Татьяну, он укладывает ее обнаженной на одеяло и, раздевшись сам, ложится рядом с ней.

– После того как я разберусь с тобой, произойдет одно из двух, – говорит он своим самым вкрадчивым, сексуальным голосом. – (Татьяна не слышит его, она стонет.) – Да, точно, одно из двух. – Он ласкает ее трепещущее тело. – Я собираюсь заниматься с тобой любовью до тех пор, пока ты не станешь умолять меня остановиться либо не пообещаешь мне, что ты никогда не будешь больше играть со мной в домино.

Она закрывает глаза, а ее руки тянутся к нему, хватают его.

– Скажу тебе прямо сейчас, – шепчет она. – Я не стану умолять тебя остановиться.

– Сейчас узнаем, – говорит Александр.

Остановись, время! Остановись, время, остановись!

Еще один день прошел… Как-то поздно вечером Татьяна забралась к нему на колени.

– Нет-нет, читай дальше, – устроившись поуютнее, промурлыкала она. – Я замерзла.

Она прижалась к его груди. Заключив ее в объятия, Александр продолжил читать, но до него доходило только каждое десятое слово, потому что она прильнула к нему и ее шелковые волосы щекотали ему шею, скулы и подбородок. Александр прислушивался к ее ровному дыханию. Отложив книгу, он украдкой взглянул на Татьяну. Глаза у нее были закрыты.

Его затопила щемящая нежность. Он сидел, не шевелясь и вдыхая ее запах. Она свернулась у него на груди, словно кошка. Она грела его, а он грел ее. Ему хотелось сильнее прижать Татьяну к себе, но он боялся разбудить ее. В отличие от него, она легко засыпала и просыпалась, и он знал: стоит ей проснуться, как она тут же соскочит с его колен.

Минуты, прозрачные, влажные, прохладные, затаившие дыхание… И время отсчитывало их: тик-так, тик-так – без часов, без боя каждый час, без колокольного звона, но с каждым восходом, с каждым закатом, с убывающей луной оно мчалось вперед, не оглядываясь назад.

Сколько осталось дней? Он не хотел об этом думать. Когда они поженились, у них впереди было двадцать шесть дней, и они говорили: «Мы женаты три дня, пять дней, десять дней». Но теперь Татьяна перестала об этом говорить, а Александр думал: сколько осталось дней?

«Милая Таня, я так счастлив, и все же ни разу за всю жизнь я не был так несчастлив! Сможешь это понять? Ты, летая на крыльях радости, сможешь осознать, какую тяжесть несешь на своих плечах? Нет, ты соткана из паутины, ничто не в состоянии отяготить тебя, даже я. Ты паришь, в то время как я иду ко дну со своими страхами, своей глупостью, своей немыслимой слабостью».

Она чуть вздрогнула и открыла глаза.

– О-о-о… – пробормотала она. – Я уснула?

– Ш-ш-ш, – зашикал он. – Спи.

– Сколько я тут лежу?

– Недолго. Останься, – тихо произнес он. – Останься. Я приподнимусь, а ты опусти голову и ложись на меня. Я буду крепко тебя держать всю ночь.

– А завтра ты не сможешь ходить и у тебя будет болеть спина, – отозвалась она и пощекотала ему шею; они сели. – Ну и что? Будем здесь сидеть или ты собираешься исполнить свой супружеский долг?

– Мы просто будем сидеть.

Она гладила его по шее и целовала, уютно устроившись у него на коленях.

– В чем дело? – прильнув к нему, спросила она. – Ну же, дай мне сделать тебя счастливым.

– Я счастлив.

– Еще счастливее. Ложись! – велела она.

Когда они ругались, Татьяна отличалась напористостью молодой пумы, но, когда они занимались любовью, Александр не мог добиться от нее ничего, кроме бесконечной нежности.

– Жестче, – говорил он ей. – Трогай меня смелее, Тата. Не будь со мной такой осторожной.

– Шура… – Пламя отбрасывало отсветы на стены избы, а Татьяна нежными пальцами гладила его лицо, касалась языком губ, скользила пальцами по шее и ласкала его грудь, легкими прикосновениями дотрагивалась до его плеч. – Я люблю твои руки, – прошептала она. – Представляю себе, как ты обнимаешь меня.

– Тебе не надо этого представлять, – прошептал Александр в ответ. – Вот сейчас я тебя обниму.

– Лежи смирно.

Она продолжала ласкать его грудь и живот. Пальцы у нее были шелковистые и хрупкие, как перепончатые лапки птички.

– Тата, – прошептал он, – я умираю.

– Нет, – опускаясь ниже, ответила она. – Еще нет.

– Да. Не заставляй взрослого мужчину умолять.

Исполненная благоговения и любви, она склонилась над ним, постанывая от наслаждения, и пробормотала:

– Господи, Шура, ты такой… Я тебя люблю, я не могу это вынести.

Не может вынести? Закрыв глаза, он сжал ее голову в ладонях.

Несколько дней. Несколько ночей. Позже, позже. Завтра. Следующий день, следующий вечер, ночь с убывающей четвертью луны.

Каждый вечер она сидела на одеяле перед костром, который он разводил на поляне, и звала его к себе. И он приходил, как агнец на заклание, и ложился, и клал голову на колени льву, и она сидела над ним, и гладила его лицо, что-то шепча. Каждый вечер она что-то шептала, утешала его веселыми историями или шутками, а иногда пела ему. В последнее время она напевала ему «Подмосковные вечера».

Речка движется и не движется,

Вся из лунного серебра.

Песня слышится и не слышится

В эти тихие вечера.

– Шура, ты голоден?

– Нет.

Они сидели рядом. Он не смотрел на нее.

– Точно? Мы не ели с шести, а сейчас…

– Я сказал «нет».

Молчание.

– Хочешь пить? Может, еще чашку чая?

– Нет, спасибо, – ответил он более мягко.

– А как на счет водки? – Она толкнула его локтем. – Я выпью с тобой.

– Нет, Таня. Я ничего не хочу.

– Принести тебе папиросу?

– Таня! – воскликнул он. – Я в порядке. Поверь, если мне что-нибудь понадобится, я скажу, ладно?

Он почувствовал, как она напряглась и убрала руки, но он снова взял их.

– Я хочу, чтобы ты продолжала трогать меня. Я не хочу двигаться и не хочу, чтобы ты двигалась. Я в порядке.

Он не смотрел на нее.

– Иди сюда, милый, – сказала она. – Иди. Положи голову мне на колени.

Заговорил лев. Ягненок подчинился.

Его голова лежала у Татьяны на коленях, и она, что-то шепча, слегка щекотала ему шею.

– Таня, можешь просто перестать? – прошептал он. – Можешь на секунду замолчать? Прошу тебя. Я не могу это вынести.

Склонившись над ним, она словно баюкала его, целовала его волосы. Он чувствовал, как ее мягкие груди касаются его головы.

– Шура… Шура… – повторяла она нараспев. – Муж, чудный мужчина, большой мужчина, солдат, прекрасный мужчина, Танин мужчина. Шура, любимый мужчина, обожаемый мужчина, боготворимый мужчина, живой мужчина, Шура… – (Александр лишился дара речи.) – Шура, послушай. Посмотри на меня и послушай. Ты слушаешь?

– Да, – сказал он, открывая глаза и глядя наверх.

Глаза у нее сияли. Она откашлялась.

– В двухтысячном году на берегу реки лежат три крокодила. Один говорит: «Когда-то мы были зелеными». Другой говорит: «Да, и мы умели плавать». Третий возмущенно говорит: «Хватит тратить время попусту. Полетели за медом!»

Александр со смехом закрыл лицо ладонями. Крокодилы могли не знать, кто они такие, но он-то хорошо знал, кто он такой.

– Шура, перестань! Не смейся пока. Моя задача – заставить тебя смеяться до слез. – Татьяна отвела его руки от лица. – Муж говорит жене…

– Прошу, больше не надо.

– Муж говорит жене: «Дорогая, ты слышала, что почтальон поимел всех женщин в деревне, за исключением одной?» А жена восклицает: «О-о, спорим, это та заносчивая Мира из дома номер тридцать!»

Александр рассмеялся:

– Ладно, теперь моя очередь. Зануда – это человек, с которым легче переспать, чем объяснить, почему ты этого не хочешь.

Обняв его, Татьяна сказала:

– А вот моя: «Милый, что ты предпочитаешь – мое красивое тело или мое красивое лицо?»

– Твое чувство юмора, – ответил Александр, так сильно сжав ее в объятиях, что она чуть не задохнулась.

Осталось девять дней, хотелось ему сказать, но он не сказал. Не смог.

Она боролась с большой корзиной мокрого белья у реки, а он сидел на скамейке и курил. Он все утро бродил по лесу, размахивая топором и рубя ветки, словно это давало ему отпущение грехов. Он три часа заготавливал хворост для растопки, поскольку знал, что после его отъезда похолодает. Но он огорчился из-за нее – опять. Ее не было все утро, она помогала старухам с уборкой дома, или с посадкой растений, или черт его знает с чем.

Александр смотрел, как она управляется с мокрыми простынями. Татьяна не могла поднять тяжелую корзину, чтобы отнести ее к веревке. Он смотрел на нее и курил. Наконец она обернулась и, увидев, что он сидит на скамье, удивилась и расстроилась.

– Шура! – с упреком позвала она. – Что ты делаешь? Иди помоги мне. – (Он не сдвинулся с места.) – Шура!

Александр встал и подошел к ней. Не глядя на Татьяну, он схватил корзину одной рукой и поднес ее к веревке, потом опустил на землю и направился к скамейке. Повернувшись, чтобы сесть, он увидел перед собой Татьяну.

– Что? – спросила она. – И что теперь?

– Не говори мне «и что теперь», ладно?

– Что? – повторила она. – Что я сделала не так?

Он хотел ответить, но она закрыла ему рот ладонью и, приблизив свое лицо к его лицу, тихо сказала:

– Остановись. Остановись, прежде чем скажешь что-нибудь, за что придется через минуту извиняться.

Не отнимая ладонь от его рта, она поцеловала его в лоб, потом легонько похлопала по щеке и стала вешать белье, оставив его мучиться угрызениями совести.

Александр пошел в дом и приготовил ей чай. Выйдя, он протянул ей чашку и с виноватым видом сказал:

– Вот, выпей, а я доделаю.

Пока он возился с прищепками, она села на пень. Покончив с бельем, он подошел к ней, секунду смотрел на нее, а потом медленно опустился на колени. Татьяна чуть расставила ноги, чтобы он был ближе к ней.

– Таня… – произнес он сдавленным голосом.

– Ш-ш-ш… – остановила она его. – Не надо ни за что извиняться. Но если тебе, Шура, что-нибудь надо, просто будь…

– Зачем ты это делаешь? – поинтересовался он. – Почему просто не скажешь, чтобы я не был идиотом? Почему не повысишь голос, не скажешь, чтобы я заткнулся?

– Ты этого хочешь, Александр? – спросила она. – Хочешь, чтобы я поругалась с тобой? У нас осталось мало дней, и ты хочешь, чтобы я с тобой ссорилась?

– Не мало. – Он обнял ее. – Восемь. Скажи, что я могу для тебя сделать? Чего ты от меня ждешь? Хочешь, чтобы я что-нибудь тебе принес? Может, нарубить дров? Разжечь костер? Гоняться за тобой по лесу? Можно я буду носить тебя на руках?

Он услышал ее ответ, сказанный приглушенным шепотом и совсем не похожий на выражение счастья или любви. Ответ напоминал вздох, накопившийся за целую горестную жизнь.

Александр был не в силах отвечать, не в силах смотреть на нее. Он сделал вид, что не слышит, похлопал ее по спине, поцеловал в шею.

Татьяна ответила чуть более счастливым и твердым голосом:

– Можешь делать со мной все, что хочешь. Как ты знаешь, мне все нравится.

Александр знал, что Татьяне нравится, когда он носит ее на руках. Ей нравилось, когда он поднимал ее на руки, или закидывал на плечо, или носил на спине. Он знал, что каждый раз, когда он нес ее на руках, она вспоминала Лугу… Лугу, когда Лазарево еще было у них впереди.

Когда Ленинград еще был у них впереди. Когда была жива Даша. Когда у нее были живы все родные. Может ли Александр любить ее за всех тех, кто когда-то сидел рядом с ней, пил чай, курил, поддразнивал ее, но все равно любил? Может ли он дать ей достаточно?

Да, может. В следующие несколько дней.

А что потом?

Александр внес ее в дом и положил на кровать. Печь еще не остыла с утра.

– Я знаю, что тебе нравится… – прошептал Александр.

Приподняв на ней платье, он раздвинул ей ноги. Ему нравилось смотреть на нее, когда он поочередно ласкал ее и прикасался к ней губами.

Он услышал ее стоны. На миг он остановился и прислушался.

– Шура… Шура… выше, пожалуйста, выше.

Он знал, чего она хочет. И хотел дать ей это.

– Чего ты хочешь, Тата?

– Ну же, Шура, давай…

Александр стал снова ласкать ее.

– Посмотри на себя, – прошептал он, опуская к ней лицо; ему надо остановиться, он почувствовал, что ее отделяет от пика лишь несколько мгновений. – Еще нет, Таня. Где тут моя хорошая девочка?.. Где тут у нас красивая хорошая девочка?..

Она в отчаянии пыталась отодвинуться. Он удерживал ее, гладя ласковыми сильными пальцами.

Татьяна едва не плакала от напряжения. Александру хотелось вновь прикоснуться к ней губами, но он выжидал.

Она хваталась за него, умоляя приникнуть к ней. Он противился. Наконец она исторгла из себя слова, которые он жаждал услышать.

Услышав эти слова, Александр застонал от восторга и прошептал:

– Хорошо, Татьяша.

Он едва успел войти в нее и сразу ощутил ее бурное облегчение. Осталось восемь дней, тело Александра кричало, в горле пересохло.

Александр был на грани умопомешательства. Он задумал самоубийственную вещь – он хотел, чтобы Татьяна перестала любить его, пока он не уехал. Он хотел, чтобы она радовалась его отъезду, но не сама по себе, не по собственному желанию. Он хотел быть тем, кто поможет этой перемене в ней.

Ее уязвимость так сильно терзала его, что он не мог смотреть ей в лицо. Что с ним творится? Это омерзительно.

– Подними меня, – сказала Татьяна в другой вечер. – Подними и возьми меня стоя, как ты любишь, возьми меня, как тебе хочется, только прошу, не злись на меня, Шура.

Он отвернулся от нее.

– Милый, – прошептала она. – Муж… Александр…

Он был не в силах взглянуть на нее.

Татьяна стояла перед ним с обнаженной грудью – твердые соски, любящее лицо, влажные губы. Они позабыли про чай, про его папиросы, про его гнев, позабыли обо всем, что делали до этого. Остались лишь клятвы и стоны при свете полумесяца.

Как всегда. Когда они оставались в избе, ничего другого не было. Только Таня и Шура, и они обожали друг друга, у них разрывались сердца, когда они умоляли создавшего их Бога, чтобы Он позволил этому продлиться еще один момент. Александр овладевал ею, прижав к стене, и встав на колени на твердый пол, и на высоком прилавке, который сам соорудил, и на их кровати. Он овладевал ею нежно и грубо, медленно и быстро, но в конце сердце его все равно разрывалось.

В их любовных объятиях была безысходность – жестокий отказ от счастья, столь же постепенный и неизбежный, как отлив. Если прежде Таня и Шура, изголодавшись друг по другу, занимались любовью, чтобы заставить богов провозгласить вечное «Мы», то теперь они занимались любовью, чтобы отогнать смерть, остановить разрушительный поток, грозящий им после его отъезда, неизбежного, как заход солнца.

Их лихорадочные, безумные и беспорядочные совокупления были криком о помощи, обращенным к богам – любым богам, согласным слушать. Наслаждение мешалось с болью: чем острее удовольствие, тем более опустошенным было сердце потом.

Осталось пять дней.

Следующая дождливая ночь на полу перед печкой, и он вновь не позволил себе разрядку. Александр думал, что, притормозив себя, он, возможно, притормозит время.

Сколько еще он сможет сдерживаться? Сколько сможет смотреть на нее, слышать ее голос, чувствовать ее дыхание, когда она стонет, когда шепчет, как сейчас. «Что она говорит… я даже не слышу ее, я хочу кончить, но нет, не могу».

– Что, Таня?

– Александр, прошу, не оставляй меня.

– Детка, не волнуйся, – сказал он. – После горестей жизнь продолжается. Посмотри на нас. Мы снова чувствуем. – Он поцеловал ее. – Ты захочешь снова любить и будешь любить.

Александр хотел добавить «слава богу», хотя так не думал. Его сердце корчилось в муках.

– Погоди, милый, постой, Шура. Я задыхаюсь, я задыхаюсь…

Но Александр не остановился. Пока не дошел до конца. Несколько долгих минут она не могла отдышаться, а он лежал на полу и курил. Пепел упал на пол. Пепел упал на его грудь. Но Александр даже не стряхнул его. Это сделала Татьяна.

Немного успокоившись, она прошептала:

– Подчас, когда ты так меня обнимаешь, когда так сильно сжимаешь в объятиях, душишь меня, когда я чувствую на горле, на лице твои руки, когда моя грудь сдавлена твоим телом, я поневоле начинаю думать, что ты почти хочешь, чтобы я задохнулась.

– Это безумие.

– Правда?

– Точно.

– Ты так крепко обнимаешь меня, Шура, словно не хочешь, чтобы я это пережила. – Татьяна помолчала. – Пережила нас.

– Безумие.

Осталось четыре дня.

– Не хочу больше, чтобы ты ко мне прикасался. – Так говорила Татьяна, когда Александр прижимал ее к стене. – Я серьезно. Не хочу, чтобы ты занимался со мной любовью. Хочу, чтобы ты перестал. Я больше не хочу в тебе нуждаться. Не хочу больше любить тебя.

– Хорошо, – прошептал он, не отпуская ее и не отодвигаясь от стены.

– Что мы будем делать? Что я буду делать? Тебя убьют, а что я буду делать в Лазареве всю оставшуюся жизнь?

– Я вернусь, Тата, – заверил Александр.

– Тебя убьют. И я останусь одна в советской России.

– Меня не убьют.

– Здесь для нас нет места, – сказала она.

Он не соглашался:

– Уральским горам триста миллионов лет. Мы нашли место среди круглых холмов. Это наше место.

– Пожалуйста, не надо. – Она дрожала. – Когда-то эти горы были больше. Они здорово сгладились из-за эрозии и времени. Но они продолжают стоять.

– Да. И мы вместе с ними. – Александр прижал ее к себе. – Но это только начало твоей жизни, Татьяна. Вот увидишь. Пройдет триста миллионов лет, и ты будешь продолжать стоять.

Они не смотрели друг на друга.

– Да, – прошептала она. – Но не с тобой.

Александр должен уехать завтра. Сегодня он не может смотреть на нее, не может прикасаться к ней, не может говорить с ней. Он не знает, как будет жить дальше. Он не знает, как она будет жить дальше.

Он знает, что ему придется. Он знает, что ей придется.

Но как?

Где учат тому, как жить, после того как потерял все?

Кто научил тебя, как жить дальше, после того как потерял все?

Татьяна.

«Татьяна научила меня, как жить дальше, после того как она потеряла все».

Александр рано встал, поплавал в реке, но потом не вернулся в дом, как всегда. Вместо этого он сел на скамью и закурил. Курил с закрытыми глазами, чтобы не видеть Лазарева.

Но перед закрытыми глазами он видел березы, сосны и шишки на земле, серо-зеленые горы за бурной рекой. Он чувствовал запах потухшего костра. Ему хотелось выпить чая, выкурить еще папиросу. Он хотел, чтобы его жизнь закончилась.

К нему приходило это желание, так ведь?

– Таня, прошу тебя, не плачь. Это был наш уговор, ты меня слышишь? Я не могу это принять.

– Разве я плачу? – спросила она.

– Я серьезно, – сказал Александр. – Я не могу этого сделать. Мне надо, чтобы ты…

– Знаешь что? Я не могу прямо сейчас стать такой, какая тебе нужна. Какая есть, такая есть.

Она плакала.

У него щипало в горле. Александр лег рядом с ней. Они сдерживали себя, лежа рядом в постели. Она положила его голову себе на грудь и шептала, шептала ему что-то, и его волосы намокли от ее слез. Ее способность исцелять его, передавать ему свою любовь была безграничной.

– Был один раз, когда ты положил руку мне на грудь и я подумала, что передо мной вся моя жизнь. Это было около Эрмитажа. Перед тем сломленным человеком и его ящиками с произведениями искусства. Ты помнишь?

– Как я мог забыть? Я никогда не забуду этого человека.

Татьяна повернула к нему лицо. Они поцеловались. Она приникла к нему, такая маленькая, свернулась калачиком на его груди. Александр знал, что она прислушивается к стуку его сердца. Она постоянно это делала, это ее успокаивало.

Она была решительной, как всегда, любящей, отдающей себя целиком, невероятно нежной, невыносимо трогательной. Но было что-то еще. Она обнимала его с таким отчаянием, рыдала над ним, словно уже оплакивала его, словно уже горевала. Она занималась с ним любовью, прижимала к себе и плакала, будто не просто прощалась, а прощалась с ним навсегда.

Словно пытаясь удержать его при себе, потому что он нуждался в ней еще больше. Она прощалась не только с ним, но и с собой. «Ты уходишь, Александр, – говорила Татьяна, – возьми меня и иди. Возьми все. Ничего не останется, но я выращу для себя что-нибудь новое. Таня, которую ты любишь, останется с тобой. Возьми ее». И он делал так, пока не осталось ничего.

Его поглотило ее теплое влажное лоно. Он не возвращался в утробу матери, он возвращался в вечность. Он закрывал глаза и отдавался во власть вселенной, которая любила его и верила в их юность. Во власть звезд, и таинственной луны, и реки Камы, которая более десяти миллионов лет на протяжении тысячи миль несет свои воды на юг. Еще долго, после того как Таня и Шура вернутся на землю, река, сосны, горы, взрывающиеся звезды над Лазаревом останутся неизменными и незабвенными. Они вечны, как и его Татьяна, постанывающая у его шеи, обдающая его теплым дыханием. Теплые груди и губы, ноги, обхватившие его… все то, что принадлежало ему.

Прозрачное утро превратилось в тоскливый вечер. Он хотел бы помочь ей, но он лучше Татьяны, по-прежнему наивной, знал, что они теряют. Он понимал все.

Александр знал, что его ждет впереди.

Завтра.

Он уезжает.

Завтра настало. Он уехал.

И он остался без нее.

Глава 21

Сэм Гулотта, Вашингтон, округ Колумбия, июль 1944 года

Татьяна не переставала думать о медали Александра. Не переставала думать об Орбели. Она впервые оформила отгул, взяла с собой Энтони, поехала на Пенсильванский вокзал и купила билет на поезд до Вашингтона, округ Колумбия, где разыскала на Пенсильвания-авеню Министерство юстиции США. Четыре часа проплутав между исполнительным офисом по иммиграционной проверке, офисом Службы иммиграции и натурализации и офисом Национального центрального бюро Интерпола, Татьяна наконец нашла клерка, объяснившего, что она находится не в том здании и не в том министерстве и что ей нужно пойти в Государственный департамент на С-стрит. Она с Энтони зашла в маленькое кафе, где взяла суп и по продовольственным карточкам горячие сэндвичи с беконом. Татьяне показалось маленьким чудом, что в воюющей стране есть вкусные мясные продукты.

В Государственном департаменте Татьяна тяжело шагала от Бюро по делам Европы к Бюро по народонаселению, беженцам и миграции и в конечном итоге добрела до Бюро консульских дел, откуда она, совершенно усталая, отказалась уходить, пока ее не связали с человеком, осведомленным об эмиграции экспатриантов из Соединенных Штатов.

Вот так она познакомилась с Сэмом Гулоттой.

Сэм был мужчиной атлетического вида, с курчавыми каштановыми волосами, лет тридцати с небольшим. Татьяна подумала, что он больше похож на учителя физкультуры, чем на помощника секретаря по консульским вопросам, и почти не ошиблась. Он сказал ей, что по вечерам и в летних лагерях тренирует бейсбольную команду юношеской лиги, в которой играет его сын. Барабаня пальцами, Сэм наклонился над потертой деревянной конторкой, заваленной бумагами, и сказал:

– Так изложите мне вашу проблему.

Татьяна глубоко вдохнула, прижала к груди хныкающего Энтони и сказала:

– Сейчас?

– Есть другие варианты? За обедом? Да, сейчас, – произнес он с улыбкой, но не грубо, просто было уже пять часов вечера, рабочий день заканчивался.

– Мистер Гулотта, когда я жила в Советском Союзе, то вышла замуж за человека, приехавшего в Москву мальчиком. Думаю, он по-прежнему американский подданный.

– Правда? – спросил Гулотта. – Что вы делаете в Штатах? И какое у вас сейчас имя?

– Меня зовут Джейн Баррингтон. – Татьяна показала ему карточку постоянного жителя. – У меня есть право на постоянное проживание в Соединенных Штатах. Скоро я получу гражданство. Но мой муж… как вам объяснить?

Она собралась с духом и рассказала ему все, начиная со встречи с Александром и кончая свидетельством о смерти, выданным Красным Крестом, и о том, как доктор Сайерз вывозил ее из Советского Союза.

Гулотта молча выслушал ее и сказал:

– Вы слишком много мне рассказали, Джейн Баррингтон.

– Я знаю. Мне нужна ваша помощь. Я хочу выяснить, что произошло с моим мужем, – ответила она слабым голосом.

– Вы знаете, что с ним произошло. У вас есть свидетельство о смерти.

Как объяснить наличие у нее медали Героя Советского Союза? Гулотта не поймет. Кто же поймет? Как объяснить Орбели?

– Может быть, он не умер?

– Миссис Баррингтон, у вас на этот счет гораздо больше информации, чем у меня.

Как объяснить американцу, что такое штрафной батальон? Она попыталась.

– Миссис Баррингтон, простите, что прерываю. Какой штрафной батальон? Какой старший по званию офицер? У вас имеется свидетельство о смерти. Вашего мужа, кто бы он ни был, не арестовали. Он утонул. Это не в моей компетенции.

– Мистер Гулотта, я думаю, возможно, он не утонул. Возможно, свидетельство было фальшивым и его арестовали и сейчас он в одном из штрафных батальонов.

– Почему вы так думаете?

Она не могла этого внятно объяснить. Она уже не пыталась.

– Из-за непредслышанных обстоятельств…

– Непредслышанных? – Гулотта чуть улыбнулся.

– Я…

– Вы имеете в виду, непредвиденных?

– Да. – Татьяна вспыхнула. – Мой английский… Я пока учусь…

– У вас отличные успехи. Продолжайте, пожалуйста.

По ту сторону широкой конторки стояла полная женщина средних лет, бросая на Татьяну неодобрительные взгляды.

– Мистер Гулотта, я правильно сделала, обратившись к вам? Может быть, мне нужен кто-то другой?

– Не знаю, тот ли я человек, кто вам нужен. – Он тоже искоса взглянул на нее через конторку. – Поскольку я не понимаю, зачем вы здесь, то, возможно, вам нужен кто-то другой. Но мой босс уже ушел домой. Скажите мне, что вам нужно.

– Я хочу выяснить, что произошло с моим мужем.

– Это все? – с иронией произнес он.

– Да, – ответила она без иронии.

– Давайте посмотрим, что я смогу сделать. К следующей неделе вас устроит?

Теперь она поняла.

– Мистер Гулотта…

Он захлопал в ладоши:

– Послушайте, не думаю, что я в конечном итоге нужный вам человек. Не думаю, что человек, который помог бы вам, найдется во всем департаменте… Черт, в правительстве в целом! Еще раз назовите имя вашего мужа.

– Александр Баррингтон.

– Ни разу не слышал о нем.

– Вы работали в Государственном департаменте в тысяча девятьсот тридцатом году? Тогда он как раз эмигрировал с семьей.

– Нет, я тогда учился в университете. Но дело не в этом.

– Я рассказывала вам…

– О да, непредслышанные обстоятельства.

Татьяна повернулась, собираясь выйти, когда почувствовала на плече его руку. Он вышел из-за конторки и встал рядом с ней:

– Не уходите пока. Рабочий день заканчивается. Почему вы не пришли раньше?

– Мистер Гулотта, я приехала из Нью-Йорка на пятичасовом утреннем поезде. У меня только эти два выходных, четверг и пятница. До этого времени я колесила между зданиями Государственного департамента и Министерства юстиции. Вы первый служащий, беседующий со мной. Потом я отправлюсь в Белый дом.

– Полагаю, наш президент занят. Что-то вроде высадки в Нормандии. Я слышал, идет война.

– Да, – сказала Татьяна. – На этой войне я была медсестрой. Я и сейчас медсестра на войне. Могут ли Советы вам помочь? Они теперь наши союзники. Вам необходимы некоторые данные. – Она схватилась дрожащими руками за ручки детской коляски.

Сэм Гулотта с удивлением взглянул на нее.

Татьяна была готова сдаться, но у Сэма были добрые глаза. Внимательное, сочувствующее лицо.

– Посмотрите досье, – продолжила она. – У вас ведь есть досье на тех, кто эмигрировал в Советский Союз? Сколько там может быть человек? Посмотрите его досье. Может быть, что-нибудь найдется. Сами увидите, что он уехал из Америки маленьким мальчиком.

Сэм неопределенно хмыкнул:

– Ладно, допустим, я загляну в это досье и узнаю, что да, он уехал из Соединенных Штатов маленьким мальчиком. Что из того? Вы и так это знаете.

– Возможно, будет что-нибудь еще. Советский Союз и Штаты имеют связи, да? Может, вы узнаете о том, что с ним случилось. Определенно.

– Что я смогу иметь более определенное, чем свидетельство о смерти? – пробормотал Гулотта и сказал громче: – Ладно, допустим, я каким-то чудом выясню, что ваш муж жив. Что дальше?

– Позвольте мне самой побеспокоиться о том, что дальше.

– Приходите завтра утром. – Сэм вздохнул. – Приходите в десять. Я попытаюсь найти это досье. В каком году, вы сказали, уехала его семья?

– В декабре тысяча девятьсот тридцатого, – наконец улыбнувшись, ответила Татьяна.

Она остановилась с Энтони в маленьком отеле на С-стрит неподалеку от Государственного департамента. Ей понравилось снимать номер в отеле. Ни волнения, ни отказа, ни требования предъявить документы. Ей нужен был номер, она заплатила три доллара и получила приятный номер с ванной комнатой. Так просто. Никто не посмотрел на нее косо, даже услышав русский акцент.

На следующее утро она пришла в Бюро по консульским делам до девяти и час просидела на скамейке, держа сына на руках, пока он был занят книжкой с картинками. Гулотта вышел без пятнадцати десять и сделал ей знак идти за ним в кабинет. Несколько мгновений, может быть, минуту он ничего не говорил. Его ладони лежали на папке, и его взор был устремлен туда же. Потом он тяжело вздохнул:

– Кем, по вашим словам, вы приходитесь Александру Баррингтону?

– Я его жена, – тихим голосом ответила Татьяна.

– Джейн Баррингтон?

– Да.

– Джейн Баррингтон было имя матери Александра.

– Знаю. Вот почему я взяла его. Я не мать Александра. – Татьяна бросила на Сэма подозрительный взгляд, пока он сам с подозрением изучал ее. – Я взяла имя матери Александра, чтобы выбраться из Советского Союза. – Она пыталась понять, что его беспокоит. – Что вас беспокоит? Что я коммунистка?

– Какое ваше настоящее имя?

– Татьяна.

– А фамилия?

– Метанова. Татьяна Метанова.

Сэм Гулотта долго, не отрываясь, смотрел на нее. Его пальцы, сжимавшие папку с досье, не разжались, даже когда он спросил:

– Можно я буду называть вас Татьяна?

– Конечно.

– Вы сказали, что выехали из Советского Союза в качестве медсестры от Красного Креста?

– Да.

– Что ж, вам очень повезло.

– Да. – Она посмотрела на свои руки.

– Нет больше Красного Креста в Советском Союзе. Запрещен. Несколько месяцев назад Государственный департамент США предложил помощь Красного Креста советским госпиталям и лагерям для военнопленных, и сам министр иностранных дел Молотов отказался. Поразительно, что вам удалось уехать. – Он с нескрываемым удивлением посмотрел на нее, и Татьяна снова опустила глаза. – Татьяна, разрешите рассказать вам об Александре Баррингтоне и его родителях. Он уехал с родителями из Соединенных Штатов в тысяча девятьсот тридцатом году. Гарольд и Джейн Баррингтон попросили добровольного убежища в Советском Союзе, несмотря на наши настойчивые требования не делать этого. Мы не могли гарантировать их безопасность. Несмотря на его враждебную агитацию против нашей страны, Гарольд Баррингтон оставался американским гражданином, и мы имели обязательства перед ним и его семьей. Знаете, сколько раз Гарольда Баррингтона арестовывали? Тридцать два. Согласно нашим сведениям, его сына арестовывали вместе с ним три раза. Дважды он проводил летние каникулы в воспитательной колонии, поскольку родители были в тюрьме, и они предпочитали, чтобы сын тоже проводил летние каникулы в тюрьме, а не с родственниками…

– Какими родственниками? – перебила его Татьяна.

– У Гарольда была сестра Эстер Баррингтон.

Александр лишь однажды вскользь упомянул сестру отца. Низкий голос Гулотты тревожил Татьяну, ей казалось, он взвешивает слова, чтобы между ними не просочились наружу какие-нибудь ужасные вещи.

– Объясните, что все это значит? – спросила Татьяна. – Что вы хотите мне сказать?

– Дайте закончить. Правда, что их сын не отказался от своего американского гражданства, но родители это сделали, они сдали свои паспорта в тысяча девятьсот тридцать третьем. Потом в тысяча девятьсот тридцать шестом мать Александра приехала в консульство США с просьбой об убежище для своего сына.

– Я знаю. Эта поездка стоила ей жизни.

– Да, действительно, – сказал Гулотта. – Но здесь заканчиваются наши полномочия в отношении Александра. К тому времени как он совершил побег по пути в тюрьму, он был уже советским гражданином.

– Да.

– В тысяча девятьсот тридцать шестом году советские власти обратились к нам с просьбой помочь разыскать Александра Баррингтона. Они утверждали, что он беглый преступник и мы утратили право обеспечивать ему безопасное перемещение по нашей территории. Фактически мы обязаны были согласно международному соглашению вернуть его в Советский Союз. – Гулотта помолчал. – Нас просили немедленно известить советские власти, если Александр Баррингтон попросит у нас убежища, поскольку он был политическим преступником, избегшим правосудия. – (Татьяна встала.) – Он принадлежит им. Не нам. Мы не можем вам помочь.

– Спасибо за потраченное время, – произнесла Татьяна дрожащим голосом, берясь за ручки коляски Энтони. – Простите, что побеспокоила вас.

Гулотта тоже поднялся:

– Наши отношения с Советским Союзом стабилизируются, потому что мы сражаемся на одной стороне. Но мы испытываем взаимное недоверие друг к другу. Что произойдет после окончания войны?

– Не знаю, – ответила она. – Что тогда произойдет?

– Подождите… – Гулотта обошел стол и остановился перед дверью в кабинет, чтобы открыть ее.

– Я ухожу, – тихо сказала она. – Мне нужно успеть на обратный поезд.

– Подождите, – повторил он, протягивая вперед руку. – Сядьте на секунду.

– Я не хочу больше садиться.

– Послушайте… – Гулотта сделал ей знак сесть, и она с облегчением опустилась на стул. – Вот еще что. – Он сел на соседний стул, Энтони схватил его за ногу, и Гулотта улыбнулся. – Вы вышли повторно замуж?

– Конечно нет, – слабым голосом сказала она; Гулотта взглянул на мальчика. – Это его ребенок.

Какое-то время Гулотта молчал.

– Ни с кем об этом не говорите. Об Александре Баррингтоне. Не ходите в Министерство юстиции, не ходите в Службу иммиграции и натурализации в Нью-Йорке или Бостоне. Не разыскивайте его родственников.

– Почему?

– Ни сегодня, ни завтра, ни на следующий год. Не доверяйте им. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Вам не надо, чтобы они делали запросы ни в его интересах, ни из-за какого-то неуместного сочувствия. Если я свяжусь с Советами по поводу информации об Александре Баррингтоне, они вряд ли пойдут мне навстречу. Если я поинтересуюсь местонахождением человека по имени Александр Белов, который на самом деле является Александром Баррингтоном, если он все еще жив, это может навести на его след советские власти.

– Я понимаю это даже лучше, чем вы себе представляете. – Татьяна поглядела на сына, избегая смотреть на Гулотту.

– Вы сказали, у вас есть здесь жилье? – (Она кивнула.) – Как можно скорее оформляйте гражданство. Ваш мальчик – он американский гражданин или…

– Он американец.

– Это хорошо. Хорошо. – Гулотта откашлялся. – Есть еще одно… – (Она молчала.) – Согласно досье, в прошлом году, в марте тысяча девятьсот сорок третьего, советские власти запросили у Государственного департамента сведения об одной своей гражданке, Татьяне Метановой, которая разыскивалась за шпионаж, отказ от выполнения обязательств и за измену. Ее обвиняли в бегстве на Запад. Они послали телеграмму с вопросом о том, просила ли некая Татьяна Метанова убежища в Соединенных Штатах или пыталась ли узнать о своем муже Александре Белове, подозреваемом в том, что на самом деле он Александр Баррингтон. Очевидно, Татьяна Метанова не аннулировала свое советское гражданство. В прошлом году мы ответили, что она не связывалась с нами. Они просили сообщить им, если свяжется, и требовали, чтобы ей было отказано в убежище.

Очень долго Татьяна и Сэм молчали, наконец он спросил:

– Некая Татьяна Метанова пыталась запросить информацию об Александре Баррингтоне?

– Нет, – выдохнула Татьяна.

– Я тоже так думаю, – кивнул Сэм. – Мне нечего будет заносить в досье.

– Да.

Татьяна почувствовала, как он похлопал ее по спине – вероятно, чтобы ободрить.

– Если вы дадите мне свой адрес, я могу вам написать, если что-нибудь услышу. Но вы понимаете…

– Я все понимаю, – прошептала Татьяна.

– Может быть, закончится эта проклятая война, закончится то, что происходит в Советском Союзе. Если ситуация разрядится, мы сможем сделать какие-то запросы. После войны может стать лучше.

– После какой войны? – не поднимая глаз, спросила Татьяна. – Возможно, я сама вам напишу. В этом случае вам необязательно записывать мой адрес. Вы всегда можете найти меня в госпитале на острове Эллис. Фактически у меня еще нет адреса. Я не живу… – Она замолчала, стиснув зубы.

Татьяна не решилась протянуть руку Сэму Гулотте, хотя ей хотелось, но она просто не могла.

– Я бы помог вам, если бы смог. Я вам не враг, – тихо произнес он.

– Нет, не враг, – сказала она, проходя мимо него к двери. – Но получается, что я враг.

Татьяна взяла две недели отпуска, как она объяснила, по семейным обстоятельствам. Она пыталась уговорить Викки поехать с ней, но Викки балансировала между двумя интернами и слепым музыкантом и не могла поехать.

– Я не езжу в незапланированные поездки на поезде. Куда ты едешь?

– Энтони хочет посмотреть Большой каньон.

– Энтони молодец! Он хочет, чтобы его мама нашла себе жилье и нового мужа, необязательно в таком порядке.

– Нет. Просто Большой каньон.

– Ты сказала, мы будем искать квартиру.

– Поедем с нами. Возможно, вернувшись назад, я поищу квартиру.

– Ты такая врунья.

Татьяна рассмеялась:

– Викки, мне хорошо здесь, на Эллисе.

– В этом-то и проблема. Тебе вовсе не хорошо на Эллисе. Ты совсем одна, живешь в одной комнате с ребенком, пользуешься общей ванной комнатой. Умоляю тебя, ты в Америке. Сними себе квартиру. Так делаем мы, американцы.

– У тебя нет квартиры.

– О, ради всего святого! У меня есть дом.

– У меня тоже.

– Ты намеренно не хочешь иметь собственный дом. Потому что это удерживает тебя от знакомства с другими.

– Мне не надо, чтобы меня удерживали от знакомства с людьми.

– Когда ты станешь молодой? Неужели ты думаешь, что будь он в живых, то остался бы тебе верен? Он не стал бы ждать тебя, уверяю. В эту самую минуту он, наверное, отрывается по полной.

– Викки, почему ты воображаешь, будто знаешь все, хотя на самом деле не знаешь ничего?

– Потому что я знаю мужчин. Они все одинаковые. И не говори мне опять, что твой другой. Он солдат. Они хуже музыкантов.

– Музыкантов?

– Не важно.

– Не могу больше с тобой болтать. У меня пациенты. Мне надо ехать в Красный Крест. Я говорила тебе, что нанялась на полставки в американский Красный Крест? Им действительно нужны люди. Может, тебе стоит подать заявление.

– Помяни мои слова. Отрывается по полной. Как следовало бы и тебе.

Глава 22

Майданек, июль 1944 года

Они остановились у леса в Восточной Польше, чтобы пополнить боеприпасы и выпить воды.

– Зачем нам все время говорить о Боге, немцах и американцах, о войне и товарище Сталине? – поинтересовался Успенский.

– Мы об этом не говорим, – сказал Теликов. – Это ты говоришь. Ты единственный, кто обсуждает эту фигню. Пока ты не подошел, знаешь, что мы с командиром Беловым обсуждали?

– Что? – спросил Успенский.

– Что легче чистить, окуня или подлещика, и из какой рыбы уха получается вкуснее. Я лично считаю, что из окуня отличная уха.

– Это потому, что ты никогда не ел уху из подлещика. Смотри, ты уронил патроны, когда вставал, – сказал Александр. – Какой же ты после этого солдат?

– Я солдат, которому необходимо лечь с женщиной, капитан. Или встать с женщиной. По сути дела, что угодно с женщиной, – ответил Теликов, поднимая свои магазины с патронами.

– Мы поняли, Теликов. Армия не поставляет женщин на фронт.

– Мы это заметили. Но я слышал, что в восемьдесят четвертом батальоне в нескольких километрах отсюда на юг есть три женщины, медсестры, сопровождающие их с тыла. Почему у нас медики только мужчины?

– Вы банда чертовых зэков. Кто даст вам медсестру? Вас двести. Через час женщина испустит дух.

– Не думаю, что для парней вроде нас это имеет значение, капитан.

– Именно поэтому вы и не получите медсестру, – ответил Александр.

Теликов с удивлением глянул на него:

– Так это из-за вас у нас нет медсестры?

Успенский сказал Александру:

– Я считаю, с вашей стороны нечестно, капитан, что мы должны страдать только потому, что ваши яйца окаменели. Все остальные сделаны из плоти и крови.

– Да, и нам предстоит пролить эту кровь, лейтенант. Хватит болтать о моих яйцах! Прикажи своим бойцам встать на линию огня.

Александр выдвинулся вперед с двумястами бойцами, и к концу июля 1944 года, когда они дошли до Майданека, их осталось восемьдесят.

Они вступили в Майданек, освобожденный советскими войсками за три дня до этого. Нацистский лагерь был расположен на ровном поле бурой травы, и его приземистые длинные бараки напоминали камуфляж. Александр учуял в воздухе приторно-резкий запах горящей плоти, но ничего не сказал, хотя по своим притихшим людям понял, что они тоже почувствовали этот запах.

– Почему они хотели, чтобы мы сюда пришли? – спросил Теликов, подойдя к Александру и пристально вглядываясь вместе с ним через ограждение из колючей проволоки в город Люблин, который находился по ту сторону поля на спуске с холма.

– Высшее командование хочет, чтобы мы видели, с чем имеем дело, прокладывая путь в Германию, – сказал Александр. – Так что у нас нет жалости к немцам.

Успенский спросил, чувствуют ли жители Люблина тот же запах, что и он, и Александр ответил, что они, вероятно, месяцами чувствовали этот запах каждый день.

Лагерь был небольшим и казался почти безмятежным, словно люди покинули его, оставив лишь призраки…

И пепел…

И кости…

И следы газа циклон Б на бетонных стенах.

Кости, бедра и ключицы…

И смотровые отверстия на стальных дверях.

«Баню» с одного края небольшого лагеря.

И печи с общей высокой дымовой трубой с другого края.

Дорожку, связывающую их.

Бараки, их разделяющие.

Дом коменданта.

Бараки СС.

И больше ничего.

В полном молчании мужчины медленно прошли по лагерю, склонив голову, а потом остановились в задней части и сняли фуражки.

– Не могу себе представить, что это был лагерь принудительного труда, а ты? – спросил Успенский у Александра.

– Я тоже не могу.

Но помимо печей с белым пеплом и белыми останками человеческих скелетов, там были еще горы белого пепла. Не муравьиные холмики, а дюны, пирамиды белого пепла высотой в два этажа, и вся земля поблизости была усыпана белым пеплом, и на ней росла гигантская капуста. Александр, его лейтенанты, сержанты, ефрейторы и рядовые уставились на пепел и кочны капусты размером с тыкву-мутанта. Кто-то сказал, что никогда не видел таких больших кочанов и что если они возьмут один, то накормят восемьдесят человек. Александр не разрешил солдатам трогать их. В длинном деревянном складе, заполненном туфлями, сапогами и сандалиями всех размеров, он разрешил каждому взять по паре сапог, учитывая то, как трудно было получить обувь в Красной армии, особенно в штрафных батальонах. Обувь была навалена от пола до потолка, на три метра выше проволочной сетки.

– Сколько, по-твоему, здесь пар обуви? – спросил Успенский.

– Что я, математик? – огрызнулся Александр. – Полагаю, сотни тысяч.

Они молча вышли из лагеря, даже не остановившись у ограждения из колючей проволоки, чтобы взглянуть на шпили католических соборов Люблина, находящегося всего в паре километров от лагеря.

– С кем, по-твоему, они это сделали, капитан? С поляками?

– Гм… поляки, да. В основном польские евреи, думаю, – ответил Александр. – Правда, командование не скажет. Они не хотят, чтобы угасло возмущение советской армии.

– Как думаешь, сколько ушло на это времени? – спросил Успенский.

– Майданек начал работать восемь месяцев назад. Двести сорок дней. За время чуть меньше того, что требуется женщине на создание новой жизни, они умудрились унести полтора миллиона жизней.

Никто не разговаривал, пока они не отошли от лагеря на километр.

Позже Успенский сказал:

– Подобное место доказывает, что коммунисты правы. Бога нет.

– Это не кажется мне творением рук Бога, Успенский, – заметил Александр.

– Как мог Бог допустить такое! – воскликнул Успенский.

– Точно так же Он допускает извержение вулканов и групповое изнасилование. Насилие – ужасная вещь.

– Бога нет, – упрямо повторил Успенский. – Майданек, коммунисты и наука доказали, что Бога нет.

– Не могу говорить за коммунистов. Майданек показал нам лишь бесчеловечность человека по отношению к человеку – то, что иногда делает человек со свободой воли, данной ему Богом. Если бы Бог создал всех людей хорошими, это не называлось бы свободой воли, да? И наконец, в задачу науки не входит доказывать, есть ли во вселенной Бог.

– Как раз наоборот. Зачем еще нужна наука?

– Для экспериментов.

– Да?

– Например, в такой-то день я проспал столько-то часов и после этого чувствовал себя так-то. Я съел столько-то пищи и смог проработать столько-то времени. В сорок лет на моем лице появятся морщины – наука говорит мне, что это начало старения. Как может наука, которая измеряет, комбинирует, смешивает и наблюдает, сказать нам, что происходит во сне? – Александр рассмеялся. – Успенский, наука может измерить, сколько времени мы спим, но разве она может сказать, что нам снится? Она будет наблюдать за нашими реакциями, за движениями тела, но может ли она сказать, что у нас в голове?

– Зачем ей это нужно?

– Она может опираться только на видимое, на очевидное, на осязаемое. Науке нет места в моей голове, как и в твоей. Каким образом она может сказать тебе, есть ли Бог? Она не может даже сказать мне, о чем ты думаешь, а ты прозрачный, как стекло.

– Неужели? Ты удивишься, капитан. Я скажу, о чем я думаю…

– Где ближайший бордель?

– Откуда ты узнал?

– Ты прозрачный, как стекло, лейтенант.

Они ехали на танке.

Через какое-то время Успенский спросил:

– Капитан, о чем ты думаешь?

– Я стараюсь не думать, лейтенант.

– А если не получается?

– Тогда я думаю о «Бостон ред сокс», – ответил Александр. – И о том, удачный ли у них в этом году сезон.

– Кто?

– Не важно.

– О-о! Господи!

– Ну вот, ты опять поминаешь Его. Я думал, Он не существует.

– Я думал, ты стараешься не думать?

Александр рассмеялся:

– Я собираюсь доказать тебе, Успенский, невозможность науки опровергнуть существование Бога. – Обернувшись, он посмотрел на колонну солдат, упорно марширующих за танком. – Вот, взгляни. Там идет ефрейтор Валерий Еременко. Вот что армия знает о нем: ему восемнадцать лет, он никогда не жил вдали от матери. Он отправился в Сталинград прямо из своей деревни. Он сражался в городе и попал в плен к немцам в декабре тысяча девятьсот сорок второго. Когда месяцем позже немцы сами сдались, его «освободили» и отправили в исправительно-трудовой лагерь на Волге. Я спрашиваю тебя: как он сюда попал? Как оказался этот молодой парень, идущий с нами через Восточную Польшу, в штрафном батальоне вместе с отребьем, от которого отказались даже сибирские лагеря? Вот мой вопрос: как он сюда попал?

Успенский уставился на Еременко, а потом на Александра:

– Ты хочешь сказать, что Бог есть, потому что этому подонку по фамилии Еременко удалось пробиться в твой штрафбат?

– Да.

– И я пойму, почему так?

– Не поймешь. Но, поговорив с ним две минуты, ты поймешь, почему вселенную создал Бог, а не вселенная создала себя.

– У нас есть для этого время?

– Тебе есть еще куда пойти?

На подходе к Люблину они очень медленно продвигались по полю, сильно заминированному в шахматном порядке. Главный боевой инженер обезвредил все мины, за исключением последней. Бойцы похоронили инженера в воронке от этой мины.

– Ладно, – сказал Александр. – Кто хочет быть новым главным боевым инженером?

Никто не вызвался.

– Либо один из вас станет добровольцем, либо я кого-нибудь назначу. Ну так кто же?

Поднял руку невысокий рядовой в задней части колонны. Он такой миниатюрный, что мог бы быть женщиной, подумалось Александру. Рядовой Эстевич, заметно дрожа, вышел вперед со словами:

– Мы не будем пока разминировать другое поле, капитан?

– Мы входим в город, оккупированный немцами четыре года назад. Перед отступлением они его заминировали к нашему приходу. Если мы хотим сегодня выспаться, вам придется разминировать наше место ночлега, рядовой.

Эстевич по-прежнему дрожал.

В танке, пока они двигались вперед, Успенский спросил Александра:

– Изложишь мне до конца свою поразительную теорию? Сгораю от нетерпения.

– Позже, лейтенант. Расскажу вечером, если мы живыми доберемся до Люблина.

Эстевич хорошо справился с задачей. Он обнаружил пять круглых мин в небольшом, почти неповрежденном доме. Немцы оставили в городе одно место для отдыха советских солдат, а затем заминировали его, чтобы убить их. В этом доме устроились на ночлег восемьдесят бойцов, и, когда они сидели перед костром во дворе, Александр задал Успенскому вопрос:

– Ты когда-нибудь думал о том, что ты многого не знаешь? – (Успенский засмеялся.) – Подумай, часто ли ты запинаешься и говоришь: откуда мне знать?

– Я никогда так не говорю, капитан, – ответил Успенский. – Я говорю: какого хрена мне знать?

– Ты даже не знаешь, каким образом неприметный ефрейтор из первого взвода оказался под моим началом, хотя по всем законам должен быть в другом месте, и все же ты сидишь здесь и твердишь мне, что Бога нет и ты в этом уверен.

Немного подумав, Успенский сказал:

– Я начинаю ненавидеть этого Еременко.

– Давай позовем его.

– Не надо!

– Перед тем как позвать его, я напомню тебе, что последние четыре часа ты проводил над ним научный эксперимент. Ты внимательно наблюдал за ним: как он марширует, как несет винтовку, как держит голову. Идет ли не в ногу? Проявляет ли признаки усталости? Голоден? Скучает ли по матери? Спал ли он когда-нибудь с женщиной? – Александр улыбнулся. – На сколько из этих вопросов ты можешь ответить?

– На многие, капитан, – возмущенно ответил Успенский. – Да, он голоден. Да, устал. Да, хочет быть в другом месте. Да, скучает по матери. Да, он спал с женщиной. Все, что ему нужно, – это половина месячного жалованья, когда вернется в Минск.

– И как ты все это узнал?

– Потому что это относится и ко мне, – ответил Успенский.

– Хорошо. Значит, ты знаешь ответы на эти простые вопросы, поскольку знаешь себя.

– Что?

– Ты знаешь ответы, потому что заглянул в себя и понял, что, хотя идешь строевым шагом и высоко держишь винтовку, ты устал, голоден и хочешь переспать с женщиной.

– Да.

– Значит, внутри тебя есть что-то, заставляющее тебя говорить одно и делать другое, заставляющее идти строем и испытывать грусть, искать шлюх и в то же время любить жену, стрелять в невинного немца и не желать зла крысе, бегающей среди мин.

– Нет такого понятия, как невинный немец.

– То, что заставляет тебя лгать и испытывать угрызения совести, – продолжил Александр, – предавать жену и чувствовать свою вину, мародерствовать в деревнях, понимая, что это дурно, – все это есть и у Еременко, и этого наука измерить не может. Давай поговорим с ним, и я покажу тебе, как далек ты от истины.

Александр послал Успенского за Еременко. Он предложил обоим парням папиросу и стакан водки и подбросил дров в костер. Поначалу Еременко был настороженным, но потом выпил и расслабился. Он был молод и чрезвычайно застенчив. Он не смотрел Успенскому в глаза, переходил с места на место, отвечая на каждый вопрос «да» или «нет». Он немного рассказал о своей матери, живущей под Харьковом, о сестре, умершей от скарлатины в начале войны, о колхозной жизни. Когда его спросили о немцах, Еременко пожал плечами, говоря, что не читал газет и не слушал новости. Он не знал, что происходит, просто делал то, что ему велели. Он пошутил насчет немцев, выпил еще водки, робко попросил еще папиросу, перед тем как отправиться спать. Александр отпустил его.

Успенский поднял брови:

– Ладно, он пустое место. Он как все – как Теликов, как недавно погибший инженер… Он как я. – (Александр делал самокрутки.) – Он не желает ничего знать о немцах, он просто идет и стреляет в них, когда ему приказывают. Он хороший солдат, такой, какие нужны в твоем батальоне. Имеет некоторый боевой опыт, выполняет приказы, не жалуется. Что?

– Итак, ты наблюдал его вблизи, говорил с ним. Мы общались с ним. Мы отогрели его, мы болтали, шутили, мы немного узнали о его личности. Наука сделала свои выводы, верно?

– Верно.

– Подобным же образом наука наблюдала за Землей, за движением Луны, Солнца и звезд в галактике. Подобным же образом с помощью телескопа были открыты Млечный Путь и девять планет. С помощью микроскопа Флеминг открыл пенициллин, а Листер – карболовую кислоту. Верно? Мы поместили Еременко под телескоп, когда он шел в строю, и под микроскоп, когда он сидел с нами. Мы наблюдали за ним таким же образом, как наука наблюдает за Вселенной. Возможно, на более короткое время, но мы использовали научные принципы, которые применяют ученые для постижения того, как создавалась Вселенная из атомов, электронов, клеток. Наверное, мы могли бы узнать группу крови Еременко. Узнать, какого он роста. Как думаешь, поможет нам все это понять подноготную человека, идущего с нами в строю?

– Да, – ответил Успенский. – Думаю, поможет.

Александр зажег папиросу и предложил одну Николаю.

– Лейтенант Успенский, Валерию Еременко всего шестнадцать лет. Когда ему было двенадцать, он убил собственного отца. Они называли это деревенским правосудием, ведь отец ежедневно избивал мать. Еременко просто надоело смотреть на это. Он забил отца до смерти палкой. Знаешь, как трудно забить до смерти взрослого мужчину, особенно мальчишке? Он сбежал от деревенского суда, подавшись в армию. Он соврал насчет возраста – сказал, что ему четырнадцать, – и его взяли. Во время подготовки у него были постоянные стычки с сержантом, которого Еременко в конце концов выследил в лесу и сломал ему шею в отместку за унижения, которым тот подвергал его на стрельбище. В Сталинграде он отличился тем, что голыми руками и армейским ножом убил более трехсот немцев – армия опасалась выдать ему винтовку. Здание, которое он захватил, оставалось под контролем Советов с начала осады до конца. Советы выдали Еременко немцам, потому что не хотели иметь с ним дела. Когда немцы сдались, Красная армия вернула себе Еременко. Его отправили в ГУЛАГ, где он зарезал дежурного охранника, снял с него форму, забрал винтовку и выбрался с территории лагеря, затем прошел тысячу километров и добрался до Ладоги. Знаешь, куда он направлялся? В Мурманск. Он хотел попасть на один из кораблей ленд-лизовского соглашения. Оказывается, он читал газеты и знал об американском ленд-лизе: что они посылают, что производят и по каким числам корабли заходят в порт. Его задержали в Волхове, и наш генерал Мерецков, не зная, что с ним делать, решил отправить его ко мне. – (Успенский за это время не сделал ни одной затяжки.) – Лейтенант, не трать попусту мой драгоценный табак. Кури или отдай мне.

Уронив папиросу на пол и не отрывая взгляда от Александра, Успенский сказал:

– Ты меня разыгрываешь.

– Потому что это я?

– Ты врешь.

– Опять я, – улыбнулся Александр.

– Дай разобраться…

– То, что творится в душе у Еременко, известно лишь ему. Только ты знаешь, почему всегда идешь немного впереди меня, хотя я твой командир, и только я понимаю, почему – черт подери! – разрешаю тебе делать это. Вот что я скажу. За нашей внешней оболочкой скрывается душа Еременко, и твоя, и моя, и душа любого. Даже если наука станет всматриваться в нас, все равно никогда не узнает. Как много всего скрывается за пределами обширной и неизведанной Вселенной.

Успенский задумался.

– Почему этот подонок Еременко выказывает тебе такую преданность, капитан?

– Потому что Мерецков приказал мне застрелить его, а я этого не сделал. Он теперь мой до смерти.

У костра Успенский спросил:

– Значит, из-за долбаного Еременко ты веришь, что Бог есть?

– Нет. Я верю в это, потому что видел Его собственными глазами, – ответил Александр.

Книга вторая

Мост к Святому Кресту

Плывем, друзья, пока не слишком поздно

Нам будет плыть, чтоб новый мир найти.

Отчалим и, в порядке строгом сидя,

Ударим по гремучим бороздам.

Мой умысел – к закату парус править,

За грань его, и, прежде чем умру,

Быть там, где тонут западные звезды.

Альфред Теннисон. Улисс

(Перевод К. Бальмонта)

Глава 23

Мост к Святому Кресту, июль 1944 года

В Люблине у батальона Александра была передышка, и им так там понравилось, что они единодушно решили задержаться. В отличие от выжженных и разоренных белорусских деревень, война почти не затронула Люблин. Не считая нескольких разрушенных и сожженных домов, Люблин сверкал чистыми побеленными домами, стоящими на узких улочках и прямоугольных площадях с желтыми оштукатуренными зданиями. На этих площадях по воскресеньям устраивались рынки, на которых продавалось такое! Фрукты и ветчина, сыр и сметана! И капуста. Но бойцы Александра держались подальше от капусты. В Белоруссии им попалось всего несколько коров, здесь же за злотые продавались сочные жареные и копченые поросята. Свежее молоко, сыр и масло предполагали наличие достаточного количества коров для дойки, а не для еды. Продавались яйца, и куры тоже.

– Если здесь это называется немецкой оккупацией, то я выбираю Гитлера вместо Сталина, – шепнул Успенский. – В моей деревне жена не может даже вытянуть из грядки чертов лук, чтобы за ним не явился колхоз. А лук – это единственное, что она выращивает.

– Посоветовал бы ей выращивать картофель, – сказал Александр. – Взгляни на местную картошку.

Здесь же продавали часы, платья для женщин, ножи. Александр хотел купить три ножа, но никому не нужны были русские рубли. Поляки ненавидели немцев, но русские нравились им лишь немногим больше. Они покорились бы любому, чтобы выгнать немцев из своей страны, но желали бы, чтобы это были не русские. Ведь в 1939 году Советы вместе с Германией поделили Польшу и, похоже, не собирались возвращать свою половину. Поэтому люди были настроены настороженно и недоверчиво. Солдаты не могли ничего купить, а только обменять. Не важно, откуда они пришли, никто не хотел принимать никчемные русские деньги. Московскому казначейству следовало перестать печатать бесполезные купюры. Александру в конце концов удалось уговорить одну старушку, чтобы продала ему за двести рублей три ножа и очки для почти ослепшего сержанта Веренкова.

После обеда, состоявшего из ветчины, яиц, картофеля и лука, а также изрядного количества водки, к Александру подошел Успенский и взволнованным шепотом сообщил, что они нашли палатку со шлюхами и все пойдут туда. Не хочет ли Александр присоединиться?

Александр ответил отказом.

– Ну пошли, капитан. После того, что мы увидели в Майданеке, надо взбодриться. Пойдем. Хороший перепихон не повредит.

– Нет, пойду спать. Через несколько дней предстоит форсирование плацдарма у Вислы. Для этого потребуется много сил.

– Никогда не слышал про Вислу.

– Отвяжись!

– Неужели из-за какой-то реки, которая где-то смутно маячит, ты хочешь отказаться от сегодняшнего развлечения?

– Нет. Я иду спать, потому что мне это нужно.

– При всем уважении, капитан, но я с тобой каждую минуту, вижу, как ты тянешь лямку, и знаю, что тебе нужно. Как и всем нам, тебе нужна женщина. Пойдем со мной. Эти девчонки готовы забрать наши деньги.

– О-о, потому что тебе повезло спустить свои рубли раньше, Успенский, ты не смог купить чертовы часы. С чего ты взял, что сможешь купить женщину? Она плюнет на твои рубли, – с улыбкой произнес Александр, полируя перед палаткой новые ножи.

– Пойдем с нами.

– Нет. Иди сам. Когда вернешься, расскажешь.

– Капитан, ты мне как брат, но я не позволю тебе жить моими рассказами. Пойдем же. Я слышал, там пять прелестных польских девчонок и за тридцать злотых они обслужат каждого из нас.

– У тебя нет тридцати злотых! – рассмеялся Александр.

– А у тебя есть. Пошли.

– Нет. Может быть, завтра. Сегодня я замучился.

Ничто не волновало Александра, когда он оставался один. Находясь в гуще сражения, командуя танком, или дожидаясь атаки, или убивая других людей, он мог приказать своему сердцу все забыть.

Он намочил в ведре полотенце, лег на самодельную кровать и закрыл лицо мокрым полотенцем. Вот так, так. Холодная вода стекает по шее, щекам, голове. Он закрывает глаза. Вот так.

– Шура, ложись на одеяло.

Александр с радостью подчиняется. Теплый солнечный и тихий день. Он рубил дрова, она читала. Он хочет пойти поплавать.

– А ты очень устал?

– Нет, все в порядке.

– Но ты немного устал?

Он не понимает, какой ей нужен ответ.

– Гм… да. Немного.

Улыбаясь, Татьяна плюхается на него и заводит ему руки за голову.

В ноздри проникает ее запах. Александр борется с искушением поцеловать ее в ключицу.

– Ладно, и что теперь?

– Теперь попытайся выбраться.

– Далеко мне уйти? – спрашивает Александр, перебрасывая ее на одеяло и вставая.

– Я не подготовилась, – качает она головой. – Ложись обратно.

Татьяна безуспешно пытается спрятать улыбку. Он с радостью подчиняется.

Она прижимает его руки к кровати и пытается завести их ему за голову, но ей не удается даже толком охватить пальцами его запястья. От ее запаха Александр слабеет. Он возбужден ее энергичной, бесстрашной и игривой борьбой с ним, тем, как она скачет у него на спине, прижимая к кровати, как пытается побороть его. Ее стыдливая эротичная сущность женщины-ребенка для него – постоянный афродизиак, нечто вроде амброзии.

– Теперь ты готова? – спрашивает он, глядя на ее решительное лицо, пока она придумывает лучший способ удержать его на месте; она заводит его сведенные вместе запястья ему за голову. – Так хорошо. Что еще?

– Я думаю. – Татьяна сжимает ногами его ребра и делает глубокий вдох. – Готов?

Она не успевает договорить, и Александр переворачивает ее. На этот раз он не встает.

– Что я делаю не так? – жалобно спрашивает она, садясь в кровати. – Почему не могу удержать тебя на месте?

Он укладывает ее на одеяло:

– Может, потому, что у тебя рост полтора метра и весишь ты сорок пять килограммов, а во мне – метр девяносто и девяносто килограммов?

Он кладет свою большую смуглую и грязную ладонь на ее алебастровую шею.

Отодвигаясь, она упрямо говорит:

– Нет. Во-первых, во мне метр пятьдесят семь. А во-вторых, я должна суметь – это доказывает физика, – если надавить с достаточной силой на нужное место, можно обездвижить тебя.

Александр изо всех сил пытается оставаться серьезным. Оседлав ее, он заводит ей руки за голову и улыбается:

– Мне позволено поцеловать тебя во время этой игры?

– Ни в коем случае! – заявляет Татьяна.

– Гм… – хмыкает он, вглядываясь в ее лицо.

Ему действительно хочется поцеловать ее. Он наклоняет голову…

– Шура, это не входит в игру.

– Мне все равно, – говорит он, целуя ее. – Я по ходу придумываю правила.

– Как ты делаешь при игре в покер?

– Оставь в покое покер.

– Ты готов? – спрашивает она, стараясь не рассмеяться.

– Я готов, – отвечает он, глядя на нее.

Она пытается высвободиться, но не может пошевелиться. Ее грудная клетка зажата между его коленями. Она молотит ногами у него за спиной, высоко поднимая их и пытаясь ударить его по спине. Пытаясь приподнять торс и высвободить руки, она вертит головой из стороны в сторону.

– Погоди, – пыхтит она. – Кажется, получилось.

– Знаешь что? Я буду держать твои запястья одной рукой, это поможет? – говорит Александр и правой рукой сжимает запястья Татьяны у нее над головой.

– Готов?

– Да, детка, – смеется он.

Александр пытается заглянуть ей в глаза, но она отворачивается. Он знает: стоит их глазам встретиться, и эта часть игры закончится. Татьяна так хорошо знает этот взгляд его глаз. Едва заметив его, она чуть слышно стонет, даже продолжая бороться с ним. Особенно если продолжает бороться с ним.

Она молотит его ногами. Ей не под силу даже освободить руки. Просунув руку ей под платье, Александр гладит ее бедро.

– Это не разрешается, – задыхается она, извиваясь под ним.

– Не разрешается?

Его рука становится более настойчивой.

– Нет. Я не разрешаю.

– Ладно, детка, давай. – Александр целует ее в губы, в веснушки, в глаза. – Покажи мне, что у тебя есть.

Татьяна поворачивается к нему щекой:

– По-моему, я знаю, что делаю не так. Давай попробуем еще раз.

Он сильнее сжимает ее запястья:

– Продолжай.

Она еле слышно стонет, но Александр слышит.

– Ну, ты должен отпустить меня, – шепчет Татьяна.

– Я думал, ты поняла, что делала не так.

– Поняла. Но ты должен отпустить меня и лечь.

Александр подчиняется, на этот раз неохотно.

Татьяна опускается на колени у него между ног. Она не держит его руки, а спускает ему штаны и вновь садится на него верхом, поднимая свое платье.

– Теперь… – бормочет она, заводя ему руки за голову и наклоняясь к нему. – Давай, солдат.

Александр не двигается. Двигается Татьяна. Вверх-вниз.

– Давай, – снова бормочет она. – Что ты говорил? Покажи мне, что у тебя есть. Попробуй выбраться.

Александр тихо стонет. Таня целует его.

– О-о, муж мой… – певуче произносит она в такт своему сердцу, в такт движениям. – Ты говорил…

– Ничего.

Он закрывает глаза. Татьяну так и подмывает напомнить ему, что ее уступчивость – источник всей его силы – это его привилегия, но не право. В этих тесных объятиях он как будто берет от нее эликсир жизни.

После она продолжает держать его запястья, и он по-прежнему не двигается, если не считать сердца, которое совершает 160 ударов в минуту.

– Похоже, я раньше не делала этого. – Татьяна улыбается и облизывает губы. – Я знала, что есть способ победить тебя.

– Нужно было просто спросить меня. Я сказал бы тебе.

– Зачем мне было спрашивать? Я должна была сама разобраться.

– Молодец, Татьяша, – бормочет Александр. – Ты только сейчас это поняла?

Посреди ночи Александра, спящего с влажным полотенцем на лице, разбудил бодрый пьяный шепот Успенского, который сначала тряс его, а потом положил его руку на что-то теплое и мягкое. Александр не сразу сообразил, что это полная женская грудь. Женщина, не совсем трезвая, стоя на коленях перед его койкой и дыша перегаром, сказала по-польски:

– Проснись, парень, ты в раю.

– Лейтенант, – обратился Александр к Успенскому, – завтра я с тобой разберусь.

– Завтра будешь молиться на меня, как на бога. Она оплачена. Развлекайся.

Успенский опустил откидные клапаны палатки и исчез.

Садясь на койке и зажигая керосиновую лампу, Александр увидел перед собой молодое, пьяное, не лишенное привлекательности лицо польской девушки. С минуту они смотрели друг на друга – он устало, она с пьяным дружелюбием.

– Я говорю по-русски, – сказала она на русском. – У меня могут быть неприятности, если я останусь?

– Да, – ответил Александр. – Тебе лучше уйти.

– О-о, но твой друг…

– Он мне не друг. Он мой заклятый враг. Он привел тебя сюда, чтобы отравить. Скорее возвращайся назад.

Он помог ей сесть. Сквозь вырез платья виднелись ее болтающиеся груди. Александр был только в трусах. Он видел, что она оценивает его.

– Капитан, не станешь же ты говорить, что ты ядовитый? Ты не похож на отраву. – Она протянула к нему руку. – И на ощупь не ядовитый. – Помолчав, она прошептала: – Расслабься, солдатик.

Немного отодвинувшись от нее – совсем немного, – Александр стал натягивать брюки. Она остановила его, погладив. Вздохнув, он отвел ее руку.

– У тебя там осталась любимая? Наверное, скучаешь по ней. Я видела многих мужчин вроде тебя.

– Не сомневаюсь.

– Они всегда чувствуют себя лучше, побыв со мной. Их отпускает. Давай. Что плохого может случиться? Получишь удовольствие.

– Да, – ответил Александр. – Это худшее, что может случиться.

Она протянула ему презерватив:

– Давай. Бояться нечего.

– Я не боюсь, – сказал Александр.

– Ну давай же.

Он застегнул пряжку на ремне.

– Пойдем. Я провожу тебя.

– У тебя есть шоколад? – с улыбкой спросила она. – За шоколад отсосу у тебя.

Александр отмахнулся от нее, задержав взгляд на ее грудях.

– Оказывается, у меня есть немного шоколада. – Он ощущал пульсацию повсюду, включая сердце. – Можешь взять все. – Помолчав, он добавил: – И тебе не придется даже отсасывать у меня.

Глаза польской девушки на миг прояснились.

– Правда?

– Правда.

Он достал из сумки несколько маленьких кусочков шоколада, завернутых в фольгу.

Она с жадностью засунула шоколад в рот и проглотила целиком. Александр поднял брови:

– Лучше шоколад, чем я.

Девушка рассмеялась и спросила:

– Ты действительно проводишь меня? Потому что на улицах опасно для девушки вроде меня.

Александр взял свой автомат:

– Пошли.

Они шагали по тихим ночным улочкам Люблина. Вдалеке послышался смех группы мужчин, звон разбитого стекла, шум попойки. Девушка взяла его под руку. Она была высокой, и прикосновение мягкой женской плоти взволновало Александра.

Он почувствовал напряжение внизу живота, почувствовал биение сердца, пульсирование всего. Пока они шли рядом, он на миг закрыл глаза, представив себе облегчение и удовлетворение. Открыв глаза, он чуть вздрогнул и вздохнул.

– Вы направляетесь к Висле, да? В Пулавы? – спросила она, но он не ответил. – Мне это известно. И знаешь откуда? Этим путем шли две ваши советские дивизии – танковая и пехотная, – всего тысяча человек. Ни один не вернулся.

– Они и не должны были вернуться.

– Ты не слушаешь. Они и вперед не двигаются. Они все в реке. Все ваши советские люди. – (Александр в задумчивости смотрел на нее.) – Мне на них наплевать, как и на немцев. Но ты со мной хорошо обошелся, и я расскажу тебе кое-что. – (Александр слушал.) – Вы заходите слишком далеко на север. Вы направляетесь прямо на немецкую оборону. Там их сотни тысяч. Они поджидают вас на том берегу Вислы. Они убьют вас всех, и тебя убьют. Помни, в Белоруссии была легкая победа, потому что они в грош не ставят Белоруссию.

Александру очень хотелось не согласиться с тем, что в Белоруссии была легкая победа, но он смолчал.

– Висла – последняя большая река перед Одером на границе Польши и Германии, и Одер протекает практически через Берлин. Вы ни за что не перейдете реку и не попадете в Варшаву. Не важно, сколько у вас танков и самолетов.

– У нас нет самолетов, – сказал Александр. – Есть только один танк.

– Вам нужно продвинуться на пятьдесят километров на юг и пересечь реку в ее самой узкой части. Там есть мост, хотя, думаю, он заминирован…

– Откуда ты это знаешь?

– Во-первых, я жила в Тарнуве, недалеко отсюда, – с улыбкой ответила она. – И во-вторых, чертовы фрицы, уходя отсюда месяц назад, говорили по-немецки, думая, что я не понимаю. Они всех нас считают идиотами. Я уверена, что короткий бело-голубой мост был заминирован. Не переправляйтесь по этому мосту. Но река мелкая. Можете соорудить понтоны для глубокой части, но, наверное, все вы умеете плавать. Вы даже сможете переправить свой танк. Лес защищен не очень хорошо, он густой и холмистый. Не могу утверждать, что он вообще не защищается. Там в основном партизанские отряды – как немецкие, так и советские. Если переправитесь через реку, попадете в леса, а за этими лесами уже почти Германия! По крайней мере, у вас будет шанс. Но если вы переправитесь через Вислу у Пулав, то все погибнете. – Она остановилась. – Ну вот и пришли. – Она указала на небольшой жилой дом, в окнах которого горел свет, и улыбнулась. – Так можно найти нас, грешниц. В любое время ночи всегда горит свет.

Он улыбнулся в ответ.

– Спасибо, – сказала она. – Я рада, что не пришлось еще раз делать это ночью. Я измучилась. – Она дотронулась до его груди. – Хотя с тобой не возражала бы.

Александр поправил на ней платье:

– Как тебя зовут?

– Вера, – с улыбкой ответила она. – А тебя?

– Александр, – сказал он. – Бело-голубой мост у Тарнува… у него есть название?

Вера легонько поцеловала его в губы:

– Мост до Святокреста. Мост к Святому Кресту.

На следующее утро Александр отправил пять человек на север от Пулав к Висле на разведку. Бойцы не вернулись. Он отправил еще пятерых через Дольны. Они тоже не вернулись.

Это было начало августа, и из Варшавы приходили редкие и мрачные сведения. Вопреки слухам об изгнании немцев из Варшавы, они все еще оставались в городе. Сообщалось о внушительных потерях убитыми и ранеными у Советов, и поляки, подстрекаемые Советами, в надежде на ложные обещания их помощи, восстали против немцев самостоятельно, став жертвами бойни.

Александр прождал еще несколько дней, но, не получая хороших новостей, взял с собой Успенского, и они прошли через лес к Висле, где спрятались у берега, вглядываясь в камыши на противоположном берегу. Они были почти одни, если смотреть прямо вперед. Но за ними шли двое из НКГБ с винтовками через плечо. Никому из офицеров штрафбатов не разрешалось самостоятельно передвигаться по Польше даже в целях разведки. НКГБ был вездесущей полицией. Агенты не сражались с немцами, они просто караулили узников ГУЛАГа. За последний год не было ни единого дня, когда они не попадались на глаза Александру.

– Ненавижу этих ублюдков, – пробормотал Успенский.

– Я о них не думаю. – Александр стиснул зубы; он думал о них непрестанно.

– А следовало бы. Они хотят тебе навредить.

– Я не принимаю это на свой счет.

На самом деле он принимал это на свой счет.

Они закурили. Утро было солнечным и ясным. Река напоминала Александру… Он курил одну папиросу за другой, чтобы притупить память никотином.

– Успенский, мне нужен твой совет.

– Почту за честь, капитан.

– Мне приказано форсировать плацдарм у Дольн завтра на рассвете.

– На вид все спокойно, – сказал Успенский.

– На вид – да. Но что, если… – Александр сделал затяжку, – что, если я скажу тебе, что завтра ты умрешь?

– Капитан, ты описываешь мою жизнь за последние три года.

– Что, если я скажу тебе, – продолжил Александр, – что мы можем пойти вниз по течению реки, где оборона немцев не такая плотная, и остаться в живых? Я не знаю, сколько идти и будет ли в конечном итоге толк, но чувствую, что в это летнее утро нас овевает ветер судьбы. «Живи или умри», – шепчет он.

– Командир, можно спросить, о чем ты, на хрен, толкуешь?

– Я говорю о твоем жизненном пути, Успенский. Один путь лежит к долгой жизни. Другой – к короткой.

– Кто сказал тебе, что нам следует спуститься вниз по течению?

Александр пожал плечами. Ему не хотелось говорить о пухлой девушке по имени Вера.

– Я знаю, что тишина у Дольн обманчива.

– Командир, над тобой тоже есть командир, да? Утром я слышал, как ты говорил по телефону. Генерал Конев ясно дал тебе команду захватить Дольны.

– Да, – кивнул Александр. – Он посылает нас на смерть. Река слишком глубока и широка, мост не защищен. Уверен, что немцы даже не заминировали мост. Они просто расстреляют нас из Дольн через Вислу.

Успенский зашел в лес со словами:

– Думаю, у нас нет выбора, капитан. Ты не генерал Конев. Ты должен идти туда, куда он приказывает. И даже он должен идти туда, куда прикажет товарищ Сталин.

Александр задумался, не уходя с берега.

– Взгляни на этот мост. Посмотри на реку. Она несет тела тысяч советских бойцов. – Александр помолчал. – Завтра она понесет тебя и меня.

– Я их не вижу, – прищурившись, беспечно произнес Успенский, но уже менее беспечно добавил: – Кто-то должен это пережить.

– Нет, – покачал головой Александр. – Ни одного. Все мертвы. Как будем мертвы и мы. Завтра. – Он улыбнулся. – Внимательно посмотри на Вислу, лейтенант. Придет рассвет, и река станет твоей могилой. Наслаждайся своим последним днем на земле. Бог сделал его особенно красивым.

– Хорошо перепихнулся с той девчонкой, да? – ухмыльнулся Успенский.

Когда они шли десять километров обратно в Люблин, Александр сказал:

– Я собираюсь позвонить генералу Коневу с просьбой изменить наше задание. Но мне нужна твоя решительная поддержка, лейтенант.

– Я с тобой до самой смерти, капитан, как бы мне ни было страшно.

Александру удалось убедить Конева, и тот разрешил им пройти по берегу Вислы пятьдесят километров вниз по течению. Добиться этого было не так трудно, как ожидал Александр. Конев был хорошо осведомлен о судьбе советских частей у Дольн, а основные дивизии Украинского фронта еще не подошли к Висле. Генерал был не против испробовать новую позицию.

По мере того как батальон Александра продвигался через лес, Успенский жаловался и ныл всякий раз, когда разбирал палатку Александра и собирал снаряжение. Жаловался до тех пор, пока не залез в танк и не приказал Теликову жать на газ. Однако, увидев, что Александр идет за танком и не залезает в него, Успенский опять был недоволен.

Александр шел за танком по узкой утоптанной тропе, пролегающей по летним полям и уходящей в холмистый лес, который протянулся вдоль Вислы на пятьдесят километров. Он обернулся. Вооруженный отряд НКГБ упорно шел за ними следом.

Они три раза разбивали лагерь, удили в реке рыбу, варили уху с морковкой и картошкой, захваченной из Люблина, вспоминали о теплых польских девушках, пели песни и брили свои тела до последнего волоска. Они вели себя как мальчишки, а не как осужденные преступники, идущие по дороге без надежды впереди. Александр пел громче всех, был бодрее и шел быстрее своих людей.

Однако Успенский продолжал ворчать. Однажды ближе к вечеру он вылез из танка и пошел рядом с Александром.

– Только если я не услышу от тебя ни единой жалобы.

– Мне разрешено воспользоваться солдатской привилегией, – сварливо произнес Успенский.

– Да, но почему тебе надо так часто ею пользоваться? – Александр думал о реке, слушая Успенского вполуха. – Поторапливайся, симулянт с одним легким.

