Оксана Озкан

Ябанжи

Глава 1

Стамбул стал домом для многих иностранок. Здесь они влюблялись, выходили замуж, рожали детей. Каждое утро смотрели в чисто вымытые окна своих по-турецки убранных больших и маленьких квартир, скромных и шикарных вилл, – кому как повезло. Их взор поглощал Мраморное море, Принцевы острова, Девичью и Галатскую башни, одним словом, всю красоту Стамбула, от острого ощущения великолепия которой хотелось плакать. Женщины не представляли себе счастья в другом месте. По их крышам скребли своими лапками крикливые и наглые чайки, пока красавицы с белой кожей и «цветными» глазами пили свой утренний кофе по-турецки, нянчили детей, спешили на работу. Жаркое солнце целовало их лица и одаривало россыпью рыжих веснушек. А ласковые волны турецкого берега смывали обиды прошлого и скучной жизни на родине. Их истории делились на «до» и «после»: у каждой из иностранных невест имелся свой жизненный опыт, радостный или грустный – не важно. Под солнцем Стамбула все становились равны – здесь они «ябанжи»[1], приехавшие в Турцию в поисках женского счастья.

Катерина поселилась в Стамбуле в две тысячи девятом году. Её турецкая сказка началась почти десять лет назад в Трабзоне, турецком городе на берегу Чёрного моря. Супруг Катерины, Мехмет, оттуда родом, настоял на проживании молодой семьи с овдовевшей матерью и младшей сестрой. Катерине пришлось согласиться и привыкать к новой культуре, традициям, языку и родственникам мужа именно там. Какой бы тяжелой ни казалась жизнь со свекровью, иностранная невестка очень любила Турцию и турок, а Стамбул вообще считала самым лучшим городом на планете: он стал для неё освободителем.

– Ир, привет! Ты не знаешь, где Лариса? – тараторила в свой мобильник Катерина.

– Привет. Нет, а что? Мы вчера разговаривали вообще-то.

– Договорились с ней встретиться сегодня и на базар вместе пойти, а она не отвечает. Звонила раз пять, теперь вот решила тебя набрать, спросить. Что за человек она такой, блин! Два часа прошло, мне еще ужин готовить!

– Зай, мы вчера общались. Она какая-то странная была. Я предложила пройтись по сахилю[2], Ларка молчала в трубку минут пять, потом начала нести какую-то хрень про уборку. Слушай, может, случилось что-то?

– Да кто знает? У неё совсем крыша поехала. То любит козла своего из анадолу[3], то не любит – развод и девичья фамилия. Я тут в прошлый раз не выдержала и сказала, что думаю на этот счёт. Она обиделась, наверное. Но, согласись, могла бы сказать, что не хочет больше общаться, а не предлагать встретиться, да ещё и на базар идти. Я тут, как дура, жду её.

– Почему «как»? Даже обидно! – Ирина заржала в трубку прокуренным голосом.

– Ну, хорош уже, я тебе серьёзные вещи рассказываю, а ты, – рассердилась Катерина.

– Да шучу я, мать, что ты кипятишься? Ну, не отвечает, потом перезвонит сама, может, занята. Иди одна на базар. Кстати, что будешь готовить сегодня своему шехзаде[4]?

– Джахиль[5]! Шехзаде – это сын падишаха. А мужика лучше «ПашОй[6]» величать. Ну, или, как Роксолана[7] к падишаху обращалась, – «Хюнкар[8]».

– Ой, ну ты совсем отуречилась! Своего называй, как хочешь, Хюррем, мать тебя за ногу. Моего я как звала по имени, так и буду звать. Джан, он и Африке Джан.

– Благодари Всевышнего, что хоть у мужика имя нормальное, а не как у Лариски! Прикинь, что бы подумали твои родственники, если б услышали имя будущего супруга, – залилась раскатистым смехом Катерина, – Бурак-Дурак!

– Кать, что ты ржёшь-то? Родителей у Ларки нет, забыла что ли? Как можно так шутить?

– Ой, ладно. Ты права. Ириш, я у Ларискиного подъезда, сейчас буду узнавать, что с ней, тебя потом наберу.

– Ладно, жду. Ты не забудь только, а то тебя потом не сыщешь. То в Анталию вы со своим, то в Трабзон. Ладно, чмоки, Катюнь. На связи.

Катерина стояла у порога квартиры своей подруги, с которой познакомилась на форуме русскоговорящих жён турок. С Ларисой и Ириной её связывало естественное желание пообщаться, разделить с подругами горести и радости, найти надежный тыл в лице других женщин, таких же, как она сама. Объединяло их и проживание по соседству: мало ли – вдруг что-то понадобится, а под боком боевая подруга, с которой можно поговорить на понятном языке. Турция научила Катерину быть расчетливой и стелить «соломку» в нужных местах. Дружба между девушками как раз и являлась той самой соломкой, завязанной в сноп крепким узлом. «Нужно вместе держаться», – не уставала повторять Катерина, и подруги соглашались.

***

В Турции Катерина оказалась, когда ещё студенткой приехала на практику в одно из турагентств города-порта – Трабзона. Миниатюрная, худенькая, с тонкими руками, длинной шеей и двумя короткими и жидкими косичками девушка из Тверской области влюбилась в Турцию с первого взгляда. Ласковое море Трабзона, горячая прибрежная галька, романтические вечера, закаты, шумные базары с сочными персиками, кукурузой и черешней, ароматы лукума, душистых специй, щербета и пахлавы, горячее дыхание летних ночей и внимание привлекательных смуглых парней сделали своё дело. Катерина искренне восхищалась всем, что видела. Но больше всего в Турции ей нравился Мехмет. Иногда и одного человека достаточно, чтобы полюбить целую страну.

Мехмет работал в агентстве, где Катерина проходила практику. Высокий, смуглый, с иссиня-черными волосами, широкоплечий мужчина-мечта, от которого невозможно было отвести взгляд. Его строгие чёрные глаза были наполнены нерастраченной нежностью и любовью. У Катерины перехватывало дыхание, и сердце начинало биться сильнее, когда Мехмет заговаривал с ней. Целомудренно скромен, он никогда не прикасался к девушке и старался отвести от неё взгляд. Они общались на английском языке о работе, культуре, традициях России и Турции, обсуждали литературу и музыку, и сами не заметили, как стали чувствовать влечение друг к другу. Когда практика Катерины подошла к концу, Мехмет пригласил её пройтись по набережной.

– Понимаешь, я видел сон перед тем, как встретил тебя, – начал Мехмет, – ко мне пришел мой покойный отец. Он протянул мне руку, я поцеловал её и приложил ко лбу. У нас есть традиция: целуя руку, мы показываем уважение к старшим. Отец сказал мне: «Скоро ты встретишь ту, чьи дети будут целовать твою руку».

– Интересный сон. Ему есть толкование?

– Когда я рассказал про него матери, она объяснила, что скоро мне предстоит свадьба. На следующий день увидел тебя в нашем агентстве и понял – это знак. Я стал наблюдать: ты не похожа ни на одну из женщин, которых встречал. От тебя как будто невидимый свет исходит. Не хочу расставаться, потому что люблю тебя. Ты согласна?

Мехмет достал из кармана тонких элегантных брюк небольшую коробочку синего бархата, встал, утопая в песке, на колени, и сделал Катерине предложение. Розовый закат согревал взор и душу, аромат пряностей дурманил, взгляд божественно красивого мужчины умоляюще ожидал ответа, и девушка согласилась, приняв сверкающее бриллиантом кольцо. Улетая на родину, она обещала Мехмету, что через год, когда закончит университет и защитит диплом, вернётся к нему.

В тоскливой разлуке их связывал интернет. Они переписывались по мессенджеру: звонить друг другу оказалось накладно. Их обоих изрядно утомили разговоры о культуре, обычаях и основах языка. Предстояло накопить немного денег на двуспальную кровать и кое-какую технику. Частые приступы ревности довели обоих до паранойи. Наконец, Катерина снова прилетела в Турцию, как и обещала. Сладкий воздух уже на выходе из аэропорта обнял девушку, а после и сам Мехмет закружил её в своих объятиях. Они искренне радовались своему счастью.

Катерине предстояло познакомиться с семьей Мехмета, подготовиться к свадьбе. Она многого не знала, да и времени не хватало: два месяца в туристическом агентстве, заочное изучение культуры и языка страны в параллели с подготовкой к защите диплома – так себе мероприятие. До свадьбы ей предстояло жить в номере отеля.

– Так положено, – объяснил Мехмет, – ты же не хочешь, чтоб моя мама расстроилась?

Катерина не хотела причинять неудобства. Ей и без того досталось: мать и брат, православные и глубоко верующие люди, восприняли новость о предстоящей свадьбе с турком агрессивно, не желали мусульманина в семье.

– Ты хоть понимаешь, что даже к моим холодным ногам не сможешь без его разрешения приехать!? Они же женщин за людей не считают! Ты для него – вещь! – рыдала Вера, мать Катерины. – Господи, за что мне это всё! Если бы Васенька был жив, ты бы не посмела, тебе и в голову бы не пришло ехать в эту дикую страну варваров и извращенцев!

Отец Катерины, «Васенька», работал на авиа-заводе конструктором, погиб от «несчастного случая на производстве» – отравился паленой водкой в рабочее время. После похорон «Васеньки» Вере пришлось искать любой возможный способ дополнительно заработать, чтобы прокормить семью и дать детям хорошее образование, проложив им дорогу в светлое будущее. А теперь ей предстояло распрощаться с дочерью, которая улетает к иноверцу в чужую, совершенно незнакомую ей страну.

– На свадьбу, если, конечно, она состоится, мы не приедем! – заявил перед отъездом Катерины родной брат. – Переступишь этот порог – назад дороги не будет.

Катерина была с детства упрямой и ненавидела ультиматумы, оттого после таких слов скорее сделала бы выбор назло, чем по истинному желанию. Она «переступила порог» и с легкостью бабочки улетела к Мехмету. Юная, веселая и непорочная девица еще не знала, что в стране, где Восток встречается с Западом, люди живут совсем не так, как во всем остальном мире.

Теперь, будучи давно замужней и уважаемой ханым, Катерина стояла у входа в квартиру подруги Ларисы и её супруга Бурака, ожидая, что ей откроют. В соседней квартире послышался шорох, замок щелкнул и дверь неожиданно распахнулась. Следом за краснощекой соседкой в эластичных шароварах из жилища вывалился аромат турецкой выпечки, заполнив собою весь этаж.

Турецкие соседи не спят. Про чужую личную жизнь они знают даже больше, чем им это позволено. В подъезде, где жила Катерина, кто-то сплетничал, что слышал странные стоны прошлой ночью из квартиры на пятом этаже. Какой позор!

– Вы что-то хотели, ханым-эфенди? – спросила соседка Ларисы.

– Да, я пришла к подруге, спасибо.

– Хмм, а они ж уехали Бурак-бея в тюрьму провожать. Какая же Вы подруга, раз не знаете ничего?

Катерина побледнела.

«Как это «в тюрьму»? Что всё это значит? Наверное, Ирка тоже не знает, она бы сказала. Ну и дела». Катерина, ничего не ответив соседке, сбежала по ступенькам вниз.

Тем временем Лариса, провожая супруга в места не столь отдалённые, обливалась горючими слезами на автобусной остановке. Бурак не хотел, чтоб жена с маленькой дочкой находились рядом, и отправил их домой, оставшись с матерью. Благоухали цветущие вишни и яблони, нежная зелень тронула ветви кустарников, ветер весело гулял по сахилю. Турецкий народ высыпал на улицы, чтоб насладиться хорошей погодой в полной мере. В Стамбул нежным бризом спешила весна.

Глава 2

Когда Катерина приехала в дом родителей будущего мужа на знакомство с матерью и всеми родственниками Мехмета, она не ожидала пристального внимания к своей персоне. Девушка напоминала комедийного персонажа, за которым местные с удовольствием и усмешкой наблюдали.

Катерина не знала, что во время приветствия придётся целовать в щёки всех присутствующих женщин. Она трепетно относилась не только к поцелуям, но и объятиям. Про то, что руку матери нужно поцеловать и поднести ко лбу в дань уважения, Мехмет рассказал. Но о том, что Катерине предстоит перецеловать всех родственниц и соседок, никто и словом не обмолвился.

Для очень близких друзей, подруг или родственников подготовлен трехразовый турецкий поцелуй в щеки. К Катерине приблизилась одна из тетушек в платке, готовая одарить растерянную девушку своей нежностью. В свои пятьдесят она выглядела на все семьдесят пять, от её платья из синтетической ткани исходил терпкий запах пота. Катерина автоматически подставила правую щёку.

– (чмок) Как… – не целуя, но чмокая, тётушка быстрым движением всего тела повернула лицо к левой щеке Катерины – (чмок) дела… – и снова правая щека – (чмок) красавица?

В день знакомства с невестой женщин оказалось так много, что Катерине даже пришлось выучить турецкий «small talk»[9] и тренироваться на Мехмете, когда на короткое время им всё же удавалось оставаться наедине.

Женщине и мужчине, если они не близкие родственники или супруги, целоваться при встрече не положено. Но об этом Катерине никто не рассказал. И однажды она, на виду у всех гостей, после объятий и поцелуев с какой-то очередной родственницей Мехмета, стала обнимать и целовать её растерявшегося супруга. Будущая свекровь Катерины громко охнула, схватившись за сердце, Мехмет покраснел от удушающего его приступа ревности, но не смог произнести ни слова. Присутствующие гости замерли в изумлении, и единственным, кто остался доволен случившимся, оказался зацелованный Катериной чей-то чужой мужчина.

Нежность между влюбленными, поцелуи и объятия мужа с женой желательно не афишировать. Катерина не понимала, почему пожилой турок в автобусе строго отчитывал Мехмета за то, что тот держит девушку за руку у всех на виду.

Её удивляло, что имя «Анна» в Турции очень популярно. Каждый раз, услышав детский голосок, Катерина отчетливо слышала это русское женское имя, пока, наконец, не спросила Мехмета, что же за «Анну» все окружающие постоянно зовут. Мехмет, смеясь, объяснил своей невесте, что «Anne» в переводе с турецкого языка означает «мама». Всё встало на свои места.

Свадьба Катерины и Мехмета представляла собой обычную регистрацию в местном ЗАГСе.

– Зачем устраивать шикарную свадьбу, сыночек? Нам и звать-то некого! Семья Катерины в такую даль не приедет. Наши родственники разъехались кто куда. Соседи все жадные и бедные: вряд ли кто-то захочет дарить золото. А просто так всех звать, сам понимаешь, накладно. Свадебный салон в сезон арендовывать очень дорого. Ни к чему это всё, – рассуждала крупная женщина в платке, Хамиде-ханым, мать Мехмета, – подарю два браслета, и хватит ей.

– Не слишком ли скромный подарок, мама? У девчонки не было ни ночи хны, ни помолвки, ни сватовства…

– «У девчонки»! – передернула Хамиде. – Вот и женился б на турчанке, чтоб всё по нашему было, а не так, как сейчас! Откуда ты знаешь, что она «девчонка»!? Не доводи мать до приступа. Или дам, что могу, – ты знаешь, что я небогата, – или вообще ничего не дам!

На турецких свадьбах принято дарить деньги или золото: монеты, браслеты, колье, перевязанные красной ленточкой. По традиции родители жениха перед свадьбой дарят будущей невесте столько золотых браслетов, сколько она пожелает. Но Хамиде-ханым была завистливой и алчной женщиной: она всё рассчитала, не хотела лишний раз тратиться. Да и разговоров за спиной старалась избегать: потом бы пришлось отчитываться перед любопытными соседками, сколько денег потрачено на драгоценный металл.

Золото, подаренное на свадьбе, служит невесте махром[10], и его стоимость должна покрывать четырехмесячное содержание женщины в случае развода или смерти мужа. По исламу женщина, потерявшая супруга, может повторно выйти замуж только через четыре месяца, чтобы исключить путаницу с отцовством, если вдруг окажется беременной. Чтобы она ни в чем не нуждалась в этот промежуток времени, дарят махр. Но Катерина не знала об этом. Девушку не волновали золото и религиозные моменты. Думала она только о всепоглощающем чувстве и мечтала поскорее стать женой своего возлюбленного.

После регистрации Катерина и Мехмет первое время жили в доме Хамиде-ханым – привередливой, самовлюбленной, озлобленной на весь свет турчанки.

Она овдовела дважды. Сначала её сосватали за сына лавочника из Трабзона по имени Шабан, который скончался из-за пожара в лавке. Потом Хамиде, оставшуюся с маленьким Мехметом на руках, выдали замуж за младшего брата Шабана – Али. Такой брак в Турции заключают, чтобы имущество семьи не ушло на сторону, и не пострадало будущее детей и самой женщины.

От второго брака Хамиде родила дочь и назвала её Айше. Союз с Али и рождение дочери не принесли ничего, кроме разочарования: новый супруг Хамиде имел пагубную привычку. В пьяном угаре он избивал супругу, старшего ребенка, и даже малышку выбрасывал из колыбели. В конце концов Али умер пьяной смертью – упал с крыши, разбившись. Вдова подняла детей на ноги сама, не без помощи родственников. Судьба женщины оказалась нелегкой, оттого она считала себя в праве распоряжаться судьбами детей.

Хамиде-ханым не хотела невестку-иностранку. Она давно присмотрела Мехмету девушку в жены – послушную, услужливую, широкобёдрую двадцатилетнюю дочь соседки. Но Мехмет был непреклонен и привёл в дом матери Катерину, русскую девушку, полную нежности и любви. Когда дело касается белой кожи и девичьих ног, сыновья забывают о натруженных, почерневших от работы, руках матери.

Новоиспеченная невестка не раз совершала ошибки, несмотря на старания, заботу и уважение к свекрови. Приготовила как-то Катерина суп-лапшу на курином бульоне, очень популярный в русской кухне рецепт. Прозрачная, наваристая, красивая похлебка так и просилась в тарелку. А свекровь, заглянув в кастрюлю, схватилась свойственным ей движением за сердце, охнула и позвала Айше. Сестра Мехмета перевела Катерине слова матери.

– Душа моя, что же ты наделала? Нельзя ж так безжалостно переводить продукты! Мой сын целый день работает, чтобы прокормить всю семью, а ты собралась ставить перед ним на стол тарелку с этими помоями! О, Аллах, за что мне такое наказание!? Мы не пьём[11] «белые» чорбы[12], запомни это раз и навсегда, если хочешь сделать мужа счастливым и угодить его матери, а не доводить их обоих до сердечного приступа!

– А какие же чорбы нужно готовить, анне[13]? – спросила Катерина.

– Мой сын и вся наша семья любим суп из красной чечевицы! Свари курицу, бульон процеди. Куриное мясо отдели от косточек и отложи, чтобы потом приготовить другое блюдо, – нужно экономить. На литр бульона возьми стакан красной чечевицы, одну картофелину, две моркови, луковицу и помидор. Лук обжарь на масле с помидором. Картофель, морковь и чечевицу развари хорошо в бульоне. Потом поджарку добавь, и в блендер. Соус к супу не забудь: на сливочном масле поджарь немного красного острого перца и сушеной мяты. Такой аромат будет стоять, что никто не устоит перед этим супом. Всё поняла?

– Записать бы мне, чтоб не забыть, Айше, – не понимая и половины из того, что свекровь протараторила на турецком, расстроенно промычала Катерина.

– О, Великий Аллах, не доведи меня до греха, – хваталась Хамиде за женские четки.

Возвращалась как-то Хамиде с базара домой, а Катерина, услышав шаги свекрови, побежала открывать ей дверь.

– Ку-ку, – обратилась невестка к пожилой женщине, шутя и улыбаясь, на что Хамиде неодобряюще фыркнула. Уже спустя месяцы супружеской жизни Мехмет объяснил Катерине, что слово «ку-ку» в турецком языке имеет совсем иное значение, нежели в русском.