– Капитан, та девушка из Люблина… Почему ты не воспользовался ее расположением? – (Александр не ответил.) – Знаешь, капитан, мне все равно пришлось заплатить за нее. По крайней мере, мог бы попользоваться ею. Просто из уважения ко мне, черт возьми!

– В следующий раз буду более деликатным.

Успенский придвинулся к нему:

– Капитан, что с тобой не так? Ты разве ее не видел? Не видел ее сиськи и задницу? Остальные части такие же сочные.

– Да?

– Ты не посчитал ее…

– Не мой это тип.

– А какой твой тип, капитан? Если ты не против моего вопроса. В борделе можно встретить любой тип.

– Мне нравятся те, что не бывают в борделе.

– О господи! Идет война!

– Мне есть чем занять голову, лейтенант.

– Хочешь, чтобы я рассказал тебе о польской девушке? – Успенский откашлялся.

Улыбаясь и глядя перед собой, Александр сказал:

– Расскажи, лейтенант. И не упускай подробностей. Это приказ.

Успенский говорил пять минут. Когда он закончил, Александр немного помолчал, осмысливая то, что услышал, а потом спросил:

– Это лучшее, на что ты способен?

– Рассказ занял больше времени, чем сам перетрах! – воскликнул Успенский. – Я что, Цицерон?

– Ты и рассказчик-то неважный. Наверняка секс не может быть таким скучным, или я просто забыл, как это происходит?

– Забыл?

– Вообще-то, вряд ли.

– Так расскажи мне свою историю.

Александр покачал головой:

– Те истории, которые я мог бы рассказать тебе, я забыл. А истории, которые помню, рассказать не могу. – Александр почувствовал на себе упорный взгляд Николая. – Что? – Он пошел быстрее. – Вперед, ребята! – крикнул он своему отряду. – Не умирайте у меня на глазах, мать вашу! Быстрее! Раз-два! Нам осталось еще двадцать километров. Не мешкайте! – Он глянул на Успенского. – Что? – рявкнул Александр на лейтенанта, продолжавшего таращиться на него.

– Капитан, кого ты там оставил?

– Дело не в том, кого я оставил, – ответил Александр, прибавляя шаг и крепче сжимая автомат. – А в том, кто оставил меня.

Они подошли к мосту к вечеру третьего дня. Немедленно в дивизию Украинской группы был отправлен связист для прокладки провода от высшего командования к батальону Александра.

Александр встал до рассвета. Он сидел у берега реки шириной не более двухсот футов и смотрел на небольшой, безобидный с виду мост – старый, деревянный, некогда белый мост.

– Мост к Святому Кресту, – прошептал Александр.

Ранним воскресным утром на мосту никого не было; за рекой в отдалении виднелись церковные шпили городка Святокрест, а за ними – могучие дубы на склонах Святого Креста.

Александр намеревался дождаться дивизии Украинской группы армии, но потом передумал. Он собирался перейти реку первым, ни перед чем не останавливаясь.

Все казалось мирным. Трудно было поверить, что через день, на следующее утро, небо, земля и вода наполнятся кровью его бойцов. «Может быть, на той стороне нет немцев, – думал он, – и тогда мы сможем перейти реку и укрыться в лесу. Американцы вошли в Европу два месяца назад. В конечном итоге они окажутся в Германии. Все, что мне нужно сделать, – это продержаться, чтобы попасть в руки американцев…»

На одном из этих мостов в другое воскресенье мог сидеть художник, рисуя семьи, плывущие по реке в небольших лодках: женщин в белых шляпах, мужчин с веслами, маленьких детей в белых костюмчиках. На его картине, возможно, одна женщина в голубой шляпе. Возможно, ребенку около года. Женщина держит ребенка на руках и улыбается, а мужчина улыбается ей в ответ и гребет чуть быстрее, кильватер за ними расширяется, сверкает серебристый след, и художник запечатлевает все это.

В это утро Александру больше всего хотелось, чтобы вернулось его детство. Он чувствовал себя восьмидесятилетним стариком. Когда в последний раз он бежал куда-нибудь с улыбкой? Когда в последний раз он бежал куда-нибудь без оружия в руках? Когда в последний раз он спокойно переходил улицу?

Он не хотел отвечать на эти вопросы, если только после переправы по мосту в Святокрест.

– ОТКРЫТЬ ОГОНЬ! ОТКРЫТЬ ОГОНЬ!

На следующий день они погибали в реке под ураганный грохот вражеского огня, и погибали быстро. Его пехота двинулась первой, и ей нужна была немедленная поддержка.

Их танк застрял на каменистом дне, погрузившись в воду по гусеницы. Веренков зарядил пушку 100-миллиметровым снарядом и выстрелил. Звук разрыва и крики сообщили Александру, что Веренков не промазал. Он зарядил более мелкий калибр, но не успел открыть огонь.

Танк был хорошей мишенью. Александр понимал, что танк разнесут в клочья. Он не хотел терять танк и боеприпасы, но бойцы ему были нужнее.

– Прыгайте! – крикнул он команде. – Не зевайте!

Все прыгнули или, скорее, были отброшены в воду, когда в нос танка попал снаряд и танк взорвался от удара. Александр начал переходить реку вброд, держа автомат над головой и стреляя короткими очередями по небольшому плацдарму на другом берегу реки. Успенский прикрывал его сбоку. Александр слышал, как Успенский кричит ему:

– Иди назад! Задержись! Подай назад! Найди укрытие!

При этом он с руганью жестикулировал, тянул Александра вниз, но тот только отталкивал от себя Успенского и продолжал идти вперед. Теликов и Веренков плыли, ухватившись друг за друга. Лишь Александр был достаточно высоким, чтобы идти вброд. Вода доходила ему до шеи. Ему удавалось лучше прицеливаться, чем другим бойцам, поскольку плыть и одновременно стрелять было почти невозможно.

Вокруг него бушевал автоматный огонь. Александр не понимал, откуда стреляют. Ему казалось, все автоматные очереди бьют по его каске.

Его бойцы плыли по реке. Висла окрашивалась в красный цвет. Александру надо было выбраться на тот берег. Оказавшись на твердой земле, они сориентируются. «И это лучше, чем Дольны, лучше, чем Пулавы? – думал он. – Здесь оборона немцев слабее?»

В воде сделать что-либо было невозможно.

Успенский, как всегда, продолжал орать. На этот раз эти крики относились не к Александру.

– Посмотри, как они визжат, словно кучка хлюпиков! С кем мы сражаемся? С мужиками или девчонками?

Александр заметил одного из своих бойцов, уцепившегося за труп. Это был Еременко.

– Ефрейтор! – заорал Александр. – Где твой боевой товарищ?

Еременко приподнял мертвое тело:

– Здесь, капитан!

Видя, как Еременко барахтается в воде, Александр быстро подплыл к нему и заорал на него, но Еременко продолжал барахтаться. Он использовал мертвое тело как поплавок.

– Что ты вытворяешь, мать твою?! – прокричал Александр. – Отпусти труп и плыви!

– Я не умею плавать, капитан!

– Ох, твою же мать!

Александр заставил Успенского, Теликова и Веренкова помочь Еременко плыть дальше. Они были в десяти метрах от берега, когда из кустов на берегу выскочили трое немцев. Не раздумывая, Александр выстрелил, убив или ранив врагов.

Вышли еще трое. Потом еще. Он стрелял снова и снова. Четверо немцев прыгнули в реку и направились прямо к Александру, целясь в него. Вперед бросился Еременко и скосил немцев автоматной очередью. Успенский, Теликов и Веренков встали стеной перед Александром. Успенский прокричал:

– Назад, капитан! Стой!

Он выстрелил из-за плеча и промахнулся.

Александр поднял автомат над головой Успенского, выстрелил из-за плеча и не промахнулся.

– Если промахнешься, стреляй снова, лейтенант! – прокричал он.

Но теперь пятеро немцев были по пояс в воде, в нескольких метрах от них. Александр продолжал стрелять, стараясь подобраться к плацдарму. Его бойцы бились с немцами прикладами винтовок и штыками, пытаясь добраться до берега, но безуспешно. В воде они оставались незащищенными, а немцы все прибывали.

В битве у Александра обострились три из пяти чувств. Он видел опасность, как сова в темноте, чуял кровь, как гиена, слышал звуки, как волк. Ничто его не отвлекало, ничто не смущало, он не колебался, видел, чуял и слышал буквально все. Он не чувствовал вкус собственной крови, не чувствовал свою боль.

Сбоку он заметил вспышку света и вовремя рванулся вперед. Пуля пролетела в полуметре от него. Немецкий солдат разозлился, что промазал, стреляя в упор, и ударил Александра штыком. Он целился ему в шею, но шея Александра была слишком высоко для немца, и штык пронзил ему нижнюю часть плеча. Александр взмахнул своим оружием и едва не снес немцу голову. Немец упал, но на Александра насели еще пятеро, и он, истекая кровью, отбивался от них ножом и штыком. Когда они были повержены, Успенский забрал их винтовки. Теперь у наших бойцов в каждой руке было по винтовке, и они добрались до берега, выпуская шквал пуль.

Немцы больше не появлялись из кустов, и огонь прекратился. Вдруг стало тихо, не считая тяжелого дыхания выживших, мучительных стонов умирающих и бульканья на поверхности реки, хоронившей мертвых.

Бойцы Александра выползли на песок.

Александру хотелось закурить, но папиросы промокли. Он смотрел, как отряд НКГБ осторожно переплывает реку с винтовками и минометами над головой.

– Долбаные слабаки, – шепнул Успенский Александру, сидевшему между ним и Еременко.

Александр ничего не ответил Успенскому, но, когда энкагэбэшники добрались до берега, встал и, не отдав честь, сказал:

– Вам следовало переправиться через реку по незаминированному мосту, как делают штатские, которыми вы являетесь.

Один энкагэбэшник – ни царапины на нем – холодно уставился на Александра:

– Обращайтесь ко мне надлежащим образом.

– Вам следовало переправиться по долбаному мосту, товарищ, – сказал Александр, весь в крови, с автоматом в руке.

– Я лейтенант Красной армии! – прокричал мужчина. – Лейтенант Сенев. Опусти оружие, солдат!

– А я капитан! – прокричал Александр в ответ, поднимая оружие здоровой рукой. – Капитан Белов.

Еще одно слово – и Александр был готов проверить, сколько очередей осталось в его автомате.

Сенев отошел и, вполголоса ругаясь, сделал знак своим людям уйти с берега и следовать за ним в лес.

Оставшиеся в живых бойцы Александра расположились на берегу. Александр хотел оценить потери своего батальона, похоже сократившегося до взвода, но к нему подошел медик, украинец по фамилии Кремлер. Он промыл рану Александра карболкой и присыпал порошком сульфаниламидного препарата для дезинфекции.

– Рана глубокая, – только и сказал Кремлер.

– У вас есть нить для зашивания?

– Маленький моток. У нас много раненых.

– Сделайте мне три шва. Чтобы скрепить, вот и все.

Кремлер зашил его рану, промыл ему ушибленную голову, дал водки и дозу морфия. Потом к Александру подошел Успенский:

– Капитан, можно на пару слов?

Александр сидел на песке и курил. От морфия его клонило в сон. Он поднял глаза:

– Для начала мне надо поговорить с тобой. Сколько людей погибло?

– Много. У нас осталось тридцать два рядовых, три ефрейтора, два сержанта, один лейтенант, то есть я, и один капитан, то есть ты. – Последние слова Успенский произнес мрачно.

– Еременко?

– Жив.

– Веренков?

– Рана на шее, легкое ранение живота, потерял чертовы очки, которые ты ему дал, но жив.

– Теликов?

– Сломана ступня, но жив.

– Как он умудрился сломать ступню, мать его?!

– Споткнулся, – без улыбки произнес Успенский.

– В чем дело? Ты в порядке?

– В порядке. У меня уже два часа мозги вытекают вместе с кровью.

– А сначала-то их было достаточно?

Успенский опустился перед Александром на корточки:

– Капитан, ты знаешь, я не из тех, кто критикует своего командира, но честно скажу: то, что случилось здесь – чему ты позволил случиться, – это чистое безумие.

– Ты критикуешь меня, лейтенант.

– Капитан…

– Лейтенант! – Александр поднялся; сквозь повязку из его раны сочилась кровь. – Нам некуда было больше идти. – Он помолчал. – И мы переправились через реку, разве нет?

– Капитан, дело не в этом. Двадцать девятая бронетанковая дивизия Конева должна быть в одном дне пути позади нас. Мы могли дождаться ее. И все же мы пошли в воду, под прямой огонь, мы не стали ждать, мы не провели разведку, мы не попытались сначала выбить их с позиции, мы просто пошли, черт возьми! И мало того, ты просто пошел. Ты! Единственное звено между нами и мгновенной смертью, ты бросил нас на растерзание немцам и потерял почти всех бойцов, а теперь сидишь на земле, сам полумертвый, делая вид, что не понимаешь, почему я бешусь!

Александр прижал ладонь к своей повязке и сказал:

– Можешь беситься сколько угодно, лейтенант, но не делай этого в моем присутствии. Я не собирался сидеть и ждать дивизию Конева. Им потребовалось бы несколько дней, чтобы добраться сюда. Не было бы элемента неожиданности, немцы укрепились бы еще больше, и в конечном итоге нас все равно послали бы первыми. А у немцев было бы больше времени, чтобы укрепить оборону. Нам надо было выдвигаться. Теперь мы перегруппируемся, но мы в лесу. И мы расчистили путь для советского подкрепления, советских армий. Они будут нам благодарны. – Он улыбнулся. – Гарантирую, мы первые советские бойцы на Висле. – (Успенский смотрел на него с недоумением.) – Все не так уж плохо. Мы и прежде теряли людей, лейтенант. Помнишь апрель в Минске? Мы потеряли тридцать человек на разминировании одного чертового поля, а не переходя ключевую реку в Польше.

– Капитан, вы послали нас под их снаряды без единой пули!

– Я говорил вам держать оружие над головой, когда вы переходили реку.

– У нас осталось сорок человек!

– Ты учитываешь двадцать энкагэбэшников?

– Сорок бойцов и двадцать хлюпиков!

– Да, но мы отодвинули немцев с берега реки. Они отступили в леса. Мы войдем в лес с подкреплением.

Успенский покачал головой:

– Мы не сможем сражаться в лесу. Я не буду сражаться в лесу. В лесу совершенно другие приемы ведения войны. Ни хера не видно.

– Это верно. Жаль, я не могу сделать войну более приятной для тебя.

– Мы лишились нашего танка. Единственное, что тебя защищало.

– Меня?

– Черт возьми! – воскликнул Успенский. – Ты ведешь себя так, словно ты гребаный бессмертный! Но это не так…

– Не смей, Успенский, – громко начал Александр, – повышать на меня голос! Понятно? Плевать на то, какие вольности я тебе позволяю, но эту не позволю. Я ясно выразился?

– Да, капитан, – тихо ответил Успенский, отходя в сторону. – И все же ты не гребаный бессмертный! И твои бойцы определенно тоже, но мне плевать на них. А вот тебя мы не сможем заменить. И я здесь для того, чтобы защищать тебя. Как ты можешь биться врукопашную в воде, когда тебе надо быть в стороне? Как думаешь, из чего ты сделан, капитан? До этого момента я сомневался, пока не увидел твою красную кровь, как у всех нас.

– Это не моя кровь, – сказал Александр.

– Что? – (Александр покачал головой.) – Что произойдет с нами в лесах?

– Мы собираемся укрыться в горах Святого Креста. Вполне возможно, мы скоро израсходуем боеприпасы, а немцы снабжаются лучше нас. Конев прикажет нам сражаться до смерти. Такова судьба штрафбата. Такова судьба советского офицера.

Успенский безучастно уставился на Александра:

– А то, что мы пришли сюда, – это ветер долбаной судьбы, подгоняющий нас в спину?

– Да. Но есть одна вещь, лейтенант, не учтенная Красной армией.

– Какая, капитан?

– У меня, – сказал Александр, – нет намерения умирать.

Глава 24

Баррингтон, август 1944 года

– Куда мы едем? – спросила Викки. – И зачем? Я не хочу ехать на поезде в Массачусетс. Не хочу ехать так далеко. Зачем тебе все эти поездки? Ты только что вернулась из Аризоны, разве этого мало? Идет дождь, погода ужасная, вчера я отработала двойную смену, и в понедельник опять будет двойная. Не могу я просто остаться дома? Бабуля приготовит лазанью. Мне нужно сделать маникюр, погладить платье и завить волосы. И ты слышала, что теперь женщины бреют ноги и подмышки. Это последний писк моды. Я собираюсь попробовать. Мне сказали об этом в салоне красоты «Леди, будь красива», куда ты, кстати, обещала со мной сходить. Зачем нам вообще куда-то ехать? Я бы просто осталась дома и приняла ванну.

– Нет. Нам пора, – сказала Татьяна, сажая Энтони в коляску и подталкивая Викки в спину.

– Зачем мне ехать с тобой?

– Потому что я не хочу ехать одна. Потому что мой английский не так уж хорош. Потому что ты моя подруга.

Викки вздохнула.

Она вздыхала всю дорогу до Бостона на протяжении пяти часов.

– Викки, я подсчитала. Три вздоха на милю. Мы проехали двести сорок миль. Получается семьсот вздохов.

– Это не вздохи, – обиделась Викки. – Это просто дыхание.

– Так дышат раздраженные люди, да. – Татьяна пожалела, что с ней нет брата Паши. Он поехал бы с ней, ни разу не пожаловавшись, он терпеливо сидел бы рядом. А вот сестра тоже ныла бы, почти как Викки. – Надо было попросить Эдварда, – пробормотала Татьяна, укрывая Энтони.

В Бостоне тоже шел дождь.

– Почему же не попросила?

– Необязательно рассказывать мне о своих ежеминутных чувствах. Неприятно думать, что ты не хочешь сделать мне одолжение. Просто сделай и перестань ворчать.

Викки перестала вздыхать.

Поскольку пригородных поездов не было, девушки поехали из Бостона в Баррингтон на такси.

– Это будет стоить двадцать долларов, – сообщил водитель.

Викки охнула, а потом взвизгнула, когда Татьяна ущипнула ее за ляжку.

– Хорошо, – сказала Татьяна.

– Двадцать долларов? Ты с ума сошла? – (Девушки устроились на заднем сиденье такси. Татьяна держала Энтони на руках.) – Это половина моего недельного жалованья. Сколько тебе платят?

– Меньше этого. Как, по-твоему, мы туда доберемся?

– Не знаю. На автобусе?

– Ну, до автобусной станции долго идти пешком.

– Но на обратную дорогу нужно еще двадцать долларов.

– Да.

– Можешь сказать, куда мы едем?

– Мы едем к одной родственнице Энтони.

Татьяна знала, что этого делать не следует – Сэм предупреждал ее, – но ничего не могла с собой поделать. Почему-то она чувствовала, что все будет хорошо. К тому же ей скоро может понадобиться помощь родни Энтони.

– У тебя есть родственники в Соединенных Штатах?

– У меня нет, а у него есть. Мне нужна твоя поддержка. Если мне понадобится помощь, я ущипну тебя за руку, вот так.

– Ой!

– Да. Пока я этого не сделаю, стой, улыбайся и ничего не говори.

Через час они приехали в Баррингтон. Татьяна расплатилась, и девушки вышли. Баррингтон был уютным городком с черными ставнями, белыми крышами и зелеными дубами, стоящими вдоль чистых улиц. Над вершинами деревьев виднелись белые шпили. На Мейн-стрит было открыто несколько магазинов, скобяная лавка, кофейня, антикварная галерея. По улице шли немногочисленные женщины. Ни одна не везла детскую коляску. Кроме Энтони, маленьких детей видно не было.

– Значит, ты потратила на эту поездку больше двухнедельного жалованья? – спросила Викки, достав щетку для волос.

– Знаешь, сколько денег я потратила, чтобы добраться сюда из Англии? Пятьсот долларов. Оно того стоило?

– Несомненно. Но приехать сюда?

– Повези немного коляску.

– Постой, я занята. – Викки продолжала расчесывать волосы, и Татьяна сердито взглянула на нее. – Ладно.

– Давай спросим, где Мейпл-стрит.

В газетном киоске на углу Мейн-стрит они узнали, что Мейпл-стрит всего в нескольких кварталах отсюда, и пошли туда под дождем.

– Слушай, меня только что осенило, – сказала Викки. – Городок называется Баррингтон, и твоя фамилия тоже Баррингтон. Это совпадение?

– Это только что пришло тебе в голову? Стой. Мы пришли.

Они стояли перед большим домом в колониальном стиле, обшитом вагонкой, с черными ставнями и высокими кленами во дворе перед домом. Они по дорожке, выложенной кирпичом, поднялись на три ступеньки и остановились у двери с колокольчиком, не отваживаясь позвонить.

– Что мы делаем?

Татьяна никак не могла набраться храбрости.

– Может быть, стоит уйти? – спросила она.

– Шутишь? Проделать весь этот путь, чтобы уйти?

Викки сама позвонила в колокольчик. Татьяна оставила детскую коляску у крыльца и теперь держала сына на руках.

Дверь открыла немолодая женщина сурового вида, тщательно одетая и причесанная.

– Слушаю! – резким голосом сказала она. – Вы собираете пожертвования? Погодите, я возьму кошелек.

– Мы не собираем, – поспешно ответила Татьяна. – Мы приехали… я приехала поговорить с Эстер Баррингтон.

– Я Эстер Баррингтон. А кто вы?

– Я… – смутилась Татьяна и протянула к Эстер ребенка. – Это Энтони Александр Баррингтон. Сын Александра.

Эстер уронила ключи, которые держала в руке.

– А кто вы?

– Я жена Александра, – ответила Татьяна.

– Где он?

– Я не знаю.

Лицо Эстер покраснело.

– Ну, я совсем не удивлена. Подумать только, у вас хватило наглости приехать сюда, ко мне домой! Кем вы себя возомнили?

– Я жена Александра…

– Мне безразлично, кто вы такая! И не суйте своего сына мне в лицо, думая, что я вдруг растаю. Мне очень жаль… – Ее суровый голос не соответствовал несчастному виду Эстер. – Очень жаль, но вы не имеете ко мне никакого отношения.

Татьяна отступила назад:

– Простите… Вы правы. Просто я хотела, чтобы вы…

– Я знаю, чего вы хотели! Вы привезли ко мне своего незаконнорожденного ребенка. И что? Это все исправит?

– Что исправит? – вмешалась Викки.

Эстер, не обращая внимания на Викки, продолжала говорить на повышенных тонах:

– Вы знаете, что сказал мне ваш свекор четырнадцать лет назад, выходя из моего дома? Он сказал: «Мой сын тебя не касается, сука». Вот что он сказал. Мой кровный племянник, мой Александр меня не касается! Я хотела помочь им, я сказала, что возьму к себе мальчика, пока он с женой уедет в Советский Союз, где загубит свою жизнь, но он наплевал на мое предложение. Он не захотел воспользоваться моей помощью, помощью своих родных. Он ни разу не написал мне, ни разу не телеграфировал. Я не имела от него вестей. – Эстер замолчала, тяжело дыша. – Но все же чем теперь занимается этот мерзавец?

– Он умер, – слабым голосом произнесла Татьяна.

Эстер не смогла даже охнуть. Схватившись за дверную ручку, она попятилась назад со словами:

– Что ж, отлично! Кем бы ты ни была, не подходи ко мне и не говори, что твой сын может что-то значить для меня.

Эстер изо всех сил захлопнула дверь дрожащей рукой, оставив девушек стоять на пороге.

– Гм… – хмыкнула Викки. – И чего другого ты ожидала?

Сдерживая слезы, Татьяна повернулась и спустилась с крыльца.

– Наверное, чего-нибудь получше.

Чего она ожидала? Она ничего не знала о взаимоотношениях между отцом Александра и его теткой до отъезда Баррингтонов из Соединенных Штатов, но по реакции Эстер уяснила одно: та ничего не знает ни о своем брате, ни о невестке, ни об Александре. И право, это было единственное, для чего приехала Татьяна: есть ли у Эстер информация, которая могла бы помочь в поисках? Но у Эстер ее не было. И пока на этом все. В тот момент Татьяна не питала никаких надежд на далеких родственников или, возможно, на семейные связи для сына, нацелившись на одно – на выяснение правды о том, что случилось с Александром.

Она посадила Энтони в коляску, и они по тропинке вышли на улицу.

– Четырнадцать лет, – сказала Викки. – Можно подумать, что она смирилась с этим. У некоторых людей такая долгая память.

Они медленно шли обратно в город.

– Послушай, что это было за слово? – спросила Татьяна. – Как обозвал ее отец Александра, когда уходил?

– Не важно. Леди не пользуются подобными выражениями. В нашей Эстер есть что-то от солдата. Когда-нибудь я научу тебя неприличным словам на английском.

– Я знаю неприличные слова на английском, – сказала Татьяна и тихо добавила: – Только не это.

– Откуда ты могла их узнать? В словарях их нет. В разговорниках нет. – Викки слегка толкнула подругу локтем. – По крайней мере, в тех разговорниках, которые я видела.

– В свое время у меня был очень хороший учитель.

Они шли по Мейн-стрит, когда у тротуара остановилась машина, из которой выскочила Эстер. Косметика потекла, глаза покраснели, седые волосы растрепались. Она подошла к Татьяне:

– Прости меня. Увидеть тебя было таким потрясением! И мы ни строчки не получили от моего брата с момента его отъезда. Я не знала, что с ними произошло. Ни один человек из Государственного департамента не сказал нам ни слова.

Они вернулись к Эстер домой, и девушек до отвала накормили супом и ветчиной с хлебом, потом напоили кофе. Энтони уложили в спальне на кровать, забаррикадировав со всех сторон, и он уснул.

Когда Татьяна рассказывала о судьбе Гарольда, его жены и Александра, Эстер рыдала, как жена повешенного, несмотря на свою затаенную обиду.

Она настояла на том, чтобы девушки остались до воскресенья, и они согласились. Эстер оказалась хорошей женщиной. Детей Бог не дал. Ей было шестьдесят один, на год меньше, чем Гарольду. Единственная, кто остался из Баррингтонов. Ее муж умер пять лет назад, и Эстер жила в этом доме одна, не считая экономки Розы.

– Александр вырос здесь?

Татьяна не спускала глаз с Эстер, боясь смотреть по сторонам, чтобы ничто не напомнило ей о детстве Александра.

Эстер покачала головой:

– Его дом примерно в миле отсюда. Я не общаюсь с живущими там людьми, они настоящие снобы, но, если хочешь, я могу отвезти тебя туда, чтобы ты посмотрела на это место.

– За домом был лес?

– Уже нет, – ответила Эстер. – Теперь там дома. Лес был хороший. У Александра был друг…

– Тедди? Или Белинда?

– Похоже, ты знаешь все о его жизни?

– Не все, – вздохнула Татьяна. – Я ничего не знаю о том, где он сейчас.

– Что ж, Тедди погиб в сорок втором в битве за Мидуэй. А Белинда стала фронтовой медсестрой, и сейчас она в Северной Африке. Или в Италии. Или там, где в настоящее время находятся эти войска. Бедный Александр! Бедный Тедди! Бедный Гарольд! – Эстер покачала головой. – Глупый Гарольд. Вся его семья погибла, и этот мальчик, этот невероятный золотой мальчик… У тебя есть фотография?

Татьяна покачала головой:

– Он остался таким, каким был, Эстер. Значит, вы не получали вестей от него?

– Конечно нет.

– А что-нибудь о нем?

– Ни слова. А что?

Татьяна неохотно поднялась:

– Нам действительно пора ехать.

В вагоне поезда, идущего в Нью-Йорк, Викки уставилась в окно.

– В чем дело, Вик?

– Ни в чем. Просто вспоминала… Когда я впервые встретила тебя, ты показалась мне такой незатейливой, если не считать потускневшего шрама у тебя на лице.

Глядя на своего малыша, Татьяна положила ладонь на колено Викки:

– Я действительно незатейливая. Просто мне надо выяснить, что произошло с моим мужем.

– Ты говорила мне и Эдварду, что он погиб.

Татьяна смотрела в окно, пока поезд мчался под дождем мимо летних полей и домиков Массачусетса.

«Ты искал меня?» – однажды спросила она его, и он ответил: «Всю свою жизнь».

Больше она ничего не сказала, но, откинув голову на спинку сиденья и гладя Энтони по волосам, закрыла глаза, просидев так до вокзала Гранд-Сентрал.

Глава 25

В горах Святого Креста, октябрь 1944 года

Холодным осенним днем, находясь в дебрях горных лесов, за сотню километров и шесть недель пути от моста к Святому Кресту, Александр с бойцами три часа были под огнем противника.

Они жили в лесу и спали в лесу, устанавливая брезентовые палатки, когда бой прекращался, или, завернувшись в шинели, ложились прямо на землю, если сражение шло несколько дней. Они разводили костры, однако провизии было явно недостаточно. Кролики разбегались от шума выстрелов, и рыбы в ручьях было маловато. Но по крайней мере, в ручьях можно было мыться. Сезон черники прошел, и многие солдаты сильно мучились животом от плохо приготовленных грибов. В конечном счете Александр запретил использовать грибы в пищу. На холмистой местности телефонная связь часто прерывалась, и продуктовых и иных припасов не хватало. Александру приходилось самому делать мыло из свиного жира и золы. Но солдаты не придавали значения чистоплотности и борьбе со вшами. Они знали о том, что тиф имеет отношение к вшам, но предпочитали съедать свиной жир, и к черту мыло! Следы пороха, грязь и кровь неделями оставались на их лицах и телах. У всех была траншейная стопа, так как ноги солдат никогда не бывали сухими.

Батальон в одиночку пробивался к перевалам в горах, чтобы перейти на ту сторону, однако немцы занимали позиции на высотах, как это было в Синявине и Пулкове, и без особого труда отбрасывали назад бойцов Александра.

Однако до этого они с большим трудом продвигались вперед. Неожиданно немцы остановили их у подножия холмов, и батальон не смог пробить оборону нацистов, даже дважды получив подкрепление в живой силе и амуниции. В течение восьми дней подкрепления не было. Среди залпов огня с утра до вечера по лесу разносились голоса немцев. Не только выше их, но слева и справа. Александр начал подозревать, что противник не просто держит линию обороны, но пытается окружить их. Бойцы Александра не продвинулись по лесу ни на шаг, и опять наступала ночь.

Александру необходимо было выбраться из тупика, иначе этот лес стал бы его могилой. Он уже стал могилой для Веренкова. Бедняга почти не видел врага, стреляя вслепую, и не смог вовремя уйти в сторону. Судьба привела его в эти леса, и он остался здесь навеки. Александр с Успенским похоронили товарища в воронке от убившей его гранаты и воткнули в землю палку с его каской.

– Что там за люди, мать их? – вдруг спросил Александр, когда стрельба смолкла. – Клянусь, я слышу русскую речь! Или у меня галлюцинация, Успенский? Послушай!

– Я слышу звуки рвущейся бумаги. Это немецкий пулемет.

– Да, но послушай еще. Сейчас зарядят другую ленту, и ты услышишь отрывистые команды на русском. Богом клянусь, это русский!

Успенский с сочувствием взглянул на Александра:

– Скучаешь по России, капитан?

– Ох, твою мать! – ругнулся Александр. – Говорю тебе, это русский!

– Думаешь, мы стреляем в русских?

– Не знаю. Это нелепо. Как они могли сюда попасть?

– Гм… Капитан, ты слышал о власовцах?

– Власовцы?

– Советские военнопленные или партизаны, перешедшие на сторону противника.

– Да, я слышал о них, – признался Александр.

Он не хотел обсуждать это сейчас с Успенским, поскольку пытался спасти своих людей. Тот никогда и никуда не спешил. Он сидел за деревом, перезаряжая автомат и складывая снаряды для миномета Александра ровными рядами так спокойно, словно находился на крымском курорте.

Разумеется, Александр слышал о власовцах. В самом начале партизанской войны против немцев власовцы под руководством генерала Андрея Власова, давшего свое имя движению, были русскими солдатами, которые, попав в плен, перешли на сторону Германии и сражались со своими братьями из Красной армии, по-видимому за свободную Россию. Организовав антисталинское русское освободительное движение и не найдя поддержки у Гитлера, Власов долгое время находился под домашним арестом у немцев, но многие русские продолжали сражаться под его знаменем в бригадах, руководимых немцами.

– Это не могут быть власовцы, – сказал Успенский.

– Генерала Власова здесь нет, но его люди продолжают воевать на стороне немцев. У Власова их больше ста тысяч. И часть из них в этих лесах.

На минуту стрельба прекратилась, и они ясно услышали русскую речь:

– Заряжай! Заряжай!

Александр обменялся взглядами с Успенским и поднял брови:

– Терпеть не могу, когда я прав, черт побери!

– Что теперь? У нас нет боеприпасов.

– Это не так, – бодро произнес Александр. – У меня осталось четыре магазина. И скоро прибудет подкрепление.

Это была ложь. Он подозревал, что опять порвался телефонный провод, к тому же добавилась еще одна проблема: погиб телефонист.

– Их здесь по меньшей мере тридцать.

– Тогда нельзя промахнуться, да?

– Ты врешь насчет подкрепления. У нас уже было подкрепление. Две недели назад Конев прислал тебе триста человек с винтовками и боеприпасами. Все они убиты.

– Хватит болтать, лейтенант! Прикажи своим бойцам приготовиться открыть огонь.

Через десять минут у Александра в магазине ничего не осталось. Стрельба его бойцов стихла.

– Далеко до германской границы? – спросил Успенский.

– Примерно сто тысяч немецких солдат, лейтенант.

– И что теперь? – вздохнул Успенский.

– Доставай нож. Скоро начнется рукопашная в лесу.

– Ты гребаный псих! – Успенский говорил тихо, чтобы никто его не слышал.

– У тебя есть другие предложения?

– Будь у меня другие предложения, я не был бы лейтенантом. Я был бы капитаном, и ты выполнял бы мои приказы. – Успенский помолчал. – Ты получал когда-нибудь приказы от других, капитан?

Александр хохотнул:

– Лейтенант, если ты не заметил, надо мной есть офицеры.

– Ну и где они теперь? Они должны отдать тебе приказ к отступлению.

– Мы не можем отступать. Ты это знаешь. У нас за спиной двадцать энкагэбэшников. Они нас пристрелят. – Александр задумался.

Мужчины молча сидели рядом на мшистой земле, прислонившись спиной к дереву.

– Ты сказал, энкагэбэшники пристрелят нас, если мы отступим? – поинтересовался Успенский.

– Моментально, – ответил Александр, не глядя на Успенского.

– Ты сказал, пристрелят нас?

Теперь Александр посмотрел на Успенского и с расстановкой проговорил:

– Что ты предлагаешь, лейтенант?

– Ничего, капитан. Но ты же считаешь, что у них есть чем в нас стрелять?

Помолчав минуту-другую, Александр сказал:

– Приведи ко мне ефрейтора Еременко.

Через несколько минут Успенский вернулся с Еременко, вытиравшим кровь с руки.

– Ефрейтор, что у тебя с боеприпасами?

– У меня три обоймы по восемь патронов, три гранаты и несколько снарядов для миномета.

– Очень хорошо. Дай расскажу ситуацию. У нас закончились боеприпасы, и в лесу по меньшей мере десяток немцев.

– Думаю, капитан, больше десятка. И они вооружены.

– Ефрейтор, ты хороший снайпер? Твои два десятка очередей уложат десяток немцев?

– Нет, капитан. У меня нет снайперской винтовки.

– У тебя есть идеи?

– Вы меня спрашиваете, капитан?

– Я тебя спрашиваю, ефрейтор.

Еременко молчал, шевеля губами и поправляя каску на голове. Он стоял по стойке смирно, и его рука продолжала кровоточить. Александр сделал знак Успенскому достать аптечку первой помощи. Еременко все еще пребывал в раздумье. Александр предложил ему сесть и глянул на рану ефрейтора. У него было поверхностное ранение, но кровотечение не останавливалось. Александр наложил повязку и, сидя рядом с Еременко, спросил:

– Что ты думаешь, ефрейтор?

– Пожалуй, надо попросить у… заградительного отряда часть боеприпасов, – понизив голос, ответил Еременко и кивнул в сторону леса.

– Думаю, ты прав. А если они откажутся?

– Наверное, надо попросить так, чтобы это было невозможно.

Александр похлопал Еременко по спине.

Еременко еще больше понизил голос:

– Я знаю, у них есть несколько десятков полуавтоматических винтовок, по меньшей мере три или четыре автомата, и они еще не израсходовали обоймы. У них есть гранаты, снаряды для миномета, у них есть вода и провизия.

Александр обменялся взглядами с Успенским.

– Ты прав, конечно. – Александр забинтовал руку Еременко. – Но я не уверен, что они захотят расстаться со своими боеприпасами. Возьмешься за это задание?

– Да, капитан. Мне нужен один человек, чтобы отвлечь их.

Александр поднялся:

– Это буду я.

– Капитан! – воскликнул Успенский. – Нет! Пошли меня.

– Можешь пойти с нами. Но что бы ты ни делал, лейтенант, не говори им, что у тебя одно легкое.

Александр вручил Еременко самодельную деревянную дубинку, в верхнюю часть которой были вставлены мелкие острые осколки снарядов. К рукоятке дубинки была привязана веревка, сплетенная Александром из коры дерева, чтобы ее можно было метать. Еременко взял дубинку и дал Успенскому обоймы для его пистолета ТТ. Они зарядили свое оружие, Александр вставил в свой пистолет-пулемет Шпагина свежий магазин на тридцать пять патронов, и они втроем молча пошли через лес к лагерю НКГБ. Александр увидел с десяток мужчин, сидящих вокруг костра. Они разговаривали, смеялись.

– Успенский, останься здесь, – велел Александр. – Хочу сначала с ними поговорить, попросить помощи. Вы двое ждите меня здесь. Когда я повернусь, чтобы идти назад к вам, и перекину автомат через плечо, это значит, мы договорились. Если же я буду держать автомат в руках, это значит, что нет. Понятно?

– Абсолютно, – ответил Еременко.

Успенский чересчур серьезно относился к своей обязанности защищать Александра, а потому, помрачнев, молчал.

– Лейтенант! Ты понял?

– Да, капитан, – вздохнув, ответил Успенский.

Александр вышел вперед, оставив Успенского и Еременко в десяти шагах сзади, за кустами, и подошел к группе на небольшой поляне. Мужчины нехотя обернулись или подняли голову, чтобы посмотреть на него.

– Товарищи, – начал он, подходя ближе к кружку, – нам нужна ваша помощь. У нас не осталось боеприпасов, подкрепление не пришло, и мне не дозвониться по полевому телефону. У меня осталось двадцать человек из двух батальонов, и нет поддержки. Нам нужны ваши патроны и снаряды. А также аптечка скорой помощи и вода для наших раненых. И мне надо воспользоваться вашим телефоном для связи с командным пунктом.

Мужчины молча уставились на него, а потом рассмеялись:

– Издеваешься, да?

– Мне было приказано пробиться через лес.

– Ты явно не выполнил приказ, капитан, – сказал лейтенант Сенев, не вставая и сердито глядя на Александра.

– О, я выполняю приказы, лейтенант, – возразил Александр. – И кровь моих бойцов – этому доказательство. Но теперь мне нужно ваше оружие.

– Пошел на хрен! – сказал Сенев.

– Я прошу вас помочь вашим товарищам по оружию. Мы продолжаем сражаться на одной стороне, верно?

– Я сказал: пошел на хрен!

Александр вздохнул. Он медленно повернулся спиной к группе людей, держа в руках автомат. В тот же миг он увидел, как пущенная Еременко дубинка просвистела по воздуху и попала в голову Сеневу. Вероятно, Еременко стоял совсем близко, все слышал и был готов сразу метнуть дубинку. Александр обернулся, прицелился и сделал несколько выстрелов. Он не стал расходовать пулю на Сенева, который уже в ней не нуждался. Александр выпустил пять очередей, Еременко шесть, и все было кончено. Энкагэбэшники даже не успели взяться за приклады.

Успенский и Еременко забрали все их оружие и провизию, а Александр соорудил штабель из тел. Когда все трое отошли на достаточное расстояние – двадцать шагов, – Александр бросил гранату в груду тел и прикрыл рукой глаза. Граната взорвалась. Трое мужчин несколько мгновений стояли и смотрели на столб пламени.

– Может быть, они ждут от нас солдатского прощания, – сказал Успенский, взяв под козырек. – Прощайте и идите на хрен!

Еременко расхохотался.

По дороге на свои позиции Александр похлопал Еременко по плечу:

– Отличная работа! – и предложил ему папиросу.

– Спасибо, капитан, – сказал Еременко, потом откашлялся. – Прошу разрешения найти вражеского командира. Если мы захватим их командира, оборона падет.

– Думаешь?

– Да. Они дезорганизованы. На передней линии, сбоку беспорядочная стрельба, нет цели. Они воюют не как обученная армия, а как партизаны.

– Мы в лесу, ефрейтор, – сказал Александр. – Ты ведь не ждешь, что здесь будут окопы?

– Я жду повода, но не вижу его. Они хорошо вооружены, и они стреляют в нас так, словно им наплевать, как долго они продержатся. Они защищают лес, словно у них за спиной бесконечные ресурсы.

– И как это изменится, если ты приведешь мне командира?

– Без командира они отступят.

– Отступят, но останутся в лесах.

– Мы можем двигаться в сторону, на юг. Мы обязательно наткнемся на Южный Украинский фронт.

– Южный Украинский фронт страшно обрадуется нам. Ефрейтор, мне было приказано прорваться через леса.

– И мы прорвемся. Но сбоку. Мы здесь уже две недели, потеряли почти все, нам некем заменить наших солдат, и мы не можем оттеснить немцев. Капитан, пожалуйста, разрешите мне принести вам голову командира. Вот увидите, они отступят. Немцы плохо обходятся без командира. Мы сможем передвинуться в сторону.

Успенский толкнул Александра локтем и прошептал:

– Почему ты не скажешь ему, что они русские, капитан?

– Думаешь, для Еременко это имеет значение? – тоже шепотом ответил Александр.

Александр воспользовался доставшимся ему полевым телефоном, чтобы связаться с капитаном Грониным из 28-го не штрафного батальона, стоявшего в четырех километрах от позиций Александра. Он ничего не сказал Гронину о ликвидированных энкагэбэшниках, но попросил как можно скорее прислать подкрепление. Оказалось, что немцы вклинивались между позициями Александра и Гронина, и, чтобы прислать Александру подкрепление, Гронину пришлось бы двигаться по территории немцев. Изможденным голосом Гронин прокричал в трубку:

– Вы издеваетесь, черт возьми?! Какое подкрепление? Кем вы себя возомнили? Пришлю я вам подкрепление после дождика в четверг! Воюйте тем, что у вас есть, пока не подойдет оставшаяся часть армии. – И он бросил трубку на рычаг.

Александр осторожно положил трубку и, подняв глаза, встретился взглядом с Успенским и Еременко.

– Что он сказал, капитан? – спросил Успенский.

– Он сказал, подкрепление будет через несколько дней. До тех пор нам надо продержаться. – Отхлебнув воды из фляжки, Александр хмыкнул – даже вода у энкагэбэшников была лучше на вкус – и сказал: – Ладно, Еременко. Приведи ко мне их командира. Но возьми с собой еще кого-нибудь.

– Капитан…

– Нет. Возьми с собой еще одного бойца. Кого-нибудь тихого и положительного. Лояльного, кому можно доверять.

– Хочу взять его, капитан. – Еременко указал на Успенского.

– Ты что, долбаный придурок? Я лейтенант…

– Лейтенант! – Александр закурил, перевел взгляд с Успенского на Еременко и усмехнулся. – Ефрейтор, тебе нельзя брать лейтенанта. Он мой. Возьми кого-нибудь другого. – Он помолчал. – Кого-нибудь получше. Возьми Смирнова.

– Спасибо за доверие, капитан, – сказал Успенский.

– Не за что, лейтенант.

Через час вернулся один Смирнов.

– Где ефрейтор Еременко?

– Ничего не вышло, – ответил Смирнов.

Секунду помолчав, Александр сказал:

– Я не спрашиваю об этом, ефрейтор. Я спросил, где он.

– Говорю вам, он мертв, капитан.

– А я спросил тебя, где он. Буду спрашивать, пока не скажешь. Где он?

Смирнов уставился на Александра с озадаченным, немного обиженным выражением:

– Я не понимаю…

– Ефрейтор, где мертвый Еременко?

– Там, где упал. Наступил на мину.

Александр выпрямился:

– Ты оставил своего товарища по оружию, бойца, прикрывавшего тебя, мертвым на вражеской территории?

– Да, капитан, – запинаясь, произнес Смирнов. – Мне надо было выбраться оттуда, чтобы вернуться сюда.

– Ефрейтор, ты не достоин военной формы, которую носишь. Ты не достоин оружия, которое дали тебе для защиты своей Родины. Оставить павшего солдата на вражеской территории…

– Он погиб, капитан, – нервно произнес Смирнов.

– И ты скоро тоже погибнешь! – прокричал Александр. – Кто отнесет твое тело к своим? Твой друг мертв. Прочь с глаз моих! – Он махнул рукой, но потом велел уже собиравшемуся уйти ефрейтору: – Расскажи, узнал ли ты что-нибудь полезное для нас. Или ты просто зашел на вражескую территорию, чтобы оставить там умирать солдата?

– Нет, капитан, – ответил Смирнов, не глядя на Александра.

– Нет – что?

– Капитан, я выяснил, что командир не немец, а русский. Хотя, думаю, в их рядах есть несколько немцев. Я слышал немецкую речь. Командир определенно русский. Он орет на солдат по-немецки, но разговаривает со своим лейтенантом по-русски. У него осталось около пятидесяти бойцов.

– Пятьдесят!

– Гм… Они во всем полагаются на него. – Смирнов помолчал. – Я знаю, потому что мы подобрались к нему очень близко. Тогда мы и обнаружили, что область вблизи его палатки заминирована. Но теперь я знаю, куда идти. Просто я найду тело Еременко, мина там уже взорвалась, и, пожалуй, смогу бросить гранату в палатку командира. Его разорвет на куски, а его люди сдадутся.

Александр задумался.

– Ты уверен, что он русский?

– Абсолютно.

Смирнов ушел. Прошло полчаса, его все не было. Прошел час, а он не возвращался. По прошествии полутора часов, когда в лесу стемнело, Александр перестал ждать Смирнова. «Тупой, самоуверенный ублюдок, очевидно, поднял немцев на ноги и по неосторожности погиб. Теперь он лежит там мертвый, ожидая, когда я приду и заберу его».

– Я ухожу, лейтенант, – сказал Александр. – Если со мной что-нибудь случится, ты становишься командиром нашего отряда.

– Капитан, тебе нельзя уходить.

– Я ухожу и не вернусь, пока не погибнет командир врага. Чертов Смирнов! Оставил бедного Еременко в лесу. – Александр снова выругался. – По крайней мере, я должен найти их обоих. Я знаю, каким путем идти. Жаль, у нас нет долбаного танка. Будь у нас танк, мы не оказались бы в этом положении.

– У нас был танк. Если бы ты не настоял на форсировании реки без подкрепления, у нас он по-прежнему был бы.

– Заткнись! – Александр взял автомат, засунул под гимнастерку пистолет и пять гранат, поправил каску.

– Я пойду с тобой, капитан, – заявил Успенский.

– Да, правильно, – отозвался Александр. – Твой хрип и сопение услышат в чертовом Кракове. Пока меня не будет, оставайся здесь и отрасти себе легкое. Я вернусь через час.

– Возвращайся, капитан.

Ступая в темноте бесшумно, как сибирский тигр, Александр продвигался в лесу к мигающим огонькам немецкого лагеря. Зажимая в зубах маленький фонарик-ручку, он в поисках тела светил на подлесок, на вытоптанную землю. Александр взвел курок пистолета и держал в руке нож.

Он нашел Смирнова, напоровшегося на мину. В метре от него лежал Еременко. Александр пистолетом начертил над бойцами знак креста.

Выключив фонарик, Александр постепенно различил на поляне в пяти метрах от себя палатку командира. Он заметил мины, лежащие прямо на земле. В спешке враги не удосужились даже зарыть их. Если бы только его люди не наткнулись на них.

Он увидел перед палаткой вспышку света фонарика и тень от фигуры. Человек откашлялся и спросил:

– Капитан? Вы не спите?

Александр услышал, как ему ответили сначала на немецком, потом на русском. Капитан попросил солдата на русском принести ему попить и предупредил, чтобы не отходил от палатки больше чем на метр.

– Мины уже убили двоих русских. Но придут еще, Боров. Я хорошо спрятан, но мы не можем рисковать.

«Это мне на руку», – подумал Александр, зажимая нож зубами и доставая гранату. Он понимал, что должен действовать бесшумно и очень точно. Нельзя было промахнуться мимо палатки.

Из палатки вышел солдат и, прежде чем закрыть откидной полог, отдал честь мужчине. Александр приготовился выдернуть чеку из гранаты. Адъютант сказал:

– Я сейчас вернусь, капитан Метанов…

Александр бесшумно припал к земле. Он опустил гранату, и адъютант ушел.

Он только что услышал фамилию Метанов?

Измученный рассудок обманывает его. Он поднял гранату дрожащими руками. Но не мог бросить ее.

Он был так близко. Он легко мог убить командира и его помощника. А что теперь?

Если ему почудилось это имя, что ж, тем хуже для него, намного хуже для него с его вечными сомнениями. Будь он более забывчив и менее чувствителен, не оказался бы в трех метрах от палатки немецкого командира, вообразив себе, что услышал фамилию Метанов.

Александр сделал три коротких шага к палатке. Он догадывался, что вражеский капитан не стал бы зарывать мину вблизи места ночевки, и оказался прав. Протянув руку, Александр дотронулся до полога. Внутри палатки горел маленький фонарь. Александр слышал шуршание бумаги, но не слышал собственного дыхания, потому что почти не дышал.

Он молча отвязал одну из веревок, которой палатка была прикреплена к стойке. Двигаясь ползком, он отвязал другую, потом еще одну и, наконец, последнюю. Глубоко вдохнув, он достал пистолет, хотя не мог взвести курок, так как это вызвало бы много шума, схватил нож, сосчитал до трех и бросился на палатку, пригвоздив командира под брезентом. Александр придавливал его своим телом, а пистолет с курком прижал к голове командира.

– Не двигайся, – по-русски прошептал Александр.

Он нащупал руки мужчины и прижал их своими коленями. Одну руку он просунул под ослабленные растяжки палатки и пошарил по земле в поисках оружия. Он нашел пистолет и нож у походной койки. Чувствуя, что мужчина чуть зашевелился, Александр спросил:

– Понимаешь меня или мне говорить по-немецки?

Не рассчитывая, что человек будет лежать спокойно, Александр сильно ударил его. Потом он отодвинул брезент и посветил фонариком в лицо мужчине. Это был молодой человек, когда-то темноволосый, но бритый наголо. От глаза до рта по лицу проходил глубокий шрам, голова и шея были в крови. Его раны только начали затягиваться. В белом свете фонарика он выглядел худым и бледным и был без сознания. То ли русский, то ли немец. Он был никем или всем. Лицо этого человека не давало ответов на вопросы Александра.

Вытащив командира из палатки, Александр закинул его себе на спину и, не дожидаясь адъютанта с водой, пошел с грузом на спине вниз по склону через лес в свой лагерь.

Увидев Александра, несущего на себе вражеского командира, Успенский едва не упал и чуть не задохнулся. Он вскочил на ноги, но не успел сказать и слова, как Александр остановил его жестом:

– Хватит болтать! Дай мне веревку.

Александр с Успенским привязали мужчину к дереву за палаткой.

Остаток ночи Александр просидел перед захваченным офицером. Наконец он увидел, как офицер открыл глаза и посмотрел на него с сердитым недоумением. Александр снял повязку с его рта.

– Ты ублюдок! – были первые слова мужчины на русском. – Тебе следовало бы просто пристрелить меня. Нет, ты заставил меня бросить моих людей в разгар сражения. – (Александр молчал.) – Что ты смотришь на меня, твою мать?! – громко произнес командир. – Прикидываешь, как я предпочту умереть? Медленно, да? И мучительно. Мне начхать!

Прежде чем заговорить, Александр поднес ко рту мужчины фляжку с горячим кофе, и тот сделал несколько глотков.

– Как твое имя? – спросил Александр.

– Колончак, – ответил мужчина.

– А настоящее имя?

– Это мое настоящее имя.

– Как тебя зовут?

– Андрей Колончак.

Александр взял в руки винтовку:

– Понятно… Если это твое настоящее имя, мне придется убить тебя, чтобы твои бойцы не сделали из тебя героя или мученика.

– Наверное, ты думаешь, я боюсь смерти? – рассмеялся мужчина. – Стреляй, товарищ! Я готов.

– А люди, которых ты оставил, тоже готовы к смерти?

– Разумеется. Мы все готовы.

Мужчина сел прямо, прислонившись к дубу, и уставился на Александра.

– Кто ты? Скажи мне.

– Сказать тебе? А ты кто такой, мать твою?! Кто ты, мой брат по оружию? Ни хрена я тебе не скажу! Лучше убей меня прямо сейчас, потому что через секунду я издам боевой клич и мои люди зарядят оружие. Они умрут, заряжая оружие, но ты потеряешь жалкие остатки своего войска. Ни слова из меня не вытянешь.

– Ты в глубине моего лагеря. Это в полутора километрах от твоих позиций. Кричи сколько угодно. Никто тебя не услышит. Как тебя зовут?

– Андрей Колончак, я уже сказал.

– Твоя фамилия – это комбинация из Александра Колчака, лидера Белой армии времен Гражданской войны, и женщины-революционерки Коллонтай?

– Это так.

– Почему тогда адъютант назвал тебя капитаном Метановым?

Мужчина прищурился. На миг он отвел глаза от Александра, и этого мига было достаточно. Что-то сжалось у Александра в груди. Отпрянув и не глядя на мужчину, Александр спросил:

– Капитан Павел Метанов? – Повисла тишина; взглянув на свою винтовку, на мох, на сапоги, на камни, Александр с трудом набрал в легкие воздух и сказал: – Паша Метанов?

Подняв глаза, Александр увидел, что мужчина ошеломленно смотрит на него с выражением человека, услышавшего в Китае английскую речь, человека, прошедшего тысячу миль и увидевшего одно белое лицо, одно узнаваемое, знакомое лицо. Словно он увидел детский черно-белый снимок, сделанный камерой, которая поймала улыбающееся лицо мальчишки и умирающего солдата, сидящего на земле и привязанного к дереву, все вместе и даже больше того.

– Я не понимаю, – слабым голосом произнес мужчина. – Кто ты?

– Я… – начал Александр, но его голос осекся, он не мог продолжать.

Я… я… я кричу в глухое небо.

Но оно не глухое. Взгляни на то, что перед тобой.

Александр вглядывался в человека под деревом со смесью печали, смущения и недоверия.

– Я Александр Белов, – наконец проговорил он. – В тысяча девятьсот сорок втором я женился на девушке, которую звали Татьяна Метанова…

Насколько больно было Александру произнести ее имя, настолько же и даже больнее было услышать ее имя человеку, сидящему у дерева. Вздрогнув, он весь сжался, наклонил трясущуюся голову:

– Нет, перестань! Не может быть! Возьми свою пушку. Застрели меня.

Александр опустил автомат и пододвинулся к парню:

– Паша, о чем ты, на хрен, подумал? Что ты делаешь?

– Забудь обо мне, – сказал человек по имени Паша Метанов. – Ты женат на Тане? Значит, с ней порядок?

– Ее нет, – сказал Александр.

– Она умерла? – охнул он.

– Не думаю. – Александр понизил голос. – Уехала из Советского Союза.

– Не понимаю. Куда уехала?

– Паша…

– У нас есть время. У нас нет ничего, кроме времени. Расскажи.

– Она сбежала через Финляндию, – шепотом заговорил Александр. – Не знаю, добралась ли она, в безопасности ли она, свободна ли. Я не знаю ничего. Меня арестовали, поставили командовать этим штрафбатом.

– А мои… – Паша осекся, – родные?

Александр покачал головой.

– Кто-нибудь выжил?

– Никто, – выдохнул Александр.

– Моя мать? – с трудом произнес Паша.

– Ленинград забрал всех.

Несколько ужасных моментов Паша молчал, потом заплакал.

Александр так низко опустил голову, что коснулся подбородком груди.

– Зачем? – спросил убитый горем Паша. – Ты мог бы убить меня, и я никогда не узнал бы. Со мной был бы порядок. Я думал, что они эвакуировались, что они в безопасности. Я думал, они в Молотове. Меня успокаивала мысль о том, что они живы. Зачем ты пожалел меня? Разве ты не видишь, что меня не надо было жалеть? Перешел бы я на сторону врага, если бы хоть на миг подумал, что мою жизнь стоит сохранить? Кто просил тебя прийти и спасти меня?

– Никто, – ответил Александр. – Я тоже не просил тебя появляться. Я был готов бросить гранату в твою палатку. Ты был бы уже мертв, а твои бойцы уничтожены к утру. Вместо этого я услышал, как кто-то зовет тебя настоящим именем. Почему я это услышал? Спроси себя. – Он помолчал. – Могу я освободить тебя?

– Да. И я вырву твое сердце голыми руками.

– Если бы только оно у меня было! – воскликнул Александр, поднимаясь с земли и тяжелой рукой вставляя кляп Паше в рот.

Наступило утро, а с ним вернулась злость. Александр почти равнодушно смотрел, как мрачный Паша сидит, привязанный к дереву, с кляпом во рту. Если бы у него было время побеспокоиться об этом. В довершение всех бед зарядил дождь. Они пришли в горы Святого Креста умереть, а теперь они умрут промокшими.

Александр предложил Паше еды, но тот отказался. Папиросу? Тоже нет.

– А как насчет пули?

Паша даже не взглянул на Александра.

В то утро враг молчал. Александр не удивился, и Паша тоже. Пропал командир их подразделения.

– Что с тобой происходит? – вынув кляп изо рта Паши, спросил Александр.

– Зачем ты только рассказал мне о родных, – сказал Паша, и это прозвучало не как вопрос.

– Ты меня попросил.

– Мог бы соврать. Мог бы сказать, что с ними все хорошо.

– Ты бы этого хотел?

– Да! Тысячу раз да! Хотя это слабое утешение для человека, умирающего под дождем, но я бы этого хотел.

Александр вытер воду с лица Паши.

Потом он перегруппировал бойцов, и они заняли позиции вдоль деревьев. После перекура они открыли слабый огонь, ответа на который не последовало. В лесах звуки войны казались слишком близкими. Что в метре, что в километре, под сенью листьев, в густом подлеске, легкое влажное эхо заставляло выстрелы звучать гнетуще близко. Поля были лучше, мины были лучше, танки были лучше. Это был худший вариант.

У него осталось всего девятнадцать бойцов. Девятнадцать бойцов и заложник, которого обе стороны предпочли бы видеть мертвым.

Они перестали стрелять и уселись под деревьями. Александр молча сидел рядом с Пашей. Перед боем он снова пытался связаться с Грониным по телефону, но звук прерывался, и он почти ничего не услышал. Его бойцы остались практически без боеприпасов.

Подошел Успенский и шепотом сказал, что для продвижения в лесу им необходимо убить командира. Александр ответил, что они подождут.

И все это время лил дождь.

Прошел не один час, и Паша наконец завертел головой, привлекая внимание. Александра вынул у него кляп.

– Может быть, папиросу? – Александр протянул Паше папиросу, сделав длинную затяжку, тот спросил:

– Как ты познакомился с ней?

– Нас свела судьба, – ответил Александр. – В первый день войны я патрулировал улицы, а она ела мороженое.

– Похоже на нее. Она кивает и делает что хочет. Ее инструкции были очень четкими: не мешкай, иди и добудь еду. – Паша глянул на Александра. – В тот день я видел ее в последний раз. Видел свою семью.

– Знаю. – С болью в сердце Александр сказал: – Что мне с тобой делать, Паша Метанов, брат моей жены?

– Это твоя проблема, – пожал плечами Паша. – Дай расскажу тебе о своих бойцах. У меня их в лесу пятьдесят. Пятеро лейтенантов. Пятеро сержантов. Что, по-твоему, они будут делать без меня? Они ни за что не сдадутся. Они отойдут на достаточное расстояние, чтобы соединиться с моторизованными дивизиями вермахта, защищающими западные склоны холмов. Знаешь, сколько войска тебя там ждет? Полмиллиона. Как думаешь, насколько продвинутся твои девятнадцать солдат? Я знаю, что такое штрафбат. Никто не даст вам подкрепления, если оно нужно им самим. Что ты собираешься делать?

– Мой лейтенант считает, что мы должны убить тебя.

– Он прав. Я командир последних остатков армии генерала Власова. После моей смерти никого не останется.

– Откуда ты знаешь? – спросил Александр. – Я слышал, власовцы неистовствуют в Румынии, насилуя румынских женщин.

– Какое это имеет отношение ко мне? Я в Польше.

Александр понуро сидел, положив руки на колени.

– Что с тобой произошло? Твои родные были в полном неведении.

– Не говори мне больше ничего о моей семье, – прерывающимся голосом произнес Паша.

– После твоего исчезновения мать и отец были вне себя.

– Мама была всегда такой эмоциональной. – Паша заплакал. – Я думал, так будет лучше. Не знать. Подозревать худшее. Так или иначе, это все медленная смерть.

Александр не знал, лучше ли это.

– Таня поехала разыскивать тебя в твой лагерь в Доготино.

– Глупышка, – произнес он голосом, полным слез и обожания.

Александр придвинулся к нему:

– Лагерь был брошен, и тогда она поехала в Лугу. Это было за несколько дней до того, как лужская линия отошла к немцам. Она собиралась искать тебя в Новгороде. Ей сказали, что туда отправили людей из лагеря Доготино.

– Нас отправили… – Паша покачал головой и печально рассмеялся. – Бог таинственным образом оберегает Таню. Всегда. Если бы она отправилась в Новгород, то наверняка погибла бы, а меня вообще там и близко не было. Ближе всего к Новгороду я был, когда проезжал мимо озера Ильмень на поезде, который немцы взорвали как раз к югу от озера.

– Ильмень?

Мужчины избегали смотреть друг на друга.

– Она рассказывала тебе об этом озере?

– Она все мне рассказывала, – ответил Александр.

Паша улыбнулся:

– На этом озере мы провели свое детство. Она была королевой озера Ильмень. Значит, она поехала меня искать? Она была необыкновенная, моя сестра. Если бы кто-нибудь и нашел меня, то она.

– Да. Но получается, что тебя нашел я.

– Да, в чертовой Польше! Я не был в Новгороде. Нацисты взорвали наш поезд, а потом подожгли вместе с мертвыми. Мы с моим другом Володей были немногими из выживших. Потом мы выбрались из компостной кучи и попытались найти наши войска, но к тому времени вся сельская местность была уже под немцами. Еще в лагере Володя сломал ногу, и мы не смогли уйти далеко. Через несколько часов нас захватили в плен. Володя немцам был не нужен. Они застрелили его. – Паша покачал головой. – Хорошо, что его мама не знает. Ты знаком с его матерью? Ниной Игленко?

– Я знаком с его матерью. Она выманивала еду у Тани для своих двоих сыновей, живших с ней.

– Что с ними случилось?

– Все они умерли в Ленинграде. – Александр опустил голову еще ниже.

Он хотел поговорить с Пашей о власовцах, но не мог найти слов. Как выразить то, что никогда прежде миллион солдат не отворачивался от собственной армии, чтобы встать на сторону ненавистного врага на собственной земле, против своих людей. Шпионы – да, двойные агенты, предатели – да. Но миллион солдат?

– Паша, и о чем ты думал? – только и смог выдавить из себя Александр.

– О чем я думал? В каком смысле? Ты разве не слышал о том, что произошло на Украине, как Сталин оставил там своих людей на милость немцев?

– Я все это слышал, – устало ответил Александр. – Я в Красной армии с тридцать седьмого. Я слышал обо всем. Я знаю обо всем. Каждый декрет, каждый закон, каждый указ.

– А ты не знаешь, что наш великий вождь объявил взятие в плен преступлением против Родины?

– Конечно знаю. А семья военнопленного не получает хлеба.

– Верно. Но знай: собственный сын Сталина был взят в плен нацистами.

– Да.

– А когда Сталину доложили об этом, то, предвидя ожидаемый абсурдный конфликт, знаешь, что он сделал?

– Говорят, что он отрекся от своего сына, – сказал Александр, плотнее натягивая каску на уши.

– Так и есть. Я знаю от одного эсэсовца, что его отправили в концлагерь Заксенхаузен недалеко от Берлина и там он погиб в расстрельной яме.

– Да.

– Его сын! На что же мне тогда надеяться?

– Не на что, как и любому из нас, – ответил Александр, – кроме вот чего: Сталин не знает, кто мы такие. Это может нам помочь. Спасти нас.

– Он знает, кто я такой.

Александр опасался, что Сталин тоже может знать, кто он такой. Иностранный шпионаж в рядах офицеров. Он всматривался в лицо Паши:

– Все это вместе вкупе со всеми убитыми в тысяча девятьсот тридцать седьмом китайцами не может сравниться с боевыми действиями на стороне врага против собственного народа. По-моему, в армии это называется государственной изменой. Как думаешь, Паша, что с тобой сделают, если поймают?

Паше хотелось выразить свои эмоции жестами, он пытался ослабить веревки и вертел головой из стороны в сторону.

– То же самое, что сделали бы, вернись я к ним военнопленным, – наконец сказал он. – И не надо меня судить. Ты меня не знаешь. Ты не знаешь мою жизнь.

– Так расскажи о себе.

Александр придвинулся ближе. Они сидели рядом у одного дерева, спиной к молчащей линии фронта.

– Первой зимой сорок первого – сорок второго немцы отправили меня в лагерь в Минске. В лагере нас было шестьдесят тысяч, и им нечем было нас кормить, да они и не хотели. Нам не выдавали одежду, не лечили. А наши власти отказались от помощи Красного Креста. Нам не доставляли посылки с едой из дома, письма или одеяла. Ничего. Когда Гитлер спросил Сталина об обмене наших военнопленных на немецких, Сталин ответил, что не понимает, о чем говорит Гитлер, ибо уверен, что советских военнопленных не существует, поскольку ни один советский солдат, будучи патриотом, не стал бы сдаваться долбаным немцам, а потом добавил, что его не интересует одностороннее право на посылки для немцев. И Гитлер сказал, хорошо, нас это устраивает. В этом лагере нас было шестьдесят тысяч, а к концу зимы осталось одиннадцать тысяч. С таким количеством гораздо легче управиться, верно?

Александр молча кивнул.

– Весной я сбежал и отправился по рекам в сторону Украины, где меня вновь быстро схватили немцы, поместив на этот раз не в лагерь для военнопленных, а в трудовой лагерь. Я считал, что заставлять пленных работать незаконно, но, очевидно, с советскими солдатами и беженцами можно поступать как угодно. Этот трудовой лагерь был заполнен украинскими евреями, и скоро я заметил, что многие из них куда-то исчезают. Я не думал, что они сбегали, чтобы примкнуть к партизанскому движению. Я убедился в этом, когда нас, неевреев, заставляли летом сорок второго рыть огромные ямы, а затем засыпать тысячи тел землей. Я понимал, что в безопасности буду недолго. Я не считал, что немцы как-то особо симпатизируют русским. Они больше всего ненавидели евреев, но русские недалеко от них ушли, а красноармейцы, казалось, вызывают у них особую враждебность. Они хотели не просто убить нас, а уничтожить – сначала физически уничтожить, потом сломить наш дух, а затем предать огню. Я был сыт всем этим по горло и сбежал летом сорок второго. Я пробирался по сельской местности, лелея надежду добраться до Греции, когда меня задержала группа людей, воюющих под командованием Воронова, который сражался на стороне Русской освободительной армии Андрея Власова. Я выбрал свою судьбу и примкнул к ним.

– Ох, Паша! – Александр поднялся.

– Ты думаешь, моя сестра предпочла бы, чтобы я погиб от руки Гитлера или от руки товарища Сталина? Я пошел с Власовым – человеком, обещавшим мне жизнь. Сталин сказал, что я умру. Гитлер сказал, что я умру. Гитлер, обращающийся с собаками лучше, чем с советскими военнопленными.

– Гитлер любит собак. Он предпочитает собак детям.

– Гитлер, Сталин – они предложили мне одну и ту же вещь. Только генерал Власов встал на защиту моей жизни. И я хотел отдать ему свою жизнь.

Вставив обойму в автомат, Александр сказал:

– Ну и где же твой Власов, когда он тебе нужен? Он думал, что помогает нацистам, хотя и у фашистов, и у коммунистов, и у американцев есть одно общее. Все они презирают предателей. – Александр вынул из сапога свой армейский нож и наклонился над Пашей, и тот вздрогнул; с удивлением взглянув на него, Александр пожал плечами и перерезал веревки, которыми были связаны руки Паши. – Андрея Власова схватили немцы, он сидел в их тюрьме и был наконец передан Советам. Ты сражался на стороне Власова, который годами был в этой войне ничтожеством. Дни его славы сочтены.

Паша встал, застонав от ломоты в теле, долго остававшемся без движения, и сказал:

– Дни моей славы тоже сочтены.

Они в упор посмотрели друг на друга. Сухощавый Паша напоминал Александру Георгия Васильевича Метанова, отца Татьяны. Паша поднял глаза со словами:

– Мы славная парочка. Я командую тем, что осталось от людей Власова, это почти исчезнувший вид. Мой батальон – первый на линии обороны, потому что немцы хотят, чтобы нас уничтожили наши же люди. А тебя послали убить меня. Ты командуешь штрафбатом из зэков, не умеющих воевать, стрелять, плохо вооруженных. – Он улыбнулся. – Что ты скажешь моей сестре, когда встретишь ее на небесах? Что убил ее брата в пылу сражения?

– Паша Метанов, зачем бы меня ни послали на эту землю, но только не за тем, чтобы убить тебя. Пойдем. Надо положить конец этой бессмыслице. Тебе надо приказать твоим бойцам сложить оружие.

– Ты не слышал, что я тебе сказал? Мои люди никогда не сдадутся НКГБ. К тому же у тебя есть хотя бы малейшее представление о том, что вас ждет, если пойдете дальше?

– Да. Немцев побьют. Может быть, не мы на этом долбаном холме, но кто-то еще. Ты слышал о втором фронте? Слышал о Паттоне? Мы встретимся с американцами на Одере вблизи Берлина. Вот что ждет нас впереди. Если у Гитлера хватит рассудка, он сдастся, подвергнув Германию безусловному унижению второй раз за это столетие, и, может быть, сохранит несколько миллионов жизней.

– Разве Гитлер похож на человека, который согласился бы на безоговорочную капитуляцию? Или волновался бы о спасении одной жизни или миллиона? Если он на краю бездны, то утащит с собой туда весь мир.

– Он определенно так и сделает, – согласился Александр, собираясь позвать свистом Успенского, но Паша остановил его жестом руки:

– Погоди! Давай немного подумаем, ладно?

Усевшись на ствол дерева, они закурили.

– Александр, ты уже принял решение, не убив меня.

– Ты так думаешь? – Александр глубоко затянулся. – Так или иначе, мы должны немедленно что-то придумать. А иначе тебе и мне некем будет командовать.

Паша помолчал, а затем спросил:

– И потом только мы с тобой в лесах?

Александр искоса взглянул на него. Что он такое говорит?

Паша подался вперед:

– Я уговорю моих людей сдаться, если ты не выдашь их НКГБ.

– Что ты предлагаешь мне сделать с ними?

– Включи нас в свою бригаду. У нас есть оружие, снаряды, гранаты, минометы, карабины.

– Я в любом случае собирался захватить ваше оружие. Так поступают побежденные – отдают свое оружие. Но твои бойцы? Они готовы сейчас начать воевать на стороне противника?

– Они сделают то, что я им прикажу.

– Каким образом они это сделают?

– Что ты предлагаешь? Рассредоточиться?

– Рассредоточиться? Распустить их? Знаешь, как это называется? Дезертирство.

Паша долго молчал.

– Александр, надежды нет. За тем холмом стоит пятьсот тысяч человек.

– Да, и против них скоро выступят тринадцать миллионов.

– Да, но что будет с тобой и со мной?

– Мне нужно оружие твоей бригады.

– Ты получишь мое оружие. У тебя девятнадцать солдат. О чем ты только думаешь, черт побери?!

Александр понизил голос до шепота:

– Не беспокойся о том, что я думаю. Просто…

– Просто – что?

– Паша, мне нужно попасть в Германию. Мне нужно до этого дожить.

– Зачем?

«Потому что в Берлин прибывают американцы. Потому что американцы собираются освободить Германию и освободить лагеря для военнопленных, а в конечном итоге освободить меня». Но Александр ничего такого не сказал.

– Ты свихнулся, – бросил Паша.

– Да.

Паша долго смотрел на Александра, с несчастным видом стоя рядом с ним в пропитанном влагой, потрескивающем лесу и держа в искореженных пальцах догорающую папиросу.

– Александр, разве ты не знаешь, какие немцы? Ничего не знаешь?

– Я все знаю, но надеюсь. Сейчас больше, чем когда бы то ни было. – Он искоса взглянул на Пашу. – Зачем, по-твоему, я нашел тебя?

– Чтобы помучить умирающего человека?

– Нет, Паша. Я тоже тебе помогу. Просто нам надо отсюда выбраться. Тебе и мне. У тебя есть медикаменты?

– Да, куча бинтов, сульфаниламидные препараты, морфий, даже немного пенициллина.

– Отлично, нам все это понадобится. А продукты?

– У нас все в консервах. Даже сухое молоко. Яичный порошок. Сардины. Ветчина. Хлеб.

– Консервированный хлеб? – Александр почти улыбнулся.

– А ты чем питался?

– Мясом своих солдат, – ответил Александр. – Большинство твоих солдат русские?

– Да, большинство. Но у меня есть десять немцев. Что ты предлагаешь сделать с ними? Они явно не пожелают перейти на вашу сторону и воевать с собственной армией.

– Конечно нет. Это невозможно себе представить. – (Паша отвернулся.) – Мы возьмем их в плен.

– Я считал, в штрафбатах не берут и не сдаются в плен.

– У меня здесь, в лесу, свои принципы, – ответил Александр, – раз меня оставили без снабжения. Ну так как – поможешь нам или нет?

Паша затянулся в последний раз, погасил окурок и вытер мокрое лицо. Бесполезный жест, подумал Александр.

– Я помогу тебе. Но твой лейтенант не одобрит. Он хочет прикончить меня.

– Я сам им займусь, – сказал Александр.

Успенский был рассержен.

– Ты с ума сошел? – горячо зашептал он Александру, когда тот изложил ему план присоединения Пашиного отряда.

– У тебя есть идеи получше?

– Ты вроде говорил, что Гронин идет с подкреплением?

– Я соврал. Приведи ко мне бойцов, пожалуйста.

– Я сказал им, что мы убьем командира, а потом заляжем в лесу и станем ждать оружия и подкрепления в живой силе.

– Я не убью командира и не буду ничего ждать. Они не придут.

– Капитан, ты нарушаешь правила применения силы. Мы не вправе брать в плен немцев. Мы должны ликвидировать их командира.

– Лейтенант, приведи моих людей и прекрати этот цирк!

– Капитан…

– Лейтенант, выполняй приказ!

Успенский, подозрительно прищурившись, повернулся к Паше, не связанному и стоявшему рядом с Александром.

– Капитан, ты развязал его? – тихо спросил Успенский.

– Почему бы тебе не заняться своим делом, предоставив мне остальное? Иди!

Под началом Александра, Успенского и Теликова было четырнадцать рядовых и два ефрейтора. С отрядом Паши у них будет свыше шестидесяти бойцов, не считая немецких военнопленных. Александр подозвал к себе Пашу.

– Моим людям надо знать, что это я, когда я их позову, – сказал Паша.

– Хорошо, – согласился Александр. – Я буду стоять рядом, а ты крикнешь. Они поймут.

Успенский перегородил Александру дорогу:

– При всем уважении, капитан, ты не пойдешь к линии огня.

– Пойду, лейтенант! – Александр автоматом отодвинул Успенского с дороги.

– Капитан, ты когда-нибудь играл в шахматы? – не унимался Успенский. – Знаешь, что в шахматах часто жертвуют ферзем, то есть королевой, чтобы взять королеву противника? Его люди убьют тебя и его, вас обоих.

– Хорошо, – кивнул Александр, – но я не королева, Успенский. Им придется сделать что-то большее, чем убить меня.

– Убив тебя, они выиграют партию. Пусть этот придурок идет один. Пусть он хоть пули зубами ловит. Но если что-нибудь случится с тобой, у нас никого не останется.

– Ошибаешься, лейтенант. У нас есть ты. Послушай. У нас прямой приказ прочесывать лес. – Александр понизил голос. – И я наконец понял почему. Это из-за них – власовцев. Сталин хочет, чтобы его советское отребье – мы – поубивало другое советское отребье – их. – Паша стоял поблизости, Александр не хотел, чтобы он услышал, а потому отвел Успенского в сторону. – У нас только одна директива – идти вперед – и лишь одна ответственность – спасти наших людей. Из нас почти никого не осталось. Ты спасешь жизнь Метанова, чтобы спасти наших людей?

– Нет, – ответил Успенский. – Я сам пристрелю этого ублюдка.

– Николай, – тихо произнес Александр, – если только тронешь его, ты умрешь. Ты поймешь мою позицию и не станешь впадать в патриотический угар. Просто знай, что твоя жизнь под угрозой. Случись что с ним, и я обвиню тебя.

– Капитан…

– Ты понял?

– Нет!

– Этот человек – брат моей жены, – сказал Александр.

В лице Успенского что-то изменилось, в глазах мелькнуло какое-то выражение. Александр не мог понять, что именно. Какая-то ясность, осознание, завершенность, словно Успенский ожидал чего-то в этом роде.

– Я этого не знал, – сказал он.

– Откуда ты мог знать?

Александр и Паша приступили к выполнению своей задачи. Был ранний вечер. В лесу тихо, если не считать шума моросящего дождя, падающего на вечнозеленые листья. Тревожная непонятная тишина. Обломилась горящая ветка и упала на землю. Она еле тлела в ноябрьской сырости. Паша Метанов отошел на десять метров от Александра и прокричал:

– Это командир Колончак. Слышите меня? Немедленно пришлите ко мне лейтенанта Борова.

Из леса не доносилось ни звука.

– Не стреляйте! И пришлите ко мне Борова! – прокричал он.

Прозвучал выстрел. Пуля едва не задела Пашу. Александр закрыл глаза и подумал: «Это безумие. Я не поставлю его на линию огня прямо у меня на глазах». Он отозвал Пашу и послал за ефрейтором для прикрытия Метанова, когда он в следующий раз позовет своего лейтенанта. С той стороны выстрелов больше не было. Вскоре они услышали чей-то голос:

– Командир Колончак?

– Да, Боров, – ответил Паша.

– Какой пароль?

Паша глянул на Александра:

– Если бы тебя спросили, ты бы знал?

– Нет.

– Угадал бы?

– Не играй в игры. Это ради жизни твоих бойцов.

– Нет, ради жизни твоих.

– Скажи пароль, Паша.

– Королева озера Ильмень! – прокричал Паша Метанов, размахивая белым носовым платком.

После напряженной паузы Александр сказал:

– Что ж, уверен, твоя сестра была бы благодарна за то, что ее имя вспомнили в пылу сражения.

Боров вышел из-за серых деревьев метрах в тридцати от них – вот и все, что разделяло два вражеских батальона. Через час это могло бы превратиться в рукопашную схватку. Александр слишком часто бывал в лесах, на холмах, в грязи, в болоте, стреляя в призраков, в тени, в падающие ветки. Он наклонил голову. Он был рад, что хотя бы на время сражение прекратится. Он слышал, как Паша разговаривает с Боровым. Тот сопротивлялся, отказываясь верить.

– Разрешите не сдаваться, капитан.

– В разрешении отказано, – сказал Паша. – Есть другой выход?

– Умереть с честью, – предложил Боров.

– Прикажи своим бойцам сложить оружие и выйти вперед! – велел Александр.

– Капитан! – вмешался Паша. – Я разберусь с этим. – Он повернулся к Борову. – А немцев надо взять в плен.

Боров рассмеялся:

– Мы сдаем их? Им это понравится.

– Им придется подчиниться обстоятельствам.

– А как же остальные из нас?

– Мы будем воевать на стороне Красной армии.

Боров отступил назад с недоуменным выражением на лице:

– Капитан, что происходит? Это невозможно.

– А происходит то, Боров, что меня взяли в плен. И поэтому у тебя нет выбора. Это делается ради моей жизни.

Боров наклонил голову, словно у него действительно не осталось выбора.

Немного погодя Паша объяснил:

– Боров будет всегда мне предан. Он для меня, как Успенский для тебя.

– Успенский ничего для меня не значит, – сказал Александр.

– А-а-а, ты шутишь. – Паша помолчал; они возвращались в советский лагерь, впереди шли их люди и десять немцев со связанными руками. – Александр, ты ему доверяешь?

– Кому?

– Успенскому.

– В той же мере, как любому другому.

– Что это значит?

– К чему ты подводишь?

Паша кашлянул:

– Ты доверяешь ему в личном?

– Я никому не доверяю в личном, – глядя перед собой, ответил Александр.

– Это хорошо. – Паша помолчал. – Не знаю, можно ли ему доверять.

– Он доказал мне свою преданность. Ему можно доверять. Тем не менее я не доверяю.

– Это хорошо, – повторил Паша.

Александр оказался во многом прав. Советское подкрепление не пришло. Паше и его русским солдатам не досталась военная форма Красной армии. Хотя Александр потерял намного больше сорока двух человек, он хоронил своих мертвых в промокшей окровавленной форме. Теперь у него было сорок два солдата в немецкой форме и с немецкими стрижками. Александр приказал им побриться, но они оставались в немецкой форме.

Паша оказался во многом прав. Немецкое подкрепление подошло к подножию холма, ожидая встретить русский батальон, ожидая найти солдат Паши, но вместо этого встретило батальон Александра, а не власовцев. Хотя у немцев было больше снарядов и гранат, Александр имел преимущество, впервые за свою военную карьеру оказавшись на вершине холма. Атаки немецкой артиллерии были отбиты с трудом, атака пехоты была отбита легко; его бойцы спустились с холма, потеряв всего пятерых. Александр сказал, что отныне будет сражаться только на большой высоте. Паша на это возразил, что, возможно, в первый раз немцы отправили против Александра горстку бойцов, но в следующий раз отправят тысячу, а потом десять тысяч.

Паша оказался во многом прав.

На противоположных склонах Святого Креста лес был гуще, и битва более жестокой. На следующий день усилился артиллерийский обстрел, пулеметный огонь, разорвалось больше гранат и снарядов и стало очень жарко.

Батальон Александра вновь уменьшился на пять человек. На следующий день подошли еще немцы, и батальон превратился в три взвода. Не помогали ни перевязки, ни лекарства. У бойцов не было времени создавать оборону, рыть блиндажи и окопы. Бойцы укрывались за деревьями, но деревья валились под минометным огнем, от гранат и снарядов. Люди тоже падали, разорванные на части.

Через четыре дня осталось два взвода. Двадцать человек. Александр, Паша, Успенский, Боров и шестнадцать пехотинцев.

Одного из солдат Александра укусило в лесу какое-то существо. На следующий день он умер. Девятнадцать человек. Столько, сколько их было до появления Паши. Но с ними шли восемь связанных пленных, на которых можно было обменять их жизни.

Немецкая армия не продвигалась вперед. Но и не отступала. И они не сидели молча. Их единственной целью было уничтожение батальона Александра.

Александру удалось продержаться и на пятый день. Но потом уже не осталось мин, снарядов и патронов для оружия. Борова убили. Закапывая его в землю, усыпанную мокрыми листьями, Паша плакал.

Потом погиб сержант Теликов. Когда его хоронили, Успенский плакал.

Бинты закончились. Продукты закончились. Бойцы собирали в листья дождевую воду и переливали во фляги. Морфий и лекарства закончились. Александр сам перевязывал солдат.

– Что дальше? – спросил Паша.

– Я пасс, – произнес Александр.

Единственным выходом было отступление.

– Мы не можем отступать, – заявил Александр Успенскому, готовому повернуть назад.

– Да, лейтенант, – сказал Паша. – Ты же знаешь, что отступление карается смертью.

– Да пошел ты! – ответил Успенский. – Я бы хотел покарать тебя смертью.

Александр обменялся с Пашей взглядами.

– И ты еще спрашиваешь, почему я предпочел немцев смерти, – сказал Паша.

– Нет, – возразил Успенский. – Ты предпочел немцев своему народу, подонок!

– Посмотри, как здесь обращаются со своей армией! – воскликнул Паша. – Вас оставили без всякой поддержки, послали на верную смерть и вдобавок объявили сдачу в плен преступлением против Родины! Где еще можно услышать о подобных вещах? В какой армии, в какой стране и в какое время? Скажи – где? – Паша презрительно фыркнул. – И спроси – почему?

– Ох, Паша, ты принимаешь все слишком близко к сердцу, – сказал Александр. – Думаешь, кого-нибудь волнует наша смерть?

Они с Пашей глянули друг на друга, и Александр замолчал. Он сидел на стволе сломанного дерева, прислоненного к другому, закрывшись мокрой шинелью и строгая ножом палку. Сидящий напротив Успенский крикнул Александру, чтобы тот прекратил свое бессмысленное занятие. Александр ответил, что с помощью этой палки он поймает рыбу, сам съест ее, и пусть Успенский голодает, ему-то что. Паша уныло заметил, что Боров всегда ловил им рыбу, что он три года был его лучшим другом и правой рукой. Успенский сказал: давай лей слезы, пока не наплачешь чертовую Вислу, а Александр велел им обоим заткнуться. Наступила ночь.

Александр с Татьяной играют в прятки по-военному. Александр очень тихо стоит в лесу, прислушиваясь к ее шагам. Он ничего не слышит, кроме жужжания насекомых и щебетания птичек. Много насекомых, а Татьяны нет. Он не спеша идет вперед.

– Ау, Таня! Где ты, крошка Таня? Где ты? Спрячься получше. Я чувствую, что мне непременно надо найти тебя.

Он надеется рассмешить ее. Он замолкает и прислушивается. Ни звука. Иногда, если она близко, он слышит, как она взводит курок его пистолета. Но сейчас ни звука.

– Эй, Таня! – Он идет по лесу, каждые несколько секунд оборачиваясь назад; эта игра закончится, когда она окажется у него за спиной и приставит пистолет к его пояснице. – Тата, я забыл сказать тебе что-то очень важное. Ты меня слышишь?

Он прислушивается. Ни звука. Он улыбается.

Ему в голову ударяется кустик мха. Потом еще один. Откуда он летит? Александр поднимает глаза вверх. Не оттуда. Он озирается по сторонам. Не видит ее. На время этой игры она надевает на себя маскировочную рубашку и становится почти невидимой.

– Татьяша, перестань бросать в меня мох, потому что когда я найду тебя…

Услышав шум, он поднимает глаза. Сверху на него из ведра льется вода. Он вымок. Он чертыхается. Ведро свисает с ветки, но Тани не видно нигде. Привязанная к ведру веревка спускается и исчезает за упавшим деревом справа от Александра.

– Ладно, начинаем борьбу. Погоди у меня, Таня, – говорит он, снимая мокрую рубашку. – Тебе не поздоровится.

Он идет к бревну и вдруг слышит тихий шелест, и в следующий момент он покрыт белым порошком, попавшим на его лицо и волосы. Это мука, которая превращается в липкий клей на влажных волосах и голове. Александр в недоумении. Сколько она планировала это, чтобы заманить в лес, точно в то место, где были ведро, а потом мука? Восхищаясь ею и тем, каким она может быть грозным противником, Александр говорит:

– Таня, в том-то и дело. Если ты думаешь, что у тебя прежде были проблемы, не знаю даже, что…

Он идет в сторону бревна, но слышит за спиной легкие шаги и, даже не оборачиваясь, протягивает руку и хватает ее, но на самом деле хватает не ее, а пистолет. Татьяна визжит, выпускает из рук оружие и стремглав бросается в лес. Он бежит вслед за ней. Лес у реки в этой части сырой – не сухой сосновый бор, простирающийся от Молотова до Лазарева, и не такой, как вокруг их поляны, а заросший дубовым мелколесьем и тополями, крапивой и мхом. Низко свисающие ветви, упавшие деревья тормозят движение Александра. Ее не тормозит ничто. Она перепрыгивает через поваленные стволы или пролезает под ними, петляет и визжит. Она умудряется даже схватывать мох и пригоршню листьев и швырять в него.

Его терпение иссякает.

– Берегись! – кричит он и обходит ее сбоку.

Не обращая внимания на кусты, Александр перепрыгивает через три поваленных дерева и появляется перед ней, держа в руке пистолет и тяжело дыша. Он покрыт раскисшей мукой. Татьяна с визгом поворачивается, чтобы убежать, но Александр хватает ее и опрокидывает на мшистую землю.

– Куда ты собралась? – Он задыхается и прижимает ее к земле, когда она пытается высвободиться. – Что ты затеяла и не слишком ли ты умна? Куда собираешься бежать?

Он трется измазанной в муке щекой о ее чистое лицо.

– Перестань! – задыхается она. – Ты испачкаешь меня.

– Я не только испачкаю тебя.

Она отчаянно сопротивляется. Нащупав его ребра, она щекочет его, но без большого успеха. Он хватает ее за руки и заводит ей за голову.

– Ты, швыряющаяся мукой нацистка, даже не представляешь, в какую неприятность влипла. О чем ты только думала? Долго ты это планировала?

– Пять секунд. – Она смеется, по-прежнему пытаясь вывернуться. – Ты такой доверчивый.

Он удерживает ее руки у нее за головой. Сжимая ее запястья одной рукой, Александр задирает ей рубашку, обнажая живот, ребра и груди.

– Перестанешь сопротивляться? – говорит он. – Сдаешься?

– Никогда! – кричит она. – Лучше умереть стоя…

Александр прижимается небритым лицом к ее ребрам и щекочет ее. Татьяна сдавленно смеется.

– Перестань! – просит она. – Перестань меня мучить. Посади меня в поцелуйную тюрьму.

– Для таких, как ты, поцелуйная тюрьма – слишком хорошее место. Ты заслуживаешь более строгого наказания. Сдаешься? – снова спрашивает он.

– Никогда!

Он снова щекочет ее губами и щетиной. Александр знает, что надо быть осторожным. Однажды он щекотал ее так долго, что она потеряла сознание. Сейчас она безудержно смеется, молотя ногами в воздухе. Он прижимает ее ноги своими, продолжая удерживать ее руки у нее за головой и щекоча ее бок языком.

– Ты… сдаешься? – тяжело дыша, снова спрашивает он.

– Ни за что! – взвизгивает она.

Александр слегка приподнимается, захватывает ртом ее сосок и не выпускает его, пока не слышит, что тон и высота звука ее визга меняются.

На миг он останавливается:

– Хочу снова спросить тебя. Сдаешься?

Она стонет.

– Нет. – (Пауза.) – Лучше убей меня, солдат… – (Пауза.) – Всеми видами оружия.

Держа ее руки у нее за головой, Александр занимается с ней любовью на поросшей мхом земле, не желая останавливаться, не желая быть более нежным, пока она не сдастся. Он продолжает, когда подступает ее первая сокрушительная волна, и, задыхаясь, произносит:

– Что скажешь теперь, пленница?

Татьяна отвечает едва слышным шепотом:

– Прошу, повелитель мой, я хочу еще.

Перестав смеяться, он выполняет ее просьбу.

– Сдаешься?

Ее почти не слышно.

– Пожалуйста, я хочу еще…

И она получает желаемое.

– Отпусти мои руки, муж мой, – шепчет Татьяна прямо ему в рот. – Я хочу прикоснуться к тебе.

– Сдаешься?

– Да, сдаюсь. Сдаюсь.

Он отпускает ее руки, и она дотрагивается до него.

После всего, что было, ее лицо, грудь и живот тоже покрыты мукой. Мука, и мох, и Александр.

– Пошли, вставай, – шепчет он.

– Не могу, – тоже шепотом говорит она. – Я не могу двигаться.

Он несет ее к Каме, где они охлаждаются и смывают с себя пот, плавая вместе с рыбами в неглубокой заводи с каменистым дном под пологом деревьев.

– Сколько существует способов убить тебя? – бормочет Александр, приподнимая ее и целуя.

– Только один, – отвечает Татьяна, прижимаясь к его влажной шее теплым мокрым лицом.

В холодном польском лесу отсиживались в кустах Александр, Паша, Успенский и Демко, единственный из оставшихся ефрейторов, окруженные врагом, без боеприпасов, грязные, окровавленные и промокшие.

Сидя рядом, Александр с Пашей ждали вдохновения или смерти.

Немцы облили керосином и подожгли лес перед ними, и слева от них, и справа от них.

– Александр…

– Паша, я знаю.

Они сидели, прислонившись спиной к толстым дубам, в нескольких метрах друг от друга. Александр чувствовал жар от огня.

– Мы в ловушке.

– Да.

– У нас не осталось пуль.

– Да, – согласился Александр, вырезая что-то из дерева.

– Это конец, да? Выхода нет.

– Ты считаешь, что нет, а он есть. Мы просто еще не придумали.

– Пока будем придумывать, умрем, – сказал Паша.

– Тогда надо думать быстрее.

Александр взглянул на Пашу. Так или иначе, ему надо вызволить брата Татьяны из этих лесов. Так или иначе, он должен спасти его для нее, хотя в иные мрачные моменты Александр опасался, что Пашу спасти невозможно.

– Мы не можем сдаться в плен.

– Не можем?

– Нет. Как, по-твоему, немцы обойдутся с нами? Мы недавно убили сотни их солдат. Думаешь, они проявят снисходительность?

– Это война, и они поймут. И говори тише, Паша.

Александр не хотел, чтобы их услышал Успенский, а Успенский всегда все слышал.

Паша заговорил тише:

– И ты отлично знаешь, что я не могу вернуться назад.

– Знаю.

Они замолчали. Александр, чтобы занять праздные руки, продолжал строгать копье из ветки. Паша чистил свой автомат и вдруг фыркнул.

– О чем ты думаешь, Паша?

– Ни о чем. Просто о том, как нелепо было бы окончить дни здесь.

– Почему нелепо?

– Мой отец приезжал сюда, давным-давно. В мирное время. Приезжал по делу. В Польшу! Мы были поражены. По сути, в эти края. Привез нам экзотические подарки. Я носил подаренный отцом галстук, пока тот не истрепался. Даша считала, что нет ничего вкуснее польского шоколада, а Таня носила привезенное ей платье даже со сломанной рукой.

Александр перестал строгать.

– Какое платье?

– Да не помню. Белое платье. Таня была для него слишком худенькая и молодая, и рука у нее была в гипсе, но она все равно его носила, страшно довольная.

– На этом платье… – голос Александра осекся, – были цветы?

– Да. Красные розы.

Александр испустил стон:

– Где твой отец купил это платье?

– По-моему, в торговом городке Святокрест. Да, Таня называла его платьем из Святокреста. Надевала каждое воскресенье.

Александр закрыл глаза и опустил руки. Он услышал Пашин голос:

– Что, по-твоему, сделала бы моя сестра?

Александр прищурился, пытаясь прогнать из памяти образ Татьяны, сидящей на скамье в этом платье с мороженым в руках, идущей босиком в развевающемся платье по Марсову полю, на ступенях церкви в Молотове в его объятиях, в этом платье, когда они поженились.

– Она вернулась бы? – спросил Паша.

– Нет. Не вернулась бы.

Сердце сжалось у него в груди. Как бы ей этого ни хотелось. Как бы он этого ни хотел.

Взяв автомат, Александр подошел к Паше и, пока Успенский, встав с пенька, шел к ним, прошептал:

– Паша, твоя беременная сестра самостоятельно выбралась из чертовой России! У нее было оружие, но она ни за что не стала бы стрелять. Никого не убив, не сделав ни единого выстрела, с ребенком в животе, она сама нашла выход из болот в Хельсинки. Если она добралась до Финляндии, то я верю, что она добралась и дальше. Я должен в это верить. Я нашел тебя. Думаю, это было неспроста. Теперь нас четверо здоровых мужиков, восемь, если считать немцев. И они наши заложники. У нас есть ножи, есть штыки, есть спички, и в отличие от Тани мы воспользуемся этим оружием. Не надо сидеть тут, ожидая конца. Давайте попробуем быть сильнее Татьяны. Это будет нелегко, но надо попробовать. Согласен? – Александр стоял, прислонясь спиной к дубу, лицо и волосы были покрыты грязью; он перекрестился и поцеловал каску. – Нам надо пройти через горящий лес на другую сторону, Паша. Ближе к немцам. Надо, вот и все.

– Это очень хреновый план, но ладно.

Оставшихся военнопленных и Успенского пришлось убеждать дольше.

– Что ты беспокоишься? – спросил Александр у Успенского. – У тебя половина дыхательного объема легких. В дыму и пламени это тебе в плюс.

– Я не буду вдыхать дым, я сгорю дотла, – ответил Успенский.

Наконец все собрались с духом на пороге кузнечного горна. Александр велел всем покрыть голову.

Перекинув через плечо автомат, Паша спросил:

– Ты готов?

– Готов, – ответил Александр. – Будь осторожен, Паша. Прикрой рот.

– Я не могу бежать с прикрытым ртом. Все будет нормально. Вспомни: долбаные фрицы взорвали мой поезд. Я бывал раньше в огне. Пошли. Буду дышать в фуражку. Обещай, что не покинешь меня в беде.

– Никогда, – сказал Александр, вскинув на плечо пустой миномет и закрыв рот мокрым окровавленным полотенцем.

Они побежали через пламя.

Александр дышал через мокрое полотенце, обвязанное вокруг головы. Успенский как можно дольше задерживал дыхание, дыша через воротник промокшей шинели. Но Паша пробивался через лес без защиты. Смело, подумал Александр. Смело и глупо. Им как-то удалось пробежать сквозь пламя. В данном случае мокрая одежда была им на руку, она не загоралась. А волосы у мужчин были сбриты. Одному из военнопленных не повезло: на него упала ветвь, и он потерял сознание. Его товарищ взвалил его на спину и пошел вперед.

Когда они вышли из огня, Александр взглянул на Пашу и понял, что тот повел себя глупо. Паша был бледен. Он еле ковылял, а потом остановился. Вокруг все было в дыму.

Александр тоже остановился.

– Что случилось? – спросил он, отняв полотенце ото рта и немедленно начав задыхаться и кашлять.

– Не знаю, – прохрипел Паша, держась за горло.

– Открой рот.

Паша открыл, а потом упал как подкошенный, закашлявшись, как человек, подавившийся едой. Казалось, он задыхается.

Александр закрыл рот и нос Паши своим полотенцем. Это не помогло, а сам Александр начал задыхаться. Открытый огонь был лучше гнетущего дыма во вражеском лесу. Успенский тянул Александра за руку. Остальные немцы ушли вперед под прицелом автомата Демко, последнего оставшегося в живых солдата. Они ушли уже на десятки метров вперед, но Александр не мог оставить Пашу. Не мог идти вперед, не мог идти назад.

Необходимо было что-то предпринять. Паша задыхался, хрипел, пытаясь продышаться. Александр схватил Пашу, перекинул его через плечо, закрыл себе рот полотенцем и побежал. Успенский побежал за ним.

Сколько времени потерял Александр, пока нес Пашу? Тридцать секунд? Одну минуту? Судя по тому, что Паша не мог вдохнуть, слишком долго. Скоро будет поздно. Когда дым немного рассеялся, Александр позвал Успенского.

– Где медик? – спросил Александр.

– Медик мертв. Помнишь? Мы взяли его каску.

Александр с трудом вспомнил.

– А у него был ассистент?

– Ассистент умер неделю назад.

Александр осторожно опустил Пашу на землю и сел рядом. Успенский глянул на них:

– Что с ним такое?

– Не знаю. Его не ранило, и он ничего не проглотил.

На всякий случай Александр распрямил шею Паши, чтобы она была на одной линии с телом, а потом засунул пальцы Паше в рот, проверяя, нет ли там каких-то предметов. Их не было, но глубже у пищевода он попытался нащупать трахею, но не нашел отверстия. Глотка была на ощупь мягкой и распухшей. Александр быстро опустился на колени рядом с Пашей, зажал ему нос и сделал несколько коротких выдохов Паше в горло. Ничего. Тогда он стал выдыхать медленно. Снова без результата. Он опять стал ощупывать вход в трахею. Отверстия не было. Александр испугался.

– Что происходит, черт возьми?! – пробормотал он. – Что с ним случилось?

– Я видел такое раньше, – сказал Успенский. – Тогда, в Синявино. Видел, как несколько человек погибли от удушья. Глотка отекает и совершенно блокируется. К тому времени как отек спадает, человек уже мертв. – Он уткнулся носом в свою намокшую шинель. – Он готов. Он не дышит. Ты ничем не сможешь ему помочь.

Александр мог поклясться, что в голосе Успенского прозвучало удовлетворение. Но у Александра не было времени реагировать на это. Он уложил Пашу на землю, подсунув ему под шею свернутое окровавленное полотенце и слегка откинув ему голову назад. Порывшись в вещмешке, Александр нашел свою авторучку. Слава богу, она была сломана! По какой-то причине чернила не вытекли. Благодаря Бога за советское производство, он разобрал ручку, отложил в сторону пустой цилиндр, а потом достал нож.

– Что ты собираешься делать, капитан? – спросил Успенский, указывая на нож в руке Александра. – Резать ему горло?

– Да, – ответил Александр. – А теперь заткнись и не отвлекай меня!

Успенский опустился на колени:

– Я пошутил.

– Свети фонариком ему на горло в одно место. Это твое задание. Держи также эту пластмассовую трубочку и эту бечевку. Когда я скажу, дай мне трубочку. Понятно?

Они приготовились. Александр глубоко вдохнул. Он понимал, что у него нет времени. Он посмотрел на свои пальцы. Пальцы не дрожали.

Проводя сверху вниз по горлу Паши, Александр нащупал его кадык, опустился чуть ниже и нащупал кожу над полостью трахеи. Александр знал, что просвет трахеи под кадыком у Паши защищен только кожей. Действуя очень осторожно, он сможет сделать маленький разрез и вставить трубку в горло Паши, чтобы тот смог дышать. Но только маленький разрез. Он никогда раньше этого не делал. Его руки не были приспособлены для тонкой работы, не как Танины.

– Вот так, – прошептал он, задержал дыхание и опустил нож на горло Паши; судя по колеблющемуся лучу фонарика, руки Успенского дрожали. – Лейтенант, твою же мать, держи ровнее!

Успенский старался.

– Ты делал это раньше, капитан?

– Нет. Правда, видел, как делают.

– Успешно?

– Не особо, – ответил Александр.

Он дважды видел, как это делают врачи. Оба солдата не выжили. Одному сделали слишком глубокий разрез, и хрупкая трахея была повреждена тяжелым ножом. Другой солдат так и не открыл глаза.

Очень медленно Александр надрезал два сантиметра Пашиной кожи. Кожа сопротивлялась ножу. Потом пошла кровь, и стало трудно видеть, какой глубины разрез. Не помешал бы скальпель, но у Александра при себе был лишь армейский нож, которым он брился и убивал. Он чуть углубил разрез, потом зажал нож между зубами и раздвинул кожу пальцами, обнажив часть хряща с каждой стороны мембраны. Не смыкая кожу, Александр сделал маленький надрез в мембране под кадыком, и неожиданно из глотки Паши раздался сосущий звук, когда воздух снаружи стал засасываться внутрь. Александр все так же раздвигал кожу пальцами, что позволяло легким наполняться воздухом и выходить наружу через отверстие в горле. Это было не так эффективно, как использование верхних дыхательных путей – носа и рта, – но помогало.

– Авторучка, лейтенант.

Успенский протянул ему ручку.

Александр вставил короткий пластиковый цилиндр в отверстие наполовину, стараясь не повредить заднюю стенку трахеи, и с облегчением выдохнул.

– У нас все получилось, Паша, – сказал он. – Успенский, бечевку!

Он привязал конец цилиндра к бечевке, которой обмотал шею Паши, чтобы ручка держалась и не соскальзывала.

– Через какое время отек спадет? – спросил Александр.

– Откуда я знаю? – отозвался Успенский. – Все люди с отеком гортани, которых я видел, умирали до того, как спадал отек. Так что я не знаю.

Паша лежал на коленях у Александра, неровно и восторженно дыша через грязную пластиковую трубку, пока Александр глядел на его мужественное, покрытое грязью лицо, думая о том, что вся война свелась к ожиданию смерти, а в это время через пустой цилиндр сломанной советской авторучки к Паше возвращалась жизнь.

В какой-то миг перед ним вставал Гриньков, потом Маразов, потом Веренков без очков. В следующую минуту он видел Теликова, Еременко, Дашу. Сам Александр в какое-то мгновение был жив, а в следующее – лежал на льду Ладоги, истекая кровью, и его обледеневшая одежда тянула его на дно. Минуту спустя он живой лежал лицом вниз на льду в окровавленном белом маскировочном халате. Каска слетела с головы.

И еще Александр знал, что он любим. Один глубокий вдох, одно мучительное мгновение – так он был любим.

– Паша, ты меня слышишь? – спросил Александр. – Моргни, если слышишь.

Паша моргнул.

Сжимая губы, прерывисто дыша, Александр вспоминал стихотворение «Фантазия опустившегося джентльмена холодной, горькой ночью»:

Изящество скрипок звучащих манило меня

И молнии пяток сверкающих над мостовой…

Теперь знаю я, Что тепло поэтично весьма.

Уменьши, Господь,

В дырочках звезд одеяло небес,

Чтоб мог под него, удобно свернувшись, залезть[5].

Глава 26

Нью-Йорк, октябрь 1944 года

Эдвард Ладлоу вошел в двойные двери госпиталя на острове Эллис и вытащил Татьяну за руку в коридор.

– Татьяна, это правда – то, что я видел?

– Не знаю. Что ты видел? – (Ладлоу был бледен от волнения.) – Что?

– Это правда? Я видел списки медсестер Красного Креста, отправляемых в Европу, и в них было имя Джейн Баррингтон. Скажи, что это другая Джейн Баррингтон, просто совпадение. – (Татьяна молчала.) – Нет. Прошу тебя. Нет.

– Эдвард…

Он взял ее за руки:

– Ты говорила с кем-нибудь об этом?

– Нет, конечно нет.

– О чем ты думаешь? Американцы сейчас в Европе. На Гитлера напирают по двум фронтам. Война скоро закончится. Нет причин ехать.

– Лагеря военнопленных отчаянно нуждаются в лекарствах, продуктах, посылках и уходе персонала.

– Татьяна, их обеспечивают уходом. Другие медсестры.

– Если им хватает персонала, то почему армия просит прислать волонтеров из Красного Креста?

– Да, других волонтеров. Не тебя. – Она не ответила, и Эдвард взволнованным голосом продолжил: – Господи, Татьяна, что ты собираешься делать с Энтони?

– Я хотела оставить его с двоюродной бабушкой в Массачусетсе, но, думаю, она не справится с маленьким мальчиком. – Татьяна увидела недоуменное выражение в глазах Эдварда и отняла свои руки. – Эстер сказала, что я смогу оставить его с ней. Она говорит, ее экономка Роза поможет присматривать за ребенком, но я считаю, это не очень хорошая идея.

– Ты так считаешь?

Татьяна не отреагировала на сарказм в его голосе и просто сказала:

– Я подумала, что оставлю его с Изабеллой…

– С Изабеллой? Совершенно чужим человеком?

– Не совершенно чужим. Она предложила…

– Таня, она не знает того, что знаю я. Она не знает того, что знаешь ты. Но я знаю кое-что, чего не знаешь даже ты. Скажи правду, ты едешь, чтобы попытаться найти своего мужа?

Татьяна не ответила.

– Ох, Татьяна! – покачав головой, вздохнул Эдвард. – Ох, Татьяна! Ты говорила мне, что он погиб.

– Эдвард, что тебя беспокоит?

Он вытер лоб, в смущении и беспокойстве немного отступив от нее.

– Таня, – начал он тихим дрожащим голосом, – этой осенью Генрих Гиммлер взял под контроль немецкие лагеря военнопленных. Первое, что он сделал, – запретил передавать посылки или письма американским военнопленным или инспектировать лагеря Красным Крестом. Гиммлер заверил нас, что с союзниками, за исключением Советов, обходятся справедливо. В данное время Красный Крест не имеет разрешения осматривать немецкие лагеря для военнопленных. Что говорит только об отчаянии немцев. Они понимают: война скоро будет проиграна, а потому не заботятся больше о судьбе своих пленных. Они заботились о них в прошлом и позапрошлом годах, но не сейчас. Я уверен, что запрет на Красный Крест будет снят, но даже в этом случае сколько, по-твоему, там лагерей – два? Знаешь сколько? Сотни! И еще десятки итальянских, французских, английских, американских лагерей. Сколько там пленных, по-твоему? Сотни тысяч по самым скромным подсчетам.

– Гиммлер передумает. Они делали это до сорок третьего года, но потом быстро изменили свою тактику, когда поняли, что их военнопленным тоже грозит плохое обращение.

– Да, раньше, когда они считали, что выиграют войну! Со времени высадки в Нормандии они знают, что их дни сочтены. Они больше не заботятся о своих военнопленных. Знаешь, откуда мне это известно? Потому что начиная с сорок третьего они не просили Красный Крест инспектировать американские лагеря для военнопленных здесь, в Соединенных Штатах.

– Зачем им это? Они знают, что американцы хорошо обращаются с немецкими военнопленными.

– Нет, это потому, что они знают: война проиграна.

– Гиммлер передумает, – упрямо повторила Татьяна. – Красный Крест будет инспектировать эти лагеря.

– Сотни тысяч военнопленных в сотнях лагерей. Если быть по неделе в каждом лагере, это две тысячи недель, не считая времени для перемещения между ними. Четыре года. О чем ты только думаешь? – (Татьяна не ответила. Она не загадывала так далеко вперед.) – Татьяна, пожалуйста, не уезжай!

Казалось, Эдвард принимает все близко к сердцу. Она не знала, что сказать.

– Татьяна, а как же твой сын?

– О нем позаботится Изабелла.

– Всю жизнь? Будет ли она заботиться о нем, когда его мать найдут умершей от болезни или боевых ран?

– Эдвард, я еду в Европу не умирать.

– Да? От тебя это может не зависеть. Германия вот-вот станет фронтом. Польша в руках Советов. Что, если Советы разыскивают тебя? Что, если ты поедешь в Польшу и тебя обнаружат советские власти? Джейн Баррингтон, Татьяна Метанова, что, по-твоему, они с тобой сделают? Если ты отправишься в Германию, Польшу, Югославию, Чехословакию, Венгрию, то там погибнешь. Так или иначе, ты сюда не вернешься.

Это неправда, хотелось ей сказать. Но она знала, что Советы ее разыскивают и что риски огромные. А Александр? Вероятность найти его была ничтожной. Она понимала, что ее план никуда не годится.

У Александра в свое время была Луга – место, куда можно поехать. Ему было известно место ее эвакуации – Лазарево, недалеко от Молотова, где можно укрыться. У нее было его свидетельство о смерти. Зажав эту бумажку в руках, она собиралась в поисках его объехать все лагеря для военнопленных, а если его там нет, она каким-то образом вернется в Ленинград и найдет полковника Степанова и спросит у него про Александра, а если он не знает, она спросит у генералов Ворошилова и Мехлиса. Если понадобится, она поедет в Москву и спросит у самого Сталина.

– Таня, прошу, не надо ехать, – повторил Эдвард.

Она прищурилась:

– Что такое Орбели?

– Орбели? Ты уже меня спрашивала. Откуда мне знать? Не знаю. Какое отношение имеет ко всему этому Орбели?

– В последний раз, когда я видела его, он сказал: «Помни Орбели». Может, Орбели – какое-то место в Европе, где я должна с ним встретиться.

– Прежде чем оставить своего ребенка и поехать на фронт, не следует ли выяснить, что такое Орбели?

– Я пыталась, – сказала она. – И не смогла выяснить. Никто не знает.

– Ох, Таня! Скорее всего, это ничего не значит.

Беспокойство Эдварда передалось Татьяне. Как найти этому оправдание?

– С моим сыном все будет хорошо, – слабым голосом произнесла она.

– Без отца, без матери?

– Изабелла – чудесная женщина.

– Изабелла – чужая женщина шестидесяти лет! Изабелла не мать ему. Когда она умрет, что, по-твоему, случится с Энтони?

– О нем позаботится Викки.

Эдвард невесело рассмеялся:

– Викки не может толком завязать бант на блузке. Викки не может прийти вовремя, не умеет определять время по часам. Викки не интересен твой сын, или даже ты, или ее дед и бабка, ей интересна только она сама. Молю Бога, чтобы у нее не было собственных детей. Викки и сейчас не помогает тебе с Энтони. Что заставляет тебя думать, что она будет заботиться о нем, когда исчезнет ее единственная эмоциональная связь с ним – ты? На сколько, по-твоему, ее хватит? – Эдвард глубоко вздохнул. – А ты знаешь, куда его отправят, когда он осиротеет? В приют для мальчиков. Может, перед тем, как отправиться в Европу на погибель, тебе следует посетить одно из этих мест, где может оказаться твой пятнадцатимесячный сын. – (Татьяна побледнела.) – Ты не обдумала это до конца. Я знаю. Ведь если бы обдумала, то не стала бы так делать. Знаешь, откуда я это знаю?

– Откуда? – тихо спросила она.

– Я знаю, поскольку видел, что ты делаешь для людей, входящих через золотую дверь, – беря ее за руки, сказал Эдвард. – Я знаю, поскольку ты, Татьяна, всегда поступаешь правильно. – (Она не ответила.) – Он уже потерял отца. Не допусти, чтобы твой сын потерял и мать. Ты единственное существо, которое есть у него на свете, которое привязывает его к себе, к прошлому и к его судьбе. Потеряв тебя, он всю оставшуюся жизнь будет как кораблик, унесенный океаном. Вот что ты с ним сделаешь. Такое ты ему оставишь наследство.

Татьяна молчала. Ей вдруг стало нестерпимо холодно. Эдвард сжал ее руки:

– Таня, не ради Викки, не ради меня, не ради ветеранов с верхнего этажа или иммигрантов с Эллиса, но ради твоего сына – не уезжай!

Татьяна не знала, что делать. Но семена сомнения быстро прорастали. Она позвонила Сэму Гулотте, который сказал ей, что ничего не слышал об Александре, и подтвердил информацию о жуткой ситуации в немецких лагерях для военнопленных и о концлагерях и судьбах советских заключенных. Чем больше Татьяна думала об этом, тем более безумным казался ей собственный план и тем бо́льшую вину она чувствовала по отношению к своему ребенку.

Она спрашивала про Орбели всех, кого могла. Она спрашивала всех немецких солдат, итальянских солдат, медсестер, беженцев. Потом Татьяна поехала в Нью-Йоркскую публичную библиотеку, но даже там в научных книгах, микрофильмах, журналах, периодических изданиях, атласах, картах, ссылочных индексах она не нашла упоминания об Орбели.

Сам факт неясности заставлял ее думать об этом все меньше. Бессмысленность этого слова умаляла его в ее глазах, вместо того чтобы усиливать. Это не было названием леса, или деревни, или крепости, или именем генерала. Все больше и больше это слово казалось ей ничего не значащей ремаркой, не имеющей отношения к самому Александру, а чем-то вроде упомянутой вскользь шутки, которая тут же забывалась на фоне более важных вещей. Это было не посланием, а ремаркой в сторону. А потом Александр оказался в озере, и все должно было забыться. Это слово забылось, потому что происшедшее после было неизмеримо важнее.

Но медаль, медаль? Медаль Героя Советского Союза? Как она оказалась в ее рюкзаке?

Однако в конечном итоге Татьяна нашла объяснение и этому. Когда доктор Сайерз впервые рассказал ей об Александре, возможно, он забыл сказать, что снял медаль с гимнастерки умирающего человека, а потом более важные события заслонили все. Наверное, он собирался сказать ей, что положил медаль в потайной кармашек ее рюкзака, чтобы она не сразу нашла ее, а в последний момент забыл сделать это.

Она не поехала в Европу.

Глава 27

Польша, ноябрь 1944 года

Александр спал сидя, прислонившись спиной к дереву и держа голову Паши на коленях. На рассвете отек горла у Паши уменьшился. Он закрыл пальцем отверстие пластиковой трубки и сделал несколько судорожных вдохов через рот. Александр, подбадривая его, с помощью пластыря частично заклеил отверстие трубки, однако отказался вынуть трубку, беспокоясь, что, если она опять понадобится Паше, он не сможет повторить операцию. Паша закрыл указательным пальцем отверстие трубки и прохрипел:

– Заклей ее, я не могу разговаривать, когда она открыта.

Александр заклеил конец и несколько минут смотрел, как Паша, разбрызгивая слюну, пытается глубоко дышать.

– Александр, послушай, – еле слышно прошептал он. – У меня есть идея. Отнеси меня на спине с этой ничейной земли на линию обороны. На мне все еще немецкая форма, так?

– Да.

– Ты спасешься с помощью моей немецкой формы. Если хочешь спасти его… – он указал на Успенского, тяжело дыша, – пусть понесет одного из раненых немцев. У нас они остались или все мертвы?

– По-моему, у нас есть один с сотрясением мозга.

– Отлично. – Вдох. – Сдайтесь в плен, неся на себе их раненых. Это спасет вашу жизнь.

– Другие трое могут идти.

– Хорошо. Но держи все под контролем, не разрешай пленным говорить за тебя. Когда доберешься до линии обороны, скажи: «Schießen Sie nicht» – «Не стреляйте».

– Это все, что я должен сказать? – спросил Александр. – Почему мы не сказали этого в сорок первом? Или даже в тридцать девятом, уж если на то пошло?

Он улыбнулся. Паша тяжело дышал.

– Что вы двое там замышляете? – прислушиваясь, спросил Успенский. – Не собираетесь сдаваться в плен? – (Александр не ответил.) – Капитан, ты же знаешь, что нам нельзя сдаваться.

– И отступать тоже нельзя.

– Мы не отступаем. Мы остаемся на месте. Будем ждать подкрепления.

Паша и Александр переглянулись.

– Мы сдаемся в плен, Успенский. У меня раненый боец. Ему требуется немедленная помощь.

– Ну, я на это не пойду. Нас убьют, – заявил Успенский. – И потом наша армия откажется от нас.

– Кто сказал, что мы вернемся к нашей армии? – поднявшись с помощью Александра, спросил Паша.

– Ну, ты, хорош болтать! Конечно, тебе, ходячему мертвецу, нечего терять и некуда идти, но у остальных дома остались родные.

– У меня нет родных, – сказал Александр. – Но Успенский прав.

Успенский с удовлетворением улыбнулся Паше.

– Оставайся здесь, Николай! – велел Александр. – Дождись Красную армию.

Улыбка слетела с лица Успенского.

– Капитан! У тебя же есть родные. По-моему, ты сказал, у тебя есть жена? А у него… – он насмешливо кивнул на Пашу, – есть сестра? – (Александр и Паша промолчали.) – Почему вы не побеспокоитесь о ней? Из-за вашей сдачи в плен ее сошлют на остров Большевик под Архангельском.

С острова Большевик никто не возвращался.

Игнорируя Успенского, Паша глянул на Александра:

– Готов?

Александр кивнул, сделав знак четырем немецким пленникам. Один из них был в бреду. У другого была поверхностная, но очень кровавая и заметная рана головы.

Успенский с трудом переводил дух. Он хрипел, как Паша:

– И этим все кончится? Ты, капитан Белов, проехал на танке полторы тысячи километров, ты прорывался через дивизии и полки, через минные поля и лагеря смерти, форсировал реки и холмы – и все для того, чтобы сдаться в плен немцам? – Он был так взволнован, что с трудом дышал.

– Да, – дрожащим голосом ответил Александр. – Именно поэтому. С меня довольно. А теперь ты либо идешь с нами, либо остаешься здесь.

– Я остаюсь здесь, – сказал Успенский.

Александр козырнул ему.

– Это все он! – выпалил Успенский. – До него ты был честным человеком. Ты нашел его, и, когда он продал душу дьяволу и выжил, ты решил: а почему бы и мне не сделать то же самое?

Александр наблюдал за Успенским:

– Почему ты принимаешь это так близко к сердцу, лейтенант? Какое это имеет к тебе отношение?

– По какой-то причине, – вмешался Паша, – имеет.

– Да пошел ты! Никто тебя не спрашивает. Дыши через свою ручку и заткнись на хрен! Если бы не он, ты бы уже гнил в земле, твою мать!

– Успенский, ты забываешься! – крикнул Александр. – Командир Метанов выше тебя по званию.

– Мне плевать на его звание! Не признаю его сатанинского звания! – огрызнулся Успенский. – Уходи, капитан, чего ты ждешь? Иди! Брось своих живых людей!

– Он не бросит меня, – робко произнес ефрейтор Демко. – Я иду с ним.

Успенский вытаращил глаза:

– Я единственный, кто остается?

– Похоже на то, – с улыбкой сказал Паша.

Успенский бросился к нему, но Александр вовремя встал между ними. Паша, храбрый, но глупый, не смог бы одолеть даже Успенского с его одним легким. Все силы Паши уходили на дыхание.

– Что с вами двоими такое? – отодвинув Пашу, спросил Александр. – Паша…

– Я не доверяю ему, Александр. Совершенно не доверяю.

– Ладно, хорош болтать! – выпалил Успенский.

– Как только увидел его, – продолжил Паша, – у меня возникло какое-то предубеждение. – Замолчав, он тяжело задышал.

Александр отвел Пашу в сторону и прошептал:

– Он в порядке. Все это время он был рядом со мной. Как Боров с тобой.

– Рядом с тобой, – повторил Паша.

– Да. Давай просто заберем его и уйдем, пока не наделали шума, а то немцы снова пойдут в атаку.

Паша молчал. Александр наклонил голову Паши назад и поправил пластырь на его горле.

– Помолчи пока. Я все улажу. Надо доставить тебя к врачу, чтобы зашили рану. – Александр подошел к Успенскому. – Николай, можешь не уважать его звание, но в отношении моего звания у тебя нет выбора. Я не могу оставить тебя в этом лесу одного. Я могу расстрелять тебя. Но я приказываю тебе сложить оружие и сдаться в плен вместе со всеми остальными. – Он понизил голос. – Это для твоего же блага.

– О-о, просто классно, твою мать! – воскликнул Успенский. – Я пойду. Но скажу, что делаю это против воли.

– Ты всю войну делал все против воли. Назови хотя бы одну вещь, которую ты делал по собственному желанию. – (Успенский промолчал.) – Паша вот думает, что тебе негоже жить со свиньями, лейтенант.

– Но ты защищал меня, капитан.

– Точно. Ты был мне хорошим другом, Николай. Я не могу оставить тебя здесь. Пошли.

Мужчины сложили оружие.

Идя вслед за двумя здоровыми прихрамывающими немцами, Александр нес Пашу на спине. Успенский тащил немца с ранением головы, а Демко – пленного с сотрясением мозга. Они двигались цепью через лес, мимо поваленных деревьев и окопов, мимо блиндажей, сквозь заросли кустарника. Безоружный Александр медленно подошел к немецкой линии обороны, протянувшейся примерно на полкилометра. Он понимал, что, сколько бы он ни кричал: «Не стреляйте!» – его не послушают. Поэтому он отошел на километр в сторону.

Он был остановлен криками из леса:

– Halt! Bleiben Sie stehen. Kommen Sie nicht naheres![6]

Александр различил двоих часовых с автоматами. Он остановился и не подходил ближе, как им было велено.

– Schießen Sie nicht! Schießen Sie nicht! – прокричал он в ответ.

Паша прошептал ему на ухо:

– Скажи им, что у тебя с собой раненые немцы. Wir haben verwundetes Deutsch mit uns.

Александр повторял вслед за Пашей:

– Wir haben…

– Verwundetes…

– Verwundetes Deutsch mit uns.

Ответом была тишина со стороны немцев. Видимо, они совещались.

Александр поднял свое окровавленное, когда-то белое, полотенце:

– Wir übergeben! Мы сдаемся.

– Отлично! – произнес Паша. – Значит, тебя научили это говорить, только запретили это делать.

– Я научился в Польше, – сказал Александр, размахивая полотенцем. – Verwundetes Deutsch! – снова выкрикнул он. – Wir übergeben!

Немцы взяли четверых из них в плен. Они отвели Пашу и других немцев в медицинскую палатку, зашили Паше горло, дали ему антибиотики. Потом допросили Александра: зачем он взял в плен немцев, хотя это было против советской политики? Они также допросили немецких солдат, узнав от них, что Паша, о котором позаботились как о немце, на самом деле не немец. Они быстро забрали у Паши его немецкую форму, как и звание, облачили в одежду военнопленных и, когда ему стало лучше, отправили его, Александра и Успенского в лагерь Офлаг в Катовице в Польше, а ефрейтора Демко, как срочнослужащего, – в Шталаг.

Александр понимал: их пощадили только потому, что они пришли не с оружием, а с ранеными немцами. Немцы считали советских людей хуже животных, так как они оставляли своих солдат умирать на поле боя от ран. Александра, Успенского и Демко пощадили, поскольку они вели себя как человеческие существа.

Паша еще раньше рассказывал Александру, что у немцев есть два типа лагерей для военнопленных, и он оказался прав. Их лагерь был разделен на две части: одна – для пленных союзных войск, другая – для советских. В лагерях для союзников с пленными обращались согласно военным законам. В этих лагерях был вывешен текст Женевской конвенции 1929 года об обращении с пленными. В лагерях для советских пленных, отделенных от лагерей для союзников колючей проволокой, с пленными обращались согласно законам Сталина. Им не оказывалась медицинская помощь, а кормили их только хлебом с водой. Их допрашивали, избивали, мучили и в конечном итоге оставляли умирать. Самих советских пленных принуждали рыть могилы для павших товарищей.

Александру было наплевать, как с ним обращаются. Он был вблизи Германии, в нескольких километрах от Одера, и с ним был Паша. Он терпеливо ждал, когда в лагерь придут медсестры из Красного Креста, и был удивлен и разочарован тем, что они не пришли. Даже в лагере союзников болели и умирали солдаты, но и для французов и англичан Красного Креста не было. Никто не дал ему ясного ответа почему: ни майор, допрашивающий его, ни конвойные, дежурившие в его бараке. Паша сказал, должно было что-то произойти, заставившее немцев ввести запрет на доступ в их лагеря Красного Креста.

– Да, они проигрывают войну, – сказал Успенский. – Поэтому они менее охотно подчиняются правилам.

– Никто тебя не спрашивает! – огрызнулся Паша.

– Господи, опять вы сцепились! – воскликнул Александр.

– Лейтенант, – обратился Паша к Успенскому, – почему ты ни на минуту не можешь оставить нас в покое? Почему все время крутишься рядом?

– Метанов, тебе есть что скрывать? – поинтересовался Успенский. – Почему вдруг тебе приспичило быть одному?

Александр отошел от них. Они пошли следом. Вздохнув и смирившись с присутствием Успенского, Паша сказал:

– По-моему, надо попробовать убежать. Какой смысл здесь оставаться?

Александр фыркнул:

– Здесь нет прожекторов и нет сторожевых башен. Вряд ли это можно назвать побегом, командир. – Он указал на дыру шириной пять метров в заборе из колючей проволоки. – Это называется уход.

Он сам поначалу не хотел бежать, надеясь на появление Красного Креста. Но проходили недели, условия в лагере ухудшались, а Красного Креста не было видно, поэтому он решил, что у них нет выхода. К этому времени дыру в колючей проволоке успели залатать. Они нашли кусачки в сарае с инструментом, проделали новую дыру и убежали. Четыре часа спустя всех троих поймали двое охранников из лагеря, поехав за ними на «фольксвагене». После их возвращения комендант лагеря оберст-лейтенант Киплингер сказал:

– Вы совсем спятили. Куда вы собрались? Здесь некуда идти, кругом лагеря. На этот раз прощается, но больше этого не делайте.

Он угостил Александра сигаретой. Они закурили.

– Где Красный Крест, комендант?

– Почему вас волнует Красный Крест? Как будто они к вам придут. Никаких посылок для советских солдат, капитан.

– Я знаю. Просто хотел узнать, где они, вот и все.

– Новый декрет. Им запрещено инспектировать лагеря.

Александр содержал себя в чистоте, насколько это было возможно, тщательно брился и постарался стать полезным коменданту. Киплингер, вопреки правилам Женевской конвенции, пошел Александру навстречу, выдав ему пилу, гвозди и молоток и направив на строительство бараков для заключенных. Успенский помогал Александру, но ему было слишком тяжело работать с одним легким влажной зимой.

Паша вызвался работать на кухне, и ему удавалось красть еду для себя и Александра, а также для Успенского, хотя и неохотно.

Был конец ноября 1944 года. Наступил декабрь, лагеря переполнялись. Строительство бараков в холодную погоду замедлилось. Обычно в лагерях союзников и советских пленных содержалось до тысячи человек. Теперь же число заключенных возросло до десяти тысяч.

– Лейтенант Успенский, по-моему, нелепо, что здесь так много русских, несмотря на закон, запрещающий сдаваться в плен, – сказал Александр. – Не понимаю. Можешь это объяснить?

– Вероятно, они такие же предатели, как ты, капитан.

Людям не хватало еды и воды. Солдаты не мылись, что приводило к массовым болезням. Ограждения из колючей проволоки сняли, и лагеря стали одним целым. Немцы явно были не способны придумать, что делать с пятью тысячами советских военнопленных. Помимо советского контингента, были румыны, болгары, турки и поляки.

Но нигде не было евреев.

– Где все евреи? – спросил на ломаном английском один француз, и Александр сухо ответил по-русски, что все они в Майданеке, но француз и англичанин его не поняли. Успенский был поблизости, и Александр не хотел вызывать подозрений, говоря по-английски.

– Капитан, откуда ты знаешь, что в этом лагере нет евреев? – спросил Успенский, когда они возвращались к своему бараку.

– Помнишь, как по прибытии сюда нас мыли и обрабатывали от вшей? – поинтересовался Александр.

– Да. Они не хотят допрашивать грязных, они делают это в обязательном порядке.

– Действительно, лейтенант. К тому же они, пока мы голые, в обязательном порядке проверяют, не евреи ли мы. Будь ты евреем, гарантирую, тебя бы здесь не было.

Между тем поползли слухи о крупных американских потерях в кровопролитных и жестоких битвах в Хюртгенском лесу вблизи Арденн в Бельгии, и о капитуляции как будто забыли.

Каждое утро Александр работал, ремонтировал, строил, надзирал за другими пленными, а ближе к вечеру чинил лагерный забор из колючей проволоки по периметру лагеря или окна в разрушенных бараках или чистил незаряженное оружие, чтобы занять чем-то руки. За это его кормили немного лучше. Но этого было недостаточно. Паша напомнил Александру о своем опыте в лагере военнопленных в Минске, где немцы, не зная, что делать с этими русскими, просто давали им умереть.

– Ну не могут же они дать умереть всем военнопленным союзников.

– Не могут, думаешь? Разве в наших силах привлечь их к ответственности? Я говорю, надо снова попытаться убежать. Ты все время чинишь этот долбаный забор. А он все время падает.

– Да, но теперь они приставили ко мне часового.

– Давай убьем его и сбежим.

– Завтра католическое Рождество. Может, не стоит убивать его на Рождество?

– С каких это пор ты стал таким религиозным? – спросил Паша.

– О-о, капитан и Бог – давние знакомцы, – сказал Успенский, и они оба посмеялись над Александром, что понравилось ему больше, чем их вечная вражда.

На Рождество военнопленным дали дополнительного угля для обогрева бараков. Им дали также немного водки. В их бараке было двадцать офицеров. Они пили, играли в карты и шахматы, а потом горланили русские песни «Стенька Разин» и «Катюша». К утру они заснули хмельным сном.

На следующий день часовой заболел, и им не пришлось убивать его. Ему было так плохо, что уснул на посту. И они убежали снова, но зимой сложно было куда-нибудь добраться. Ходили только военные поезда. Они сели в один такой поезд, и на ближайшей остановке их арестовал полицейский, посчитавший, что украденная военная форма снята с чужого плеча. Ко времени их возвращения в Катовице часовой умер от плеврита. Его не успели расстрелять за нарушение долга. Всех троих опять отвели к коменданту Киплингеру.

– Капитан Белов, как видите, я совсем не строго управляю лагерем. Мне наплевать, что вы делаете. Хотите работать, я даю вам работу. Хотите больше еды, я даю вам, если она есть. Я позволяю вам перемещаться по всему лагерю, я не слежу за вами, пока вы остаетесь в границах лагеря. Полагаю, это справедливо. Очевидно, вы другого мнения, и под вашим началом эти два дурака идут за вами, как бараны. Ну, с меня довольно, перевожу вас отсюда. В прошлый раз я сказал: «Попробуйте еще раз – и вас здесь не будет». А вы мне не поверили. Мне не нужны лишние проблемы. Знаете, что нас расстреливают, если мы теряем вверенных нам военнопленных?

– Куда нас отправят?

– В место, откуда невозможно убежать, – с удовлетворением произнес Киплингер. – В замок Кольдиц.

Глава 28

Нью-Йорк, январь 1945 года

В первый день Нового года Татьяна переправилась с Энтони через залив, чтобы прогуляться по городу, встретиться с Викки в Центральном парке и покататься на коньках. Они доехали на автобусе до угла Пятьдесят девятой улицы и Шестой авеню. Татьяна отправила Энтони с Викки в парк, объяснив, что ей нужно ненадолго отлучиться.

Она подошла к телефонной будке у отеля «Плаза». Несколько мгновений она нащупывала у себя в кармане десятицентовики. Достав монеты, она пересчитала их, хотя и так знала, сколько их. Наконец она набрала номер.

– С Новым годом, Сэм, – проговорила она в телефон. – Неподходящее время?

– С Новым годом, Татьяна. Все нормально, я доделывал в офисе срочную работу. – (Она ждала затаив дыхание.) – У меня для вас ничего нет.

– Ничего?

– Да.

– С вами не связывались?..

– Нет.

– И на мой счет тоже?

– Нет. Вероятно, они заняты другими вещами, вроде того как лучше поделить Европу.

Она шумно выдохнула:

– Глупо, что я звоню, докучаю вам.

– Я не возражаю. Правда. Позвоните снова через месяц.

– Позвоню. Вы и в самом деле так добры ко мне. Спасибо.

Татьяна повесила трубку и постояла несколько секунд, прижавшись головой к холодному металлу телефона.

В конце концов Татьяна согласилась на поиски квартиры для них с Викки. Девушки переехали в новое жилье в январе 1945 года. Они нашли квартиру с фиксированной арендной платой на шестом этаже дома на Черч-стрит: три спальни, две ванные комнаты. Квартира находилась неподалеку от Бэттери-парк с его лужайками для игры в шары. Из окна своей комнаты Татьяна видела Нью-Йоркскую бухту и статую Свободы, а с пожарной лестницы был виден остров Эллис.

Квартира обходилась им в пятьдесят долларов в месяц, и хотя Викки сначала говорила, что не привыкла работать для оплаты аренды, вместо того чтобы покупать новую одежду, девушки были вполне счастливы на новом месте. Татьяна – потому что нашлось наконец место для всех ее новых книг и потому что у Энтони была своя комната, и у нее тоже. Но пока это было лишь на словах, поскольку Татьяна спала в комнате сына, положив одеяла и подушки на пол у кровати Энтони. Она сказала, что будет спать в своей спальне, когда перестанет кормить его грудью. Энтони исполнилось полтора года, и Татьяна перестала кормить его грудью, но продолжала спать на полу у кровати сына.

Хлеб. Мука, молоко, масло, соль, яйца, дрожжи. Полноценное питание. Хлеб.

Викки пыталась уяснить себе, почему каждый вечер в одиннадцать им надо вручную замешивать дрожжевое тесто, и Татьяна наконец сказала ей:

– Чтобы утром мне не пришлось уходить из дома за теплым хлебом для семьи.

Викки больше не спрашивала, но каждое утро, перед тем как съесть испеченные Таней свежие круассаны, или булочки, или хрустящий хлеб, запивая черным кофе, а потом закуривая сигарету, она причмокивала и говорила:

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день.

– Аминь, – отзывалась Татьяна.

– Эй, мен! – повторял Энтони.

– Таня, кто научил тебя печь такой вкусный хлеб?

– Моя сестра. Она научила меня готовить.

– Наверное, она была хорошей стряпухой.

– Она была хорошей учительницей. Она научила меня завязывать шнурки на ботинках, плавать и определять время по часам.

– Как она умерла?

– Она… ей не хватило насущного хлеба, Викки.

«Нечем себя занять, – думала она, глядя в потолок. – В сутках чересчур много минут и секунд. Посмотрите на меня. Я встала в шесть, разбудила Энтони к приходу Изабеллы. Слава богу, она приезжает сюда нянчиться с ним. Я была на Эллисе с восьми до четырех, потом до шести в Красном Кресте, где брала кровь на анализ и собирала медицинские аптечки для отправки военнопленным за океан. Потом забрала Энтони у Изабеллы, мы пошли в парк, я купила еду, вечером приготовила обед, поиграла с сыном, искупала его, уложила спать, послушала радио, поговорила с Викки и замесила тесто на завтра. Сейчас уже второй час ночи. Викки и Энтони спят, а я нет, уставилась в потолок, потому что мне нечем себя занять.

Мне надо чем-то заниматься и так уставать, чтобы не было ночных кошмаров.

Так уставать от моей американской жизни, чтобы не видеть его лицо».

Он кладет ей руки на талию. Лицо у него мокрое, волосы мокрые, зубы сверкают, как речная вода. Он считает до трех и со всех сил бросает ее в Каму, а потом кидается за ней вслед. Она подныривает под него, извиваясь, освобождается и уплывает вперед. Он плывет за ней вдогонку, грозя расправиться с ней, когда поймает, и она немного сбавляет темп, чтобы он догнал ее.

Стремясь душой на восток, Татьяна пекла хлеб, покупала по продовольственным карточкам семь видов бекона, покупала кастрюли, сковородки и другую кухонную утварь, полотенца и простыни. Ей так нравились магазины, ларьки с фруктами, лавка мясника, супермаркеты, кулинария на углу. С неумолимой энергией физическое тело Татьяны двигалось вперед, в то время как ее дух изнывал, оставаясь в прошлом. Когда-то Александр нашел в Лазареве ее, сироту, ожидающую его, и вернул к жизни.

А она не может найти его. Она почти и не пыталась. Какие-то жалкие потуги. Надо было так: не остановлюсь, пока не разыщу тебя, Шура. А вышло вот как: я не смогла найти няньку, прости, Шура. Она начала ненавидеть себя, впервые в жизни. Даже в те дни, когда она играла в моральную рулетку с Дашей и Александром, Татьяну не терзала такая ненависть к себе.

Сколько бы Викки ни просила, Татьяна отказывалась пойти на танцы в субботу в клуб «Рикардо» на Астор-плейс в Гринвич-Виллидж. Она не хотела покупать новые платья или новые туфли.

– Тебе надо пойти со мной в «Элкс рандеву» в Гарлеме, – предложила Викки. – Это нечто! Классные танцы, полно врачей.

– Женщина в поисках нового любовника превращается в настоящую фурию, – ответила Татьяна, цитируя только что прочитанную книгу. – Ты читала «Неупокоенную могилу» Сирила Коннолли? Очень рекомендую.

– Забудь ты про эти книжки. Хочешь увидеть Бетт Дэвис и Лесли Говарда в фильме «Бремя страстей человеческих» в театре «Аполло»?

– Может быть, в другой раз.

– Не будет другого раза! Пойдем в пятницу вечером в салон красоты «Леди, будь красивой». Я рассказывала им о тебе, они жаждут с тобой познакомиться. Мы сделаем маникюр, а потом поедим димсам на Мотт-стрит. Тебе надо попробовать китайскую еду. Это фантастика! А потом пойдем в «Элкс рандеву».

– Все по пути в Гарлем?

– Это лучшее место для джаза.

– Ты это так называешь?

– У тебя есть настроение развлечься? – Викки с улыбкой изучала подругу. – Пойдешь?

– Может быть, в другой раз, ладно?

– Таня, – начала Викки однажды вечером, когда девушки сидели, уютно устроившись, на диване, – я наконец поняла, что с тобой не так. Помимо того, что ты печешь хлеб и постоянно ешь бекон.

– Так что со мной не так?

– Ты немного зануда. Тебе стоит научиться ругаться, как матрос, научиться разгуливать с дерзким видом, словно тебе принадлежит весь мир, тебе надо пойти в салон красоты, но больше всего тебе нужен мужчина.

– Ладно, – согласилась Татьяна. – Где мы найдем этого мужчину?

– Я не говорю сейчас о любви, – сказала Викки, словно Татьяна нуждалась в объяснении.

– Конечно нет.

– Я говорю о том, как можно классно проводить время. Ты слишком скованная, слишком многим озабочена. Постоянно беспокоишься, работаешь, нянчишься с ребенком. Эллис, Красный Крест, Энтони… Это уж чересчур!

– Я не всегда беспокоюсь, – оправдывалась Татьяна.

– Таня, ты в Америке! Я знаю, сейчас идет война, но здесь ее нет. А ты здесь. Разве ты не мечтала всегда приехать в Соединенные Штаты?

– Да, – ответила Татьяна. – Но я не хотела приехать одна.

– Разве тут не лучше, чем в твоем Советском Союзе?

Они плывут на двух лодках через озеро Ильмень, соревнуясь, кто придет на середину первым, – километр на максимальной скорости. Татьяна чуть улыбается, она гребет методично и невозмутимо. Паша бесится оттого, что не может победить сестру. На берегу их сестра Даша и кузина Марина скачут на месте, подбадривая Таню, а взрослые, размахивая руками, болеют за Пашу. Лето, воздух пахнет свежей водой.

Но их там больше нет. Ни на озере Ильмень, ни в Луге, ни в Ленинграде, ни в Лазареве. И все же они никогда не покидают ее.

И он не покидает ее.

Пока Татьяна пила чай, перед ней промелькнула вся ее жизнь.

– Расскажи мне про свою первую любовь, – попросила она Викки.

– Его звали Томми. Он был солистом в музыкальной группе. Господи, какой же он был симпатичный! Белокурый, и миниатюрный, и…

– Но ты же высокая.

– Знаю. Я обожала его, как собственного ребенка. Это было чудесно! Ему было семнадцать, и он был так талантлив. Я спускалась по пожарной лестнице, чтобы посмотреть на его выступления у Сида на Бауэри-стрит. Я относилась к нему с благоговением.

– И что с вами случилось? – глядя в свою чашку, спросила Татьяна.

– О-о, я выяснила, чем занимаются эти музыканты, отыграв свои песни.

– Я думала, ты ходила на его выступления.

– Мне надо было вернуться домой. Он сказал, что заглянет ко мне позже. А потом я обнаружила, что после концерта он встречается с девчонками в задней комнате бара. Поразвлекавшись с ними, он поднимался в пять утра по пожарной лестнице в мою спальню и оставался со мной.

– О нет.

– Три недели я рыдала, а потом познакомилась с Джудом.

– Кто такой Джуд?

– Второй парень.

Татьяна рассмеялась.

Викки положила ладонь Татьяне на спину и погладила ее по волосам:

– Таня… – Ее голос успокаивал. – Есть вторая любовь. И третья. А если повезет, то четвертая и пятая.

– Это здорово, – сильнее сжав чашку и закрыв глаза, сказала Татьяна.

– По-моему, полагается носить траур только год. И знаешь, Джуд был лучше Томми. Я была сильнее в него влюблена. Он был лучше… – Викки помолчала. – Лучше как человек. Лучше во всем. – (Татьяна кивнула.) – Таня, ты забыла, каким бывает классный мужчина.

– Если бы я могла забыть…

Викки прижала Татьяну к себе:

– Ах, Таня, мы поможем тебе, я обещаю. Мы поможем тебе забыть.

Однажды девочки повстречались с мальчиками темной ночью, при полной луне, когда горел костер. Были песни и шутки, были вино и танцы, громкая музыка и смех. И тогда пара глаз встретилась взглядом с другой парой глаз, и сердце девочки застучало сильнее, и мальчик подошел к ней, и она подняла на него глаза и…

Однажды была первая любовь.

У Викки была она. У Эдварда. У Изабеллы и Тревиса тоже.

Первая любовь, первый поцелуй – первое все.

Однажды, когда они были так молоды.

А потом они повзрослели.

Время проходило вместе с циклами луны, и музыка смолкла, и девушка сняла платье, костер погас, и они перестали смеяться. Но в конце концов, непреложно, как восход, перед девушкой в платье из тафты встал другой мужчина и улыбнулся, и она подняла на него глаза, а он взглянул на нее.

Это не была первая любовь.

Это не был первый поцелуй.

Но тем не менее это была любовь.

И поцелуй был сладким.

И сердце сильно колотилось.

И девушка согласилась на это, потому что хотела жить и хотела быть счастливой. Она хотела снова любить. Она не хотела сидеть у окна, глядя на море. Она не хотела вспоминать. Хотела забыть первого мужчину. Она хотела лишь запомнить первое чувство.

Ей хотелось запомнить это чувство, и вложить его в другого мужчину, и снова улыбаться, потому что переполненное сердце не могло не полюбить вновь. Потому что сердце хотело любить и хотело воспарить.

Она продолжала жить и престала горевать, она улыбалась, и надела новое платье, и подошла к другому мужчине. Она снова пела, снова шутила, она не умерла, в конце концов, она оставалась на земле тем же самым человеком, которому иногда хочется посмеяться, пусть она и знала, что никогда не полюбит так, как любила в семнадцать.

Чтобы сохранить себя, она шла по жизни, оберегая кровоточащую половину своего тела. Она старалась не ступать слишком резко, старалась защитить ее от посторонних глаз, от ненужного сочувствия. Ее величайшим достоинством стала ее величайшая ответственность. Со временем она научилась очень умело прятать от мира свой изъян. Со временем она научилась говорить, поднимаясь в гору и согнувшись под тяжестью креста на спине, что каждый несет свой крест, а этот – ее.

Она была так счастлива, что у нее сын, что она не одна, что есть кого любить. А вчера, будучи молодой, она получила больше, чем заслуживала.

Когда-нибудь она встанет с дивана, отойдет от окна, от пожарной лестницы, спрячет свой черный рюкзак, снимет кольца с шеи. Когда-нибудь при звуках музыки она не станет представлять себе, что вальсирует с ним на поляне под малиновой луной в ночь их свадьбы.

О-о, как мы танцевали в тот вечер, когда поженились!..

Когда-нибудь… Но сейчас каждый вздох прошлого окрашивало дыхание будущего, с каждым мгновением Александр все глубже проникал в нее до тех пор, пока все, чем они были вместе, не ослепляло ее, мешая разглядеть, что еще в этом мире могло предназначаться ей.

Все ее мысли крутились вокруг того, что он любил в ней, что ему было нужно от нее, чего он хотел от нее.

Память – это демон, жестокий враг покоя.

Забвения не было. Напротив, кровопускание, происходившее каждую минуту, со временем становилось более интенсивным. Словно его губы, руки, голова и сердце – все вещи, казавшиеся в Лазареве почти нормальными, почти правильными, приобретали пророческий потусторонний смысл, словно в своей цельности они обретали жизнь, которой у них прежде не было.

Как они удили рыбу, спали или занимались уборкой? Как она ходила на швейный кружок? Теперь она ненавидела себя, бичевала себя за то, что делала что-то другое. Как могла она пытаться жить с ним в Лазареве обычной жизнью, даже тогда понимая, что время и они сами скоротечны, как снежинки?

Понимая, что поставлено на карту, мог бы он пройти мимо нее с опущенной головой, если бы знал, чего лишится в час восторга, в минуту блаженства?

Как он любил прикасаться к ней! И она сидела, не шевелясь и немного раздвинув ноги, чтобы он мог сделать это в любой момент, как только захочет. И он делал. В любой момент. Да, говорил он, это то, чего хочет солдат в увольнительной. Часто в любой момент было недостаточно. Он трогал ее пальцами, пока она спокойно сидела на скамье, а потом он трогал ее губами, пока она сидела на скамье не так спокойно. Для него было только сейчас, а не потом, и сейчас происходило умопомешательство.

«Я сведу тебя с ума! – кричала ей память, когда Татьяна сидела у зимнего окна, вдыхая соленый запах вечности. – Внешне ты будешь ходить и улыбаться, как нормальная женщина, но внутренне будешь корчиться и гореть у столба, я никогда не отпущу тебя, ты никогда не освободишься».

Глава 29

Кольдиц, январь 1945 года

Возможно, они были правы насчет замка Кольдиц. Побег был невозможен. И не было работы. Пленным ничего не оставалось, как спать, играть в карты и два раза в день ходить на прогулку. Они вставали в семь на перекличку, а каждый вечер в десять выключали свет. В течение дня было три приема пищи и две прогулки.

Кольдиц был обширным замком-крепостью XV века в Северной Саксонии, в треугольнике между тремя большими немецкими городами: Лейпцигом, Дрезденом и Хемницем. Кольдиц стоял на крутом холме над рекой Мульде. И это был не просто холм. С юга Кольдиц был окружен рвами, с востока – отвесными склонами, а с севера и запада – неприступными пропастями. Кольдиц был построен на скалистом холме и был продолжением горы.

Замком хорошо управляли надменные, дисциплинированные немцы, серьезно относившиеся к своей службе и не берущие взятки, как Александр узнал от пяти советских офицеров, которые занимали холодную камеру с четырьмя койками, вырубленную в скале.

В Кольдице были лазарет, часовня, помещение для санитарной обработки, две столовые, кинотеатр и даже зубной врач. И это предназначалось для заключенных. Находясь здесь постоянно, немецкие охранники жили и питались очень хорошо. Комендант имел в своем личном распоряжении четвертую часть замка.

Самые отъявленные беглецы привозились из всех лагерей для военнопленных Германии в Кольдиц, где через каждые пятнадцать метров на уровне земли, на переходных мостках и на круглых башнях стояли часовые с автоматами, карауля заключенных двадцать четыре часа в сутки. Ночью замок освещался прожекторами. Войти и выйти можно было только одним путем – по мосту надо рвом, ведущим в немецкий гарнизон и апартаменты коменданта.

На каждого из ста пятидесяти заключенных приходилось по два часовых, так показалось Александру. Он провел все дни января, наблюдая за часовыми, когда выходил на прогулку в большой внутренний двор, вымощенный серыми камнями, что немного напоминало ему Павловские казармы в Ленинграде. Он вспомнил полковника Степанова, думая о том, где тот сейчас.

Тридцать один день Александр наблюдал за охранниками в столовой, в душевых, во дворе. Дважды в неделю по часу, только при условии хорошего поведения, заключенным разрешалось группами по двенадцать человек гулять по внешней террасе, выходящей на запад. Это было замкнутое каменное пространство, а под ним, за парапетом, располагался полностью огороженный, поросший травой сад, но узников туда не пускали. Александр, всегда отличавшийся хорошим поведением, выходил на две прогулки в неделю на террасу и наблюдал за теми, кто наблюдал за ним. Из окна своей камеры он даже следил за сменой караула. Его койка стояла у окна в камере на третьем этаже, над лазаретом, окно выходило на запад. Ему это нравилось, внушая некую надежду. Под ним располагалась длинная узкая терраса, а ниже – длинный узкий сад.

Кольдиц действительно казался неприступным.

Но как же Таня это сделала? Как она добралась до Финляндии, если Дмитрий погиб, а Сайерз был смертельно ранен? Хотелось бы ему знать, но он знал одно: каким-то образом она добралась до Финляндии. Значит, из этого места тоже можно выбраться. Просто пока он не знал как.

Паша с Успенским были менее оптимистичны. Их не интересовало наблюдение за охранниками. Александр хотел во время прогулки поговорить с британским пленным, но не было желания объяснять Паше или Успенскому, почему у него безупречный английский. Американцы ему не попадались, только британские и французские офицеры, один польский и пятеро советских, их сокамерники.

Единственным польским офицером был генерал Бур-Коморовский. Они с Александром разговорились в столовой. Коморовский участвовал в польском сопротивлении Гитлеру и Советам в 1942 году. Его схватили и отправили прямо в Кольдиц на длительный срок заключения. Коморовский охотно рассказывал Александру истории о предпринятых попытках побега из замка и даже дал ему карты местности, составленные на русском языке, но предупредил, что можно забыть о побеге отсюда. Даже узники, вырвавшиеся за стены крепости, были пойманы через несколько дней.

– А это доказывает, – сказал Коморовский, – мою правоту, особенно в отношении места вроде Кольдица. Несмотря на тщательное планирование и организацию, невозможно выбраться из сложной ситуации без Божьей помощи.

«Таня выбралась из Советского Союза, – хотелось сказать Александру. – Вот в этом я прав».

Ночью, лежа на верхних нарах, он думал о том, как найти ее. Где она может быть? Если она все еще ждет его, где она может быть, чтобы он сумел найти ее? Хельсинки? Стокгольм? Лондон? Америка? Где в Америке – Бостон, Нью-Йорк? Может быть, в теплых краях? Сан-Франциско? Город Ангелов? Когда они с доктором Мэтью Сайерзом покидали Россию, Сайерз собирался привезти ее в Нью-Йорк. Хотя доктор умер, Татьяна, возможно, поехала туда, как они планировали. Он начнет с Нью-Йорка.

Александр ненавидел это блуждание по тупикам своего воображения, но ему нравилось представлять себе ее лицо, когда она увидит его, ее дрожащее тело, ее слезы, как она подойдет к нему, а может быть, подбежит.

А их ребенок, сколько ему сейчас? Полтора года. Мальчик или девочка? Если девочка, то, наверное, белокурая, как мама. Если мальчик, то, наверное, темноволосый, как некогда его темноволосый, а ныне бритоголовый отец. Мой ребенок. Каково это – держать на руках маленького ребенка, а потом поднять его в воздух?

Представляя себе, как Татьяна прикасается к нему, как он прикасается к ней, Александр впадал в саморазрушающее безумие.

Когда они впервые расстались, физическая тоска по ней долго не отпускала его: ветреный март, сырой апрель, сухой май и теплый июнь. Особенно тяжело было в июне. Тоска была такой сильной, что иногда ему казалось, он не переживет еще один день, еще одну минуту такого желания, такой потребности.

Потом прошел год и следующий. И мало-помалу боль притупилась, но желание, потребность… От этого не было спасения.

Иногда он вспоминал о девушке из Польши, пухлой Вере, которая была готова на все и которой он подарил шоколад. Был бы он теперь таким же стойким, попадись ему Вера? Вряд ли.

В Кольдице спасения не было ни от мыслей, ни от страха, ни от вожделения. Не уйти было от мысли о том, что прошло уже немало месяцев и сколько времени верная жена может ждать своего мертвого мужа? Даже его Татьяна, ярчайшая звезда на небе. Сколько она сможет ждать, пока не пойдет дальше?

Пожалуйста, не надо больше. Не надо больше мыслей. Не надо желаний. Не надо любви.

Пожалуйста. Ничего больше не надо.

Сколько она сможет ждать, пока не распустит белокурые волосы и, выйдя с работы, не увидит лицо, которое заставит ее улыбнуться?

Он повернулся к окну. Ему надо выбраться из Кольдица любой ценой.

– Товарищи, посмотрите, – сказал он Паше и Успенскому, когда они одним морозным февральским днем находились на террасе. – Я хочу, чтобы вы кое-что увидели.

Он взглядом указал на двух часовых, стоящих с каждой стороны прямоугольной террасы шириной семь метров и длиной двадцать метров.

Потом он как бы случайно подвел друзей к каменному парапету и, закурив папиросу, мельком глянул через край. Паша с Успенским тоже посмотрели через край.

– На что мы смотрим? – спросил Паша.

В находящемся под ними прогулочном садике, имеющем ту же форму, что и терраса, но вдвое шире ее, с противоположных сторон стояли два часовых с автоматами: один – в приподнятой пагоде, другой – на переходном мостике.

– Ну и что? – спросил Успенский. – Четыре часовых. Днем и ночью. И сад над вертикальным откосом. Пошли. – Он повернулся.

Александр схватил его за руку:

– Погоди, послушай!

– О нет, – возразил Успенский.

Паша подался вперед:

– Пусть идет, капитан. Он нам не нужен. Иди к черту, Успенский, и скатертью тебе дорога!

Успенский остался.

Ни на кого не указывая, Александр начал объяснять:

– Днем в саду дежурят двое часовых, а еще двое наверху, на террасе. Однако ночью двоих часовых отпускают до утра, потому что нет смысла смотреть прямо на прожекторы. Часовые здесь заменяются одним дополнительным часовым в нижнем саду, и всего их становится три. Третий часовой караулит ограждение из колючей проволоки над пропастью глубиной пятьдесят футов… – Александр кашлянул, – шестнадцать метров к подножию холма и свободе. – Он помолчал. – В полночь происходят две вещи. Одна – смена караула. Другая – включение прожекторов для освещения террасы и замка. Я наблюдал все это ночью из окна. Часовые покидают свои посты, и на их место приходят новые.

– Мы знакомы с процедурой смены караула, капитан, – заметил Успенский. – Что ты предлагаешь?

Александр отвернулся от пропасти и посмотрел на замок, продолжая не спеша курить.

– Я предлагаю во время смены караула, когда прожекторы еще не включены, выпрыгнуть из нашего окна с длинной веревкой, перебежать террасу, спрыгнуть вниз, прямо в сад, подбежать к колючей проволоке, перерезать ее, а потом спуститься по веревке на шестнадцать метров до земли и таким образом совершить побег.

Паша с Успенским молчали, потом Успенский поинтересовался:

– Сколько веревки нам понадобится?

– Всего девяносто метров.

– О-о, можно нам просто взять ее из столовой? Или спросить в административно-хозяйственной части?

– Мы сделаем веревку из простыней.

– Нужно много простыней.

– Паша познакомился с Анной из АХЧ. – Александр улыбнулся. – Можешь достать нам дополнительные простыни?

– Постой-постой, – произнес Паша. – Нам надо выпрыгнуть из окна с высоты девять метров и приземлиться на бетон…

– Да.

Паша два раза стукнул ногой о землю:

– Бетон, Александр!

– Держись за веревку и скользи по стене.

– А потом держаться за веревку, чтобы спуститься на следующие тринадцать метров в сад, пробежать поперек четырнадцать метров, перерезать колючую проволоку и спуститься на другой веревке на шестнадцать метров до земли?

– Да, но вторую веревку мы будем привязывать в темноте. Внизу на стене не будет прожекторов.

– Да, но часовые уже займут свои места.

– Когда займут, мы должны быть по ту сторону колючей проволоки и среди деревьев.

– А-а! – воскликнул Паша. – А длинная белая веревка, свисающая из нашего окна? Ты не думаешь, что охранники заметят ее при прямом освещении прожекторами?

– Нам поможет один из соседей по камере. Константин вытянет наверх веревку.

– И зачем ему это?

– Ничего другого ему не остается. Потому что ты отдашь ему все свои папиросы. Потому что познакомишь его с Анной из АХЧ. – Александр снова улыбнулся. – И потому что, если это сработает, он может сам сбежать на следующую ночь. Колючая проволока будет уже перерезана.

– Товарищ Метанов, ты как обычно, кое-что забыл спросить у капитана, – встрял Успенский. – Как насчет времени? Сколько у нас времени до того, как сменится часовой и загорятся прожекторы?

– Шестьдесят секунд.

Успенский открыл рот и рассмеялся. Паша поддержал его:

– Капитан, ты всегда такой забавный, остроумный. – Александр продолжал молча курить, и Паша сделал второй заход, растянув губы в улыбке: – Ты ведь это не серьезно?

– Абсолютно серьезно.

– Товарищ, он еще долго будет нас разыгрывать, – сказал Успенский Паше. – Он тот еще шутник.

Александр все курил.

– А что вы предпочли бы делать? Провести два года за рытьем тоннеля? У нас нет двух лет. Не знаю, есть ли у нас полгода. Сидящие здесь британцы уверены, что война закончится к лету.

– Откуда ты знаешь? – спросил Успенский.

– Я понимаю английский на элементарном уровне, лейтенант! – огрызнулся Александр. – В отличие от тебя, я ходил в школу.

– Капитан, я наслаждаюсь твоим чувством юмора, правда. Но зачем нам копать тоннель? Зачем спускаться из окна на простынях? Почему просто не подождать полгода, пока не закончится война?

– А потом, Успенский?

– Потом, потом, – пробормотал он. – Не знаю, что будет потом, но позволь спросить – что сейчас? Вы собираетесь спрыгнуть с утеса, зачем? Куда надеетесь отправиться? – (Паша с Александром молча уставились на Успенского.) – Я подумал, что не пойду с вами.

– Лейтенант Успенский, ты хоть раз в своей жалкой долбаной жизни говорил «да»? – поинтересовался Паша. – Знаешь, что будет написано на твоей могиле? «Николай Успенский. Он говорил „нет“».

– Вы оба такие комики, – бросил Успенский, отходя от них. – Просто мастера веселья. У меня живот заболел. Ха! Ха! Ха!

Александр и Паша снова повернулись к саду, находящемуся внизу.

Паша спросил, как они преодолеют колючую проволоку.

– Я захватил с собой из Офлага кусачки, – улыбаясь, сказал Александр. – Коморовский дал мне свои военные карты Германии. Нам нужно только добраться до границы со Швейцарией.

– Сколько это километров?

– Много, – признался Александр. – Километров двести.

Но меньше, чем из Ленинграда до Хельсинки, хотел он добавить. Меньше, чем из Хельсинки до Стокгольма. И определенно меньше, чем из Стокгольма до Соединенных Штатов Америки, – путь, который планировали они с Татьяной.

– Цена неудачи высока, – только и сказал Паша.

– Ах, Паша, какие у тебя варианты? Даже если ты на миг подумал, что у меня они есть, а это не так, что даст тебе пребывание в Кольдице?

Пожав плечами, Паша ответил:

– Я не говорил, что не с тобой, я не говорил, что не пойду… Просто я сказал…

Александр похлопал его по спине:

– Да, риск велик. Но награда тоже велика.

Паша поднял взгляд к окну их камеры на третьем этаже, потом посмотрел на террасу, на которой они стояли, и на сад внизу.