– Представляешь, что мама подумала? Ты же её, получается, обозвала неприличным словом!

– Каким?

– Ну, женским детородным органом… Какой позор!

Катерина не знала и про то, что нельзя оставлять исподнее на бельевой веревке у всех на виду. Повесила без задней мысли – пусть себе сохнет. Однажды её красные кружевные трусики гордым знаменем молодой жены развевались на ветру, пока раскрасневшаяся от стыда, в тон белья Катерины, свекровь не упрекнула невестку в разврате.

– О, Аллах, да разве так можно, душа моя? Что про нас теперь будут думать соседи? Ты ведь не хочешь, чтоб к нам сбежалась вся мужская часть махалле[14], чтоб узнать, кто носит это, правда? Трусы принято вешать, спрятав за другим бельём, неужели твоя мать этому тебя не научила? Позор!

Больше всего на свете свекровь Катерины боялась мнения махалле. Её репутация зависела от того, что подумают люди. Хамиде-ханым сама не гнушалась обсудить с другими женщинами, готовит ли её соседка манты самостоятельно или покупает их в магазине. Консерваторы или кемалисты[15] жители в квартире напротив. В сите[16] или апартаментах живут дети той уважаемой ханым из соседнего дома, что осталась вдовой в прошлом году. Ведь сосед в Турции не хуже родственника, а иногда и ближе во всех отношениях. С соседями можно пить чай хоть целый день, если нет неотложных дел. Соседи присмотрят за домом, если нужно отлучиться, и за детьми, если их не с кем оставить. Однако, ей были интересны не только соседи, но и привратники домов на её улице: лавочники, мясники, парикмахеры. Хамиде-ханым нравилось, как ей улыбается симпатичный и располневший от жирных пирогов любящей жены дворник, каждый день подметающий улицу. Она любила перекрикиваться с соседкой, купившей молоко у молочника, и с ним самим, поглаживающим усы и бороду. Она вела пышной бровью, когда видела продавца зелени, лимонов и черешни, что толкал свою тележку по вымощенной дорожке. Даже рыжего дворового кота, любимца махалле, она подкармливала специальным кормом. Хамиде жила с детьми и невесткой в приличном, красивом месте, и мнением махалле, как и своей репутацией, дорожила.

Однажды Хамиде подарила невестке платье, которое купила своей дочери, но перед тем, как отдать, передумала и вручила подарок Катерине.

– Айше – незамужняя девушка, такое открытое платье будет слишком вызывающим, – решила Хамиде-ханым.

Платье из ситца было ярким, удобным, коротким, с вырезом на спине – просто спасение в жару. Катерина с радостью приняла обновку, с удовольствием щеголяя в ней перед любимым мужем. Она так любила это платье, что практически всегда и везде носила его. Но девушка не знала, что идти в нем на турецкий базар – верх неприличия.

Позвала Хамиде-ханым невестку и дочь.

– На базар идти надо. Все овощи, зелень и фрукты закончились!

– Но мама, в такую жару?! – возмутилась Айше.

Тем временем Катерина без разговоров быстро собралась и надела платье, но тут же услышала порицание свекрови.

– Замужняя женщина должна ходить на базар в длинной юбке, брюках или шароварах! В футболке с рукавом, а не с разрезом на спине. В таком платье можно гулять только с мужем и для мужа! Неужели ты этого не понимаешь? Как же тебе не стыдно? О, Аллах, почему я обязана это объяснять? Что подумает Мехмет, если узнает, что ты в таком виде собралась на базар?!

Осыпав невестку ядом слов и колючками строгого взора, Хамиде направилась к выходу, прокричав девушкам, что будет ждать их на улице. Она спустилась во двор и тут же заговорила с соседкой, которая возвращалась с наполненной овощами тележкой с базара. Стояла невыносимая жара. У Катерины сдали нервы.

– Ну почему я должна надевать в такую жару джинсы, Айше? – обратилась Катерина к молоденькой сестре мужа. – Они прилипают к телу, кожа не дышит. Это же пытка! А до рынка нам еще три километра в гору, и оттуда – столько же.

– Не хочешь идти на базар, не иди. Мама права: ты замужем, перед кем теперь красоваться, кроме мужа? А если не хочешь жить здесь и мириться с правилами нашей семьи, можешь ехать обратно в свою страну из говна, где живут одни проститутки!

Катерина застыла в изумлении. Айше, поняв, что сболтнула лишнего, пулей вылетела из дома. Катерина быстро спустилась следом.

– Что ты только что сказала? Мы говорим на английском, я могла неправильно понять! – выпалила взволнованная девушка. Но Айше даже не взглянула на Катерину, объявив таким образом невестке молчаливую холодную войну.

Катерина рассказала Мехмету о случившемся в тот же день. Скандал между родственниками на этой почве послужил причиной серьезного разлада. Начались интриги в духе турецких сериалов.

Хамиде-ханым просила сделать кофе, нарочно разливала его на ковер, после чего заставляла невестку чистить пятно. Пока девушка убирала грязь с ковра, свекровь отправлялась на кухню и что-то роняла, разбивала, высыпала, требуя немедленной уборки.

– Старая я уже, не вижу ничего, всё из рук валится. О, Аллах, пошли мне сил и здоровья!

Катерина бежала на кухню, убирала рассыпанные крупы, и снова слышала крики свекрови, теперь уже из ванной. Хамиде-ханым отключала стиральную машину и наказывала невестке стирать белье вручную.

– Это тонкое кружево, его нельзя стирать в машинке. Мои руки не такие проворные, как твои. Ты должна проявить уважение к матери, постирать это, – Хамиде протягивала невестке свое испачканное нижнее белье. А потом до икоты хохотала над иностранкой, вместе с дочерью придумывая новые испытания для невестки.

Катерина навсегда запомнила унижение, через которое ей пришлось пройти молча, пока драгоценный супруг ни о чем не догадывался. Она мечтала о мести.

Сама судьба пожалела молодую женщину и вдруг стала к ней благосклонна: «Твой черёд, милая!»

– Меня срочно вызвали на работу. Я ухожу. Если брат спросит, скажи, что вернусь вечером, – не глядя на невестку, Айше хлопнула входной дверью, оставив Катерину скучать в одиночестве. Хамиде с утра отправилась к близкой подруге, и вернуться планировала лишь к вечеру.

– Привет, чем занимаешься? – Мехмет как обычно позвонил в обеденный перерыв, чтоб услышать голос супруги.

– Перебираю зеленую фасоль, дорогой, смотрю какой-то сериал, это, знаешь ли, помогает учить турецкий, – проговорила Катерина.

– А Айше? Она что делает?

– Она сказала, что её вызвали на работу, – ответила Катерина.

– У неё же выходной сегодня? – Мехмет занервничал.

– Я не знаю.

– Чувствую, что тут что-то нечисто. Позвоню-ка я ей.

Но Мехмет не дозвонился на мобильник Айше, а на рабочем телефоне ему ответили, что у девушки выходной по графику, и никто ее не вызывал. Сестра Мехмета тем временем нежилась в постели возлюбленного, с которым встречалась уже почти два года.

Тот факт, что между молодыми давно была близость, они перепробовали все позиции и имеют кучу взрослых игрушек в запасе, в Турции тщательно скрывается, – это позор для семьи незамужней девушки. Поэтому Айше скрывала отношения. Тем более, её парень не собирался заводить разговоры о женитьбе. Он был воспитан в строгой патриархальной семье, считал, что если и женится, то только на девственнице, а Айше просто использовал.

Поскольку отец Айше рано отправился на тот свет, Мехмет заменял главу семейства. Молодой мужчина заботился о чести матери и сестры. С детства внушал младшенькой, какой это кошмар – лишиться самого драгоценного, что есть у неё – девственности. Пугал, что замуж сестра не выйдет, если согрешит до свадьбы, и обязательно «принесёт в подоле». Что вся махалле будет насмехаться, позорить, показывать пальцем и кидать в сестру гнилые луковицы. Что брат должен будет убить того, кто прикоснется к сестре до свадьбы, а потом и сестру заодно, чтоб смыть позор семьи кровью. Мехмет следил за каждым шагом сестры.

Катерина знала, как важен для турок вопрос женской невинности. Однажды Мехмет спросил, цела ли она, и заявил, что не женится, если невеста окажется порченой. Катерина успокоила мужа справкой от врача. Мехмет гордился своей женой. В сестре сомневался, проверял все её действия и снова поймал на очередном обмане.

– Где ты была? – вернувшись с работы, накинулся на сестру разъяренный Мехмет.

– Я же сказала твоей жене – на работе!

– Зачем врёшь? Тебя там не было! Я проверял!

– Сынок, тише, что скажут соседи… – Хамиде-ханым отложила чётки, поправила платок и с укором взглянула на сына.

– Это ты виновата, мама! Воспитала бесстыдницу, пригрела на шее змею, – закричал Мехмет.

Во время скандала Катерина чистила картошку и стряхивала кожуру в мусорное ведро. Айше зашла кухню, выпила воды и выбросила использованную упаковку от странных таблеток. Тут-то и вспомнила Катерина слова Айше про «страну из говна, где живут одни проститутки». Вытащила из мусорки упаковку и показала Мехмету.

Месть – блюдо, которое готовится долго. Катерина давно мечтала стать хозяйкой в собственном доме, а не оставаться прислугой у свекрови. Иностранка рассчитывала, что после скандала супруг будет рад убежать от матери куда глаза глядят, подальше от позора, обрушенного на семью «драгоценной» сестрицей.

Мехмет и сам хотел переехать: начальник предложил прекрасный вариант – работа в Стамбуле, зарплата повыше и жилье попрестижней. Но молодого мужчину сдерживала обязанность содержать женскую половину. Тем вечером, когда ложь Айше вскрылась, как гнойный чирий, Мехмет жестоко избил её на глазах у жены и матери. Это отравило жизнь всем в доме, и через некоторое время Мехмет и Катерина переехали из Трабзона в Стамбул.

В огромном чужом шумном городе началась новая жизнь семьи. Всё заиграло другими красками. Катерина скучала, потому что теперь она не могла выходить без мужа куда-то. Даже за покупками приходилось выходить вдвоем.

– Стамбул слишком опасен. Я буду беспокоиться, не случилось ли чего. Поэтому прошу тебя, без меня никуда, – каждый день перед выходом на работу Мехмет заводил одну и ту же песню, которая начинала надоедать.

Катерину радовало, что рядом нет ненавистной, капризной золовки, свекрови-тирана и её многочисленных гостей, разглядывающих Катерину, как инопланетянку, мартышку в зоопарке или спустившегося с небес посланника. Единственным развлечением иностранки по приезду в Стамбул оказался интернет. На форуме для русскоязычных жен турок Катерина познакомилась с Ириной и Ларисой.

Глава 3

Лариса, одна из подруг Катерины, – приемная дочь узнаваемого в Самаре бизнесмена. Семья девушки не знала финансовых проблем. Родители ни в чем не отказывали детям. Лариса с детства привыкла к роскоши. Мать всячески старалась не обделять дочь, брошенную отцом, чтобы та не чувствовала себя ущемленной. Лариса играла на фортепиано, учила языки, посещала занятия по культуре и религии разных народов, увлекалась психологией, рисованием, музыкой и танцами. Благо, отчим ни в чем не отказывал, и любил девочку, как родную. С семьей Лариса путешествовала по миру, объездив Европу ещё школьницей. Но безграничному счастью когда-то приходит конец: однажды, вернувшись со школы вместе с младшим сводным братом, Лариса не смогла попасть в квартиру. Вход в подъезд высокоэтажки оказался перекрыт. Рядом с лестницей образовалась настоящая толкотня: люди в халатах, перчатках и масках, машина скорой помощи, полицейские с рациями.

– Ларочка, подойди, милая, – заплаканная соседка окликнула девушку и её брата.

– Что случилось, тетя Галя? – спросила испуганно Лариса.

– Милая, сегодня тебе с Кирюшей придётся переночевать у нас, – закрывая лицо руками, слабым голосом произнесла соседка.

Отчим Ларисы, Влад, был застрелен в собственной квартире. Не поделил с напарником по бизнесу часть прибыли, скрыл доходы, за что получил пулю в лоб, не выходя из дома. В квартире в тот злосчастный день находилась Виктория, мать Ларисы и Кирилла. Напарник отчима, убив Влада, сначала надругался над женщиной, а потом и её задушил, решив избавиться от свидетеля. Подозрительный шум, возню, удары, а также крики Виктории услышали соседи, сразу же позвонили в полицию. Преступника быстро обнаружили, но родителей девушки спасти не успели. Похороны прошли быстро: родная тётка Ларисы и Кирилла взяла все расходы на себя, организовала поминки. Потом оформила опеку над детьми и переехала из деревни в город в прекрасные жилищные условия. Правда, племянников своих всем сердцем ненавидела и всячески издевалась.

– Опять, Ларка, прячешь записочки от своего черножопого!

– Ну зачем ты так, Полина? Никакой он не черножопый!

– Ну-ну. Он по-русски-то хоть без акцента говорит?

Лариса плакала от обиды, потому что ей нравился одноклассник, армянин Рафаэль, который очень красиво ухаживал, славился по всей школе незаурядным умом и даже решал задачки по информатике вместо девушки.

Пособия, предназначенные детям-сиротам, тётка тратила на сигареты и выпивку.

Однажды Кирилл попросил сок, на что получил подзатыльник.

– Буёк тебе, а не сок! Не ресторан тут, голубчик! Что дам, то и жри. Привыкли, как сыр в масле кататься, избаловала вас богачка Викуся. Не зря она себе мужичка искала. Вон в каких хоромах живёте… Ну ничего, у меня не забалуешь.

Время пролетело быстро. Лариса кое-как пришла в себя после травмы, повзрослела и набралась ума. Кирилл, хоть и был младше сестры на пять лет, тоже вскоре созрел и возмужал. Совершеннолетие старшей не заставило ждать отъезда тети в глубинку: Лариса прогнала её после очередного хамства, получив изрядную порцию проклятий и обвинений в свой адрес.

Закончив сразу два университета, в одном из которых она изучала психологию очно, а в другом – экономику заочно, Лариса устроилась на работу в налоговую: у отчима имелись знакомые, которые без разговоров приняли в отдел кадров.

И всё бы ничего, но Кирилл привёл в дом свою девушку.

– Лар, ну ты же понимаешь, что нам втроём жить не очень удобно?

– Понимаю, да. Но, заметь, не я пришла сюда, а она!

– Она – моя девушка. Мы поженимся, у нас семья будет.

– А я – твоя сестра! Разве мы – не семья? Вы поженитесь, а я – пошла вон? Так что ли?

– Нет. Ты работаешь, у тебя зарплата хорошая, не гони лошадей. Снимешь хату поближе к своей конторе. Если что-то нужно будет, звякнешь – я приеду.

– Да… Да-да, конечно.

Лариса обиделась на брата, но ей ничего не оставалось, как снять квартиру напротив своего управления: до «конторы» пешком пять минут. Спустя некоторое время неожиданно для себя она почувствовала свободу, наполненную необъяснимым чувством счастья без суеты. Она вдруг влюбилась в Дмитрия Петровича из юридического отдела, невысокого роста среднего телосложения мужчину в очках. Всё шло замечательно: Дмитрий Петрович и Лариса встречались, не скрывая своих чувств и держась за руки, покидая рабочее место. Вместе проводили вечера в квартире, которую снимала Лариса, попивали мартини, закусывали жирным сыром и розовыми пухлыми креветками, купленными на зарплату Ларисы. Дело уже близилось к свадьбе, как казалось девушке, и она часто заговаривала на эту тему, строила планы и витала в облаках. Правда, Дмитрий Петрович никак не хотел знакомить Ларису со своей мамой, с которой жил в одной квартире, несмотря на свой уже достаточно приличный возраст. А потом, в один из прекрасных солнечных дней, по дороге в кино, он неосторожно назвал Ларису сложной. Сказал, что не может чувствовать себя рядом с ней, как мужчина. Что ощущает себя, как таракан, накрытый большой стеклянной банкой. Что никакой свадьбы и совместной жизни с Ларисой он не планирует. С девушкой случилась истерика: она не ожидала такого развития событий. Накричала на любимого, прогнала. А потом звонила, чтобы попросить прощения, писала тысячи сообщений во имя спасения отношений, – тщетно: Дмитрий Петрович не отвечал ей, а на работе игнорировал.

Жизненные обстоятельства наложили отпечаток на характер Ларисы: молчаливая, прямолинейная, лишенная свойственной женщинам мягкости и кокетства. Дмитрий Петрович воспринимал её государственным служащим, главным специалистом в отделе кадров, человеком, который вот-вот станет начальником отдела. Лариса оказалась умна не по годам: успешно сдала все квалификационные экзамены. Дмитрий Петрович видел в ней начальницу, маму, друга, наставника, – кого угодно, но не ту, на чью роль Лариса претендовала.

– Лорик, ты ж мужик в юбке, прости за выражение, но я не могу найти других слов. Пойми ты, всё всегда под контролем не удержать. Если вселенная запустила какой-то механизм, то он произойдет, и это не изменить. Особенно женщине, – объяснил один из коллег Ларисы, который с упоением следил за развитием служебного романа.

– Да ну тебя в баню, Лешка, скажешь тоже. Человек или любит, или нет, – отмахивалась Лариса.

Дмитрий Петрович в скором времени женился на секретарше Катюше, которую всё налоговое управление знало как услужливую, всегда веселую и добрую девушку. А Лариса осталась с разбитым сердцем, с отчетами и личными делами сотрудников управления в руках, вместо журавлика – Дмитрия Петровича, летящего на крыльях счастья, высоко в небе.

***

– Ларис, ты можешь приехать? У меня тут трындец полный! – разбудил телефонный звонок и голос Кирилла.

– Ты до утра никак не мог подождать? Время – три часа ночи, – потирая сонные глаза, простонала Лариса.

– Нет, не мог! Если звоню в столь поздний час, значит, есть на то причина, правильно? – перешёл на крик Кирилл.

– Ладно, не ори! Сейчас буду.

Лариса быстро оделась, вызвала такси, приехала домой, где Кирилл проживал в гражданском браке со своей девушкой уже почти год. Зайдя в квартиру, старшая сестра почувствовала резкий, странный, ни на что не похожий запах, от которого мутнеет в глазах. Пахло свежей кровью.

– Что здесь произошло? – обеспокоенно спросила Лариса, разглядывая брата.

– Пойдем.

– Куда?

– В ванную… Вот.

Лариса застыла от испытанного в тот момент шока и осознания ужаса произошедшего. Девушка Кирилла лежала в кровавой ванне. Она была мертва.

– Как? Как это произошло? Боже мой, что теперь делать?

– Клянусь, я ничего не знаю. Пришёл домой, а тут…Мы поссорились, я не думал, что дойдет до такого!

– Ты идиот! – закричала Лариса. – Ни слова про ссору никому больше! Понял? Вещи все проверил? Нигде нет никаких записок, ну не знаю, писем, дневников? Того, что может указать на твою вину?

– Нет, я всё проверил. Правда, вот, была бумажка, письмо типа, она писала мне, что я – животное, так с ней обошелся. Ну, по щеке ударил один раз.

– Закрой рот быстро. И запомни: ни слова об этом. Если в телефоне была переписка, то ты попал, братик.

– Нет. Но, может, она звонила подругам, не знаю. Смотрел в телефон, вроде нет. Лара, какой я дебил, – Кирилл разрыдался на плече у сестры, как мальчишка.