– Каким образом, черт возьми, ты рассчитываешь, что мы успеем за шестьдесят секунд?!

– Нам придется поторопиться.

Они готовились еще две недели, до середины февраля. Достали аптечку, консервы и компас. Они выкрали простыни из прачечной и по ночам в темноте разрезали их на полосы и сплетали вместе, а потом прятали в свои разорванные матрасы. Помогая делать веревки, Успенский твердил, что не пойдет, но все в камере знали, что пойдет. Самым сложным было достать штатскую одежду. Паша наконец сумел умаслить Анну, и она украла для них одежду из прачечной казармы старших офицеров. Оружие у них давно отобрали, но у Александра сохранился вещмешок с титановым траншейным инструментом, кусачками, пустой авторучкой и деньгами. Накануне побега Анна даже выкрала для них немецкие удостоверения личности.

– Мы не говорим по-немецки, – заметил Успенский. – Нам от этого будет мало толку.

– Я немного говорю, – сказал Паша, – а поскольку на нас будет немецкая одежда, вполне логично, что удостоверения будут тоже немецкие.

– И что ты пообещал этой молодой наивной девушке, рискующей своей работой и жалованьем? – с усмешкой спросил Успенский.

– Свое сердце. – Паша улыбнулся. – Свою вечную преданность. Разве не это мы им всегда обещаем? Верно, Александр?

– Верно, Паша.

Наконец наступила намеченная февральская ночь, и подошло время. Все было готово.

В одиннадцать часов вечера Успенский еще храпел. Он просил разбудить его за десять минут до выхода. Александр думал, что отдохнуть было бы здорово, но сам он не мог уснуть со вчерашнего дня.

Они с Пашей сидели на полу у закрытого окна, проверяя веревку, которая была надежно, как они надеялись, прикреплена к одной из двухъярусных кроватей, зацементированных в пол.

– Думаешь, у Константина хватит сил удержать веревку? На вид он не такой уж сильный, – прошептал Паша.

– Он справится.

Александр закурил. Паша тоже.

– У нас получится, Александр? Выполним то, что задумали?

– Не знаю. – Александр помолчал. – Не знаю, что предназначил нам Бог.

– Вот опять ты со своим Богом. Ты готов к любому повороту?

Александр ответил не сразу:

– К любому, за исключением провала.

– Александр?

– Да?

– Ты когда-нибудь думаешь о своем ребенке?

– А как, по-твоему? – (Паша молчал.) – Что ты хочешь узнать? Думаю ли я, что она еще помнит меня? Или думаю, что забыла меня и нашла новую судьбу? Предположив, что я погиб, приняв, что я погиб. – Александр пожал плечами. – Я все время об этом думаю. Я живу этим. Но что мне делать? Мне надо стремиться к ней.

Паша молчал. Александр прислушивался к его прерывистому дыханию.

– Что, если она теперь счастлива? – спросил Паша.

– Надеюсь, что да.

– Я хочу сказать… – продолжил Паша, но Александр остановил его:

– Перестань!

– Таня по сути своей – счастливая душа, неунывающий человек. Она преданная и верная, она упорная и непреклонная, но она также испытывает ребяческое удовольствие от всяких мелочей. Знаешь, как некоторые люди притягивают несчастья?

– Я знаю, как это происходит с людьми, – делая затяжку, сказал Александр.

– Но с Таней этого не бывает.

– Знаю.

– Что, если она повторно вышла замуж и теперь счастлива?

– Буду рад ее счастью.

– Но что тогда?

– Ничего. Мы поздороваемся с ней. Ты останешься. Я уйду.

– Ты рискуешь своей жизнью не для того, чтобы просто уйти, Александр.

– Нет, не для того.

«Я лосось, рожденный в пресной воде, живущий в соленой воде, проплывающий вверх по течению рек и по морю три тысячи двести километров, чтобы вернуться домой, в пресную воду, произвести потомство и умереть».

– Что, если она тебя забыла?

– Нет.

– Может, не забыла, но просто не испытывает к тебе прежних чувств? Она влюблена в нового мужа. У нее дети. Посмотрит на тебя и ужаснется.

– Паша, у тебя испорченная русская душа. Заткнись и отстань от меня!

– Александр, когда мне было пятнадцать, я влюбился в девчонку, мы целый месяц были вместе, а на следующий год я вернулся в Лугу, думая, что наш роман продолжится, но знаешь что? Она даже не вспомнила меня. Ну не грустно ли?

– Очень грустно, – бросил Александр, и оба рассмеялись. – Видимо, ты что-то делал не так, раз она забыла тебя так скоро.

– Заткнулся бы ты!

Александр не сомневался: как бы ни сложилась жизнь Татьяны, она его не забыла. Ему по-прежнему снилось, что она плачет. Время от времени ему снилось, что она не в Лазареве, но в новом месте, с новым лицом говорит с ним, умоляет о чем-то, заклинает, но даже в новом месте и с новым лицом она своим чистым дыханием вдыхала в Александра свою жизнь.

– Александр, – еле слышно прошептал Паша, – что, если мы так и не найдем ее?

– Паша, ты сделаешь из меня заядлого курильщика, – сказал Александр, прикуривая папиросу. – Послушай, у меня нет всех ответов. Она знает, что, если смогу, я не прекращу ее поиски.

– Что нам делать с Успенским? – спросил Паша. – Может быть, оставить его здесь? Просто забыть разбудить.

– Проснувшись, он все поймет.

– И что?

– И пошлет их за нами.

– А-а-а, ты так думаешь? В том-то и дело. Он немного… злой, да?

– Не парься! Это все советские штучки. – Александр вскочил и потряс Успенского.

Было около полуночи. Пора было идти.

Александр открыл окно. Ночь была дождливой и ветреной, с плохой видимостью. Он подумал, что это может сыграть им на руку. Часовые могут не захотеть вглядываться в дождь.

Обвязав конец веревки вокруг пояса, держа в руках смотанную веревку, привязав к спине вещи и приготовив кусачки для проволоки, беглецы стояли начеку в ожидании сигнала от Константина. Часовые с террасы уже ушли. Константин махнет, как только часовые уйдут из сада, и тогда первым прыгнет Александр, за ним Паша, потом Успенский.

Наконец несколько минут спустя после полуночи Константин махнул рукой и отошел в сторону. Александр выпрыгнул из окна. Веревка провисала на четыре метра. Он сильно отскочил – слишком сильно – от влажной каменной стены и потом стал быстро разматывать веревку, спускаясь по стене на землю. Паша с Успенским последовали за ним, но чуть медленнее. Александр перебежал через террасу и прыгнул с парапета, в быстром темпе разматывая веревку. Веревка оказалась слишком короткой – черт! – и он завис на высоте два метра над травой, но это было нормально. Он отпустил веревку, упал в хлюпающую ледяной водой траву, покатился, вскочил и подбежал к колючей проволоке, доставая из сапога кусачки. Паша был у него за спиной, как и тяжело дышавший Успенский. За несколько секунд, пока они подходили к нему, Александр успел перекусить проволоку. Они протиснулись в отверстие и укрылись за деревьями над пропастью. Включили прожекторы. Часовые нынче выходили дольше, чем обычно. Было ветрено, и шел сильный дождь. Александр бросил взгляд на залитый светом прожекторов замок, пытаясь увидеть, убрал ли Константин веревку. Сквозь пелену дождя трудно было разглядеть. Часовые еще не вышли, и у Александра появилось дополнительное время, чтобы привязать веревку длиной пятнадцать метров к ветвям трехсотлетнего дуба. На этот раз он дал Паше и Успенскому спуститься первыми. Все трое начали медленно сползать вдоль скользкой стены, зависая над пропастью. Темнота тоже была им на руку, потому что Успенский подал голос:

– Капитан, я говорил тебе, что боюсь высоты?

– Нет, но сейчас совсем не подходящее время.

– А я думал, очень подходящее.

– Кромешная тьма. Нет никакой высоты. Просто спускайся. Чуть быстрее!

Александр промок до нитки. Немецкие плащи были сделаны из толстого брезента, но промокали. Какой от них толк?

Все они размотали веревки и минутой позже спрыгнули на землю. Александр проделал дыру в ограждении из колючей проволоки, окружавшем Кольдиц у подножия холма, и беглецы вышли наружу.

Теперь они желали, чтобы погода немного успокоилась. Кому захочется бежать ночью в такую погоду?

– Все в порядке? – спросил Александр. – Мы отлично справились.

– Я в порядке, – тяжело дыша, ответил Успенский.

– Я тоже, – отозвался Паша. – Вот только ногу обо что-то поцарапал, когда приземлялся.

Александр взял фонарик. Штаны Паши были слегка разорваны на бедре, но крови почти не было.

– Наверное, колючая проволока. Просто царапина. Пошли.

Они бежали, бежали днем и ночью, а может быть, по ночам они спали в амбарах и им снилось, что они бегут, поэтому, открывая глаза, они чувствовали себя изможденными. Александр бежал медленно, Паша – еще медленнее, а Успенский вообще передвигался с трудом. Поля, реки, леса. День проходил за днем, далеко ли они отошли от Кольдица? Может быть, на тридцать километров. Трое взрослых мужчин, пять здоровых легких на всех и тридцать километров. Они не прошли даже Хемниц, находящийся на юго-западе. Поезда не ходили, и они старались избегать мощеных дорог. Каким образом собирались они при такой скорости добраться до озера Констанс на границе со Швейцарией?

На третий день Паша еще больше ослабел. Он перестал болтать, а на третью ночь отказался от еды. Александр заметил это, потому что, когда он предложил Паше рыбы, тот сказал, что не голоден. Успенский пошутил, говоря: я съем все, меня не надо просить дважды, и Александр отдал ему рыбу, но пристально посмотрел на Пашу. Он осмотрел Пашино бедро. Оно было распухшим и красным, и из него сочилась желтоватая жидкость. Александр залил ранку разведенным йодом, посыпал сульфаниламидом и перевязал. Паша сказал, что ему холодно. Александр пощупал его – Паша был горячий.

Они соорудили общий навес из простыней, легли под него и едва согрелись. Среди ночи Александр проснулся, потому что вспотел. Он подумал, что навес загорелся, и вскочил. Но это был не пожар. Просто у Паши был сильный жар.

– Что с тобой случилось? – прошептал Александр.

Паша беззвучно шевелил губами, пытаясь сказать, что чувствует себя неважно.

Кругом стояла тишина. Александр оставшейся водой смачивал тряпочки, которые клал Паше на лоб. Это чуть помогло. Вода закончилась, и тряпки высохли на Пашином лбу. Паша горел. Александр вышел под холодный дождь и принес еще воды.

«Чувствую себя неважно», – беззвучно шевелил губами Паша. К утру губы у него потрескались и начали кровоточить. Александр разбинтовал его ногу. На вид она была такая же, как накануне. Скорее зеленая, чем желтая. Он продезинфицировал рану, а потом растворил сульфаниламидный препарат в воде и дал выпить Паше. Паша выпил, и его вырвало. Александр ругался и кричал, а Паша шептал, что он слишком долго был мокрым, что он долго мерз и находился в сырости.

Начало подмораживать. Дождь перешел в мокрый снег. Александр укутал Пашу в свой плащ. Паша горел. Тогда Александр снял с Паши плащ.

Когда мокрый снег прекратился, Александр разжег костер и высушил всю Пашину одежду. Потом дал ему закурить и глотнуть виски из своей фляжки. Паша, дрожа, выпил.

– Что мы будем делать? – спросил Успенский.

– Зачем так много болтать? – огрызнулся Александр.

Они решили идти дальше.

Паша старался, он пытался поставить одну ногу перед другой, пытался размахивать руками в такт ходьбе, но у него подгибались трясущиеся колени.

– Я хочу немного отдохнуть, – прошептал Паша и добавил: – Все будет хорошо.

Потом он сел на землю. Александр приподнял его, поставил на ноги, после чего взвалил себе на спину.

– Капитан…

– Еще одно слово, Успенский, и я голыми руками…

– Понял.

Они двинулись вперед, и Александр нес Пашу, пока серое утро не перешло в день. Потом опустил его на землю, напоил дождевой водой, взвалил себе на спину и нес до самого вечера. Вновь опустил его на землю, дал глоток виски, затолкал ему в рот кусок хлеба, поднял и потащил дальше.

Где-то на грязной дороге в юго-восточной части Саксонии Александру становилось все тяжелее и тяжелее нести Пашу, и он подумал, что начал уставать. Это было вечером. Они разбили лагерь, сели у костра. Александр пошел удить рыбу на замерзший пруд у леса. Поймал одного окуня, сварил его и заставил Пашу выпить рыбный бульон, в который подмешал лекарство, а потом они с Успенским разделили рыбу и съели вместе с головой.

Успенский спал. Александр курил, прижимая тряпку со льдом к пылающей голове Паши. Потом Паша замерз, и Александр укрыл его двумя плащами, забрав плащ Успенского.

Никто больше не говорил, даже беззвучно не шевелил губами.

На следующее утро Паша с распухшими от жара веками покачал головой, как бы говоря: «оставьте меня». И Александр тоже покачал головой, поднял Пашу и понес его. Солнца не было, стоял февраль в Центральной Германии. У них над головами висело синевато-серое небо. Александр понимал, что им нельзя останавливаться и просить о помощи – они не знали немецкого. Он также понимал, что полиции Саксонии сообщили о трех беглецах и что полиция разыскивает троих мужчин, одетых в немецкую одежду, но ни слова не знающих по-немецки.

С больным Пашей они не могли продвинуться далеко. Ему должно стать лучше. Им попался небольшой амбар, в котором они, зарывшись в сено, дождались холодного утра. Александру было невыносимо слушать прерывистое дыхание Паши, видеть его пылающее лицо, смотреть, как тот мучается. Он встал.

– Нам пора. Надо продолжать движение.

– Можно поговорить с тобой? – спросил Успенский.

– Не о чем говорить! – отрезал Александр.

– За амбаром, на минутку.

– Я сказал «нет»!

Успенский глянул на Пашу, глаза которого были закрыты. Казалось, он без сознания.

– Капитан, ему все хуже.

– Ладно, доктор Успенский, довольно.

– Что мы будем делать?

– Пойдем дальше. Нам необходимо найти автоколонну Красного Креста.

– В Кольдице или Катовице не было представителей Красного Креста. Почему ты думаешь, что здесь кто-то будет?

– Может, Красный Крест. Может, американцы.

– Американцы забрались так далеко?

– Успенский, я, как и ты, последние четыре месяца был в тюрьме. Откуда мне, на хрен, знать, как далеко забрались американцы? Наверное, да, они где-то поблизости. Не слышал, что ли, самолеты, летящие на Дрезден?

– Капитан…

– Ни слова больше об этом, лейтенант. Пошли!

– Куда идти? Ему нужна помощь.

– И мы должны найти ему помощь. Помощь не придет к нам в амбар.

Александр поднял Пашу и взвалил себе на спину. Паша не мог даже держаться за него. Александр с трудом различал дорогу. Ходьба отнимала у него все силы. Каждый час он останавливался и поил Пашу, а также прикладывал к его лбу холодную тряпку, плотнее укутывал его в два плаща и снова шел.

Успенский брел рядом. Александр услышал, как Успенский зовет его:

– Капитан, капитан!

– Что? – Он не смотрел по сторонам, а продолжал идти, но Успенский обогнал его и заставил остановиться. – В чем дело, лейтенант?

Успенский положил ладонь на плечо Александра:

– Капитан. Мне жаль. Он мертв.

Александр отодвинул его в сторону:

– Отойди прочь!

– Он мертв, капитан. Пожалуйста, давай остановимся.

– Успенский! – Глубоко вдохнув, Александр понизил голос. – Он не умер, просто потерял сознание. Теперь у нас остается всего несколько часов светлого времени. Давай не будем тратить его попусту, стоя посреди дороги.

– Он мертв, капитан, – прошептал Успенский. – Посмотри сам.

– Нет! Он не мог умереть. Это невозможно. Оставь меня в покое. Либо иди со мной, либо иди другой дорогой, но оставь меня в покое.

И с обмякшим Пашей на спине Александр продолжал идти еще полчаса, еще час. Наконец Александр остановился на пустой грунтовой дороге у одинокого голого дерева и опустил Пашу на землю. Паша уже не был горячим и не дышал прерывисто. Он был белым и холодным, с открытыми глазами.

– Нет, Паша! – прошептал Александр. – Нет!

Он потрогал голову Паши и закрыл ему глаза. Несколько мгновений он стоял над Пашей, а потом опустился на землю. Плотно завернув его в плащ, Александр взял тело Паши на руки и, словно баюкая его, закрыл свои глаза.

Остаток ночи Александр просидел на пустой дороге, прислонившись спиной к дереву, не двигаясь, не открывая глаз, ничего не говоря и держа на руках брата Татьяны.

Если Успенский заговаривал с ним, он не слышал. Если спал, то не чувствовал этого, как не чувствовал студеного воздуха, твердой земли и грубой древесной коры под головой.

Когда настало утро и над Саксонией забрезжил плотный серый свет, Александр открыл глаза. Успенский спал на боку рядом с ним, завернувшись в плащ. Тело Паши было жестким и очень холодным.

Александр выбрался из-под Паши, ополоснул лицо и рот виски и, достав траншейную лопату, принялся выдалбливать в земле яму. Проснувшись, Успенский стал помогать ему. Чтобы вырыть яму один метр глубиной, они потратили три часа. Недостаточно глубокая, но сойдет. Александр закрыл лицо Паши плащом, чтобы на него не попала земля. Из двух веточек и бечевки Александр смастерил крест и положил его на грудь Паши. Потом они опустили тело в яму, и Александр, стиснув зубы, засыпал могилу свежей землей. На широкой толстой ветви Александр вырезал имя «ПАША МЕТАНОВ» и дату «25 февраля 1945 года» и, связав эту ветвь с другой более длинной ветвью, соорудил большой крест и воткнул его в землю.

Александр и Успенский застыли у могилы. Александр взял под козырек, шепча:

– «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…»[7]

Александр замолчал. Опустившись на землю у дерева, он закурил.

Успенский спросил, собираются ли они идти дальше.

– Нет, – ответил Александр. – Хочу немного здесь посидеть.

Проходили часы. Успенский спросил снова.

– Лейтенант, – ответил Александр поникшим голосом, совершенно не похожим на его обычный. – Я не уйду от него.

– Капитан! – воскликнул Успенский. – А как же тот ветер судьбы, который, по твоим словам, подгоняет тебя?

– Вероятно, ты неправильно меня понял, Николай, – не поднимая глаз, сказал Александр. – Я говорил, что он дует мимо меня.

На следующий день их схватила немецкая полиция, посадила в бронированный грузовик и привезла обратно в Кольдиц.

Охранники жестоко избили Александра и бросили его в одиночную камеру, где он просидел так долго, что потерял счет времени.

Со смертью Паши в нем умерла вера.

«Отпусти меня, Татьяна, отпусти. Прости меня, забудь меня, дай мне забыть тебя. Я хочу освободиться от тебя, освободиться от твоего лица, от твоей свободы, от твоего огня. Отпусти, отпусти, отпусти!»

Полет над океаном завершился, и с ним иссяк весь пыл его воображения. На него нашло оцепенение, сковало ему сердце, отупляющее отчаяние запустило щупальца в его сухожилия и артерии, нервы и вены, превратив его в камень и лишив надежды увидеть Татьяну. Наконец.

Но не окончательно.

Глава 30

Нью-Йорк, апрель 1945 года

В апреле американцы и русские провели массированное наступление в Германии, и в первую неделю мая Германия признала свою безоговорочную капитуляцию. Европейская война закончилась. На Тихоокеанском театре военных действий американцы продолжали вести кровопролитные бои, выбивая японцев с каждого мыса, с каждого острова.

Наступило и прошло 23 июня. Татьяне исполнился двадцать один год. Сколько времени, по словам людей, еще предстоит горевать, пока боль с годами не притупится? Сколько еще будет ходить стрелка на часах – тик-тик-тик, – пока безжалостные дни, и ночи, и месяцы не обточат камень горя, застрявший в горле, и он не превратится в гладкий камешек? Всякий раз, когда произносишь его имя или когда смотришь на его сына, этот камешек мешает дышать. На каждое Рождество, в твой день рождения, в его день рождения или 13 марта у тебя на целый день перехватывает дыхание. Летят годы, но все же печаль гнездится у тебя в душе, которая многое в жизни должна испытать. Счастье для себя, привязанность к другим людям, радость жить, радость от комфорта, от смеха твоего ребенка, от еды на тарелке, питья на столе, от каждой молитвы, от каждого рукопожатия.

Летом 1945 года Викки согласилась поехать на поезде в Аризону вместе с Татьяной и Энтони. Татьяна хотела взять отпуск, чтобы отпраздновать получение американского гражданства.

По пути, как Татьяна сказала Викки, им надо будет сделать короткую остановку в Вашингтоне, округ Колумбия.

На этот раз она не пошла в здание Государственного департамента, а терпеливо сидела на скамейке под деревьями на С-стрит вместе с Викки, которая курила, а Энтони играл на траве. Наконец Викки спросила:

– Ты это называешь короткой остановкой? У нас отпуск всего две недели.

Татьяна смотрела, как служащие неторопливо выходят на ланч. Она видела, как из здания вышел Сэм Гулотта и прошел мимо скамьи. Татьяна не узнала его. Он прошел еще десять ярдов и остановился. Татьяна повернулась, несколько мгновений он рассматривал ее, потом медленно подошел.

Подняв на него глаза, Татьяна сказала:

– Здравствуйте. Мне не хотелось вам докучать.

Она представила ему Викки. Гулотта улыбнулся и сел рядом с Татьяной:

– Вы мне не докучаете. Рад вас видеть, но у меня нет для вас ничего нового.

– Совсем ничего?

– Да. В Европе страшная неразбериха. – Он помолчал. – Знаю, я говорил вам, что, когда ситуация прояснится, я по возможности сделаю запросы… но я ошибался на этот счет. Ситуация еще больше усложнилась. У нас, во Франции, в Британии, Советах, Германии – и особенно в Берлине. Один дипломатический просчет – и мы через неделю будем втянуты в новую мировую войну.

– Я понимаю. – Татьяна встала. – Что ж, спасибо вам.

– Вы получили американское гражданство?

– Да, на днях.

– Не хотите где-нибудь перекусить? – предложил Гулотта. – Сейчас ланч, мы могли бы взять сэндвичей.

– С удовольствием, но, может быть, в другой раз. Но я вам кое-что принесла. Я испекла их утром. – Татьяна достала пакет пирожков с мясом. – В прошлый раз вы сказали, вам понравилось…

– Очень! Спасибо. – Он взял у нее пакет. – С удовольствием съем их на ланч.

Татьяна и Сэм попрощались.

Когда Сэм скрылся из виду, Викки сильно ущипнула Татьяну:

– Таня, ах ты, шлюшка! Распутница! Давно ты это замышляешь?

– Викки, ничего я не замышляю, – спокойно отозвалась Татьяна.

– Неужели? Он женат?

– Был, да. – Татьяна замолчала, думая, стоит ли говорить Викки про Сэма, затем решила сказать. – Его жена погибла три года назад в авиакатастрофе, когда они доставляли медикаменты нашим войскам в Окинаве. Он в одиночку растит двоих сыновей.

– Татьяна!

– Викки, у меня нет времени на объяснение.

– У тебя две недели отпуска. У нас за рубежом тринадцать миллионов солдат, и, как только мы выиграем войну, все они вернутся домой через порт Нью-Йорка.

– Правда? Потому что в Штатах нет другого приморского города?

– Верно. Теперь объясни мне, почему тебе понадобилось тащиться в Вашингтон, чтобы найти одного мужчину, тогда как в наш прекрасный Нью-Йорк скоро прибудут тринадцать миллионов?

– Не хочу больше об этом говорить.

Девушки провели пять дней в Большом каньоне, а потом в арендованной машине поехали через Аризону на юг, в сторону Тусона. За руль села Татьяна, так как Викки, городская девушка, не умела водить машину.

Они остановились в Финиксе.

– Пыльный заштатный городишко, – заметила Викки.

Знойным летним вечером они сидели на одеяле, постеленном на капот машины, и смотрели на закат. Перед ними на сотни миль простиралась пустыня Сонора, находящаяся на юго-востоке Аризоны. Родина 298 разновидностей кактусов, эта величайшая пустыня Северной Америки захватывает бóльшую часть Аризоны и Нью-Мексико. Вблизи виднеются предгорья хребта Марикопа. Небо цвета индиго резко контрастирует с кирпично-кремовыми оттенками почвы. В пустыне тихо, лишь иногда с шуршанием промелькнет заяц, спасающийся от ядозуба, секунду назад неподвижного.

Девушки сидели на капоте седана спиной к лобовому стеклу. Энтони копошился на земле, в свои два года стремящийся лишь к двум вещам: как можно больше измазаться и найти змею, не обязательно в таком порядке.

– Энтони! – вытирая потное лицо, позвала Викки. – Встань с земли. Ты знаешь, что змеи заглатывают свою еду целиком?

– Перестань, Викки, – вмешалась Татьяна. – Довольно.

– Целиком, Энтони, – повторила Викки.

– Но я большой мальчик. Я хочу маленькую змею.

Для двух лет Энтони говорил хорошо.

– Ты не большой мальчик. Ты маленький мальчик.

– Викки…

– Что? – (Ничего не сказав, Татьяна пристально посмотрела на Викки.) – Зачем ты это делаешь? Ты произносишь мое имя, как будто я могу в точности догадаться, чего ты хочешь. Викки – что?

– Ты знаешь что.

– Нет, я не перестану. Тебе совсем все равно?

– Нет, конечно, – сказала Татьяна. – Энтони, если увидишь змею, скажи мне. Мы возьмем змею с собой в Нью-Йорк, и я приготовлю ее.

– Это будет неплохая замена бекону, – сказала Викки, откинувшись назад и сделав глоток из стакана. – На твой следующий день рождения я куплю тебе книгу о воспитании ребенка, кулинарную книгу, а также пособие об английских артиклях. Похоже, ты ими совсем не пользуешься.

И Викки на примере рекламы арахиса, увиденной ими как-то на Таймс-сквер, попыталась объяснить Татьяне, зачем нужен в английском неопределенный и определенный артикли. Татьяна как будто бы поняла.

Она с улыбкой достала из сумки бутылку кока-колы и передала Викки со словами:

– Выпей кока-колы. Пауза, которая освежает.

Энтони не нашел змею, но устал от поисков. Забравшись на капот, он устроился на маминых коленях – пыльный, с грязными руками – и прижался к ее груди. Она дала ему воды. Сидя рядом с Викки и баюкая Энтони, Татьяна спросила:

– Красиво, правда?

– Если ты про сына, то да. – Наклонившись, Викки поцеловала мальчика. – Или ты о пустыне? Она такая бесплодная. – Викки пожала плечами. – Хороша для смены обстановки, но я не хотела бы здесь жить. Здесь нет ничего, кроме кактусов.

– Весной все дикие цветы цветут. Весной здесь должно быть даже красивее.

– Нью-Йорк прекрасен весной.

Помолчав, Татьяна сказала:

– Пустыня удивительна…

– Пустыня – это то, что надо. Ты когда-нибудь видела степь?

– Да, – неторопливо ответила Татьяна. – Она не такая. Степь холодная и блеклая. Да, здесь сейчас выше девяносто по Фаренгейту, но в декабре, перед Рождеством, будет семьдесят. Солнце будет стоять высоко в небе. Темноты не будет. В декабре хватит рубашки с длинным рукавом.

– Что люди носят в этой Аризоне в декабре? – спрашивает Даша у Александра.

– Рубашки с длинным рукавом.

– Теперь я знаю, что ты рассказываешь мне сказки. Расскажи их Тане. Я слишком взрослая для сказок.

– Таня, ты веришь мне, да?

– Да, Александр.

– Ты хотела бы жить в Аризоне, земле короткой весны?[8]

– Да, Александр.

– И что? – спросила Викки. – Сейчас здесь пекло. Если немедленно не поедем, то превратимся в яичницу.

Татьяна чуть вздрогнула, отгоняя воспоминания.

– Я просто говорю, что это совсем не похоже на степь. Мне здесь нравится.

– Но, Таня, это же у черта на куличках! – передернув плечами, возразила Викки.

– Знаю. Потрясающе, правда? Нигде ни души.

– Это потрясающе?

– В общем… да.

– Ну… не могу представить, чтобы кто-нибудь захотел купить здесь землю или жить здесь.

Татьяна откашлялась:

– А твоя подруга?

– Какая?

– Я.

– Ты хочешь здесь жить? – Помолчав, Викки повернула голову. – Или хочешь купить здесь землю? – недоверчиво спросила она.

Татьяна тихо ответила:

– Можешь себе представить, чтобы я купила землю в пустыне Сонора, на которой растет кактус сагуаро и полынь?

– Ни на секунду. – (Татьяна молчала.) – Ты купила эту землю? – (Татьяна кивнула.) – Эту самую землю? – (Она вновь кивнула.) – Когда?

– В прошлом году. Когда приезжала сюда с Энтони.

– Я знала, что надо было с тобой поехать! Зачем? И на какие деньги?

– Мне здесь понравилось. – Она вглядывалась в простирающийся до гор пейзаж. – В жизни я никогда ничем не владела. Я купила землю на деньги, привезенные из Советского Союза. На деньги Александра.

– Господи, почему эта земля? – Викки взглянула на подругу. – Уверена, она была дешевой.

– Она была дешевой.

Это стоило всего четырех жизней. Гарольда. Джейн. Александра. И Татьяны.

Она крепче прижала Энтони к груди.

– Гм… – Викки рассматривала Татьяну. – Много еще будет подобных сюрпризов? Или это все?

– Это все.

Татьяна улыбнулась и больше не говорила, а лишь неотрывно всматривалась в долину на западе, в закат, в мощные кактусы сагуаро, в пустыню, в девяносто семь акров Соединенных Штатов Америки, купленных ею за четыре тысячи восемьсот пятьдесят долларов.

Глава 31

Освобождение из Кольдица, апрель 1945 года

В апреле после трех дней боев американцы освободили Кольдиц, – по крайней мере, ходили такие слухи. Александр слышал стрельбу, однако во внутреннем дворе увидел лишь горстку американцев. Он сумел подойти к ним и попросил сигарету. Наклонившись над огнем зажигалки, он сказал одному рядовому на английском, что он американец, что зовут его Александр Баррингтон и нельзя ли, проверив его историю, помочь ему?

– Ага, а я король Англии, – рассмеявшись, ответил американский солдат.

Сказать что-то еще Александр не успел, поскольку за сигаретой подошел Успенский.

Александр рассчитывал на другой шанс, но другого шанса не представилось, поскольку ранним утром следующего дня после американского освобождения в Кольдиц прибыли советские должностные лица: генерал, два полковника, заместитель помощника министра иностранных дел или кто-то в этом роде вместе с сотней солдат, чтобы забрать семерых советских бойцов, которые должны были присоединиться к своим братьям в победном марше по поверженной Германии.

Их посадили в поезд. «Целый поезд для семерых?» – подумал Александр, но оказалось, состав заполнен советскими людьми. Не все были солдатами, некоторые рабочими или жителями Польши. В поезде были тысячи людей. Один из них, рабочий на бетономешалке, рассказал, что жил с женой и тремя детьми в Баварии, когда его арестовали. Другие поддакивали.

– У меня тоже была семья. Мать, две сестры, три племянницы, оставшиеся после умершего брата.

– Где же ваши родственники? – спросил Александр.

– Мы оставили их, оставили там, где они были, – ответил мужчина.

– Но почему вы не взяли родных с собой? – допрашивал Успенский, который был связан с Александром веревкой.

Рабочий с бетономешалки не ответил.

Поезд медленно шел по Центральной Германии. Бóльшая часть дорожных указателей была уничтожена, и невозможно было понять, где они находятся. Казалось, они проехали сотни километров. Александр заметил небольшой указатель «Готтингер, 9». Где находится этот Готтингер?

Поезд остановился, и всем приказали выйти. Пройдя пешком два часа, они оказались в месте, напоминающем заброшенный лагерь для военнопленных. Войска НКГБ – к этому моменту Александр понял, что это не бойцы Красной армии, поскольку те были связаны друг с другом веревкой, – реквизировали территорию и назвали ее пересыльным лагерем.

– Пересыльный куда? – спросил Успенский, но никто ему не ответил.

Затем они изменили название на «лагерь проверки и установления личности».

В этом лагере они прожили две последние недели апреля 1945 года, окруженные колючей проволокой, прожекторами, установленными по периметру, и спешно сооруженными наблюдательными вышками. Потом им стало известно, что война закончилась и что Гитлер мертв.

На следующий день после капитуляции Германии поля за колючей проволокой, находящейся под напряжением, были заминированы. Александр с Успенским узнали об этом, потому что с полдесятка советских людей, включая рабочего с бетономешалки, пошли в атаку на эти мины и проиграли.

– Что они знают такого, чего не знаем мы? – с подозрением спросил Успенский, пока они наблюдали вместе с другими заключенными, как тела беглецов сбрасывают в братскую могилу.

– Не только это, – заметил Александр. – Что они знают такого, что заставило их бежать через минное поле, а не остаться в достаточно безопасном пересыльном лагере?

– Они не хотят возвращаться на родину, – сказал другой мужчина.

– Да, но почему? – спросил Успенский.

Александр молча зажег папиросу.

Он размышлял о том, почему в лагере установлена военная дисциплина, несмотря на наличие большого числа гражданских. Здесь были сигналы побудки и отбоя, комендантский час, военная инспекция бараков и четкое распределение обязанностей. Все это озадачивало.

Несколько дней спустя на беседу с мужчинами пришел Иван Скотонов, заместитель помощника министра иностранных дел, присланный прямо из Москвы. Им не разрешили стоять толпой, а построили в шеренги. Был ветреный майский день. Скотонова, мужчину в костюме и с сальными волосами, едва было слышно. Наконец он взял громкоговоритель.

– Граждане! Товарищи! – начал он. – Гордые сыны России! Вы помогли победить врага, какого наша великая нация никогда не знала! Ваша страна гордится вами! Ваша страна любит вас! Вы опять нужны своей стране для восстановления, реконструкции, для возвращения величия земле, спасенной для нас нашим великим вождем и учителем товарищем Сталиным. Ваша страна призывает вас. Вы вернетесь с нами на родину, и ваша страна будет чествовать вас как героев, награждая аплодисментами!

Александр вновь подумал о рабочем с бетономешалки из Баварии, у которого остались жена и дети и который побежал через минное поле, чтобы вернуться к ним.

– Что, если мы не хотим возвращаться? – выкрикнул кто-то.

– Да, мы жили в Инсбруке, зачем нам уезжать оттуда?

– Потому что вы советские люди, – дружелюбно ответил Скотонов. – Ваше место не в Инсбруке. Ваше место на родине!

– Я из Польши! – крикнул другой мужчина. – Из Кракова. Зачем мне возвращаться в Россию?

– Эта часть Польши оспаривалась столетиями, и Советский Союз издал декрет о том, что это часть нашей родины!

В тот вечер после речи двадцать четыре человека совершили попытку побега. Одному удалось даже пробежать по узкой полосе через минное поле, но его остановила пуля часового. «Он был ранен, а не убит», – уверял на следующее утро Скотонов доверчивую толпу. Но этого мужчину больше не видели.

В лагере находились три типа людей: беженцы из оккупированных Германией стран – Польши, Румынии Чехословакии – и с Украины, рабочие принудительного труда, которых немцы заставили работать на свою военную машину, и солдаты Красной армии вроде Александра и Успенского.

Эти три группы были выделены в конце мая, они размещались и питались отдельно. Понемногу начали выводить беженцев из лагеря, а потом и работников принудительного труда.

– Всегда ночью, ты заметил? – спросил Александр. – Мы просыпаемся, а их уже нет. Жаль, я не бодрствую в три часа ночи, а то наверняка увидел бы много чего.

Во время ежедневной прогулки во дворе он встретил рабочего, который попросил у него папиросу и сказал:

– Слышал? Пятеро парней, с которыми я был последние четыре года, пропали прошлой ночью. Ты слышал? Их забрали и приговорили прямо в общей зоне.

– Приговорили за что? – спросил Успенский.

– За предательство Родины. За работу на врага.

– Может, надо было объяснить, что их принуждали работать.

– Они пытались. Но если они действительно не хотели работать на немцев, то почему не попытались сбежать?

– Может быть, нам попробовать сбежать, – предложил Успенский. – А, капитан?

К ним подошел поляк и со смехом сказал:

– Сбежать невозможно. Куда бежать? – Александр и Успенский огляделись; во дворе собралась небольшая группа людей; поляк пожал им руки и представился: – Лех Маркевич. Рад знакомству. Никаких побегов, граждане. Знаете, кто сдал меня Советам по дороге из Шербура, что во Франции? – (Все молчали.) – Англичане. А знаете, кто сдал Советам моего друга Васю по пути из Брюсселя? Французы.

Вася кивнул.

– А знаете, кто сдал Советам Степана по пути из Равенсбурга в Баварии, находящегося всего в десяти километрах от озера Констанц в Швейцарии? Американцы. Это верно. Союзники успешно возвращают нас Советам тысячами. В пересыльном лагере, в котором я был перед этим, в Любеке, к северу от Гамбурга, были беженцы из Дании и Норвегии. Не солдаты вроде вас и не подневольные рабочие вроде меня, а беженцы, лишившиеся дома из-за войны и пытавшиеся найти место, где можно приклонить голову в Копенгагене. Все вернулись к Советам. Так что не говорите мне о побеге. Время для побегов давно прошло. Больше некуда бежать. Раньше вся Европа принадлежала Гитлеру. Теперь половина Европы принадлежит Советскому Союзу. – Он засмеялся и пошел прочь, держа за руки Васю и Степана.

Однако этой ночью Лех Маркевич, электрик по специальности, закоротил ограждение под напряжением и сбежал. На следующее утро в лагере его не было. Никто не знал, что с ним стало.

Каждую ночь приходили охранники и уводили людей, сотню за сотней, а днем лагерь превращался в промежуточную станцию для отправки неизвестно куда. Кормили их плохо, раз в неделю разрешали душ, регулярно брили и обрабатывали от вшей. Мало-помалу прибывали новые русские, а прежних отправляли в другое место.

Однажды июльской ночью Александра с Успенским и всех их соседей по бараку разбудили, велели забрать свои пожитки и вывели в заднюю часть лагеря. Там их ждали три грузовика. Все люди были разбиты по двое и прикованы друг к другу. Александр был в паре с Успенским. Их отвезли ночью на железнодорожную станцию, как и предполагал Александр.

Глава 32

Нью-Йорк, август 1945 года

Однажды летним субботним днем Татьяна с Энтони и Викки прогуливались в Нижнем Ист-Сайде по открытому рынку под эстакадой на Второй авеню. Как и все люди на улице, они говорили о капитуляции Японии неделю назад после атомной бомбардировки Нагасаки. Викки считала, что вторая бомба была лишней. Татьяна возразила, что японцы не капитулировали после Хиросимы.

– Мы дали им мало времени. Три дня, что это такое? Следовало дать дополнительное время с учетом их имперской гордости. Почему, по-твоему, они продолжали убивать нас эти последние три месяца, зная, что им не победить?

– Не знаю. А почему немцы делали то же самое? Они понимали уже в сорок третьем, что их война проиграна.

– Потому что Гитлер был сумасшедшим.

– А Хирохито не был?

Неожиданно Татьяну остановила – нет, окружила – семья человек из шестидесяти, как могло показаться. На самом деле их было шесть: муж, жена и четверо детей-подростков. Они хватали Татьяну за руки, за плечи, обнимали, целовали.

– Таня? Таня? Ты здесь? – всполошилась Викки.

Гладя Татьяну по волосам, женщина что-то бормотала по-украински. Мужчина вытер глаза и протянул Энтони мороженое и леденец, которые Энтони взял с широкой улыбкой и тут же уронил на тротуар.

– Кто эти люди? – спросила Викки.

– Мама знает много людёв, – сказал Энтони, дергая Татьяну за юбку.

Выпрямившись, Викки пробубнила:

– Вот это точно. Но только не мужчин.

– Моёжено, мама. Хочу моёжено.

Семейство разговаривало с Татьяной по-украински, а она отвечала по-русски. Расцеловав и обняв ее напоследок, они ушли. Татьяна с Энтони и Викки отправились дальше.

– Татьяна!

– Что?

– Ты собираешься объяснить то, что мы сейчас видели?

– Энтони не нужны объяснения, правда, милый?

– Да, мама. Мне нужно моёжено.

Купив сыну мороженое и леденец, Татьяна взглянула на Викки и пожала плечами:

– Ну и что? Славяне очень эмоциональны.

– Они не то чтобы слишком бурно реагировали. Они преклоняли колена. Мне показалось, они рассыпают у твоих ног золотую пыль. Если судить только по их жестикуляции, они готовы были пожертвовать на твой алтарь своего первенца.

– Послушай, в этом не было ничего необычного. – Татьяна рассмеялась. – Несколько месяцев назад они прибыли в порт Нью-Йорка. В начале оккупации Украины немцами мужчина отправил жену и детей в Турцию. Два года он был военнопленным, потом сбежал в Турцию и больше года провел в поисках семьи в Анкаре. Наконец он разыскал их в сорок четвертом. Месяц назад, в июле, они прибыли в порт Нью-Йорка без документов, но в добром здравии. Но к нам прибывает слишком много беженцев. Мужчина мог остаться, даже без документов, поскольку может выполнять разную работу: строить, красить – что угодно. Но его жена не умеет шить или вязать и к тому же не говорит по-английски. Она прожила три года в Турции, прося подаяние на улице, чтобы накормить детей. – Татьяна покачала головой. – Жаль, они не говорят по-английски. Все значительно упростилось бы. И что мне было делать? Их всех собирались отправить обратно. – Наклонившись, она поправила бейсболку на голове Энтони и стерла следы мороженого с его подбородка. – Представь себе их реакцию, когда я сказала, что муж может остаться, а остальным придется вернуться. «Куда вернуться? – спросили они меня. – Вернуться на Украину? Мы убежали! Мы попадем прямо в лагерь и никогда оттуда не выйдем. Женщина с дочерьми… Знаешь, что случится с нами в лагере?» И что мне было делать, Викки? Я нашла для матери работу уборщицы в доме торговца. Дочери стали няньками для его троих маленьких детей. Они жили на Эллисе, пока я не устроила, чтобы чиновник из Службы иммиграции и натурализации подготовил им временные визы. – Татьяна пожала плечами. – На Эллисе в эти дни жуткая запарка. Хотят всех отправить назад. Как раз сегодня одного человека собирались отправить обратно в Литву. С ним все было в порядке, только в правом ухе небольшая инфекция! Его взяли под стражу и завтра должны были выслать. – Татьяна покраснела. – Я нашла этого беднягу, плачущего навзрыд и запертого в комнате. Он сказал, что жена уже два года ждет его в Соединенных Штатах. Они портные. Так что я осмотрела его ухо…

– Постой-постой, какой чиновник из Службы иммиграции? – спросила Викки. – Не тот ли гад и грабитель Витторио Вассман?

– Да, он. Приятный человек.

Викки рассмеялась:

– Его собственная мать не может получить парковочное место в гараже сына. Ты попросила его сделать временные визы? Чем тебе пришлось расплачиваться?

– Я испекла для его больной матери пирожки, а для него блинчики и сказала ему, что он преуспевает в очень сложной работе.

– Ты спала с ним?

Татьяна вздохнула:

– Ты невыносима.

– Эдвард, ты слышал, чем занимается Таня на Эллисе?

– О-о, я все знаю.

Они сидели за ланчем в кафетерии на Эллисе, заполненном медсестрами и врачами, поскольку Эллис вновь стал портом для беженцев. Среди медсестер не было Бренды, которая, к всеобщему удивлению, уехала в июне 1945 года, когда ее муж вернулся с Тихого океана. Никто не знал, что Бренда была замужем.

Викки рассказывала Эдварду историю Нижнего Ист-Сайда.

Эдвард кивал, нежно глядя на Татьяну. В сущности, этот взгляд заставлял Татьяну отводить глаза, а Викки широко раскрывать свои.

– Вик, весь остров Эллис знает про Татьяну. Почему, по-твоему, ей больше не разрешают посещать лодки с беженцами? Она пускает туда любого. О ней узнают на полпути через океан. О-о, попасть на досмотр к Татьяне, дождаться прикосновения ее руки!

– Про беженцев я понимаю. Но как она заставляет Вассмана оформлять им визы?

– Каждое утро она его гипнотизирует. Если это не помогает, она что-то подсыпает ему в кофе.

– Хочешь сказать, они видятся по утрам?

– А не пора ли вам двоим остановиться? – поинтересовалась Татьяна.

– Как раз на днях, в субботу, ее разыскивали три женщины, – продолжил Эдвард. – Они прибыли на пароме на Эллис.

– Примерно как тебя искала твоя жена? – тихо спросила Татьяна.

– Нет, не совсем, – ответил Эдвард. – Моя жена, которая вскоре станет бывшей, не предлагала мне услуги по жизнеобеспечению, как это делали люди, приехавшие к тебе на Эллис.

– Не понимаю, о чем ты, – сказала Татьяна. – Они привезли мне яблоки.

– Яблоки, рубашку, четыре книги. – Он улыбнулся. – Тебя не было на месте. Я сказал, что могу дать им твой адрес…

– Эдвард! – в унисон вскрикнули девушки.

– Разве не хочешь, чтобы яблоки доставляли тебе прямо к двери? – рассмеялся он.

– Нет.

Продавец из газетного киоска, у которого Татьяна с Викки покупали «Геральд трибьюн», взглянул на Татьяну:

– Вы медсестра Татьяна, да?

– Кто хочет это знать? – насторожившись, спросила Татьяна.

– Вас называют Ангелом Эллис. – Киоскер улыбнулся. – Возьмите газету. Платить не надо. Благодаря вам у меня прибавилось покупателей.

Они пошли дальше, и Викки сказала:

– Начинаю понимать. О господи! Ты делаешь это не ради них.

– Что делаю?

– Ты делаешь это для себя. Ты спросила у киоскера: кто хочет это знать, словно ждешь человека, желающего знать, не ты ли медсестра Татьяна.

– Ты снова ошибаешься. Сколько можно ошибаться?

– Кого ты ждешь?

– Это осталось от прошлого, – ответила Татьяна. – Когда кто-нибудь тебя разыскивает, это плохой знак.

– Какая чепуха! Кого ты ждешь?

– Никого.

– Как ты находишь время? У тебя ребенок. Две работы. Мы живем в одной квартире. Как ты находишь время вести тайную жизнь?

– Какая тайная жизнь? Ничего подобного. Время от времени я спрашиваю управляющего нашим домом, нужен ли им еще один консьерж. Разве это трудно?

– Не знаю. Я не спрашиваю. Зачем это тебе?

– Потому что мне это ничего не стоит, – ответила Татьяна. – Но теперь Диего из Румынии имеет выгодную должность.

– Какая же ты душка! – Викки открыла дверь и обняла Татьяну. – Это твоя дань Америке?

– Это не дань, – заходя в дом, сказала Татьяна. – Это моя благодарность.

По вечерам Викки часто не бывало дома. Она ходила на танцы и в кино, на званые обеды, встречалась в барах с друзьями. Возвращаясь домой поздно вечером не очень трезвой, она хотела общаться, и Татьяна, обычно еще не спавшая, выслушивала ее. Впрочем, однажды Татьяна уже спала. Это не остановило Викки, которая сбросила платье и залезла к подруге в кровать. Закинув руки за голову, Викки выразительно вздохнула.

– Ну и?..

– О-о, ты не спишь?

– Уже не сплю.

Викки отняла ладони от лица. У нее был вид подвыпившего человека.

– Ох, Таня, Таня! Я не смогла поймать такси. Шла всю дорогу от Астор-плейс на высоких каблуках. Я так устала.

Татьяна слышала, как Викки плачет. Вечерняя выпивка пробуждала в Викки итальянские эмоции. Татьяна погладила подругу по волосам:

– В чем дело, Джельсомина?

– Чего я добиваюсь, Таня? Чего? С прошлой недели я встречаюсь с таким придурком, таким слизняком. Его зовут Тодд.

– Я говорила, чтобы ты держалась от него подальше.

– Поначалу он был таким милым.

– Ты хочешь сказать, на прошлой неделе?

– Да. Но на этой неделе он такой требовательный и противный. Грубо обращался со мной у клуба «Рикардо». Схватил и не отпускал. Слава богу, мимо проезжала машина! Хотел увязаться за мной и не желал слышать слово «нет».

– А зачем ему слушать? Ты в первый раз, как увидела его, сказала «да».

– Просто я хочу встретить хорошего человека, который полюбит меня. Что в этом плохого?

Даша тоже хотела встретить хорошего человека, который полюбил бы ее, когда по вечерам каждую пятницу и субботу встречалась со своим начальником, женатым зубным врачом? А потом она познакомилась в «Садко» с хорошим человеком, высоким офицером Красной армии. «Таня, погоди, увидишь его. Ты никогда не встречала такого красивого мужчину!»

– Ничего.

– Я хочу, чтобы вернулся Гарри. Гарри – он был такой славный.

Он был пьяницей. Татьяна промолчала.

– Я хочу, чтобы вернулся Джуд, или Марк, или даже мой бывший муж. До окончания войны было лучше. Теперь они возвращаются и хотят нас, но не знают, как с нами обращаться. Они хотят, чтобы мы были как их фронтовые приятели.

– А мы знаем, как с ними обращаться?

– Хочу вернуть себе мое любящее сердце, – сквозь слезы сказала Викки. – Знаешь, чего я боюсь? Что стану такой, как моя мать. Не помнящей родства. Не хочу быть похожей на нее. Говорят, все мы становимся похожими на своих матерей. Ты в это веришь? – Татьяна не успела ответить, и Викки продолжила: – Моя мать бросила меня, уехала из Нью-Йорка, уехала за границу, путешествовала, любила кого-то, полагаю, но в конечном итоге оказалась в психушке где-то в Монтесито. Представь, я даже не знаю, где это.

– Мне ее жаль. И жаль, что так вышло.

– Знаешь, о чем я иногда думаю? – всхлипнув, прошептала Викки. – Иногда мне хочется, чтобы мама вернулась. Разве не глупо?

– Нет, – ответила Татьяна. – Я тоже хочу, чтобы моя мама вернулась.

– У тебя была хорошая мама?

– Не знаю. Она была моей мамой, вот и все.

– А сестра у тебя была хорошая?

– У меня была очень хорошая сестра, – прошептала Татьяна. – Когда я была маленькой, она носила меня на спине и всю жизнь защищала от плохих мальчишек. Я хочу, чтобы все они вернулись. Моя сестра, мой брат.

Татьяна закрыла глаза. Вот Паша и Таня, держась за одну веревку, раскачиваются над Лугой. Один взмах, другой, третий – и они летят в воду. А вот Паша и Таня стремглав выбегают на берег Луги и с разбега ныряют в реку.

– Но разве ты не хочешь любви? Я хочу любви. Красивый дом по проекту Левитта с двумя спальнями в пригороде Лонг-Айленда, машина, двое детей. Я хочу того же, что есть у моих дедушки с бабушкой. Они вместе уже сорок три года.

– Викки, тебе этого не нужно. Тебе не нужны дети. Это не для тебя. У тебя непостоянное сердце.

В полумраке Викки искоса взглянула на Татьяну. Под глазами Викки черными подтеками размазана тушь.

– Но я могла бы.

Не убирая руку с волос Викки, Татьяна покачала головой.

– Откуда ты про все знаешь? Ты никуда не выходишь из этой квартиры.

– Куда мне идти? Я дома.

– А у тебя? – спросила Викки, дотрагиваясь до волос Татьяны. – У тебя непостоянное сердце?

– Хорошо бы, если бы так было.

Викки пододвинулась и обняла Татьяну, которая плотно закрыла глаза и прильнула к подруге, как когда-то, целую вечность назад, спала на Пятой Советской, прильнув к Даше.

– Таня, как ты можешь все это время никого к себе не подпускать? – (Татьяна не ответила.) – Ты была с другим мужчиной, кроме своего мужа?

Татьяна отодвинулась от подруги. Лежать ночью с кем-то рядом было выше ее сил.

– Нет, – тихим голосом произнесла она. – Я влюбилась в шестнадцать. И никогда не любила другого. И не была с другим.

– О-о, Таня! Моя бабушка была права на твой счет. Она сказала, что эта девочка не откажется от своего Трэвиса.

Татьяна промолчала. Викки подползла к ней, снова обнимая:

– Но у тебя есть от него сын. Разве это не утешение?

– Когда я не думаю о его отце, то да.

– Но разве ты не хочешь снова любить? Быть счастливой? Выйти замуж? Господи, Татьяна! – вздохнула Викки. – Ты многое можешь дать мужчине. – Она прижала Татьяну к себе. – Эдвард разводится. Почему бы тебе с ним не пообедать? Почему ты соглашаешься только на ланч с ним?

– Эдвард заслуживает лучшего.

– Он другого мнения. Я тоже другого мнения.

Татьяна весело рассмеялась, поглаживая руки Викки.

– У меня все получится, – прошептала она. – Ты сама так говоришь: у меня все получится.

Они лежали в темноте не в силах заснуть. Викки немного поплакала, выпила воды, потом закурила, лежа в постели.

– Прошу, обещай мне, что пообедаешь с ним. Что изменит один обед?

– Почему ты так хлопочешь?

Викки рассмеялась и с нажимом произнесла:

– Я хлопочу, потому что знаю, что он этого хочет. И потому что вместе вам будет чудесно.

– Вместе? Забудь. Ты говорила про обед.

– Да. Обед вместе.

– Вместе подразумевает много обедов. Возможно, даже дом по проекту Левитта.

– И что в этом плохого, ну что?

– Я ложусь спать. А ты делай, что хочешь.

Она не могла рассказать Викки о своих безобразных мыслях. Не могла рассказать ей о своих прекрасных мыслях. Не могла рассказать Викки о небе или о печали.

Как утешительно было спать рядом с другим человеческим существом. Не быть одной. Как утешительно было чувствовать рядом дышащее тело, бьющееся сердце, чувствовать на плече чьи-то темные волосы, чувствовать, чувствовать.

Вова говорит только:

– Не беспокойся, Александр. Мы позаботимся о Тане, когда ты уедешь.

Дома она беспомощно сидит перед ним на стуле со смущенным выражением на лице.

– Позволь спросить… – начинает Александр полным сарказма голосом.

– Шура, милый… – перебивает его Татьяна.

– Позволь спросить, – громче повторяет он. – Не перебивай меня! – Он вышагивает перед ней, как зверь в клетке. – Скажи-ка, долго ты будешь ждать, прежде чем позволишь Вове позаботиться о себе? О-о-о, а может, ты спросишь у Власика, умеющего играть на гитаре, на чем еще он умеет играть. Или хочешь, чтобы я сам с ним поговорил?

Она немного оторопело смотрит на него, но молчит. Она не сердится на него. Как может она сердиться, если знает, что он обожает ее, что он хотел бы только не так сильно любить ее.

– Отвечай, черт возьми! – требует он, с угрожающим видом подступая к ней.

Она сидит на стуле, прижав руки к груди:

– Умоляю тебя…

– Умоляй сколько хочешь! – сердито отвечает он. – Хочешь, чтобы я сам поговорил с Власиком? Или ты собираешься говорить с ним теми словами, которым я тебя научил, когда будешь скучать по мне?

У него горят глаза. Он хватает ее за плечи и приподнимает со стула.

Татьяна тянет его за руку:

– Отпусти меня!

Пятясь от него, она застревает между швейным столиком и кирпичной стенкой деревенской печки. После чего пытается протиснуться мимо него в открытое пространство избы, но Александр не дает ей пройти, слегка подталкивая ее к углу.

– Мы еще не закончили!

– Шура!

– Не повышай на меня голос!

– Шура! Перестань! – громко говорит она, снова пытаясь пройти мимо него, но он не выпускает, на этот раз толкая ее руками. – Я сказала, перестань! Перестань. Это все ерунда.

– Для тебя ерунда.

– Ты сошел с ума? – Она напирает на него. – Отойди в сторону.

– Заставь меня.

– Шура! – кричит она, изо всех сил пытаясь не заплакать, ее трясет. – Прошу тебя, перестань! – У нее дрожит нижняя губа; возвышаясь над ней, Александр ударяется головой о стену, а потом отступает. – Ты думаешь, Александр, что я буду меньше переживать из-за твоего отъезда, если ты это сделаешь? Думаешь, тогда я обрадуюсь твоему отъезду? Думаешь, что-то на свете может облегчить мне твой отъезд?

– Похоже, ты так считаешь, – говорит Александр, отодвигаясь от нее.

Татьяна смотрит на него, глаза у нее на миг проясняются.

– Погоди минутку. Это не про меня. Это совсем не про меня. – Она издает сдавленный стон. – Ты решил, что, вообразив себе, будто я таскаюсь с любым деревенским дурнем, охладеешь ко мне? Ты думаешь: «Если Таня меня предаст, мне будет легче умереть, оставить ее, забыть ее»?

– Таня, замолчи!

– Нет! Ты этого хочешь, верно? Вообразить себе худшее, и я уже не твоя жена, а какая-то бессердечная потаскуха – как здорово! – и мой муж свободен. Я потаскуха, моментально нашедшая тебе замену. – Она так расстроена, что сжимает кулаки.

– Таня, говорю тебе, замолчи, черт возьми!

– Нет! – вопит она, вскакивая на приступок печи, чтобы стать немного выше, немного храбрее. – Вот что тебе нужно! Представить себе что-то невероятное, чтобы избавиться от меня. – По ее лицу струятся слезы. – Ну а мне наплевать на это! – сердито произносит она. – Я не поддамся. Говори что угодно, но я не стану притворяться, будто готова пуститься во все тяжкие, чтобы тебе было легче расстаться со мной.

– Замолчишь ты когда-нибудь?

– Или что? Заставь меня, Александр! Потому что я не успокоюсь.

– Нет, конечно нет! – выкрикивает он, в раздражении пиная ногами чайник.

– Правильно! – кричит она в ответ. – Ты этого не получишь. Хочешь подраться? Я готова.

Стиснув зубы, он приближается к ней:

– Ты не знаешь, что такое драка.

Он сдергивает Татьяну с приступка, разрывает на ней платье от груди до бедер, опускает на деревянный пол и, не давая подняться, срывает с нее трусы, разводит ей ноги и наваливается на нее.

Татьяна закрывает глаза.

Он груб с ней. Поначалу она не хочет обнять его, но невозможно не прижать к себе это измученное тело.

– Солдат… – бормочет она сквозь стоны. – Ты не можешь взять меня, не можешь оставить меня…

– Я могу взять тебя, – шепчет он.

Издав вдруг беспомощный стон, он отрывается от нее и выходит на улицу, оставив Татьяну на полу. Она лежит, свернувшись калачиком, кашляя и задыхаясь.

Он сидит на скамье и курит. У него трясутся руки. Перед ним встает Татьяна, завернутая в белую простыню. Голос ее дрожит.

– Завтра наш последний день здесь, в Лазареве, – с трудом извлекая из себя слова, говорит она, не глядя на него; он тоже не смотрит на нее. – Прошу тебя, давай не будем это делать.

– Хорошо, не будем.

Она позволяет простыне соскользнуть на землю и подходит близко к его коленям.

– Осторожно, – взглянув на свою зажженную папиросу, тихо произносит Александр.

– Слишком поздно быть осторожным, – отзывается Татьяна. – Приближается наша гибель. Какое мне дело до папиросы?

Когда они лежат ночью в кровати, Александр долго прижимает ее к своей теплой груди, молча, не двигаясь, почти не дыша, не завершая того, что начал раньше.

– Я не могу взять тебя с собой, – наконец говорит он. – Слишком большая опасность. Я не могу рисковать…

– Ш-ш-ш. – Татьяна целует его в грудь. – Я знаю. Шура, я твоя. Сегодня тебе это может не нравиться, ты можешь этого не хотеть, можешь хотеть, чтобы сейчас все было по-другому, но это остается, и я останусь, как всегда, только твоей. Ничто этого не изменит. Ни твой гнев, ни кулаки, ни твое тело, ни даже твоя смерть. – (Его стон похож на скрежет.) – Милый… Любимый… – Она плачет. – Мы сироты, Александр, ты и я. У нас есть только мы. Я знаю, ты потерял всех, кого любил, но меня ты не потеряешь. Клянусь тебе своим обручальным кольцом, клянусь своим сердцем, которое ты разбил, клянусь твоей жизнью, что вечно буду твоей верной женой!

– Таня, – шепчет он, – обещай, что не забудешь меня, когда я умру.

– Ты не умрешь, солдат. Не умрешь. Живи! Живи, дыши, цепляйся за жизнь, не отпускай. Обещай, что будешь жить ради меня, и я обещаю, что буду ждать тебя, когда все закончится. – Она всхлипывает. – Когда бы все ни закончилось, Александр, я буду здесь ждать тебя.

Такие прекрасные слова были сказаны накануне их расставания в безлунном Лазареве.

Жизнь проявлялась в мелочах. Матрос, стоявший у сходней парома, на который она садилась каждое утро, улыбался и здоровался с ней, предлагая чашку кофе и сигарету, а затем сидел с ней на палубе все тринадцать минут пути. Бенджамин, игрок второй базы, наскочил на нее, когда пытался поймать неудачный мяч, сбил ее с ног и потом лежал на ней сверху, не поднимаясь, несколько мгновений. Этого времени хватило, чтобы Эдвард, кетчер, подошел и сказал: «Хорош, кончай уже! Это софтбол, а не „Рикардо“». Перед выходом на работу Викки каждое утро мазала помадой губы Татьяны и целовала ее в щеку, а Татьяна, выйдя из дома, стирала помаду.

Однажды утром Татьяна не стерла помаду.

И однажды вечером в пятницу она не сказала «нет» «Рикардо».

Жизнь проявлялась в том, что биржевой маклер в костюме, сидящий в кафе на Черч-стрит рядом с Татьяной и Викки, смеялся вместе с ними.

И в том, что отец семейства, которому Татьяна помогла въехать в страну, приехал к ней на Эллис и предложил выйти замуж за его старшего сына, каменщика, который хорошо зарабатывал. Отец привез с собой парня, чтобы Татьяна могла посмотреть на него. Это был высокий, сильный, улыбчивый паренек лет восемнадцати, и он смотрел на Татьяну влюбленными глазами. Татьяна выпила с ним кофе в столовой Эллиса, сказав ему, что польщена, но не может выйти за него замуж.

Жизнь проявлялась в том, что Татьяна дважды в неделю ходила на ланч с Эдвардом.

И в том, что она покупала кока-колу и хот-дог у улыбчивого продавца хот-догов.

Все дни Татьяна проводила на судах, осматривая новых послевоенных беженцев, сопровождала их на пароме до Эллиса или же на Эллисе осматривала их в медкабинете. Во второй половине дня она отправлялась в госпиталь Нью-Йоркского университета, проходила мимо всех коек, всматривалась в каждое мужское лицо. Если он приехал, то должен быть в одном из этих двух мест: на Эллисе или в университетском госпитале. Но война закончилась четыре месяца назад. До сих пор лишь миллион солдат были отправлены домой, и добрые триста тысяч – через Нью-Йорк. Сколько раз Татьяна спрашивала раненых: «Где ты сражался? Где размещались войска? Видел ли ты советских офицеров в лагерях для военнопленных? Говорил ли кто-нибудь из советских солдат с тобой по-английски?» Татьяна встречала каждое судно, вошедшее в порт Нью-Йорка, вглядываясь в бесчисленные лица прибывших из Европы. Сколько раз приходилось ей выслушивать рассказы американских солдат об ужасах, увиденных ими в нацистской Германии? Сколько историй о судьбах советских заключенных в германских лагерях? Сколько оценок числа погибших? Сотни тысяч погибших, миллионы погибших? Ни плазма, ни пенициллин не могли бы спасти умирающих от голода советских людей. Сколько еще слушать одно и то же?

А потом по вечерам она забирала Энтони от Изабеллы, и они с Викки обедали, болтая о книгах, фильмах и последних веяниях моды. После этого они шли домой и укладывали Энтони спать. Потом читали или разговаривали, сидя на диване. На следующий день все повторялось сызнова.

И начиналась новая неделя.

Каждый месяц она ездила с Энтони проведать Эстер и Розу. Новостей у них не было.

Каждый месяц она звонила Сэму Гулотте. Новостей у него не было.

Строительство в Нью-Йорке двигалось темпами, в семь раз превышающими темпы в других частях страны. Беженцы на Эллисе переставали быть беженцами, вновь становясь иммигрантами. Ветераны покидали университетский госпиталь, за исключением палат с долговременным уходом. Каждую неделю она проверяла свой почтовый ящик. Но ей никто не писал. Она ждала его вопреки всякому здравому смыслу. Она ходила на танцы в субботу вечером, в пятницу вечером ходила в кино, и готовила обед, и играла в софтбол в Центральном парке, и читала книги на английском, и гуляла с Викки, и любила своего мальчика, но вместе с тем она заглядывала в лицо каждому встречному мужчине, провожала взглядом мужские спины, надеясь увидеть его. Если бы он мог прийти к ней, то пришел бы. Но он не приходил.

Сумей он найти способ спастись, спасся бы. Но он не спасся. Будь он жив, она получила бы от него весточку.

Но весточки не было.

– Это лишь начало твоей жизни, Татьяна, – говорит он ей. – Пройдет триста миллионов лет, и ты по-прежнему будешь здесь стоять.

– Да, – шепчет она. – Но не с тобой.

Глава 33

Родина, 1945 год

Поезд останавливался один, два, пятнадцать раз по пути – по пути куда? Александр сказал Успенскому, что они узнают, когда настанет их черед. Но они не узнали. Пересадки с поезда на поезд всегда происходили глубокой ночью. Гремя цепями по рельсам, поднимаясь на металлические ступени, Александр воспринимал все это как галлюцинацию. Он с трудом доползал до деревянных нар и закрывал глаза.

Поезд вез Александра на восток. Вагон сотрясал тела закованных в цепи мужчин, возвращающихся с войны на родину. Александр с Николаем хлебали из одного котелка похлебку, расплескивающуюся при каждом торможении состава.

Поезд шел по равнинам и лесам, по мостам над Эльбой.

Александр прикрыл лицо согнутой рукой. Кама подо льдом. В темноте он видит перед собой ее смеющееся веснушчатое лицо.

Поезд мчится по горам, мимо сосен, мха и каменных пещер с сокровищами.

Дни и ночи, ночи и дни, меняющиеся фазы луны, а они все еще не приехали.

На завтрак и ужин у них похлебка. Ночью в вагоне холодно. Вокруг них обширная Северо-Германская низменность.

Он спит. Ему снится она.

Она с криком просыпается и садится в кровати, отталкивая что-то от себя. Александр, осовелый ото сна, тоже садится чуть сзади.

– Таня, – говорит он и берет ее за руку.

Явно напуганная и рассерженная, она с поразительной силой вырывается и, даже не оборачиваясь, бьет его сжатым кулаком прямо в лицо. Не готовый к этому, он не успевает и пошевелиться. Его нос прорывается, как плотина. Сон как рукой сняло. В тревоге за нее он хватает ее за руки, на этот раз крепче, и произносит громким проникновенным голосом:

– Таня!

Все это время кровь из его носа струится по губам, подбородку и груди. Сейчас середина ночи, и яркая голубая луна освещает избу, и ему виден ее обнаженный силуэт и черные капли, падающие на белую простыню. Татьяна тяжело дышит.

Наконец она приходит в себя, переводит дух и начинает дрожать. Он понимает, что лучше отпустить ее руки.

– О, Шура, ты не поверишь, что мне сейчас приснилось. – Повернувшись к нему, она охает. – Господи, что с тобой случилось?

Александр сидит и держится за переносицу.

Татьяна перепрыгивает через него, соскакивает с кровати, бежит за полотенцем, снова залезает в постель и садится у стены, притягивая его к себе:

– Иди сюда, иди сюда скорее!

Она кладет его голову себе на колени, чуть приподнимая, и зажимает ему нос полотенцем.

– Здорово, – говорит Александр, – но я не могу дышать.

На минуту он поднимается, сплевывает кровь и опять ложится к ней на колени, чуть отодвигая полотенце ото рта.

– Прости, милый, – шепчет Таня. – Я не хотела, но ты не поверишь, какой сон мне приснился.

– Наверное, ты застукала меня с другой женщиной, – предполагает Александр.

– Хуже, – отвечает она. – Ты живой, но неподвижный лежал передо мной, и тебя скармливали мне кусок за куском. Они…

– Кто они?

– Я не видела их лиц. Они завели мне руки за спину, и один отрезал мясо с твоего бока и запихивал мне в рот.

– Ты ела меня живьем? – спрашивает он, глядя на нее.

Она ловит ртом воздух. Александр поднимает брови.

– Одного куска твоего бока… – она дотрагивается до места под правым ребром, – не хватало.

– Откуда ты знаешь, что я был живой?

– У тебя двигались только глаза: мигали, умоляли меня о помощи. – Она зажмуривается. – О господи!..

– Значит, ты помогла мне, врезав своим обидчикам?

Она кивает, глядя на него затуманенными глазами:

– Что я натворила?

– Наверное, сломала мне нос, – беспечно произносит он, и Таня плачет. – Шучу я. – Он тянется к ней. – Шучу, Тата. Это всего лишь носовое кровотечение. Через минуту остановится.

Александр замечает смущенное выражение ее лица. Остатки сновидения притаились в ее стиснутой челюсти, напряженных мышцах лица.

– Я в порядке, – говорит он.

Он поворачивает голову, целует ее в грудь и прижимается к ней щекой, она в это время одной рукой сжимает ему переносицу, а другой гладит по волосам.

– Ты был живой, – шепчет она, – и тебя по кускам скармливали мне. Понимаешь?

– Прекрасно понимаю, – отвечает Александр. – И чтобы доказать это, я истекаю кровью.

Татьяна целует его в голову. Вскоре кровотечение останавливается.

– Пойду вымоюсь. Завтра займемся простынями.

– Постой! Не ходи. У меня есть чем тебя отмыть. Спускайся. Можешь спуститься? У нас в доме есть вода. Хочешь, помогу? Вот, держись за мою руку.

– Таня, – говорит Александр, держась за ее руку, спрыгивая с кровати и забираясь на приступок печи. – У меня всего лишь из носа идет кровь. Я не умираю.

– Нет, завтра ты весь будешь в синяках. – Она смачивает небольшое полотенце и осторожно смывает кровь с его лица, шеи и груди. – Я опасна, – бормочет она. – Посмотри, что я с тобой сделала.

– Гм… Надо сказать, я никогда раньше не видел тебя такой буйной. На войне я встречал людей, когда в таком состоянии их сила многократно увеличивалась.

– Прости. Ну вот, теперь ты чистый. Пусть я не приснюсь тебе в дурном сне, Шура, ладно?

– В котором ты лежишь передо мной и я пожираю тебя? – с улыбкой спрашивает он. – Это был бы кошмарный сон.

– Ни в этом, ни в любом другом. Забирайся сюда. Тебе помочь?

– Я справлюсь.

Она говорит, что сейчас придет, и уходит, минуту спустя вернувшись с полотенцем, смоченным в холодной воде ночной Камы.

– Вот, положи это, чтобы не было отека. Возможно, завтра ты не будешь таким уж черным и синим.

Он ложится на спину, закрыв лицо холодным полотенцем.

– Я не могу спать в таком виде, – приглушенным голосом говорит он.

– Кто тут собирается спать? – (Он слышит ее голос, чувствует, как она опускается на колени между его ног и стонет.) – Что мне сделать, чтобы загладить свою вину? – спрашивает она.

– Не могу ничего придумать…

– Не можешь?

Она мурлычет, гладя его тонкими пальцами, дыша на него теплым дыханием. Он у нее во рту, а лицо его прикрыто влажным полотенцем.

Состав остановился, их вывели и построили в колонны у небольшого полуразрушенного здания станции. Александр был в сапогах, но теперь понял, что надел не свои сапоги, слишком маленькие. Заключенные стояли в темноте на нетвердых ногах, едва освещенные мигающим прожектором. Лейтенант охраны извлек из конверта лист бумаги и высокопарно огласил ее содержание, говорящее о том, что семьдесят стоящих перед ним человек обвиняются в преступлениях против государства.

– О нет! – прошептал Успенский.

Александр слушал равнодушно. Он хотел бы вернуться на деревянные нары. Его больше ничто не удивляло.

– Не волнуйся, Николай.

– Прекратить разговоры! – завопил солдат. – Измена, тайный сговор с врагом, работа против России во вражеских лагерях для военнопленных, приготовление пищи для врага, строительство для врага, чистка оружия для врага. Закон об измене очень четкий. Все вы подпадаете под действие статьи пятьдесят восемь, пункт один «б», и будете заключены не менее чем на пятнадцать лет в исправительно-трудовые лагеря зоны два, включая Колыму. Ваши сроки начнутся, когда вы приметесь бросать уголь в топку паровоза. Уголь находится около рельсов, лопаты тоже. Следующей вашей остановкой будет трудовой лагерь в Восточной Германии. А теперь за дело.

– О нет, только не Колыма! – воскликнул Успенский. – Это, должно быть, ошибка.

– Я не закончил! – заорал конвоир. – Белов, Успенский, шаг вперед!

Заплетающимися ногами они вышли вперед на несколько шагов, волоча за собой цепи.

– Вы двое, помимо того что попали в руки врагов, а за это вы автоматически получаете срок в пятнадцать лет, также обвиняетесь в шпионаже и саботаже во время войны. Капитан Белов, тебя лишают воинского звания, как и лейтенанта Успенского. Капитан Белов, твой срок продлен до двадцати пяти лет. Лейтенант Успенский, твой срок продлен до двадцати пяти лет.

Александр стоял с безучастным выражением лица, словно эти слова относились не к нему.

– Ты меня слышишь? – обратился к нему Успенский. – Это, должно быть, ошибка. Я не собираюсь уезжать на двадцать пять лет, поговори с генералом…

– Мои приказы вам ясны? Видите? – Он помахал документом перед носом Успенского.

Успенский покачал головой:

– Нет, вы не понимаете, определенно это ошибка.

Он бросил взгляд на Александра, который смотрел на него с холодным непониманием.

Пока они кидали уголь в топку паровоза и загружали отсеки для хранения, Успенский молчал, но, когда они вернулись в свой вагон, он вскипел:

– Настанет когда-нибудь день, когда я освобожусь?

– Да, через двадцать пять лет.

– Я имею в виду, освобожусь от тебя, – заявил Успенский, пытаясь отвернуться от Александра. – Когда я не буду скован с тобой, не буду спать на одних нарах, не буду помогать тебе.

– Эй, откуда такой пессимизм? Я слышал, в лагерях на Колыме есть и женщины. Возможно, ты подцепишь себе лагерную женку.

Они вместе уселись на нары. Александр моментально лег и закрыл глаза. Успенский проворчал, что ему неудобно и что ему тесно лежать рядом с таким большим мужчиной, как Александр. Состав с рывком тронулся, и Успенский свалился с нар.

– Что с тобой? – спросил Александр, протягивая руку, чтобы помочь ему встать.

Успенский не принял его руку.

– Не надо было тебя слушать. Не надо было сдаваться в плен, надо было делать по-своему, и я был бы свободным человеком.

– Успенский, ты не заметил? Беженцы, работники принудительного труда, люди, жившие в Польше, Румынии, Баварии! Люди из Италии, Франции, Дании и Норвегии. Их всех отправили назад на тех же условиях. Почему ты решил, что среди всех будешь свободным человеком?

Успенский не ответил.

– Двадцать пять лет! Ты тоже получил двадцать пять лет, и тебя ни хрена это не заботит?

– Ох, Николай! – Александр вздохнул. – Нет. Уже нет. Мне двадцать шесть. Меня приговаривали к тюремным срокам в Сибири с семнадцати лет.

Если бы Александр отбывал свой первый срок во Владивостоке, тот почти закончился бы.

– Вот именно! Ты, ты! Господи, опять о тебе! Вся моя жизнь, начиная с того проклятого дня, когда мне жутко не повезло и я оказался в Морозове на соседней с тобой койке, крутилась вокруг тебя. Почему я должен отбывать двадцать пять долбаных лет только потому, что какая-то чертова медсестра положила меня на соседнюю койку? – Он гремел цепями.

Другие заключенные, хотевшие спать, без обиняков попросили его заткнуться.

– Чертова медсестра была моей женой, – тихо произнес Александр. – Так что видишь, дорогой Николай, насколько нерасторжимо твоя судьба связана с моей.

Успенский надолго замолчал.

– Я этого не знал, – наконец сказал он. – Ну конечно. Медсестра Метанова. Вот где я раньше слышал ее имя. Я не мог понять, почему Пашина фамилия кажется такой знакомой. – Он помолчал. – Где она сейчас?

– Не знаю, – ответил Александр.

– Она тебе пишет?

– Ты же знаешь, я не получаю писем. И не пишу писем. У меня только одна сломанная пластмассовая ручка.

– Но как так? Она была тогда в госпитале, а потом вдруг пропала. Она вернулась к своим родным?

– Нет, они умерли.

– А твои родные?

– Тоже умерли.

– Так где же она? – пронзительным голосом спросил он.

– Что это, Успенский? Допрос? – (Успенский не ответил.) – Николай?

Успенский не отвечал, и Александр закрыл глаза.

– Они мне обещали, – прошептал Успенский. – Клялись мне, что со мной все будет в порядке.

– Кто? – спросил Александр, не открывая глаза, но Успенский молчал. – Кто обещал? – Александр открыл глаза и сел.

Успенский отодвинулся от него, насколько позволяла цепь.

– Никто, никто, – пробубнил он и, украдкой взглянув на Александра, дернул плечами. – Эта история стара как мир, – стараясь не выдать эмоций, начал он. – Ко мне пришли в сорок третьем, вскоре после нашего ареста, и сказали, что есть два варианта: меня могут расстрелять за преступления, совершенные по пятьдесят восьмой статье. Это был первый вариант. Я подумал и спросил про второй. Они ответили мне, – продолжил он нарочито равнодушным тоном человека, которому на все наплевать, – что ты опасный преступник, но нужен для военных действий. При этом они подозревали тебя в ужасных преступлениях против государства, однако, поскольку наше общество, оставаясь верным законам конституции, желало защитить твои права, тебе на какое-то время сохранили жизнь, но в конечном итоге тебе пришлось бы повеситься.

Так вот почему Успенский не отходил от него.

– И тебя попросили быть моей удавкой. Да, Успенский? – Александр схватил ножные кандалы.

Успенский не ответил.

– Ох, Николай, – тусклым голосом произнес Александр.

– Постой…

– Не говори ничего больше.

– Послушай…

– Нет! – закричал Александр, бросаясь на Успенского, схватил его за загривок и не в силах сдержать гнев стукнул его головой о стену вагона. – Ничего больше не говори.

Красный, задыхающийся Успенский, не пытаясь освободиться, хрипло прошептал:

– Послушай меня…

Александр вновь двинул Николая головой о стену.

Кто-то несмело сказал:

– Полегче там.

Никто не хотел ввязываться. Человеком меньше, и кому-то достанется лишний кусок хлеба.

Успенский хрипел. Из-за ушибленного затылка у него пошла носом кровь. Он не сопротивлялся.

Александр ударил его в лицо, и Успенский свалился с нар на пол. Потом Александр пнул его сапогом и напугал самого себя. Он был опасно близок к тому, чтобы сгоряча убить человека. Это не было похоже на внезапную и непреодолимую вспышку гнева к Слонько. К его злости на Успенского примешивалась ярость на себя за то, что ослабил бдительность, а также черная боль оттого, что его так долго предавал близкий ему человек. От этого Александр становился слабее, а не сильнее. Отступив от Успенского, Александр опустился на нары. Они с Успенским оставались прикованными друг к другу.

Несколько минут Успенский молчал, пытаясь отдышаться, а потом заговорил тихим голосом:

– Тогда я не хотел умирать. Они предложили мне выход, сказали, что если я буду доносить на тебя – помогал ли ты своей жене сбежать, американец ли ты, как они подозревали, – то за эту информацию меня освободят. Меня оставят в живых и дадут воссоединиться с женой и детьми.

– Определенно, они много тебе наобещали, – сказал Александр.

– Я не хотел умирать! – вскричал Успенский. – Ты, как никто другой, это понимаешь! Каждый месяц я должен был подавать им отчеты обо всем, что ты говорил и делал. Их очень заинтересовала наша дискуссия о Боге. Раз в месяц я являлся к командованию НКГБ, и меня расспрашивали о тебе. Вызвало ли что-нибудь мои подозрения? Совершил ли ты что-то, подставляющее тебя под удар? Употреблял ли ты неприемлемые или иностранные фразы или слова? За все это моя жена получала дополнительный ежемесячный паек и прибавку к моему военному жалованью. И я получал дополнительные рубли на свои расходы…

– Ты продал меня за несколько сребреников, Николай? Продал меня, чтобы купить себе пару шлюх?

– Ты никогда не доверял мне.

– Нет, я доверял тебе, – сжав кулаки, ответил Александр. – Я просто ничего тебе не говорил. Но я думал, что ты достоин моего доверия. Я защищал тебя перед своим шурином. – И теперь Александр понял. – Паша с самого начала подозревал тебя и пытался сказать мне.

У Паши было чутье на людей, как и у Татьяны. Александр громко застонал. Он тогда не послушался Паши, и смотрите, что вышло. Александр все рассказал бы Успенскому, но не хотел подвергать его опасности, не хотел снабжать информацией, которая могла бы стоить ему жизни.

– Я рассказывал им все, что узнавал про тебя, – продолжил Успенский. – Я сказал им, что ты разговаривал по-английски с американцами в Кольдице. Я сказал им, что ты хотел сдаться. Я все им рассказывал. Почему мне все же присудили двадцать пять лет?

– Посмотрим, догадаешься ли ты.

– Я не знаю почему!

– Потому что! – взревел Александр. – Ты променял свою долбаную смертную душу на какую-то призрачную свободу. Тебя действительно удивляет, что ты остался ни с чем? Ты думаешь, они позаботятся о тебе, поскольку ты передал им кроху бесполезной информации? Они по-прежнему не нашли мою жену. И никогда не найдут. Удивляюсь, что тебе дали только двадцать пять лет. – Александр понизил голос. – Их награда обычно вечная.

– О-о, ты принимаешь все так близко к сердцу! Я сяду в долбаную тюрьму, а ты…

– Николай, последние два месяца я скован с тобой одной цепью, – дрогнувшим голосом произнес Александр. – Скован цепью! Почти три года мы ели с тобой на фронте из одного чертового котелка, пили из одной фляжки…

– Я был предан государству. И я хотел, чтобы меня защитили. Они сказали, что тебя ничто не спасет, со мной или без меня.

– Зачем ты говоришь мне это сейчас? Зачем вообще что-то говорить?

Успенский перешел на шепот:

– Почему бы и не сказать?

– Господи, когда я научусь?.. Не говори со мной больше, Успенский. Никогда! Если заговоришь, я не отвечу. Если будешь упорствовать, у меня есть способы заставить тебя замолчать.

– Так заставь меня. – Успенский опустил голову.

Александр пнул его и отодвинулся в сторону, насколько позволяла расправленная железная цепь.

– Смерть для тебя слишком хороша, – сказал он и повернулся к стене.

Трудно было сказать, куда они едут. Стояло лето, было тепло, дождя не было, и ночной воздух, врывающийся через оконце, пах лесом. Александр закрыл глаза и потер переносицу, невольно вспоминая влажное полотенце на своем лице и губы Татьяны. Чем дольше они ехали, тем острее становились воспоминания, и он едва ли не стонал, чувствуя, как кровь из его носа капает на белую простыню, а Татьяна прижимает его голову к груди, бормоча: «Тебя скармливали мне живьем, Шура».

Глава 34

Джеб, ноябрь 1945 года

Татьяна согласилась на обед с Эдвардом. Викки осталась с Энтони. Татьяна принарядилась: надела синюю юбку и бежевый свитер из мериносовой шерсти, но, как Викки ни уговаривала, не стала распускать волосы, а заплела их в длинную косу и обошлась без косметики. Поверх Татьяна надела пальто и шарф, села на диван и стала ждать с Энтони на коленях, открыв книжку с картинками.

– Что ты так беспокоишься? – спросила Викки, крутясь вокруг них и складывая газеты в стопку. – Ты постоянно ходишь с ним на ланч. Меняется только название приема пищи.

– И время суток.

– Да, и это тоже.

Татьяна больше ничего не сказала, делая вид, что занята книжкой Энтони.

Эдвард приехал, облаченный в костюм. Викки высказала свое мнение по поводу его внешнего вида. Татьяна согласилась, что Эдвард отлично выглядит. Он был довольно высокий, стройный и невозмутимый. Он хорошо держался и в костюме, и в белом докторском халате. У него были серьезные добрые глаза. Рядом с ним она чувствовала себя спокойно и в то же время крайне неуютно.

Эдвард повез Татьяну в ресторан «Сарди» на Сорок четвертой улице. Татьяна выбрала креветки под соусом и стейк, на десерт был шоколадный торт и кофе.

После первой неловкой паузы она весь обед задавала Эдварду вопросы и слушала его ответы. Она задавала ему вопросы по медицине и хирургии, спрашивала про раненых, больных и умирающих. Она спрашивала его о больницах, в которых он работал, и почему он выбрал эту профессию, и важно ли для него по-прежнему быть врачом. Она спрашивала его о местах Америки, в которых он побывал, и какое место ему нравится больше всего. Она смотрела ему прямо в глаза и смеялась в нужный момент.

И в промежутке между шоколадным тортом и счетом Татьяна, слушая, кивая, слегка наклонив голову набок, вдруг увидела цветную картинку, на которой она, как сейчас, сидела напротив Эдварда, только стол был длиннее, и они были гораздо старше, и с ними сидели их взрослые дети, все дочери.

Она привстала с места и спросила у официанта время.

– Десять часов? Боже, как поздно! Мне надо к Энтони. Я очень приятно провела вечер, спасибо.

Немного обескураженный, Эдвард отвез ее домой на такси.

Всю дорогу от Сорок четвертой улицы она смотрела в окно. Где-то в районе Двадцать третьей улицы Эдвард спросил:

– Как тебе это удается? Представляю, каким я был занудой, говоря только о себе.

– Вовсе нет, – ответила она. – Мне было очень интересно. Ты же знаешь, я люблю слушать.

– Может быть, в следующий раз поговорим о тебе?

– Я такая скучная, – сказала она. – Не о чем даже говорить.

– Ты провела здесь уже пару лет, и что тебе нравится в Америке?

– Люди, – не задумываясь, ответила она.

– Но, Таня, все знакомые тебе люди – иммигранты! – рассмеялся Эдвард.

– Настоящие американцы, – кивнула она. – Все они попали в Нью-Йорк неспроста. Нью-Йорк – великий город.

– Что еще тебе нравится? Что тебе нравится больше всего?

– Очень вкусный бекон. Пожалуй, я люблю комфорт. Все, что американцы производят, создают, делает жизнь немного легче. Мне это нравится. Приятная музыка, удобная одежда. Одеяла не колются. Молоко продается за углом. Как и хлеб. Туфли удобные. Стулья мягкие. Здесь хорошо. – Они ехали по Четырнадцатой улице, и она выглянула в окно. – Многое здесь принимается как должное, – тихо добавила она.

Такси остановилось перед ее домом.

– Ну что ж… – сказала она.

– Таня! – взволнованно произнес он, протягивая ей руку.

Она наклонилась к Эдварду, чмокнула его в щеку:

– Спасибо большое за приятный вечер, – и поспешно вышла из машины.

– Увидимся в понедельник! – крикнул он, но она уже вбежала в дверь, почтительно открытую Диего из Румынии.

«„Таня, Таня!“

Слышу, как он зовет меня.

Я оборачиваюсь, и вот он – живой, зовет меня по имени.

„Таня! Таня!“

Я оборачиваюсь, и вот он, в рабочей одежде солдата, с винтовкой на плече, задыхаясь, бежит ко мне.

Все такой же молодой.

Почему я так отчетливо его слышу?

Почему его голос отдается эхом у меня в голове?

В моей груди.

В моих руках и пальцах, в моем едва бьющемся сердце, в моем холодном дыхании?

Почему у него такой громкий, оглушительный голос?

Ночью все тихо.

Но днем, среди толпы…

Я иду, всегда медленно, сижу всегда неподвижно и слышу, как он зовет меня.

„Таня, Таня…“

Почему я это слышу?

Разве он не просил меня слушать по ночам звездный ветер?

„Это буду я, – шептал он, – я буду звать тебя назад“.

В Лазарево.

Тогда почему он сейчас КРИЧИТ?

Я здесь, Шура! Перестань меня звать. Я никуда не уйду.

„Таня! Таня!“»

Одним холодным и солнечным субботним днем тепло одетые Татьяна, Викки и Энтони бродили, как обычно, по рынку на Второй авеню. Викки лениво болтала, Татьяна лениво слушала, придерживая Энтони за плечи. Сегодня он сам катил свою коляску по ногам прохожих. Викки несла все их покупки, не упустив возможности пожаловаться на эдакую несправедливость.

– И объясни мне, почему ты отказываешься встретиться с Эдвардом снова?

– Я не отказываюсь, – мягко ответила Татьяна. – Я сказала ему, что мне нужно еще время, чтобы привыкнуть. Мы по-прежнему вместе ходим на ланч.

– Ланч-шманч. Это не обед, так ведь? Он считает, что ты от него отмахиваешься.

– Не отмахиваюсь. Просто… притормаживаю.

Викки уже переключилась на другое:

– Таня, я знаю, ты хочешь сегодня на обед бекон, бекон с хлебом, но я подумала: может быть, приготовить что-нибудь другое? Например, спагетти и фрикадельки?

– Из чего делают спагетти?

– Откуда я знаю? Они растут в Португалии, как оливки, и моя бабушка покупает их в специальных магазинах.

– Нет. Спагетти делают из муки.

– И что?

– Фрикадельки делают из мяса.

– И что?

Татьяна не ответила. В полуквартале впереди она заметила высокую мужскую фигуру. Крепко держа Энтони за руку, она вглядывалась в толпу, пытаясь что-то рассмотреть. Вторая авеню была многолюдной, и Татьяна повернула голову, сделала три шага вправо и пошла быстрее.

– И что?

– Извините, дайте пройти, – говорила она людям впереди. – Простите, пожалуйста.

– Эй, что за спешка? Таня! Ты не ответила на мой вопрос.

– Вопрос?

– И что? Это был мой вопрос.

– Спагетти и фрикадельки – это тоже хлеб и мясо. Извините, – вновь обратилась Татьяна к людям перед ней, таща за собой Энтони быстрее, чем могли позволить его короткие ножки. – Пошли, сынок, давай быстрее!

Но она не смотрела ни на Энтони, ни на Викки, ни на людей, которых расталкивала детской коляской. Никому не понравится, если его будет толкать агрессивная русская женщина, даже в русском квартале, особенно в русском квартале. Татьяна услышала очень недобрые слова на своем родном языке.

– Быстрее, Викки, быстрее! – Схватив Энтони, она сунула коляску в занятые покупками руки Викки. – Мне нужно… – сказала Татьяна и бросилась бежать.

Ей было не сдержаться. Она выскочила на проезжую часть и побежала вдоль тротуара, пытаясь догнать двоих мужчин, идущих примерно в квартале впереди. Не решаясь крикнуть им в спину, она не знала, что делать. Задыхаясь, с бешено бьющимся сердцем, она догнала их у светофора и, не в силах что-либо сказать, дотронулась свободной рукой до плеча мужчины, попытавшись выговорить: «Александр?» Но слов не было.

Мужчина был очень высокий и широкий в плечах. Обернувшись, он увидел ее пристальный взгляд и улыбнулся. Покраснев, Татьяна отдернула руку и отвела взгляд, но было поздно.

– Да, милая? – сказал он. – Чем могу помочь?

Она отступила назад. Временно забыв английский, она залопотала что-то по-русски. Потом перешла на ломаный английский, который даже сама не узнала:

– Извините, я думала, вы кто-то другой…

– Для вас я стану, кем пожелаете. Кем вы хотите, чтобы я был, милая?

К этому моменту подоспела Викки, с коляской и покупками, раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

– Таня! Что с тобой случилось?

Увидев двоих мужчин, она замолчала и улыбнулась.

Высокий мужчина назвался Джебом, а его друг – Винсентом.

Джеб был темноволосым, но с неправильным лицом. Это было лицо Джеба, а не лицо Таниного мужа. Но все же, стоя рядом с ним солнечным субботним днем и глядя в его дружелюбные смеющиеся глаза, Татьяна испытала приступ желания.

Несколько минут спустя, когда они шли назад, Викки спросила:

– Таня, почему у тебя то густо, то пусто? Ты годами игнорируешь всех мужчин, а потом сбиваешь с ног старух, погнавшись за каким-то одним. Что с тобой творится?

На следующий день позвонил Джеб.

– Ты рехнулась? – спросила Викки. – Ты дала ему наш номер? Ты даже не знаешь, откуда он.

– Я знаю, откуда он, – возразила Татьяна. – Он был в Японии. Он моряк.

– Не понимаю. Ты совсем его не знаешь. Я два года пыталась заставить тебя встречаться с Эдвардом…

– Викки, я не хочу воспользоваться слабостью Эдварда ко мне. Он для этого слишком хороший.

– Эдвард так не считает. Хочешь воспользоваться слабостью Джеба?

– Не знаю.

– Что ж, мне не нравится твой выбор, – прямо сказала Викки. – Мне не нравится, как он смотрит на тебя. Не понимаю, почему из всех мужчин ты выбрала того, кто мне не нравится.

– Со временем он тебе понравится.

Но он так и не понравился Викки. Татьяна стыдилась своей тяги к Джебу, поэтому не хотела встречаться с ним наедине и пригласила его домой на обед.

– Что ты собираешься приготовить? Яйца с беконом? Сэндвичи с беконом, салатом и томатами? Или капусту, фаршированную беконом?

– Фаршированная капуста звучит заманчиво. Фаршированная капуста с хлебом.

Джеб пришел к ним на обед. Викки ни на миг не выходила из гостиной, а Энтони весь вечер болтался под ногами. Наконец Джеб попрощался.

– Мне не понравилось, как он в первый раз смотрел на тебя, а теперь он нравится мне еще меньше, – заявила Викки. – Ты не находишь его высокомерным?

– Что?

– Ты не заметила, что он перебивал тебя всякий раз, как ты заговаривала? Всегда с улыбкой, плут. И не говори мне, будто ты не заметила, что он игнорировал твоего мальчика.

– Как он мог игнорировать его? Благодаря тебе Энтони весь вечер был под столом.

– Ты не считаешь, что Энтони заслуживает кого-то получше Джеба?

– Считаю, – ответила Татьяна. – Но лучшего мужчины здесь нет. И что мне делать?

– Эдвард лучше Джеба, – сказала Викки.

– Так почему бы тебе не заняться Эдвардом? Он свободен.

– Думаешь, я не пыталась? – призналась Викки. – Я его не интересую.

Викки была права насчет Джеба. Он был ревнивый и высокомерный. Но Татьяна ничего не могла с собой поделать. Она жаждала очутиться в объятиях его мощных рук.

Татьяна думала об Александре, она воображала себе его целым и невредимым, но мысленно создавала для себя ад, как настоящая мазохистка, представляя себе самца богомола, подползающего к самке и вполне сознающего, что едва она покончит с ним, как откусит ему голову и сожрет его. И все же он ползет с закрытыми глазами, затаив дыхание, ползет к вратам жизни и смерти и благодарит Бога за то, что жив.

За пару недель до Рождества, когда Татьяна зашла к Изабелле за Энтони, женщина усадила ее, предложила горячего чая и спросила:

– Что с тобой, Таня?

– Ничего.

Изабелла изучала ее. Татьяна уставилась на свои руки:

– Мне бы хотелось, чтобы верить было проще.

– Во что верить?

– Верить в эту жизнь. В себя. Верить в то, что делаешь то, что нужно.

«Я не хочу забывать его», – хотелось ей сказать.

– Дорогая, конечно, ты делаешь то, что нужно. Идешь путем всех женщин, у которых умерли мужья.

– Но что, если он не умер? – прошептала Татьяна. – Чтобы обрести веру, мне нужны доказательства.

– Но, дорогая, если у тебя будут доказательства, это не может называться верой, – ответила Изабелла, и Татьяна промолчала. – Стисни зубы – и иди дальше, как ты всегда делала.

– Дорогая Изабелла, как вы знаете, я мастер стискивать зубы. Но я ненавижу каждый день, отодвигающий меня от него.

– Но тогда вера и нужна больше всего – когда вокруг кромешная тьма. – Изабелла задумчиво смотрела на Татьяну. – Милая, но сейчас тебе немного лучше, чем прежде? Ты была такая грустная, когда только приехала в Нью-Йорк. Сейчас лучше?

– Да, Изабелла, – ответила Татьяна.

Внешне ее жизнь шла нормально. Но внутри оставалась эта чертова медаль. И это чертово слово Орбели.

– Тебе станет легче, если у тебя будут другие доказательства, помимо его свидетельства о смерти?

Татьяна не ответила. Что она могла сказать?

– Молись, чтобы он был мертв, дорогая. Молись за его покой, за то, что он больше не страдает. Он не мучается. Он свободен. Он твой ангел-хранитель, взирающий на тебя сверху.

– Изабелла, не говорите мне, что он мертв. Если я в это поверю, мне будет труднее продолжать жить, понимая, что достаточно одной пули – и я буду с ним.

– Кто поймет такое, если ты умрешь и оставишь сына сиротой? – спросила Изабелла.

– Почему нет? Он умер и оставил своего сына сиротой, – ответила Татьяна.

– Если тебе так проще, продолжай верить, что он жив.

– Если он жив, тогда как я могу продолжать жить? – Татьяна вскрикнула, как от боли.

Изабелла побледнела и немного отодвинулась от нее.

– Ох, Таня! – прошептала Изабелла. – Как мне помочь тебе?

– Вы не можете мне помочь. – Татьяна встала, позвала Энтони и подняла с пола сумку. – Должно быть, приятно видеть вещи так ясно. Почему бы и нет. Вы по-прежнему с Трэвисом. Вам легко верить – у вас есть живое доказательство.

– И у тебя тоже есть – вот оно. – Изабелла указала на Энтони, который вприпрыжку выбежал из комнаты и повис на руках матери.

– Мама, я хочу на обед моёжено.

– Хорошо, сынок, – сказала Татьяна.

– Мама, а почему у Тимоти есть папа, и у Рики есть папа, и у Шона тоже?

– Милый, о чем ты спрашиваешь?

Они шли к детскому саду рядом с Бэттери-парком, куда Энтони ходил уже вторую неделю. Татьяна хотела, чтобы сын больше общался с детьми его возраста. Она считала, он слишком много времени проводит среди взрослых. Много времени с Изабеллой. Он морщил лоб как взрослый, и Татьяне это не нравилось. Он слишком бегло говорил, был слишком задумчивым, слишком серьезным для ребенка двух с половиной лет. Она считала, детский сад пойдет ему на пользу.

А теперь вот это.

– Почему у меня нет папы?

– Детка, у тебя есть папа. Просто он сейчас не здесь. Как папа Микки, папа Бобби и Фила тоже. Их папы сейчас не здесь, и о них заботятся мамы. Тебе повезло. У тебя есть мама, и Викки, и Изабелла…

– Мама, когда папа вернется? Папа Рики вернулся. По утрам он отводит его в детский сад. – (Татьяна уставилась в пространство.) – Рики загадал желание, чтобы его папа вернулся на Рождество. Может, мне тоже загадать такое желание на Рождество.

– Может быть, – прошептала Татьяна.

Энтони не позволил маме поцеловать себя на пороге детсада или проводить его внутрь. Расправив плечи и наморщив лоб, он вошел один, неся маленький пакет с ланчем.

Четыре стадии горя. Сначала был шок. А потом неприятие. Эта стадия длилась до сегодняшнего утра. Сегодня наступает следующая стадия. Гнев. Когда наступит принятие?

Она так сердилась на него. Он прекрасно понимал, что она не захочет жить без него. Наверное, он считал, что ей будет лучше в Америке с ее послевоенной бытовой техникой, радио и перспективой телевидения, чем, к примеру, в ГУЛАГе?

Нет, постой. А как же Энтони? Сын – это не фантом. Он живой мальчик и родился бы, невзирая ни на что. Что случилось бы с ним?

Она посмотрела на воду бухты. Сколько времени у меня уйдет на то, чтобы прыгнуть и поплыть, поплыть морской рыбой туда, где зима и холодная вода? Я буду плыть все медленнее и медленнее, а потом остановлюсь, и, может быть, на той стороне жизни он будет ждать меня с протянутой рукой, спрашивая: «Почему ты так долго добиралась ко мне, Таня? Я все ждал и ждал».

Она отступила от ограждения парома. Нет. На той стороне он смотрит на нее, качая головой и говоря: «Таня, взгляни на Энтони. Он прекрасный сын. Как повезло тебе, что ты можешь дотронуться до него. Как мне этого хотелось бы. Где бы я ни был, знай, что я так думаю. Как бы мне хотелось прикоснуться к моему мальчику!»

Энтони нужна его мама. Энтони не может быть сиротой ни здесь, в Америке, ни там, в Советском Союзе. Его мать не может его бросить. Этого милого мальчугана, с его липкими ладошками, шоколадным ртом и черными волосами. Глядя на сына, касаясь его черных волос, она млела.

– Шура, дай я вымою тебе волосы, – говорит она, сидя на земле и всматриваясь в поляну.

– Таня, они чистые. Мы мылись этим утром.

– Ну пожалуйста! Пойдем поплаваем. Дай мне вымыть тебе голову.

– Хорошо. Только если я смогу вымыть…

– Можешь делать все, что хочешь. Пойдем.

Она млела каждый раз при взгляде на сына.

Той ночью она вышла на пожарную лестницу без пальто и шапки. Просто сидела, вдыхая холодный морской воздух. Он так хорошо пах.

– Александр, ты здесь? – шептала Татьяна. – Ты меня слышишь? – Сидя на пожарной лестнице, она подняла руки к небу. – Как мои дела? Лучше, правда?

Она кивнула сама себе. Лучше.

Нью-Йорк, каждый день пульсирующий, как гигантское сердце мира. По ночам больше не было затемнений, каждое здание освещено, словно нескончаемым фейерверком. Не было ни единой улицы, не кишевшей людьми, ни единой улицы, где не были бы открыты люки и из-под земли не выходил бы пар. Не было авеню, где люди не влезали бы на телефонные и электрические столбы, не прокладывали бы новые трубы, не вешали бы провода, не ломали бы надземку. Нескончаемый лязг и шум стройки, каждый день с семи утра, а еще сирены и шум от автобусов, гудки автомобилей и желтых такси. Магазины заполнены товаром, в кафе – донатсы, в закусочных – бекон. Магазины, где продаются книги, пластинки и фотоаппараты «Поляроид». Из баров и кафе каждый вечер доносится музыка. Под деревьями на скамейках парочки в военной форме, костюмах, докторских халатах и в медсестринских туфлях. А в Центральном парке, куда они ходили каждый выходной, на каждой травинке устраивалась семья. На озере днем можно было насчитать до ста лодок.

А потом наступала ночь.

В океане, с простертой к Богу рукой, стояла статуя Свободы, а на пожарной лестнице в три часа ночи сидела Татьяна, через океан вслушиваясь в дыхание одного мужчины.

Угли в костре гаснут. Он наконец выдохся. И не только выдохся, но и заснул прямо на ней. Утомившись и выбившись из сил, он тыкается ей носом в шею, а потом крепко засыпает. Она даже не пытается отодвинуть его. Он тяжелый, какое блаженство. Как же они близки. Она чует его запах, целуя его влажные волосы и небритые щеки. Она гладит его руки. Это грех – так сильно любить его мускулистые руки.

– Шура… – шепчет она. – Ты слышишь меня, солдат?

Она не спит, продолжая прижимать его к себе, вслушиваясь в его дыхание, в потрескивание догорающих дров и шум проливного дождя и ветра за окном, а в полутемном доме тепло, уютно. Она прислушивается к его безмятежному дыханию. Во сне он все еще счастлив. Его не одолевают дурные сны или печаль. Когда он спит, ничто его не терзает. Он дышит. Такой спокойный. Такой удовлетворенный. Такой живой.

Почему ее нынешняя жизнь вдруг стала казаться такой безысходной? На поверхности было так много всего. Но в глубине души она чувствовала, что свыкается с тем, что… как будто, как будто…

Она могла закрыть глаза и представить жизнь…

Без него.

Представить себе, что забыла его.

Война закончилась.

России нет.

Ленинграда нет.

И Татьяны с Александром тоже нет.

Теперь у нее появились слова, помогающие притуплять ее чувства. Английские слова, новое имя, покрывающие все это как бы теплым одеялом. Новая жизнь в удивительной, сверхъестественной, пульсирующей Америке. Новая сверкающая идентичность в огромной яркой стране. Бог сделал так, чтобы ей было как можно легче забыть его. «Я дарую тебе это, – сказал Бог. – Я даю тебе свободу и солнце, тепло и комфорт. Я даю тебе лето на Овечьем лугу и на Кони-Айленд, и я даю тебе Викки, подругу на всю жизнь, и я даю тебе Энтони, сына на всю жизнь, и я даю тебе Эдварда на случай, если ты захочешь новой любви. Я даю тебе молодость и красоту на случай, если ты захочешь, чтобы тебя полюбил кто-то другой. Я даю тебе Нью-Йорк. Я даю тебе времена года и Рождество! И бейсбол, и танцы, и мощеные дороги, и холодильники, и автомобиль, и землю в Аризоне. Я все это даю тебе. Я прошу только, чтобы ты забыла его и приняла все это».

Склонив голову, Татьяна приняла все это.

Пролетали недели, заполненные работой и людьми, в чьих глазах она читала, как много значит для них. В глазах Эдварда и в глазах невероятной, благословенной Викки Татьяна читала, как много значит для них. Они ходили в кино, на бродвейские спектакли и на сестринские курсы усовершенствования в Нью-Йоркском университете. Татьяна надевала туфли на высоком каблуке и красивые платья и шла в «Рикардо», и там до нее доходило, что она прожила еще одну неделю почти так, как должна была, словно Александр действительно постепенно… отдалялся.

Происходило оседание звездной пыли. Скоро первая любовь уйдет в дальние уголки памяти, как детство, вся она просочится сквозь трещины в цементе жизни, и через нее прорастут сорняки.

Но каждое утро Татьяна садилась на паром до острова Эллис, и, пока судно вспарывало воды бухты, она видела глаза Александра и читала в них, как много она для него значила. Каждый день забвения, ее тяги к новой жизни, его глаза говорили ей, как много она значила для него.

Америка, Нью-Йорк, Аризона, конец войны, лихорадочное строительство, беби-бум, танцы, ее туфли на высоком каблуке, ее накрашенные губы – как много она значила…

Для него.

Что у нее было бы, если бы она значила для него меньше? Ничего. У нее был бы Советский Союз, вот что. Пятая Советская улица, две прямоугольные комнаты и внутренний паспорт, может быть, дача для ребенка на лето. Она была бы навсегда пятой в очереди, натягивая в метель на уши стеганую шапку.

Каждый день забвения становился днем растущего раскаяния. Ей чудилось, Александр говорит: «Как могла ты так быстро забыть меня, когда я заплатил тебе своей жизнью?»

Быстро?

Она начинала уставать от себя самой. Быстро.

Зыбучий песок, уходящий в землю.

Тонкий белый песок в воде.

«Быстро, быстро, быстро забудь его, чтобы ты могла лечь с Джебом. Забудь, Таня, чтобы ты могла лечь со своим третьим, и четвертым, и пятым. Александр мертв, о-го-го!»

Месяцы, месяцы, месяцы, месяцы.

Александр, Александр, Александр, Александр.

«„Таня, Таня…“

Это ты, я знаю, это безжалостный всадник, зовущий меня назад в…

Лазарево…

Мы жили в состоянии восторга и страсти, словно знали даже тогда, что это останется с нами на всю жизнь.

Ты видишь нашу измятую постель, нашу керосиновую лампу? Видишь чайник, в котором я кипятила воду, видишь стол, который ты смастерил для меня, на нем я готовила пироги с капустой? Видишь папиросы, которые я скручивала для тебя, и одежду, которую стирала для тебя? Видишь мои руки на тебе и мои губы и мое ухо, прижатое к твоей груди, когда я слушала биение твоего сердца? Скажи мне, ты видишь все это перед собой, и вокруг себя, и внутри себя тоже?

Бог тебя храни, если ты жив, безжалостный Александр!

Но если ты ангел, взирающий на меня сверху, не следуй за мной в горы Суеверий, не являйся сюда, когда вокруг меня холод и мрак. Я живу в пустыне, слушая ветер и любуясь цветами весной.

Не приходи сюда.

Вместо этого пойдем со мной в то место, куда я улетаю, следуй за мной над океанами, морями и реками, разделяющими нас, возьми меня за руку и дай мне провести тебя по сосновым шишкам и сосновым иглам, чтобы смочить ноги в Каме, когда солнце выглядывает из-за голых вершин Уральских гор, обещая нам еще один день. Войдем со мной в реку, поплывем со мной через реку на другой берег против сильного течения. Ты плывешь, немного боясь, что меня унесет вниз по течению. Я кричу: „Плыви быстрее, быстрее!“ И ты улыбаешься и плывешь быстрее, не сводя с меня взгляда. Ты всегда немного впереди, поворачиваешь ко мне свое сияющее лицо. Приди ко мне сюда еще на одно утро, еще на один костер, еще на одну папиросу, еще на один заплыв, еще на одну улыбку, еще на один взгляд в вечность, которую мы называли Лазаревом, мой Александр!»

Глава 35

Ораниенбург, Германия, 1945 год

Александр не знал, какой идет месяц, когда состав окончательно остановился и им было приказано выходить. Его давно разлучили с Успенским и приковали к невысокому белокурому и приятному лейтенанту Максиму Миснову, который мало разговаривал и много спал. Успенский, у которого была сломана челюсть, ехал в другом вагоне.

По пути Максим Миснов немного рассказал Александру о своей жизни. Когда немцы напали на Россию в 1941 году, он пошел добровольцем на фронт. К 1942 году Миснову еще даже не выдали пистолет. Немцы четыре раза брали его в плен, и три раза он бежал. Американцы освободили его из Бухенвальда, но, будучи преданным солдатом Красной армии, он дошел до Эльбы и участвовал вместе с русскими в битве за Берлин. За проявленный героизм его наградили орденом Красной Звезды. Позже, в Берлине, его арестовали и приговорили к пятнадцати годам за измену. Благодаря своему благодушию он даже не сетовал на это.

Заключенных построили в колонну по двое, и два километра они шли по лесной дороге, а потом по тропе среди высоких деревьев до белой нарядной сторожки у ворот. Наверху сторожки были часы, и по обе стороны от часов стояли часовые с пулеметом. Заключенные миновали большое желтое здание перед воротами.

– Бухенвальд? – спросил Александр у Миснова.

– Нет.

– Освенцим?

– Нет-нет.

Железные кованые буквы на воротах складывались в слова: «Arbeit Macht Frei».

– Что, по-вашему, это значит? – спросил мужчина, идущий за ними.

– «Оставь надежду всяк сюда входящий», – ответил Александр.

– Нет, – возразил Миснов. – Это значит «Труд делает свободным».

– Как я и сказал.

Миснов рассмеялся:

– Наверное, это лагерь первого класса. Для политзаключенных. Возможно, это Заксенхаузен. В Бухенвальде не было такой надписи. Он для более серьезных преступников, для постоянных нарушителей.

– Вроде тебя?

– Вроде меня. – Он дружелюбно улыбнулся. – В Бухенвальде была надпись: «Jedem das Seine» – «Каждому свое».

– Немцы умеют вдохновлять, мать их! – заметил Александр.

Это Заксенхаузен, сказал им новый комендант лагеря, отталкивающего вида толстяк по фамилии Берестов, который во время разговора постоянно отплевывался. Заксенхаузен был построен в одно время с Бухенвальдом, являясь в основном лагерем принудительного труда, а частично – лагерем смерти, предназначенным для гомосексуалистов, работавших на кирпичном заводе за воротами, а также для группы евреев, попавших сюда, и, разумеется, для советских заключенных. Почти все советские офицеры, вошедшие в эти ворота, были похоронены здесь. В настоящее время этот лагерь был назван Советами Спецлагерем № 7, что подразумевало наличие еще по крайней мере шести таких же.

Пока их вели через лагерь, Александр заметил, что у большинства узников, идущих из бараков в столовую и прачечную или работающих на хозяйственном дворе, не было на лице пристыженного выражения, как у русских. В их взглядах читались арийская гордость и достоинство.

Он оказался прав. Бóльшую часть заключенных составляли немцы. Советских поместили в особую зону, чуть поодаль от стен основного лагеря. Заксенхаузен имел очертания равнобедренного треугольника, но во время войны нацисты обнаружили, что в сорока бараках на его территории не хватает места для военнопленных союзных войск. Поэтому соорудили еще двадцать кирпичных бараков, выступающих за территорию с правой стороны в дальнем от сторожки углу. Нацисты назвали их зона II, и там содержались союзники.

А теперь Спецлагерь № 7 был разбит на две зоны: зону I – в основном лагере, как «предварительное заключение» для немецких граждан и солдат, захваченных во время советского продвижения в Германии, и зону II – в дополнительном помещении, для немецких офицеров, отпущенных западными союзниками, но вновь арестованных и допрошенных советскими военными трибуналами из-за преступлений, совершенных против Советского Союза. Советские заключенные также содержались в зоне II.

Находясь на общей территории с немецкими офицерами, советские заключенные тем не менее размещались в шести или семи отдельных бараках. Они питались в отдельное время и имели отдельную перекличку, но Александр спрашивал себя, когда наконец в этом огромном лагере начнут перемешивать узников, обращаясь с ними как с врагами Советского Союза.

Первое, что приказали сделать Александру и его группе людей, было соорудить ограждение по периметру вокруг квадратной площадки сбоку от их бараков. Здесь предполагалось кладбище для умерших в Спецлагере № 7. Александр подумал, насколько это предусмотрительно со стороны НКГБ – подготовить кладбище еще до всяких жертв. Ему интересно было узнать, где хоронили узников немцы, например сына Сталина.

Во время обхода лагеря группе Александра показали небольшой участок, отгороженный от основной стены и выходящий на хозяйственный двор. Там была бетонная расстрельная яма и рядом с ней крематорий. Советский конвоир сказал им, что здесь немецкие свиньи пускали в расход советских военнопленных, стреляя им в шею через отверстие в стене, когда те стояли у деревянной линейки, измеряющей их рост.

– Уверен, ни один солдат союзных войск не видел этой ямы, – сказал им охранник.

– А как думаешь – почему? – недоверчиво покачав головой, спросил Александр.

За это он получил удар прикладом и сутки в лагерной тюрьме.

Александр начал работать на обширном огороженном хозяйственном дворе, где советские узники кололи и пилили дрова, привозимые из лесов вокруг Ораниенбурга. Вскоре он вызвался рубить лес. Каждое утро в семь пятнадцать, сразу после переклички, его уводили под конвоем, и возвращался он в пять сорок пять. Он работал без устали, но за это его кормили немного лучше, и он был на свежем воздухе, предоставленный своим мыслям. Ему нравилось, пока к концу сентября не стало холодать. К октябрю ему это осточертело. Теперь бы оказаться в теплом помещении, занимаясь пайкой или ковкой, изготавливая чашки или замки. Ему не очень хотелось застрять в заводском цеху, просто тянуло в тепло. Он работал на воздухе, сапоги его разваливались и промокали, а перчатки были с дырками на пальцах. Но по крайней мере, он двигался, и от этого становилось теплее. Десять охранников, стороживших двадцать заключенных, были, конечно, одеты по погоде, но они стояли все десять часов, переминаясь с ноги на ногу. Слабое утешение, думал Александр.

По мере похолодания кладбище начало заполняться. Александру приказали рыть могилы. Немцам туго приходилось в лагерях под управлением Советов. Пережив шесть лет жестокой войны, но попав в Спецлагерь № 7, они слабели и умирали. Привозили все больше новых. Места не хватало. Бараки становились все более переполненными. Нары, которые делали на хозяйственном дворе, ставились все теснее.

Спецлагерь № 7, ранее известный как Заксенхаузен, находился в ведении не военной администрацией Берлина, а Главного управления исправительно-трудовых лагерей СССР, ГУЛАГа.

Было что-то еще в заключении в советском ГУЛАГе, наполняющее Александра и пять тысяч других советских узников гнетущим унизительным чувством безысходности. Многие из этих людей побывали в лагерях для военнопленных, они были знакомы с ограничениями в передвижении и активности. Но даже в тяжелейшие зимы в немецких лагерях для военнопленных ситуация не казалась вечной. В то время они были солдатами. И всегда оставалась надежда на победу, на побег, на освобождение. Но вот победа пришла, и освобождение означало подчинение Советам, а побег из Заксенхаузена в оккупированную Советами Германию был невозможен. Эта тюрьма, эти дни, этот приговор воспринимались как конец надежды, конец веры, конец всего.

Мало-помалу поток, несущий все муки воспоминаний, ослабевал.

На войне он воображал ее себе в целом – ее смех, ее шутки, ее стряпню. В Катовице и Кольдице он воображал ее себе в целом… но неохотно.

Здесь, в Заксенхаузене, он хотел представить ее себе в целом, но не мог.

Здесь она была запятнана ГУЛАГом.

Он обнимает ее. Она вся дрожит, ее тело судорожно обмякает в его руках. Александр держит ее за ноги, двигаясь в ней, и она все время стонет и беспомощно содрогается, то и дело вскрикивая: «О, Шура!» От восторга и ужаса Александр просто разрывается на части. Восторг внутри ее. Ужас в его руках, когда он крепче сжимает ее трепещущее тело, а потом на миг ускользает, слыша ее вопль разочарования, но он не продолжает. В этот момент она принадлежит ему, он сделает с ней то, что ему нужно. Он знает, что ему нужно: крепко прижимать к себе, чувствуя, как она тает в его руках, обволакивая его. Чем более она беспомощна и чем сильнее он ощущает ее потребность, тем больше он чувствует себя мужчиной. Но подчас ему нужно, чтобы Лазарево не исчезало вместе с луной, когда он крепко обнимает любимую. Он не в силах дать ей это – то, что ей нужно больше всего. Что он сам хочет больше всего. Он дает ей то, что может.

– Тебе нравится, детка? – шепчет он.

– О-о, Шура, – шепчет она в ответ.

Не в силах открыть глаза, она обнимает его за шею.

– Ты еще не кончила, – говорит он. – Господи, ты вся дрожишь.

– Шура, я не могу… не могу… не могу… о-о, вот оно…

– Да, милая, да. Вот оно.

Он закрывает глаза, он слышит, как она плачет.

Плачет и плачет.

Он не останавливается.

Она плачет.

«Теперь я мужчина, теперь, когда заставил мою святую деву дрожать у меня в руках. И плакать».

– Господи, я люблю тебя, Таня, – шепчет он, уткнувшись ей в волосы.

Его глаза по-прежнему закрыты.

И ему тоже хочется плакать.

Ее тело обмякло под ним. Она лежит, нежно поглаживая его по спине.

– Кончила? – спрашивает он.

– Да, – отвечает она.

Александр даже еще не начинал.

Это единственное, что мог теперь воображать себе Александр. Не было ни поляны, ни луны, ни реки. Не было кровати, одеяла, травы и костра. Ни щекотки, ни игр, ни прелюдии, ни постлюдии. Не было конца и не было начала. Была только Татьяна под ним, и Александр сверху, крепко прижимающий ее к себе. Она всегда обнимала его руками за шею и обвивала его тело ногами. И она никогда не молчала.

Потому что она стала запятнанной ГУЛАГом, где не было мужчин.

Мы не мужчины. Мы живем не как мужчины и ведем себя не как мужчины. Мы не охотимся ради еды – все, за исключением меня, когда не смотрят охранники, мы не защищаем женщин, любящих нас, мы не строим домов для своих детей, не используем инструменты, данные нам Богом. Мы ничем не пользуемся для жизни: ни мозгами, ни силой, ни пенисом.

Тебя определила война. Во время войны ты всегда знаешь, кто ты. Ты – майор. Капитан. Старший лейтенант. Младший лейтенант. Воин. Ты несешь с собой оружие, управляешь танком, ведешь людей в бой, подчиняешься приказам. У тебя есть звание и своя роль. Ты не всегда высыпаешься, не всегда бываешь сухим, часто недоедаешь, и в какой-то момент тебя могут застрелить или ранить осколком снаряда. Но даже это ожидаемо.

Здесь мы никому не отдаем себя. Мы не перестали быть человеческими существами, мы почти перестали быть мужчинами, мы потеряли то, что делало нас таковыми. Мы даже не деремся так, как на войне. Мы все были тогда животными, но, по крайней мере, самцами. Мы гнали вперед. Мы врезались в ряды врага. Мы проникали в их оборону. Мы бились как мужчины.

А теперь нас перекраивают здесь, а потом вернут в социум евнухами. Выхолощенные, мы вернемся к нашим вероломным женам, в города, в которых мы не сможем жить, в жизнь, с которой не сможем совладать. У нас не осталось мужественности ни друг для друга, ни для наших женщин, ни для наших детей.

У нас осталось лишь наше прошлое, ненавистное нам и заставляющее заламывать руки. Прошлое, в котором мы были мужчинами. И поступали как мужчины. И работали как мужчины. И дрались как мужчины.

И любили как мужчины.

Если только…

Пройдут девять тысяч дней, подобных этому.

Пока…

Нас не вернут в мир, спасенный нами от Гитлера.

И вскоре он начал забывать даже ее грудь, ее лицо и ее голос, зовущий его. Все прошло.

Осталась лишь его мужская реакция на ее женские стоны.

Но вскоре даже это прошло.

Он занес руки над правым плечом, помедлил, разглядывая деревянный кругляк, и ударил топором. И с каждым ударом топора Александр рассекал свою жизнь.

Разве мало он думал об этом, если так быстро отказался от всего? Сколько раз судьба заносила его в Финляндию? Не отказался ли он в молодости от предложенного ему пути, ссылаясь на волю богов?

Он всегда лез куда не следует.

Что касается сына Степанова – в тот день он больше ничего не мог сделать.

Но во время блокады, когда он гнал финнов на север, в Карелию? У него был автомат против пяти энкавэдэшников с однозарядными винтовками. Он мог бы освободиться.

Досадуя на себя, он взмахнул топором.

Александр мог бы исчезнуть и забыть ее, а она забыла бы его. Она забыла бы его, пережила бы войну, осталась бы в Ленинграде, а после вышла бы замуж. У нее родился бы ребенок. Она никогда не почувствовала бы разницы. Но Александр чувствовал разницу. А теперь оба они чувствовали разницу. Теперь они разделены, – правда, она надевает туфли на высоком каблуке и красит губы красной помадой, и все солдаты, вернувшиеся с войны, заигрывают с ней, и она говорит: «О, у меня был муж, и я дала ему клятву, но теперь он мертв. Пойдем потанцуем, взгляни на мои каблуки и мои восхитительные волосы, пойдем потанцуем, я живая, а он мертвый. Я грустила, а потом война закончилась, и я снова дышу и танцую».

Он взмахнул топором.

«Я вдыхаю морозный воздух, я вдыхаю лед, заполняющий мои легкие, и выдыхаю огонь.

Я не ушел, потому что был заносчивым придурком. Я думал, что смогу бежать не останавливаясь. Я считал себя бессмертным, черт бы меня побрал! Смерть не доберется до меня, думал я. Я сильнее и хитрее смерти. Сильнее и хитрее Советского Союза. Я прыгнул в Волгу с высоты тридцать метров, прошел половину страны с пустыми руками. „Кресты“ меня не одолели, Владивосток не одолел, тиф не одолел.

Меня одолела Татьяна.

Когда меня выпустят отсюда, мне будет пятьдесят один».

Он чувствовал себя таким старым, а с ней был таким молодым.

Александр слишком долго пробыл в лесу. И мертвящая, зловещая лесная тишина наводила на него ужас. Он оглянулся по сторонам. Вдруг он услышал шум. Что это было? Звук казался почти знакомым. Он затаил дыхание.

Вот он. Неподалеку. Звуки тихого смеха.

И снова тихий мелодичный звук, такой знакомый, что заныло сердце.

– Татьяна, – прошептал он.

Она подходит к нему, и она бледна. На ней купальник в горошек, волосы распущены. Она подходит к нему и садится на пенек, чтобы он не мог рубить дрова. Он зажигает папиросу и молча смотрит на нее. Он не знает, что сказать.

– Александр, – первой заговаривает она. – Ты жив. И ты так постарел. Что с тобой случилось?

– На сколько лет я выгляжу? – спрашивает он.

– Лет на пятьдесят.

– Мне пятьдесят.

Она улыбается.

– Тебе пятьдесят, а мне семнадцать. – Она мелодично смеется. – Как несправедлива жизнь. Ла-ла-ла.

– Лазарево, Таня, ты помнишь его? Наше лето сорок второго?

– Какое лето сорок второго? Я умерла в сорок первом. Мне навеки семнадцать. Помнишь Дашу? Даша! Иди сюда! Посмотри, кого я нашла.

– Таня, почему ты говоришь, что умерла? Ты не умерла. Посмотри на себя. Постой, не зови Дашу.

– Даша, иди сюда! Конечно, я умерла. Как, по-твоему, мы с сестрой смогли бы выжить в Ленинграде? Мы и не выжили. Не смогли. Однажды утром я уже не сумела поднять в дом воду. Не сумела принести пайки. Мы лежали вместе в кровати, и нам было хорошо. Мы не могли двигаться. Мы закрылись одеялом. Печка погасла. Хлеб кончился. Мы так и не поднялись.

– Постой, постой…

Таня улыбается ему – белые зубы, веснушки, косы, груди.

– Таня… а как же я? Почему я вам не помог?

– С чем помог?

– С хлебом, с пайками. Почему я не вывез вас из Ленинграда?

– Что ты хочешь сказать? Мы так и не увидели тебя после сентября. Куда ты пропал? Ты говорил, что собираешься жениться на Даше, а потом пропал. Она думала, ты сбежал от нее.

– От нее? – переспрашивает ошеломленный Александр. – А как же ты?

– Как же я? – оживленно спрашивает она.

– А наш разговор в Исаакиевском соборе? А как же Луга?

– Какой Исаакиевский собор? Какая Луга? Даша, где ты? Не поверишь, на кого я наткнулась!

– Таня, почему ты ведешь себя так, словно не знаешь меня? Зачем ты притворяешься? Ты разбиваешь мне сердце. Прошу, перестань! Пожалуйста, скажи что-нибудь, чтобы успокоить меня.

Она перестает подпрыгивать, размахивать своими косами, замирает на месте, смотрит на него и говорит:

– Алекс, что ты…

– Как ты меня только что назвала?

– Алекс…

– Ты никогда меня так не называла.

– В каком смысле? Мы все время тебя так называли.

Александр отчаянно пытается проснуться. Он не в силах больше видеть этот сон. Он сойдет с ума. Правда, он не спит. Топор у него в руках. Татьяна подпрыгивает на одной ножке.

– Луга, Таня? А как же Луга?

– В Луге была наша дача. Мы думали, что вернемся туда после войны, но так и не вернулись.

– Откуда ты меня знаешь? – спрашивает он. – Откуда ты знаешь, кто я такой?

– В каком смысле? – От взрывов ее тихого смеха вода в реке покрывается рябью. – Ты парень моей сестры.

– Как мы с тобой познакомились?

– Она нас познакомила. Она постоянно о тебе говорила. Наконец ты пришел на ужин.

– Когда?

– Не помню. Где-то в июле.

– А может быть, в июне? Двадцать второго июня? Ты познакомилась со мной в июне, да? Началась война, и мы с тобой встретились на автобусной остановке, помнишь?

– Двадцать второго июня? Конечно нет.

– Ты ела мороженое на скамейке?

– Да…

– Разве военный – я – не увидел тебя с той стороны улицы?

– Не было никакого военного, – твердо ответила она. – Улица была пустая. Я доела мороженое, подошел автобус, и я поехала на Невский проспект. Там я зашла в Елисеевский магазин, купила немного икры. Надолго ее не хватило. Это не помогло нам пережить зиму.

– Но где же был я? – вскрикивает он.

– Не знаю, – щебечет она, подпрыгивая на месте. – Я никого не видела.

Побледнев, он заглядывает ей в лицо, не замечая ни проблеска симпатии.

– Почему я не помог твоей сестре во время блокады? – с трудом выдавливает он из себя.

Понизив голос до взволнованного шепота, она говорит:

– Не знаю, правда ли это, Александр, но Дмитрий сказал нам, что ты сбежал! Сбежал в Америку… Один. Может это быть правдой? Ты всех бросил и сбежал? – Она смеется. – Это восхитительно. Америка! Ух ты! Даша, иди сюда. – Она поворачивается к Александру. – Мы с Дашей всю зиму проговорили о тебе. Даже лежа в постели в наше последнее утро, мы говорили: «представь, Александру, наверное, там тепло и сыто». Во время войны в Америке было отопление? А белый хлеб?

Александр падает на колени в снег.

– Таня, – горестно произносит он, поднимая на нее глаза. – Тата…

– Как ты меня назвал?

– Татьяша, моя жена. Таня, мать нашего единственного ребенка, ты помнишь наше Лазарево?

– Где это? – нахмурившись, спрашивает она. – Александр, ты так странно себя ведешь. О чем ты говоришь? Я не твоя жена. И не была ничьей женой. – Она издает короткий смешок и пожимает плечами. – Ребенок? Ты прекрасно знаешь, что у меня не было даже парня. – Она подмигивает. – Мне пришлось пережить это из-за моей сестры-ангела. Даша, иди сюда, посмотри, кого я нашла. Расскажи еще об этом твоем Александре. Какой он был?

Она убегает не оглядываясь. И вскоре ее смех замирает вдали.

Александр бросил топор, встал и пошел вперед.

Его поймали в лесу и вернули назад. Просидев две недели в лагерной тюрьме, Александр открыл замок на ножных кандалах шпилькой, которую носил в сапоге. Его заново заковали и отобрали сапоги. Он открыл замок на кандалах соломинкой, которую подобрал на цементном полу камеры. Его избили и подвесили вверх ногами на двадцать четыре часа. От этой нагрузки обе его лодыжки вывихнулись.

После этого его оставили на полу в камере, заковав руки у него над головой. Три раза в день приходил человек и засовывал хлеб ему в глотку.

Однажды Александр отвернул голову, отказавшись от хлеба. Он выпил воды.

На следующий день он снова отказался от хлеба.

Хлеб перестали приносить.

Однажды ночью он открыл глаза, он замерз и хотел пить. Он был грязный, и у него болело тело. Он не мог пошевелиться. Он попытался укрыться соломой, но это не помогло. Повернув голову влево, он уставился на темную стену. Потом повернул голову вправо и моргнул.

На корточках у стены сидел Гарольд Баррингтон. На нем были брюки и белая рубашка, волосы были причесаны. Он выглядел молодым, моложе Александра. Он долго молчал. Александр не моргал – боялся, что отец исчезнет.

– Папа? – прошептал он.

– Александр, что с тобой такое?

– Не знаю. Для меня все кончено.

– Приютившая нас страна повернулась к тебе спиной.

– Да.

– Ты женился?

– Женился.

– Где твоя жена?

– Не знаю. – Александр помолчал. – Я несколько лет не видел свою жену.

– Она ждет тебя?

– Думаю, она давно пережила это. Она живет своей жизнью.

– А ты? Ты тоже живешь своей жизнью?

– Да, – ответил Александр. – Я тоже живу своей жизнью. Я живу жизнью, которую я сам себе выбрал.

Александр боялся моргать.

– Я думал, ты далеко пойдешь, Александр. Мы с матерью оба так думали.

– Я знаю, папа. Какое-то время у меня все было хорошо.

– Я представлял себе другую жизнь для тебя.

– Я тоже.

Гарольд склонился над Александром.

– Где мой сын? – прошептал он. – Где мой мальчик? Я хочу вернуть себе сына. Хочу носить его в кроватку на руках, как делал, когда он родился.

– Я здесь, – сказал Александр.

Прерывающимся голосом Гарольд сказал:

– Попроси хлеба, Александр. Пожалуйста. Не будь таким гордым.

Александр не ответил.

Склонившись над ним, Гарольд прошептал:

– Если ты в силах заставить сердце, нервы и мускулы служить тебе долго после того, как они ослабли, держись, когда в тебе не останется ничего, кроме воли, говорящей им: «Держитесь!»

Александр моргнул. И Гарольд исчез.

Глава 36

Нью-Йорк, декабрь 1945 года

Татьяна укладывала Энтони спать, когда он вдруг спросил:

– Мама, Джеб может быть моим папой?

– Наверное, нет, милый.

– А Эдвард?

– Да, может быть. Тебе он нравится?

– Он мне нравится. Он хороший.

– Да, детка, Эдвард – хороший человек.

– Мама, расскажи мне сказку.

Она опустилась на колени рядом с кроваткой Энтони и молитвенно сложила руки:

– Хочешь послушать о том, как Медведь Винни-Пух и Поросенок нашли бездонный горшок с медом и Винни-Пух так растолстел, что ему пришлось сесть на диету…

– Нет, эту не хочу. Расскажи мне страшную.

– Я не знаю страшных сказок.

– Страшную, – сказал он тоном, не допускающим возражений.

Татьяна задумалась.

– Ладно, я расскажу тебе о Данае, женщине в сундуке.

– Женщине в сундуке?

– Картина великого художника Рембрандта с ее изображением висела в большом музее в городе, где я родилась, в Ленинграде. Но когда началась война, все картины увезли из музея, и я не знаю, сохранилась ли «Даная» и все прочие.

– Расскажи мне о женщине в сундуке, мама.

Татьяна глубоко вздохнула и начала:

– Однажды жил трусливый человек по имени Акрисий. У него была дочь Даная.

– Она была молодая?

– Да.

– Она была красивая принцесса? – хихикнул Энтони.

– Да. – Татьяна помолчала. – Но у Акрисия был оракул…

– Кто такой оракул?

– Человек, предсказывающий будущее. И оракул предупредил Акрисия, что того убьет сын его дочери. И Акрисий очень испугался.

– Он не хотел умирать?

– Да. И он запер Данаю в бронзовой комнате, чтобы никто не пробрался к ней и не подарил ей ребенка.

Энтони улыбнулся:

– Но кто-то пробрался к ней?

– Да, верно. Зевс. – Руки Татьяны были сжаты; она стояла на коленях. – Зевс нашел способ проникнуть в бронзовую комнату Данаи, превратившись в золотой дождь, и Данаю полюбил бог… и подарил ей ребенка, сына. Знаешь, как его назвали? Его назвали Персей.

– Персей, – повторил Энтони.

Татьяна кивнула.

– Когда Акрисий узнал, что у его дочери родился сын, то перепугался и не знал, что делать. Он не посмел убить мальчика, но и не мог позволить ему жить. Поэтому он приказал засунуть мать с сыном в сундук и пустил его в бушующее море.

Энтони восторженно слушал.

– Их несло по морю, у них не было еды. Данае было страшно, а Персею нет. – Татьяна улыбнулась. – Персей чувствовал, что его отец не позволит случиться с ним и Данаей чему-то ужасному. – Она помолчала. – И его отец этого не допустил. Зевс попросил бога моря Посейдона успокоить волны, чтобы их непрочный ковчег был благополучно выброшен на берег одного греческого острова.

– Я знал, что они спасутся. – Энтони улыбнулся и облегченно вздохнул. – Они жили счастливо с тех пор?

– Да.

– Что случилось с Персеем?

– Как-нибудь, когда ты подрастешь, я расскажу тебе о судьбе Персея.

– Ты будешь моим… оракулом?

– Да.

– Но он не умер?

– О нет. Он благополучно вырос. Все жители острова сразу догадались, что Персей был царского происхождения – и не просто сын царя, а бога. Персей вырос сильным, участвовал во всех состязаниях, всегда побеждая соперников, но мечтал о смелых подвигах, в которых он проявит себя героем среди мужчин.

Энтони уставился на мать:

– Персей стал героем?

– Да, сынок, – ответила Татьяна. – Персей стал потрясающим героем. Когда ты немного подрастешь, я расскажу тебе о том, что он сделал с горгоной Медузой и морским чудовищем. А теперь я желаю тебе сладких снов. Хочу, чтобы тебе приснился Луна-парк, и сладкая вата, и игра в прятки под дощатым настилом. Хорошо?

– Мама, постой! Оракул был прав? Персей убил… того человека?

– Да, сынок. Персей действительно убил Акрисия. Случайно, он этого не хотел.

– Так что он был прав, что отослал их.

– Допустим, да. Но это не имело большого значения, да?

– Да. Это было не очень страшно, мама. Может быть, в следующий раз расскажешь про морское чудовище?

– Может быть. Я тебя люблю.

Она закрыла за собой дверь спальни.

Викки ушла вечером на очередную рождественскую вечеринку в госпитале. Она приглашала Татьяну, но за последние недели Татьяна побывала на нескольких праздничных вечеринках, и они успели ей надоесть. Она сидела за кухонным столом с чашкой чая и развернутой перед ней «Нью-Йорк таймс», слушая по радио последние новости из Нюрнберга, когда прозвучал дверной звонок.

Это был Джеб. На нем была белая морская форма, он казался высоким и широкоплечим и…

– Что ты здесь делаешь? – с удивлением спросила она.

Она его не ждала.

– Ну, я пришел повидаться, – ответил Джеб, протискиваясь мимо нее в квартиру.

Она закрыла за ним дверь.

– Уже поздно.

– Для чего поздно?

Татьяна пошла на кухню:

– Хочешь чашку чая?

– А как насчет пива? У тебя есть пиво?

– Пива нет. Только чай.

Она приготовила ему чай и напряженно села на диван рядом с ним. Джеб отпил глоток и поставил чашку на стол.

– В доме тихо, – сказал он. – Викки сейчас нет?

– Она на минутку вышла, – ответила Татьяна.

– В одиннадцать вечера?

– Она вернется в любую минуту.

– Гм… – Джеб оглядел ее. – Знаешь, у нас с тобой не бывает возможности побыть наедине. – Он погладил ее по бедру, и Татьяна не отодвинулась. – Почему бы тебе не зайти ко мне домой?

– Разве ты не живешь вместе с Винсентом?

– Какое это имеет значение?

– Ты тоже не один.

– Да, но твоя Викки всегда здесь торчит, – недовольно сказал он. – И Энтони тоже.

Татьяна искоса посмотрела на него.

– Энтони некуда больше идти, – с расстановкой произнесла она.

– Гм… А сейчас он спит?

– Да, беспокойным сном.

– Гм…

Он толкнул ее на диван, прижавшись губами к ее шее.

– Постой, – сказала Татьяна, вертя головой в разные стороны. – Мне трудно дышать.

Она отталкивала его, но он никак не реагировал.

– Послушай, – сказал он, – от тебя так классно пахнет… и мы одни.

– Отпусти, пожалуйста.

– Ох, Таня, детка, ты не знаешь, с кем имеешь дело.

– А ты тоже не знаешь, с кем имеешь дело, – сказала она, решительно отпихивая от себя его лицо и соскальзывая на пол с дивана. – Джеб, извини, я устала. Мне завтра рано вставать. Можешь уйти?

– Уйти? – раздраженно произнес он. – Никуда я не уйду. Никуда не уйду, пока я… – Он замолчал. – Зачем, по-твоему, я сюда пришел?

– Джеб, я не знаю. И не хочу угадывать. Наверное, чтобы поссориться со мной. У меня нет настроения ссориться.

– Я не хочу с тобой ссориться, Татьяна. – Он встал с дивана и подошел к ней. – У меня совсем другое на уме.

– Ну а я не настроена с тобой ссориться или делать что-то еще.

Она сердилась на него, на его морскую форму, на его рост и волосы, сердилась, накапливала недовольство собой и сожаление, и внезапно ей стало все ясно. Неужели она была настолько откровенна?

– Таня, я чувствую, ты обманываешь меня, – заявил Джеб, отступая назад и садясь на диван.

– Вовсе нет. Мы постепенно узнаем друг друга, вот и все.

– Да, мы уже много знаем друг о друге, но я хочу узнать тебя немножко лучше.

Татьяна холодно посмотрела на Джеба, сидящего с широко расставленными ногами, раскинувшего руки на спинке дивана.

– У меня в спальне ребенок. О чем ты думаешь, когда повышаешь голос и поступаешь подобным образом? – Она направилась к двери.

Вскочив с дивана, он схватил ее за руку:

– Я не уйду.

– Уйдешь, Джеб! Если хочешь меня увидеть снова, ты сейчас уйдешь.

– Это угроза? – спросил он, дергая ее за свитер. – Что ты сделаешь? – Он рассмеялся. – Выгонишь меня? Остановишь?

– Да и да, – ответила она.

Схватив Татьяну, он прижал ее к себе.

– Я вижу, как ты смотришь на меня, – прошептал он. – Ты думаешь, я не заметил, но я вижу. Я знаю, ты тоже этого хочешь, Таня.

– Перестань! – Она попыталась вырваться из его объятий.

Ее пронзила жалость. Жалость к себе самой. Рассмеявшись, он сжал ее еще крепче. Татьяна больно ущипнула его за запястье:

– Держи себя в руках.

– Ой! – громко воскликнул он. – Хочешь грубой силы? Ты этого хочешь?

Он снова подтолкнул ее к дивану.

– Неужели не понимаешь? – тяжело дыша, спросила она. – Я ничего не хочу. Я совершила ужасную ошибку.

– Поздно говорить об ошибках, дорогуша. Надоело ходить вокруг тебя на цыпочках.

Он подмял ее под себя. Она была сыта всем этим по горло, она устала от себя и не знала, что делать. «Меня любил Александр, – подумала она. – Эта жизнь не станет моей». Притворившись, что целует Джеба, Татьяна сильно укусила его за губу. Он взвыл, и, оттолкнув его от себя, она вскочила на ноги. Он тоже вскочил и, прежде чем она успела увернуться, размахнулся и ударил ее. Татьяна зашаталась, упала на диван, и все поплыло у нее перед глазами, но ей удалось не потерять сознание, потому что она услышала у двери спальни негромкий шум. Вжавшись в стену, дрожа и глядя на Джеба, у двери стоял Энтони в пижаме.

– Не смей… – тонким голоском произнес он. – Не смей обижать мою маму!

Татьяна подползла к сыну.

Джеб выругался, вытирая кровь с губ.

Татьяна подтолкнула Энтони в дверь спальни, шепча:

– Побудь здесь и не выходи, что бы ни случилось, ты меня слышишь?

Она быстро подошла к встроенному шкафу и достала черный рюкзак.

Энтони молчал, у него дрожала нижняя губа.

– Слышишь меня? Ни за что не выходи.

Он кивнул. Татьяна закрыла за собой дверь.

Она взглянула на Джеба так, словно никогда не видела его прежде. Как могла она так ошибаться? Она вообразила, что сможет заменить какую-то часть Александра – ту часть, которой ей отчаянно не хватало, и что ей станет лучше, что она получит утешение. И вот что она наделала!

Тяжело дыша, Татьяна направила на оторопевшего Джеба пистолет:

– Убирайся из моего дома!

Он удивленно взглянул на пистолет и рассмеялся:

– Откуда у тебя, черт возьми, эта игрушка?!

– Мне дал его мой муж и отец моего ребенка для защиты от негодяев. Мой муж был майором Красной армии, он знал, как пользоваться этим, и научил меня. А теперь уходи.

Она стояла, расставив ноги, и держала пистолет обеими руками.

– Он хотя бы заряжен? – с презрением спросил Джеб.

Татьяна взвела курок, направила дуло влево от лица Джеба, глубоко вдохнула и выстрелила. Джеб покачнулся и упал на пол. Пуля пробила штукатурку и застряла в кирпичной стене. Шум был очень сильный, но Энтони не вышел из спальни. Снизу вполсилы застучали, призывая к тишине.

Татьяна подошла к Джебу и с размаху ударила его по лицу пистолетом:

– Да, он заряжен. А теперь убирайся к черту!

– Ты совсем рехнулась, твою мать?! – завопил он, защищая лицо руками.

Отступив назад, она направила на него оружие:

– Вон!

– Ты пожалеешь об этом! Сильно пожалеешь. И знай, что я не вернусь, – вставая на ноги, сказал Джеб.

– Надеюсь, я как-нибудь это переживу. Убирайся!

После его ухода Татьяна закрыла дверь на засов и повесила цепочку. Сполоснув лицо и руки, она пошла к сыну, съежившемуся в углу спальни. Татьяна отнесла его в кровать, укрыла его, посидела минутку, но не могла говорить. Поправив одеяло, она вышла из комнаты.

Потом она вылезла на пожарную лестницу. Было холодно. Снизу доносилась сирена «скорой помощи», которая мчалась по Черч-стрит.

«Это за мной, – подумала Татьяна. – Вот оно. Я это чувствую. Я не могу продолжать.

Я лягу на его санки и закрою глаза, а он повезет меня по снегу в мой дом на Пятой Советской. Правда, когда мы приедем туда, я перестану чувствовать его руку на своей щеке».

Она взглянула на пистолет у себя на коленях, в обойме которого оставалось семь пуль. Это займет долю секунды. Даже меньше. Одну тысячную секунды – и все кончится. Так просто.

Она закрыла глаза. Какое утешение… Не просыпаться больше. Не просыпаться и не думать о нем, лежащем на льду.

Какое утешение не задыхаться.

Не любить.

Не страдать, не хотеть, не печалиться.

«Как будто печаль не только моя привилегия, но и возмездие. Я ласкаю печаль, как некогда ласкала его. Пока она со мной, он тоже со мной. Пока я делаю вид, что живу, я могу быть рядом с ним. Я перетерпела один, два, почти три года, я безутешна в своем отчаянии. Оставьте меня в покое, не мешайте упиваться моей печалью.

Мы думали, я сильная. Мы думали, я смогу все это пережить.

Но мы ошибались.

Похоже, мне просто этого не пережить.

Хотя хочу. Я очень этого хочу.

Каким облегчением было бы не жить за нас обоих. Какая была бы радость». Она уставилась на пистолет, который держала в руках.

В самый тяжелый момент Татьяна услышала голос сына:

– Мама?

Он стоял в пижаме у открытого окна, глядя на пистолет. У него дрожала нижняя губа.

– Энтони, иди в свою комнату.

– Нет. Я хочу, чтобы ты уложила меня спать.

– Иди в кровать. Я сейчас приду.

– Нет. Пойдем со мной.

Он плакал.

Она положила пистолет на металлическую площадку пожарной лестницы и забралась в комнату.

– Скоро придет Викки, – прошептала она, укладывая его в кровать и укрывая одеялом.

– Нет, – возразил Энтони. – Не хочу Викки. Хочу, чтобы ты осталась. Ляг рядом со мной.

– Энтони…

– Мама, ляг рядом.

Татьяна легла в одежде на кровать Энтони, обняв его одной рукой.

– Останься здесь, – опять попросил он. – Засни вместе со мной, мама.

Они тихо лежали. Шли минуты.

– Сынок, теперь все будет хорошо, – сказала она. – Обещаю тебе. Это одно из обещаний твоего папы. Не мамино. Все действительно будет хорошо.

Энтони тихо спросил:

– Мой папа и в самом деле был майором Красной армии?

– Да.

Помолчав, он добавил:

– Он не промахнулся бы.

– Ш-ш-ш, Энтони.

Татьяна думала о завтрашнем дне.

Жить, преодолевая страх. И даже хуже. Жить, преодолевая смерть. «Смелее, Татьяна! Смелее, детка! Поднимись, поднимись ради меня и продолжай. Продолжай, заботься о нашем сыне, а я позабочусь о тебе».

Ее ангел-хранитель Александр, ее милосердный ангел Александр, парящий над ней, окутанный печалью и шепчущий ей: «Таня, помнишь, что ты сказала своей сестре, когда она умирала на льду Дороги жизни, когда упала в снег не в силах идти, ты сказала ей: „Давай, Даша, вставай. Александр пытается спасти тебе жизнь. Докажи ему, что твоя жизнь чего-то стоит. Вставай и иди к грузовику, Даша“. Что ж, а теперь я говорю это тебе. Докажи мне, что твоя жизнь чего-то стоит. Вставай и иди к грузовику, Таня».

Татьяна лежала рядом с Энтони, пока он не уснул. Было уже очень поздно, но Викки еще не вернулась. Наконец Татьяна встала с постели, чтобы убрать пистолет в свой рюкзак. Она не стала рассматривать лежащие в нем предметы, но сняла с шеи висящие на шнурке обручальные кольца, быстро поцеловала их и положила в рюкзак – туда, где лежала его фуражка, «Медный всадник» и фотография, на которой ему вручают медаль за спасение Юрия Степанова. Там же была медаль за спасение доктора Мэтью Сайерза – его медаль Героя Советского Союза. Кольца, медали, фотографии, книга, деньги, фуражка. Две их свадебные фотографии.

Теперь все внутри, и Александр тоже.

И Татьяна тоже.

Глава 37

Нью-Йорк, январь 1946 года

Наступил Новый год. Татьяна, как обычно, пошла с Викки и Энтони в Центральный парк покататься на коньках.

Покатавшись, они шли по Пятьдесят девятой улице на автобусную остановку. Викки пристально вглядывалась в Татьяну.

– Почему ты так смотришь?

Викки не ответила.

– В чем дело?

– Мы прошли мимо трех телефонных будок.

– Ну и что?

– Не собираешься попросить меня несколько минут побыть с Энтони, пока ты будешь говорить по телефону?

Татьяна уставилась вдаль.

– Нет, – ответила она. – Как ты думаешь – Эдварду захочется снова со мной встретиться?

Викки просияла:

– Думаю, он страшно обрадуется!

Они с Эдвардом обедали в госпитале Нью-Йоркского университета – суп и сэндвичи с тунцом. Татьяне очень нравился тунец с майонезом, салатом и томатами. До приезда в Америку она не пробовала тунца. Или зеленый салат.

– Эй, – задорно сказала она, беря его за руку. – «Милдред Пирсис» провозглашена очередным шедевром. Хочешь посмотреть?

– Конечно. Когда?

– Как насчет вечера пятницы? Заходи ко мне после работы. Я приготовлю ужин, а потом пойдем.

Эдвард ответил не сразу.

– Хочешь, чтобы я зашел к тебе вечером? – с расстановкой спросил он.

– Пожалуйста.

Эдвард глянул на ее руку, лежащую на его руке, потом на Татьяну:

– Что-то здесь не так. Что такое? Узнала, что тебе осталось жить пять дней?

– Нет, – ответила она. – Я узнала, что мне осталось жить семьдесят лет.

На следующий день Татьяна была в кабинете на Эллисе, заполняя бумаги на одного из польских беженцев, когда вошла медсестра и прошептала:

– Там, за дверью, тебя ждут.

Татьяна продолжала писать.

– Кто?

– Раньше я его не видела. Говорит, из Государственного департамента.

Татьяна немедленно оторвалась от бумаг.

В коридоре стоял Сэм Гулотта.

– Здравствуйте, Татьяна, – сказал он. – Как поживаете? Хорошо встретили Новый год?

– У меня все хорошо, да. А как вы? – спросила она, не в силах сказать ничего больше, и медленно, чтобы Сэм не заметил, оперлась рукой о стену у себя за спиной.

– Я ждал вашего звонка.

Она чуть пожала плечами, стараясь не дрожать:

– Мне не хотелось вас больше беспокоить. Вы столько лет проявляли ко мне терпение…

Сэм окинул взглядом коридор:

– Мы можем выйти и поговорить?

Они вышли из здания и сели на скамью у качелей, где обычно играл Энтони.

– Я надеялся, вы мне позвоните.

– Что случилось? – спросила она. – Меня по-прежнему разыскивают?

Сэм покачал головой. Белые пальцы Татьяны вцепились в край скамьи. У нее стучали зубы, но не от холода, хотя со стороны могло так показаться.

– Что? – прошептала она. – У вас есть для меня информация? Он мертв?

– Да, у меня кое-что есть. У меня был запрос на его досье. Как всегда, он был послан не в тот департамент – международных дел, а оттуда его направили в Бюро населения, беженцев и миграции. Там сказали, что это не их полномочия, и отправили его в Министерство юстиции, в Исполнительный комитет по иммиграционным делам. – Сэм покачал головой. – Кто-то должен объяснить им кардинальную разницу между иммиграцией и эмиграцией…

– Сэм… – только и могла сказать Татьяна.

– О да. Я лишь хотел объяснить бюрократию нашего правительства. Все идет к геологической эпохе. Позвольте рассказать вам, что было в запросе. Он очень краткий. Американский солдат союзных войск, рядовой первого класса Пол Марки из двести семьдесят третьей пехотной дивизии, прошлым летом связался с Государственным департаментом – не меньше – и запросил информацию об американце Александре Баррингтоне.

Татьяна покачнулась и вжалась в скамейку.

Очень долго она молчала.

– Таня?

– Да? – Голос был чужой. – Сэм, кто такой рядовой Марки?

– Рядовой первого класса Пол Марки из Де-Мойна в штате Айова. Двадцать один год, три года в вооруженных силах. На прошлой неделе я звонил ему домой. Разговаривал с его матерью. – Сэм опустил голову. – Прошлым летом его вернули из Европы и уволили из армии. Полагаю, тогда он и сделал запрос. К сожалению, про него ничего утешительного. В октябре он лишил себя жизни.

Татьяна затаила дыхание. Моргнула.

– Сэм, нет, мне жаль его, но… Я хочу сказать, кто такой Пол Марки? Где он был?

– Я мало о нем знаю, помимо запроса, который он сделал по телефону.

– С кем он разговаривал в иммиграционном бюро?

– С женщиной по имени Линда Кларк.

– Нам надо поехать и поговорить с ней?

– Я уже поговорил. Именно она дала мне стенограмму того разговора. – (Татьяна затаила дыхание.) – Пол Марки рассказал ей, что, когда его дивизия освободила замок Кольдиц – крепость, которая во время войны служила лагерем для военнопленных, – когда американцы освободили Кольдиц шестнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок пятого года, то среди сотен офицеров союзных войск было несколько советских офицеров, человек пять. Один из них обратился к Марки на удивительно чистом английском, прося о помощи. Он назвался американцем Александром Баррингтоном и попросил Марки подтвердить его историю и помочь ему.

Татьяна заплакала. У нее тряслись плечи, и слезы струились между пальцами, которыми она закрывала лицо. Сэм осторожно похлопал ее по спине.

Через некоторое время Татьяна успокоилась.

– Я знала, что он солгал мне. Просто знала, – прошептала она. – Чувствовала это в глубине души. Доказательств у меня не было, но я знала.

– А как же свидетельство о смерти?

– Фальшивка, все фальшивка. – Она сдержала мучительный стон. – Просто чтобы заставить меня уехать из Советского Союза.

– Как он оказался в Кольдице после Ленинграда?

– Я уже вам рассказывала. Его направили в штрафбат. Когда Красная армия прогнала немцев из Советского Союза, он был в этом батальоне. Очевидно, он попал в лагерь военнопленных, в этот Кольдиц.

– Хотите, чтобы я рассказал вам все, что Марки сказал Кларк?

– Да. – Татьяна всхлипнула. – Что случилось с освобожденными людьми?

– Всех, кроме советских, отправили домой. Марки рассказал Кларк, что в утро после освобождения, семнадцатого апреля, в Кольдиц вошли представители Советов с охраной и увезли с собой горстку советских офицеров, включая того мужчину.

– Куда увезли?

– Марки не знал. Он сказал Линде Кларк, что вернулся в Соединенные Штаты летом и позвонил только из любопытства. В октябре ему позвонили в Айову из консульства и сообщили, что действительно Александр Баррингтон родился в Соединенных Штатах, но жил в Советском Союзе с тысяча девятьсот тридцатого года. Его мать сказала мне, что через три дня после этого Марки покончил с собой.

Татьяна пыталась совладать со своим голосом.

– Какое же это освобождение? – наконец сказала она. – Американцы пришли освободить Кольдиц. Почему советских военных тоже не освободили? Почему он был там днем позже?

Сэм ничего не ответил. Татьяна подняла глаза и вытерла свое лицо:

– Сэм?..

– Что?

– Я считала, что задаю риторический вопрос, но по вашему тяжелому молчанию понимаю, что на этот вопрос есть ответ. – (Он молчал.) – Сэм!

– Чего вы добиваетесь? – Он вздохнул. – Знаете, я не могу подтвердить или опровергнуть это, но в Государственном департаменте, как и в Министерстве обороны, возник слух о том, что американским освободителям было приказано задержать на месте советских офицеров или беженцев до прихода Красной армии.

– Зачем?

– Я не знаю зачем.

– Откуда пришел этот приказ?

– От высоких чинов.

– Насколько высоких?

Несколько долгих секунд Сэм молчал.

– Выше не бывает, – наконец сказал он.

В тот вечер Татьяна, придя домой, сказала:

– Викки, нам предстоит небольшое путешествие.

Викки повалилась на диван:

– Нет, господи, нет! Пожалуйста! Каждый раз, как ты произносишь «небольшое путешествие», это означает куда-то невероятно далеко. Куда на этот раз?

– Айова. Бедный Эдвард. Боюсь, придется отменить наши планы.

– Айова? Нет! Я отказываюсь. Поезжай сама. Я не поеду. Энтони тоже не поедет. Мы отказываемся. Слышишь?

Глядя в окно поезда, Викки говорила Энтони:

– Посмотри, как здесь красиво. Как много полей. Энтони, что, по-твоему, растет на этих полях?

– Пшеница, – ответил он. – Кукуруза.

Викки бросила взгляд на Татьяну, делавшую вид, что погружена в книгу.

– Энтони, а откуда ты это знаешь?

– Так их называет мама. Пшеничные поля. Кукурузные поля.

– О-о-о!

Татьяна улыбнулась.

Городок Де-Мойн вырос среди этих полей. В январе в Айове было зверски холодно. Викки сказала, что не ожидала этого.

– Почему я думала, что здесь тепло? Часто слышишь о пыльных бурях. Откуда возьмется пыльная буря при низкой температуре?

– Викки, зимой пыльных бурь не бывает, – сказала Татьяна, застегивая пальто. – Пошли, мы возьмем такси.

– Ох уж эти твои такси! Эта женщина ожидает нас?

– Я ей писала.

– Она ответила?

– Не совсем.

– Не совсем? Тут разве может быть середина? Написала она тебе или нет?

– Я знаю, что собиралась, но мы так быстро приехали к ней, что она просто не успела.

– Понятно. Значит, мы ворвемся без приглашения к вдове фермера, которая только что потеряла сына?

Небольшой фермерский дом Марки стоял на окраине Де-Мойна. Расположенная поблизости силосная башня была заметена сугробами и загорожена деревьями. Казалось, ее уже давно не используют. Дверь им открыла хрупкая бледная женщина, которая тем не менее улыбнулась и сказала:

– Татьяна? Входите. Я вас ждала. Я Мэри Марки. Это ваш сын? Энтони, пойдем со мной. – Она взяла его за руку. – Я только что испекла кукурузные маффины, можешь помочь мне накрыть на стол. Ты любишь кукурузные маффины?

Викки и Татьяна пошли следом за ними на кухню, и Викки шепнула:

– Как тебе это удается?

– Что удается?

– Быть приглашенной в незнакомый дом, словно тебя всю жизнь здесь знают?

Кухня была опрятная, простая и старая. Они сели за деревянный кухонный стол, их угощали кофе и кукурузными маффинами. Потом Викки вывела Энтони на заснеженный двор.

– Татьяна, я хочу вам помочь, – взяв свою кружку кофе, сказала Мэри. – Когда вы написали, я пыталась вспомнить, что говорил мне мой мальчик. Понимаете, я не видела его три года, а он, вернувшись, стал таким замкнутым. Замкнутым со мной, со своими старыми друзьями, с миром. Девушка, с которой он встречался в школе, вышла замуж за другого. Кто в молодости станет ждать так долго? Вот Пол и сидел здесь один, а иногда ездил в местный бар. Он поговаривал об открытии новой фермы, но после того как его отец умер, это казалось маловероятным. – Она помолчала; Татьяна ждала. – И он казался таким отстраненным. А потом просто убил себя. Слишком много здесь оружия. Я до сих пор не оправилась от этого, и многое из того, что он говорил, вылетело у меня из головы.

– Понимаю. И очень вам сочувствую. Мне пригодится все, что вы вспомните.

– Я знаю, что Полу позвонили за несколько дней до его смерти. Он ничего мне не сказал, просто остаток дня просидел здесь за своим столом. Отказался от обеда. Поехал в бар, вернулся и поздно вечером снова сидел здесь, на заднем крыльце. Я спрашивала его – поверьте! – не один раз спросила, в чем дело. В конце концов он сказал: «Мама, мы освободили тот замок, и там был мужчина, который сказал, что он американец. Я не поверил ему и в ответ сказал ему какую-то… дерзость. После этого я не видел его… А на следующий день пришла Красная армия за своими военнопленными. Только идеальный английский этого человека застрял у меня в памяти. Так что, вернувшись в Штаты, я позвонил в Вашингтон, просто чтобы успокоиться». И еще он сказал: «Кто звонил мне сегодня? Кто-то из Государственного департамента. Тот человек действительно был когда-то американцем, застрявшим в том лагере». И я попыталась как-то успокоить сына, что, мол, того человека отправили в его страну. Точно так же, как тебя отправили в твою страну. А Пол отмахнулся от меня и сказал: «Мама, ты не понимаешь. Нам приказали – мне приказали – держать всех советских офицеров под наблюдением до прихода их армии, чтобы их забрали обратно». – «И что?» – спросила я. «Зачем армии понадобилось возвращать их? Почему они просто не вернулись домой сами по себе, как сделали мы или англичане? Наши армии не пришли возвращать нас. Но дело в том, что тот человек не был советским. Я этого не понял, знаешь? Я сказал ему, что ничего, мол, с этим не поделаешь». Мой сын пожаловался: «Мне плохо от моей беспомощности, мама». Он так терзался, и я сказала ему: «Сынок, какое отношение ты имеешь к Советскому Союзу? Ты не посылал туда этих людей». И он опустил голову на стол и сказал: «Может быть, я мог бы сделать что-то хотя бы для этого одного».

Татьяна встала и, обойдя стол, подошла к Мэри и обняла женщину:

– И он сделал, Мэри. Сделал. – (Мэри кивнула.) – Мне очень жаль.