Лариса успокоила брата, вызвала своего знакомого адвоката. Позвонила родителям девушки. Кирилла и Ларису пригласили в участок. Их допрашивали несколько раз, но закрыли дело и оставили молодых людей в покое, благодаря хорошей работе адвоката и связям покойного отчима. Вскоре Лариса переехала домой из съемной квартиры. На душе скребли кошки. Она часто стала думать о смерти. К тому же не могла спокойно принимать ванну: везде ей мерещились капли крови. Жуткий запах смерти не выветривался, несмотря на то, что Лариса несколько раз чистила плитку и поверхности. Самое странное, что с ней случилось – одиночество больше не пугало, как это было раньше. С друзьями и подругами Лариса почти не встречалась, однако были те, кто не оставлял.

– Лар, поехали к иконе Казанской Божьей матери?

– Надя, ты же знаешь, я не особо верующая.

– Но ты же крещеная, православная христианка. Поехали. Хуже точно не будет. Помолишься. Паломники так каждый ноябрь ездят, да и недалеко. На одну ночь всего. Вот увидишь, на душе легче будет. Поехали? Не нравишься ты мне совсем, тихая и бледная в последнее время. Что с тобой?

Надежда, подруга детства, уговорила Ларису поехать на празднование в честь Иконы Казанской Божьей матери. Попросила взять сорочку для купели и молитвослов.

В автобусе тридцать верующих православных, охваченных какой-то общей идеей и необъяснимой радостью, хором пели христианские песни, которые Лариса никогда раньше не слышала. Было тепло и уютно. По приезду девушка исповедалась в тихой, красивой церкви. Тонкие желтые свечи трепетали и потрескивали, освещая грустные образы на иконах. Позвали к трапезе, на молитву. После вечери – к причастию.

– Ты готова? – спросила Надежда.

– В смысле? – прошептала вопросом на вопрос Лариса.

– В том смысле, допустил ли тебя батюшка до Святого Причастия, – громко вмешалась мать Надежды.

– Не знаю.

– Ну, так, пойди, спроси, а то скоро все причащаться будут, а ты даже не знаешь, – не унималась сухая седовласая женщина низкого роста, похожая на потрепанную собачонку.

Мать Надежды отличалась пренебрежительным отношением ко всем, кто хоть в чем-то превосходил её дочь. Она завидовала Ларисе, тому, что девочка с малых лет знала вкус роскоши, и считала все её попытки обращения к Богу очередной блажью избалованной выскочки.

Лариса так и не причастилась в тот день: батюшка не смог вспомнить ее исповеди. В предпраздничный день кроме Ларисы было ещё как минимум две сотни прихожан. Священник дал девушке задание – молиться три раза в день, стоя на коленях, а через полгода исповедаться у него снова и причаститься. Возвращаться в глухую деревеньку Лариса не планировала, как и выполнять задания священника. Но в ледяную воду купели она всё же окунулась. Голубые, с желтой поволокой глаза Ларисы превратились в два почти прозрачных шара. Длинные русые волосы свободно поплыли в воде, а после того, как Лариса вынырнула, облепили её тонкую, нежную, бледную до синевы кожу. Переодевшись, она поставила свечи за упокой родителей, приложилась к иконе Божьей матери и попросила для себя обычного женского счастья.

А через полгода после этой поездки, летом, в пору отпусков, бывшая одногруппница Марина, с которой Лариса случайно встретилась в магазине, предложила вместе провести время в компании приятных мужчин.

– Валерка очень классный, он потрясно на гитаре играет, а голос, как у райской птички, – щебетала бывшая одногруппница.

– А лет сколько?

– Ой, ну какая разница-то?

– Вообще-то, это нормальный вопрос, Марин.

– Ну, мы тоже не девочки малолетние уже.

– Ты можешь просто ответить?

– Ну, сорок семь. А что?

– Да так, ничего, если учесть, что мне двадцать пять, то вообще ничего как бы, ну.

Марина фыркнула, Лариса смутилась. Но и от авантюры отказываться не стала. Лучше выйти в люди, чем убиваться воспоминаниями о прошлом и впасть в депрессию. Нужно уметь вытаскивать себя из грусти.

Компания из четырех человек встретилась в ресторане. Валерий не понравился Ларисе: он выглядел намного старше того возраста, который назвала Марина, смеялся невпопад и заглядывал в тарелку девушки.

– Ларочка, вечером нельзя кушать салат «Оливье» – разнесёт от майонеза. Почему бы тебе не заказать «Греческий» салатик?

– А почему бы вам не оставить меня с моими предпочтениями в еде в покое?

– Ух, какая! Люблю неприступные крепости! Забыл рассказать вам, девушки, как в молодости я увлекался альпинизмом и забирался на вершину скалы в Кабардино-Балкарии. Это было нечто!

Лариса ужасно скучала. Но следующая встреча с Валерием, подстроенная Мариной, оказалась плодотворнее. Мужчина пел песню и играл на гитаре, затронув струны души Ларисы за живое. Она впечатлилась настолько, что не смогла удержать слёз. А через несколько дней мужчина предложил отправиться с ним в отпуск на Анталийское побережье.

– Мы будем отдыхать в замечательном отеле, есть вкусную еду и заниматься самым безбашенным сексом! – расплылся в самоуверенной улыбке обрюзгший, морщинистый Валерий.

Привилегия интимной близости с мужчиной, пахнущим старостью, отталкивала Ларису. Путешествие в Турцию, где она уже была в детстве вместе с родителями, не обещало ничего нового. Но сама по себе идея развеяться и сменить обстановку привлекала. «Почему нет?» – решила Лариса и приняла предложение Валерия отправиться по оплаченной им путевке в трехзвездочный отель Алании.

По дороге в аэропорт Валерий признался, что женат.

– Когда будем возвращаться, выйти придется по очереди: меня дочь и супруга встречать будут.

– Почему вы раньше не сказали?

– Ты что, не могла сама догадаться, что мужик в пятьдесят шесть лет может быть женат? У меня дети твоего возраста.

– Вообще-то, Марина сказала, что вы моложе, и я подумала…

– Слушай, давай уже без этих «вы». Приедем в отель, я тебя так оттрахаю, сучка, что ты будешь умолять меня о пощаде!

У Ларисы пропал дар речи. Весь перелет и дорогу до отеля она молчала, а потом попросила Валерия, который вёл себя по-скотски в самолете, орал матерные песни и изрядно принял на грудь, не обращаться и не прикасаться к ней.

– Ой-ой, какие мы нежные! Ты вообще в курсе, что я тебя купил, овца ты тупая!

– Вы пьяны, проспитесь, что за бред? – Ларису передернуло от отвращения.

– Нихера не бред. Маринка мне тебя впарила, за хорошее бабло между прочим. Так что давай, отрабатывай. Вместо тебя могла другая баба поехать. Зачем только я тебя выбрал, ведь ясно ж было с самого начала, что ты – полный отстой.

Лариса хлопнула дверью, выскочила из номера и спустилась на ресепшн. Попросила позвать управляющего отелем. Договорилась о переселении в другой номер. Оставшиеся десять дней отпуска старалась не сталкиваться с Валерием, который денно и нощно пил и материл турецкий персонал.

В той поездке Лариса поближе познакомилась с Турцией. Однажды она заблудилась на базаре и не могла найти выход к автобусной остановке. Пожилой бей проводил девушку до автобуса и, протянув несколько лир водителю, что-то сказал ему на турецком языке.

– Не бойтесь, довезу, куда надо, почтенный бей оплатил ваш проезд, – ласково и с акцентом произнес шофер, внимательно посмотрев на заблудившуюся путешественницу.

– Я очень вам благодарна! – обратилась девушка к пожилому турку, но он лишь махнул морщинистой ладонью и отошел от маршрутки.

Лариса осталась в восторге от щедрости и участии турецкого народа. А потом неожиданно познакомилась с Бураком. Он работал в отеле рецепционистом.

Среднего роста смуглый молодой человек с первого взгляда запал в душу Ларисе. Да и сам Бурак казался заинтересованным в отношениях. Он всегда был при параде, словно старался специально для Ларисы: каждый день брился, выходил на ресепшн в наглаженных светлых льняных брюках, белоснежной рубашке с завернутыми по локоть рукавами и расстегнутыми на груди пуговицами так, что можно было увидеть пышную растительность. От него исходил пряный аромат: так пахнут кусты смородины весной. Когда улыбался, он прикасался к лицу, и вся его напускная важность приобретала какую-то необъяснимую детскую трогательность.

– Попробуйте это блюдо, – набравшись, наконец, смелости, предложил на английском языке Бурак, когда Лариса спустилась в ресторан отеля к ужину.

– О! Я думала, персонал не ужинает с гостями, – искренне удивилась Лариса, – это вкусно? Что это?

– Это адана-кебаб[17]. Блюдо из рубленного мяса, приготовленное на костре. Острое, но в этом вся прелесть. Видите, какая очередь? Меня искренне радует, что в этом отеле иногда бывают поистине турецкие ужины. Я решил прийти сюда ради вас и показать самые вкусные блюда нашей кухни. Вы любите острое?

– Да, обожаю. Мы были в Мексике когда-то очень давно с семьей. Там тоже популярны острые блюда.

– Значит, турецкая кухня вам понравится. Почему бы нам как-нибудь не поесть за пределами отеля? Я бы хотел угостить вас чем-нибудь особенным.

Лариса согласилась. Вместе с Бураком она отправилась в замечательный ресторан, где готовят знаменитые блюда турецкого города Коньи – родины Бурака.

– Вот это, похожее на длинную пиццу – «этли экмек». Моя мама его очень вкусно готовит.

– Как? Эт-ли, что?

– Этли экмек. Если перевести с турецкого, то словосочетание означает «мясной хлеб». Это моё любимое блюдо.

Ларисе казалось, что Бурак может разговаривать без умолку на разные темы, он был великолепным собеседником. Молодые люди запланировали тур в город Денизли, чтобы посмотреть на Памуккале[18] – «Хлопковую крепость», высокий холм со сказочно-волшебным ландшафтом, где насыщенные кальцием термальные воды выходят на поверхность. Купаясь в теплом бассейне Афродиты, Лариса и Бурак впервые поцеловались, и весь оставшийся отдых проводили время вместе. Когда пришло время возвращаться домой, Валерий, весь отпуск издали наблюдавший за Ларисой, напомнил о своем существовании, подзывая девушку к себе мохнатой рукой.

– Ты должна мне тридцать штук за поездку! – заявил Валерий.

– У меня с собой столько нет, но по приезду обещаю вернуть вам всю сумму за свое здесь пребывание по вашему приглашению, – съязвила Лариса.

– Не умничай! Я преподавал там, где ты училась, коза драная. Отдых не хотел портить, а то бы сразу предъявил.

Лариса не стала с ним пререкаться. Оставалась последняя ночь перед отъездом, и ей, как и Валерию, не хотелось портить впечатление от проведенных здесь дней. Мечтая разделить последнюю ночь с Бураком, она позвала его на пустынный пляж.

– Я очень привыкла к тебе, – начала девушка, – не знаю, как буду жить без тебя после всего, что мы пережили.

– А что мы пережили? Лариса, это всё твои выдумки, всё из твоей головы, у нас даже близости не было. Я помолвлен. Сюда приехал, чтобы денег подзаработать. С тобой мне было легко и интересно. Мы прекрасно провели время вместе. Спасибо тебе за то, что помогла мне скоротать эти десять дней. Но на этом всё, понимаешь? Продолжения не будет.

– А как же поцелуи? – она смотрела на море. Оно казалось бескрайним, грозным, мощные его волны разбивались о прибрежные камни.

– Это ерунда, если учесть, что моя девушка на третьем месяце беременности.

– Желаю вам счастья, – стараясь говорить так, чтобы голос не дрогнул, отчаянно держалась Лариса. Она вскочила с лежака, на котором сидела, и убежала с пляжа.

Песок под ногами показался ей слишком холодным. Обгоревшие плечи блестели в свете фонарей слезающей кожей и отчаянно ныли, не помогал даже турецкий йогурт, которым Лариса мазала обожженные места по совету Бурака. Следующим утром она, совершенно разбитая, разместилась в кресле самолета, возвращающегося обратно в родной город, и тихо заплакала.

Отправившись на работу, Лариса поняла, что не может там больше находиться. Сам город, в котором она жила, раздражал серостью, сыростью и непрерывным, пронизывающим холодом. Валерий каждый день требовал вернуть «долг», о котором Лариса старалась не думать.

– Тебе б вообще благодарить Бога, что не звоню твоей жене и не рассказываю, с кем ты ездил в Турцию, хрен старый! Считай, что заплатил мне за моральный ущерб! – прокричала в трубку Лариса, когда Валерий в очередной раз приставал с требованием вернуть деньги за поездку. После этого девушку начали преследовать незнакомцы. Они звонили с закрытых номеров в разное время суток и угрожали расправой.

В конец разочарованная своим жертвенным положением и одиночеством, Лариса попросила программиста установить ей аську[19] на работе. Выход в интернет стал её мощеной дорожкой в Турцию.

Глава 4

Лариса задалась целью уехать в солнечную страну на постоянное место жительства. Самый лёгкий способ сбежать из угрюмой России в беззаботную жару Турции – выйти замуж за гражданина этой страны. Для начала Ларисе предстояло познакомиться с мужчиной оттуда, чем она и занималась в течение нескольких месяцев, отдавая предпочтение туркам с именем Бурак.

Прежде, чем поймать большую красивую рыбу сёмгу, придётся выловить кучу мелкой хамсы. Озабоченные турецкие парни один за другим осыпали фотографиями своих причиндалов. Постоянные разговоры о сексе почти убедили Ларису в обреченности идеи нормального знакомства через интернет. Но вдруг она встретила спокойного и тихого, начитанного и культурного программиста из Стамбула, моложе Ларисы на несколько лет.

Тем же летом она снова уехала в отпуск, на встречу с будущим мужем из аськи. По велению судьбы, стечению обстоятельств или неистовому желанию Ларисы, новый знакомый носил имя Бурак.

Невысокого роста смуглый парень встречал Ларису в аэропорту. Молодые люди договорились, что созвонятся сразу же после прилета Ларисы, но девушку подвела сотовая связь. Она, испуганная, в слезах подбежала к первому попавшемуся турку. Объяснив ситуацию на английском, Лариса хотела просить телефон, но мужчина не стал дожидаться просьб, сам набрал номер Бурака и спас девушку.

– «Боже, какие же они понимающие и щедрые, эти турки», – пронеслось в голове у Ларисы.

Спустя несколько минут примчался Бурак в ослепительно белой одежде. Лариса вдруг вспомнила своего бывшего, чью растительность на груди имела счастье наблюдать из-за расстегнутых пуговиц на светлой рубашке. Парень смотрел твердым и внимательным взглядом прямо на неё и, казалось, читает мысли. Его веселила сложившаяся ситуация с телефоном.

– Бурак? – осторожно спросила девушка.

– Йес, – спокойно улыбнулся молодой человек, насквозь пропитанный ароматами лимонного одеколона, восточных сладостей, специй и геля для волос.

Он повез Ларису в отель на такси. В первую же ночь их очного знакомства они сблизились.

Новый Бурак был серьёзен, внимателен, обладал харизмой. Больше слушал, чем говорил, и наблюдал, как Лариса ест, как запрокидывает голову, когда смеется, как переодевается. У молодых людей сразу сложились такие отношения, словно они давно знают друг друга, но еще детьми разъехались в разные страны и взрослели там до новой встречи. Их пара, как «сютлю кахве»[20]. Горячий и терпкий кофе – Бурак: последнее слово оставалось за ним, даже в таких мелочах, когда они решали, пойти им на пляж или искупаться в бассейне. Молоко, смягчающее вкус благоухающего напитка, – Лариса: она так хотела замуж, что старалась во всем угодить мужчине. Да и кожа ее отдавала белизной, как настоящее парное молоко.

Лариса удивила Бурака незаурядным умом и знаниями. Ему нравились умные и спокойные женщины: истеричная мать-алкоголичка извела. Бурак искал покоя и тихого счастья с простой, любящей его женщиной. Он взволнованно сжимал в своей руке ладошку Ларисы, нежно прикасался к мраморной коже смуглыми узловатыми пальцами, когда смазывал защитным кремом, и осторожно вдыхал аромат её волос.

После отпуска Лариса не вернулась на родину. Позвонила брату, сообщила коллегам, друзьям. Попрощавшись со всеми и написав заявление об уходе, зарегистрировала брак с Бураком в Турции. Скромно, без пышной свадьбы.

Потом она, смеясь, рассказывала подруге Ирине, как познакомилась с мужем.

– Все случилось очень быстро, но так, наверное, и должно быть. Наши бабули-дедули тоже не встречались по десятку лет перед свадьбой, зато жили всю жизнь счастливо. Сидела в офисе, грусть-тоска, за окном – дождь. Решила турка найти. Знаешь, у них ведь что ни женщина, то королева. Ни то, что наши, – избаловали мы их, Ирка. На английском общались. Фотки присылали друг другу. Потом встретились, отлично провели время – каждый в своем номере. Он всё оплатил, Ир: и мой билет, и номер, и отдых. Предложил руку и сердце уже через две недели после знакомства. Поехали в Стамбул, «обрадовали» его мамашу. Свадьбы, пышной, какая должна быть по турецким обычаям, не было, просто расписались. Мама его была в ужасе. Нас, русских, многие турчанки, наверное, за то и не любят, что мы отбираем у них их «земли», не объявляя «войны».

На встрече с родственниками Бурака Лариса познакомилась со Светланой – лучшей подругой матери жениха. Сватать Ларису по красивому турецкому обычаю решили у неё.

– Сыпь перца и соли побольше!

– Да не выпьет он это, ты что?

– Выпьет, как миленький, теперь он должен быть готовым выпить и яд из твоей чашки, если хочет на тебе жениться!

– Свет, ну ты даёшь!

– Не, ну а что? Ты итак ему на халяву досталась, такая красотка! У турчанок, знаешь, какие запросы? А женихи ещё и не такое пьют, так что сыпь-сыпь! Погоди, я сейчас ещё уксуса плесну.

На сватовство по обычаю турчанки делают кофе по-турецки и подают гостям. А жениху готовят отдельную чашечку. Кофе будущего супруга должен быть жутким на вкус, но несмотря на это мужчина обязан выпить всё до последней капли. Так он показывает, что готов принять невесту со всеми изъянами и капризами.

Кофе готов. Лариса понесла чашки гостям, а последняя чашечка предназначалась Бураку. Вдруг подлетела будущая свекровь Ларисы. Ловким движением выхватила чашку из рук сына.

– Он не будет это пить!

– Хатидже! Ты что? – закричала Светлана.

– Нет, ещё отравите моего сына! И вообще я не знаю, вдруг вы свиное сало добавили туда! От вас всего можно ожидать!

Будущая свекровь Ларисы демонстративно выплеснула сваренный кофе в раковину. Воцарилось молчание, и шокированные гости застыли со своим напитком в руках.

Светлана очень оскорбилась: в её доме подруга, которую она считала проверенной годами, современной и самостоятельной, вела себя неподобающе, как «джахиль». В глубине души женщина недолюбливала нрав Хатидже. В разговорах с Ларисой Светлана вскользь упоминала разные ситуации, где подруга представала в невыгодном положении. Светлана говорила об этом аккуратно, чтоб не напугать будущую иностранную жену. Она сама когда-то давно вышла замуж за пожилого, разведенного турка, жила на берегу турецком лет двенадцать и знала про местных и их традиции практически всё.

– Лариса, тебе несказанно повезло. Когда я впервые приехала сюда, у меня не было русскоговорящей подруги. А у тебя есть! Я научу, как с этими турками справляться.

– А что, с ними нужно «справляться»?

– А ты как думала? Это хитрые и лживые люди. Вот на ту же Хатидже, свекровь твою, посмотри. Ушлая баба. Она тебе должна по традиции золота кучу надарить. Знаешь, что она сказала? Что не видит в тебе будущую невестку, и не станет ничего покупать, – на последнем предложении Светлана скривила голос, копируя Хатидже, – поматросит, мол, тебя сыночек, и бросит.