– Я справлюсь. Неподалеку живет моя дочь. Мне было одиноко после смерти мужа в тридцать восьмом. Все будет хорошо. – Она подняла взгляд. – Думаете, тот человек был вашим мужем?

– Без сомнения, – ответила Татьяна.

На обратном пути в поезде внимание Татьяны было приковано к снегу, лежащему на полях. Энтони спал. Викки тоже, как казалось Татьяне, но вдруг Викки открыла глаза и спросила:

– А что теперь? – (Татьяна не ответила.) – Так что теперь? – переспросила Викки.

– У меня нет ответов на все вопросы, Вик. Я не знаю, что будет дальше.

Но мир вдруг обрел какой-то смысл. Александр не остался лежать подо льдом озера.

Где-то на свете жил Александр. Он жил в самой большой в мире стране, раскинувшейся на одной шестой суши, состоящей наполовину из тундры и вечной мерзлоты, на четверть из степей, на одну восьмую из хвойных лесов, частично из пустыни, частично из пахотных земель, с величайшим озером на свете, с величайшим морем на свете и самой протяженной в мире охраняемой границей, в державе, где проводился величайший социалистический эксперимент.

Все маленькие дорожки веры вели ее к живому Александру.

И что теперь?

Вернувшись из поездки, Татьяна немедленно позвонила Сэму, но он не смог выяснить, что произошло с советскими заключенными из Кольдица. Советские военные молчали, отношения были ледяными, и хотя Сэм связался с двумя другими рядовыми, бывшими с Марки в Кольдице, они не слышали английскую речь от советских заключенных, и Марки не говорил с ними об этом.

– Свяжитесь с Министерством обороны СССР и узнайте, что произошло с советскими офицерами из Кольдица.

– Что я скажу? У вас есть сведения, что Александр Баррингтон где-то скрывается?

– Вы просто шутите. Вы знаете, что вам нельзя упоминать его имя.

– О, это верно. Мне фактически не разрешено делать любые запросы на его счет.

– Сэм, позвоните в наше Министерство обороны.

– Кому-то конкретно в Министерстве обороны? Может быть, лейтенанту Тому Рихтеру?

– Да, если у него есть ответы. Спросите его о том, что произошло с советскими заключенными из Кольдица. Если он не знает, спросите, что произошло с советскими офицерами в Германии.

– Таня, вы знаете, что с ними случилось!

– Я хочу знать, куда их отправили, – сказала она. – И кричать необязательно.

– Если я действительно узнаю, то что вы собираетесь делать с этой информацией?

– Почему вас всегда волнует моя роль? Просто играйте свою роль.

Она не стала менять свои планы в отношении Эдварда.

Несколько дней спустя она вновь позвонила Сэму. Он рассказал ей, что генерал-майор из армии Паттона сообщил, что в прошлом году Советы собирали вместе всех своих соотечественников, как они их называли, и держали в пересыльных лагерях перед дальнейшей отправкой в Советский Союз.

– Сколько их было?

– Генерал-майор не сказал. Не рискнул предположить.

– А вы можете?

– Даже меньше, чем он.

– Где находятся эти пересыльные лагеря?

– По всей Германии. – (Татьяна задумалась.) – Таня, он наверняка уже в Советском Союзе. Кольдиц освободили почти десять месяцев назад. Но независимо от того, где он сейчас, Советы не отдадут нам своих людей, как бы мы ни просили. Они даже не вернут нам наших людей! На советской стороне есть даже наши солдаты, пропавшие без вести. Нам не предоставляют никакой информации о них.

– Александр тоже пропал без вести, – сказала Татьяна.

– Нет, не пропал! Советы точно знают, где он! – Более спокойно Сэм добавил: – Таня, вы знаете, какова статистика смертности советских военнопленных? Ужасающая!

– Да, – откликнулась она. – У меня по-прежнему хранится свидетельство о смерти, на которое вы возлагали большие надежды. Вы сказали, что он, скорее всего, остался в озере.

– Это даже хуже.

– Почему хуже? Просто нам надо выяснить, где он.

– Он в Советском Союзе!

– Тогда разыщите его в Советском Союзе, Сэм. Он американский гражданин. Вы несете за него ответственность.

– О-о, Татьяна! Сколько я могу говорить вам? Он лишился своего гражданства в тысяча девятьсот тридцать шестом году.

– Нет, это не так. Сэм, мне пора. Меня ждут пациенты. Я поговорю с вами завтра.

– Ну конечно.

Глава 38

Нюрнбергский процесс, февраль 1946 года

– Давай выйдем, – нетерпеливо сказала Викки. – Зачем ты это слушаешь? Пошли в кино, или в кафе, или на прогулку. – Она стукнула кулаком по кухонному столу. – Я так устала от этого! Мы уже несколько месяцев это слушаем. У нас никогда не будет телевизора. Хочу, чтобы ты знала.

Татьяна сидела у приемника, слушая трансляцию Нюрнбергского процесса.

– Я слушаю не для того, чтобы чем-то себя занять. – Татьяна прибавила громкость. – Я слушаю, потому что мне интересно.

– А мне не интересно. Война закончена, все они виновны, всех повесят, вот и все! Это продолжается несколько месяцев. Все генералы получили свои приговоры. Остались лишь лакеи. Не могу больше слушать.

– Можешь пойти прогуляться? – не поворачивая головы, сказала Татьяна. – Иди погуляй часа два.

– Пожалеешь, если я уйду навсегда.

– Да. Но если на два часа, не пожалею.

Хмыкнув, Викки села на соседний стул:

– Нет-нет, я все же послушаю.

– Они говорят о моем Ленинграде. Послушай.

Особое место в преступных планах фашистских захватчиков занимало разорение столиц Советского Союза и в конечном итоге уничтожение Москвы и Ленинграда.

Опьяненные первыми военными успехами, гитлеровцы вынашивали безумные планы по уничтожению величайших культурных и промышленных центров, дорогих советским людям. Для этой цели были созданы специальные зондеркоманды. Об этом решении было объявлено заранее.

Стоит упомянуть, что такие выражения, как «сровнять с землей» или «стереть с лица земли», довольно часто использовались гитлеровскими оккупантами. Это были не только угрозы, но и преступные деяния.

Хочу представить два документа, разоблачающие намерения гитлеровцев.

Первый документ – это секретная директива военно-морского штаба, датированная 22 сентября 1941 года. Она озаглавлена «Будущее города Петербурга». В директиве сказано: «Фюрер постановил стереть город Петербург с лица земли». Планировалось установить надежную блокаду города, подвергнуть его артиллерийскому обстрелу из орудий всех калибров и посредством постоянных бомбежек с воздуха сровнять город с землей. В директиве также сказано, что, если возникнет предложение о капитуляции, такое предложение должно быть отвергнуто немцами.

Второй документ – это также секретная директива высшего командования вооруженных сил, датированная 7 октября 1941 года и подписанная подсудимым Йодлем. Привожу некоторые фрагменты из этого письма:

«…Фюрер вновь пришел к заключению, что капитуляция Ленинграда или позже Москвы не должна быть принята, даже если будет предложена врагом…»

И далее, предпоследний параграф на этой странице:

«…Поэтому ни один немецкий солдат не должен войти в эти города. Всех, кто пытается покинуть город через линии наших укреплений, должен остановить наш мощный огонь. Мы не вправе подвергать опасности жизни наших солдат, чтобы сохранить целостность русских городов, и не обязаны кормить население этих городов за счет Германии».

Гитлеровские оккупанты с беспрецедентной жестокостью начали осуществлять свои преступные планы по уничтожению Ленинграда.

Я читаю:

«В результате варварской деятельности немецко-фашистских захватчиков в Ленинграде и его пригородах полностью разрушен 8961 дом с прилегающими постройками – сараями, банями и прочим – общим объемом 5 192 427 кубометров и частично разрушены 5869 домов общим объемом 14 308 288 кубометров. Полностью разрушены 20 627 жилых зданий общим объемом 25 492 780 кубометррв и частично разрушены 8788 жилых зданий общим объемом 10 081 035 кубометров. Полностью разрушены 295 зданий, представляющих культурное значение, общим объемом 844 162 кубометра, и частично разрушены 1629 таких зданий общим объемом 4 798 644 кубометра. Полностью разрушено 6 культовых зданий и частично 66 подобных зданий. Гитлеровцы разрушили и повредили строений различного типа на сумму свыше 718 000 000 рублей, а промышленного и сельскохозяйственного оборудования на сумму свыше 1 043 000 000 рублей».

Данный документ утверждает, что гитлеровцы день и ночь, методично и согласно плану, бомбили с воздуха и обстреливали улицы, жилые дома, театры, музеи, больницы, детские сады, военные госпитали, школы, институты и трамваи, разрушая наиболее ценные памятники культуры и искусства. Многие тысячи бомб и снарядов повреждали исторические здания Ленинграда, его набережные, сады и парки. Для артобстрела Ленинграда на батареях был предусмотрен специальный неограниченный запас снарядов… Все орудийные расчеты знали, что обстрел Ленинграда нацелен на разрушение города и уничтожение гражданского населения.

Викки спросила у Татьяны:

– Когда ты жила там, то знала о чем-то подобном?

– Я не просто знала, – ответила Татьяна. – Я пережила все это.

Генерал Рагинский. Господин председатель, чтобы полностью исчерпать представление доказательств по предмету моего доклада, прошу вашего разрешения выслушать свидетеля Иосифа Абгаровича Орбели…

Татьяна выронила из рук чашку чая, которая упала на пол и разбилась. Татьяна опустилась на колени, чтобы собрать осколки, при этом она жалобно причитала. Викки вскочила со стула, с удивлением спросив:

– Что с тобой?

Татьяна отмахнулась от нее, продолжая вслушиваться в трансляцию из радиоприемника.

Орбели даст показания по поводу разрушения в Ленинграде памятников культуры и искусства.

Вопрос. Как ваше имя?

Ответ. Иосиф Абгарович Орбели.

Вопрос. Свидетель, скажите нам, пожалуйста, какую должность вы занимали?

Ответ. Я был директором Государственного Эрмитажа…

Татьяна мучительно застонала.

– Что такое? – с тревогой спросила Викки. – Что?

– Ш-ш-ш.

Вопрос. Вы находились в Ленинграде в период немецкой блокады?

Ответ. Да, находился.

Вопрос. Вам известно о разрушении памятников культуры и искусства в Ленинграде?

Ответ. Да.

Вопрос. Вы можете изложить известные вам факты?

Ответ. Я был свидетелем действий, предпринятых врагом для уничтожения музея Эрмитаж. В течение многих месяцев здания музея подвергались систематическим воздушным бомбардировкам и артиллерийскому обстрелу. В Эрмитаж попали две авиационные бомбы и около тридцати артиллерийских снарядов. Снаряды нанесли зданиям значительные повреждения, а бомбы разрушили канализацию и водопровод Эрмитажа.

Вопрос. В какой части города расположены эти здания – на юге, севере, юго-западе или юго-востоке?

Ответ. Зимний дворец и другие здания Эрмитажа расположены в центре Ленинграда, на берегу Невы.

Вопрос. Можете сказать, имеются ли вблизи Эрмитажа промышленные предприятия, в частности военные?

Ответ. Насколько мне известно, поблизости от Эрмитажа нет военных предприятий. Если вы спрашиваете о здании Главного штаба, то оно расположено на противоположной стороне Дворцовой площади и значительно меньше Зимнего дворца пострадало от артобстрелов. Насколько мне известно, в здание Главного штаба попало лишь два снаряда.

Вопрос. Вам известно, имелись ли артиллерийские батареи вблизи упомянутых вами зданий?

Ответ. На всей территории вблизи зданий Эрмитажа не было ни одной артиллерийской батареи, поскольку с самого начала были предприняты меры для предотвращения ненужной вибрации вблизи музея со столь ценными экспонатами.

Вопрос. Продолжали ли работу во время блокады военные заводы?

Ответ. Я не понимаю вопроса. О каких заводах вы говорите – заводах Ленинграда в целом?

Вопрос. О ленинградских военных заводах. Они продолжали работу во время блокады?

Ответ. На территории, где расположены здания Эрмитажа, и в непосредственной близости от них военных объектов не было. Их там никогда не было, и во время блокады здесь не строили заводов. Но я знаю, что в Ленинграде производились боеприпасы, которые с успехом применялись.

Вопрос. Свидетель, Зимний дворец находится на берегу реки Невы. На каком расстоянии от Зимнего дворца располагается ближайший мост через Неву?

Ответ. Ближайший мост, Дворцовый, находится в пятидесяти метрах от Зимнего дворца, это ширина набережной, но лишь один снаряд попал в мост во время обстрелов. Поэтому я уверен, что Зимний дворец обстреливали умышленно. Не могу поверить, что при обстрелах моста в него попал лишь один снаряд, а тридцать попали в близлежащее здание.

Вопрос. Свидетель, вы делаете свои выводы. Вы располагаете познаниями в области артиллерии, позволяющими вам судить, был целью Зимний дворец или мост рядом с ним?

Ответ. Я не артиллерист, но полагаю, что если немецкая артиллерия была нацелена только на мост, то невозможно было попасть в мост один раз, а в Зимний дворец, стоящий напротив, тридцать раз. Так что можно в каком-то смысле считать меня артиллеристом.

Оживление в зале суда.

Вопрос. Один последний вопрос. Вы находились в Ленинграде в течение всей блокады?

Ответ. Я находился в Ленинграде с первого дня войны до тридцать первого марта тысяча девятьсот сорок второго года. Потом, когда немецкие войска прогнали из пригородов Ленинграда, я вернулся в город.

Генерал Рагинский. Вопросов больше нет.

Председатель. Свидетель может быть свободен.

Свидетель уходит.

Татьяна, сидя на полу, подняла взгляд на Викки, потом села за стол, положив на него голову и закрыв глаза. Викки погладила ее по спине.

– Со мной все в порядке, – еле слышно проговорила Татьяна. – Одну минуту…

Александр в ту, последнюю минуту.

Орбели, стоящий на улице и прощающийся со своими ящиками.

Татьяну поразило его лицо. Она никогда его не забудет.

Он смотрел на эти ящики с такой му´кой, словно прощался с первой любовью.

– Кто этот человек? – спрашивает Татьяна.

– Он хранитель музея Эрмитаж.

– Почему он так смотрит на ящики?

– Это единственная страсть его жизни. Он не знает, увидит ли их когда-нибудь вновь.

Татьяна пристально смотрит на незнакомца:

– Ему надо иметь больше веры, как по-твоему?

– Согласен, Таня. Ему надо чуть больше веры. После окончания войны он снова увидит свои ящики.

– Судя по тому, как он смотрит на них, после войны он доставит их назад без посторонней помощи.

«Татьяша, помни Орбели».

С мыслью об Орбели смотрел на нее Александр, когда в госпитале Морозова она убежала от него, мелькнула быстрой тенью, едва оглянувшись: «пока, милый, поправляйся, о-о, в другой раз расскажешь мне об этом Орбели, Шура, при следующей встрече». У двери она со смехом обернулась в последний раз и увидела в глазах мужа Иосифа Абгаровича Орбели. Она никогда не понимала этого выражения на его лице. Теперь поняла.

«Каждый день я стою у твоей кровати и салютую тебе. „До встречи, майор. Сладких снов“. И ты говоришь: „До встречи, Таня“.

Я отхожу от тебя. Ты зовешь меня, я оборачиваюсь, доверчиво глядя на тебя.

Ты говоришь мне глубоким и спокойным мужественным голосом: „Татьяша, помни Орбели“.

Я на миг нахмуриваюсь, но пропускаю твои слова мимо ушей, потому что занята, а ты так спокоен, и меня зовет доктор Сайерз. И я отвечаю: „Шура, милый, мне надо бежать, скажешь завтра, а теперь я знаю: ты больше не можешь говорить, ты иссяк“. Ты молчишь и киваешь, а я торопливо обхожу койки и около тусклой двери беспечно оборачиваюсь в последний раз и здесь останавливаюсь.

И здесь я останусь.

Орбели».

В тишине приморской февральской ночи Татьяна сидела на холодной пожарной лестнице, закутавшись в кашемировое одеяло Александра и вдыхая морской воздух, а под ней мерцал Манхэттен.

«Ты найдешь способ жить без меня. Найдешь способ жить за нас обоих», – однажды сказал ей Александр.

Теперь она поняла, в точности поняла, чего так давно боялась, о чем давно догадывалась: Александр вручил ей свою жизнь и сказал: «Это тебе. Я не смогу спасти себя, смогу только спасти тебя, и тебе надо прожить свою жизнь, предначертанную только тебе. Ты должна быть сильной и счастливой, и должна любить нашего ребенка, и в конечном итоге должна полюбить. Со временем ты должна научиться снова любить, снова улыбаться и отодвинуть меня, должна научиться держать за руку другого мужчину и целовать другого мужчину. Тебе надо снова выйти замуж. И родить еще детей. Ты должна прожить свою жизнь за меня и за себя. Тебе надо прожить ее, как прожили бы мы». Все в одном слове: «Орбели».

На войне все было проще: правота, неправда, так легко отличить одно от другого, легко все осквернить. Опасность, освобождение, лишения. Эмоции, боль, страсть.

«Отчетливо вижу его, даже в мирной жизни.

Но сколько еще мне прятать его?

Сколько традиций, праздников. Рождество, День благодарения, Пасха, День труда, День Колумба, День независимости и дни рождения, дни рождения – каждый, даже мой, – проклятый, мучительный, но все же золотой. Праздники, застолья, солнечный свет, тепло. С рассвета до сумерек я наполняю свою жизнь жизнью.

Всем тем, о чем он мечтал для меня.

Моя сущность спрятана под зданием с высокими окнами и высокими стропилами. Сущность, укрытая деревьями и кустами, анютиными глазками зимой, тюльпанами весной, и мое сердце тоже укрыто, излеченное, потаенное. Иногда я провожу рукой по груди, там, где сердце, и нервы посылают короткий резкий импульс через мое тело в мозг – импульс, чуть длиннее вдоха. Вдох, выдох, пауза. Выдыхаю:

– Александр…

Прости меня за то, что оставила тебя псам войны, что так скоро поверила в твою смерть. Я не спешила любить тебя, но поспешила оставить.

Где он? Где великолепный наездник, где мое золотое кольцо и моя цепочка, моя черный рюкзак и мой счастливейший день?»

Татьяна сидела у залива, желая, чтобы ее жизнь началась или закончилась. Но жизнь не кончалась и еще не началась.

Правда заключалась в том, что она попала в никуда.

Сколько продлится эта стадия? И наступит ли время, когда она выйдет из стадии? Когда окажется просто в жизни?

Перед тем как найти медаль Героя Советского Союза, принадлежащую Александру? Нет.

После того как нашла медаль Героя Советского Союза? Нет.

После Пола Марки? Нет.

И никогда снова после Орбели.

Душа осталась на войне.

Она хотела услышать от него одно слово? Вот оно.

«Я пытаюсь отправить тебя туда, где ты будешь в безопасности. Не отчаивайся, – говорил он, – и храни веру».

Но что ей теперь делать? Что-то непременно надо сделать, но что?

Что бы она ни сделала, куда бы ни поехала, это означало оставить сына. Разве это не глупость, не безрассудство, не безумие?

То, и другое, и третье.

Уехать и оставить сына? Что сказал бы Александр, узнай он, что она, бросив сына, отправилась по миру с его ужасами на поиски мужа?

Татьяна сидела без движения, вдыхала запах воздуха, воды, небес, пытаясь найти на небе созвездие Персея и не находя, пытаясь увидеть полную луну. Но было поздно, и луна скрылась за облаками.

Ее маленькому сыну нужна мать.

Нужна ли ему мать больше, чем Александру нужна жена?

И какой у нее выбор?

Выбор между отцом и сыном?

Бросит ли она одного ради другого?

Ей надо учесть возможность того, что она не вернется. Готова ли она обречь своего ребенка на такую жизнь?

Все, что ей нужно, – это остаться там, где она есть, и продолжать жить.

Но Татьяны здесь не было. Татьяна осталась с Александром. Она обнимала его на Ладоге, где каждую ночь ложилась с ним. Ее руки поддерживали его, когда он истекал кровью на льду Ладоги. Она тогда могла отпустить его, могла вручить его Богу. Бог определенно взывал к нему.

Но она этого не сделала.

А поскольку не сделала, то оказалась здесь, в Америке, раздумывая, что с ней будет дальше. И в этот важный момент она понимала, что от ее решения зависит, каким путем пойдет ее жизнь.

Один путь был простым и ясным.

А другой – темным и исполненным сомнений.

Остаться означало принять добро.

Уехать означало объять непостижимое.

Остаться означало, что его жертва была не напрасна.

Уехать означало ввергнуться в смерть.

Могла ли она принять жизнь без него?

Могла ли она представить жизнь без него? Может быть, не сейчас, но могла бы она представить себя через десять лет, через двадцать, через пятьдесят? Могла бы она представить себя в семьдесят лет без него, замужем за Эдвардом, с детьми от Эдварда, сидящей с Эдвардом за длинным столом?

Медный всадник будет преследовать ее до могилы. Она это чувствовала. До бесконечности, день и ночь, в час печали, в минуту слабости, в темноте, при свете дня, по всей Америке он будет гнаться за ней вдогонку точно так же, как безжалостно гнался за ней последние тысячу сто дней, последние тысячу сто ночей. Сколько еще таких дней отпущено Татьяне?

Сколько еще отпущено Медному всаднику?

Орбели – это ли не доказательство того, что, где бы ни был Александр, в самые свои тяжелые времена он будет звать ее?

А если она верит, что он жив, и не попытается разыскать его, то повернется к нему спиной.

Может, ей закрыть то темное окно, выходящее в ночь, и не слушать его больше. Возможно, она сумеет даже убедить себя, что Александр простит ее за то, что повернулась к нему спиной, проявила равнодушие.

«Задай себе эти три вопроса, Татьяна, и узнаешь, кто ты есть.

На что ты надеешься?

Во что веришь?

Но самое главное: что ты любишь?»

Она забралась обратно в комнату, закрыла окно и легла в кровать к сыну.

– Викки, мне надо с тобой поговорить, – сказала Татьяна на следующее утро, когда они, торопясь на работу, стояли на кухне, ели круассаны и пили кофе.

– До вечера не может подождать? Мы и так опаздываем. Энтони надо отвести в детсад.

Татьяна взяла Викки за руку. Рот Викки был в крошках от круассана. Она стояла у кухонного прилавка, такая стройная и милая, с темными волосами, с немым обожанием глядя на Татьяну.

– Я так тебя люблю, – сказала Татьяна, обнимая Викки. – А теперь садись. Нам надо поговорить. – (Викки села.) – Вик, ты знаешь, что я работаю на Эллисе и волонтером в Красном Кресте, а также в госпиталях для ветеранов. И я бываю на каждом судне с беженцами, прибывающем в Нью-Йорк. Ты знаешь, что каждый месяц я звоню Сэму Гулотте в Вашингтон и что в тот первый раз я ездила к Эстер только с одной целью.

– И с какой целью? – жуя, спросила Викки.

– Выяснить, что случилось с Александром.

– О-о-о.

– Но я ничего не смогла выяснить. – (Викки похлопала Татьяну по руке.) – Пришло время сделать больше.

– Больше, чем Айова? – улыбнулась Викки.

– Теперь мне нужна твоя помощь.

– О нет! – Викки закатила глаза. – Куда мы едем теперь?

– Больше всего на свете я хотела бы взять тебя с собой, – сказала Татьяна. – Но ты нужна для более важных дел.

– Каких дел? И куда ты едешь?

– Я еду искать Александра.

Изо рта Викки выпал кусочек круассана.

– Куда едешь искать Александра? – недоверчиво спросила она.

– Начну с Германии. Потом поеду в Польшу, потом в Советский Союз.

– Куда-куда ты поедешь?

– Послушай…

Викки вскинула руки и положила их перед собой на стол, потом несколько раз стукнулась лбом о столешницу и помотала головой из стороны в сторону.

– Викки, перестань!

– Хорошо, это шедевральный вариант. Думаю, тебе его не превзойти. Массачусетс – это было хорошо, Айова лучше, Аризона еще лучше, но этот вариант просто супер.

– Подожду, пока ты не угомонишься.

– О чем ты говоришь? – Викки наконец проглотила остатки круассана и стукнула по столу кулаком. – Я знаю, что это просто шутка. Никто не поедет в Германию.

– Поедет международный Красный Крест. И я поеду.

– Красный Крест не поедет!

– Поедет. И я вместе с ним.

– Ты не можешь! Мы с Энтони не сможем поехать с тобой, если ты поедешь вместе с Красным Крестом на оккупированные территории!

– Знаю. Я и не хочу, чтобы вы с Энтони ехали со мной. Я хочу, чтобы он остался здесь, в безопасном месте… – (Викки открыла рот. На этот раз там было пусто.) – Я хочу, чтобы он остался здесь с тобой. С тобой, – повторила Татьяна, взяв Викки за руки. – Потому что ты любишь моего мальчика, а он любит тебя, потому что ты позаботишься о нем как о своем собственном, позаботишься о нем вместо меня и его отца.

– Таня, ты ненормальная, – хрипло прошептала Викки. – Тебе нельзя ехать.

– Вик, послушай меня. – Татьяна сжала руки Викки. – Когда я считала его умершим, то и сама была мертвой. Меня воскресили Пол Марки и Иосиф Орбели. Я нужна своему мужу. Он зовет меня. Поверь мне, он нуждается в моей помощи. Пол Марки видел его живым в апреле прошлого года в Саксонии, в Германии, в то время как я думала, что он погиб на Ладожском озере под Ленинградом, в тысяче километров оттуда. Эдвард отговорил меня ехать в сорок четвертом, считая, что у меня нет никаких оснований. И он был прав. На этот раз у меня кое-что есть. И я поеду. Мне просто нужно, чтобы ты присмотрела за моим сыном. Твои бабушка и дед помогут тебе. – Татьяна помолчала и добавила: – Что бы ни случилось. – (Викки беспомощно покачала головой.) – Не могу я жить здесь в шоколаде, оставив его погибать от советской жизни там. Ты ведь понимаешь, что это немыслимо, да? – (Викки продолжала качать головой.) – Я нужна ему, Викки. Какой я буду женой, если не помогу ему? Я помогаю на Эллисе совершенно незнакомым людям. Что это за жена, которая не помогает собственному мужу?

– Разумная жена, – прошептала Викки.

– Не очень хорошая жена, – сказала Татьяна.

В тот же день она села на поезд до Вашингтона.

Сэм Гулотта сделал знак троим посетителям выйти из кабинета и закрыл дверь.

– Сэм, как поживаете? Мне нужна ваша помощь, – начала она.

– Татьяна, я устал это слушать. Неужели вы думаете, я не понимаю? Думаете, не знаю? Почему, по-вашему, я помогал вам все эти годы? Полагаете, если бы нашелся способ вернуть мою Кэрол, я не сделал бы этого? Сделал бы, я пожертвовал бы всем, чтобы вернуть ее. И я из кожи вон лез ради вас. Я сделал для вас все, что мог. Больше я ничем не могу вам помочь.

– Нет, можете, – спокойно ответила Татьяна. – Мне надо, чтобы вы сделали паспорт для Александра.

– Как я могу сделать ему паспорт?! – взревел Сэм. – На каком основании?

– Он американский гражданин, и для возвращения ему нужен паспорт.

– Возвращения откуда? Сколько раз говорить вам…

– Больше ни разу. Ваш собственный Государственный департамент утверждает, что он не потерял гражданства.

– Они не говорят ничего подобного.

– Нет, говорят. Разве в федеральном своде актов для лиц с двойным гражданством не сказано, я сейчас прочту… – Она взяла листок бумаги и поднесла к глазам. – Закон требует, чтобы подданный США добровольно подавал на иностранное гражданство. – Она особо выделила слово «добровольно» и, на случай если Сэм не понял, повторила: – Добровольно.

Потом на ее лице отразилось удовлетворение.

– Почему вы смотрите на меня, как кот, съевший канарейку?

– Третий раз повторяю: добровольно.

– Я услышал вас с первого раза.

– Процитирую больше. – Она снова уткнулась в бумажку. – Ему надлежит подать на иностранное гражданство по своей воле и с намерением отказаться от гражданства США.

Сэм потер глаза:

– Это вполне может быть в своде актов. Но к чему вы клоните?

– В Советском Союзе обязательна воинская повинность для юношей с шестнадцати лет! – На случай, если он не понял, Татьяна повторила: – Обязательна.

– Ради бога! Что тут у нас – детский сад? Я понял с первого раза.

– Добровольно. Обязательно. Видите, два эти слова противоположны по значению?

– Вижу. Спасибо, Таня, что разъясняете мне смысл английских слов.

– Вот об этом я и толкую. Он не отказался от гражданства по своей воле, не отдал его добровольно. Его принудили в шестнадцать лет вступить в Красную армию.

– Вы говорили мне, что в восемнадцать он записался в офицерскую школу. Вероятно, добровольно.

– Да, но шестнадцать идет до восемнадцати. В шестнадцать его принудительно записали в армию, заставив поверить, что он потерял американское гражданство. – Она помолчала. – Так и было. И мне необходима ваша помощь.

Сэм не мигая уставился на Татьяну и наконец сказал:

– Вы что-нибудь знаете о его местопребывании, о котором я не имею ни малейшего представления?

– Мне ничего не известно. Хотелось бы, что вы помогли мне с этим. Но я знаю, что, так или иначе, ему понадобится паспорт.

– Паспорт? Таня! Он в руках Советов. Разве не понимаете? Почему бы не признать, что теперь он потерян больше, чем когда бы то ни было, очутившись, без сомнения, в лапах советской машины, бросившей на немцев миллионы своих парней?

Татьяна ничего не ответила. У нее чуть задрожала нижняя губа.

– И я не могу оформить паспорт без фотографии. Черно-белая фотография анфас, без головного убора. Полагаю, у вас есть такая?

– Нет.

– В таком случае ничем не могу помочь.

Она встала:

– Он американский гражданин, оказавшийся за «железным занавесом». И он нуждается в вашей помощи.

Сэм тоже поднялся:

– Советы отказываются предоставлять нам информацию о наших соотечественниках, пропавших без вести. Каким образом, вы думаете, они предоставят нам информацию о человеке, за которым охотились последние десять лет?

– Тем или иным путем. Теперь мне пора. В случае необходимости я телеграфирую вам.

– Ну конечно.

Книга третья

Александр

Роза алая у ворот

Жарко вспыхивает, как в бреду;

Вот она идет, моя Мод,

Чтоб утишить мою беду;

Роза белая слезы льет;

Шпорник шепчет: «Она в саду»;

Колокольчик сигнал дает,

И жасмин отвечает: «Жду!»

Альфред Теннисон. Мод

(Перевод Г. Кружкова)

Глава 39

Восточная Германия, март 1946 года

Татьяна отправилась в Германию по убеждению.

Ее познакомили с попутчиками: невысокой медсестрой по имени Пенни – ниже Татьяны! – и врачом, который только что окончил ординатуру и которого звали Мартин Фланаган. Пенни была живой, толстой и забавной девчонкой. Мартин, среднего роста, среднего веса, со средним брюшком под рубашкой, отличался умопомрачительной серьезностью. У Мартина были жидкие волосы, и Татьяна решила, что это одна из причин отсутствия у него чувства юмора. И все же она считала его нормальным до дня накануне их отъезда, когда он сказал ей, что она кладет в аптечки слишком много марли.

– Разве бывает слишком много медицинских материалов?

– Да. В нашей инструкции сказано: один пакет марли, один рулон пластыря, а вы кладете по два того и другого.

– И что?

– Мы не должны этого делать, медсестра Баррингтон.

Она медленно вытащила второй пакет, но, едва он отвернулся, бросила в картонную коробку еще три. Пенни увидела и подавила смешок:

– Не раздражай его. Он очень дотошный в мелочах.

– Очевидно, у него мало поводов для беспокойства, – заметила Татьяна.

Что подумает Мартин, когда она покрасит волосы и нанесет макияж? Что он подумает, если она назовет его Мартином? На следующее утро она выяснила это, спросив:

– Мартин, вы готовы к отплытию?

Кашлянув, он ответил:

– С доктором Фланаганом все в порядке, медсестра Баррингтон.

Он не стал комментировать ее волосы и макияж. В то утро, попрощавшись с Энтони, Татьяна выкрасила свои волосы в черный цвет. Она не хотела, чтобы сын увидел свою маму другой, поэтому отвела его в детсад, как обычно, обняла и сказала как можно более спокойно:

– Энтони, ты запомнил, о чем мы разговаривали, да? Маме надо поехать в командировку от Красного Креста, но я постараюсь поскорее вернуться, и мы поедем куда-нибудь в отпуск, хорошо?

– Да, мама.

– Куда ты хочешь поехать?

– Во Флориду.

– Это здорово. Мы поедем туда.

Он ничего не сказал, просто держался рукой за ее шею.

– С Викки тебе будет хорошо. Ты ведь знаешь, как ей нравится заботиться о тебе. Она будет каждый день покупать тебе донатсы и мороженое.

– Да, мама.

Она смотрела, как он входит в дверь класса с рюкзаком на спине, и пошла за ним:

– Энтони, Энтони! – (Он обернулся.) – Дай мамочке еще раз обнять тебя, детка.

Викки взяла отгул, чтобы помочь ей с окраской волос и проводить в путь. Татьяна захотела покрасить волосы и нанести макияж, чтобы ее случайно кто-нибудь не узнал. На окрашивание длинных волос Татьяны ушло три часа.

– Помни, это самое сложное. После этого просто подкрашивай макушку каждые пять-шесть недель. Наверное, к этому времени ты вернешься?

– Не знаю. – Ей так не казалось. – Лучше дай мне краски для нескольких подкрашиваний.

– Сколько?

– Я не знаю. Дай для десятка.

Викки подкрасила Татьяне ресницы, подвела глаза жидкой черной подводкой, нанесла на лицо крем-пудру, чтобы скрыть веснушки, и накрасила губы.

– В голове не укладывается, что ты проходишь через это каждый день, – сказала Татьяна.

– В голове не укладывается, что именно заставило тебя нанести макияж. Самоубийственная миссия в зону военных действий.

– Никакого самоубийства. И как я буду краситься без тебя? Полегче с помадой! – Помада сделала ее губы слишком пухлыми и заметными – на такой эффект Татьяна не рассчитывала; она еще раз глянула в зеркало, с трудом узнавая себя. – Ну, что скажешь?

Наклонившись, Викки поцеловала Татьяну в уголок рта:

– Тебя невозможно узнать.

Но Мартин – доктор Фланаган – ничего не сказал, когда они встретились в то утро на причале, хотя откашлялся и отвел глаза. Пенни была ошеломлена.

– У тебя были такие красивые белокурые локоны, и ты перекрасила их в черный? – с недоверием спросила она.

У самой Пенни были короткие каштановые волосы.

Татьяна важным тоном сказала:

– Мне кажется, люди не воспринимают меня всерьез. Раз я покрасила волосы, нанесла макияж, то, возможно, меня будут воспринимать более серьезно.

– Доктор Фланаган, вы серьезно воспринимаете Татьяну? – спросила Пенни.

– Очень серьезно, – ответил Мартин.

Девушки изо всех сил старались удержаться от смеха.

Викки, провожавшая Татьяну до причала, несколько минут не отпускала ее.

– Пожалуйста, возвращайся, – прошептала она.

Татьяна не ответила.

Мартин и Пенни уставились на них.

– Итальянцы так эмоциональны, – сказала Татьяна, поднимаясь вместе с ними по трапу и оборачиваясь, чтобы помахать Викки.

Татьяна отправилась в путешествие в белых брюках, белом жакете и белой косынке с красным крестом. Перед поездкой в армейском магазине она купила самый лучший и самый большой брезентовый рюкзак со множеством карманов на молнии и с прилагаемой к нему непромокаемой плащ-палаткой. Для себя она упаковала сменную униформу, всякую всячину (зубные щетки для двоих), нижнее белье и два комплекта гражданской одежды оливково-серого цвета: один для себя, второй для высокого мужчины. Она упаковала одно из трех кашемировых одеял, купленных на свое первое Рождество в Нью-Йорке. Взяла также пистолет Р-38, подаренный ей Александром во время блокады Ленинграда. Она набила сумку медсестры бинтами и пластырем, шприцами с пенициллином и шприцами-тюбиками с морфием. В одно из отделений рюкзака Татьяна положила кольт 1911 и страшно дорогой (200 долларов) «коммандо», очевидно лучший револьвер, стреляющий не пулями, а практически бомбами. Она купила также сто восьмипатронных магазинов для пистолета, сто патронов.357 для револьвера, три 9-миллиметровые обоймы для пистолета Р-38 и два армейских ножа. Все это она приобрела у знаменитого оружейника Фрэнка Лавы.

– Если хотите лучшее, – сказал ей Фрэнк, – возьмите «коммандо». Более мощного, более точного, более свирепого револьвера в мире просто не существует.

Фрэнк поднял свои кустистые брови только один раз, когда она попросила коробку с сотней магазинов.

– У вас получится восемьсот патронов.

– Да, и плюс патроны для револьвера. Недостаточно? Взять больше?

– Ну… это зависит от ситуации, – ответил он. – Какова ваша цель?

– Гм… – замялась Татьяна. – Лучше дайте мне еще пятьдесят для «коммандо».

Она взяла с собой сигареты.

Закончив упаковку рюкзака, Татьяна не смогла даже оторвать его от земли, не то что поднять. В конечном счете она одолжила небольшую сумку у Викки и сложила туда оружие. Личные вещи она несла за спиной, а сумку с оружием – в руках. Та была очень тяжелой, и Татьяна подумала, что, пожалуй, переборщила.

Из своего черного рюкзака она достала два обручальных кольца на шнурке, которые она носила в госпитале Морозова, и вновь надела на шею.

Когда Эдвард узнал, что она уволилась из департамента здравоохранения, то готов был объявить ей бойкот. Она приехала на Эллис попрощаться с ним. Он мрачно уставился на нее и заявил:

– Не хочу с тобой разговаривать.

– Я понимаю тебя. Прости меня. Но, Эдвард, что мне делать?

– Не ехать.

Она покачала головой:

– Он жив…

– Был жив. Почти год назад.

– Что же мне делать? Бросить его там?

– Это безумие. Ты бросаешь своего сына, разве нет?

– Эдвард… – Татьяна взяла его за руку и посмотрела на него проникновенными глазами. – Мне так жаль. Мы почти… Но я не одинока. Я не вдова. Я замужем, и мой муж, возможно, где-то живет. Я должна попытаться разыскать его.

Двенадцать дней они плыли на лайнере «Белая звезда» компании «Кунард лайн» до Гамбурга в Германии. Грузовое судно везло аптечки для заключенных из США в количестве 100 000 плюс продуктовые наборы и предметы личной гигиены. Полдня все это грузили в большие грузовики для отправки в госпиталь Красного Креста в Гамбурге, а там уже распределяли по многочисленным джипам Красного Креста.

Сами белые джипы должны были иметь все необходимое для жизнеобеспечения команды Красного Креста, состоящей из двух медсестер и врача или трех медсестер, в течение четырех недель. Врач был нужен для ухода за больными и ранеными, если в этом возникнет необходимость, а такая необходимость возникала, ибо беженцы в лагерях для перемещенных лиц, посещаемых командой, страдали всеми известными человеку болезнями. В их числе были грибковые и глазные инфекции, экзема, головные и лобковые вши, порезы, ожоги, ссадины, открытые раны, недоедание, диарея, обезвоживание.

В одном таком белом джипе Татьяна, Пенни и Мартин ездили по лагерям беженцев в Северной Германии, Бельгии и Нидерландах. Им хватило бы еды для себя, но не хватало для беженцев, и продуктовых наборов было явно недостаточно. Несколько раз на дню Мартину приходилось останавливать машину, чтобы помочь какому-нибудь хромому человеку или человеку, лежащему на обочине. Вся Западная Германия кишела бездомными, и лагеря для них были разбросаны всюду по сельской местности.

Но вот советских беженцев не было. Солдат, французских, итальянских, марокканских, чешских, английских, было много, но только не советских.

Посетив семнадцать лагерей и увидев тысячи и тысячи лиц, Татьяна не встретила ни одного советского человека, сражавшегося под Ленинградом. И как тут найти того, кто слышал бы об Александре Белове?

Тысячи лиц, пар протянутых рук, лбов, к которым она прикасалась, несчастных немытых и больных людей.

Его здесь нет, она это знала, чувствовала. Его там не было. С нарастающим унынием она переходила из одного лагеря в другой, без Пенни или Мартина. Следующий лагерь был поблизости – семь миль, – и ей не нужна была компания, их болтовня, она хотела сама окунуться в жизнь, где сможет разыскать его. Сердце замирало в груди, но ей было не угадать, где он сейчас.

Она отдалилась от Пенни и Мартина, мечтая о закатах Нью-Йорка, мечтая увидеть лицо сына, который уже три месяца живет без мамы. Она мечтала о теплом хлебе, хорошем кофе, о счастье сидеть на диване, закутавшись в кашемировое одеяло и читая книгу, когда рядом сидит Викки, а Энтони спит в спальне. Светлые корни ее волос быстро отросли, а ей так и не попалась ванная комната с зеркалом, чтобы подкрасить волосы. Она привыкла постоянно носить косынку медсестры.

Три месяца. С марта Татьяна ездила на фургоне, раздавала гуманитарную помощь, перевязывала раны, оказывала первую помощь, ездила по опустошенной Европе и каждый день склонялась в молитве, перевязывая раны очередного беженца. Или хороня очередного беженца. Прошу, пусть он окажется здесь. Очередная казарма, очередной лазарет, очередная военная база. Будь здесь, будь здесь.

И все же… и все же…

Надежда не умирала до конца.

Вера не умирала до конца.

Каждую ночь она ложилась спать, каждое утро просыпалась с обновленными силами и продолжала искать его.

У одного украинца, умершего практически у нее на руках, она обнаружила еще один пистолет Р-38. Она забрала его вещмешок с восемью гранатами и пятью обоймами. Она залезла в джип и спрятала свою добычу в сумке с оружием, которую хранила в потайном отделении под полом, ныне заполненным боевым арсеналом.

Но, осознав наконец, что Александра не может быть там, где не осталось его следов, Татьяна быстро потеряла интерес к этой части Европы и предложила поехать куда-нибудь еще.

– Вы считаете, что беженцы не нуждаются в нашей помощи, медсестра Баррингтон? – спросил Мартин.

Они находились в Антверпене, в Бельгии.

– Нет, конечно нуждаются. Но есть много других, которые тоже нуждаются в нашей помощи. Давайте поедем на местную военную базу США и поговорим с командиром базы Чарльзом Моссом.

Перед поездкой они получили от Красного Креста названия и карты расположения всех военных баз США, а также лагерей для беженцев в Европе.

– Где, по-вашему, в нас нуждаются больше всего, полковник Мосс? – спросила она у командира базы.

– Я бы сказал, в Берлине, но не рекомендую ехать туда.

– Почему нет?

– Мы не поедем в Берлин, – согласился Мартин.

– Советы сгоняют немецких солдат в лагеря, – сказал Мосс. – Я слышал, условия в них таковы, что здешние лагеря для беженцев покажутся курортами на Ривьере. Советы не разрешают раздавать в этих лагерях гуманитарную помощь от Красного Креста, а это очень плохо.

– Где содержатся эти немцы? – поинтересовалась Татьяна.

– По иронии судьбы в тех самых концентрационных лагерях, которые они и построили.

– Почему вы не рекомендуете ехать туда?

– Потому что Берлин – это бомба замедленного действия. В городе три миллиона голодающих людей. – Татьяна кое-что об этом знала; Мосс продолжил: – Городу требуется три с половиной миллиона килограммов продуктов – ежедневно, – а Берлин производит два процента от этого количества.

Татьяна знала об этом даже больше.

– Представьте себе. Канализация не работает. Насосы питьевой воды не работают, не хватает больничных коек, и почти нет врачей. Дизентерия, тиф, а не наши безобидные глазные инфекции. Люди нуждаются в воде, медицинской помощи, зерне, мясе, жире, сахаре, картофеле.

– Даже в западных регионах? – спросила Татьяна.

– Там немного лучше. Но чтобы попасть в концлагеря Восточной Германии, вам необходимо поехать в советскую зону. Я бы не рекомендовал.

– А советские сговорчивы? – спросила она у Мосса.

– Да, – ответил он. – Как гунны.

После отъезда из Антверпена Татьяна спросила:

– Доктор Фланаган, как вы считаете? Следует нам отправиться в Берлин?

В Берлине были советские солдаты.

Он покачал головой:

– Исключено. Это не входит в нашу программу. Наша миссия ясна: Нидерланды и Северная Германия.

– Да, но в Берлине мы крайне нужны. Вы слышали полковника. В этих краях много всего.

– Не много. Даже недостаточно, – возразил Мартин.

– А в Восточной Германии нет ничего.

Вмешалась Пенни:

– Таня права, Мартин. Поедем в Берлин.

Мартин фыркнул.

– Послушайте, как получилось, что вы разрешаете называть себя Мартином? – поинтересовалась Татьяна.

– Я не разрешаю, – ответил он. – Она сама.

– Мы с Мартином ездим по Европе с сорок третьего, – сказала Пенни. – Тогда он был еще интерном. Если он хочет заставить меня называть его доктором Фланаганом, то я заставлю его называть себя мисс Давенпорт.

Татьяна рассмеялась:

– Но, Пенни, твоя фамилия не Давенпорт, а Вустер.

– Мне всегда нравилась Давенпорт.

Все трое сидели бок о бок в кабине джипа. Татьяна была стиснута между жестким Мартином, сидевшим за рулем, и мягкой Пенни.

– Послушайте, давайте осмотрим эти рабочие лагеря, доктор Фланаган, – предложила Татьяна. – Разве вы не чувствуете, что нужны? В Берлине не хватает врачей. Вы врач. Идите туда, где вы нужны.

– Врачи нужны везде, – сказал Мартин. – Зачем нам лезть в зыбучие пески? Мы там завязнем.

Но они все же поехали, сделав первую остановку в Гамбурге для пополнения припасов. Мартин противился чрезмерной загрузке кузова джипа предметами личной гигиены и продуктовыми наборами, ссылаясь на правила, предписывающие загрузку кузова не более чем на четыре фута, но Татьяна с Пенни настояли на своем, и кузов их джипа был забит до отказа. Татьяна не смогла бы добраться до своего тайника под полом. Она решила, что, когда он ей понадобится, джип не будет настолько загружен.

Татьяна могла бы в одиночку взорвать Берлин, настолько хорошо она была вооружена. Она даже захватила из Гамбурга ящик с двадцатью бутылками водки, купив их на собственные деньги.

– Зачем нам это? Нам не нужна водка!

– Увидите, Мартин, что без нее мы никуда не попадем.

– Не собираюсь разрешать везти это в моем джипе.

– Уж поверьте, вы не пожалеете.

– Я считаю пьянство пагубной привычкой. Как врач, я не хочу мириться с этим.

– Вы правы. Не надо мириться.

Татьяна захлопнула дверь джипа, словно закрывая тему.

Пенни подавила смешок.

– Медсестра Вустер, вы не помогаете. Медсестра Баррингтон, вы меня не слышите? Нам не следует брать с собой этот алкоголь.

– Доктор Фланаган, вы до этого были на советской территории?

– Ну нет.

– И я так думаю. Вот почему вам следует доверять мне в этом вопросе. Только в этом, хорошо? Водка нам понадобится.

Мартин повернулся к Пенни:

– Что скажешь?

– Татьяна у нас старшая практикующая медсестра на острове Эллис от нью-йоркского департамента здравоохранения, – сказала Пенни. – Если она говорит, что надо везти водку, то мы должны это сделать.

Татьяне не хотелось поправлять ее, говоря, что она была старшей практикующей медсестрой.

Во время их перемещения на сотни километров по оккупированной союзниками Западной Германии Татьяна находила в лагерях для беженцев что-то другое, помимо денег, украшений, перьев и бумаги, – множество рук истосковавшихся по дому солдат. Когда она склонялась к ним, едва ли не каждый шептал на французском, итальянском или на знакомом ей английском о том, какая она милая, хорошенькая темноволосая девушка, спрашивал, одинока ли она тоже, замужем ли, хочет ли познакомиться, и каждому Татьяна тихо отвечала, дотрагиваясь до его головы: «Я здесь разыскиваю своего мужа, мне надо его найти. Я не та, кто тебе нужен».

Пенни ни к кому не была привязана и не разыскивала своего мужа. Что же она искала? Татьяна была рада, что Викки миновала эта чаша безрассудных мужских желаний. Викки могла бы подумать, что боги наконец вняли ее молитвам. Пенни, менее привлекательная, чем Викки, – и, вероятно, в этом была проблема, – не могла не чувствовать себя польщенной и не откликнуться на их мольбы, и каждую неделю или около того ей приходилось делать уколы пенициллина для профилактики болезней, от одной мысли о которых Татьяне становилось нехорошо.

В некоторых лагерях и госпиталях, например в Бремене, обстановка была такой напряженной, что медсестрам Красного Креста не разрешалось входить туда без сопровождения вооруженного конвоя или мужчины из Красного Креста. Но к несчастью, конвой иногда подкупали, а представители Красного Креста были ненадежными. Честно говоря, кого мог остановить Мартин?

Татьяна приучилась постоянно носить с собой пистолет Р-38, засунув его за пояс на спине. Она зачастую не чувствовала себя в безопасности.

По дороге в Берлин им пришлось проходить через ряд советских КПП. Через каждые пять миль их останавливал очередной военный пост на дороге. Татьяна воспринимала их не как КПП, а как засады. Каждый раз, как они заглядывали в ее американский паспорт, у нее начинало сильно колотиться сердце. Что, если один из них был предупрежден об имени Джейн Баррингтон?

Когда они отъезжали от очередного КПП, Мартин спросил:

– Почему вы называете себя Таня, если по паспорту вы Джейн Баррингтон? – Он помолчал. – Скорее, почему вы называете себя Джейн Баррингтон, если вас зовут Таня?

– Мартин! Не будь таким тупицей! – воскликнула Пенни. – Разве ты ничего не знаешь? Таня сбежала из Советского Союза. Она хотела иметь американское имя. Верно, Таня?

– Что-то в этом роде.

– Тогда зачем вам возвращаться на территорию, оккупированную Советами, если вы сбежали из Советского Союза?

– О-о, это хороший вопрос, Мартин, – сказала Пенни. – Зачем, Таня?

– Я еду туда, где нужна больше всего, – с расстановкой произнесла Татьяна. – Не туда, где удобно.

В каждом втором КПП солдаты осматривали джип. Но поскольку кузов джипа был набит до отказа, все солдаты открывали двери, но вновь их закрывали. Они ничего не знали о потайном отделении и не искали его, как и не досматривали личные вещи. Узнай Мартин, сколько морфия провозит Татьяна в сумке медсестры, то пришел бы в ярость.

– Где же этот Берлин? – спросила Татьяна.

– Ты в нем, – ответила Пенни.

Татьяна оглядела длинные ряды домов:

– Это не Берлин.

– Берлин. Чего ты ожидала?

– Увидеть большие здания. Рейхстаг. Бранденбургские ворота.

– Что такое, по-вашему, воздушные бомбардировки? – важно спросил Мартин. – Рейхстага больше нет. Нет больших зданий.

Они въехали в центр города.

Татьяна показала куда-то:

– Вижу, что Бранденбургские ворота стоят по-прежнему.

Мартин молчал.

Берлин.

Послевоенный Берлин.

Татьяна не знала, чего ожидать, но, живя в Ленинграде во время блокады, она готовилась к худшему. И все же была поражена масштабом разрушений. Берлин перестал быть городом, это были руины библейского опустошения. Большинство зданий старого Берлина превратились в каменные обломки, и жители существовали в тени этих руин, их дети играли среди обломков бетона. Выстиранные вещи они вешали между искореженными металлическими столбами. Люди ставили палатки рядом со своим бывшим жильем, разводили костры в ямах, готовя на них какую-то еду. Это был американский сектор.

Парк Тиргартен, знаменитое место в Берлине, стал прибежищем для тысяч берлинских беженцев. Река Шпрее была загрязнена цементной пылью, стеклом, серой, нитратом натрия, принесенными в результате бомбежек, сровнявших с землей центральную часть города.

Пенни была права. Берлин, в отличие от Нью-Йорка, не был зажат на острове неким подобием сигаретной пачки, не был похож на Ленинград, напоминающий четкое чернильное пятно, ограниченное заливом. Берлин расползался по всем направлениям, ощетинившись разрушенными зданиями.

Неудивительно, что сектора так трудно контролировать, подумала Татьяна. Были сотни входов и лишь один выход. Татьяна удивлялась, каким образом Советам удавалось не дать всем немцам сбежать в американский, французский и английский секторы.

– Я говорил вам, это потому, что все немцы в тюрьме, – объяснил Мартин.

– Все немцы?

– Остальные мертвы.

Они встретились с американским военным губернатором Берлина, пожилым бригадным генералом Марком Бишопом из Вашингтон-Хайтс в Манхэттене. Он кормил их, живо интересовался новостями с родины и разрешил Татьяне отправить телеграмму Викки и Энтони (У МЕНЯ ВСЕ ХОРОШО. СКУЧАЮ. ЛЮБЛЮ) и другую – Сэму Гулотте (В БЕРЛИНЕ. ЕСТЬ НОВОСТИ? ПОМОЩЬ?), а также определил их на ночь в хостел. Здание было сильно повреждено, но обитаемо. Внутренние стены частично обрушились, и стекла выбиты. Однако медицинский и военный персонал использовал здание для ночлега, как Татьяна, Пенни и Мартин. У Татьяны и Пенни была отдельная комната. Стоял июнь, было ветрено и прохладно, и входившие люди создавали постоянный шум. Татьяна чутко спала, положив руку на пистолет.

«Александр, защитник безутешных! Александр, защитник невинных, непобедимых, невидимых, непокорных, защитник воина, борца, командира, защитник воды, огня и небес, защитник моей души, пусть Всемогущий явит свою доброту и отнесет меня к тебе, моему солдату танков и траншей, дыма и печали, Александру, защитнику моего счастья и желания, к тебе, где бы ты ни был, – я ищу тебя. Прошу тебя во имя Господа, будь на этой земле, защитник моего сердца!»

На следующее утро в административном офисе Бишопа ее ожидала телеграмма от Сэма.

ВЫ НЕВОЗМОЖНЫ. ДЖОН РАВЕНСТОК. КОНСУЛЬСТВО. ОН ПОМОЖЕТ.

Викки тоже телеграфировала:

ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ. У НАС НЕТ ХЛЕБА.

Сам Марк Бишоп, стремясь направить Красный Крест в советскую зону оккупации, провез всех троих через Бранденбургские ворота на встречу с генерал-лейтенантом Берлинского гарнизона, являвшимся также военным комендантом Берлина.

– Он не говорит по-английски. Кто-нибудь из вас говорит по-русски или надо пригласить переводчика? – спросил Бишоп.

Мартин кивнул на Татьяну:

– Она говорит по-русски.

– Таня, ты не откажешься переводить? – спросила Пенни.

– Конечно нет. Я постараюсь, – ответила Татьяна, а потом отвела Пенни в сторону. – Пенни, не называй меня Таня, ладно? – прошептала она. – Мы на советской территории. Не называй меня моим русским именем. Зови меня медсестра Баррингтон.

– Я не подумала, прости, – с улыбкой сказала Пенни. – Все эти амуры, наверное, ударили мне в голову.

– Ты сделала сегодня укол пенициллином? Вчера ты забыла.

– Сделала. Мне уже лучше. Слава богу, что есть пенициллин, да?

Вся сжавшись, Татьяна грустно улыбнулась.

Здания на бульваре Унтер дер Линден округа Митте, относящегося к кварталу, где размещалась советская армия, были такими же ветхими, как хостел, в котором ночевала Татьяна. Ее больше всего поражали не разрушения, а полное отсутствие реконструкции через год после окончания войны. Нью-Йорк, который даже не бомбили, лихорадочно застраивался, словно устремляясь в следующее столетие. Восточный сектор Берлина был закоснелым, разрушенным и печальным.

– Командир Бишоп, почему здесь так тихо? Почему Берлин не восстанавливают?

– Мы восстанавливаем его. Медленно.

– Я этого не вижу.

– Медсестра Баррингтон, я не смогу обрисовать вам ситуацию за пять минут, пока мы не встретимся с командующим советским гарнизоном. Советы не хотят платить за восстановление. Они хотят, чтобы платили немцы.

– Хорошо, – сказала Татьяна, – Берлин – немецкий город. Они должны это сделать.

– А-а-а. Но сначала Советы захотят восстановить Советский Союз. И будут правы.

– Верно.

– Поэтому для Восточного Берлина нет денег. Или мозгов. Всех инженеров и все деньги отправляют в Советский Союз.

– Почему не помогают западные союзники?

– Если бы это было так просто. Последнее, чего хотят Советы, – это наша помощь в их оккупированной зоне. Им страшно не нравится, что мы в Берлине. Они собираются попытаться вытеснить нас, вот увидите. Они ничего от нас не принимают. Вы увидите, как трудно будет уговорить командующего гарнизоном войти в концлагерь даже с гуманитарной миссией.

– Они просто не хотят, чтобы мы видели, как плохо они обращаются с немцами, – сказала Татьяна.

– Возможно. Но они хотят, чтобы мы убрались. Я не питаю иллюзий относительно этой встречи.

Лестница внутри здания была мраморной. Камень был местами отбит и крошился, но это был мрамор. Генерал-лейтенант ожидал их в своем кабинете.

Они вошли. Он с улыбкой повернулся к ним. Татьяна громко охнула.

Это был Михаил Степанов.

Пенни и Мартин взглянули на нее. Чтобы собраться с духом, она встала позади Мартина. Узнает ли он ее с темными волосами, без веснушек и с макияжем? Представив их друг другу, губернатор сказал:

– Медсестра Баррингтон, прошу вас выйти вперед и начать переводить.

Деваться было некуда. Татьяна вышла вперед. Она не улыбалась, и Степанов тоже не улыбался. Он стоял совершенно неподвижно, не мигая. Лишь то, что он схватился за край письменного стола, говорило о том, что он узнал ее.

– Здравствуйте, генерал Степанов, – по-русски сказала она.

– Здравствуйте, медсестра Баррингтон, – произнес он.

Когда она переводила для военного губернатора, ее губы дрожали. Красный Крест предлагал помочь в распределении медицинской помощи для тысяч немцев, которые удерживались Советами в Восточной Германии. Могут они получить разрешение для оказания помощи?

– Полагаю, им потребуется большой объем помощи. – Степанов продолжал стоять, выпрямившись, но выглядел постаревшим и усталым; измученное выражение глаз говорило о том, что он повидал немало всего и почти со всем смирился. – Боюсь, в лагерях не все обстоит гладко. Немцы были взяты в плен как часть программы репарации в рамках восстановления советской России, но мы сталкиваемся с тем, что многие из них просто утратили желание работать.

– Давайте поможем им, – предложила Татьяна.

Степанов пригласил их сесть. Они сели. Татьяна упала на стул. Слава богу, ей не надо было больше стоять!

– К несчастью, проблема серьезная, – сказал Степанов, – и я не знаю, достигнут ли ваши маленькие посылки цели. В Берлине и его окрестностях растет ненависть к немецким заключенным, ослаблена военная дисциплина, важная в управлении лагерей, тюремная охрана не обучена и не имеет опыта. Все это провоцирует бесконечную череду преступлений: побег, сопротивление охранникам и насилие. Политические издержки велики. Многие немецкие рабочие, которые в других условиях работали бы на нас и помогали бы нам, отказываются. Проявляя сопротивление, работники бегут в западные регионы. Перед нами стоит данная проблема, и я опасаюсь, что Красный Крест может подогреть нестабильную ситуацию.

Когда Татьяна перевела слова Степанова, Мартин сказал:

– Генерал-лейтенант совершенно прав. Это не наше дело. Мы не понимаем, с чем играем.

Однако Татьяна не перевела это на русский. Вместо этого она сказала:

– Международный Красный Крест – нейтральная организация. Мы не принимаем ничью сторону.

– Увидев эти лагеря, вы примете чью-то сторону. – Степанов покачал головой. – Я пытался как-то исправить несправедливое распределение еды, антисанитарные условия, произвольное и несправедливое ужесточение правил. Четыре месяца назад я приказал улучшить запущенное состояние лагерей, но безуспешно. Армейский контингент, отвечающий за русские лагеря, отказывается наказывать за злоупотребления в собственных рядах, что приводит лишь к большей враждебности.

– Русские лагеря? – спросила Татьяна. – Вы имеете в виду немецкие лагеря?

Степанов прищурился.

– Русские здесь тоже есть, медсестра Баррингтон, – в упор глядя на нее, сказал он. – Или, по крайней мере, были четыре месяца назад.

Татьяну начало трясти.

– Какой армейский контингент отвечает за эти лагеря? Может быть, я… мы пойдем и поговорим с ними.

– Вам придется поехать в Москву и поговорить с Лаврентием Берией. – Степанов мрачно улыбнулся. – Хотя я не рекомендовал бы. По слухам, чашечка кофе с Берией может стоить жизни.

Татьяна зажала руки между коленями. Она не доверяла своему телу, которое могло выдать ее эмоции. Значит, НКГБ контролирует концлагеря в Германии!

– Что он сказал, Та… медсестра Баррингтон? – спросила Пенни. – Вы забываете переводить.

Вмешался Мартин:

– Мы уже приняли решение. Это пустая трата наших ресурсов.

Татьяна повернулась к нему:

– У нас масса ресурсов, доктор Фланаган. Наши ресурсы – это все Соединенные Штаты Америки. Командующий говорит, что лагеря отчаянно нуждаются в нашей помощи. Что же, мы сейчас повернем назад, когда выяснилось, что лагеря нуждаются в нашей помощи даже больше, чем предполагалось?

– В словах медсестры Баррингтон есть смысл, доктор Фланаган, – с серьезным видом проронила Пенни.

– Смысл помогать тем, кто знает, как спастись, – заявил Мартин.

– Знаете что? Давайте сначала поможем, а потом пусть они решают, смогут ли помочь себе сами. – Она повернулась к Степанову и тихо проговорила: – Сэр, как вы попали сюда?

– О чем вы его спрашиваете? – поинтересовался Бишоп.

– Меня перевели после падения Берлина, – ответил Степанов. – Я хорошо потрудился в Ленинграде. Они думали, что я сделаю то же самое здесь. Но это не Ленинград. В Ленинграде не было ни одной из этих проблем. Разные проблемы – с питанием, размещением, одеждой и топливом – да, но в Берлине есть все это плюс конфликты стран, людей, экономики, правосудия, репараций, наказания. Боюсь, эта трясина затягивает меня. – Он замолчал. – Не думаю, что надолго здесь задержусь.

Татьяна взяла его за руку. Военный губернатор, Мартин и Пенни вытаращили глаза.

– Тот, кто принес вашего сына, – еле слышно сказала она, – где он?

Степанов покачал головой, опустив глаза на ее руку.

– Где?

Он поднял взгляд:

– Заксенхаузен. Спецлагерь номер семь.

Татьяна сжала его руку, потом отпустила:

– Спасибо, генерал-лейтенант.

– Что сказал генерал о Заксенхаузене? – спросил Мартин. – Вы забываете переводить. Может, надо пригласить переводчика.

– Он говорил о том, где мы будем нужны больше всего, – сказала Татьяна, с усилием поднимаясь со стула и стоя на нетвердых ногах; у нее пересохло во рту. – Мы будем благодарны за направления в лагеря, сэр. Может быть, дадите карту местности на всякий случай? Вы не могли бы телеграфировать им, сообщая о нашем приезде? Мы телеграфируем в Гамбург с просьбой прислать в Берлин дополнительные грузовики Красного Креста. Мы доставим в ваши лагеря достаточное количество аптечек и еды, обещаем. Это не решит все проблемы, но ситуация должна улучшиться.

Все обменялись рукопожатиями. Степанов кивнул Татьяне:

– Поезжайте быстрее. У русских заключенных все обстоит плохо. Последние несколько месяцев их переводят в лагеря на Колыме. Возможно, вы уже опоздали.

Уходя, Татьяна в последний раз обернулась, чтобы посмотреть на Степанова, который снова напряженно стоял у письменного стола. Он поднял руку:

– Вы не в безопасности. Вы в списке классовых врагов номер один. Я тоже не в безопасности. И он менее всех в безопасности.

– Что он сказал? – спросил Мартин, когда они вышли.

– Ничего.

– О-о, это нелепо! Губернатор, – Мартин повернулся к Бишопу, – очевидно, медсестра Баррингтон утаивает от нас важную информацию.

– Доктор Фланаган, – сказал Бишоп, – очевидно, вы не владеете иностранным языком. При переводе переводят только самые важные моменты.

– Я, безусловно, делала это, – сказала Татьяна.

Когда они вышли на улицу, ей пришлось сесть на обрубок миномета, лежащего неподалеку от развалин фонтана.

Бишоп подошел к ней и примостился рядом:

– Когда мы уходили, он произнес слово «враг». О чем он говорил?

Немного отдышавшись, Татьяна заговорила спокойным голосом:

– Он сказал, что советская армия[9] считает нас – американцев – врагами. И мы ничего не можем с этим поделать. Я не хотела произносить это вслух. Доктор, – она кивнула в сторону Мартина, – к тому же весьма впечатлителен.

Губернатор улыбнулся:

– Понимаю. – Он потрепал ее по плечу, с одобрением глядя на нее. – Не как вы?

Они вместе подошли к Пенни и Мартину.

– Губернатор, – сказал Мартин, – вы считаете, мы должны поехать в Заксенхаузен?

– Не понимаю, как можно этого избежать, доктор. Для этого вы сюда и приехали. Ваша медсестра заставила его допустить нас в лагеря. Как вы добились этого, медсестра Баррингтон? Это гигантский прорыв в деятельности Красного Креста. Я немедленно телеграфирую в Гамбург, попрошу их прислать еще сорок тысяч комплектов.

– Постой, Таня, – сказала Пенни, – объясни, как тебе удалось завладеть рукой советского генерала, заставить его допустить нас в рабочие лагеря, и он даже не привлек тайную полицию?

– Я медсестра, – ответила Татьяна. – Я всех их трогаю.

– Вам не следует открыто проявлять дружелюбие к Советам, – строго произнес Мартин. – Помните, что мы нейтральны.

– «Нейтральный» не значит «безразличный», Мартин, – возразила Татьяна. – «Нейтральный» не значит «беспомощный», «не умеющий утешить». «Нейтральный» значит, что мы не принимаем ничью сторону.

– Не в профессиональной сфере, – сказал губернатор. – Но, медсестра Баррингтон, советские солдаты – это варвары. Вы знаете, что после капитуляции Германии они закрыли Берлин на восемь дней? Закрыли для наших армий. На восемь дней! Ни один человек не мог сюда войти. Что они, по-вашему, здесь делали?

– Не хочу гадать, – ответила она.

– Насиловали молодых женщин вроде вас. Убивали мужчин вроде доктора Фланагана. Мародерствовали в уцелевших домах. Жгли Берлин.

– Да. Вы видели, что немцы сделали с Россией?

– А-а-а, – вмешался Мартин. – Я думал, медсестра Баррингтон, мы не принимаем ничью сторону?

– И не подаем руку врагу, – добавила Пенни.

– Он не враг, – сказала Татьяна, отвернувшись от попутчиков, чтобы они не увидели ее слезы.

Глава 40

Заксенхаузен, июнь 1946 года

Мартин собирался отправиться на следующий день. Татьяна сказала «нет». Они едут немедленно. Садятся в джип и едут. Немедленно.

У Мартина была сотня причин, почему следовало подождать до завтра. Телеграмма Степанова еще не дошла до лагерей. Они могли бы дождаться других джипов Красного Креста и отправиться с настоящим конвоем – так, как Красный Крест вошел в Бухенвальд после окончания войны. Они могли дождаться большей поддержки. Они могли посетить госпитали в Берлине, чтобы понять, насколько там нуждаются в помощи. Они могли бы пообедать. Военный губернатор пригласил их на обед, намереваясь представить их генералам Корпуса морской пехоты США. Татьяна слушала доводы Мартина, а сама готовила им сэндвичи и относила все их вещи в джип. Потом она взяла ключи Мартина, открыла дверь и указала на руль:

– Расскажете мне все по дороге. Мне сесть за руль или поведете вы?

– Медсестра! Вы услышали хотя бы слово из того, что я говорил?

– Я очень внимательно слушала вас. Вы сказали, что хотите есть. Я приготовила сэндвичи. Вы сказали, что хотите встретиться с генералом. Если мы поторопимся и не потеряемся, то через час вы встретитесь с комендантом самого крупного концлагеря Германии.

Заксенхаузен находился примерно в двадцати пяти милях к северу от Берлина.

– Нам необходимо позвонить в Красный Крест в Гамбурге.

– Это сделает за нас губернатор Бишоп. Все предусмотрено. Нам лишь надо поехать. Прямо сейчас.

Они сели в джип.

– Откуда, по-вашему, нам следует начинать? – с мрачной обреченностью спросил Мартин. – Очевидно, в Заксенхаузене насчитывается до сотни отделений. Наверное, надо начать с нескольких из них. Покажите мне карту. Они небольшие, мы сможем быстро их осмотреть.

– Это зависит от того, что мы там обнаружим, – сказала Татьяна. – Но нет, нам надо двигаться в Заксенхаузен.

Она не показала Мартину карту.

– Гм… нет, сомневаюсь, – сказал Мартин. – В моем информационном листке сказано, что в Заксенхаузене насчитывается двенадцать тысяч заключенных. У нас недостаточно комплектов.

– Мы достанем еще.

– Какой смысл? Почему просто не подождать доставки дополнительных комплектов?

– Сколько вы еще намерены затягивать с жизнеобеспечением, доктор Фланаган? – спросила Татьяна. – Не слишком долго, а?

– Они ждали нас все эти месяцы, могут подождать еще пару дней, разве нет?

– Не уверена.

Евгений Берестов, комендант лагеря, был удивлен, фактически шокирован, увидев всех троих на пороге.

– Что вы собираетесь инспектировать? – спросил он Татьяну по-русски.

Он не потребовал у нее удостоверения личности. Похоже, ему достаточно было ее униформы. Это был тучный, неопрятный, неряшливо одетый мужчина, очевидно неумеренно пьющий.

– Мы приехали, чтобы ухаживать за больными. Разве с вами не связался военный комендант Берлина?

Татьяна единственная из всех смогла с ним разговаривать.

– Где вы научились русскому? – поинтересовался он.

– В американском университете, – ответила Татьяна. – Я не очень-то в нем сильна.

– Нет-нет, у вас отличный русский.

Берестов проводил приехавших в административный корпус, где его ожидала телеграмма от Степанова с пометкой «срочно».

– Значит, срочно, срочно, – сказал Берестов. – Почему никто мне это не принес! – рыкнул он и добавил: – И зачем такая срочность сейчас, не понимаю. Все хорошо. Мы выполняем новые правила. На мой взгляд, их чересчур много. Правил. Нас просят делать невозможное, а потом жалуются, если мы не делаем все по их вкусу.

– Разумеется. Очевидно, это очень трудно.

Он энергично кивнул:

– Так трудно. У охранников нет опыта. Как им управиться с обученными убивать людьми вроде немцев? Вы же знаете, они повесили на воротах лагеря эту вывеску: «Труд делает человека свободным» или типа того. Можно подумать, фрицы хотят трудиться.

– Может, они считают, что труд не сделает их свободными, – сказала Татьяна.

– Возможно. Мы обсуждаем с немцами условия. Наверняка свободы не будет, если они не перестанут бунтовать.

– Так кто выполняет работу?

Берестов молчал.

– О-о, знаете… – начал он, но сменил тему. – Хочу представить вас моему суперинтенданту, лейтенанту Ивану Кароличу. Он следит за повседневными делами лагеря.

– Найдется ли надежная стоянка для нашего фургона?

– Надежная? Вряд ли. Поставьте его перед моим домом. Закройте на замок.

Татьяна посмотрела вперед и увидела, что дом коменданта находится в нескольких сотнях метров от проходной лагеря.

– Можно поставить фургон внутри лагеря? А иначе нам будет слишком трудно носить тысячи комплектов. Сколько у вас там, двенадцать тысяч?

– Плюс-минус.

– Так все же плюс или минус?

– Плюс.

– Сколько?

– Четыре тысячи.

– Шестнадцать тысяч человек! – Потом с меньшим нажимом Татьяна добавила: – Я думала, лагерь был рассчитан на двенадцать тысяч. Вы строили новые бараки?

– Нет, мы запихнули всех в шестьдесят имеющихся. Мы не можем строить им новые бараки. Весь строевой лес, который мы заготавливаем в Германии, идет в Советский Союз для восстановления наших городов.

– Понятно. Так можно поставить машину за воротами?

– Ну ладно. Что у вас в машине?

– Медикаменты для больных. Консервированная ветчина. Сухое молоко. Два бушеля яблок. Шерстяные одеяла.

– Больные выздоровеют. И они питаются нормально. Сейчас лето, нам не нужны одеяла. У вас есть какое-то питье? – Он кашлянул. – Помимо сухого молока то есть?

– Ну конечно, комендант! – Татьяна взглянула на Мартина и подвела Берестова к кузову джипа. – У меня именно то, что вам нужно.

Она достала бутылку водки, и Берестов поспешно взял ее.

Мартин проехал на джипе через ворота и остановился справа.

– Лагерь похож на военную базу, – тихо сказал он Татьяне. – Он так хорошо спроектирован.

– Гм… – хмыкнула Татьяна. – Наверняка, когда им управляли немцы, он был чище и порядка было больше. А теперь!

И действительно, стены строений обветшали, все заросло травой, на земле валялись обломки оконных рам. Железо ржавело.

– Вы знали, – начал Берестов, – и переведите это своим коллегам, что этот лагерь был образцовым? Здесь обучались охранники СС.

– Да, – согласилась Татьяна. – Немцы действительно умели строить лагеря.

– Много пользы – мать их! – принесло это им. Извините за выражение, – сказал Берестов. – Теперь все они гниют в этих образцовых лагерях.

Татьяна строго посмотрела на коменданта, и тот смущенно кашлянул.

– Где ваш суперинтендант?

Берестов представил им лейтенанта Каролича и оставил всех четверых. Каролич был высоким опрятным мужчиной, который за столом с удовольствием поглощал еду. Будучи довольно молодым, он тем не менее успел обзавестись вторым подбородком. Пожимая ему руку, Татьяна заметила, какие у него безупречно чистые руки. Это казалось удивительным в лагере, заполненном неумытыми мужчинами. Она попросила, чтобы им показали лагерь.

Лагерь имел обширную территорию в форме пирога, расширяющегося в передней части и сужающегося в задней, что позволяло держать под прицелом заключенных от самых ворот до наиболее удаленной точки за четыреста метров от них. В бараках, расположенных тремя концентрическими сужающимися полукружьями перед воротами со сторожкой, размещалась большая часть штатских немцев и солдат.

– Где размещаются ваши офицеры? – спросила Татьяна, когда они подошли к лазарету.

– Ах, они… – Каролич запнулся. – Они в бывших бараках для союзников.

– Где они?

– В задней части лагеря.

– Скажите, лейтенант Каролич, действительно ли о немецких офицерах хорошо заботятся и они не нуждаются в нашей помощи?

– Нет, думаю, это не так.

– Что ж, наведаемся к ним?

Каролич кашлянул:

– Полагаю, там могут быть и русские.

– Хорошо.

– Знаете, провести вас в эти бараки не так-то просто.

– Почему? Мы им тоже поможем. Лейтенант, вероятно, вы меня не поняли. Мы приехали, чтобы накормить ваших заключенных. Оказать гуманитарную помощь. Врач поможет больным. Тогда почему бы нам не начать? Почему бы вам не проводить доктора Фланагана и медсестру Давенпорт в лазарет, предоставив им заняться их работой, а мы с вами пойдем в бараки, чтобы помочь вашим людям. Давайте начнем с лагеря для офицеров, не возражаете?

Ошарашенный Каролич уставился на нее:

– Комендант сказал, что вы хотите… пообедать. – Он немного запинался. – Попрошу кухню приготовить что-нибудь особенное. Может, после обеда захотите отдохнуть? Комендант приготовил вашей команде приличные комнаты.

– Большое спасибо. Мы поедим и отдохнем, когда закончим работу, лейтенант. Давайте начнем.

– Что вы умеете делать без врача?

– Ну, почти все. Если только не требуется нейрохирургия мозга, но сомневаюсь, что наш доктор владеет этим.

– Нет-нет.

Даже не улыбнувшись, она продолжила:

– Я умею лечить все, имеющее отношение к больным и раненым. Умею накладывать швы, промывать раны, делать перевязку, переливать кровь, делать инъекции морфия, лечить любые инфекционные заболевания, готовить лекарства, ставить диагноз, выводить вшей, брить головы, снижать температуру. – Она похлопала по своей сумке. – Здесь есть почти все, что мне нужно. Когда запасы кончаются, я беру недостающее из фургона.

Каролич пробубнил что-то маловразумительное в том смысле, что лагеря не нуждаются в крови или морфии, что это всего лишь лагеря для интернированных.

– В ваших лагерях никто не умер?

– Люди всегда умирают, медсестра, – высокомерно ответил Каролич. – Конечно умирают. Но им уже не поможешь, так ведь?

Заморгав, Татьяна не ответила, но перенеслась мысленно ко всем людям в ее жизни, которых она пыталась спасти, но не смогла.

– Таня, – шепотом сказал Мартин, – комендант упоминал обед?

– О да, – взяв свою служебную сумку, ответила она. – Но я сказала, что мы только что поели. – Она смерила Мартина взглядом. – Доктор Фланаган, мы действительно только что поели, да? – (Он что-то пробормотал.) – Я так и думала. Вы с Пенни идите прямо в барак с лазаретом. Я начну с бараков для офицеров и посмотрю, что там можно сделать.

Поскольку Татьяна была единственным мостом между культурами, нациями и языками, то она оказалась главной. Мартин и Пенни отправились в лазарет.

Они с Кароличем вернулись к джипу и открыли задние дверцы. Пытаясь оценить ситуацию, Татьяна разглядывала аптечки, пакеты с продуктами, яблоки. На несколько мгновений она отвернулась от Каролича, так как ей стало страшно и она не хотела, чтобы он это заметил. Не глядя на него и пытаясь выиграть время, она спросила:

– У вас есть адъютант? Нам понадобится еще человек. И пожалуй, ручная тележка. – Она помолчала. – Чтобы отнести аптечки и продукты.

– Я сам отнесу, – заявил Каролич.

Совладав с собой, она повернулась к нему:

– Тогда кто понесет автомат, лейтенант?

Они молча стояли несколько мгновений друг напротив друга, пока Татьяна не убедилась в том, что он уловил ее мысль.

Каролич покраснел от смущения:

– С мужчинами все в порядке, медсестра. Они вас не обидят.

– Лейтенант Каролич, я ни на миг не сомневаюсь, что в другой жизни многие из них были порядочными людьми, но я три года работала медсестрой с немецкими военнопленными на американском фронте. У меня не осталось иллюзий. Полагаю, медсестре не пристало самой защищаться.

– Вы совершенно правы.

Он больше не смотрел на нее. Попросив подождать, он привел своего помощника, сержанта. Все вместе кое-как погрузили бушель яблок и тридцать аптечек на вихляющую тележку и отправились к офицерским баракам.

Сержант ждал снаружи с аптечками. Татьяна прошла через первые два барака, волоча за собой одной рукой мешок с яблоками, а другой опираясь на плечо Каролича. Она вдруг поняла, что если бы увидела на этих грязных, тесно стоящих нарах Александра, то не смогла бы совладать со своими чувствами.

Она вглядывалась в мужчин, лежащих на нарах, по двое на каждых, вручала им яблоки и шла дальше. Иногда, если человек спал, она прикасалась к нему, иногда откидывала одеяло. Она вслушивалась в их слова, шуточки, обращая внимание на звук их голосов. Яблоки закончились очень быстро. Она ни разу не открыла свою служебную сумку.

– Что вы думаете? – спросил Каролич, когда они вышли наружу.

– Что я думаю? Это ужасно, – глубоко вдыхая свежий воздух, сказала она. – Но люди, по крайней мере, живы.

– Вы не осмотрели ни одного из них.

– Лейтенант, – сказала она, – я представлю вам полный отчет, когда мы осмотрим все бараки. Для доктора Фланагана мне необходимо отметить нескольких, требующих немедленной медицинской помощи. У меня есть свой метод. Я могу по запаху определить, кто чем болен, кто в чем нуждается, жив человек или умирает. Я могу определить это по температуре кожи и по цвету лица, а также по голосу. Если они, как люди из тех бараков, зовут меня, кричат что-то по-немецки, пытаются дотронуться до меня, тогда я понимаю, что все не так плохо. Когда они не двигаются или, хуже того, следят за мной взглядом, но не произносят ни звука, то я начинаю беспокоиться. В этих двух бараках все живы. Пусть ваш сержант выдаст каждому малую аптечку. Следующий барак.

Они осмотрели следующие два. Совсем плохо. Татьяна укрыла простынями два тела на нарах, сказав Кароличу, что их нужно вынести и похоронить. У пяти мужчин оказался сильный жар. У семнадцати были открытые раны. Ей пришлось остановиться и перебинтовать их. Вскоре у нее кончились бинты, и надо было идти к фургону за новыми. На обратном пути она остановилась у лазарета, забрав с собой Пенни и доктора Фланагана.