– Что ты такое говоришь, Света? – ответила, шокированная услышанным, Лариса.

– Да! Но ты не сдавайся. Она жадная очень. Скажи Бураку, что тебе подарок причитается на свадьбу. Проси много, не стесняйся. Они всё должны будут тебе купить, всё, вплоть до трусов. Пусть раскошеливается! Ты в курсе, что у тебя должна быть ночь хны?

– Нет, а что это такое?

– Это традиция такая, где девушки собираются, наряжаются, готовят угощения, а будущая свекровь обязательно дарит невесте золото. Как наш девичник, только с подарками от свекрови. Дорогими подарками, ты меня поняла? Это последняя ночь перед свадьбой, когда девица прощается с родными и уходит вить новое гнездо.

– Да с кем мне прощаться-то… Распростилась давно со всеми…

– Понимаю, но свекровь обязана устроить ночь хны, чтоб заодно и познакомить с красивым турецким обычаем. А она не сделала этого: жаба задушила. Так и сказала: «придется тратить деньги на костюмы и угощения, – зачем такие расходы для девки с улицы!». Даже не думала, что она такая.

– Света, зачем ты мне это рассказываешь?

– Как зачем? Ты мне как родная, мы одной, славянской крови, должны помогать друг другу. Иначе тебя сожрут эти турки. Так что мотай на ус. И главное, не толстей! Хатидже терпеть не может полных женщин. Знаешь, сколько раз мы ходили с ней в кафе за двенадцать лет дружбы? Ведь она ни одного пирожного не съела! На меня глаза вытаращит свои чёрные, смотрит, как волк, и говорит: «Как в тебя только это лезет! Толстая ты, Светка, жрать надо меньше! Понятно, почему муж от тебя на сторону бегает!»

– Боже, Света, тебе муж изменял? Как же ты простила?

– Они все изменяют! Правда, кто-то скрывает хорошо. Простила, конечно. Я на родине макароны ела с поджаркой из лука, а тут что хочу, то и покупаю себе. Обратно в нищету – да ни за что. Осман мне муж или кто? Всё купит, что только захочу!

– А если денег не будет?

– Будет! Это его обязанность – содержать жену. Иначе нефиг вообще жениться. Тут у баб большие запросы, вот и женятся на таких, как мы, – на всё готовых, ради любви. У моего любовника жена прознала про наши отношения, а потом мне стала угрожать. Знаешь, что она сказала: «Я не отдам тебе мужа! У нас с ним общая квартира и бизнес!» вместо того, чтобы просто сказать, что любит его и будет бороться за своё счастье.

– Света, у тебя есть любовник? А если муж узнает?

– Держи язык за зубами, тогда не узнает. Тут много, чего нельзя. Турчанки, знаешь, как гуляют, у-у-у! Твоя свекровь тоже не святая. А бухает как, уму не постижимо!

– Что? Разве женщины в Турции пьют?

– Ну, что ты наивная какая? Всё тут делается так же, как и везде. Только помалкивают. У них тут всё – «Айып!»[21] , поэтому делают так, чтоб никто ни о чём не узнал. Тысяча и одна ложь – этим и живут. Наворотят дел, врут так, что сам дьявол затылок чешет, потом в пятницу в мечеть идут, грешки отмолят, и по новой творят, что хотят. И мужики, и бабы. Так что, ты особо-то не расслабляйся, и не смотри, что тут все с распростертыми объятиями и широкими улыбками. В щеки целуют, а только за дверь, – у них языки вырастают, как метёлки. Ты для них – ябанжи. На турецком будешь говорить, культуру освоишь, веру поменяешь, традиции выучишь, а всё равно чужой останешься, – все кости тебе промоют и во всем виноватой сделают. Поэтому я давно с ними целоваться перестала. А кофе по-турецки терпеть не могу. Заварят эту жижу, сидят, друг про друга чушь придумывают – это они так на гуще кофейной гадают. Бред какой-то.

После регистрации молодых Светлана и Хатидже в пух и прах разругались, и Лариса больше не виделась со своей русскоговорящей знакомой: неудобно было огорчать свекровь. К тому же Бурак и Лариса переехали в шумный и людный район Стамбула, Кадыкёй: именно там находилась фирма, в которой молодой мужчина трудился и писал свои программы. Жилье молодой пары располагалось в трех часах автобусной езды до дома Хатидже. Сын приезжал к ней в гордом одиночестве в субботу, пил чай, несколько часов беседовал с матерью и уезжал обратно к жене: невестку Хатидже-ханым так и не полюбила, считала её разлучницей и не привечала в своём доме.

Мать Бурака родилась в консервативном городе Турции, была младшей дочерью в огромной семье, где росло еще семь ртов. Училась в школе прилежно и получала хорошие оценки, увлекалась литературой и письмом, и была бы успешной студенткой какого-нибудь турецкого университета, если бы не гибель старшего брата. Он добирался до места учебы на автобусе. Случилась авария. Любимец семьи насмерть разбился, когда в очередной раз, ничего не подозревая, добирался до Альма-матер. С тех пор на будущем Хатидже висел огромный амбарный замок – «Учиться не будешь, не приведи Аллах такую же смерть, как у брата. К свадьбе готовься».

Шестнадцатилетнюю Хатидже отдали в соседнюю семью за Кадира, который был старше девушки на десять лет. Своего мужа она не знала и до свадьбы никогда не видела. Маленькая, худая, пышноволосая и радующаяся жизни, молодая жена переехала в Стамбул. Сразу же забеременела и еле выносила будущего ребенка: на еду и жилье катастрофически не хватало. Бывало, что Хатидже сидела в темноте и холоде, без электричества и воды, пока Кадир гудел по кабакам, набирая всё новые долги, спаивая дружков. Бурак родился недоношенным, и умер бы, если бы Хатидже не выходила ребенка, стараясь заботиться о нём. Периодически побиваемая мужем, она стойко принимала и удары судьбы. Когда Кадир сообщил молодой жене, что ему не мила жизнь с ней и оформил развод, Хатидже осталась с маленьким ребенком на руках в огромном беспощадном Стамбуле. Вернуться в семью турецких родителей-консерваторов считалось позором. Она работала, одновременно получая образование. Выучилась на повара, дружила с соседями на махалле, которые помогали и не отказывались приглядывать за маленьким Бураком. Она выдюжила, поставила на ноги сына и теперь ей по праву принадлежала определенная власть. Но оказалось, что кто-то моложе, успешнее и красивее имеет над ее сыном побольше власти. Хатидже была вынуждена отдать жизненный трофей «в лапы какой-то проходимки», что находится вне системы восточных ценностей, из чужой страны.

– Кто она такая, сынок, ты же совсем её не знаешь! А вдруг она обманет тебя, обворует, а потом уедет? Где мы ее найдем после этого! Голодранка какая-то: ни родни, ни друзей.

– Она моя будущая жена, мама. Пожалуйста, подготовь себя к этому, потому что, как только мы поженимся, переедем от тебя.

– Ты бросишь мать одну? Я все свои лучшие годы посвятила тебе, могла бы выйти замуж, но не сделала этого!

– Я тебя об этом не просил, – спокойно ответил Бурак.

И Хатидже-ханым смирилась, оставляя за собой право ненавидеть невестку. К тому же поводов для ненависти было немало.

Общаясь с тогда еще будущей снохой через посредника в лице Светланы, Хатидже предложила Ларисе пройти медосмотр у гинеколога.

– Зачем? – спросила ничего не понимающая девушка.

– Мать твоего будущего мужа хочет убедиться, что у тебя нет никаких проблем со здоровьем, и ты сможешь выносить и родить ей сильных внуков, – усмехнулась Светлана.

После регистрации брака спустя несколько месяцев Лариса случайно обмолвилась об этом и всё рассказала Бураку. Тот, приехав к матери, устроил скандал.

– Мама, а если бы я женился на турецкой девушке, ты бы пошла проверять её девственность? Почему тебя это так беспокоит, чёрт возьми!

– Я совсем не за этим хотела сводить её к врачу!

– А зачем тогда? Я что, похож на идиота? Я знаю тебя, знаю, на что ты способна!

– Я прокляну молоко, которым кормила тебя, если ты останешься с этой профурсеткой – Хатидже произнесла заветные слова, которые означали, что сын может забыть о матери.

Но Бурак, несмотря на это заявление, остался с Ларисой, правда украдкой смахивал скупую мужскую слезу, предательски стекающую по щеке, когда вспоминал о матери.

Жизнь Ларисы и Бурака проходила спокойно, без приключений. Днем он уходил на работу, где писал свои программы, а она оставалась хозяйничать в маленькой съёмной квартире, ждала супруга на обед, писала заметки о Турции и учила турецкий язык. Вечером, когда разноцветные огни успокаивали шумный район города, они выходили на набережную, чтоб подышать морским соленым воздухом. Иногда шли по гламурной улице Бахарие вверх от знаменитой статуи быка и покупали в малюсеньком магазинчике свежие ароматные профитроли. Это лакомство казалось Ларисе очень вкусным. Она бывала в разных городах и странах, но нигде не встречала подобный десерт. Прелестные колобки из хрустящего теста щелкают, когда их надкусываешь, и королевский заварной крем разливается своим ванильным блаженством. Только в Стамбуле, только в районе Кадыкей и только в компании со своим супругом ей посчастливилось оценить истинный вкус этих удивительных пирожных.

Первые годы супружеской жизни Ларисе приходилось нелегко. Привыкшая с ранних лет к ответственности и самостоятельности, она и теперь хотела всё знать и контролировать. Это касалось отношений с мужем, его работы, друзей, семьи, каких-то покупок. Она даже гардероб супруга планировала. Решала, в чём ему на работу идти. Она не задумывалась, что Турция – это страна мужчин, не понимала до тех пор, пока однажды Бурак не возмутился сложным характером жены.

– У меня такое чувство, что я под прессом каким-то? – Бурак не любил ходить вокруг да около.

– В смысле? – удивленно спросила Лариса.

– Кто тут мужчина? Ты или я? Я в состоянии выбрать себе одежду, в которой пойду на работу. Перестань меня контролировать. Не хочу, чтоб ты стала мне мамочкой.

Сначала Лариса обиделась, а потом опустила руки и перестала следить даже за собой, не говоря уже о муже. Она как-то призналась подругам, что иногда может сидеть перед компьютером, едва проснувшись и даже не позавтракав, не причесав волосы, не почистив зубы, не умывшись – в майке и трусах. Она позволяла себе такие выходки, когда рождалась одна из её многочисленных сумасшедших заметок, воспоминаний о том или ином событии или месте, в котором она побывала вместе с мужем.

– Нет, ну что вы смеетесь? Пушкин тоже просыпался среди ночи и что-то там себе записывал, – пыталась оправдаться Лариса, – дома я без макияжа, с пучком на голове, с босыми ногами, в домашних трениках, которые визуально увеличивают мою попу вдвое. Если б меня, например, в таком виде обнаружил какой-нибудь симпатичный загорелый спортивного телосложения брюнет, я б умерла от стыда.

– Главное, чтоб мужик твой был доволен, – заявляла Ирина, – смотри осторожнее, от турок чего угодно можно ожидать. Надоест ему твой пучок и толстая задница, тогда что делать будешь?

– Да не каркай ты, Ирка, – отрезала Катерина, – думаешь, с мужем на «Вы» нужно обращаться что ли и по дому на каблуках цокать?

– Ну, нет, наверное. Но не должен мужик всю голую коленку своей жены видеть, – оправдывалась Ирина.

– Мудрая ты, Ирка, – вздыхала Лариса, – вот только я остыла к нему, не хочу, надоело, пресно всё и скучно.

Страстные отношения Бурака и Ларисы переросли в партнерство близких друзей. Давно растеряны те минуты сладостных ожиданий, когда летишь на свидание, и как божество пахнешь гладиолусами. Многоразовое переодевание, когда выбираешь между нежным персиковым или стильным сакс, для этой пары не значило ровным счетом ничего. Лариса и не думала наматывать десятки километров по мощеной мостовой на высоченных каблуках, – это ж глупо, каблуки в пятнадцать сантиметров, когда он на голову ниже. Не хотелось ей и флиртовать с мужем. У них всё слишком быстро получилось: приехала, переспали, зарегистрировали брак. А потом супруг со вздохом произнес:

– Офф, слава Всевышнему! Отныне мне не придётся терпеть капризы женщин, устраивать сюрпризы, тратиться на безделушки и участвовать в выносе мозгов по любому поводу! Я женился.

Бурак не готовил романтических вечеров и сюрпризов для Ларисы, он даже цветов ей не дарил. Его злило, когда супруга детским порывом устраивала подобие праздника. Консервативный, угрюмый, сосредоточенный на своей работе Бурак находил подобные жесты бессмысленными.

– Положение женатого мужчины – лишь солидный статус в турецком обществе, а не сентиментальная сказка о любви, – считал он.

Всю полноту радости семейной жизни Лариса и Бурак осознали, когда у обоих началась диарея из-за испорченных мидий. В одном из ресторанчиков на набережной пара рискнула попробовать их. Румяные, обжаренные в кляре, с чесночно-майонезным соусом, – грех не попробовать. В тот злосчастный день и последующую ночь муж и жена решали судьбу белого трона: кто успеет к почетному месту первым.

В копилке их отношений хранился случай, когда Лариса самостоятельно изучала технологию восковых полосок в области глубокого бикини. В Турции принято убирать растительность в этой зоне.

– Побрей там, – заявил как-то Бурак, когда их интимные отношения только начинались.

– Но я не мусульманка, – возмутилась Лариса.

– Ну и что! Это для чистоты тела, я же тоже сбриваю, только грудь пушистая! – смеясь, рассуждал Бурак.

Ларисе ничего не оставалось делать, как подчиниться воле супруга. С бобриком на лобке пришлось навек распрощаться с помощью бритвы. А потом, изучая турецкий, Лариса узнала про загадочное название одной из процедур в салоне красоты – «ağda»[22], которая избавит от ненужной растительности. Лариса решила освоить процедуру и навеки забыть про ненавистный бритвенный станок. Супругу хвасталась, на какие подвиги идет ради него.

Боль от удаления волосков трудно с чем-то сравнить, но это полбеды. Настоящая беда караулила Ларису по окончанию всего этого действа: она не знала, как снимать остатки воска.

– Бурак! Бура-а-а-ак! – кричала Лариса из ванной.

Она сидела в душевой, на корточках, в окружении полосок с прилипшими к ним остатками чудо-процедуры, и пыталась смыть воск водой. С ней произошла настоящая истерика, потому что всё намертво слиплось. В ванную вломился Бурак, подозревая, что происходит что-то недоброе. Он увидел супругу с красными пятнами по всему телу, а вокруг неё – полоски с клочками ненужной растительности. Увидел то самое, драгоценное, покрасневшее, опухшее место, и заржал. А Лариса разревелась в голос от своего нелепого положения и стыда. Бурак-спаситель побежал в магазин за специальным маслом для снятия воска, где на него недоверчиво и неоднозначно исподлобья смотрели молоденькие турчанки-кассирши. Лариса всё это время плакала в душевой, ждала мужа с осознанием, что ничего позорнее с ней в этой жизни не случалось. В конце-концов практичный и предусмотрительный Бурак подарил Ларисе подарок – эпилятор.

Супругов сближали бытовые вопросы. Единственное место, куда Лариса отказалась пригласить мужа, – родильный зал. После родов с ней что-то случилось. Она изменилась. Оставшаяся один на один с малышом, впала в глубокую депрессию, не видела никакого просвета в жизни и себя в будущем.

За всё время проживания в восточной стране Лариса постоянно думала об «индивидуализме», скучала по нему. Она любила одиночество. После родов Лариса поняла, что в Турции между человеком и вечностью всегда есть посредник. Его можно именовать по-разному: «семья», «община», «род», «клан». По-турецки это отчасти передается словом «kаlаbаlık» – в переводе «толпа».

Когда родилась дочь Ларисы и Бурака, Мелисса, к ним в маленькую квартиру приехали родственники. Наведался даже отец Бурака. Все эти незнакомые Ларисе люди о чем-то непрестанно говорили, жали друг другу руки, обнимались, хохотали, шептались, перемигивались, иногда плакали, яростно жестикулировали, да еще и попутно переговариваривались по телефону с какими-то другими родственниками, то и дело восклицая: «Чок селям сойле»[23]. Они покачивали головами, словно погружаясь в состояние коллективного аффекта.

Непривычная жизнь «общиной» начисто лишила русского человека возможности сладостного уединения. Если не вписываешься во всю картину семейного «калабалыка», то толпа турецких гостей – это последнее, с чем хотелось бы иметь дело. Лариса в какой-то момент поймала себя на том, что наблюдает, как в комнате помимо нее находятся еще пять-шесть человек взрослых и плачущий грудной ребенок. Маленькая квартира, казалось, разъезжается от гостей по швам. Мужчины то и дело выходили курить на балкон, женщины, пришедшие с грудными детьми, меняли их подгузники прямо в гостиной, потому что туалет, совмещенный с ванной, был постоянно кем-то занят. Жуткий смрад от вспотевшего под синтетическим волокном тела, чьей-то отрыжки, несвежих носков, дешевого парфюма и содержимого детских подгузников кого угодно довел бы до ручки. Фоном к этому букету подключился запах еды, точнее пяти видов закусок, которые Лариса сама приготовила в качестве угощения.

Есть в Турции традиция – угощать гостей: поднести чай в маленьком стаканчике, подать закуску, поухаживать за гостем, справиться о здоровьи троюродной тётушки и учёбе пятиюродного племянника. Не забыть спросить про семью, посочувствовать или порадоваться, сделать это искренне. Чайный стаканчик, быстро опустошенный, нужно наполнить чаем снова, таким образом показав покорность и абсолютное уважение гостю.

Хорошая традиция, если кто-то помогает. А если нет?

Хатидже, мать Бурака, не помогала ничем, даже советов по уходу за ребенком роженице не давала. Не приехала она и на смотрины малышки. Ни с сыном, ни с невесткой эта гордая женщина не общалась.

Лариса металась из кухни в гостиную, разливала чай, снова заваривала его, снова разливала по чашкам. Угощение валилось с подноса, потому что мысли несчастной витали вокруг ребенка. Маленькой дочери ещё и тридцати дней не исполнилось, когда эта толпа передавала её из рук в руки. Немытые с улицы руки. Шрам от кесарева, которое делают практически всем роженицам Турции за небольшим исключением, ныл. Тянуло живот.

У Ларисы, наконец, сдали нервы.

– Пошли все вон отсюда! – прокричала она на турецком.

Никто не услышал, кроме взволнованного Бурака, который забрал у кого-то из рук маленькую дочь, отдал её Ларисе, как трофей, и аккуратно проводил в комнату.

Толпа – самое дивное и, пожалуй, самое непереносимое из того, что встретилось Ларисе в Турции. Однажды ей посчастливилось наблюдать танец дервишей. Именно тогда она многое осознала.

Лариса не знала, что её ждут долгие минуты отчаянного одиночества, где не будет ни толпы, ни даже любимого супруга. Бурак же не знал всех подводных камней своей деятельности. Шеф на его прошлой работе как-то дал исполнителям задание создать порнографический сайт. Подобные дела в Турции запрещены законом. Кто-то из сотрудников уволился и пожаловался на фирму. В офис нагрянула проверка, на работодателя и исполнителей завели дело. Суд длился шесть лет. Бурак трижды сменил работу, остепенился и привык к новому офису, жизнь приобрела смысл и заиграла новыми красками. Он женился на Ларисе, и ни о чем ее не предупредил, полагая, что всё утрясётся. Но как гром среди ясного неба пришло решение суда: арестуют всех, кто был замешан в запрещенном задании, нарушающем турецкое законодательство. Бывший шеф сразу же «сбежал» в Америку, а Бураку и его напарнику грозило тюремное заключение строгого режима сроком три года и большой штраф. Сын сообщил печальную новость матери, и та простила его.