– Ситуация более серьезная, чем я думала, – сказала она им.

– Не так плохо, как в лазарете. Там мужчины умирают от дизентерии, – сообщил Мартин.

– Да, и болезнь начинается в бараках, – сказала Татьяна. – Посмотрите сами.

– Есть ли признаки тифа?

– Пока нет, хотя у некоторых высокая температура, но я осмотрела только четыре барака.

– Четыре! Сколько их всего?

– Шестьдесят.

– Ох, медсестра Баррингтон.

– Доктор, пойдемте скорее. Эти бараки забиты нарами, в каждом их сто тридцать четыре, то есть двести шестьдесят восемь человек. Чего можно ждать?

– Нам с этим не справиться.

– Все зависит от настроя, – сказала Татьяна.

Мужчины из одного барака работали во дворе. Мужчины из другого были в душе.

Пройдя через барак номер одиннадцать, Мартин вытер лицо и сказал:

– Передайте Кароличу, или как там его, что каждый здоровый человек из этого барака умрет, если больных дифтеритом немедленно не отправят в лазарет.

В бараке номер тринадцать Татьяна перевязывала предплечье одного немца, когда он вдруг соскользнул с верхних нар и свалился на нее. Сначала она подумала, что это случайность, но он немедленно начал тереться об нее, прижимая к полу. Каролич пытался оттащить его, но мужчину было не сдвинуть с места, и другие заключенные не помогали. Кароличу пришлось сильно двинуть его по голове прикладом винтовки, и тот потерял сознание.

Каролич помог Татьяне подняться:

– Извините. Мы займемся им.

Отряхиваясь от пыли и тяжело дыша, она подняла свою сумку:

– Не беспокойтесь. Пойдем.

Она так и не успела забинтовать руку напавшего на нее человека.

Было восемь часов вечера, когда они завершили обход пятнадцатого барака. Каролич сказал, что пора закончить. Мартин и Пенни сказали то же самое. Татьяна хотела продолжать. Русскую речь она услышала только в двух последних бараках. Она с особым вниманием обошла эти два, откидывая одеяла, раздавая аптечки и яблоки, разговаривая с некоторыми. Александра не было.

Каролич, Мартин и Пенни наотрез отказались продолжать обход, говоря, что очень устали и что начнут с утра с новыми силами. Она не могла справиться без них, не могла обходить бараки в одиночку. Неохотно она вернулась в дом коменданта. Они умылись, почистили одежду. Пенни приняла очередную дозу пенициллина. За ужином они встретились с Берестовым и Кароличем.

– Так что думает ваш доктор, медсестра? – спросил Берестов. – Как наши дела?

– Неважно, – ответила Татьяна, не удосужившись даже перевести; Мартин и Пенни уплетали еду. – У вас настоящая проблема со здоровьем ваших военнопленных. Они немытые, у них чесотка и перхоть. У вас работают душевые? А прачечная?

– Разумеется! – с негодованием ответил Берестов.

– Однако они не работают круглосуточно, хотя должны. Если люди будут содержаться в чистоте, у вас будет наполовину меньше проблем. Не помешало бы дезинфицирующее средство в уборных.

– Послушайте, они встают, выходят во двор для разминки, питаются три раза в день. Они не могут быть совсем уж больными.

– Чем вы их кормите?

– Это не курорт, медсестра Баррингтон. Они едят тюремную еду.

Татьяна взглянула на стейк на тарелке Берестова.

– И что же это – жидкая каша утром, бульон на обед, картофель на ужин? – спросила она.

– И хлеб, – ответил он. – А иногда их кормят куриным супом.

– Недостаточно чисто, недостаточно сытно, нары стоят слишком тесно. Эти бараки – рассадники болезней. Можете думать, что это не имеет к вам отношения, но за военнопленными надо надзирать, и ваш штат тоже рискует заболеть. Помните, что дифтерия заразна, брюшной тиф, вызванный испорченной пищей, заразен, сыпной тиф заразен…

– Постойте, постойте, у нас нет сыпного тифа!

– Пока нет, – спокойно сказала Татьяна. – Но у заключенных есть вши, клещи. Они не стрижены, у них длинные волосы. И если возникнет сыпной тиф, вашим людям все равно придется надзирать за ними.

На миг Берестов замер с куском стейка на вилке, а потом заговорил:

– Ну, по крайней мере, они не сгорают от сифилиса. – Откинув голову назад, он захохотал. – Мы позаботились об этой маленькой проблеме.

Татьяна встала из-за стола:

– Вы ошибаетесь, комендант. Мы обнаружили шестьдесят четыре человека с сифилисом, причем семнадцать из них в третичной стадии.

– Это невозможно! – воскликнул он.

– Тем не менее это так. И кстати, ваши соотечественники, советские заключенные, похоже, находятся в худшей форме, чем немцы, если это вообще возможно. Что ж, большое спасибо за приятный вечер. Увидимся завтра.

– Нам не нужны чересчур здоровые люди, – бросил ей вслед Берестов, сделав большой глоток водки из стакана, – не так ли, медсестра Баррингтон? Хорошее здоровье делает людей менее… отзывчивыми.

Татьяна даже не обернулась.

На следующее утро она поднялась в пять. Правда, никто больше не встал. Ей пришлось сидеть сложа руки – буквально – до шести часов.

Не спеша позавтракав, остальные члены команды возобновили обход пяти оставшихся офицерских бараков.

– Вы в порядке? – с вежливой улыбкой спросил у нее Каролич; воротничок формы у него был накрахмален, волосы пострижены и аккуратно зачесаны назад, что казалось неуместным. – Вчерашнее выбило вас из колеи?

– Немного. Но все нормально, – ответила она.

– Его отправили в карцер.

– Кого? А-а-а, его. Не беспокойтесь.

– Это часто случается?

– Не так уж часто.

Он кивнул:

– У вас действительно хороший русский.

– Что ж, спасибо, но вы слишком добры.

Они раздали аптечки и яблоки, оказали помощь там, где это было возможно, и велели переместить инфекционных больных из общих бараков. Татьяна сделала обход по лазарету. Его там тоже не было.

– Меня удивляет состояние советских людей, – заявил Мартин во время перерыва.

Шел дождь, и они встали под навес немного передохнуть.

– Почему? – спросила Татьяна.

– Не знаю. Я думал, с ними обращаются лучше, чем с немцами.

– Почему вы так думаете? Советским людям не грозит пристальное внимание международных инспекторов. Это все чисто внешнее. Этих советских офицеров скоро отправят в советские трудовые лагеря. Что, по-вашему, их там ожидает? – Она поежилась. – Здесь, по крайней мере, лето.

В бараке номер девятнадцать Татьяна уселась на нары, борной кислотой промывая заключенному застарелый ожог, когда услышала за спиной знакомый голос и смех. Повернув голову, она посмотрела вперед и встретилась взглядом с лейтенантом Успенским из госпиталя в Морозове. Она моментально отвела глаза и вновь повернулась к своему пациенту, но у нее бешено колотилось сердце. Она ждала, что он окликнет ее: «Как, сестра Метанова, что привело вас сюда?»

Но он не окликнул. Вместо этого, когда она закончила и встала, чтобы уйти, он заговорил с ней по-русски:

– О-о, сестричка, посмотрите сюда.

Она медленно подняла на него глаза. Он широко улыбался.

– Со мной что-то не так, и только вы можете мне помочь – как медсестра и все такое. Можете подойти и помочь мне?

Ее макияж и цвет волос сработали. Он не узнал ее. Собрав свои принадлежности и захлопнув сумку, Татьяна встала:

– На мой взгляд, вы совершенно здоровы.

– Вы не щупали мою голову. Не щупали мое сердце, мой живот. Вы не щупали мой…

– У меня большой опыт. Я по вашему виду могу определить, что вы здоровы.

Он довольно засмеялся и, продолжая широко улыбаться, сказал:

– Что-то в вас кажется мне таким знакомым. И вы так хорошо говорите по-русски. Скажите еще раз, как вас зовут?

Татьяна поручила Пенни передать ему аптечку и пакет с едой, а сама поспешно ушла. Сколько еще понадобится времени, чтобы Успенский вспомнил, где он видел ее лицо?

Она медленно прошла через последний барак. Задерживаясь у каждой койки, она даже разговаривала с некоторыми мужчинами. Если Успенский здесь, не значит ли это, что Александр тоже здесь? Но барак номер двадцать тоже не оправдал ее надежд. Двести шестьдесят восемь мужчин, и Александра среди них нет. Двадцать бараков, пять тысяч мужчин, и Александра нет. Оставалась еще часть лагеря для обхода, но у Татьяны больше не было иллюзий. Александр должен был быть с советскими. Он не мог быть с немецкими штатскими. Так сказал ей Каролич. Все советские заключенные были вместе. В лагере не любили смешивать немцев и русских. В недалеком прошлом из-за пустяков возникали жестокие потасовки.

Когда они вышли на улицу, Татьяна на минуту отстала от остальных, подойдя к короткому забору из колючей проволоки, отделяющему жилые корпуса от кладбища. Был июнь, дождь моросил с самого утра. Она стояла, обхватив себя руками, в испачканных белых брюках и блузе, с выбивающимися из-под косынки черными волосами, и молча взирала на небольшие свежие холмики земли без табличек, без крестов.

К ней подошел Каролич:

– Вы в порядке?

Она повернулась к нему с мучительным вздохом:

– Лейтенант, где похоронены люди, умершие в бараках вчера?

– Они еще не похоронены.

– Куда вы их отправляете?

– Пока они в подвале барака, где производится вскрытие.

Она так и не поняла, как ей удалось произнести следующие слова:

– Можно нам взглянуть на этот подвал?

Каролич рассмеялся:

– Конечно. Вы сомневаетесь, что с мертвецами хорошо обращаются?

Мартин с Пенни вернулись в лазарет, а Татьяна пошла с Кароличем. Комната для вскрытия представляла собой небольшой бункер, выложенный белой плиткой, с высокими столами для тел.

– Где подвал?

– Мы отправляем их в подвал таким путем, – указал Каролич.

В задней части помещения находился длинный металлический лоток, уходящий на двадцать футов в темноту.

Она молча стояла над лотком.

– Как вы… – запинающимся голосом начала она, – как вы поднимаете тела оттуда наверх?

– Часто мы этого не делаем. Лоток соединен с крематорием. – Каролич ухмыльнулся. – Эти немцы все предусмотрели.

Поднявшись, Татьяна уставилась в темноту. Потом повернулась и вышла.

– Дайте мне пару минут, лейтенант, ладно? Хочу пойти туда и посидеть на скамейке. – Она выдавила из себя улыбку. – Когда кого-то из русских увозят, это облегчает вам жизнь, да? У вас освобождается место.

– Да. – Он рассеянно махнул рукой. – Но присылают новых, и это никогда не кончается. Учтите, скамья мокрая. – Она все равно опустилась на скамью; он немного подождал, затем спросил: – Гм… хотите побыть одна?

– Не возражаете? На несколько минут.

Татьяне казалось, ее медленно поджаривают на огне. Неужели она не сможет раз и навсегда избавиться от мучений? Ей ведь не придется бесконечно чувствовать себя такой старой?

Разве не останется она в вечности молодой, в белом платье с красными розами, с рассыпанными по плечам золотыми волосами?

Она будет гулять поздним вечером в Летнем саду по дорожкам, вдоль которых перед ней выстроятся призрачные скульптуры, а потом она побежит, и волосы ее будут развеваться, а на лице расцветет улыбка.

В вечности она будет все время бежать.

Татьяна думала о Ленинграде, о белых ночах, о величественной Неве с перекинутыми через нее мостами. Вот она стоит перед Медным всадником, за ним поднимается громада Исаакиевского собора, маня своей колоннадой, своими балюстрадами, с кованой решеткой вокруг основания купола, где они когда-то стояли – целую вечность назад, – вглядываясь в черную ночь, ожидая, когда их поглотит война.

И она их поглотила.

Татьяна сидела в полном недоумении.

Она чувствовала, как что-то внутри у нее оборвалось.

Неужели все это время шел дождь и она даже не заметила?

Татьяна легла на скамью, не обращая внимания на дождь.

– Сестра Баррингтон!

Она открыла глаза. Каролич помог ей подняться.

– Если вам нехорошо, я с радостью провожу вас в дом. Можете отдохнуть. Можем посетить лагерную тюрьму и оставшиеся бараки в другой раз. Нет никакой спешки.

Татьяна встала.

– Нет, – возразила она. – Пойдемте в тюрьму сейчас. Там много заключенных?

– Тюрьма размещается в трех флигелях, два из них закрыты, а действующий заполнен наполовину. – Он сплюнул. – Они постоянно нарушают правила. Не подчиняются приказам, не приходят на перекличку или, хуже того, пытаются сбежать. Казалось бы, должны были бы извлечь уроки.

В тюремный флигель был только один вход, служивший и выходом, охранявшийся мужчиной с автоматом, прислоненным к стене. Охранник сидел на стуле и играл в карты сам с собой.

– Как обстановка сегодня, ефрейтор Петров?

– Сегодня спокойно, – сказал ефрейтор, привстав и отдавая честь.

Он улыбнулся Татьяне, но она не улыбнулась в ответ.

По бокам длинного коридора, пол которого был покрыт опилками, размещались камеры. Они осмотрели пять первых камер.

– Сколько заключенных здесь содержится? – спросила Татьяна.

– Около тридцати, – ответил Каролич.

В шестой камере мужчина потерял сознание, и Татьяна сунула ему под нос нюхательную соль. Каролич пошел открывать камеру номер семь. Заключенный из шестой очнулся. Татьяна напоила его водой и вышла в коридор.

Из-за двери седьмой камеры послышался насмешливый голос Каролича:

– Как прошло утро у моего любимого зэка?

– А пошел ты! – последовал ответ.

У нее подкосились колени.

Татьяна вошла в длинную и узкую камеру с ведущими вниз ступеньками, и на соломе под крошечным оконцем, через которое едва проникал свет, в шести метрах от нее лежал Александр.

Камера словно пульсировала тишиной. Эти импульсы падали на лицо и плечи Татьяны. У нее перехватило дыхание, жжение внутри остановилось, сердце тоже остановилось. Она стояла и смотрела на бородатого худого мужчину в наручниках, темных штанах и пропитанной кровью белой рубашке. Выронив сумку, она прижала руку ко рту, пытаясь сдержать мучительное рыдание.

– О-о-о, понимаю. Это самый тяжелый наш случай, медсестра, – сказал Каролич. – Гордиться тут нечем, но мы ничего не можем с ним поделать.

Когда открылась дверь и в камеру проник свет, Александр спал. Скорее, думал, что спит. Глаза у него были закрыты, и он дремал. Он не ел два дня, он терпеть не мог еду, оставляемую ему на полу камеры, как собаке, но все же собирался поесть.

Александр злился на себя. Последний побег почти удался. Санитар, приносивший в лазарет медикаменты, был одет в штатское и, как обычно, свободно входил в лагерь и выходил из него, махая рукой часовым, которые пропускали его, толком не поглядев. Что может быть проще? Последние три недели Александр лежал в лазарете со сломанными ребрами. Он вырубил санитара, снял с него одежду, засунул его в кладовку и направился к воротам, махнув рукой часовым. Один из них вышел и открыл ему ворота, даже не взглянув на Александра.

Он помахал в знак благодарности и зашагал прочь.

И зачем только в тот самый момент Кароличу приспичило выйти из зеленого дома слева от ворот? Он глянул за ворота, увидел спину Александра и истошным голосом стал звать часовых.

Теперь, три дня спустя, окровавленный и измученный, он в полудреме грезил о солнце и прохладной воде, в которой так хотелось поплавать. Ему снилось, что он чистый, что его не мучает жажда. Ему снилось лето. В камере было так темно. Он грезил о том, чтобы найти уголок гармонии в бесконечном хаосе его жизни. Он грезил о…

Сквозь решетку он услышал голоса, потом в двери повернулся ключ и она открылась. Прищурившись, Александр увидел входящего Каролича. Этот Каролич! Как ему нравилось издеваться над неудачей Александра. Они обменялись обычной руганью, и потом на пороге возник силуэт невысокой медсестры. На миг, один краткий миг, как продолжение сна, силуэт медсестры показался ему таким знакомым… но было плохо видно, к тому же разве не являлась она ему часто в виде галлюцинаций? Он не мог толком отделить себя от бреда о ней.

Но тут она охнула, и он услышал ее голос, и, хотя волосы были другие, голос мог принадлежать только ей, и Александр отчетливо его слышал. Он попытался разглядеть ее лицо, вытягивал шею, пытался сесть, отодвинуться от стены, но все было тщетно. Она сделала шаг вперед. Господи, совсем как Татьяна! Он затряс головой, думая, что опять бредит. Каждую ночь, каждый день его преследовало ее видение в лесу, когда на ней был купальник в горошек. Он поднял руки, насколько позволяли цепи, поднял в мольбе: «видение, успокой меня на этот раз, не мучай меня снова».

Александр затряс головой и моргнул, потом снова моргнул. «Я воображаю ее, – подумал он. – Я так долго воображал, как она выглядит, как говорит. Она призрак, как отец, как мать. Я моргну, и она тоже исчезнет, как всегда». Он моргал и моргал. Старался смахнуть длинную тень жизни без нее, а она стояла перед ним, и ее глаза сияли, и губы были яркими.

А потом он услышал, как Каролич что-то говорит ей, и тогда Александр понял, что подонок Каролич не может грезить наяву.

Они без слов впились глазами друг в друга, и в их глазах читались минуты и часы, месяцы и годы, дрейф континентов и деление океанов. В их глазах читалась мука и огромное сожаление.

На их потрясенные лица легла печать скорби.

Она споткнулась о ступеньку и чуть не упала. Опустившись на колени рядом с ним, она сделала то, что считала уже невозможным в своей жизни.

Татьяна прикоснулась к Александру.

На его лице и волосах запеклась кровь, и он был в кандалах. Взглянув на нее, он не проронил ни слова.

– Медсестра Баррингтон, мы не со всеми так обращаемся, но этот неисправим и не поддается перевоспитанию.

– Лейтенант Каролич… – прохрипела она и уже тише повторила: – Лейтенант… – Татьяна сильно дрожала и боялась, что Каролич заметит это, но он ничего не заметил, так как в камере стоял полумрак, свет шел только из коридора. – Кажется, я оставила сумку в шестой камере. Принесите ее, пожалуйста.

Как только он вышел, Татьяна едва слышно прошептала:

– Шура…

Александр застонал. Татьяна дотронулась до его дрожащей руки, придвинулась ближе и положила обе ладони на лицо Александра. В этот момент вернулся Каролич.

– Ну как он? – спросил Каролич. – Вот ваша сумка. У вас здесь несколько тюбиков зубной пасты. Зачем вам носить с собой зубную пасту?

– Это не зубная паста, – с трудом заставив себя убрать руки, сказала она. – Это морфий. – Сможет ли она говорить нормально, сидя так близко к Александру? – Что с ним произошло? – спросила она, дотрагиваясь до груди Александра, под ее ладонями билось его сердце. – У него на голове необработанная рана. Нам понадобится вода, мыло и бритва. Я промою рану и перевяжу, но сначала надо его напоить. Дайте мне мою фляжку, пожалуйста.

Александр продолжал неподвижно лежать у стены, не сводя глаз с Татьяны, избегавшей его взгляда. Она поднесла фляжку к его губам. Запрокинув голову, он стал пить. У нее тряслись руки, и она выронила фляжку.

Лейтенант заметил это.

– Вы в порядке? – спросил он. – Не слишком ли травмирующее зрелище для вас? Похоже, вы не приспособлены для подобной работы. Вы кажетесь такой… хрупкой.

Не ответив ему, Татьяна попросила:

– Лейтенант, не могли бы вы принести большое ведро воды, желательно теплой, для раны на голове, мыло, шампунь и одну из аптечек из джипа?

– Да, но выйдите из камеры. Вам нельзя оставаться одной с заключенным. Вспомните, что с вами случилось вчера. Это небезопасно.

– Он в наручниках. Все будет нормально. Идите, но поторопитесь. У нас еще много дел.

Едва Каролич вышел, как Татьяна прижалась лбом к голове Александра.

– Господи, не может быть! – прошептала она по-русски. – Это не можешь быть ты!

Она почувствовала, как он задрожал. Татьяна склонилась над ним. Глаза Александра были закрыты.

Оба замерли, не двигаясь и не разговаривая.

Она застонала. Слов не было, хотя в душе она рыдала, и кричала, и сетовала на жестокую судьбу, и печалилась, но в своей печали злилась и чувствовала себя такой потерянной. И вот она прижималась лицом к его окровавленной темной голове не в силах произнести ни слова. Стоны, да. Жалкие крики, да. Не молчание, но и не реальные слова.

Стоя на коленях рядом с ним, чуть шевеля губами, Татьяна прошептала:

– О-о-о, Шура… – и, закрыв лицо трясущимися руками, заплакала.

– Таня, ну перестань!

Согнувшись пополам, она часто задышала и, чтобы успокоиться, уткнулась лицом в его запятнанную кровью рубашку.

– Как ты жила, Таня? – срывающимся голосом спросил Александр.

– Хорошо, хорошо. – Она сжала его закованные в цепи руки.

– А как там… – Он осекся. – Как там… ребенок?

– Да, у нас сын.

– Сын… – Александр шумно выдохнул. – Как ты назвала его?

– Энтони Александр. Энтони.

Глаза Александра наполнились слезами, и он отвернулся.

Татьяна пристально смотрела на него, приоткрыв рот.

– Это действительно ты? Скажи, что это ты, пока я еще соображаю.

Она никогда не видела его таким исхудавшим, даже в худшие дни ленинградской блокады.

– Александр… – прошептала она и моргнула.

Одна щека не выбрита. Пена на щеках. И она держит зеркало между грудями.

Снова моргнула. И пробежала пальцами по его бороде, губам. Он целовал ее пальцы.

– Татьяна… – шептал он. – Таня…

– Что с тобой тогда случилось? Тебя арестовали, да?

– Да.

– Дай угадаю. Ты знал, что тебя арестуют… – Она замолчала. – Каким-то образом, не знаю как, ты догадался, что тебя арестуют, и ты инсценировал собственную смерть, чтобы я уехала из России. Тебе помог Сайерз.

– Да, Сайерз мне помог. Но я не инсценировал свою смерть. Я считал ее неизбежной. Я не хотел, чтобы ты осталась и смотрела, как я умираю. Я понимал, что по-другому ты не уедешь.

Они разговаривали торопливо, опасаясь, что в любой момент может вернуться Каролич.

– Тебе помогал Степанов?

– Да.

– Он в Берлине.

– Знаю. Он приезжал сюда несколько месяцев назад.

– Как ты заставил Сайерза?.. Мне все равно. – Она не могла отодвинуться от него; у нее перехватило дыхание. – Ты думаешь, я этого хотела? Оставить тебя?

Он покачал головой:

– Знаю, что не хотела.

– Я ни за что не уехала бы.

– И это я знал. – Он помолчал. – Слишком хорошо.

Она перестала к нему прикасаться.

– Ты и твое невыносимое самомнение… Ленинград, Морозово, Лазарево. По-твоему, ты всегда знаешь, что лучше.

– А-а-а, – произнес он. – Значит, было Лазарево?

– Что? – Она на мгновение смутилась. – Я сказала тебе, что дождусь тебя, и дождалась бы.

– Так как обещала мне, что не уедешь из Лазарева? Ты жила бы там одна. Меня приговорили к двадцати пяти годам каторги. – (Она вздрогнула.) – Таня, почему ты на меня не смотришь? – с запинкой произнес он. – Почему ты опустила глаза?

– Потому что я боюсь, – прошептала она. – Я ужасно боюсь!

– Я тоже, – сказал Александр. – Пожалуйста, посмотри на меня.

Она подняла глаза. По ее щекам катились слезы.

– Спасибо, – прошептала она, – за то, что выжил, солдат.

– Не за что, – прошептал он в ответ.

Послышался звук открываемой двери. Отодвинувшись в сторону, Татьяна быстро вытерла лицо с размазанной по нему тушью. Александр закрыл глаза.

В камеру вошел Каролич с ведром и марлей.

– Лейтенант, давайте начнем, но мне надо, чтобы вы сняли с него кандалы. Запястья и лодыжки у него кровоточат от железа. Мне необходимо промыть их и забинтовать, а иначе возникнет инфекция, если еще не возникла.

Каролич достал ключ от наручников и взял в руки автомат.

– Вы не знаете этого типа, сестра Баррингтон. На вашем месте я бы не стал ему сочувствовать.

– Я сочувствую всем страждущим, – ответила она.

– Он сам в этом виноват.

Татьяна заметила, что в присутствии Александра снисходительная манера Каролича меняется. Сняв с Александра кандалы, он со звоном швырнул их на солому.

– Почему вы используете металлические кандалы? – спросила она. – Почему не используете кожаные наручники? Они выполняют свои функции, но удобнее для заключенного.

Каролич рассмеялся:

– Сестра, вы, очевидно, не обратили на это внимания. Мы не используем металлические оковы, их использовали немцы. Вот что они оставили нам. К тому же этот тип за три часа разгрызет кожаные.

Она вздохнула:

– По крайней мере, надо заменить солому, когда я закончу.

Каролич пожал плечами, потом сел спиной к стене на чистую солому, удобно вытянув ноги, и взял в руки автомат:

– Одно неверное движение, Белов, и ты знаешь, что за этим последует.

Александр промолчал.

Татьяна опустилась на колени рядом с Александром:

– Начнем. Дайте мне помыть вас, хорошо?

– Хорошо.

– Откиньте голову назад, чтобы я могла вымыть волосы.

Он откинул голову назад.

– Что с ним случилось, лейтенант? – спросила Татьяна, поддерживая одной рукой голову Александра, который почти уткнулся лицом в ее грудь, а другой рукой с зажатым в ней полотенцем вымывая из его волос комки запекшейся крови; волосы были одной длины с бородой. – Я побрею и постригу его, но знаете, вам необходимо коротко стричь волосы вашим заключенным. Не только ему, всем.

– Почему вы так на него смотрите? – вдруг спросил Каролич.

– Как? – тихо спросила она.

– Даже не знаю.

– Я устала. Наверное, вы правы. Это для меня чересчур.

– Так оставьте его. Пойдемте в дом. У нас будет приличный обед. – Он улыбнулся. – Вчера вы не пили вино. Вино очень хорошее.

– Нет, я закончу здесь.

Она отстригла волосы и осторожно промыла рану Александра. У него был порез на коже головы над ухом, и кровь запятнала шею и рубашку. Кровь уже запеклась. Сколько времени он здесь находится? Лицо у него было опухшее, с синяками под глазами и подбородком. Избивали ли его? В полумраке она различала черноту запекшийся крови, белизну его рубашки, черноту его волос и глаз. Он давно не брился, давно не мылся. Давно к нему никто не прикасался. Едва дыша, он лежал у нее на руках с закрытыми глазами. Лишь сердце громко стучало. Он лежал у нее на руках такой тихий, умиротворенный, весь в ее власти. Она ощущала все это в нем, сама чувствуя то же самое. Ей безумно хотелось склониться к нему, что-то сказать, и, изо всех сил стараясь сдержаться, она сильно прикусила губу, и ее кровь закапала прямо на лицо Александра.

– Медсестра, на заключенном кровь.

Александр заморгал и молча поднял глаза на Татьяну.

– Ничего страшного. – Татьяна слизнула с губ кровь и опустила тряпочку в прохладную воду. – Расскажите, что с ним случилось.

Каролич хихикнул:

– Он у нас уже почти год. Поначалу он вел себя хорошо, усердно работал, валил лес, был спокойным образцовым зэком, неутомимым трудягой, и его щедро награждали. К несчастью, начиная с ноября он несколько раз пытался сбежать, его помещали в тюрьму, а потом возвращали в барак. Он считает, что это гостиница. Приходит и уходит, когда вздумается. Казалось бы, после семнадцати попыток можно было чему-нибудь научиться, но это не так.

– А пошел ты! – бросил Александр.

– Тсс! Мужик не обучен хорошим манерам. Ну это не важно. – Каролич понизил голос. – Он здесь не останется.

– Да?

Татьяна, промывая запястья Александра, незаметно сунула две шпильки из своих волос ему в руку.

– Да, – кивнул Каролич. – Его вместе с тысячью других завтра отправляют на Колыму. – Тихо рассмеявшись, он ткнул Александра в ребра дулом автомата. – Попробуй сбежать оттуда.

– Прошу, не провоцируйте заключенного, – сказала Татьяна, приступая к бритью бороды. – Почему на нем не тюремная одежда?

– Он снял это с санитара в лазарете. Схватив его, мы бросили его сюда, в чем был. Очевидно, ему здесь нравится. Он всегда хочет вернуться.

– Почему он в крови, в синяках? Его били?

– Сестра, вы меня услышали? Семнадцать раз! Били! Ему повезло, что остался в живых. Что, если бы вчерашний мужик семнадцать раз сделал с вами то, что собирался сделать? Сколько вы терпели бы, прежде чем сказать: «Хватит!» – и избить его до смерти?

Татьяна опустила взгляд на Александра. У того потемнели глаза.

– Медсестра, он испачкал вам всю вашу симпатичную белую униформу, – брезгливо произнес Каролич. – Пусть ляжет на солому. Ему плевать, побрит он или нет. Он не привык к подобному обращению. И ему это ни к чему.

Она отпустила Александра. Его запястья были обмыты и забинтованы, волосы подстрижены и вымыты, рана на голове обмыта и забинтована. Она даже заставила его прополоскать рот содой с перекисью водорода. Теперь ей осталось убедиться в том, что у него ничего не сломано.

– У этого человека есть воинское звание?

– Больше нет, – ответил Каролич.

– Какое было звание?

– Когда-то был майором. Разжалован в капитаны.

– Капитан, как ваши ребра? Думаете, сломаны? – спросила Татьяна.

– Я не врач, – ответил Александр. – Не знаю. Возможно.

Расстегнув ему рубашку, она медленно ощупала его грудь от шеи до ребер, тихо спрашивая:

– Здесь больно, здесь больно?

Он не ответил. Ничего не сказал, даже не открыл глаза.

Его тело было нечистым, в черных и синих кровоподтеках. Она считала, что у него сломаны ребра, но он не вздрагивал, когда она дотрагивалась до них. Таков был Александр. Он не вздрагивал, когда она отмывала ему голову. И Татьяна решила все оставить как есть.

Она добралась до ножных оков Александра, сняла их и вымыла ему ноги в мыльной воде. Кожа лодыжек на ощупь казалась разъеденной и содранной. В полумраке трудно было различить.

Каролич все сидел. Он даже зажег сигарету и с наслаждением закурил.

– Хотите закурить, медсестра Баррингтон? Это очень хорошие сигареты.

– Спасибо, лейтенант, но я не курю. Наверное, ваш заключенный не отказался бы.

Рассмеявшись, Каролич пихнул Александра в бедро сапогом:

– Заключенные лагерной тюрьмы не пользуются привилегией на курево. Правда, Белов?

Глубоко затянувшись, он выпустил дым в лицо Александру.

Татьяна встала:

– Лейтенант, перестаньте провоцировать заключенного у меня на глазах. Я закончила. Пойдемте.

Александр подавленно вздохнул.

Татьяна собрала свои принадлежности. Каролич защелкнул оковы на запястьях и лодыжках Александра.

– Когда этого заключенного кормили в последний раз? – спросила она.

– Мы кормим его, – резко ответил Каролич, – больше, чем он того заслуживает.

– Как он ест? Вы снимаете с него оковы?

– Никогда не снимаем. Мы ставим перед ним на пол миску с едой, он подползает к ней, наклоняется и ест с пола.

– Он не съел свою еду. Видите его состояние? Это его старая миска? Он ничего не съел, а съели крысы. У вас здесь бегают крысы, лейтенант, потому что вы надолго оставляете пищу на полу и они знают, когда приходить за ужином. Вы ведь в курсе, что крысы переносят чуму? Международный Красный Крест приехал сюда, чтобы добиться устранения случаев подобного жестокого обращения с заключенными. А теперь давайте уберем старую солому и положим под него новую.

Сделав это, Каролич поднял миску с пола.

– Позже ему принесут свежую еду, – отрывисто произнес он.

Она глянула на Александра, лежащего с закрытыми глазами и со сложенными на животе руками в кандалах. Она хотела сказать ему, что вернется, но не хотела, чтобы Каролич услышал ее дрожащий голос.

– Не уходи, – не открывая глаза, сказал он.

– Мы придем позже проведать вас, – слабым голосом произнесла Татьяна, радуясь, что руки у него в оковах, ибо знала, что, имея возможность двигать ими, он не отпустил бы ее.

Татьяну на миг ослепил серый дневной свет. Она замерла на месте, чтобы сориентироваться, и, когда Каролич предложил ей пообедать, отказалась, поскольку ей надо было оценить, сколько у них осталось припасов. Она сказала, чтобы он шел вперед и что она догонит его.

Лагерная тюрьма размещалась справа от ворот и справа от припаркованного джипа Красного Креста. На крыше сторожки стояли двое часовых. Один из них помахал ей. Она открыла джип и заглянула в кузов, заполненный на четверть припасами: яблоками и пакетами с едой. Она понимала, что на размышление у нее остается несколько минут. Немного постояв, она загрузила в тележку шестьдесят аптечек и пошла одна к ближайшему бараку. Тот факт, что она решила пойти в барак без сопровождающего – одна женщина среди двухсот шестидесяти шести мужчин, – говорил о ее отчаянии, но она все предусмотрела. Сумку медсестры она повесила на ручку тележки, а за пояс брюк заткнула свой пистолет Р-38, чтобы каждый мог его видеть.

Обходя койки, она раздавала аптечки и говорила, что вернется с врачом. Потом сбегала за очередной партией аптечек, и еще, и еще, все бегом, бегом. Когда она вернулась в дом коменданта, все уже заканчивали обед. Выпив стакан воды, она пошла переодеться, подправить макияж, после чего отвела Пени и Мартина в сторону:

– Послушайте, по-моему, нам надо вернуться в Берлин за комплектами. У нас ничего не осталось, у нас заканчиваются бинты и пенициллин. Поедем вечером и вернемся завтра.

– Мы только что сюда приехали, а ты уже собираешься уезжать? Она такая непостоянная, Мартин, верно? – подмигнув ему, сказала Пенни.

– Непостоянная – это еще мягко сказано, – откликнулся Мартин. – Я говорил вам, что не следует приезжать в подобное место без надлежащего обеспечения.

Татьяна похлопала его по плечу:

– Вы были правы, доктор Фланаган. Но за вчерашний и сегодняшний день мы обошли пять тысяч человек, и это большое достижение.

Они договорились отправиться в восемь вечера, хотя Мартин высказывал опасения по поводу езды ночью по незнакомым дорогам. Пенни с Мартином и Кароличем начали обход бараков с немецкими штатскими, которых еще не осмотрела Татьяна, а она сказала, что закончит инспекцию оставшихся заключенных в тюрьме. Каролич предложил пойти с ней, но Татьяна возразила:

– Вы больше нужны медсестре Давенпорт и доктору Фланагану. Вы же знаете, тюремные узники самые безобидные. Они не прикоснутся ко мне, и я возьму с собой ефрейтора Петрова.

Каролич неохотно ушел с Мартином и Пенни, а Татьяна побежала на комендантскую кухню и попросила приготовить горячий обед из колбасы, картофеля, кабачков, хлеба с маслом и апельсинов.

– Я не обедала и проголодалась, – игриво сообщила она.

Она взяла также кувшин с водой и большой стакан водки, который сама налила.

Входя в дверь тюрьмы, она на этот раз улыбнулась ефрейтору Петрову, и он улыбнулся в ответ.

– Ефрейтор, я пришла накормить заключенного из камеры номер семь. Я переговорила с лейтенантом Кароличем. Заключенный не ел три дня.

– Я не могу снять с него оковы.

– В этом нет необходимости. Я сама его покормлю.

– Эй! – глядя на поднос, воскликнул Петров. – В этом стакане что-то особенное?

– Ну да! – Она улыбнулась. – Но, пожалуй, зэку этого не надо, а?

– Конечно нет!

– Точно. Это все вам.

Петров осушил стакан в два глотка. Татьяна благожелательно за ним наблюдала.

– Отлично! – произнесла она. – Я могу прийти позже с его ужином и, возможно, принесу зэку еще стакан. – Она подмигнула Петрову.

– О да, но в следующий раз не будьте такой прижимистой. – Он рыгнул.

– Постараюсь. Можете открыть мне камеру номер семь?

Александр спал сидя.

– По-моему, вы теряете время, – сказал Петров. – Этот тип не заслуживает внимания медсестры. Не задерживайтесь там, ладно?

Оставив дверь открытой, он вернулся к своему стулу. Татьяна спустилась по ступенькам и подошла к Александру. Поставив поднос на пол, она встала рядом с ним на колени и прошептала:

– Шура…

Он открыл глаза. Она обвила его руками и прижалась к нему. Его забинтованная голова уткнулась ему в шею. Крепко обнимая его, она то и дело шептала:

– Шура… Шура…

– Крепче, Таня, обними меня крепче.

Она обняла.

– А замки?

Александр показал, что замки открыты. Его запястья свободно двигались внутри.

– Что случилось с твоими волосами?

– Перекрасила. Не вынимай руки из наручников. Петров может войти в любой момент.

– Ты всегда на «ты» со сторожами? Зачем ты покрасила волосы?

– Не хотела, чтобы меня узнали. Кстати, здесь Николай Успенский.

– Будь осторожна с Николаем, – предупредил он. – Как и Дмитрий, он враг. Пододвинься поближе.

Она пододвинулась.

– Куда делись твои веснушки? – прошептал он.

– Они под макияжем.

Они поцеловались. Они целовались так, словно опять стали молодыми и бродили в лесу под Лугой в свое первое лето или стояли на колоннаде Исаакиевского собора под луной и звездами. Они целовались так, словно были в Лазареве, охваченные страстью, целовались так, словно она только что сказала ему, склонившись над его койкой в госпитале в Морозове, что заберет его из России. Они целовались так, словно много лет не видели друг друга. Они целовались так, словно много лет были вместе.

Целуясь, они забывали Орбели и Дмитрия, войну и коммунизм, Америку и Россию. Они отбрасывали все, оставляя лишь то, что осталось, – бледные тени Тани и Шуры.

Он выпростал руки из оков. Она сразу отпрянула и покачала головой:

– Нет-нет, я не шучу. Он может войти в любую минуту, и тогда мы пропали.

С большой неохотой он вновь засунул кисти рук в открытые железные кольца.

– Макияж не закрыл шрама на твоей щеке. Где ты его заработала? В Финляндии?

– Расскажу тебе потом, когда будет время. Теперь я покормлю тебя, а ты ешь и слушай, что я скажу.

– Я не голоден. Как ты разыскала меня, черт побери?!

– Ты должен поесть, потому что тебе нужны силы. – Она поднесла к его рту полную ложку. – И пока ты оставил лишь краткий след в этом мире.

Вопреки своим словам, он набросился на еду, и Татьяна не мешала ему.

Немного выждав, она сказала:

– Шура… у нас совсем мало времени, ты слушаешь?

– Почему это кажется мне таким знакомым? – спросил он. – Поделись со мной очередным своим планом, Татьяша. Как там наш мальчик?

– Отлично. Он большой, умный и красивый.

– Где вы живете?

– В Нью-Йорке. У нас нет времени. Ты слушаешь?

Он жевал хлеб и смог лишь кивнуть.

– Как звали того человека, который набросился на тебя?

– Не скажу.

– Скажешь. Как его звали?

– Нет.

– Таня! Как его звали?

– Граммер Кераульт. Он австриец.

– Я знаю его. – Глаза Александра стали холодными. – Он давно здесь. Умирает от рака желудка, ему на все наплевать. – Потом взгляд его потеплел. – Как ты собираешься вызволить меня отсюда?

Она склонилась над ним, и они пылко поцеловались.

– Милый, – прошептала она, – милый, я знаю, ты боишься.

– Я не хочу есть, не хочу пить или даже курить. Просто… просто посиди со мной еще секунду, Таня. Прижмись ко мне, чтобы я знал, что это происходит на самом деле. – (Она прижалась к нему.) – Где наши обручальные кольца?

Она вытащила шнурок из-под блузы.

– Пока мы не можем снова надеть их, – прошептала она – и вдруг отшатнулась.

В дверях стоял Петров:

– Все в порядке, медсестра? Вы здесь уже давно. Вам нужна помощь?

– Нет, в этом нет необходимости, ефрейтор, спасибо. – Татьяна засунула кольца под блузу и протянула Александру последнюю ложку. – Я почти закончила. Еще пару минут.

– Если понадобится, зовите. – Он с улыбкой удалился.

– Ты здесь с сопровождающими? – спросил Александр.

– Мы приехали втроем на джипе Красного Креста. Я, еще одна медсестра и врач. Нам надо посадить тебя в этот джип.

– Завтра Сталин отправит меня обратно в Советский Союз.

– Сталин, любовь моя, опоздал, – сказала Татьяна. – Я здесь, чтобы увезти тебя. Мы отъезжаем ровно в восемь. Я приду к тебе сразу после семи вместе с Кароличем, так что, пожалуйста, подготовься. Я принесу тебе ужин, и ты не спеша поешь в его присутствии. Надо выждать двадцать минут, чтобы секобарбитал подействовал на Петрова.

Александр помолчал, потом сказал:

– Лучше дай ему большую дозу секобарбитала.

– Чрезмерную дозу.

Александр перестал жевать и уставился на нее:

– Ты что, просто собираешься посадить меня в ваш маленький фургон и отвезти в Берлин?

– Что-то в этом роде, – прошептала она.

Он долго смотрел на нее, а потом покачал головой:

– Ты недооцениваешь Советы. Сколько до Берлина?

– Около двадцати двух миль, то есть тридцать пять километров.

Александр позволил себе чуть улыбнуться:

– Можешь для меня не переводить, Таня. – (Она чуть улыбнулась в ответ.) – На пути есть КПП?

– Да, пять.

– А как двое твоих коллег?

– Как они? Через час мы все окажемся в американском секторе, в безопасности. Нет проблем.

Александр уставился на нее с мрачной недоверчивостью:

– Позволь сказать, что ваш фургон Красного Креста остановят через двадцать минут. Вам повезет – и тебе, и твоей доблестной команде, – если выберетесь из Ораниенбурга раньше, чем меня схватят. – Он покачал головой. – Я не пойду на это.

– О чем ты? – охнула она. – Как они узнают? Они ничего не будут знать по крайней мере несколько часов. А к тому времени мы уже будем в Берлине.

Александр покачал головой:

– Таня, ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Тогда мы отправимся раньше, если хочешь, – сказала она. – Отправимся тогда… когда ты захочешь.

– Они найдут меня еще до отъезда. Охрана осмотрит фургон.

– Не осмотрит. Ты выйдешь в форме Каролича, сядешь за руль и выедешь за ворота вместе со мной, а потом спрячешься в отсеке для костылей и носилок в задней части. Они не знают, что сзади есть отсек.

– А где костыли и носилки?

– Остались в Гамбурге. Тебя в кабине не будет, а мы с Мартином и Пенни поедем в Берлин, причем коллеги ни о чем не догадаются.

У двери стоял, покачиваясь, Петров:

– Сестра? Время вышло.

– Иду.

Она встала. Кто-то позвал охранника, и Петров заковылял по коридору.

Им нужно было обговорить множество деталей, но времени не было. Из сестринской сумки Татьяна извлекла кольт 1911 и две дополнительные обоймы.

– В фургоне есть еще. – Она спрятала пушку под соломой. – Когда мы соберемся, я постучу дважды, и ты отвлечешь их, чтобы я остановила фургон.

Он молчал.

– А потом?

– Потом? На крыше есть люк. Мы заберемся на крышу и прыгнем.

– Во время движения?

– Да. – Она помолчала. – Или можем просто сделать по-моему: поехать в фургоне до Берлина.

Александр ответил не сразу:

– Этот план не так хорош, как твой прошлый, Таня. И он провалился.

– Вот молодец! Увидимся в семь. Будь готов! – Она отсалютовала ему. – О капитан, мой капитан!

Татьяна через силу съела ужин с Берестовым и Кароличем, притворилась, что слушает шутливую перепалку между Пенни и Мартином, даже улыбалась. Как? Она не знала. Чтобы спасти его.

Не желая все время смотреть на свои часы, она помимо воли глазела на запястье Мартина, пока он не начал дергаться от ее неожиданно пристального взгляда. Извинившись, она сказала, что пойдет упаковывать вещи. Пенни тоже извинилась, предупредив, что, поскольку уже упаковала свои вещи, пойдет с обходом в барак девятнадцать. Татьяна знала, что там был мужчина, с которым Пенни хотела попрощаться. Было шесть часов вечера. С четверть часа Татьяна мучилась в своей комнате, рассматривая карту региона между Ораниенбургом и Берлином. Ей никак было не успокоить взволнованное сердце.

В 18:20 она отнесла свой рюкзак в джип и пошла на комендантскую кухню за очередной миской еды для Александра. В шесть сорок пять она наполнила стакан водкой с секобарбиталом и, взяв поднос с едой, с сестринской сумкой на плече пошла за Кароличем.

В 18:55 Пенни ходила между нарами барака девятнадцать, пройдя мимо койки Николая Успенского.

– Послушайте, сестра, где ваши товарищи? – спросил он по-русски. – Где та другая, маленькая сестричка?

– Хорошо, что я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, – не останавливаясь, с улыбкой отрезала Пенни.

Тоже с улыбкой Успенский лег на свою койку. Пенни вызвала в его памяти другую медсестру – невысокую и черноволосую. Что-то в ней растревожило его. Что в ней показалось ему смутно знакомым, но почему это смутное ощущение взволновало его?

– Лейтенант, можете пойти со мной? – Татьяна улыбнулась. – Уже поздно. Я хочу отнести еду заключенному в камеру номер семь, но мне боязно идти одной. И таким образом мы с вами сможем отогнать джип к дому коменданта, чтобы забрать мисс Давенпорт и доктора Фланагана.

Каролич с радостью пошел с ней по лесной тропе. Он казался польщенным.

– Вы очень хорошая медсестра. Но все же не стоит принимать все так близко к сердцу. Берите пример с меня. А иначе работа становится слишком тяжелой.

– Мне ли не знать этого, лейтенант, – сказала она, ускоряя шаг.

– Если хотите, можете называть меня Иваном. – Он кашлянул.

– Ограничимся пока лейтенантом, – ответила она, еще больше ускоряя шаг.

В 19:00 они вошли в тюремный коридор. Все было тихо. Петров встал и взял под козырек. Татьяна подмигнула ему, глянув на стакан водки. Петров подмигнул ей в ответ. Каролич прошел первым, за ним Татьяна, которая пододвинула поднос Петрову. Тот схватил стакан, осушил его и поставил обратно на поднос. Каролич открывал камеру номер семь:

– Вы идете, медсестра?

– Иду, лейтенант.

Александр лежал на боку.

Каролич, зевая, опустился на солому. Перед ним была спина Александра, а у него на коленях лежал автомат, нацеленный на Александра.

– Покормите его скорее, медсестра. Хочу побыстрее закончить день. Такая это работа. Начинается рано, а заканчивается поздно. Конца и края не видно.

– Я вас понимаю. – Поставив поднос на пол, Татьяна сделала вид, что осматривает Александра. – Неважный у него вид. Похоже, у него какая-то ужасная инфекция.

Каролич безразлично покачал головой:

– Мертвый он выглядел бы хуже, а?

Он зажег сигарету.

– Капитан, дать вам болеутоляющее?

– Да, спасибо, – сказал Александр.

– До еды или после?

– После.

Он повернулся на спину, и она покормила его. Он быстро поел, а потом, застонав, повернулся на бок:

– У меня болит голова. Может, дадите что-нибудь от головной боли?

– Я дам вам немного морфия, он поможет.

Александр продолжал лежать на боку. Открыв глаза, он не мигая взглянул на Татьяну. Лежа спиной к Кароличу, он держал перед собой в руках кольт 1911.

– И давно вы служите в Красной армии лейтенант? – обратилась Татьяна к Кароличу, открывая свою сумку и доставая три шприца – маленькие тюбики, каждый из которых содержал полграна раствора морфия.

– Двенадцать лет, – ответил он. – А вы давно служите медсестрой?

– Всего несколько, – ответила она, возясь с иглой и предохранительной пробкой; руки не слушались, а ведь обычно она делала это не глядя. – В Нью-Йорке я работала с немецкими военнопленными.

Ей нужно было подготовить все три шприца, но не получалось снять пробку даже с одного.

– О-о, правда? Побеги были?

– Пожалуй, нет. Ах да. Один. Ударил одного из врачей и отплыл на пароме через бухту.

– Что с ним произошло? Поймали его?

– Да, – ответила она, пройдя между Александром и Кароличем и опустившись на колени; в правой руке у нее были все три шприца. – Его поймали три месяца спустя в Нью-Джерси. – Она рассмеялась, смех прозвучал фальшиво. – Он хотел убежать в Нью-Джерси.

– Что такого в этом Нью-Джерси? И зачем вам столько тюбиков для него? Одного не хватит?

– Он рослый мужчина, – сказала она. – Ему нужна добавочная доза.

– Последнее, что нам здесь нужно, – это морфинист. Хотя, вы полагаете, это сделает его более уступчивым?

В этот момент из коридора раздался глухой звук падения какого-то тяжелого предмета. Каролич повернул голову к двери и сразу же потянулся к автомату.

– Пора! – сказал Александр.

Татьяна, не задумываясь, левой рукой столкнула оружие с колен Каролича и правой рукой вонзила в его бедро три шприца, проколов ему брюки и кожу и выдавливая морфий через все иглы. Открыв рот, он размахнулся и двинул Татьяну локтем прямо в челюсть, а другой рукой попытался удержать падающий автомат. Но Александр уже поднялся за спиной Татьяны, оттолкнув ее в сторону. Он швырнул автомат в стену и сильно ударил Каролича по голове прикладом кольта. Голова Каролича раскололась, как упавший на землю арбуз. Это заняло секунды четыре.

– Я покажу тебе, какой я сговорчивый, твою мать! – воскликнул Александр, пиная голой ногой бьющегося в судорогах и истекающего кровью Каролича.

– Шура, скорее сними с него одежду, пока он все не залил кровью.

Александр сорвал с Каролича форму и поспешно переоделся. Татьяна, покачиваясь после удара, выглянула за дверь. На полу без сознания лежал Петров, свалившийся со стула.

Натянув на Каролича свою окровавленную белую рубашку и коричневые штаны, Александр заковал его запястья и лодыжки, потом надел сапоги и фуражку лейтенанта, взял его автомат и в форме Каролича появился в коридоре.

– У него подходящий размер, – сказал он Татьяне. – Чуть короче и толще меня, чертов жирный ублюдок!

Подойдя к Петрову, Александр поднял его с пола и усадил на стул. Но тот продолжал падать. В конце концов они усадили его прямо, но с наклоненной вперед головой.

– Это заняло меньше двадцати минут, – сказал Александр.

– Я знаю. Я решила дать ему… гм… дозу побольше.

– Отлично. Сколько морфия ты ввела Кароличу? – спросил Александр.

– Полтора грана, но полагаю, его успокоил разбитый череп.

Александр вскинул автомат на плечо, держа в руке взведенный кольт:

– Где фургон?

– Как выйдешь за дверь, в пятидесяти метрах впереди. Когда мы подойдем к фургону, посмотри на часового на крыше сторожки и козырни ему. Он всегда так делает, когда мы проходим мимо. Он сам открывает ворота своим ключом. Правда, он левша. Ты мог бы…

Александр перекинул позванивающий ключ из правой руки в левую.

– Ладно. Мне даже лучше. Я стреляю правой. Ты готова? Он идет обычно впереди тебя или сзади?

– Рядом. И он не открывает передо мной двери. Просто отдает им честь и садится в фургон.

– Кто садится за руль?

– Я.

Перед тем как открыть дверь, он дотронулся до Татьяны рукой с пистолетом.

– Послушай, – очень тихо произнес он, – залезай в джип как можно быстрее и заводи двигатель. Если что-то пойдет не так, я застрелю часовых, но мне надо, чтобы ты была готова ехать. – (Она кивнула.) – И Таня…

– Да?

– Я знаю, ты любишь делать по-своему, но главным может быть только один человек – я. Если мы оба будем главными, то оба погибнем. Поняла?

– Поняла. Ты главный.

Он открыл дверь. Они оказались снаружи. Было темно и прохладно. Александр широкими шагами пересек освещенный внутренний двор, Татьяна с трудом поспевала за ним. Часовые сверху наблюдали за тем, как Александр подошел к воротам, на которых была начертано «Труд делает свободным», отпер ворота и направился к фургону. Татьяна уже была в машине и включила зажигание. Фактически фургон задергался еще до того, как Александр успел в него сесть.

Он глянул на часовых, улыбнулся и козырнул. Они козырнули в ответ.

Александр сел в кабину, и они выехали из Заксенхаузена по лесной дороге в сторону комендантского дома. На полпути к дому коменданта Татьяна остановила джип под покровом деревьев. Оба вышли и подбежали к задним дверцам. Татьяна распахнула дверцы, залезла внутрь и подняла люк удлиненного отсека. Посмотрев на Александра, она вдруг засомневалась, влезет ли он. Она забыла, какой он высокий.

Казалось, он тоже засомневался, глядя на узкое пространство, и взглянул на Татьяну:

– Хорошо, что я полгода почти ничего не ел.

– Да, – вздохнула она, вынимая сумки с оружием. – Забирайся скорее. Когда мы проедем небольшое расстояние, я постучу и ты кое-что сделаешь.

– Таня, я не забыл. Повторять не обязательно. Эти две сумки твои?

Она кивнула:

– Плюс мой рюкзак в кабине.

– Оружие? Боеприпасы? Нож, веревка?

– Да-да.

– Фонарик?

– В отсеке внизу.

– Я лезу. – Он схватил фонарик и втиснулся боком.

Татьяна захлопнула люк:

– Ты меня слышишь?

– Да, – раздался его приглушенный голос, и Александр открыл люк изнутри. – Но стучи громче, чтобы шум от джипа не перекрыл твой сигнал. Который час?

– Семь сорок.

– Приведи их как можно быстрее и заводи мотор.

– Погоди.

Прежде чем снова сесть в джип, Татьяна отбежала в сторону, и ее вырвало.

– Не понимаю, что за спешка, – жалобно проговорила Пенни. – Я устала, выпила вина. Почему нельзя пойти спать и выехать завтра?

– Потому что завтра нам надо вернуться сюда, – сказала Татьяна, подталкивая ее к джипу. – Доктор Фланаган, вы идете?

– Да, иду, иду. Просто хочу убедиться, что ничего не забыл.

– Даже если забыли, завтра вернемся.

– Верно. Надо нам попрощаться с комендантом?

– Думаю, в этом нет необходимости, – как можно небрежнее произнесла Татьяна, хотя ей хотелось завопить. – Я уже попрощалась с ним за всех нас. К тому же завтра мы с ним увидимся.

Выйдя на улицу, они бросили свои сумки в багажник.

– Где твои сумки, Татьяна? – спросила Пенни, и Татьяна показала.

– У вас так много сумок, – заметил Мартин. – Похоже, их стало еще больше.

– Никогда не знаешь наверняка, что может понадобиться в подобной поездке. Хотите, чтобы я села за руль? Голова у меня ясная. Я не пила.

– Да, почему бы и нет? – сказал Мартин, проскользнув мимо колеса. – Но вы найдете дорогу в темноте?

– Я заранее проложила по карте наш маршрут. Мы доедем до Ораниенбурга и повернем налево.

– Хорошо. – Мартин закрыл глаза. – Поехали.

Татьяна, отъехав от дома коменданта, медленно повела машину в темноте, потом все быстрее и быстрее. Она почти не осознавала, что хочет как можно скорее и как можно дальше отъехать от Спецлагеря № 7.

В 19:55 Николай Успенский открыл глаза и закричал. Вскочив с койки и размахивая руками, как полоумный, он бросился к охраннику, стоявшему у двери барака.

– Мне нужно видеть коменданта! – вопил он. – Немедленно! Это безотлагательное дело, поверьте мне!

– Полегче, – спокойно произнес охранник, отталкивая его. – С чего вдруг такая срочность?

– Один из заключенных собирается сбежать! Скажите коменданту Берестову, что Александр Белов собирается сбежать!

– О чем ты? Белов? Тот, что закован в кандалы и сидит в одиночке до прихода поезда?

– Говорю вам, одна из медсестер Красного Креста не американка. Она его русская жена, и она собирается помочь ему с побегом!

Татьяна ехала минуту, две, три. Время и расстояние вдруг замерли. Она не могла ехать достаточно быстро и боялась, что не сумеет уехать достаточно далеко, прежде чем им придется действовать. Она не помнила, есть ли в Ораниенбурге КПП, и не знала, можно ли рискнуть. Есть ли у спецлагеря связь с КПП? Есть ли там телефон? Что, если кто-то вошел в тюремный блок? Что, если Каролич пришел в себя и закричал? Что, если Петров упал со стула и пришел в себя? Что, если… что, если…

– Таня, мы к вам обращаемся, вы слышите? – спросил Мартин.

– Нет, простите, что?

Они доехали до Ораниенбурга и свернули на мощеную дорогу. Едва тусклые огни городка оказались у них за спиной, Татьяна дважды постучала костяшками пальцев по стенке кабины. Пенни и Мартин разговаривали и не заметили.

Успенского привели к Берестову в 20:15.

– Что за шум? – спросил с улыбкой подвыпивший Берестов. – Кто-то убежал, ты говоришь?

– Александр Белов, комендант. Медсестра из Красного Креста – его жена.

– Какая медсестра?

– Черноволосая.

– По-моему, у обеих… темные волосы.

– Невысокая, – стиснув зубы, сказал Успенский.

– Они обе невысокие.

– Худая! Она была русской медсестрой Татьяной Метановой. Несколько лет назад она сбежала из Советского Союза.

– И ты говоришь, она вернулась за ним?

– Да.

– Как она узнала, что он здесь?

– Я не знаю, но…

Рассмеявшись, Берестов пожал плечами.

– Где Каролич? – спросил он у охранника, стоявшего при входе в его квартиру. – Попроси его прийти сюда.

– Я не видел его, комендант.

– Ну так разыщи его!

– Почему бы вам не поговорить с медсестрой? – спросил Успенский. – Она его жена, почему не поговорите с ней?

– Я займусь этим завтра, заключенный.

– Завтра будет слишком поздно! – едва не завизжал Успенский.

– Ну а сегодня это невозможно. Они уехали.

Успенский охнул:

– Куда уехали?

– В Берлин. Закончились медикаменты и припасы. Завтра вернутся. Тогда и поговорим с ней.

Успенский отступил на шаг:

– Начальник, она не вернется завтра.

– Конечно вернется.

– Да. Я не люблю спорить, но сейчас готов поспорить, что Александр Белов больше не ваш заключенный.

– Не понимаю, о чем ты толкуешь. – Берестов почесал голову. – Белов в лагерной тюрьме. Дождемся Каролича и заглянем туда.

– Позвоните на следующий КПП на дороге, – предложил Успенский. – Пусть они, по крайней мере, задержат фургон, пока вы не узнаете, что Белов еще здесь.

– Ничего не стану делать, пока сюда не придет мой лейтенант. – Пытаясь встать из-за стола, Берестов неуклюже смахнул на пол несколько бумаг. – К тому же эта медсестра мне нравилась. Не думаю, что она способна на такое.

– Просто проверьте вашего заключенного, – сказал Успенский. – Если я прав, может быть, комендант сможет оказать мне небольшую услугу и поговорить обо мне с Москвой? Меня собирались завтра куда-то отправить. Может быть, небольшое послабление? – Он заискивающе улыбнулся.

– Давай не будем делить шкуру неубитого медведя, а?

Они стали ждать Каролича.

Послышался шум от сильного удара распахнувшихся дверей о бока фургона, а потом громкий звук то ли от падения какого-то предмета, то ли от наезда на что-то.

– Боже мой, что это было?! – воскликнула Пенни. – Таня, черт возьми, ты наехала на собаку?!

Джип остановился. Они вышли на пустынную дорогу и поспешили к задней части фургона. Двери джипа были распахнуты. Все трое в оцепенении уставились на них.

– Господи, что здесь произошло?! – спросила Пенни.

– Наверное, я просто забыла запереть их, – ответила Татьяна.

Она заглянула внутрь фургона. Ее рюкзак исчез.

– Да, но на что ты наехала?

– Ни на что.

– Тогда откуда этот шум?

Она обернулась. На дороге, метрах в двадцати сзади, лежал какой-то объемистый предмет. Она подбежала к нему. Это был ее рюкзак.

– Твой рюкзак выпал?

– Должно быть, мы наскочили на какой-то бугор на дороге. Слушайте, все в порядке.

– Ну тогда давайте в машину, – сказал Мартин. – Нет смысла тупо стоять на темной дороге.

– Да, вы правы, – согласилась Татьяна, а потом бросилась к обочине, рыгая и делая вид, что ее тошнит; ей дали флягу с водой прополоскать рот и с участием встали рядом. – Извините, мне не очень хорошо. Мартин, вы не против сесть за руль? Я, наверное, полежу сзади.

– Конечно-конечно.

Ей помогли залезть в кузов. Татьяна с теплотой взглянула на коллег:

– Спасибо вам обоим. За все.

– Не за что, – откликнулась Пенни.

Для надежности Мартин сам запер двери снаружи. Прежде чем он сел за руль, Татьяна открыла люк в отсек для носилок. Александр посмотрел на нее. Фургон поехал.

Мартин вел машину осторожно – на скорости не более тридцати километров в час. Она знала, что он опасается вести машину в темноте по незнакомым дорогам.

Сквозь небольшое стеклянное окно в кабине Татьяне был слышен приглушенный разговор. Александр вылез из грузового отсека и приготовил автомат Каролича.

– Надо было оставить рюкзак на дороге, – еле слышно прошептал он. – Теперь нам придется его выбросить, и его будет труднее найти.

– Ничего, найдем.

– Надо его оставить.

– В нем все наши вещи. Нам также придется взять это. – Она указала на небольшую брезентовую сумку и рюкзак.

– Нет. Придется обойтись одним рюкзаком.

– В этой сумке лежат пистолеты, гранаты, револьвер и обоймы для всего оружия.

– А-а-а. – Он поднялся на цыпочки, дотянувшись до защелки, закрывающей люк в крыше. – Дай мне выбраться первым. Ты передашь мне вещи, и я выброшу их, а потом подтяну тебя наверх.

Когда он выбросил рюкзак, сумку медсестры, оружие и вытащил ее на крышу движущегося автомобиля, с которой им предстояло спрыгнуть на черный откос, Татьяна едва не передумала. Откос был похож на бездонную яму, а ведь примерно через час комфортной езды они могли оказаться во французском секторе.

Ветер рвал ее волосы, и она с трудом слышала его, но все поняла.

– Надо прыгать, Таня. Оттолкнись со всей силы и тогда приземлишься на траву. Я иду первым.

Александр даже не перевел дух и не оглянулся. Присев на корточки, он спрыгнул с крыши с мешком боеприпасов за спиной. Он исчез под откосом, и она не видела его.

Затаив дыхание и напрягшись, она присела на корточки и прыгнула. Упала неловко и жестко, но приземлилась на травянистый откос, на кусты и покатилась по подлеску, не по бетону. Недавно прошел дождь, и земля была мягкой и грязной. Взобравшись на обочину, Татьяна увидела, что фургон не остановился, а продолжает ехать по дороге. У нее где-то болело. Не было времени думать где и что. Она побежала назад, то и дело останавливаясь и шепча:

– Александр? Александр?

Было 20:30. Каролича нигде не могли найти. Доложивший об этом охранник был спокоен, как и Берестов. Он велел отправить Успенского обратно в барак.

– Мы проверим все завтра утром, товарищ Успенский.

– Не могли бы вы просто проверить камеру Белова, комендант? Можем проверить тюрьму по пути в мой барак.

Берестов пожал плечами:

– Вперед, ефрейтор, прогуляйся мимо тюрьмы, если хочешь.

Успенский с охранником вернулись к сторожке.

– Вы видели Каролича? – обращаясь к часовым, спросил Успенский.

Они ответили, что видели, как он с медсестрой из Красного Креста минут сорок пять назад сел в джип и поехал к дому коменданта.

– Но его нет в доме коменданта.

– Это ничего не значит.

Охранник толкнул дверь тюрьмы и вошел в коридор, по сторонам которого находились камеры. На полу был распростерт бесчувственный Петров. От него несло водкой.

– Здорово! – пробормотал охранник. – Хренов ты часовой, Петров.

Он взял у Петрова ключ и отпер камеру номер семь.

Успенский с охранником остановились в дверях. На соломе лежал мужчина в белой рубашке и темных штанах, закованный в кандалы. Он не двигался, голова была откинута назад.

– Ну? – спросил охранник. – Доволен?

Успенский подошел к узнику и заглянул ему в лицо, потом обернулся:

– Я доволен. Иди сам посмотри.

Охранник подошел. Потом оцепенело уставился в открытые глаза Ивана Каролича.

– Таня! – услышала она его голос.

– Где ты?

– Здесь, внизу. Иди сюда.

Она спустилась к нему с откоса. Он ждал ее за деревьями. Он уже отыскал оружие и ее рюкзаки. В руках он держал ее сумку медсестры. Она хотела подойти поближе, но он был увешан сумками.

– Ты сможешь нести меньшую сумку с боеприпасами и сумку медсестры? – спросил он. – Я возьму остальные боеприпасы, оружие и большой рюкзак. Что ты сюда положила, камни?

– Еду. Постой. У меня есть для тебя одежда. Когда переоденешься, будет легче.

– Сначала я вымоюсь, а после переоденусь. – Александр шел впереди с фонариком. – Что это за река?

– Хафель.

– Она течет на юг?

– Да, в сторону Берлина, но почти все время протекает рядом с шоссе.

– Это плохо. – Александр разделся. – С радостью сброшу форму этого чертова ублюдка! Тоже мне, лейтенант. У тебя есть мыло? Ты ушиблась?

– Нет, – чувствуя тяжесть в голове, ответила она и протянула ему мыло.

Он вошел нагишом в воду. Сидя на берегу, она светила на него фонариком.

– Выключи, – попросил он. – В темноте свет виден на мили вокруг.

Ей хотелось смотреть на него, но она выключила фонарик и слушала, как он плещется, намыливается, ныряет.

Она угадывала его темный силуэт в реке. Он всматривался в Татьяну и в откос, поднимающийся к дороге. Вдруг он замер. Она слышала лишь его дыхание.

– Татьяна… – произнес он.

Больше не надо было ничего говорить. Обернувшись и посмотрев наверх, она уже знала, что увидит. Яркие огни, движение на шоссе, приближающийся шум двигателя, крики людей и лай собак.

– Как они смогли так быстро нас обнаружить? – прошептала она.

Она поспешно передала ему одежду. Он оделся. Оставил себе сапоги Каролича, поскольку другой обуви не было. («Я не могу все предусмотреть», – сказала она).

– Нам надо избавиться от нашего запаха, а иначе нас найдут овчарки. Советы уже пожинают плоды превосходной военной машины Гитлера.

– Но они проглядели нас.

– Да. Куда они, по-твоему, направляются? – спросил он.

– К фургону.

– А мы сейчас в этом фургоне?

– Но куда нам идти? – спросила она. – Мы зажаты между рекой и дорогой. Здесь собаки нас точно учуют.

– Да, собаки нас найдут. Ночь ветреная.

– Давай переправимся через реку и пойдем на запад.

– Где ближайшая переправа через реку?

– Забудь о переправе, – ответила она. – Может, есть одна милях в пяти вниз по течению. Давай переправимся здесь. Переплывем реку и пойдем на запад, удаляясь от Берлина, а потом повернем на юг и снова пойдем на восток, к британскому сектору.

– А где американский сектор?

– В южном направлении. Однако все четыре зоны в городе имеют открытые границы, так что чем скорее мы покинем территорию, оккупированную Советами, тем лучше.

– Ты думаешь? – спросил он. – Река не такая уж глубокая, футов восемь.

Она уже разделась до майки и трусов.

– Отлично. Переплывем на другой берег. Пошли.

– Нам нельзя плыть, – сказал он. – Если оружие и боеприпасы намокнут, от них не будет толку, пока не высохнут. – Они на миг замерли, глядя в глаза друг другу. – Забирайся ко мне на спину, – быстро сняв одежду, которую только что надел, сказал Александр. – Я поплыву, а ты понесешь на спине все наши вещи.

Татьяна забралась на спину к Александру. Прижавшись грудью к его голой спине, она испытала мучительное чувство близости и в то же время потери – не временной потери, а постоянной. Не сдержавшись, она застонала, и он, неправильно поняв ее, что-то промычал, и она вцепилась зубами в лямку рюкзака, чтобы не разрыдаться.

С рюкзаками, автоматом и Татьяной на спине Александр вошел в реку и поплыл. По ширине река была вполовину меньше Камы. Он это заметил? Трудно было сказать наверняка, но она точно знала, что ему очень тяжело. Она чувствовала, что он почти тонет. Голова его была над водой, но говорить он не мог. Она слышала лишь его клокочущее дыхание: вдох и выдох в воду. Когда они добрались до другого берега, он несколько минут лежал на земле, тяжело дыша. Она села рядом с ним, сняла со спины поклажу.

– Ты отлично справился, – сказала она. – Тяжело было?

– Не тяжело, просто… – Он вскочил на ноги. – Полгода в камере даром не проходят.

– Ну давай отдохнем. Ложись.

Она дотронулась до его ноги, подняв на него глаза.

– У тебя есть полотенце? Поспешим.

У нее нашлось небольшое полотенце.

– Таня, – быстро вытираясь, сказал он, – ты не понимаешь. Что, ты думаешь, этот поисковый отряд сделает, когда проедет еще пять миль по дороге, остановит фургон Красного Креста и обнаружит, что тебя там нет? Ты думаешь, все будет идти по-прежнему? Твои друзья, не знающие, что надо что-то скрывать, скажут, что недавно ты пересела в кузов фургона. И через сорок секунд отряд направит сюда бронированный автомобиль. Десять солдат, две собаки, десять автоматов, десять пистолетов. А теперь пойдем, пожалуйста. Надо как можно дальше отойти от них. У тебя есть компас, карта?

– Думаешь, они будут конфликтовать с советскими властями?

Какое-то время Александр молчал.

– Не думаю, – наконец сказал он. – Им не нравится предавать огласке свои тайные замыслы. Наверняка они допросят американцев, но не станут возиться с ними. Пошли.

Вытершись полотенцем, они накинули одежду и побежали в лес.

Татьяне казалось, они проблуждали по ночному лесу не один десяток километров. Александр шел впереди, ножом расчищая тропу. Она упорно брела следом. Иногда на открытых участках леса они бежали. Много времени уходило на преодоление густого подлеска. Для освещения пути он на три секунды включал фонарик, часто останавливался и прислушивался, а потом продолжал путь. Ей хотелось передохнуть. Ноги не шли. Замедлив шаг, он спросил:

– Устала?

– Немного. Мы можем отдохнуть?

Он взглянул на карту местности:

– Мне нравится наше местоположение, мы сейчас намного западнее, чем они могут ожидать, но почти не продвинулись на юг. Прилично ушли в сторону.

– Почти не приблизились к Берлину.

– Да, это так. Но мы отдалились от них, и это хорошо. – Александр свернул карту. – У тебя нет палатки?

– У меня есть плащ-палатка. Можем сделать навес. – Она помолчала. – Хорошо бы найти сарай. Земля такая сырая.

– Давай попробуем. Будет теплее и суше. За лесом начнутся фермы.

– Значит, надо идти дальше?

Александр поднял ее и на миг прижал к себе:

– Да. Надо еще немного пройти.

Они медленно пошли через лес.

– Александр, сейчас полночь. Сколько миль на запад мы, по-твоему, прошли?

– Три. Еще через милю начнутся поля.

Она не хотела говорить ему, что ей страшно в лесу с его тресками и скрипами. Возможно, он не помнил ее историю, однажды рассказанную ему, как она девочкой заблудилась в чаще. Он тогда был тяжело ранен и, вероятно, не запомнил, как она рассказывала ему об ужасе, испытанном когда-то в лесу.

Они вышли в поле. Ночь была ясная. Татьяна различила на дальнем краю силуэт силосной башни.

– Пройдем через поле, – предложила она.

Александр заставил ее обойти поле. Он сказал, что перестал доверять полям.

Сарай стоял в сотне метрах от дома. Отодвинув задвижку, Александр дал ей войти. Удивленно заржала лошадь. Внутри было тепло, пахло сеном, навозом и несвежим коровьим молоком. Эти запахи были знакомы Татьяне по Луге. Опять ее пронзила печаль. Все, что Америка почти заставила ее забыть, теперь вспоминалось рядом с ним.

Александр пододвинул лестницу к сеновалу над коровами и подсадил Татьяну.

Сидя на сеновале, Татьяна достала флягу воды, попила и напоила Александра.

– Есть что-нибудь еще? – спросил он.

Она с улыбкой порылась в рюкзаке и достала пачку «Мальборо».

– А-а-а, американские сигареты, – сказал он, прикуривая.

Ни слова не говоря, он выкурил три сигареты, а она в изнеможении лежала на сене и смотрела на него. У нее закрывались глаза.

Открыв глаза, она увидела устремленный на себя взгляд, исполненный большой любви. Она подползла к нему на четвереньках и угнездилась в его могучих руках, слыша у самого уха его шепот:

– Ш-ш-ш.

Они ничего не говорили. Снова быть в объятиях Александра, вдыхать его запах, слышать его дыхание, его голос…

– Ш-ш-ш, – продолжал шептать он, снимая с нее косынку, сетку для волос, вынимая шпильки, отчего волосы рассыпались по плечам.

Он запустил пальцы ей в волосы и закрыл глаза. Возможно, он представлял себе, что волосы у нее не темные, а снова белокурые.

То, как Александр прикасался к ней сейчас, наводило на мысль, что он был слепым и еще не прозрел. Он обнимал ее в каком-то немыслимом приступе удушья, не имеющем почти ничего общего с любовью или страстью, но, может быть, связанном с тем и другим. Это объятие не было сплавом, оно было столкновением муки, горького облегчения и страха.

Татьяна понимала, что Александра обуревали мысли, но, не в силах ничего сказать, он просто сидел на сене, раскинув ноги, а она опустилась на колени перед ним, припав к нему. То и дело он шептал:

– Ш-ш-ш, – не ей, не Татьяне, себе.

Продолжая обнимать дрожащими руками, Александр опустил ее на солому. Татьяна чуть дышала, ее тело содрогалось. Дать волю чувствам или сдержаться…

Они не знали, что им делать: раздеться? Остаться в одежде? Она не могла пошевелиться, да и не хотела. Он приник губами к ее шее, вцепился в ее тело, разорвал на ней рубашку, обнажив груди и припав к ним вожделеющим ртом. Ей хотелось прошептать его имя, застонать. По ее щекам струились слезы.

Он снял с себя и с нее только то, что мешало. Он скорее не вошел в нее, а распахнул. Ее рот застыл в немом кричащем «О!», руки вцепились в него, и сквозь горестный шепот, сквозь крик желания Татьяна чувствовала, что Александр в полнейшем исступлении предается любви с ней, словно его снимают с креста, к которому он еще прибит гвоздями.

Его объятия, его яростные неослабные движения были такими настойчивыми, что Татьяна чувствовала, что сейчас потеряет сознание.

О господи, Шура, пожалуйста… Ее губы беззвучно шевелились.

Но по-другому быть просто не могло.

Мощная разрядка, испытанная Александром, далась Татьяне ценой кратковременного умопомрачения, и она закричала, оглашая своими воплями сарай, реку, небеса.

Он остался лежать сверху, не двигаясь. Тело его дрожало. Ближе они быть не могли. И все же она еще сильнее прижимала его к себе… А потом…

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – зашептала Татьяна.

Они оба уснули, так и не обменявшись словами.

Она проснулась оттого, что он снова был в ней. Ночи, благословенной богами, не хватило.

Татьяна расстелила на сене плащ-палатку. Александр раздел Татьяну. В кромешной тьме она плакала и плакала, растянутая на дыбе его неутоленной страсти.

Снова и снова ее брали в плен и отпускали, чтобы дать вздохнуть. Снова и снова она пылала в объятиях Александра, выкрикивая снова: «О Шура!..» Бесконечно, бесконечно.

Во время краткой передышки он не разжимал объятий, и она продолжала рыдать.

– Тата, что может подумать мужчина, если его жена всякий раз плачет, когда он занимается с ней любовью? – шепотом спросил он.

– Что он единственный родной человек для его жены, – всхлипывая, ответила Татьяна. – Что он вся ее жизнь.

– Как и она – его жизнь, – подхватил Александр. – Ты не видишь его слез. – Его лицо было спрятано у нее на груди.

Ночи не было. Были только сумерки; небо стало голубым, затем лавандовым, а потом снова розовым в течение нескольких быстротечных минут. Ночь была слишком короткой.

Поэтому им не хватило всей ночи, чтобы вспомнить кабинет доктора Мэтью Сайерза, Лисий Нос, болота Финляндии, Стокгольм, карцер в Морозове, десять гран морфия для Слонько, поход через Европу с Николаем Успенским.

А также реку Вислу, леса и горы Святого Креста.

– Не говори больше ничего, – сказала Татьяна поникшим голосом. – У меня нет сил это слышать.

– А у меня нет сил рассказывать.

Узнав про Пашу, Татьяна не могла ни говорить, ни смотреть на Александра. Она лежала на боку, поджав ноги к груди, а он со спины шептал ей:

– Мне жаль, Таня. Мне жаль. – (Убитая горем, Татьяна лишь вздыхала.) – Перед тем как встретить его, я умирал в сорок четвертом. Ты не представляешь, что кипело у меня внутри, когда я переправлял мой штрафбат через каждую долбаную реку в Польше.

– Александр, что бы я ни отдала за штрафбат.

Он поцеловал ее теплую кожу между лопатками. Она еще больше сжалась, словно стремясь вернуться в лоно, которое некогда делила с братом.

Александр даже не пытался расслабить ее, чтобы вернуть в то место, которое она делила с ним.

Александр не спал, а скорее пребывал в полузабытьи, пока Татьяна, опершись на локоть, разглядывала его шрамы. Не желая будить его, она не могла удержаться от прикосновений. Ее до глубины души поразили отметины на его теле. Как может тело вынести все это и все-таки жить – исхудавшее, израненное тело, с расходящимися швами, но все же живое?

Она осторожно проводила ладонью по его телу сверху донизу, потом снова возвращалась к рукам, а сама смотрела в его спящее лицо.

«Наступает один момент, момент вечности, прежде чем мы узнаем правду друг о друге. Этот простой момент двигает нами по жизни – то, что мы чувствовали на грани нашего будущего, стоя над бездной, прежде чем осознали, что любим. Прежде чем точно осознали, что любим навсегда. Прежде чем умерла Даша, умерла мама, умер Ленинград. Прежде Луги. Прежде божественного Лазарева, когда чудо твоей любви сплавило нас на всю жизнь. Прежде чем все это случилось, мы с тобой гуляли по Летнему саду, и время от времени моя голая рука касалась твоей руки, а иногда ты что-то говорил, и это позволяло мне взглянуть в твое лицо, в твои смеющиеся глаза, заметить твои губы, и я, не тронутая мужчиной, пыталась представить себе, как твои губы прикасаются ко мне. То, что в ленинградскую белую ночь я влюбилась в тебя в Летнем саду, стало моментом, двигающим меня по жизни».

Проснувшись, он увидел ее.

– Что ты делаешь? – прошептал он.

– Сторожу тебя, – прошептала она в ответ.

И он закрыл глаза, потянулся к ней и взял ее, почти не просыпаясь, а потом крепко уснул.

На следующее утро, на рассвете, пришел фермер доить коров. Они тихо лежали на сеновале, прислушиваясь. После его ухода Татьяна оделась, спустилась по лестнице и надоила молока для себя и Александра в мерную чашку для лекарств. Он спустился с ней, держа в каждой руке по пистолету.

Они напились молока.

– Господи, таким худым я тебя еще не видела! Выпей еще.

– Ты такая пышная, такой я тебя не видел. – Он наклонился к Татьяне, сидевшей на низкой скамейке. – У тебя выросла грудь.

– Наверное, это материнство, – пробормотала она, целуя его.

– Давай поднимемся наверх, – обняв ее, сказал он.

Они поднялись по лестнице, но не успели раздеться, как услышали шум двигателя снаружи. Было семь часов утра. Александр выглянул в небольшое оконце сеновала. Во дворе стоял военный грузовик, и четыре офицера Красной армии разговаривали с фермером.

Александр оглянулся на Татьяну.

– Кто там? – прошептала она.

– Таня, сиди у стены, но далеко не уходи. Приготовь пистолет Р-38 и боеприпасы.

– Кто там?

– За нами пришли.

Вскрикнув, она подкралась к окну:

– О боже, их четверо! Что нам делать? Мы в ловушке!

– Ш-ш-ш. Возможно, они уедут.