Глава 5

– Ирка, ты не представляешь, что произошло! – прокричала в трубку Катерина, которая обещала позвонить подруге, как только всё узнает.

– Не томи уже, что там?

– Бурака Ларискиного в тюрьму забрали! Их соседка сказала.

– Ты верь больше!

– Не, ну а смысл врать?

– Лариса рассказала бы. Хотя… Может, они сами не знали… Где ее черт-то носит? Ты смогла дозвониться?

– Нет, не берет трубку.

– Телефон не взяла с собой… Походу, торопилась.

– Слушай, может, тогда ты со мной на базар?

– Да дался мне базар этот. Джан придёт, принесёт, всё, что нужно.

– Ой, да ну тебя. Давай, до встречи.

Ирина, не ответив, отключила телефон и задумалась. «Бедная Лариса! Как она жить-то теперь будет, на что? Высокого ж полета птица. С помойки жрать, как я, не привыкла».

Ирина росла, как сорняки у забора, как одуванчики – свободные цветы, что крепко держатся корнями за грунт, как бы их не вырывали.

Её семья – отец-тракторист Иван из Омской области, и мать-доярка Нюра, брат-аутист Васятка и сопливая сестрёнка Шурка. Ирина была старшим ребёнком в семье. Батя любил приложиться к рюмке, приходил с работы глубоко за полночь. Будил и колотил супругу. Бывало без причины, бывало, что вернувшись уставшей с работы, она не успевала помыть посуду, собрать детские вещи, приготовить закуски и ложилась спать. Иногда он бил мать на глазах у детей, а потом насиловал её в спальне, вход в которую был занавешен полинявшей шторкой.

Ирина рано узнала вкус спиртного. Первый парень на селе, Женька, предложил ей однажды на спор выпить стакан настоящей водки. В ту ночь она украдкой от матери и отца, прикинувшись спящей и положив трехлитровые банки на подушку, прикрыла их одеялом и убежала из дома. Женька повез её на своем мотоцикле на Лысую Гору. Оттуда было хорошо видно ночные огоньки всего села. Любая девчонка мечтала отправиться с Женькой в такое романтическое путешествие, но повезло Ирине.

– Это тебе не какая-то там самогонка, – говорил семнадцатилетний Женька, – это водяра настоящая! Пей, если хочешь обратно до дома доехать на мотоцикле. Хотя, если не хочешь водку, ты можешь мне отсосать, конечно. Не выпьешь и не отсосешь – пойдешь домой пешком.

Под ржание деревенских пацанов, которые тоже находились в тот момент на Лысой Горе, и самого Женьки, Ирина выпила всю водку из стакана, но гордо пошла домой пешком: сама не захотела садиться на мотоцикл. Кое-как она пришла домой почти под утро, страдая от похмелья и головной боли. Умылась и легла в постель вместе с положенными туда ранее, забытыми банками. Утром получила нагоняй от матери за тару, которую та не нашла, чтоб взять с собой на дойку, а вечером её ждали побои от отца: кто-то донес ему, что его дочь видели пьяной и возвращающейся под утро с Лысой горы.

– Шалавой местной стала, да? – орал отец, хватая Ирину за волосы. – Сиськи выросли, – всё можно стало? Ну, иди тогда, хер ищи и деньги в дом неси, проститутка, что с тебя взять, кроме твоей манды! Вся в мать! Шаболда.

Иван ударил Ирину головой об стену так, что с потолка посыпалась штукатурка. Шурка заревела во весь голос от испуга. Мать схватила детей и выбежала во двор, пока отец избивал старшую.

Своё двадцатилетие девушка отмечала в компании сельских девчонок и парней в местном клубе и пила водку, закусывая малосольными огурцами, которые кто-то притащил из дома. За стенами полупустого танцпола находилась комната, закрытая на амбарный замок. Туда и прокрались Ирина с Женькой, которых после случая на Лысой Горе влекло друг к другу.

– У меня ключи есть, вот, – шептал возмужавший парень.

– Да ладно гнать-то? Ты где их взял?

– Какая разница?

– Одна того, другая дразнится!

– Щас я тебе …, хабалка.

– Ой, чья бы корова мычала.

– Пошли уже. Ссышь, когда боишься?

– Нет, не боюсь. Что я, письку мужика не видела, что ли? У бати каждый день из семейников яйца с колбасой вываливаются…

– У бати твоего, может, и писька, или колбаса, а у меня хер! Вот, потрогай, как Сивка-Бурка встал!

Женька затащил Ирину в пустую тёмную комнату, быстро нацеловывая в шею и сдавливая грудь, стянул с неё всю одежду. Повернул лицом к стене, приспустил брюки и грубо овладел девушкой. Минуты три продолжались резкие, лишенные нежности и ласки движения. После чего он, натянув штаны, ни слова не сказав, выскочил из комнаты. Ирина, оставшись в недоумении и одиночестве, принялась было одеваться, как вдруг другой парень из общей компании, в которой все ещё несколько минут назад пили водку, вошёл в комнату и застал девушку врасплох. Не дожидаясь её реакции и ответа, он зажал ей рот ладонью, приспустил брюки и изнасиловал Ирину, после чего так же быстро, как Женька, покинул опустевшую комнату. Следом за ним в темноту и ужас всего происходящего вошёл третий, четвертый, седьмой, десятый… Ирина не помнила сколько их было.

Спустя несколько недель девушка обнаружила, что беременна. Украдкой от матери и отца она собрала документы, кое-какие вещи, попрощалась с младшими, расцеловала их и уехала в город. Устроившись на рынок продавщицей в палатку к азербайджанцу, она пожаловалась ему на свою ужасную ситуацию. Мурат, так звали работодателя, пожалел девушку, дал ей в долг денег на жилье и на аборт.

– Рассчитаемся потом, красавица, – блестел золотым зубом мужчина.

Но у «красавицы» были свои планы. Она решила не доверять никому и использовать людей для достижения своих целей. Возвращать долг Ирина не собиралась.

Она сделала аборт. После того, как пришла в себя от наркоза, познакомилась с соседкой по палате, которая вернулась с заработков из Турции.

– Пока молодая, ты можешь кучу бабла заработать, дорогуша. Думаешь, тебя здесь ждет хорошая жизнь? Нет. А туда приедешь, хоть шанс выбиться в люди появится, может, мужика оттяпаешь богатого. Я на консумации зарабатываю. К нам всякие захаживают.

– А сюда тогда каким ветром занесло?

– Вот, приехала, накупила себе всего, пока отдыхаю, поправляю здоровье, так сказать. Ты не смотри, что аборт делала. Осечки у всех бывают, – новая знакомая потерла кончик носа.

– Да. Чего только в жизни не бывает, – вздохнула Ирина, – а что такое «консумация»?

– Ой, ну работа такая. Представь: вечер, на душе тоска, все дела и партнерские встречи закончились. Хочется забыть про работу, уйти от трудностей, побыть там, где тепло, где есть сочувствие, переживание. Да просто высказать всё то, чего никогда не расскажешь другу. У мужиков же как: жаловаться на жизнь – это быть слабаком. А к нам в бар заходишь, так там словно все и ждали. Тут же получаешь и сто пятьдесят грамм, и лимончик, и собеседника, который вдобавок к отзывчивости ещё и лицом, и телом пригож. Собеседник терпеливо выслушивает твои откровения, между рюмками вставляет нужные фразы, время от времени заказывает, правда за счёт гостя, ещё по сто пятьдесят и помогает почувствовать родственность, которой так не хватало. За это надо платить.

– Да уж, – Ирина раскрыла рот от удивления.

– Мужиков серьёзно нельзя воспринимать. Поддакивай и ладно. Они считают себя судьями, а некоторые даже богами. К нам придут, так все они – клоуны с дохлыми хомяками между ног. Я иногда такой бред слушаю, свихнуться можно. Сама минуты считаю и выпивку, а потом бабки, которые смогла себе в карман положить, пока с ним за столиком разведенный водичкой виски попивала. Моя порция в два раза дороже, чем его, а он платит, не стесняется. Они ж злые все, как собаки. Их бабы дома измотали: в тупой башке одни рецепты да чистящие средства, которым они квартиры намывают. О чём с такой говорить? Вот и тащится мужик туда, где мы такие красотки, что ему и не снилось. Сидит, на жизнь свою дурацкую жалуется, деньги пропивает, пока дети и жена его дома ждут. А мы потом – на маникюрчик, в салон красоты, на массаж, за покупками. Или в чулок себе. Кто-то своих родителей из нищеты вытащил за счет этих лохов, кто-то братьев и сестер на ноги поставил. Главное знать и помнить: ни один не заслуживает тебя настоящую.

– Знаешь, у меня батя такой. Я ему верила, а потом узнала, что он трахает мою мать. Как верить постороннему мужчине, когда родной такие страсти вытворяет – Ирина заржала во весь голос.

– Чудная ты, дурында.

– Этот скот приходил за полночь, мать бил, нас будил.

– Нас? У тебя братья-сёстры есть?

– Ага.

– А я одна у своей мымры. Даже не знаю, кто мой отец.

– Может, оно и к лучшему…

– Точно!

– А в чем заключается работа? – Ирина вернулась к интересующей её теме. – Что ты делаешь?

– Ну, просто сижу рядом с мужиком, которому нравлюсь, а он угощает спиртными напитками. Мне платят процент с выпитого.

– И всё? А секса они, мужики эти, не требуют?

– Иногда, бывает. Никто не застрахован. Девчонок выслеживают, потом начинают приставать, требовать, умолять, угрожать. Но спать с кем-то ты не обязана, если не хочешь. Хозяин заведения и помощники за этим следят. Это не публичный дом, это павьён – что-то вроде закрытого ночного клуба для турок в возрасте, с музыкой, женщинами, танцами, бухлом.

У Ирины загорелись глаза. Она увидела в этой работе лёгкие деньги, развлечение и авантюру, к тому же путешествие заграницу само по себе казалось чем-то нереальным: нельзя упускать такой шанс. Ей нравилась новая знакомая, которая так красиво рассказывала о жизни в Стамбуле, красоте турецких берегов и глупых турках-мужчинах.

– Люсь, возьми меня с собой!

– Да поехали, что тебе тут ловить? У тебя паспорт есть?

– Не-а, надо всё-таки сделать…

– Ну, время еще есть, успеем.

Люся пригласила Ирину пожить у неё до отъезда, заодно составить компанию на шопинге: нужен новый парик и пара высокой обуви – сапоги на тонких шпильках. Мать Люси уехала с возлюбленным на турбазу, поэтому квартира была в полном распоряжении девушек. Ирина впервые в жизни приняла пенную ванную и попробовала шампанское.

– Не ссы лягуха, болото будет нашим, – попивая игристый напиток и закусывая шоколадной конфетой «Ассорти» приговаривала, улыбаясь, Люся.

Но она не предупредила, что по приезду Ирину ожидает полное разочарование. В павьёне, где они оказались практически сразу же после появления в Стамбуле, никто не говорил по-русски. Ирина не имела образования, не знала английского и турецкого языков. Как общаться с посетителями? Как зарабатывать на хлеб? Люся об этом о не рассказала. Знакомая сразу же исчезла из вида, бросив Ирину на произвол судьбы: нашла работу в другом баре.

– Таха, что за глухонемую ты мне подсунул? Она же не понимает ни черта, и не разговаривает со мной, – кричал рассердившийся гость павьёна, изрядно напившись и не получив порции понимания у своей собеседницы, – да и вид у неё какой-то, извини, непотребный. На мою жену чем-то похожа.

– Разберемся, аби[24], не сердись, – опускал глаза хозяин павьёна.

Однажды дождливым вечером заглянул пожилой посетитель. Это был старый, прыщавый, толстый, гнилозубый и низкорослый турок. Он попросил показать присутствующих девушек. Привели Ирину и еще пару незнакомок.

– Этих двух оставь, а эта толстожопая кривоножка пусть полы моет. Где ты берешь таких уродин, Таха? – грубо заржав, прокричал гнилозубый хозяину павьёна.

Ирина не была красавицей, но и «уродиной» не считалась. Черные волосы едва доставали до плеч, смуглая кожа досталась Ирине от отца, телосложение – от матери. Крупные плечи и руки, грудь пятого размера, широкие бедра вкупе со смуглой кожей делали её неуклюжей, громоздкой, нерасторопной. Мужчины из павьёна ею не интересовались, что очень расстраивало хозяина.

Однажды днем, когда не было посетителей, в павьен заглянул турок средних лет по имени Джан. Если перевести с турецкого на русский, то это имя означает – «Душа». Невысокого роста, с черными, как сажа, волосами, с оскалом вместо улыбки. У него отсутствовали некоторые зубы, на щеке выделялся крупный шрам. Он увидел Ирину, щедро натирающую чистящим средством кафельные полы. Хозяин подумывал о том, чтоб устроить её в соседний бордель, и пока вопрос не решился, приобщил сотрудницу к уборке. Полы она мыла хорошо.

– Что ты тут делаешь? – заговорил Джан с Ириной по-русски.

Услышав русскую речь от турка, девушка не знала, радоваться ей или бежать. Она заплакала от неожиданности.

– Пойдем со мной. Пойдем отсюда, – Джан заглянул своими чёрными и опасными, как у хищника, глазами Ирине прямо в душу, а потом взял её за руку и увел прочь из этого жуткого места.

***

Ирине было двадцать два, а Джану тридцать шесть в момент их встречи. Сначала они просто проживали вместе, как считала Ирина. Но подобное проживание нельзя считать совместным. Джан снял квартиру девушке в одной из стареньких малоэтажек Кадыкея, иногда вечером прибегал к ней, чтобы оставить денег на еду и заняться сексом. Он не интересовался внутренним миром девушки, ему нужна была жизнь без обязательств, полная приключений: он просто «снял» Ирину для одного себя, пока другие не успели попользоваться. «Выкупил» у хозяина павьёна. Правда, сама Ирина об этом ничего не знала, да и откуда ей было знать: она не понимала ни слова по-турецки. Зато Джан знал русский язык. Его мать родилась в советское время в одной из республик, где русский был обязательным предметом в школе. Она работала в таком же павьёне до встречи с отцом Джана, а после рождения сына дала ему всё, что могла, в том числе и русский. И теперь Джан чувствовал себя, как его отец, – благодетелем, спасителем, святым – спас девушку от неминуемой гибели. Мать он ненавидел. Когда Ирина начинала говорить о романтике, звать куда-нибудь Джана, он вспоминал свою мать, морщился, отмахивался, как от назойливой мухи и старался поскорее уйти, чтобы на следующий вечер, прийти в ожидающее его перемирие и бурный секс. Ирина впервые почувствовала радость от интимной близости с мужчиной: Джан умел доставлять женщине удовольствие. Но он бил Ирину, как это делал её отец.

Джан успел побывать в браке. От предыдущей красавицы жены-турчанки родились двое детей. Скандальный развод с разделом имущества и выяснением отношений закончился плохо для Джана: его и близких караулили за углом и избивали дубинками родные бывшей супруги. Развод случился из-за того, что Джан любил проводить время вне дома. Ему было интереснее в обществе проституток и дружков из павьёна, чем с нежной, хрупкой женой. Мерве, бывшая супруга Джана, постоянно жаловалась матери на поведение мужа, за которого ее выдали по договорённости. В Турции такой брак называют «гёрюджю усулю»: Мерве увидела своего будущего мужа только на смотринах. Она засиделась в девках, и готова была выйти хоть за чёрта, лишь бы не считаться старой девой. После того, как стала упрекать мужа в редких появлениях дома, побитая им, рыдала. Мать женщины просила уйти от тирана, но отец высказывал недовольство: дочь – отрезанный ломоть, отдали замуж и забыли. Шли годы, ситуация не менялась, Мерве таяла, как свеча в церкви, заболела, и, оставшись без внимания супруга на больничной койке, добилась того, что отец сам приехал и забрал её обратно от Джана вместе с двумя внучками. Суд отдал опеку над девочками матери, поскольку их отец официального не работал и содержать детей не мог.

Джан не хотел новых проблем. Ирину он считал лишь забавной иностранной игрушкой. Вот только без разрешения на проживание «игрушку» могли отобрать и отправить восвояси. Понимая это, турок-полукровка заставил одного из своих знакомых заключить фиктивный брак с Ириной.

Девушка знала о своём незавидном положении и быстро осваивала язык. Параллельно она училась на парикмахера и, закончив курсы, размахивая своим пропуском в светлую жизнь – дипломом, устроилась в салон красоты и тихонько копила деньги.

Вспоминая прошлое, Ирина допивала кофе. Развалившись в красном кресле из кожзаменителя и поджидая клиентку, она услышала новость о Ларисе и искренне ей сопереживала.

Глава 6

Лариса вернулась в опустевшую квартиру. Сняла с дочери сапожки и тонкую весеннюю курточку, повесила на вешалку. Ощущение ватных ног заставило женщину усесться прямо в коридоре на кафельный пол, покрытый тонким цветным ковриком. Трехлетняя малышка подошла к ней и погладила по голове. Лариса не ожидала этого, посмотрела в глаза ребенку и еле сдержалась, чтобы не разрыдаться. Она крепко обняла дочь, зарывшись лицом в мягкую одежонку ребенка, пропитанную ароматом ополаскивателя для белья. Через некоторое время Лариса сняла с себя ботинки и плащ, отправилась на кухню и наигранно веселым голосом окликнула дочь.

– Давай приготовим что-нибудь вкусное, хочешь?

– Да!

– Печенье?

– Да.

– Хочешь мне помогать? Я сделаю тесто, а ты будешь вырезать фигурки, да?

– Да! Бабочки!

– И бабочки, и грибочки, а ещё у нас тут есть медвежата и домики. Вот.

Лариса достала формочки для печенья, положила в ладошки ребенка, и была готова замесить тесто, как вдруг в дверь позвонили.

– Кто там? – по-турецки спросила, не открывая двери, Лариса.

– Сосед. Тут пакет пришёл, Фатима принимала. Заберешь?

– Оставьте возле двери на коврике, я потом заберу. Спасибо.

– Ладно, – произнес вслух хмурый крупного телосложения турок, а про себя подумал: «вот ведь баба какая, намуслу[25], мужику чужому дверь не открывает. Не все они, значит, Наташки[26]»

Лариса, прислушалась к удаляющимся шагам соседа, дождалась, пока он войдет в свою квартиру, резким движением открыла дверь и схватила коробочку, которую мужчина оставил у порога. Пришла посылка из Коньи: родственники мужа прислали ребенку подарок.

– Смотри, какие красивые сапожки, заинька! Это папина кузина прислала…

Лариса надела на ножки дочери новую обувь, чтобы порадовать ребенка обновкой и проверить, по размеру ли она, а по щеке предательски покатилась слеза. Женщина убежала рыдать в ванную, оставив ребенка у телевизора смотреть мультфильмы. После того, как пришла в себя, она проверила телефон и увидела несколько пропущенных звонков от подруг и ни одного от Бурака.

– Он ведь обещал позвонить напоследок…Забыл…

***

Бурак в последние месяцы очень холодно относился к Ларисе. Не скрывая пренебрежения, он несколько раз избегал свою жену, которая, ласкаясь, пыталась примоститься к нему на диване в гостиной, чтобы вместе посмотреть телевизор.

– Больше нет мест у нас что ли? Переляг на другой диван, мне не удобно.

– А я с тобой хотела полежать.

– Я же сказал, мне не удобно!

– Что не удобно? Убери телефон из рук и обними меня, и всё будет удобно! С кем ты целый вечер переписываешься?

– Какое тебе дело? С друзьями!

– С какими друзьями? Что значит, «какое тебе дело»?

– То и значит. Это тебя не касается!

Скандалы и ругань зачастили в семье. А ведь ещё совсем недавно союз казался прочным вапуром[27], качающимся на волнах Босфора. Бурак возвращался с работы поздно. Он часто отказывался от ужина, приготовленного супругой, которая уставала за день не меньше мужа. Иногда она только и ждала, чтобы провести несколько спокойных минут хотя бы за столом. Был случай, когда уставший Бурак, простоявший три часа в длинной пробке, вернулся с работы и сорвался на ребенке. Он закричал на малышку так, что девятимесячная девочка расплакалась от испуга.

– Ты в своем уме? Что ты делаешь? – Лариса схватила дочь и выбежала с ней в ночь на улицу. Она убаюкала ребенка, вернулась домой и, аккуратно уложив в кроватку, ушла спать, ни слова не сказав мужу.

Однажды ссора произошла совсем неожиданно. Бураку пришёл штраф за превышение скорости, и Лариса отправила сообщение мужу, напечатав номер счета об оплате. Указав серию, женщина случайно ошиблась: вместо турецкой «С» набрала в телефоне «G». Бурак тут же оплатил квитанцию, а дома, увидев ошибку, стал отчитывать, а потом обзывать и унижать Ларису.

– Тупая овца! Ты не видишь, что здесь написано?

– Перестань так со мной разговаривать! Вижу. Что?

– Протри свои заспанные глаза! Что ты видишь? Ты не понимаешь, что я деньги в пустоту сегодня отправил из-за твоей тупости?

Лариса растерянно хлопала длинными от природы ресницами, пытаясь понять, что произошло, пока не почувствовала, как тапочек мужа летит в её лицо.

– Свинья! Ты совсем не знаешь, как обращаться с деньгами. Давай сюда карточку! Быстро! Я сам буду делать покупки.

Взбесившийся Бурак вырвал из рук Ларисы банковскую карту, злобно что-то пробубнил себе под нос и отправился спать. Следующим утром он проснулся раньше обычного, оделся и ушел, хлопнув дверью и ничего не сказав своей жене, которая ждала его с завтраком.

В тот же день Лариса пригласила к себе на чай Ирину, чтоб поделиться с подругой переживаниями и выплакаться в жилетку.

– Мать, как ты? У тебя всё нормально? – спросила Ирина, обнимая Ларису взглядом.

– Не знаю, Ир. Такое странное состояние: всё есть, но почему-то волком выть хочется…

– Может, привыкла жить в проблемах, заботах, делах, а тут все так хорошо и спокойно. Главное, не напридумывать лишнего, – успокаивала Ирина.

– А всё ли хорошо? Почему-то я стала часто в последнее время думать, что муж меня больше не любит.

– Ну, здрасте, приехали. Что же ты так?.. Может, это просто послеродовая депрессия? Мне вот тоже иногда хочется такой же заботы и ласки, которую мужчины дарят своим женам. Твой, вон, тебе даже посудомойку купил. А я на чемоданах сижу и живу в развалюхе. Про ребенка и свадьбу даже разговоров нет.

– Бурак сказал сегодня, что устал от нас, и что ему надоело быть всё время дома. У него два выходных. Я жду, что он проведет их с нами, а он куда-то постоянно уходит. Скажет, что к другу на полчаса, а сам пропадет на весь день. Вот дался ему друг этот? Ир, ты меня знаешь: я не дергаю по мелочам, потому что понимаю, что человек устает, и ему покой нужен. Но в последнее время вижу – что-то идет не так. Раньше никогда не лгал мне, а сейчас знаю, что лжет и не краснеет. У меня доказательства есть. Я ему звонила как-то вечером, когда он с работы возвращался. Занято было. Потом еще раз позвонила, ответил. Спросила, с кем говорил, сказал, что с другом, Мустафой. Потом домой пришёл и сразу в душ залез, а телефон свой на тумбочке в спальне оставил. Ну и я, представляешь, полезла туда, – Лариса опустила глаза, – как черт за руку дёрнул. Сверяю свой исходящий с его разговором с другом. Время не совпадает, Ир! Он с Мустафой говорил уже после того, как я ему звонила. А до моего звонка все разговоры почищены. Стала его спрашивать, когда из душа вышел, он ржать стал и говорить какую-то ерунду, что якобы хочет в наши отношения разнообразие внести.

– Тоже мне, Казанова хренов! А чего в душ-то рванул? Гюсюль абдести[28] что ли делать? – Ирина очень любила Ларису и относилась к ней, как к сестре, тщательно подбирала слова, чтоб не ранить, но на этот раз она не сдержалась.

– На днях подошла к нему, пока он за компьютером сидел, открывал какую-то почту. Это был новый ящик, неизвестный мне. Он его сразу же закрыл, аж вспотел от испуга…Когда стала спрашивать, что это, начал орать. Ему, видишь ли, надоел мой контроль постоянный. Попросила показать, что он прячет. Не показал, а я не стала настаивать. Ира, я боюсь выяснять, потому что потом, если что-то найду, не смогу быть с ним, и нам придется развестись. А это значит, что ребенка он попытается отобрать. Ты же знаешь, тут смотрят на финансовую независимость. Кто сможет ребенка содержать, с тем и оставят. В нашем случае дочь останется с отцом, потому что у меня нет ни родни, кто б смог присмотреть за девочкой, ни работы… Стирка, уборка, глажка, готовка и уход за дочерью – моё всё на данный момент. А если захочу забрать ребенка в Россию, турецкие власти не отдадут её просто так. У дочки два гражданства.

– Ну, погоди горячку-то пороть. От измен никто ещё не помер. Не мыло – не смылится хер его собачий.

– Я не помню, когда он мне цветы дарил, Ира. Я устала от его ко мне равнодушия и быта. Бурак тоже устает. Работает. На ребенка срывается иногда, не выносит, когда она капризничает. А дочь вообще тихая по сравнению с другими детьми, только из-за зубов может поплакать. Иногда выезжаем на пикники, он делает покупки в дом, всё внешне хорошо, придраться не к чему. Но иногда общение сводится к тому, что подаю завтрак, обед, ужин, чай, смотрим вместе телевизор или фильм, на середине которого он засыпает или уходит играть весь выходной день в компьютерные игры. Короче, теперь я чувствую, что у него есть кто-то. Ему не говорю, но такой осадок горький. Зачем жить вот так?

– Зачем тогда, ирод, семью заводил? Взялся за гуж, не говори, что не дюж!

– Ир, а зачем вообще семью заводят? Влюбился-женился. Никто не предупреждает, что конфетно-букетный период заканчивается и начинается бытовуха.

– Слушай, а может, это из-за матери его? Ты говорила, что она отреклась от сына, когда он сказал, что женится.

– Нет, не думаю. Если б это происходило из-за неё, то случилось бы намного раньше.

– Ну, может, проблемы какие-то появились? А тебя расстраивать не хочет?

– Ой, Ир, ну о чём ты говоришь… Я – первый человек, кто узнает про проблемы. О моих нервах он думает в последнюю очередь. Я же психолог. Мне не требуется помощь, – произнося последнюю фразу, Лариса нарисовала пальцами в воздухе подобие кавычек. – Если бы не дочь, развелась бы.

– Вот оно, самое страшное, что гнетет душу! Когда есть ребенок, думаешь уже не только о себе.

– Знаешь, мы семьей на этих выходных вышли погулять в детский парк. Дочь впервые в жизни каталась на карусели. Я, конечно, придерживала её: одной ей ещё рано. Карусель – три лошадки на круглой платформе. Раскручиваешь за поручни, ребенка –на лошадку. Я даже песенки ей пела. Ты бы видела, как дочка радовалась! Такая счастливая была! Потом на качель её посадила, тихонько раскачивала, ребенок вообще обалдел от кайфа: глаза закрыла, смеётся! Правда, когда стала снимать с карусели и уносить с площадки, она закапризничала: не наигралась. А Бурак на меня накричал, при всех, кто был там. Я, видишь ли, не могу Мелиссу успокоить – плохая мать, по его словам. На меня присутствующие женщины, как на дуру смотрели. Чуть не разрыдалась прямо там.

– Ты не думай сразу о плохом-то. Разговаривать на эту тему не пробовали?

– Больше всего Бурак не любит таких «разговоров». Поэтому нет, не разговаривали. Да и о чём говорить? Я знаю, что он скажет: «ты все придумала», «что ты опять начинаешь», «перестань дырявить мне мозг».

– Джан тоже ходит с друзьями отдыхать, приходит ближе к полуночи. Но он и вправду с друзьями, подтверждения есть, фотографии на фэйсбуке. Бывает, и до утра «отдыхает». А я, уставшая от ожидания, от полного одиночества придумываю всякое себе… В итоге ссоры, скандалы, побои.

– Он бьет тебя? – Лариса открыла рот от удивления.

– «Учит жить», как он это называет. Я тоже его бью. Недавно в его коллективе появились две барышни, которых, как я узнала позже, он периодически подвозил с работы до дома. Ох, и устроила ж я ему тогда! А как он мне мозг промыл! А потом начал нести какой-то бред про мой внешний вид. «На, – говорит, – денег, сделай липосакцию, губы, что хочешь». Откупился.

– А ты что же?Терпишь всё это?

– Ну а что я? Деньги коплю. Взяла, конечно. Мне всё равно, они все для меня на одно рыло. А кушать и красиво отдыхать хочется всегда. Я думала, что Джан налево начал ходить, но потом поняла, что он нафиг никому не нужен. Был недавно у нас с ним скандал, думала все, разбежимся, но нет. Извинился сам, хотя это редко бывает. Сейчас у всех крышу рвёт, – то магнитные бури, то экономический кризис, то террористы, то упавший самолет. Подожди, всё будет хорошо. Может ввязался куда твой мужик и ищет выход? Даже если и прошла влюблённость – за нею через раздражение придёт привязанность, как вы, психологи, говорите. Сразу ведь ничего не бывает…

Ирина помогала советами и просто своим присутствием. Но её голос словно выбивался из песни замужних подруг с детьми. По-женски Ирина их, конечно, понимала. Но она никого не любила, не состояла в официальном браке, ее отношения с Джаном не попадали в разряд обычных, и детей у неё не было.

Другое дело Катерина. Она прошла огонь и воду в борьбе за счастье со своим Мехметом: и свекровь приструнила, и золовку на место поставила, и мужа из грозного льва в ласкового котенка превратила.

– Знаешь, все мы это проходим за редким исключением, – сказала Катерина, когда Лариса стала жаловаться ей на судьбу и просить совета, – мой Мехмет тоже стал как-то у друзей ночевать. Айлинка наша тогда была совсем крошкой, месяцев десять. Я ему тогда сказала, что уйду и проживу без него. Испугался и больше чудес не творил. Главное всем своим видом дай понять, что ты гордая и сильная, даже несмотря на то, что страшно. Не показывай слабость и не плачь при нём, – это усугубит. Будь веселой, красивой, желанной чего бы тебе это не стоило. Ребёнок скоро повзрослеет, пойдет ножками, и станет легче. У дочки прорежутся зубки, закончатся бессонные ночи, и жизнь наладится. Первый год самый трудный, его просто надо пережить. Это только в кино так бывает: ребёнок родился, и все счастливы. На самом деле это тяжело. Депрессия, осознание того, что ты временно выброшена из жизни и привязана к этому маленькому существу, – Катерина вздохнула. – Себе не принадлежишь вообще. Я три года сидела дома, пока гражданство не получила. Мехмет не разрешал на работу выходить. А свекровь вообще считала, пока ребёнку восемнадцать лет не исполнится, нечего и думать о работе. Но я отстояла право на труд! Только, когда стала работать, почувствовала себя человеком. Он совсем по-другому стал ко мне относиться. Зауважал, советоваться начал. А до этого я была для него просто глупой домохозяйкой. Кстати, я ей тогда и была. С самого утра отправляла его на работу и включала телик, как фон. Смотрела сериалы на всех каналах. Отупела в прямом смысле слова. Айлинкой, конечно, занималась, не отрываясь от телевизора. Но ничего не успевала. А вот когда работать пошла, всё вдруг стала успевать. Странно, да? Вкус к жизни появился. Не унывай, у тебя всё хорошо будет. Только немного подожди и потерпи. Ни в коем случае не скандаль и не плачь. Этого они вообще не любят.

Катерина работала в туристическом агентстве, параллельно занимаясь переводами: и считалась незаменимой сотрудницей: умела общаться с клиентами и завлечь их, как никто другой. Шеф души в ней не чаял и втайне от всех, даже себя самого, мечтал, что когда-нибудь Катерина бросит своего Мехмета.

Лариса, несмотря на советы подруг, грустила. Она понимала, что с Бураком что-то происходит, и хотела наладить отношения во что бы то ни стало.

Бурак не прикасался к жене с того момента, когда узнал о ее беременности. Все девять месяцев Лариса мучала мужа тщетными приставаниями, а в ответ слышала одно оправдание: «я не могу, когда там живой человек». Но прошло много времени, и вот, наконец, проснулось либидо у обоих.

– Подожди меня недолго, я дочку уложу и приду, – прошептала Лариса Бураку на ухо, и удалилась в детскую.

Вернувшись к мужу она застала его со спущенным трико перед экраном компьютера. Не дождавшись Ларисы, Бурак приступил к делу, вооружившись массажным маслом и туалетной бумагой, которой планировал замести следы «преступления». Супругу он и видеть рядом не желал. Бурак пылал страстью к замужней сотруднице, что была старше лет на семь, и весила намного меньше располневшей после родов Ларисы. Он с детства не любил полных женщин: мать внушила, что люди с лишним весом имеют слабую силу воли и не вызывают ничего, кроме сочувствия.

– Бурак? – Лариса сверкнула глазами, открыв дверь в комнату, и застыла в полном недоумении. – Я же просила подождать меня…

Руки затряслись мелкой дрожью, Лариса прикрыла дверь в компьютерную комнату и быстро зашла в гостиную. Присев на диван, она уставилась в одну точку.

«Вот и всё. Меня больше не любят, не хотят, не считаются с моими желаниями. Я в тупике. Мне некуда идти. Кроме дочери у меня никого нет. Брат? А что брат? Человек, который выгнал из дома, когда захотел жить своей жизнью». Поток мыслей Ларисы прервал Бурак, вошедший в комнату.

– Я хотел, чтоб потом подольше было…

– Нет, я просто не ожидала, – смущенно отстраняясь от супруга, ответила Лариса, – у нас что-то не так, ты же видишь. Чем я тебе не угодна, скажи?

– Всё в порядке, просто я остыл к тебе. Наверное, это из-за ребенка. Или из-за твоего внешнего вида. Не знаю, Лариса. Ты поправилась. Пятна на теле какие-то появились.

– Это пигмент. Я кормлю грудью, он уйдет со временем.

– А промежность? Я входил в тебя, как в пустую банку, ещё до родов. Все позы перепробовал, чтоб понять, как надо сделать, чтоб было туже. А сейчас… я даже боюсь представить. К тому же, там всё почернело. Хотел предложить другой вариант, но меня воротит, когда думаю про это.

Лариса не выдержала. Она привыкла доверять супругу и говорить с ним на все волнующие темы откровенно, как с близким другом. Она не ожидала, что грань между откровенностью и грубостью может быть такой тонкой. Она в мгновение стала противна самой себе. По лицу потекли слёзы обиды, как бы ей не хотелось сдержаться. Лариса не знала, что можно ответить на услышанное: перед ней был какой-то совершенно чужой Бурак, какой-то незнакомый мужчина, ябанжи. Бурак, которого она искренне ценила и делилась всем сокровенным, бесследно исчез из её жизни, казалось, навсегда.

Лариса вышла на балкон. Вдохнув рывком, как рыба на сухом берегу, воздух, она через несколько минут пришла в себя. Бурак не знал, как успокоить супругу, пожалев о сказанном.

– Если я тебе так неприятна, давай разведемся? Ты встретишь кого-то лучше меня, а я буду жить с ребенком. Ведь мы так тебе надоели. Ты устал от нас. Тогда дай мне, пожалуйста, развод.

– Я не могу вот так. Куда ты пойдешь?

Ответа ни у Ларисы, ни у Бурака не было. Следующие выходные они провели в угрюмом молчании. Несмотря на прелесть солнечного дня и веселого ветерка, беззаботно гуляющего по набережной и обдувающего гуляющую пару с ребенком, Бурак снова был хмур и груб.

– Чем ты опять недоволен?

– Зачем мы шастаем по набережной, как дебилы?

– Ну, посмотри, как красиво! Наконец-то, солнечно и тепло, весна пришла! Мы здоровы, все вместе! Неужели ты не счастлив? Чего ты хочешь-то, чего тебе еще не хватает?

– Сказать, чего я хочу? Хочу хату снять, один плюс один[29], купить красную тачку и каждый вечер трахать новую бабу!

Лариса ничего не сказала, а ночью, сидя у кроватки маленькой дочери, она безмолвно глотала слезы, стекающие по щекам. Безысходность вконец измотала её. Она хотела покончить со всем этим, вернуть прежнего Бурака и молилась о том, чтоб эта холодность мужа каким-нибудь внезапным образом исчезла. Вселенная словно услышала её. Бураку пришла по почте копия решения суда, где говорилось, что у него есть десять дней на выплату долгов, закрытия кредитов и оформления доверенностей. А потом – тюрьма.

Всё случилось так быстро, что Лариса не успела сообщить эту неприятную новость подругам и попросить их совета. Бурак встретился с матерью и обсудил с ней свое положение. Мать с сыном решили, что Ларисе с малышкой нужно жить со свекровью, потому что молодой женщине, иностранке, одной в огромном Стамбуле находиться рискованно. Лариса знала турецкий, но на её светлом лице было написано, что она – ябанжи. Отношение к одиноким женщинам, особенно к иностранкам, в Турции однозначное. Лариса подвергалась опасности: приставаниям со стороны мужчин, слухам и сплетням. Бурак нес ответственность за честь, благородство семьи и за безопасность жены с ребенком, поэтому помирился с матерью и предложил ей переехать в свой дом на время его отсутствия.

– Пусть она сюда переезжает. Почему я должна ехать в ваш дом, тащиться с насиженного гнезда? – возмущалась мать Бурака.

– Мама, у нас квартира больше. Ты не должна. Ты просто могла бы, – Бурак внимательно посмотрел в глаза матери.

– Так не принято, ты же знаешь. Она моя невестка, это она должна проявить смирение и уважение, идти в мой дом, а не я в ваш. Срываешь меня в моем возрасте с места. Здесь мои подруги, соседки. А она кто такая, чтоб я шла ей в ноги кланяться?

– Тебе кто дороже, мама? Соседки или я? Ты не Ларисе в ноги кланяться идешь, ты за своей внучкой смотреть будешь. За моими дочерью и супругой. После тебя они главные в моей жизни.

Последние произнесенные сыном слова подкупили Хатидже. Значит, несмотря ни на что, она для сына на первом месте! Мать согласилась переехать, чему Бурак был несказанно рад. Лариса не хотела жить вместе со свекровью, но другого выхода не было. Вариант с переездом в Россию её не устраивал: несмотря ни на что, она любила мужа, ей хотелось навещать его и хоть иногда привозить к нему дочку.