Александр приготовил автомат, все три пистолета и «коммандо». Она наблюдала за ними из угла у окна. Фермер разводил руками, пожимал плечами. Солдаты оттесняли его, указывали на дом, на поля и, наконец, на сарай. Фермер посторонился, жестом приглашая их пройти к сараю.

– Этот револьвер самовзводный или нет?

– Что?

– Не важно.

– Думаю, самовзводный. Я почти уверена, – пытаясь вспомнить, сказала она. – Ты имеешь в виду, ставится ли он повторно на взвод? Да.

Александр лежал на животе за двумя кипами сена. Справа от себя он положил автомат и пистолеты, а «коммандо» в его руках был нацелен на лестницу. Татьяна, держа в трясущихся руках обоймы, сидела у стены сарая позади Александра.

Он обернулся:

– Ни звука, Таня! Перестань трястись!

Она молча кивнула, стараясь унять дрожь.

Дверь сарая открылась, и вошел фермер с одним из офицеров. Сердце Татьяны билось так сильно, что она с трудом слышала. Офицер говорил на очень плохом немецком вперемешку с русским. Вероятно, фермер сказал ему, что в этих местах никого не было, потому что офицер орал на русском:

– Ты точно знаешь, точно?

Несколько секунд они кружили на месте, и вдруг офицер замолчал и огляделся по сторонам.

– Ты куришь? – спросил он у фермера по-русски.

– Nein, nein, – ответил фермер. – Ich rauche nicht in der Scheune wegen Brandgefahr[10].

– Ну, пожар или не пожар, но в твоем чертовом сарае кто-то курил!

Чтобы не вскрикнуть, Татьяна зажала рот рукой.

Офицер выбежал из сарая. Она выглянула в окно. Военный сказал что-то другим. Один из них выключил двигатель, и они достали автоматы.

– Шура… – прошептала Татьяна.

– Ш-ш-ш. Молчи. Даже не дыши.

Фермер продолжал стоять посреди сарая, когда туда вошли четверо вооруженных советских офицеров.

– Убирайся отсюда на хрен! – велел один из них фермеру.

Тот убежал.

– Кто здесь?

Татьяна затаила дыхание.

– Здесь никого нет, – сказал один из них.

– Мы знаем, ты здесь, Белов, – сказал другой. – Просто выходи, и никто не пострадает. – (Александр молчал.) – У тебя есть жена, о которой тебе следует подумать. Ты ведь хочешь, чтобы она осталась в живых, да?

Татьяна услышала поскрипывание лестницы. Александр лежал так тихо, что можно было пройти рядом и не заметить его. Опять раздался скрип.

– Если спокойно выйдешь, твоя жена будет помилована, – произнес снизу один из офицеров.

– Мы все хорошо вооружены, – добавил другой. – Тебе не сбежать. Прояви благоразумие.

Александр чуть приподнялся и просто направил «коммандо» вниз, всадив пулю в голову человека на лестнице. Офицер, дернувшись, упал на спину, другие офицеры припали к земле, подняв оружие, но сделали это недостаточно быстро, а спрятаться им было негде. Александр три раза прицельно выстрелил. Люди не имели возможности укрыться и тем более открыть огонь.

Александр вскочил и повернулся к Татьяне:

– Пошли! Здесь ни секунды нельзя оставаться. Если у фермера есть телефон, он уже звонит.

– Может, у него нет телефона, – пробормотала Татьяна.

– Нельзя на это рассчитывать. Скорее!

Она быстро собрала вещи, пока Александр перезаряжал револьвер.

– Хорошее оружие, Таня, – сказал он. – Правда, небольшая отдача. Не знаешь, какая дульная скорость?

– Человек, продавший его мне, сказал, что четыреста пятьдесят метров в секунду.

Александр присвистнул:

– Огромная мощность! Почти как у моего «шпагина». Ты готова?

Они выглянули в окно, не идет ли кто, потом спустились по лестнице, переступили через тела у двери, но сначала Александр пошарил у них в карманах и забрал советские папиросы, после чего они вышли во двор. Из их машины Александр забрал один ручной пулемет с сошками и одну пулеметную ленту. Татьяна спросила, как он собирается унести еще и пулемет вдобавок к их оружию и все боеприпасы.

– Не беспокойся об этом, – сказал он, надевая металлическую пулеметную ленту себе на шею. – Лучше побеспокойся о своих вещах.

– Мы могли бы взять их грузовик, – предложила Татьяна.

– Да, хорошая идея, доедем до следующего КПП.

Они побежали через поле, подальше от фермы, в лес.

До полудня они шли без остановок.

– Может, немного передохнем? – взмолилась Татьяна, когда они собирались переправиться через ручей. – Ты, наверное, устал. Мы умоемся и перекусим. Скажи, где мы сейчас?

– Нигде, – с неохотой остановившись, ответил он. – Едва ли в четырех милях от фермы и советских войск.

– Четыре мили на юг? – с надеждой спросила она. – Это значит, что мы только около…

– На запад. Мы не идем на юг.

Она уставилась на него:

– Как это – не идем на юг? Берлин на юге.

– Гм… Они думают, что мы пойдем туда.

– Но в конечном итоге нам надо двигаться на юг, так?

– В конечном счете – да.

Она не хотела больше говорить. Они ополоснули лица и почистили зубы.

Татьяна достала кое-что из еды. С улыбкой подала ему консервы «Spam». Улыбнувшись в ответ, он сказал:

– Мне это нравится. Но как ты собираешься открыть банку?

– Так они же из Америки. В крышке есть маленький ключ.

У нее нашлись еще сухари, сушеные яблоки. Они поели, запивая водой из ручья.

– Ладно, пошли, – вскакивая, сказал он.

– Шура, мне хочется искупаться. – Татьяна подняла на него глаза. – Хорошо? Я быстро.

Он вздохнул. Выкурив две или три сигареты, он разделся и вошел в воду вслед за ней.

Они сидели на упавшем дереве у ручья в тенистом укромном уголке леса. Оседлав ствол, она сидела перед Александром, повернувшись к нему спиной. На нем были трусы, на ней белая майка и трусы. Они не разговаривали.

Какое-то время спустя Александр наклонился к ней и, целуя ее в шею за ухом, прошептал:

– Хочу увидеть твои веснушки.

Нежно заворковав, Татьяна повернула к нему голову. Они долго смотрели в глаза друг другу, а потом поцеловались. Он обнял ее за шею, дотрагиваясь до обручальных колец.

Наклонив ей голову назад, Александр скользнул рукой вниз – к ее груди, животу, бедрам. Она скинула с себя одежду и повернулась лицом к Александру, который притянул ее к себе, и она оседлала его.

По лесу разносились ее тихие стоны.

Александр отнес ее к расстеленной плащ-палатке. Она легла перед ним, и он, встав на колени, ненадолго прикоснулся к ней пальцами. Она была слишком распалена. Потом он лег на нее, а она все всхлипывала и всхлипывала…

Вдруг Татьяна замерла. Она не издавала ни звука, только часто и тяжело дышала, не в силах сдержаться. Прижимая к себе Александра, она прошептала:

– Шура, господи, на нас смотрит какой-то человек.

Он тоже замер.

– Где? – не поворачивая головы, шепнул он ей на ухо.

– Там, справа…

– Циферблат, Таня. Покажи мне, где он на часах. Я в центре.

– Где-то на полпятого.

Александр лежал совершенно неподвижно, как в сарае этим утром. Татьяна издала щенячий визг.

– Ш-ш-ш, – не дыша, шикнул он.

Пистолет Р-38 лежал у его левой руки. Александр слегка приподнялся над Татьяной, одним неуловимым движением взвел курок и три раза выстрелил. Из леса послышался крик и звук от падения тела в кусты.

Оба вскочили. Александр натянул штаны, Татьяна тоже оделась. Он пошел взглянуть, вооружившись «коммандо» и кольтом. Она последовала за ним, прикрывая груди ладонями.

Там, истекая кровью, лежал мужчина в советской военной форме. В него попали две пули: одна в плечо, другая в шею. Александр забрал у мужчины заряженный пистолет и вернулся на поляну. Татьяна опустилась на колени перед мужчиной и зажала рукой его рану на шее.

Сзади она услышала изумленный голос Александра:

– Татьяна, что ты делаешь?

– Ничего, – ответила она, расстегивая на мужчине воротник. – Он не дышит.

Издав гортанный звук, Александр схватил ее, оттащил в сторону, прицелился из кольта и дважды выстрелил мужчине в голову. Завизжав, она упала и в ужасе попыталась увернуться от Александра, который рывком поднял ее с земли, продолжая держать кольт в руке. Закрыв глаза, она изо всех сил сопротивлялась, едва не впадая в истерику.

– Татьяна! Что ты делаешь, твою мать?!

– Отпусти меня!

– Он не дышит? Надеюсь, что нет, черт побери! Определенно, теперь уже нет. Кого ты пытаешься спасти – его или нас? Это не гребаная шутка, твоя жизнь и моя! Зачем ты пыталась облегчить ему последние минуты жизни, когда мы с тобой на волосок от смерти?

– Перестань, перестань, отпусти меня!

– Какого хрена! – Александр уронил оружие и бросился к Татьяне, которая стояла перед ним, прижав дрожащие руки к груди. – Чего ты хочешь? Зачем ты сюда приехала? Зачем оставила нашего сына без матери? Неужели не понимаешь, что либо ты и я, либо они? Середины нет. Это долбаная война, неужели не понимаешь?

– Пожалуйста… просто…

– Нет, думаю, не понимаешь! – Он схватил ее, сжал в объятиях. – Он следил за нами, следил за тобой, может быть, с самого начала, он все видел, все слышал. И знаешь, чего он ждал? Ждал момента, чтобы убить меня, а потом овладеть тобой. А потом он убил бы тебя. Мы не знаем, кто он такой. Может быть, солдат или дезертир, но я знаю одно: он не собирался разделить с нами обед!

– О господи, что с тобой стряслось?

– Как ты смеешь меня осуждать?! – Александр оттолкнул ее и плюнул на землю. – Я солдат, а не долбаный святой.

– Я не осуждаю тебя, Шура, пожалуйста… – прошептала она, раскрывая ему объятия.

– Мы или они, Татьяна.

– Ты, Александр, ты.

Она покачнулась, и он поддержал ее одной рукой, но не прижал к себе, не успокоил.

– Неужели ты ничего не понимаешь? Иди смой его кровь и оденься. Нам пора уходить.

Через десять минут они покинули поляну и молча пошли через лес, изредка останавливаясь, чтобы выпить воды. Александр курил на ходу. Иногда он останавливался и прислушивался к шуму сельской глуши, а потом они осторожно шли дальше.

Они обходили стороной деревни и мощеные дороги, но с фермами тоже возникали проблемы. Было лето, время посадки, роста растений, сбора урожая некоторых культур. Повсюду были видны уборочные машины, молотилки, трактора, крестьяне. Чтобы избежать встречи с работниками, им приходилось обходить поля стороной.

Направляясь наконец на юг, они шли по лугам и лесу шесть часов подряд. Татьяна очень хотела передохнуть. Но Александр не сбавлял темпа, и она шагала следом.

Они подошли к картофельному полю, и проголодавшаяся Татьяна поспешила вперед. Он сразу же схватил ее и оттащил назад:

– Не иди впереди меня. Ты ничего не знаешь об этом поле.

– О-о, а ты знаешь.

– Да, потому что я видел тысячи таких.

– Я тоже видела раньше поля, Александр.

– Заминированные поля?

Она помолчала, а потом сказала:

– Это картофельное поле. Оно не заминировано.

– И откуда ты знаешь? Ты что, смотрела на него в бинокль? Осматривала землю? Ползла по нему, ощупывая штыком почву? Или ты просто думаешь, что, когда была маленькой и росла среди лужских полей, они не были заминированы?

– Перестань, ладно? – тихо попросила она.

Он достал бинокль. Потом осмотрел почву и сказал, что все выглядит безопасным, но рисковать он не хочет. Несколько минут он изучал карту местности и предложил:

– Давай пойдем налево. Справа от нас шоссе. Слишком опасно. Но с другой стороны миль на десять тянется густой лес.

Он разрешил ей выкопать на краю поля пять или шесть картофелин.

Когда они вошли в лес, солнце уже садилось. Они остановились у ручья попить воды.

– Может, попробуем поймать рыбу? Если разведешь костер, я приготовлю картошку и рыбу. Мы перекусим. Разобьем лагерь. – Татьяна хотела улыбнуться, но он был таким мрачным, что она не решилась.

– Костер? Ты совсем сбрендила, да? Они учуяли мои сигареты в сарае. Наверняка их собаки учуют запах готовящейся рыбы.

– О-о, Александр! Они уже нас не ищут. Их здесь нет.

– Нет, они здесь. – Он махнул в неопределенном направлении. – Когда они здесь появятся, будет поздно.

– Значит, мы не станем есть?

– Съедим картошку сырой.

– Здорово, – пробубнила Татьяна.

Они так и сделали, съев также предпоследнюю банку «Spam». Татьяна привезла бы больше, но кто знал, что они не смогут разводить костер, готовить рыбу и картофель? Они снова умылись, он выкурил сигарету и спросил:

– Готова?

– Готова к чему?

– Нам пора идти.

– О-о, прошу тебя, хватит! Уже восемь часов вечера. Нам надо отдохнуть, завтра весь день будем идти.

Она могла бы добавить, что ей страшно идти поздним вечером, но не хотела показать свою слабость и промолчала, предоставив ему решать.

Он молчал, и она молчала.

– Будем идти до десяти, – со вздохом сказал он. – А потом остановимся на ночлег.

Она шла вплотную за ним. Ей страшно не нравилось, что она оказалась замыкающей в строю. Ее не оставляло ощущение, что в лесу кто-то есть, и она каждый раз оборачивалась, когда Александр останавливался и прислушивался. Один раз что-то упало, покатился камешек или зашуршала ветка, и Татьяна вскрикнула и ухватилась за Александра.

Он обнял ее.

– Что такое, Танюша? – ласково спросил он.

– Ничего-ничего.

Похлопав ее по плечу, он сказал:

– Давай остановимся.

Ей пришлось сдержаться, чтобы не начать умолять его найти амбар, сарай, канаву вблизи дома, даже заминированное поле – что угодно, только бы не ночевать в лесу.

Он соорудил небольшой навес из прочных ветвей и плащ-палатки и сказал, что сейчас вернется. Однако, прождав с четверть часа, Татьяна выбралась оттуда и увидела, что Александр сидит у дерева и курит.

– Шура, – прошептала она. – Что ты делаешь?

– Ничего. Ложись спать. Завтра у нас долгий день.

– Иди под навес.

– Он слишком маленький, мне здесь нормально.

– Он не маленький. Мы уснем рядышком, иди сюда.

Она потянула его за руку. Он отстранился.

Опустившись рядом с ним на колени, она всматривалась в него, а потом прижала ладони к его лицу:

– Шура…

– Послушай, тебе надо перестать бороться со мной. Я на твоей стороне. Ты должна позволить мне делать то, что я считаю нужным. Я не могу ссориться с тобой каждый раз, когда мы в опасности.

– Я понимаю, – сказала Татьяна. – Прости. Но я ничего не могу с собой поделать. Такова моя натура.

– Надо постараться. Знаю, это тяжело, и ты вся кипишь, но надо выиграть эту битву с собой. Так или иначе, надо сделать внутренний выбор. Или тебе безразлично, если победят варвары?

Он обнял ее. Она прижалась лицом к его груди.

– Мне не безразлично, если победят варвары. Я постараюсь, хорошо? – прошептала она.

– Ты справишься. – Александр обнял ее. – И сделаешь, как я скажу, и не станешь лечить тех, кто собирается нас убить. – Он взял ее лицо в руки. – Таня, в последний раз в Морозове я отпустил тебя, но сейчас не отпущу. В этот раз мы вместе выживем или вместе умрем.

– Да, Александр, – выдохнула она.

– Я отказался от всего лишнего в своем характере, оставив лишь то, что поможет нам выбраться отсюда, а ты откажешься от всего ненужного в своем.

– Да, Александр. Иди спать. – (Он покачал головой.) – Пожалуйста, мне страшно ночью в лесу.

Он залез под навес и лег у нее за спиной. Татьяна укрыла их кашемировым одеялом.

– Я купила его для тебя, – сказала она. – В мое первое Рождество в Нью-Йорке.

– Оно легкое и теплое. Хорошее одеяло. «О Господи, поменьше сделай одеяло звездное небес, чтоб мог я завернуться и с комфортом лечь»[11].

Они лежали, словно две ложки, тесно прижавшись друг к другу.

– Таня, – начал он, – скажи мне, я не расстроюсь. Я хотел, чтобы ты была счастлива. У тебя был кто-нибудь другой?

– Нет, – чуть помедлив, ответила она, мучимая угрызениями совести при мысли о том, как близко она подошла к этому с Джебом, как близко подошла с Эдвардом. – Кто еще благословен, как ты, кто наделен многими дарами богов?

Татьяна почувствовала, как напряглось тело Александра. Ей хотелось спросить его, но она не решилась.

– У меня тоже не было. – Он помолчал. – Хотя раз или два было искушение, чтобы отогнать смерть.

Она закрыла глаза.

– Да, и у меня тоже, – призналась она.

Когда она открыла глаза, было еще темно, но Александра рядом не было. Он сидел у навеса под деревом с автоматом в руках.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Сторожу тебя, – ответил он.

Татьяна вынесла одеяло наружу и укрыла Александра, а потом легла на землю, положила голову ему на колени, закрыла глаза и уснула.

Когда она проснулась, ее голова была прикрыта одеялом. Татьяна сдвинула его. Александр, вглядываясь в нее, курил, сидя в напряженной позе.

– Что случилось? – прошептала она.

– Я не хотел, чтобы тебе на волосы сыпался пепел.

– Нет, я хочу сказать… что не так?

Александр отвел взгляд и прошептал:

– Таня, не думаю, что у нас получится.

С минуту она глядела на него, а потом закрыла глаза, удобнее устраиваясь у него на коленях.

– Живи так, словно у тебя есть вера, и обретешь веру.

Он ничего не сказал.

Она сняла кольца со своей шеи. Надела маленькое на свой безымянный палец и взяла Александра за руку, хотя пришлось постараться, чтобы заставить его выпустить оружие, и надела большое кольцо ему на палец. Он сжал ее руку, потом снова взял кольт 1911.

– Хочешь поспать? Я посижу.

– Нет. Я не могу спать. – Татьяна погладила его плечо. – Что я могу для тебя сделать? – Она слегка подтолкнула его локтем. – Все что угодно.

– Нет.

– Нет? – удивленно переспросила она.

– Нет, – без выражения повторил он. – Так много вокруг опасностей. Я ни на миг не должен терять бдительность. Посмотри, что едва не случилось.

Татьяна опять уснула. Он разбудил ее, когда деревья поголубели от рассвета. Они молча почистили зубы, собрали вещи. Она отошла на несколько шагов в лес, а когда вернулась, он стоял к ней спиной.

– Есть хочешь? – спросила Татьяна и не успела договорить, как Александр резко обернулся, нацелив на нее два пистолета.

Через секунду он опустил оружие и, не сказав ни слова, вернулся к своему занятию.

Она пошла взглянуть, чем он занимается. Он дотошно обшаривал ее рюкзак.

– Что ты ищешь?

– У тебя есть еще сигареты?

– Конечно. Я привезла шесть пачек.

Он помолчал.

– А кроме них?

– Ты вчера выкурил шесть пачек сигарет? – (Он продолжал рыться в рюкзаке.) – А как насчет пачки, что ты взял у советских?

– Что насчет пачки? – спросил Александр.

Татьяна подошла к нему и забрала рюкзак. Потом попыталась вытащить у него из-за пояса оружие, но он не позволил. Она обняла его, невзирая на то что между ними были пистолеты и пулеметная лента.

– Шура, – прошептала она, – милый, муж мой, это будет…

– Пошли, – отодвигаясь от нее, сказал он. – Нам пора.

На этот раз они направились на юг. Постепенно он перестал разрешать ей удаляться от него даже на метр. Не было ни купания в ручьях, ни костров. У них иссяк запас «Spam» и крекеров. По пути они собирали чернику. И нашли еще одно картофельное поле.

Вечером она попросила разрешения развести костер. Ведь за весь день они не слышали ничего подозрительного. Он отказался. Она удивилась, что они прошли всего десять миль, хотя ей казалось, что они идут быстро. Татьяна думала, что по какой-то причине он опасается идти к Берлину. Но почему?

– Думаю, мы подошли близко. Разве нет?

– Нет. Хотя да… Мы всего в шести милях от него.

– Мы можем дойти к завтрашнему дню.

– Нет, – возразил Александр. – Думаю, нам стоит немного переждать в лесу.

– Переждать? Но ты настаивал на том, чтобы все время двигаться дальше, не хотел останавливаться.

– Давай остановимся.

– Во время стоянки нам нельзя разводить костер, нельзя готовить еду, нельзя есть, нельзя плавать, или спать, или… что-то еще. Что мы будем пережидать в лесу?

– Нас будут разыскивать. Разве ты не слышишь?

– Что слышу?

– Их. По краям, на расстоянии, снуют туда и обратно. Разве не слышишь?

Татьяна не слышала.

– Если даже и так, – допустила она, – северная часть Берлина очень вытянута. Нас не будут искать повсюду.

– Будут. Нам надо остаться здесь.

Она опять обняла его:

– Давай, Александр, пойдем, поторопимся, чтобы завершить то, что мы задумали.

– Отлично! – отодвинувшись от нее, произнес он. – Если ты этого хочешь, пойдем.

На последнем участке перед Берлином лес поредел. Местность была местами холмистая, местами ровная. Между полями росли деревья. Они передвигались медленно, а однажды два часа просидели в кустах, потому что Александру почудился на горизонте проезжающий грузовик.

Ручьев по пути не было, и негде было укрыться. Напряжение Александра росло, он шел с автоматом наперевес. Татьяна не знала, чем ему помочь. У них закончились сигареты.

В девять часов вечера, когда он разрешил ей отдохнуть, она спросила:

– Ты не считаешь, что в сельской местности спокойно?

– Нет, не считаю, – ответил он. – В деревне совсем не спокойно. Я постоянно слышу с края полей шум от проходящего транспорта, слышу голоса, слышу собачий лай.

– Я ничего такого не слышу.

– С чего бы тебе слышать?

– А тебе с чего?

– Просто я слышу. Пошли. Ты готова?

– Нет. Можешь показать на карте, где мы сейчас находимся?

Вздохнув, он достал карту местности. Она следила за движением его пальца.

– Шура, но это здорово! За несколько километров впереди есть холм, не такой уж крутой – шестьсот метров, это не очень много? Шестьсот метров вверх, шестьсот метров вниз. Спустившись с другой стороны, мы остановимся, и Берлин будет от нас в нескольких километрах. Завтра к полудню мы доберемся до американского сектора.

Александр наблюдал за ней. Потом, не говоря ни слова, убрал карту и пошел вперед.

На ясном небе взошла луна, можно было идти ночью без фонарика. Когда они поднялись на вершину холма, Татьяне показалось, она видит в отдалении Берлин.

– Пошли, – сказала она. – Можем пробежать оставшиеся шестьсот метров до подножия.

Он опустился на землю:

– Для меня очевидно, что ты не вникала в военные действия под Ленинградом. Пулково, Синявино ничему тебя не научили? Мы не уйдем с вершины холма. Единственное наше преимущество – это высота. Может быть, элемент неожиданности. У подножия холма нам остается лишь ждать, подняв руки вверх.

Татьяна вспомнила немцев у Пулкова и Синявина. Она чувствовала себя слишком незащищенной на вершине холма, с несколькими деревьями и кустами. Но Александр сказал, они не будут сейчас спускаться. Поэтому они остались тут.

Он не стал сооружать навес, велел ей ничего не доставать из рюкзака, помимо одеяла, если оно ей нужно, потому что они должны быть готовы в любой момент убежать.

– Бежать? Шура, посмотри, как вокруг тихо, как спокойно.

Александр не слушал ее. Отойдя в сторону, он начал копошиться в земле. Татьяна различала только его силуэт.

– Что ты делаешь? – подойдя ближе, спросила она.

– Копаю. Не видишь, что ли?

С минуту она смотрела на него.

– Что копаешь? – тихо спросила она. – Могилу?

– Нет, траншею, – ответил он, не поднимая глаз.

Татьяна не поняла его. Она опасалась, что отсутствие сигарет и его тревожное состояние превращаются во временное (временное, да?) умопомешательство. Ей хотелось сказать ему, что у него паранойя, но это вряд ли помогло бы, поэтому она, наклонившись, стала помогать ему рыть ножом и руками. К двум часам ночи они вырыли траншею длиной в рост Александра.

Потом оба сели под липой. Александр прислонился спиной к стволу, Татьяна положила голову ему на колени. Он отказался лечь или выпустить из рук автомат, и в какой-то момент оружие упало на Татьяну, сильно напугав. Александр вскочил и нечаянно сшиб ее на землю.

Они снова сели, и она попыталась уснуть, но не смогла расслабиться рядом с его напряженным телом.

Она услышала его слова:

– Не надо было возвращаться за мной. У тебя была хорошая жизнь. Ты заботилась о нашем сыне. Ты работала, у тебя были друзья, обещание новой жизни, Нью-Йорк. Между нами все было кончено. Тебе следовало оставить все как есть.

«О чем ты говоришь?» – хотелось ей крикнуть. Он ведь не хотел этого сказать, пусть это и прозвучало жестоко.

– Тогда, если ты хотел, чтобы я оставила все как есть, зачем явил мне Орбели в ночном кошмаре? – спросила она. – Зачем намекал на свою напрасно потраченную жизнь?

– Орбели не должен был являться тебе в ночном кошмаре, – сказал он. – Орбели должен был подарить тебе веру.

– Нет! – Она вскочила и отбежала от него.

– Говори тише, – не вставая, сказал он.

Продолжая стоять, она заговорила тише:

– Ты рассказал мне про Орбели, чтобы проклясть меня!

– Ах да, потому что об этом я думал в те последние моменты.

Он возил носком сапога по земле.

– Ты рассказал мне про Орбели, чтобы помучить меня! – воскликнула Татьяна.

– Я просил тебя говорить тише!

– Если ты действительно хотел заставить меня думать, что ты умер, то ничего бы не сказал. Если ты действительно хотел, чтобы я поверила в твою смерть, то не просил бы Сайерза положить в мою сумку твою чертову медаль. Ты знал, знал, что, получи я любой намек, одно слово, что ты жив, я не смогу жить. Орбели был тем словом.

– Тебе нужно было слово, ты получила это долбаное слово. Невозможно иметь и то и другое, Татьяна.

– Мы хотели не отступать от правды, но благодаря тебе наша жизнь оказалась основанной на величайшей возможной лжи. Ты каждодневно вздергивал меня на дыбу. Твоя жизнь, твоя смерть терзали меня железными крючьями. И мне было не вырваться. И ты это знал! – На миг замолчав, Татьяна попыталась унять дрожь. – Тот всадник преследовал меня каждый день, каждую ночь, а ты говоришь, что не надо было возвращаться за тобой?

Наклонившись, она схватила его и принялась трясти. Он не протестовал, не защищался, но в следующую минуту слегка оттолкнул ее.

– Сними с меня одежду, – сказал он. – Иди ко мне, ляг со мной нагая и зубами отдирай мою плоть от костей, как в твоем сне. Как в твоем сне, поедай меня живьем кусок за куском, Татьяна.

– О господи, Александр! – Она беспомощно опустилась на землю.

Они опять сели под липой, повернувшись спиной друг к другу. Потом она, закрыв лицо руками, легла на землю. Он сидел, окружив себя оружием.

Прошли часы. Она услышала, как он очень тихо произнес:

– Татьяна…

Больше ничего не нужно было добавлять, поскольку она сама их услышала. Они приближались. На этот раз шум двигателей, крики людей и лай собак звучали где-то поблизости, буквально с той стороны холма.

Она готова была вскочить, когда его рука прижала ее вниз. Он не сказал ни слова, а просто прижал ее.

– Что ты делаешь? – прошептала она. – Почему мы сидим? Побежали! Мы спустимся с холма за шестьдесят секунд.

– А они через шестьдесят секунд будут на вершине холма. Сколько раз тебе говорить?

– Вставай! Мы убежим…

– Куда? Здесь вокруг повсюду холмы и поля. Думаешь, обгонишь немецких овчарок?

Он по-прежнему прижимал ее к земле. Она немного успокоилась.

– Эти собаки нас учуют?

– Да, независимо от того, где мы.

Татьяна посмотрела вниз с холма. Она не видела собак, но слышала их яростный лай, слышала голоса людей, отдающих команды на русском. Она понимала, что собаки лают лишь потому, что чуют добычу.

– Залезай в траншею, Шура, а я заберусь на это дерево и спрячусь там.

– Надо привязаться к стволу. Если они бросят дымовую шашку, ты не сможешь удержаться.

– Пошли. И дай мне бинокль. Я скажу тебе, сколько их там. – Он отпустил ее, и они вскочили на ноги. – Можешь дать мне мой пистолет Р-38. – Она помолчала. – Надо пристрелить собак. Без собак они не узнают, где мы.

Александр улыбнулся:

– Думаешь, две убитые собаки, лежащие у их ног, не дадут им подсказку?

Она не улыбнулась в ответ:

– Дай мне и гранаты. Может, я смогу бросить.

– Сам брошу. Не хочу, чтобы ты слишком рано выдернула чеку. Когда будешь стрелять из пистолета, следи за отдачей. В Р-38 она не такая уж сильная, но все же. И если в обойме остается один патрон, при случае перезаряди. Лучше иметь восемь пуль, чем одну. – (Она кивнула.) – Не подпускай никого близко к дереву. Чем они дальше, тем труднее попасть. – Он протянул ей пистолет, обоймы в брезентовой сумке и подтолкнул вперед. – Давай, но ни за что не спускайся с дерева.

– Не глупи! Если я тебе понадоблюсь, то тут же спущусь вниз.

– Нет! – возразил он. – Ты спустишься вниз, когда я скажу тебе спуститься. У меня нет времени думать о том, где ты и что делаешь.

– Шура…

Он навис над ней:

– Ты спустишься, когда я скажу, понятно?

– Да, – тонким голосом произнесла она.

Татьяна заткнула оружие за пояс штанов и подняла руки. Первая ветка дерева была слишком высока для нее. Александр подсадил ее, она схватилась за ветку и стала забираться выше. Подбежав к траншее, Александр разложил все свои пистолеты и магазины, заправил пулеметную ленту в пулемет, установленный на сошке, обмотал вокруг себя оставшуюся часть ленты и наконец улегся за сошкой. Рядом находился его «шпагин». В пулеметной ленте было сто пятьдесят патронов.

Татьяна забралась на дерево как можно выше. Разглядеть что-либо было трудно: липа, известная своей раскидистой кроной, летом имела густую листву. Татьяна обломала несколько тонких веток и села верхом на толстую ветвь около ствола. С высоты она различала в предрассветном тумане холмистую местность. Далеко внизу виднелись маленькие фигурки людей. Они были разбросаны друг от друга, а не двигались боевым порядком.

– Сколько их? – крикнул Александр.

Она посмотрела в бинокль:

– Может быть, двадцать.

Сердце сильно стучало. По меньшей мере двадцать, хотелось ей добавить, но она промолчала. Собак она не видела, а вот людей с собаками на поводке видела, потому что эти люди двигались быстрее и более прерывисто, словно собаки тянули их вперед.

– Далеко они?

Ей непонятно было, насколько далеко. Они были далеко внизу и казались очень маленькими. Она подумала, что Александр мог бы оценить, насколько далеко, но он не может делать то и другое – выслеживать и убивать. «Коммандо» был с прицелом и отличался большой точностью. Может, Александр мог бы засечь с его помощью собак?

– Шура, ты видишь собак?

Она ждала его ответа, потом увидела, как он берет «коммандо» и прицеливается. Прозвучали два выстрела, и лай оборвался.

– Да, – ответил он.

Татьяна посмотрела в бинокль. Внизу поднялась суматоха. Группа начала рассредоточиваться.

– Они меняют позицию!

Александру не надо было об этом говорить. Он поднялся и открыл огонь из автомата. Несколько секунд подряд Татьяна слышала хлопки. Когда он остановился, послышался свистящий звук, и в сотне метров под ними взорвалась граната. Следующая взорвалась в пятидесяти метрах под ними. Еще одна – в двадцати пяти.

– Где, Таня? – прокричал Александр, не снимая с плеча подставку для пулемета.

Она продолжала смотреть в бинокль. Зрение сыграло с ней злую шутку. Теперь ей казалось, что солдаты ползут по земле в своих темных формах, приближаясь к ним. Ползут или корчатся от боли?

Некоторые поднялись.

– Двое на одном часе, трое на одиннадцати, – крикнула она.

Александр снова открыл огонь. Но вскоре остановился и отшвырнул пулемет. Что произошло? Увидев, что он взял свой пистолет-пулемет Шпагина, она поняла, что он израсходовал все снаряды. Но в «шпагине» была только половина барабана, может быть, тридцать пять пуль. Они иссякли за несколько секунд. Александр взял кольты, выстрелил восемь раз, переждал две секунды, выстрелил восемь раз, переждал еще две секунды. Ритм войны, подумала Татьяна, мечтая закрыть глаза. Три солдата на одиннадцати часах вдруг превратились в пять на двух часах, и еще четыре возникли на часе. Александр, припав к земле, палил без перерыва, тратя на перезарядку по две секунды.

Снизу начался беглый огонь. Выстрелы были беспорядочные, но они делали свое дело. Татьяна вновь посмотрела в бинокль. Каждый выстрел из автомата сопровождался огненной вспышкой, что помогало засечь стрелков. И Александр засекал их. Татьяне пришло в голову, что и выстрелы Александра из пистолетов тоже сопровождаются огненной вспышкой, а значит, его тоже легко засечь, и она завопила, чтобы он спрятался в траншее. Он снова лег ничком в траншею.

Всего в ста метрах от них на холм поднимался солдат, как раз перед деревом Татьяны.

Она увидела, как он что-то бросил, оно просвистело по воздуху, приземлилось очень близко к Александру и взорвалось. Кусты и трава перед ним загорелись. Александр выдернул чеки из двух гранат и бросил их, но бросил вслепую: он не видел, где находятся солдаты.

А Татьяна видела. Она взвела курок, прицелилась и выстрелила. Отдача была жуткой, Татьяна почувствовала это плечом, но еще хуже был оглушительный шум, и она на время оглохла. Кусты и трава перед траншеей Александра пылали.

Она силилась прошептать имя Александра, но не слышала звуков, исходящих из собственных уст. Татьяна снова посмотрела в бинокль. Светлело, и фигуры на земле казались неподвижными. Она стреляла и стреляла. Из миномета больше не палили, но вдруг снизу послышались отдельные выстрелы из автомата, направленные на траншею Александра. Татьяна разглядела солдат, лежавших за кустами, на полпути к вершине холма. Поскольку она не могла переговорить с Александром, Татьяна вновь нацелила свое оружие и стала стрелять, хотя не была уверена, что пули пролетят двести метров. Обидно, что она не слышала шума снизу. Она шесть ряд перезаряжала пистолет.

Александр продолжал стрелять. Кусты рядом с ним могли загореться и от его выстрелов. Татьяна уже ни в чем не была уверена. Она нацелила свой пистолет на склон холма и, закрыв глаза, непрерывно палила и перезаряжала оружие, пока не иссякли патроны.

Потом все стихло. Она открыла глаза.

– Берегись! – вдруг крикнула она.

Александр успел выскочить из траншеи в тот момент, когда солдат, зашедший со спины, выстрелил в яму. Александр выбил винтовку из рук солдата, ударом повалил его, и они сцепились на земле. Солдат вытащил из сапога нож. Татьяна, не помня себя от ужаса, едва не свалилась с дерева. Размотав веревку, державшую ее, она кое-как спустилась с дерева и подбежала к двум дерущимся мужчинам. «Остановитесь, остановитесь!» – кричала она, подняв пистолет и целясь, хотя знала, что в нем нет пуль. «Остановитесь!» Но если она не слышала себя, то как же они услышат ее? Солдат метил ножом в Александра, и тот с трудом уворачивался.

Татьяна подбежала ближе и, подняв незаряженный револьвер, с силой опустила его на шею солдата. Он дернулся от удара, но не отпустил Александра, продолжая сжимать нож, а тот удерживал руку солдата от удара. Вскрикнув, Татьяна снова ударила солдата, но недостаточно сильно. Александр схватил солдата за шею, резко и сильно повернул его голову, и тот обмяк. Потом Александр, весь окровавленный, в состоянии крайнего возбуждения, вскочил на ноги. Он что-то говорил, но Татьяна не слышала. Он сделал ей знак отойти. Бросив на землю пистолет, Татьяна отошла. Александр подобрал ее пушку, прицелился и нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало.

Оружие не заряжено, хотела сказать Татьяна, но Александр и так понял. Он взял «коммандо», в цилиндре которого еще остались патроны, прицелился в солдата, но стрелять не стал. У солдата была сломана шея. Опустив оружие, он подошел к Татьяне и, чтобы успокоить ее, на миг прижал к себе.

Оба тяжело дышали. Александр был весь в крови, его ранили в плечо, голову, верхнюю часть груди.

Он что-то сказал, и она сказала, но что?

Он наклонился к ее уху:

– Молодец, Таня! Но мне кажется, я выразился ясно: не слезай с дерева, пока я не скажу.

Она взглянула на него: не шутит ли? Понять было невозможно.

– Надо идти, – обняв ее, сказал он. – У нас остались только патроны для револьвера.

– Ты всех уложил? – беззвучно, как ей казалось, спросила она.

– Хватит кричать! Наверняка не всех, и в любом случае они пришлют еще сотню, с бóльшими снарядами. Побежали.

– Постой, ты ранен…

Он закрыл ей рот рукой:

– Перестань кричать! Скоро к тебе вернется слух, просто молчи и иди за мной.

Татьяна указала на его кровоточащую грудь. Пожав плечами, он присел на корточки. Она оторвала рукав от его рубашки. Это было легкое ранение шрапнелью. Татьяна вытащила из его плеча осколки шрапнели, один глубоко застрял между дельтовидной и грудной мышцей.

– Шура, взгляни, – сказала она.

Он наклонился к ней:

– Просто захвати пальцами посильнее и вытащи.

Она выдернула осколок, едва не теряя сознание от боли, которую он должен был испытывать. Он поморщился, но не двигался. Она промыла рану антисептиком и забинтовала ее.

– А что у тебя с лицом?

У него вновь открылась рана на голове.

– Хватит говорить. Все нормально. Пойдем же.

Ее лицо было запачкано кровью в том месте, где он прижимал ее к себе. Она не стала стирать кровь.

Оставив пустой пулемет, Александр взял пистолеты, автомат и рюкзак. Татьяна схватила сумку медсестры, и они со всех ног побежали по холму вниз.

Следующие два или три часа они бежали, шли и ползли по краю полей, вдоль рядов деревьев и каменных стен, пока деревенские дома постепенно не сменились городскими. Наконец появились улицы, и на стене трехэтажного полуразрушенного здания они увидели белую вывеску:

ВЫ ВХОДИТЕ В БРИТАНСКИЙ СЕКТОР ГОРОДА БЕРЛИНА

К Татьяне вернулся слух. Схватив Александра за здоровую руку, она с улыбкой сказала:

– Почти пришли.

Александр не ответил.

И через несколько десятков метров она поняла почему. Берлин не был заброшенным. По улицам ездили грузовики и джипы, и хотя большинство принадлежало к Королевским вооруженным силам, но было много и других.

– Далеко еще до американского сектора? – спросил Александр.

– Не знаю. У меня есть карта Берлина.

Оказалось, что до него пять километров. На переход ушел почти весь день. Они перебегали от здания к зданию, прячась у ворот, на лестничных площадках, в коридорах и пережидая.

В американский сектор они попали к четырем часам. А в полпятого нашли посольство США на Клайалле.

Однако они не могли перейти улицу, потому что перед входом стояли четыре джипа с серпом и молотом.

На этот раз сама Татьяна затащила его в какой-то подъезд под лестницу.

– Они здесь необязательно ради нас, – сказала она, пытаясь говорить с оптимизмом. – Полагаю, это стандартная процедура.

– И я так думаю. Ты же не считаешь, что их обязали разыскивать мужчину и женщину с нашими параметрами?

– Нет, не считаю, – с сомнением произнесла она.

– Тогда хорошо, пойдем. – Он стал подниматься, но она остановила его. – Татьяна, что у тебя на уме?

– Я гражданка Америки. Я имею право попросить войти в посольство.

– Да, но тебя остановят, прежде чем ты сумеешь воспользоваться этим правом.

– Но ведь надо что-то делать.

Он молчал. Она продолжала думать, глядя на него. Он не был таким напряженным, как раньше. Боевой дух у него ослаб. Она дотронулась до его лица:

– Эй, взбодрись! Битва еще не окончена, солдат. – Она потянула его за собой. – Пошли.

– Куда теперь?

– В дом военного губернатора. Думаю, он недалеко отсюда.

Когда они подошли к штабу командования США, Татьяна укрылась в доме на другой стороне бульвара, сменила свою одежду защитного цвета на грязноватую униформу медсестры и жестом пригласила Александра следовать за ней к охраняемым входным воротам. Было пять часов вечера. Советских машин поблизости не было.

– Я подожду здесь, иди одна, а потом вернешься за мной, – сказал он.

Она взяла его за руку:

– Александр, я тебя здесь не оставлю. Пошли. Только оставь оружие.

– Я не пойду через улицу без своего оружия.

– Оно не заряжено! И ты подходишь к дому военного губернатора. Кто впустит тебя с оружием, выставленным напоказ? Убери его.

Им пришлось оставить автомат – он был слишком большим. Убрав остальное оружие в рюкзак, они подошли к воротам, и Татьяна, стоя плечом к плечу с Александром, спросила часового, может ли она увидеть губернатора Марка Бишопа.

– Передайте губернатору, что его спрашивает медсестра Джейн Баррингтон, – сказала она.

Александр взглянул на нее:

– Не Татьяна Баррингтон?

– Имя Джейн было указано в исходных документах Красного Креста, – ответила она. – К тому же «Татьяна» звучит очень по-русски.

Они обменялись взглядами.

– Очень по-русски, – тихо повторил он.

К воротам вышел Марк Бишоп. Бросив взгляд на Татьяну, потом на Александра, он сказал:

– Проходите, – и добавил: – Медсестра Баррингтон, вы столько шуму наделали.

– Губернатор, это мой муж Александр Баррингтон.

– Да, – только и произнес Бишоп. – Он ранен?

– Да.

– А вы?

– Нет. Губернатор, можно попросить, чтобы кто-нибудь из ваших людей подвез нас в посольство? Нам необходимо встретиться с консулом Джоном Равенстоком. Он ожидает нас.

– Это действительно так?

– Да.

– Вашего мужа он тоже ожидает?

– Да. Мой муж – гражданин Америки.

– Где его документы?

Татьяна пристально взглянула на Бишопа:

– Губернатор, прошу вас, предоставьте посольству обо всем позаботиться. Не хочу вас лишний раз беспокоить. Я была бы очень признательна, если бы нас подвезли.

Бишоп подозвал двоих дежурных солдат.

– Что предпочтете, медсестра Баррингтон, джип или…

– Крытый грузовик подойдет лучше, губернатор.

– Ну разумеется.

Она спросила Бишопа, добрались ли до американского сектора доктор Фланаган и медсестра Давенпорт.

– Не без сложностей, но да… Они прибыли два дня назад.

– Мне так жаль. Я рада, что они вернулись целыми и невредимыми.

– Не извиняйтесь передо мной, сестра Баррингтон. Извиняйтесь перед ними.

Солдаты отвезли Татьяну и Александра в посольство. Они сидели в кузове на полу, близко друг к другу, но не разговаривали. Татьяна попыталась стереть засохшую кровь с виска мужа, но он отстранился.

Они въехали в ворота и оказались на американской земле.

– Шура, все будет в порядке, – прошептала Татьяна, прежде чем они вышли из машины. – Вот увидишь.

Но когда из дверей посольства на мощеный внутренний двор, где они стояли, вышел вызванный Джон Равенсток в вечернем костюме, он не выглядел дружелюбным. Либо этот человек всегда был серьезным, либо просто не хотел проявлять мягкость и сочувствие.

– Мистер Равенсток, мне посоветовал обратиться к вам Сэм Гулотта из Вашингтона, – сказала Татьяна.

– О, поверьте, за последние три дня я услышал много всего от разных людей, включая Сэма, да. – Он тяжело вздохнул. – Медсестра Баррингтон, пойдемте со мной. Пусть ваш муж подождет здесь. Ему нужен врач?

– Позже, – возразила она, беря Александра за руку. – В данный момент ему нужно пойти со мной. Если желаете, мы поговорим конфиденциально, а он подождет за дверью, но ему надо войти. Или мы поговорим сейчас в его присутствии.

Равенсток покачал головой:

– Знаете, уже шесть часов вечера. Мой рабочий день заканчивается в четыре. Вечером я иду на прием. Меня ждет жена.

– Меня ждет муж, – тихо сказала Татьяна.

– Да-да. Ваш муж, ваш муж. Но рабочий день закончен! Входите, но я не могу должным образом заняться вами в данный момент, а иначе катастрофически опоздаю.

Войдя в двери посольства, они поднялись по широкой лестнице на второй этаж, в кабинет Равенстока, обшитый деревянными панелями. Равенсток позвал охранника, чтобы тот остался с Александром в приемной, и провел Татьяну в кабинет. Татьяна оглянулась на Александра, не желая оставлять его, но они были в стенах американского посольства, в безопасности. Александр успел достать свою зажигалку, чтобы попросить у охранника сигарету.

– Пожалуйста, не садитесь, у нас нет на это времени, – сказал Равенсток, закрывая за собой дверь.

Это был массивный седой мужчина пятидесяти с лишним лет. У него были длинные седые усы подковой и седые брови, нависающие над глазами.

Татьяна осталась стоять.

– Вы хотя бы представляете, сколько беспокойства доставили? – взволнованно спросил Равенсток. – Пожалуй, нет. Медсестра Баррингтон, вы в Берлине в привилегированном положении. Злоупотреблять званием медсестры Красного Креста и провоцировать наших бывших союзников – это чистое безумие. Но у меня нет времени вдаваться в это сейчас.

– Сэр, консульский офис в Соединенных Штатах разрешит выдать паспорт моему мужу…

– Паспорт! Сэм Гулотта связывался со мной по этому вопросу. Забудьте про паспорт. У нас возникли большие проблемы, ситуация очень сложная. Вы понимаете это или нет?

– Я понимаю…

– Нет, пожалуй, не понимаете. Командующий Берлинским гарнизоном, советская военная администрация в Германии, Комиссариат государственной безопасности в Москве – все абсолютно взвинчены этим делом!

– Командующий Берлинским гарнизоном? – с удивлением переспросила Татьяна. – Генерал Степанов взвинчен?

– Нет, не он. Два дня назад его заменили московским генералом-ветераном Рымаковым или кем-то в этом роде. – (Татьяна побледнела.) – И все они в унисон требуют вашей крови! – Он помолчал. – Вас обоих. Ваш муж, очевидно, нарушил все возможные военные и гражданские законы. Они говорят, он советский гражданин, майор армии. Сначала его обвинили в измене, шпионаже, дезертирстве, антисоветской агитации, а когда мы сказали, что у нас его нет, они обвинили его в том, что он американский шпион! Мы спросили, а не является ли он тем и другим – предателем для них и шпионом для нас? Мы попросили их определиться. Они отказались, подняв ставку и на вас. Вы знали, что с тысяча девятьсот сорок третьего года занесены в списки их классовых врагов? Очевидно, вы не просто сбежали, а оставили должность военной медсестры Красной армии и, чтобы выбраться из России, убили пятерых пограничников, включая награжденного лейтенанта. Мне сказали, что ваш брат… – Равенсток почесал голову. – Не могу припомнить примененного ими слова. Что-то вроде самого злостного предателя.

– Мой брат погиб, – схватившись за спинку стула, сказала Татьяна.

– Самое главное, медсестра Баррингтон, они требуют вашей выдачи здесь, в Берлине. Так что, говоря о паспорте, вы понятия не имеете, о чем говорите. Сейчас мне действительно пора бежать. Уже четверть седьмого! – (Татьяна села на стул перед столом Равенстока.) – Я просил вас не садиться!

– Мистер Равенсток, – спокойно начала она, – у меня в Соединенных Штатах остался маленький сын. Я гражданка США. Мой муж – тоже гражданин США, он приехал в Россию с родителями, будучи ребенком, он ничего не мог поделать с обязательным призывом в армию, он ничего не мог поделать с тем, что его родители были убиты НКВД. Хотите, чтобы я зачитала вам положения о гражданстве?

– Нет, благодарю вас. Я знаю их наизусть.

– Он американский гражданин. Он хочет вернуться домой.

– Я понимаю, чего он хочет, но вы-то понимаете, что он был осужден советскими властями по законам их страны за дезертирство и измену? Но еще больше усложняет ситуацию следующее: он совершил побег, что уже само по себе является преступлением, и тем самым избежал справедливого наказания, или так мне сказали, так еще и вы тайком помогли ему, что также является преступлением, но и этого мало. Вы вдвоем протаранили путь через шестьдесят их солдат! Они просто жаждут вашей крови! – Взглянув на часы, он с досадой сдернул с себя галстук-бабочку. – О, нет-нет! Я опаздываю просто катастрофически!

– Сэр, мы отчаянно нуждаемся в вашей помощи.

– Разумеется. Но надо было подумать о последствиях, прежде чем пускаться в эту безумную авантюру.

– Я вернулась в Европу, чтобы найти своего мужа. Он никогда не хотел быть советским гражданином. В отличие от меня. Я родилась и воспитывалась в Советском Союзе. – Она сглотнула. – Но это не имеет значения. Не обо мне речь, речь о моем муже. Поговорив с ним, вы поймете, что он честно служил на стороне союзников, вы поймете, что он отличный солдат, заслуживающий возвращения домой. Армия США с радостью произведет в офицеры человека вроде моего мужа. – Голос Татьяны не дрожал. – Я была советской гражданкой. Я не убивала тех людей на финской границе, но я сбежала, они правы на этот счет. У вас есть право выдать меня советским властям. Я с готовностью уеду, если буду знать, что мой муж вернется домой на родину.

Говоря это, она понимала всю абсурдность своих слов. Как будто Александр допустил бы ход событий, при котором Татьяну выдадут Советам, а он благополучно отправится домой. Она опустила голову, опасаясь, что Равенсток догадается о том, что она блефует.

Сидя на краю стола, Равенсток наблюдал за ней. На какое-то время он перестал суетиться, пока не вспомнил, что ему надлежит быть в другом месте. Он опять затеребил сорванный галстук.

– Послушайте, мы не вправе судить наших союзников. Однако Советы проявляют себя как жестокая и решительная сила в оккупации Европы. Это правда, что они не намерены делать каких-либо уступок союзникам. Но вы оба нарушили целый ряд их законов. Это не обсуждается.

Татьяна молчала, пристально глядя на Равенстока.

Консул нервно постучал по часам:

– Медсестра Баррингтон, я с радостью обсудил бы с вами достоинства и недостатки Советского Союза, но из-за вас я недопустимо опаздываю. Я должен решить эту проблему, но сделаю это завтра.

– Прошу вас, пошлите телеграмму Сэму Гулотте, – сказала она. – Он предоставит вам всю необходимую информацию об Александре Баррингтоне.

Равенсток приподнял над столом тяжелую папку:

– Копия этой информации уже у меня в руках. Завтра утром ровно в восемь мы поговорим с вашим мужем.

– Кто это «мы»? – выдохнула она.

– Я сам, посол, военный губернатор и три генерала-инспектора вооруженных сил здесь, в Берлине. После его допроса нашими военными мы решим, что делать. Кстати, учтите, что армия очень строга в военных делах, касаются ли они солдат нашей армии или другой. Дезертирство, измена – весьма тяжелые обвинения. Нет тяжелее их.

– А что будет со мной? Они собираются допрашивать меня?

Равенсток потер переносицу:

– Вряд ли это необходимо, медсестра Баррингтон. Я достаточно с вами поговорил. А теперь соблаговолите встать с моего стула и заняться своим мужем.

Они вышли из кабинета. Александр сидел в приемной и курил.

Равенсток подошел к Александру:

– Вас допросят завтра. Гм… какое у вас сейчас звание?

– Капитан, – ответил Александр.

Равенсток покачал головой:

– Вы говорите «капитан», нам сказали, что вы майор, а ваша жена говорит, вас лишили звания. Ничего не понимаю. Завтра в восемь, капитан Белов. – Он оглядел Александра. – Можете поесть в столовой посольства или…

– Хорошо бы принесли в комнату, – сказал Александр.

– Чувствуется военный. – Равенсток посмотрел на потрепанную, грязную и окровавленную одежду Александра. – У вас есть какая-нибудь другая одежда?

– Нет.

– Завтра в семь я попрошу принести вам из штаба запасную форму капитана. Пожалуйста, будьте готовы, чтобы в семь пятьдесят пять вас отвели в конференц-зал.

– Я буду готов.

– Вам точно не нужен кто-нибудь для осмотра ваших ран?

– Благодарю вас, у меня есть «кто-нибудь».

Равенсток кивнул:

– Увидимся завтра. Охранник, отведите их в квартиру на шестом этаже. Пусть административно-хозяйственная часть приготовит им комнату и принесет обед. Вы, наверное, страшно проголодались.

У них была большая комната с деревянным полом, коврами, тремя широкими окнами и высоким потолком. По периметру стен шла декоративная лепнина. В комнате стояли комфортабельные кресла, стол. Была даже ванная комната. Александр бросил все свои вещи на пол и уселся в мягкое кресло. Татьяна несколько минут бродила по комнате, разглядывая картины, лепнину, ковры и не обращая внимания на Александра.

– Ну и насколько обозлены Советы? – спросил он за ее спиной.

– О, ты знаешь, – ответила она, не оборачиваясь.

– Могу себе представить.

– Степанова заменили кем-то другим, – повернувшись к нему, сказала Татьяна.

У Александра дернулись руки.

– Приехав ко мне в феврале, он сказал, что удивлен тем, что до сих пор занимает свой пост. В послевоенной Советской армии дела для генералов складываются особенно паршиво. Слишком много неудачных военных кампаний, слишком большие потери, большая вина.

Александр опустил голову.

– Как Степанов узнал, что ты был там?

– Он увидел мою фамилию в списках спецлагеря.

– А мне не разрешили посмотреть списки. – Татьяна тяжело села на подоконник и закрыла лицо руками. – Что происходит? Я думала, самое трудное позади. Я думала, потом будет легко.

– Думала, потом будет легко! – воскликнул Александр. – Разве наша жизнь была когда-нибудь легкой? Ты думала, стоит тебе вступить на американскую территорию – и нас пригласят на прием?

– Нет, но я думала, что, объяснив все Равенстоку…

– Возможно, Равенсток не знаком со всей силой твоего убеждения, Татьяна, – сказал Александр. – Он консул, дипломат. Он следует инструкциям и должен делать все для улучшения отношений между двумя странами.

– Сэм посоветовал мне попросить его о содействии. Он не стал бы…

– Сэм, Сэм, и кто такой этот Сэм, и почему ты считаешь, что НКГБ его послушается?

Она заломила руки:

– Я так и знала. Не надо было сюда приезжать! Надо было бежать на север, где нас не ждали бы. Надо было сесть на грузовое судно до Швеции. Швеция дала бы нам убежище.

– Я впервые слышу об этом плане, Таня.

– У нас не было времени подумать. Берлин, Берлин! Зачем я только повезла тебя в Берлин, если сомневалась, найдем ли мы здесь помощь?

Послышался стук в дверь. Они обменялись взглядами. Александр встал, чтобы открыть, но Татьяна указала на дверь ванной комнаты, как бы говоря: нет, иди туда, не выходи – на всякий случай.

Это была сестра-хозяйка с обедом и чистыми полотенцами.

– У вас есть сигареты? – прерывающимся голосом спросила Татьяна. – Я заплачу за пачку или, может, две?

Девушка вернулась с тремя пачками.

– Александр? Ты в порядке? – Из ванной не доносилось ни звука, и Татьяне вдруг пришло на ум, что он мог там что-то с собой сделать; она подбежала к двери и толкнула ее со всей силы, крича: – АЛЕКСАНДР! – едва не сбив его с ног.

– Что с тобой такое? Почему так громко кричишь?

– Я не… я… у тебя было так тихо, я не…

Он взял у нее сигареты.

– Смотри, нам принесли еду, – сказала она, успокоившись и указывая на подносы с едой. – Нам принесли стейк. – Она попыталась улыбнуться. – Когда ты в последний раз ел стейк, Шура?

– Что такое стейк? – спросил он с вымученной улыбкой.

Усевшись за стол, они не сразу приступили к еде, а стали возить ее по тарелке. Татьяна пила воду. Александр пил воду и курил.

– Вкусно, правда?

– Вкусно.

Они продолжали сидеть, не глядя друг на друга и не разговаривая. Стемнело. Татьяна пошла включить свет.

– Нет, не надо, – сказал он.

Единственным освещением комнаты была зажженная сигарета, одна за другой.

Они молчали, но ощущения тишины не было. В душе Татьяна исходила на крик, и она знала, что Александр курит, чтобы заглушить собственный крик. Заглушить ее крик.

– Ты хорошо выучила английский, – наконец сказал он.

– Когда-то у меня был очень хороший учитель, – отозвалась Татьяна и разрыдалась.

– Ш-ш-ш. – Он смотрел не на нее, а мимо, в открытое окно. – Русский для нас почему-то проще, лучше знаком.

– Да, мне больнее говорить на нем, – сказала она.

– Когда я говорю на нем с тобой, меня это успокаивает.

Они, не отрываясь, смотрели друг на друга через стол.

– О господи! И что нам делать?

– Ничего не делать, – ответил Александр.

– Зачем им говорить с тобой? По какому вопросу?

– Как всегда, если дело военное, его надо решать по-военному. Осудив меня, Советы лишили меня звания, но они знают, что от вооруженных сил США ничего не добьются, если скажут, что человек, добивающийся безопасного прохода, штатский. Губернатор даже не станет об этом думать, дело перейдет прямо к Равенстоку. Однако Советы говорят об измене, дезертирстве – все это провокационные военные слова, особенно для американцев, и Советы это понимают. Я не был майором три года, но все же меня называют майором, офицером высокого звания, чтобы и дальше провоцировать. Эти слова требуют корректного военного реагирования. Вот почему завтра меня будут допрашивать.

– Что ты об этом думаешь? Как это произойдет?

Александр не отвечал, что для Татьяны было хуже плохого ответа, поскольку это заставляло воображать нечто немыслимое.

– Нет, – произнесла она. – Нет. Не могу… не стану… не буду. – Она подняла голову и расправила плечи. – Тогда пусть меня тоже выдают. Ты не поедешь один.

– Не будь смешной.

– Я…

– Не… будь… смешной! – Александр поднялся, но не подошел к ней. – Я не хочу… я отказываюсь обсуждать это даже теоретически.

– Не теоретически, Шура, – возразила Татьяна. – Я им тоже нужна. Я разговаривала с Равенстоком, помнишь? Сам Степанов сказал мне. Список классовых врагов. Они хотят, чтобы выдали нас обоих.

– Твою мать! – воскликнул он. – Ты действительно этого хочешь? – Вдруг он подошел к окну и выглянул наружу, словно прикидывая расстояние с шестого этажа до земли. – Таня, в отличие от меня, ты фактически имеешь американский паспорт.

– Всего лишь формальность, Александр.

– Да, но жизненно необходимая формальность. К тому же ты штатская.

– Я служила медсестрой в Красной армии, имея грант от Красного Креста.

– Тебя не выдадут.

– Выдадут.

– Нет. Завтра я с ними поговорю.

– Нет! Поговоришь с ними? Мало ты с ними говорил? С Мэтью Сайерзом, со Степановым. Ты смотрел мне в глаза и лгал мне. Хватит уже! – Она покачала головой. – Ни с кем ты не будешь говорить.

– Буду.

Она разрыдалась:

– А как же слова «жить вместе и умереть вместе»?

– Я соврал.

– Соврал! – Она задрожала. – Что ж, надо было догадаться. Тебя не пустят в Америку. Если тебя отправят на Колыму, я тоже поеду.

– Ты не соображаешь, что говоришь.

– Ты выбрал меня, – срывающимся голосом сказала Татьяна, – тогда в Ленинграде, потому я была честной и правдивой.

– А ты выбрала меня, потому что поняла, что я отчаянно защищаю то, что принадлежит мне, так же отчаянно, как Орбели.

– О господи, я не уеду без тебя! Если ты вернешься в Советский Союз, то я тоже.

– Таня! – Александр не мог усидеть на месте; он встал перед ней, укоризненно глядя на нее. – О чем ты говоришь? Мне впору рвать на себе волосы. Ты говоришь так, словно забыла!

– Я не забыла…

– Следователи будут мучить тебя, пока ты не расскажешь им правду обо мне или пока не подпишешь признание, которое они положат перед тобой. Ты подпишешь, и они расстреляют меня, а тебя вышлют на Колыму на десять лет за то, что ты нарушила принципы Советского государства, выйдя замуж за известного шпиона и саботажника.

Татьяна подняла руки:

– Ладно, Шура. Ладно.

Она видела, что он теряет контроль.

Он схватил ее за плечи, поднял и поставил перед собой:

– А знаешь, что произойдет с тобой в лагере? Чтобы ты не думала, будто это будет очередное приключение? Тебя разденут мужчины и отправят в душ, а потом проведут нагишом по узкому коридору перед десятком уголовников, выискивающих хорошеньких девушек – а они заметят девушку вроде тебя, – и тебе предложат теплое местечко в тюремной столовой или прачечной в обмен на твои постоянные услуги, а ты, как честная женщина, откажешься, и тебя изобьют в коридоре, изнасилуют и потом отправят на лесоповал, как делают со всеми женщинами начиная с сорок третьего.

Татьяна, беспокоясь за Александра, сказала:

– Пожалуйста…

– Ты будешь затаскивать бревна на грузовые платформы и после такой работы не сможешь функционировать как женщина, и потом ни один не захочет тебя, даже эти блатные, потому что все знают, что женщины-лесорубы – испорченный товар. – (Побледневшая Татьяна попыталась освободиться из его объятий.) – А в конце твоего срока в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году ты вернешься в общество, утратив все то, что когда-то было твоим. – Он молчал, не отпуская ее. – Ты утратишь все, Таня.

Она лишь беспомощно произнесла:

– Прошу тебя…

– Ты лишишься нашего сына, – продолжил Александр, – мальчика, который может изменить мир, когда вырастет. И лишишься меня. И ты, потеряв передние зубы, лишившись ребенка и мужа, сломленная и бесплодная, униженная бесчеловечным обращением, вернешься в свою квартиру на Пятой Советской. Ты выбираешь это? Я не видел твою жизнь в Америке, но скажи мне: это твой выбор?

– Ты выжил. Я тоже выживу, – мрачно, но решительно заявила Татьяна.

– Это ты выживала! – прокричал Александр. – Ты не умерла по тому сценарию, да? Хочешь смерти? Это другое. – Он выпустил ее и отошел в сторону. – Смерть, ладно. Ты умрешь от холода, от голода. Ленинград тебя не убил. Колыма убьет наверняка. Девяносто процентов заключенных там умирают. Ты умрешь от аборта, или инфекции, или перитонита, или пеллагры, или туберкулеза, который наверняка убьет тебя, или тебя изобьют до смерти после группового изнасилования. – Он помолчал. – Или до.

Она закрыла уши ладонями.

– Господи, Шура, перестань! – прошептала она.

Он содрогнулся. Она тоже вздрогнула.

Александр привлек ее к себе, прижал к груди. И хотя каждый его выдох казался ей исходящим из горла со стеклянными шипами, ей стало лучше в его объятиях.

– Таня, я выжил, потому что Бог сделал меня сильным. Никто не мог подобраться ко мне. Я стрелял, я дрался, не боясь убить любого, кто приблизился бы ко мне. А ты? Что могла бы сделать ты? – Он накрыл ладонью ее макушку, приподнял за подбородок ее лицо, потом отвел ее руки, подтолкнул, и Татьяна упала на кровать; сев рядом с ней, он сказал: – Ты не в состоянии защитить себя от меня, а ведь я люблю тебя так сильно, как может мужчина любить женщину. – Он покачал головой. – Татьяша, тот мир не предназначен для женщины вроде тебя, поэтому Бог не послал тебя в него.

Она дотронулась до его лица.

– Но зачем было Ему посылать тебя в тот мир? – спросила она с затаенной горечью. – Тебя, лучшего из мужчин.

Он не хотел больше говорить. Она хотела, но не могла.

Александр пошел в душ, а она свернулась калачиком в кресле у окна.

Выйдя с полотенцем, обмотанным вокруг бедер, он сказал:

– Не посмотришь мою рану? Кажется, там инфекция.

Он был прав, будучи знаком с подобными вещами. Он сидел не шевелясь, когда она делала ему инъекцию пенициллина и обрабатывала раны на груди и плече карболовой кислотой.

– Я наложу швы. – Она достала хирургическую нить и вдруг вспомнила, как с помощью хирургической нити вышила эмблему Красного Креста на финском фургоне, в котором выехала из Советского Союза.

Ее тогда качало от слабости, и она не сумела спасти Мэтью Сайерза.

– Не накладывай швы, уже прошло много времени, – сказал Александр.

– Нет, это необходимо для предотвращения инфекции. И быстрее заживет.

Она достала шприц, чтобы сделать местную анестезию.

– Погоди, Таня! – Александр взял ее за руку. – Дай мне сначала сигарету.

Она наложила восемь швов. Закончив, прижалась губами к его ране.

– Больно? – прошептала она.

– Я ничего не почувствовал, – ответил он, затягиваясь сигаретой.

Татьяна перевязала его плечо, руку до локтя, перевязала другую руку, обожженную порохом. Ей не хотелось, чтобы он так близко от себя видел ее заплаканное лицо. По его дыханию она понимала, как трудно ему слушать ее, быть рядом и не прикасаться к ней. Она знала, он не может заставить себя прикоснуться к ней, потому что приближался конец их испытаний.

– Дать морфия?

– Нет, – ответил он. – Тогда я отключусь на всю ночь. – (Она на шаг отошла от него.) – В ду´ше было отлично. Горячая вода. Белые полотенца. Так здорово, так неожиданно!

– Да, – отозвалась она. – В Америке хватает комфорта.

Они отвернулись друг от друга. Она тоже пошла в душ. Когда она вышла, завернувшись в полотенце, он уже спал нагишом на спине поверх одеяла. Она укрыла его и опустилась в кресло у кровати, глядя на него. Запустив руку в сумку медсестры, Татьяна теребила шприцы с морфием.

Она не могла позволить, чтобы его вернули в Россию. Пусть лучше он предстанет перед Богом, чем им снова завладеет Советский Союз.

Взяв с собой сумку, она залезла под одеяло и обхватила сзади нагое тело Александра. Держа его в объятиях, она рыдала, уткнувшись ему в обритый затылок. Советы оставили от сильного мужчины лишь кожу да кости.

А потом он заговорил:

– Энтони – хороший мальчик?

– Да, – ответила она. – Замечательный.

– И он похож на тебя?

– Нет, муженек, он похож на тебя.

– Это плохо, – сказал Александр, поворачиваясь к Татьяне.

Они лежали нагие лицом к лицу.

Их сожаления, их дыхание, две их души переплетались между собой, истекая кровью и горестно стеная в неспокойной ночи.

– Со мной или без меня ты жила и всегда будешь жить по своим правилам, – сказал он.

– Я так старалась для тебя. Хотела преуспеть ради тебя. Я представляла себе, чего бы ты хотел для нас обоих, и старалась воплотить это.

– Нет, это я старался ради тебя, – возразил Александр. – Я хотел добиться всего ради тебя. Я представлял тебя мысленным взором, надеясь на то, что ты будешь довольна мной. Что ты кивнешь и скажешь: «Ты правильно поступил, Александр. Ты правильно поступил».

Пауза.

Уханье совы.

Может быть, хлопанье крыльев летучей мыши.

Лай собак.

– Ты правильно поступил, Александр.

Он обхватил ее руками и прижался губами к ее лбу:

– Татьяна, жена моя, у нас никогда не было будущего. Этой ночью мы проживем еще пять минут. Так мы жили всегда, ты и я, и снова будем так жить, еще одну ночь в белоснежной теплой постели.

– Будь моим утешением, пойдем со мной, – рыдая, сказала Татьяна. – Поднимись и пойдем, возлюбленный мой.

Он гладил ее по спине:

– Знаешь, что спасало меня многие годы в штрафбате и тюрьме? Ты. Я думал: раз ты сумела выбраться из России, через Финляндию, через войну, беременная, с умирающим доктором, не имея с собой ничего, значит и я смогу все пережить. Если ты сумела выжить в Ленинграде, вставая каждое утро и скользя по обледенелой лестнице, чтобы принести родным воду и хлебный паек, я думал, что тоже смогу выжить. Если ты все пережила, то смогу и я.

– Ты даже не представляешь, как плохо мне было в первые годы. Ты бы не поверил, расскажи я тебе.

– С тобой был мой сын. У меня ничего не было, кроме тебя, того, как ты прошла со мной через Ленинград, через Неву и Ладогу, как залечила мою развороченную спину и лечила другие мои раны, исцеляла меня, спасала меня. Я был голоден, и ты накормила меня. У меня не было ничего, кроме Лазарева… – Голос Александра пресекся. – И твоя бессмертная кровь, Татьяна. Ты была моей единственной жизненной силой. Ты не имеешь понятия, как истово я стремился снова увидеться с тобой. Ради тебя я сдался врагу, немцам. Из-за тебя в меня стреляли, меня избивали, предавали и признавали виновным. Я хотел лишь вновь увидеть тебя. То, что ты вернулась за мной, – это самое главное, Тата. Разве не понимаешь? Остальное не важно. Германия, Колыма, Дмитрий, Николай Успенский, Советский Союз – все это ничто. Забудь об этом. Слышишь?

– Слышу, – отозвалась Татьяна.

«Мы блуждаем по этому миру в одиночестве, но, если повезет, испытываем моменты принадлежности к чему-то, к кому-то, и это поддерживает нас в нашей одинокой жизни.

В эти вечерние минуты я вновь прикоснулась к нему, чувствуя, как у меня вырастают красные крылья, и вот я снова молода и гуляю в Летнем саду с надеждой на вечную жизнь».

Глава 41

Берлин, июль 1946 года

На следующее утро они проснулись в шесть. В семь сестра-хозяйка принесла завтрак и офицерскую американскую форму для Александра. Форму медсестры Татьяне выстирали.

Александр выпил кофе, съел тост и выкурил шесть сигарет. Татьяна с трудом проглотила кофе и тост.

В 7:55 двое вооруженных охранников отвели Александра с Татьяной на третий этаж. Они молча сели в приемной на деревянные стулья.

В 8:00 дверь открылась, и к ним вышел Джон Равенсток:

– Доброе утро. В чистой одежде гораздо приятнее, да?

Александр встал.

Равенсток взглянул на Татьяну:

– Медсестра Баррингтон, можете подождать в своей комнате. Это займет добрых несколько часов.

– Я подожду здесь, – ответила Татьяна.

– Располагайтесь, – сказал Равенсток.

Александр пошел за консулом, но перед дверью обернулся. Татьяна стояла. Она махнула ему рукой. Он махнул в ответ.

За длинным столом для заседаний сидели шестеро мужчин. Александр стоял.

Джон Равенсток представил военного губернатора Марка Бишопа («Мы знакомы»), Филиппа Фабрицио, посла США, и генералов, отвечающих за три рода войск вооруженных сил США, расквартированных в Берлине: армия, воздушные силы, флот.

– Итак? – начал Бишоп. – Что вы можете сказать в свое оправдание, капитан Белов?

– Прошу прощения, губернатор?

– Вы говорите по-английски?

– Да, конечно.

– По вашей милости здесь, в Берлине, назревает международный конфликт. Советы требуют, настаивают, чтобы, как только вы войдете в наши двери, мы выдали некоего Александра Белова советским властям. Однако ваша жена говорит, что вы американский подданный. Действительно, посол Фабрицио изучил ваше досье, и национальность человека по имени Александр Баррингтон представляется несколько туманной. Послушайте, я не знаю, что вы сделали или не сделали для Советов, прежде чем они бросили вас в Заксенхаузен. Но я знаю одно: за последние четыре дня вы уничтожили батальон их солдат и они требуют возмездия за это.

– Мне кажется нелепым, что советское военное командование здесь, в Берлине, да и где угодно, вдруг проявляет заботу о своих солдатах, когда я лично похоронил в мирное время по меньшей мере две тысячи их людей в Заксенхаузене.

– Да, что ж, Заксенхаузен – лагерь для осужденных преступников.

– Нет, сэр, для солдат вроде меня. Солдат вроде вас. Лейтенанты, капитаны, майоры, один полковник. И это не считая семисот немцев – офицеров высокого звания и штатских, – которые были похоронены или кремированы там.

– Вы отрицаете, что убили их солдат, капитан?

– Нет, сэр. Они пришли, чтобы убить меня и мою жену. У меня не было выбора.

– Тем не менее вы совершали побеги?

– Да.

– Комендант спецлагеря называет вас закоренелым беглецом.

– Да, меня не устраивали условия жизни. Я голосовал ногами.

Генералы обменялись взглядами.

– Вас обвинили в измене, это правда?

– Правда, что я был в этом обвинен, да.

– Вы отрицаете обвинения в измене?

– Безоговорочно.

– Нам сказали, что вы дезертировали из Красной армии, когда ждали подкрепления, и, проплутав по лесам, вы добровольно сдались врагу и воевали против своей армии.

– Я действительно сдался врагу. Я две недели не получал подкрепления. У меня кончались снаряды и солдаты на линии обороны, где стояли сорок тысяч немцев. Я никогда не воевал против своих людей. Я был в Катовице, а потом в Кольдице. Однако сдача врагу для советских солдат противозаконна, так что я виновен.

Генералы молчали.

– Вам повезло, что вы еще живы, капитан, – сказал генерал Пирсон из военно-морских сил. – Мы слышали, что из шести миллионов советских узников войны немцы допустили смерть пяти миллионов.

– Уверен, что эта цифра не преувеличена, генерал. Возможно, если бы Сталин подписал Женевскую конвенцию, выжило бы больше. Английских и американских военнопленных не убивали, да?

Ответа от генералов не последовало.

– Так какое у вас сейчас воинское звание?

– У меня нет звания. Меня лишили звания, когда я был осужден за измену.

– Тогда почему Советы называют вас «майор Белов»? – спросил Бишоп.

Чуть улыбнувшись, Александр пожал плечами:

– Не знаю.

– Капитан Белов, почему бы вам не начать сначала, с того момента, когда ваши родители уехали из Америки в Советский Союз, и рассказать нам, что с вами произошло? Это очень нам поможет. Мы располагаем весьма противоречивой информацией. НКГБ десять лет разыскивало Александра Баррингтона. Но они также называют вас Александром Беловым. Мы даже не знаем, один ли это и тот же человек. Расскажите нам, кто вы, капитан.

– С удовольствием, сэр. Прошу разрешения сесть.

– Садитесь, – сказал Бишоп. – Охрана, принесите человеку сигарет и воды.

Александр находился в комнате шесть часов. Татьяна даже подумала, что его могли увести по тайному проходу, но через толстые деревянные двери до нее доносились приглушенные голоса.

Она расхаживала взад-вперед, садилась на стул, опускалась на корточки, раскачивалась. Перед ее глазами в приемной посольства Соединенных Штатов в Берлине проплывала ее и его жизнь.

Они учились держаться на плаву, и с каждой минутой им не становилось легче, каждый день снова не приносил облегчения. Каждый день приносил еще один миг, который нельзя было оставить позади. Джейн Баррингтон сидит в поезде, идущем из Ленинграда в Москву, обнимает сына, понимая, что теряет его, плачет по Александру, хочет выпить еще. И Гарольд в тюремной камере плачет по Александру, и Юрий Степанов, лежа на животе на финской земле, плачет по Александру, и Даша в грузовике на ладожском льду плачет по Александру, и Татьяна, стоя на коленях в финском болоте, рыдает по Александру, и Энтони, наедине со своими ночными кошмарами, плачет по отцу.

Но вот же он! С фуражкой в руке переходит улицу, устремившись к белому платью с красными розами, вот он – каждый день приходит к Кировскому заводу, камень на камне, труп на трупе, вот он – на Марсовом поле с винтовкой под сиренью, и она босиком рядом с ним. Вот он – кружит ее на ступенях церкви, вальсирует с ней под красной луной их свадебной ночи, выходит из Камы, приближается к ней, сломленный и уничтоженный, но улыбающийся Александр. Но он еще не пропал, не исчез. Может быть, можно еще спасти то, что от него осталось.

И вот он стоит на берегу Вислы, размышляя о том, что осталось у него в жизни. Один путь ведет к смерти, другой – к спасению. Он не знает, по какому пойти пути, но перед его глазами – девушка на скамейке, а через реку перекинут мост к Святому Кресту.

Когда Александр закончил свой рассказ, генералы молчали, молчали посол и консул.

– Ну и ну, капитан Белов, – сказал Бишоп, – вот это жизнь вам выпала. Сколько вам лет?

– Двадцать семь.

Бишоп присвистнул.

Генерал Пирсон из военно-морских сил сказал:

– Так вы говорите, что ваша жена, не зная, где вы, приехала в Германию с оружием, отыскала лагерь, в котором вы находились, нашла вашу камеру, нашла вас и организовала ваш побег из Спецлагеря строгого режима номер семь?

– Да, сэр. – Александр помолчал. – Может быть, в отчете трибунала не будет упоминаться моя жена?

Джон Равенсток молчал. Генералы молчали.

– И как вы будете называть себя, если ваше американское гражданство будет восстановлено?

– Энтони Александр Баррингтон, – ответил он.

Мужчины уставились на Александра. Он встал и козырнул им.

Дверь открылась, и семеро мужчин покинули конференц-зал. Александр вышел последним. Он видел, что Татьяна с трудом поднимается с кресла, держась за подлокотники. У нее был одинокий и несчастный вид, и он боялся, что она свалится на пол перед шестью незнакомыми людьми. Ему захотелось что-то ей сказать, чтобы успокоить, и, слегка кивнув, он произнес:

– Мы едем домой.

Она глубоко вдохнула и закрыла ладонью рот.

А потом – это ведь была Татьяна, и ей было не сдержаться, да и по-другому она просто не умела – она подбежала к Александру и бросилась к нему на шею, не обращая внимания на генералов. Заключив его в объятия, она уткнулась мокрым лицом ему в шею.

Он наклонил к ней голову и приподнял ее над полом.

Уходит многое, но многое пребудет, и пусть ныне мы не та сила, что в старые времена двигала землей и небесами, но мы все же…

Несгибаемые.

Баррингтон, Ленинград, Луга, Ладога, Лазарево, остров Эллис, горы Святого Креста, погибшие семьи, погибшие матери и отцы, братья по оружию запечатлены в их душах и на их прекрасных лицах и, подобно переменчивой луне, подобно Юпитеру над Мауи, подобно созвездию Персея с его голубыми взрывающимися звездами, они остаются, пока звездный ветер шепчет над реками, над океанами и морями, шелестя в посеребренных луной небесах…

Татьяна…

Александр…

Но Медный всадник недвижим.

Благодарности

Выражаю признательность:

Ларри Брэнтли, голосу армии, за часы, проведенные со мной в разъяснении вещей, мне совершенно неизвестных;

Трейси Брэнтли, его жене и моей истинной подруге, которая очень по-дружески заранее подсказывала мне важные вещи, когда начинала рыдать в нужных местах, полюбив Таню и Шуру;

Ирэн Саймонс, моей первой свекрови, за то, что дала мне фамилию, под которой я пишу мою книгу;

Элен Райан, моей второй свекрови, за то, что отдала мне своего идеального второго сына;

Радику Тихомирову, дружившему с моим отцом на протяжении шестидесяти лет, за то, что снял копии дневников тех, кто пережил блокаду, в петербургской библиотеке и прислал мне сотни страниц на русском;

Роберту Готлибу, русофилу, за сотворение чудес, и Киму Уолену за десять лет упорного труда;

Нику Сэйерсу, моему бывшему издателю, моему редактору и другу;

Павле Салаковой, которая не покладая рук работает, облегчая мне жизнь;

Моему второму мужу Кевину – ты бомба;

И моему отцу, который много лет назад надеялся, верил и любил и привез свою семью в обещанную страну для свободной жизни.

Примечания

1

Ныне город Пермь. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Песня «Подмосковные вечера» написана в 1956 году.

3

Перевод С. Маршака.

4

Псалом 90.

5

Т. Э. Хьюм. Набережная. Перевод С. Кулакова.

6

Стойте! Оставайтесь на месте. Не подходите ближе! (нем.)

7

Псалом 22.

8

Название штата Аризона на языке индейцев-папаго означает «земля короткой весны».

9

Советская армия – официальное наименование армии СССР с февраля 1946 года.

10

Я не курю в сарае из-за опасности пожара (нем.).

11

Из стихотворения «Набережная» Т. Э. Хьюма.

Content

Полина Саймонс
Татьяна и Александр

Пролог

Книга первая Вторая Америка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Книга вторая Мост к Святому Кресту

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Книга третья Александр

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Благодарности

Примечания