Лариса знала, как тяжело менять место жительства, поэтому вызвалась помочь свекрови собрать вещи при переезде. Она сама прошла этот путь и сорвалась в страну с совершенно незнакомыми культурой, традициями, языком. Разница между ней и её свекровью состояла в том, что Лариса уезжала с родины, будучи молодой, здоровой, и переезд был полностью её идеей. Положение её свекрови представлялось совершенно иным. Женщину на склоне лет потащили к иностранной невестке, туда, во что Хатидже совсем не хотела вникать. Ей оказалось тяжело расстаться с вещами, к которым она привыкла. Ей не хотелось продавать и отдавать то, что хранилось годами и покупалось на сэкономленные деньги. Ей трудно давались новые навыки, когда она пыталась продать свой тостер и пылесос через letgo[30]. Её никто так не унижал, как это делали покупатели с того же приложения, когда просили скидку и издевались над Хатидже, если она не уступала в цене. Лариса переживала за свекровь, она по-человечески жалела эту женщину. С особенной болью она наблюдала, как мать супруга кусала губы в кровь, когда не могла забрать всю свою библиотеку: одним из удовольствий свекрови было чтение.

Трудно расставаться с привычным местом жительства и родной сердцу махалле, когда на «ты» с кассирами в магазине за углом, когда с парикмахером пьешь кофе и сплетничаешь о жизни, когда врач-профессор – это родственник одной из подруг, когда, увидев кошку во дворе, называешь по имени, которое придумали животному всем двором. Когда за солью не стыдно спуститься к соседкам. Когда ребенка к ним отправить, чтоб присмотрели, если что, тоже не стыдно.

Трудно расставаться с друзьями, с которым говоришь на одном языке. Труднее вдвойне, когда переезжаешь к детям не потому, что они не могут обойтись без матери и ее любви, а потому что обстоятельства заставили.

***

За окном почти стемнело, когда в дверь квартиры Ларисы и Бурака постучали. Это свекровь вернулась домой. Она проводила сына до тюрьмы, забрала его личные вещи, взяла себе пива в киоске и пришла в своё новое место жительства.

– Ключи мне надо от квартиры сделать, а то хожу, как в гости. Вот, держи, тут телефон сына, ещё что-то по мелочи. Не дергай меня. Мне побыть одной нужно, – проговорила свекровь Ларисы и заперла дверь в кухню.

Глава 7

Ирина, разливая по тарелкам суп из чечевицы, рассказала о произошедшем с подругой явившемуся ближе к ночи Джану.

– Какой же это ужас, любимый. Что же теперь будет с семьей…

– Не расстраивай себя, киска, это их проблемы, сами разберутся.

– Я даже не знаю подробностей. Надо бы встретиться с Ларисой и поговорить обо всем. Представляю, как ей сейчас тяжело. Теперь я понимаю, почему они съехались со свекровью. Она как-то рассказывала, что мамаша та еще истеричка. Кажется, она выпивает.

– На что они жить будут? У её мужа есть сбережения?

– Кажется, они хотели покупать квартиру. Раз хотели, значит, деньги есть.

– То есть, он будет сидеть, а твоя подружка прожирать его деньги? Зашибись раскладец.

– Ты в своем уме? Что значит, «его деньги»? Это их деньги, они – семья! У них ребенок. Кстати, ты не хочешь поговорить о нас? Я тоже хочу, как все нормальные женщины, быть в стабильных отношениях.

– В стабильных? Твоя подружка в стабильных отношениях что ли? У неё муж в тюрьме, – Джан фыркнул и скривил физиономию.

– Зато нее есть свидетельство о браке и ребенок…

– И «мамаша-истеричка», которая «выпивает». Будет трепать гелинке[31] нервы, пока сынок сидит…

– Хватит! Что ты передергиваешь!

– Потому что мне это надоело! Чего ты добиваешься? Ты знала, что тебя ждет! Я никогда не обещал жениться. Да и с какой стати, ты что, забыла, где я тебя подобрал?

– Подобрал? Тебя никто не заставлял! Ты пять лет мотаешь мне нервы. Не хочешь серьезных отношений – просто оставь меня в покое!

– Отношений? У нас нет отношений! Я просто тебя трахаю, а ты живешь на мои деньги.

Ирина кинулась к своему красному чемодану, чтобы собрать вещи, но Джан схватил её за предплечье и больно сдавил в своей ладони.

– Куда собралась? Думаешь, что найдешь кого-то лучше, чем я, что ли? Будешь сидеть здесь столько, сколько я скажу!

Невыносимее всего было то, что Джан считал себя вправе ударить – и словом и кулаком, – потому что смотрел на женщину, как на вещь, как на свою собственность. С друзьями-сотрудниками он был отстраненно вежлив и справедлив – по крайней мере, считал себя справедливым. Ирина не получала и этого. Иногда она защищалась, но тщетно: Джан избивал её. Она ненавидела мужчину затравленной бессильной ненавистью. Надо бежать, но куда? Как? В городе из-под земли достанут знакомые Джана. Обратно на родину – отец зарежет или златозубый азербайджанец с рынка найдет, или снова пустят по кругу. В тот вечер Джан в очередной раз избил Ирину. Он буквально кидал её из угла в угол, пинал ногами в живот, бил кулаками по спине и лицу. И когда, наконец, успокоился, бросил деньги на тумбочку и ушел. Подобное часто повторялось, но Ирина старалась скрывать от всех синяки: ей было стыдно. Стыдно признаться, что её, женщину в теле, бьет какой-то гниленький мужик, который ей приходится никем. Стыдно за то, что гордая, самостоятельная, смелая, она получает по лицу за каждое свое мнение. Стыдно, что живет не как все, а на птичьих правах, когда у подруг уже подрастают дети.

Ирина пришла в себя лишь наутро, и ей захотелось поговорить о случившемся с кем-нибудь. Вдруг кто-то постучал. Женский голос за дверью выражал беспокойство. Соседка Ирины проснулась посреди ночи от стука в стену и громкого мужского голоса. Она слышала, как молодые люди ссорились, как кричал Джан: казалось, что вот-вот лёгкие вылетят из его груди. Тонкие стены открывали тайну жителям всего дома: Джан безжалостно бил свою женщину за то, что она хочет за него замуж. Были слышны удары, глухие падения и тычки, отборная турецкая матерщина. Это было безумием, повторяющимся почти каждый день. Соседка несколько раз порывалась выйти из квартиры и закричать что-то вроде «Помогите, пожар!», чтоб хоть кто-нибудь остановил это, но супруг не выпускал её из дома, стоя у дверей, как цепная собака, утверждая, что это их не касается.

В консервативной Турции существует понятие «отрезанного ломтя». Девушку выдают замуж, и после этого дороги назад в дом отца для неё больше нет, что бы ни случилось. Развод, развал семьи и возвращение в родительский дом – это осквернение не только своей чести, но и чести отца, матери, всей семьи. На разведенную женщину смотрят с отвращением, осуждением и жалостью. Мужчины – как на «распахнутую дверь», куда можно заглянуть, когда захочется. Младшие сёстры – с подозрением и недоверием. Отец и братья – с разочарованием. Ирина, женщина непонятного положения – не замужем и не в разводе, иностранка, содержанка, попросту говоря, метресса – считалась тем самым «отрезанным ломтем»: никто не мог ей помочь. Соседи, которые в Турции порой ближе, чем родственники, тихо сидели по своим квартирам. В такие скандалы не любит вмешиваться даже полиция.

– Ира Ханым! Всё в порядке? – тихо проговорила соседка, прислонившись к двери. Ирина открыла.

– О, Великий Аллах. Что он с тобой сделал, милая? – гримаса ужаса, как маска, накрыла лицо соседки-турчанки Гюльдерен.

Физиономия Ирины распухла. Синие круги под глазами и кровоподтеки на руках, шее, у виска и на челюсти свидетельствовали о сильных побоях. Соседка смотрела на Ирину и вспоминала момент своей супружеской жизни, когда сильно повздорила с мужем. Она не хотела в очередной выходной ехать к его матери, вместо того, чтобы наслаждаться прогулкой с любимым по Стамбулу. Её свекровь долго терпела своего супруга-пьяницу и развелась с ним через двадцать шесть лет совместной жизни, когда выросли дети. Теперь её чада могли содержать и себя, и её заодно. Поэтому разведенной матери не пришлось бы терпеть безденежье. Но совершенно неожиданно и некстати, как всегда появляются жены сыновей, появилась Гюльдерен. Сын с невесткой переехали в своё собственное жильё. Одинокая и покинутая всеми мать требовала каждые выходные проводить у неё, оставаться с ночевкой. А невестка по турецким традициям, должна была в такие визиты мыть её дом, окна, вытряхивать половики, готовить еду на неделю, стирать и гладить белье, обслуживать гостей и улыбаться счастливой улыбкой. Гюльдерен была на тот момент глубоко в положении и устала от еженедельных поездок. Она сообщила мужу, что не желает никуда ехать, за что тот в ярости швырнул в неё обувь и одежду, накричал и силой, таская беременную жену по всей квартире за волосы, заставил собраться к матери снова.

Ей, как и Ирине, некому было пожаловаться. Она понимала: в её ситуации единственным решением было привыкнуть и смириться. Даже, если и были бы родственники, – Гюльдерен не звонила бы, не обращалась бы к ним за советом. Зачем? Чтобы еще раз убедиться, что одна и полагаться должна только на свои силы? Она давно это знала. «О, Аллах, как жаль её, бедную» – максимум, на что можно рассчитывать. Потому что никто не выйдет в подъезд и не прокричит «Помогите, пожар!», если что.

– Всегда можно прекратить любой самый тяжелый кошмар в своей жизни: стараться быть чуточку гибче. Самостоятельно, своими руками. Хотя бы замолчать во время ссоры, например, или извиниться за свои слова, даже если знаешь, что правда на твоей стороне. Нужно просто дождаться своего часа, – спокойно произнесла Гюльдерен, краем своего платка вытирая кровавые пятна с лица Ирины.

– А как же это ваше знаменитое «Kadınlar size Allahın emanetidir»? В переводе с турецкого языка эта фраза означает «женщины – это то, что доверено вам Всевышним». Эти слова принадлежат пророку Мухаммаду, ваши мужчины – мусульмане, почему они позволяют себе распускать руки? Уфффф, боже, как больно, – Ирина застонала.

Гюльдерен многозначительно молчала. Она верила, что есть те, кто непременно попадет в рай. Верила, что есть такие мужчины, что носят женщин на руках и заботятся о них. Но и в вопросах Ирины была логика. Кому-то из женщин в позапрошлом году отрезали голову и выбросили части тела в мусорный бак. Кому-то прошлым летом придавили кисти рук. Кому-то зимой пустили пулю в голову. Кого-то весной сожгли заживо. Кому-то из женщин позавчера полоснули ножом по горлу. Кого-то, как Ирину, избили вчера. Обезумевшие от ревности и вседозволенности турецкие мужчины на весь мир прославились своим варварским отношением к женщинам.

– Понимаешь, – начала Гюльдерен, – я постараюсь просто объяснить. В Турции каждый ещё не состоявшийся отец мечтает о сыне. Сын – это продолжение рода. Вся семья ждёт с нетерпением: ну когда же, наконец, наступят двадцать недель беременности, и можно будет узнать пол ребёнка! Это можно узнать и раньше, но здесь не говорят. Знаешь почему?

– Да, Джан рассказывал. Врачи боятся, что если плод – девочка, то некоторые будущие родители побегут на аборт.

– Это правда. Много таких случаев. Даже, если пару будущих родителей ждет «плохая новость», после двадцати недель они не решатся на аборт…Представь, смотрят будущие родители на экран, а там сын у них, с экрана им бюльлюк[32] свой показывает! Счастье какое! У отца улыбка до ушей, у бабушки – гордость в глазах, у деда – скупая слеза. Сын! И растет мальчишка в семье, где все восхваляют его писюн, просят показать всем приходящим в гости эту драгоценность! Потом обряд обрезания проводят, который на свадьбу похож. Только там никто не пьёт, там все присутствующие с упоением наблюдают, как с драгоценной красивой мальчишеской писюльки срезают крайнюю плоть: после этой процедуры мальчик становится мужчиной. Все благодарят Всевышнего, молятся и плачут.

– Тоже мне, гордость… Дохлый хомяк между ног…

– А потом этот мальчик превращается в юношу с бурлящими гормонами. Выходит на улицу весь в полной уверенности своего превосходства, потому что в его семье все его баловали с самого рождения! Юноша думает, что девчонки будут перед ним и, соответственно, его писюном на колени падать и ноги ему целовать. А когда получает отказ один за другим, звереет от полного непонимания: как же так? Еще вчера все дули на мой писюн, а сейчас никто его не хочет! Что это за дела?

– Думаешь, это позволяет ему распускать руки и вести себя, как скотина?

– Увы. Так взрослеет большинство мальчиков здесь. У женщин с мужчинами права не равны, моя розочка. Пока с мальчиков сдувают пылинки, девочкам запрещают носить мини-юбки и открытые топики, гулять до поздна, громко смеяться в присутствии мужчин, сидеть нога на ногу. Правоверной женщине нельзя смотреть мужчинам в глаза и прикасаться к ним. Лучше с ними вообще не разговаривать… Вот, тебе за что досталось? За то, что требовала? Нельзя требовать. Надо быть ласковой, дальновидной. Ты женщина. Ты слабее мужчины, но можешь быть сильнее, если станешь гибкой и хитрой.

– Насилие над нами не кончится до тех пор, пока не изменится отношение к женщине в мире. Я хочу уйти от него…

– Понимаю, душа моя. Может, и вправду, лучше тебе уйти? Ведь он денег задолжал всей махалле. У нас занял десять тысяч лир[33], сказал, что вернет через месяц, а уже полгода прошло. Мой Сонер на улице встретился как-то с одним добрым человеком, так тот вспоминал Джана и выяснял, где он. А потом сказал, что денег дал ему в долг, и думает, как бы взять их обратно. Мужчины иногда делают страшные вещи, моя розочка. Иногда женщин продают своих, как вещь, понимаешь?

С этими словами соседка Гюльдерен оставила кастрюлю, полную сармы, изумительного турецкого блюда, где начинка из фарша с рисом и приправами заворачивается в виноградные листья.

– Вот, поешь. Да пошлет Милостивый Аллах тебе здоровья. Кастрюлю пустую верни, не ломай себе голову, чем наполнить.

Если соседи принесли угощение в посуде, то, возвращая её обратно, турецкие хозяйки по традиции стараются чем-то заполнить пустую ёмкость, чтобы взаимно угостить. Ирина считалась хорошей хозяйкой, быстро освоила турецкую кухню. Желая угодить любимому мужчине, она изучала рецепты, секреты турецких хозяек, записывала всё в поваренную книгу и успешно практиковалась. Ирина знала, что сарму делать сложно – это требует сноровки, отнимает много времени – поэтому была искренне благодарна соседке за её труд и щедрость, за разговор между ними. Откровения Гюльдерен заставили Ирину задуматься. Она позвонила Катерине.

– Катюш, привет. Мне очень плохо, мы можем встретиться сегодня?

– Что случилось? Что за напасть на всех разом навалилась, черт возьми. Зая, я на работе сегодня. Но завтра – обязательно, только я с Айлинкой буду, ладно?

– Боюсь, что до завтра не дотерпит. Я ухожу от Джана, он избил меня вчера вечером, он и раньше это делал, просто я об этом не говорила.

– Что? – Катерина выронила из рук телефон от удивления, но потом быстро подняла его, – он что, совсем охренел? Ты пойдешь в полицию?

– Ну, какая полиция к чёртовой матери, Катя? Вот поэтому я ничего не говорила тебе! Ты же знаешь, что я тут – пустое место.

– Что ты будешь делать?

– Не знаю. Мне просто нужно где-то отсидеться и подумать.

– Дай мне знать потом, хорошо? Я позвоню знакомой девочке нашей, она адвокат, может даст какой-то совет дельный?

– Хорошо. Не буду тебя от работы отвлекать. Прости.

Ирина осталась наедине со своим горем, доедая сарму, щедро политую густым и свежим натуральным турецким йогуртом. Катерина, «подруга», которая всегда утверждала, что русские девочки должны держаться вместе, отмахнулась от Ирины, как от назойливой мухи. Грустно это осознавать.

«Ведь могла бы и в свой дом в тяжелый жизненный период подругу пригласить! – думала Ирина. – Но такого поворота можно было ожидать, чего я, дура, ожидала? Катя всегда была эгоисткой и думала только о своём благополучии!» Вдруг в голову Ирины пришла идея позвонить своему фиктивному мужу.

Они встречались дважды: на брачной церемонии и в отделении полиции. Ирину вызывали к участковому, потому что она не присутствовала по адресу регистрации в момент проверки. В Турции участились случаи фиктивных браков, и власти решили бороться с авантюристами вроде Ирины, проверяя, действительно ли супруги проживают вместе и ведут общее хозяйство, или нет. В участке ей, не знающей языка, устроили настоящий допрос:

– Присаживайся, гузелим[34]. Турецкий знаем? Нет? А как же общаетесь с мужем-то? – спросил матёрый пожилой участковый.

– На английском, поди, – ответила симпатичная, высокая турчанка-помощница с короткими волосами, – сейчас все на английском говорят.

– Ну вот ты и проводи тогда допрос, – съехидничал пожилой.

– Ой, всё, молчу я. Но да, можно было бы, – смутилась помощница, – Как зовут? – она повернула своё рассерженное лицо к Ирине и задала вопрос на английском языке.

– Меня зовут Ира Озтюрк, – ответила Ирина на турецком, – я хорошо понимаю вас и немного говорю по-турецки.

– Ого! Значит, будем форму заполнять. Сколько комнат в квартире вашего мужа?

– Две.

– Чем отапливаете? Газом, дровами?

– Газом.

– Какой счет за воду пришел в последний месяц?

– Пятьдесят лир.

– Вот это да? Вы что ж так воду расходуете не экономно?

– Мы чистоплотные люди, «гусль абдест» у нас каждый день.

Все присутствующие в кабинете засмеялись от удачной шутки Ирины. После этого участковый пригласил на допрос Каана, официального супруга женщины, а потом отпустил обоих с глаз долой, не заподозрив неладного.

– Как тебе это удалось? – удивился Каан, обращаясь к Ирине на выходе из участка.

– Что именно?

– Ну, когда ты успела так хорошо язык выучить?

– Уметь надо.

– Извини, замешкался, дверь открыл, а там эти стоят с голодными глазами. Зашли в дом, спрашивают, где жена. Я не сразу вспомнил, что женат уже, – Каан засмеялся.

– Джан тебе много заплатил?

– Ну, – Каан опустил глаза, – скажу одно: он тебя недостоин.

После этой фразы Каан, крупный высокий турок, с оливкового цвета глазами и белой кожей, посмотрел Ирине прямо в глаза и сказал, что если она попадет в неприятности или просто соскучится, то может позвонить ему. Муж он ей, как никак, законный.

– Соскучилась. Звоню, – набрав номер, потирая распухшую бровь, пробубнила Ирина.

– Этот голос я узнаю из тысячи. Как твои дела? Как ты себя чувствуешь?

– Не очень мои дела, Каан, и чувствую я себя паршиво.

– Разберемся. Куда мне подъехать? Я на машине.

Через час Каан, шокированный увиденным и услышанным, и Ирина, с фиолетово-зелеными кругами под глазами, сидя в машине недалеко от набережной Кадыкёй, решали, что им обоим дальше делать.

– Мне некуда идти, а здесь я больше не могу оставаться. Однажды он убьёт меня, понимаешь? – проговорила Ирина. – Я собираюсь идти в полицию, пусть меня депортируют. Сначала хотела с тобой поговорить. Тебе же тоже, наверное, может прилететь от властей.

–У нас фиктивный брак, ты же знаешь. Конечно, мне тоже грозит наказание.

– А что тебе будет?

– Не знаю, но что-то будет точно. Зависит от прокурора и статьи, которую на меня повесят… А потом долгие суды и разбирательства, свидетели, сбор доказательств, что никакой выгоды я с этого не имел. Одним словом, никому не нужная возня. В итоге меня всё равно оштрафуют или посадят. Поэтому прошу тебя, потерпи. У меня сейчас отпуск, я как раз думал, куда бы рвануть, но одному ехать не хотелось. Если хочешь, поехали со мной. Заодно подумаем, что делать со всем этим мешком шишек…

Ирина согласилась, и Каан попросил её собрать вещи. Он ждал в машине и надеялся, что никто из дружков Джана и сам Джан не увидят, как пара вместе куда-то уезжает. Ирина пришла в ненавистный дом, где еще недавно была зверски избита. Красный чемодан, с которым она когда-то давно приехала в Турцию по совету консуматорши, несколько пачек тонких сигарет со вкусом яблока по заказу у русских челноков, смена белья, пара летних платьев. Даже купальника нет. Ирина огляделась – что еще взять? Ничего. Всё в этой жалкой квартире с плесенью было куплено на грязные деньги Джана.

После возвращения Ирины, Каан заехал домой, покидал первые попавшиеся вещи в спортивную сумку. Перед выходом он посмотрел в зеркало, и, немного поразмыслив, брызнул на себя несколько капель мужского парфюма.

Каан и Ирина отправились на отдых в отеле Мармариса, небольшого города, полного европейского комфорта и турецкой благородной скромности. Этот невероятный городок с потрясающей по красоте бухтой и очень дружелюбными людьми был хорош всегда – прохладным апрелем, жарким июлем, фантастически атмосферным сентябрем. Пара отправилась туда в самое красивое время года в Турции, весной, когда огромное солнце согревает сосновые леса Мармариса, и город тонет в хвойном аромате. Им предстояла неделя райского отдыха и лечения душевных ран на берегу прохладного Эгейского моря.

Глава 8

Катерина, возвращаясь домой с работы, забежала на базар. Она получала огромное удовольствие от покупок на турецком рынке. Молодые продавцы таращились на неё, делали ей скидки и подмигивали, старики поглаживали лбы и бороды, стараясь продать красавице товар посвежее. Катерина всегда покупала овощи и фрукты у одних и тех же торговцев, успевая вдоволь наговориться с ними, справившись о здоровье жен и успехах детей. И сейчас ей как никогда хотелось на базар, чтобы развеяться после насыщенного событиями дня.

Разбирая купленные продукты – зелень, сыр и тонкое тесто фило на бёрек – Катерина разложила всё по чистеньким полкам в холодильник. Она вдруг вспомнила об Ирине, но не стала ей перезванивать, потому что не хотела тащить в дом свою горе-подругу и помогать ей. Мехмет однозначно стал бы расспрашивать обо всем, а Катерина не собиралась засорять мужу голову подробностями о своем русскоговорящем окружении. Потом она вспомнила про Ларису. Катерине становилось хорошо от одной только мысли, что в её семье всё благополучно, не то, что у ее подруг. Маленькая Айлин весь день провела с няней и, соскучившись по матери, протянула к ней ладошки.

– Погоди, малышка, мама занята, – Катерина отодвинула ребенка, как горшок с цветком, попросила няню забрать дочь и набрала номер Ларисы.

– Привет, Катя. Извини, что не перезвонила, – поникшим голосом ответила подруга.

– Да я уже поняла, что у тебя проблемы, соседка твоя рассказала.

– Вот такие дела.., – Лариса тяжело вздохнула.

– Что делать планируешь? На работу пойдешь?

– Не решила ещё. Дочка маленькая, не хочу оставлять её с незнакомым мне человеком. Да и смысл? Все заработанные куруши уйдут на няню или на пойло свекрови.

– Хорошо, что у вас сбережения есть, на первое время хватит. А потом что? Я тут с Ириной общалась сегодня. Её Джан избил.

– Боже мой. Какой же он изверг! Это не первый случай, и она молчит. Надо позвонить ей.

– Я к тому, что лучше стоять крепко на своих ногах, а не от мужика зависеть. Каждому по силам дано. Жизнь – хорошая, мудрая штука, Ларка. Так что, выходи на работу, хватит сопли на кулак мотать.

– Понимаю.

– Ты смотри там, не кисни. Давай встретимся на днях, можем даже завтра.

– Попробуем. Нужно о многом поговорить…

«Есть люди добрые. От них в буквальном смысле веет теплом. Хочется встречаться с ними, разговаривать на разные темы, кофе вместе пить и вкусную еду кушать. И так уютно становится, так тепло на душе, когда они рядом, что невольно думаешь, что действительно повезло встретить такого человека.

Но есть другие. «Добренькие». Они улыбаются при встрече. Они спрашивают, как вы поживаете, что нового в жизни случилось. Они предложат вместе «где-нибудь посидеть», выпить кофе, или поесть, поговорить. Они обязательно скажут, правда вскользь, расплывшись в счастливой и «добренькой гримасе», что мир – волшебное место, где жить просто замечательно. Что каждый видит то, что хочет видеть. Что каждому дано по силам. Что проблем на самом деле не существует, нужно просто не сидеть ровно на месте, а двигаться постоянно. Тогда всё будет прекрасно. А после встречи и от сказанного почему-то нехорошо. Причины вроде нет, но не по себе как-то. Паршиво. В горле першит».

Лариса оставила запись в дневнике после этого разговора. Она плохо себя почувствовала после общения с Катериной, словно кто-то танком проехался, переломал все рёбра и не извинился. К Катерине у Ларисы было неоднозначное отношение. В глубине души она недолюбливала её, но не хотела нарушать тройную дружбу. Ирину Лариса всем сердцем любила, жалела её, как сестра, зная, что та настоящая. Ларисе свойственно было чувствовать людей, да и гуманитарное образование психолога обязывало. «Надо Ирку набрать» – промелькнуло в голове. До подруги, которую она хотела позвать пожить к себе, Лариса так и не дозвонилась.

Катерина, повесив трубку, отправилась на кухню готовить ужин, так и не вспомнив про дочь, которая весь день ждала её и скучала.

Мехмет, вернувшийся с работы, буквально сиял от радости. Усевшись за стол и с огромным удовольствием расправившись с жирным лососем, запеченным в духовке с овощами, он заявил:

– Спешу обрадовать тебя очень важной новостью, дорогая…

– Какой, ашкым[35]? Ты же знаешь, в мире нет ничего прекраснее и важнее, чем ты!

– Есть, малышка! Мама собирается замуж. Наконец, эта женщина обретет счастье. Я искренне рад.

– Что? И ты не станешь закатывать истерики и ревновать, как истинный турок? – засмеялась Катерина.

– Нет, с какой стати? Надо купить билеты в Трабзон. Ты можешь взять неделю отпуска?

– Да. Мы едем на свадьбу? О! Это значит, мне нужно купить очень красивое платье!

– И туфли, – улыбнулся Мехмет, – и Айлинку нужно красиво нарядить. А еще золото в подарок. Я намерен подарить матери красивое золотое колье. Интересно, что Айше купит…

***

Хамиде-ханым не планировала пышной свадьбы. Но без соблюдения всех традиций в Трабзоне обойтись не получилось: соседки застыдили.

– Что же ты, Хамиде, не хочешь свадьбу? Неужели у жениха не хватит денег тебе на золотой браслет? – смеялась седовласая и толстая соседка Назан.

– Она боится, что жених на нас засмотрится, – заливаясь звонким хохотом, перебивала беззубая Мелек, другая соседка.

– Нет, ханымлар[36], наша Хамиде – современная женщина, и обычное сожительство ей не стыдно! Я б в её годы подумала о душе, а она всё мужиков перебирает, – поддерживала общее настроение соседка Мерьем.

Хамиде стыдилась своего положения. Но мужчина в доме послужил бы ей тем же, чем служит модницам просторный удобный шкаф или гардеробная. Как обойтись без бея[37], когда есть огромный дом, двор, сад? Жилье требовало постоянного ухода и ремонта, а денег на нужды катастрофически не хватало. Да и мужчины с махалле стали заглядывать в окна Хамиде по вечерам, поглаживать усы и цокать, увидев её, проходящую по улице с торбой[38].

– Вам помочь, Хамиде-ханым, – кричал через весь двор пожилой разносчик воды, когда видел женщину, несущую авоськи с базара.

– Спасибо, бей-эфенди, я справлюсь сама.

– Негоже этими красивыми руками тащить такие тяжести, – качал головой бей-эфенди, теребя усы и густую черную бороду.

Неудобно и тяжело жить в Турции без мужчины. Оттого и хотелось Хамиде в третий раз выйти замуж. О любви в её годы после двух мужей думать неловко, да и знала ли она что-нибудь о любви, нераспустившимся бутоном выданная наскоро замуж. Но вопреки всему женщина хотела тепла и заботы, физической и материальной помощи: устала тащить воз на себе, просить у сына с невесткой на содержание. Пенсии отца не хватало. В Турции одиноким, незамужним, вдовам и разведенным женщинам раз в три месяца полагается выплата от государства по отцу, не важно, жив он или мертв. Свекры помогали, но и они быстро состарились от горя потери двух сыновей, сами нуждались в помощи и уходе.

Хамиде, покрыв голову, совершала намаз[39] и просила Великого Аллаха послать ей достойного мужчину. К намазу Хамиде относилась с особым трепетом. Она верила, что духовно очищается. Совершая омовение перед молитвой, женщина особенно следила за чистотой. Чистотой рук, веря в то, что не возьмет лишнего. Чистотой ушей, чтоб не слушать сплетни и пустые разговоры. Чистотой глаз, чтоб уберечь себя от зависти. Чистотой рта, чтоб не сквернословить и не пустословить, ведь «молчание – золото». Чистотой одежды – нельзя являться к Всевышнему в неподобающем виде. Но Хамиде-ханым забывала о самом главном – чистоте души, чувств и мыслей. Она постоянно думала, что если выйдет замуж, то рискует попасть в неловкую ситуацию. Хамиде-ханым смущала дочь. Незамужняя Айше жила вместе с матерью. После семейного скандала стало известно, что её честь поругана. «Вдруг отчим станет провоцировать падчерицу? Или наоборот: вдруг распутница захочет увести мужа у матери», – думала Хамиде. Реакции сына Хамиде-ханым тоже боялась: «Вдруг Мехмет приревнует к новому супругу и устроит скандал. Какой позор! Вся махалле сбежится посмотреть на это. А невестка! О, как обрадуется эта змея, что теперь ей не придется делить часть денег с матерью мужа!». Женщину терзали сомнения, но несмотря ни на что Хамиде твёрдо решила, – в хозяйстве ей просто необходима особь мужского пола.

Чтоб заменить протекающую крышу, она наняла работников. Ее внимание привлекал пожилой, сухой, громко ругающийся матом низкорослый мужчина-турок – Семих Бей. Она знала его давно, еще в молодости заглядывалась на женского угодника. Но харам [40] – думать о чужом мужчине, будучи замужем. А теперь Хамиде свободна, и может позволить себе такую роскошь. Когда неполадки устранили, и новенькая кровля по-султански заблестела, Хамиде украдкой ото всех пригласила мужчину в дом. Входить к одинокой женщине по турецкой традиции турок не должен, однако Семих-бей, забыв обо всем на свете от такого внимания розовощекой, сильной и плотной турчанки, потирая усы, с удовольствием наслаждался сытным и вкусным обедом, а потом и сдобным телом Хамиде-ханым, которая завлекла одинокого, изголодавшегося по ласке прощелыгу.

После случившегося Хамиде подкарауливала Семих-бея на улицах, поскольку он, получив желаемое, не хотел показываться ей на глаза.

– Если не женишься на мне, расскажу всем, как ты со мной обошелся! Ты знаешь, что мой сын сделает с тобой за поруганную честь? Хочешь проблем? – шантажировала Хамиде.

Семих-бей предпочел заключить брак с грозной женщиной: ему самому жена сгодилась бы в хозяйстве.

О предстоящей свадьбе брату написала Айше. Несмотря на тяжелое расставание и скандал, в котором главную роль играла сестра Мехмета, родственники поддерживали отношения. К тому же теперь у Айше росла племянница, а у Хамиде – внучка.

***

– Курица мокрая, – возмущалась Хамиде-ханым, – эти русские могут только девок рожать. Если б мой сын женился на турчанке, она родила бы ему сына, гордость семьи и продолжение нашей фамилии.

– Мама, ну что ты такое говоришь, – успокаивала Айше, – это же твоя внучка.

– О, Великий Аллах, пошли мне терпение! Ты что, забыла, как обошлась с тобой эта голодранка? Зачем ты защищаешь её?

– Но столько лет уже прошло. Что толку таить никому не нужные обиды…

– А я помню. Лучше бы я не знала ничего. С каким теперь сердцем мне ехать на её роды и любить ребенка, которого она родила. Змея. Хоть бы сгинула насовсем.

На рождение Айлин бабушка с тётей всё же приехали. Увидев, как ловко Катерина управляется с малышкой, Хамиде сказала своей невестке:

– Какая у тебя рука легкая, кызым[41], как ты хорошо справляешься с ребенком. Мне не о чем беспокоиться: моя внучка под хорошим присмотром.

После сказанного, Хамиде шепнула дочери:

– Что она корчится от боли, как актриса, можно подумать, кесарево – не весть какая тяжелая операция. Видишь, как ловко ребенка держит? Ещё неизвестно, сколько раз она рожала у себя на родине. Небось, побросала детей своим мужикам, а сама в Турцию – задницу греть и сына моего хомутать.

Родственницы подарили малышке по золотой монетке, побыли в гостях два дня и уехали восвояси. Роженице свекровь ничего не дарила, но предложила старые, потемневшие серебряные украшения с зеленым камнем, оставшиеся на память Хамиде от покойной подруги. Катерина отказалась от такого подарка, чем успокоила совесть свекрови: «Сама не захотела, вот и отлично».

Теперь, готовясь к поездке на свадьбу свекрови, Катерина выбирала дорогое золотое колье, понимая, что ее трехмесячная зарплата уйдет на этот подарок.

– Мехмет, может, нам стоит что-нибудь подешевле купить?

– Она моя мать! О чём ты говоришь? Что значит «подешевле»!?

– Но ведь и я не пустое в твоей жизни место, – не удержалась Катерина, – я тоже хотела бы подарок за то, что родила ребенка. И от тебя, и от твоей мамы.

– Ты родила девочку!

– Ну и что? Девочка – не ребенок?

– Оставим этот разговор. Не хочу ссориться в такой ответственный момент. Вот это колье купим, смотри, как красиво.

– Мне это не интересно. Пойду искать платье и туфли, – надулась Катерина.

После переезда в Стамбул Катерине приходилось нелегко. Мехмет воспитывался в традиционной турецкой семье, где слово мужчины – закон. Он не понимал капризов, обид и намеков Катерины, которая хотела внимания. Он гнул свою линию, запрещал ей выходить куда-то одной, совершенно не желал уступать, отчего они отчаянно ссорилась.

– Пойдем куда-нибудь сходим, мы же живем в Стамбуле – щебетала Катерина своему безумно красивому молодому мужу, – мне хочется, чтобы нашу пару все рассматривали и завидовали! Может, с коллегами по работе познакомишь.

– Еще чего придумаешь? – строго обрезал Мехмет. – Они все озабоченные, им только одно надо от женщин, даже от чужих! Будут тебя рассматривать, а не нас! Зачем провоцировать?

– Но ведь можно встречаться парами: пусть они с девушками или женами придут куда-нибудь в кафе или на набережную, – не унималась Катерина.

– Они все холостые. Не принято у нас дружбу водить между женатыми и неженатыми. Неужели так сложно понять и принять это? Почему ты не слушаешься?

После подобных разговоров Мехмет и Катерина оставались в скучной обстановке, которая начинала приедаться.

– Смотри, какая прелесть! И недорого! – говорила Катерина, показывая мужу свои нарощенные гелевые ноготочки, сделанные в дешевой парикмахерской местной махалле на коленке у турецкого горе-мастера.

– И на это ты тратишь деньги? Как ты теперь еду будешь готовить? И даже если сделаешь абдест, он не засчитается!

Пережив такой опыт, Катерина полностью разочаровалась. Уже через три года после брака она поняла, что живет с совершенно чужим по духу человеком. Мехмет мешал ей быть собой, стеснял её движения, словно был ей не по размеру. Конечно, есть женщины, которым нравится своеобразный корсет из мужчины, им это позволяет выглядеть слабыми и женственными. Но Катерина считала себя женщиной своенравной, её пугала скованность в движениях. Она успокаивала себя тем, что теперь нет смысла что-то исправлять и переделывать: семья в целом в достатке, ребенком занимается няня, да и уходить ей некуда. Катерина нашла себя в работе, оставаясь в статусе замужней женщины, уважаемой в турецком обществе.

Но сейчас, выбирая платье и туфли на свадьбу свекрови, Катерина столкнулась с очередным протестом мужа.

– Куда ты собралась в таком виде? – кричал Мехмет, критически оглядывая короткое платье с синими пайетками и открытой спиной. – Ты едешь на свадьбу нашей матери, а не панель!

– Ну что мне, в хиджаб[42] нарядиться? – возмущалась Катерина, а про себя передернула, – «Нашей матери…» … в гробу я ее видала, в белых тапках.

– Относись с уважением к моей религии! Сколько раз я тебе говорил, я не заставляю тебя надевать платок. Но и в таком виде к маме на свадьбу ты не пойдешь! Как тебе не стыдно? Вот, возьмешь этот наряд! – он протянул жене вечернее длинное платье, из плотной ткани фиолетового цвета. – А что у тебя на ногах? Что это за распутство? Каблуки в пятнадцать сантиметров? Если ты хочешь быть со мной, то даже не допустишь мысли, что можешь надеть эти туфли!

Из глаз Мехмета сыпались искры. Катерина замолкла и затаила женскую обиду. Холод и страх поселились в душе – неужели Мехмет разлюбил, что дошёл до угроз и шантажа расставанием? Он давно не интересовался желаниями жены и не делал самых обычных подарков в виде новой одежды или цветов. О дорогих украшениях даже и речи не шло. Поездка в Трабзон не предвещала ничего хорошего, настроение испортилось, и даже вечернее платье и новые туфли не успокоили женщину. Всю дорогу Катерине пришлось развлекать ребенка и поддакивать Мехмету, которого она боялась ещё больше разозлить.

«В доме свекрови ждет скука и напряжение. И когда же, наконец, закончится ожидаемая церемония, и можно будет уехать в Стамбул, где есть няня, любимая работа и нет этих капалух[43]! Чему радуется эта старая карга? Тому, что на старости лет нашла себе мужика? Небось шантажом заманила…» – хмурые мысли не оставляли Катерину.

На регистрацию брака собрались родственники. Новые и старые свекры Хамиде-ханым ввязались в перепалку прямо в здании местного ЗАГСа. Оказалось, что забытый долг отца жениха не давал покоя старому лавочнику – бывшему свекру Хамиде. Но это была лишь причина: пожилые люди никак не могли смириться с тем, что им не удалось «уберечь» сноху от «ошибки». Стариков взялся разнимать Озгюр – широкоплечий, высокий, голубоглазый новый родственник семьи – племянник Семих-бея. Он уже давно не сводил глаз с Катерины и воспользовался моментом, чтобы привлечь к себе её внимание и покрасоваться перед взволнованной толпой гостей.

После регистрации приглашенные отправились с невестой и женихом в дом Хамиде-ханым, где с этого дня «молодым» суждено было коротать остатки своих седовласых дней. Катерина и Айше подавали чай и угощение в виде баклавы[44] и тулумбы[45], многочисленных турецких закусок – мезе. Айлин, дочь Мехмета и Катерины, отчаянно требовала к себе внимания.

– Что ж вы няню-то с собой не взяли, кызым? – обратилась к Катерине свекровь-невеста, сообщая своим вопросом всем пришедшим, что ребенком занимается чужая женщина.

– Дорого это. Мы не можем себе позволить ещё и няне снимать номер в отеле, в котором сами остановились, – с издевкой в голосе, глядя на мужа, произнесла Катерина, давая понять свекрови, что она – негостеприимная хозяйка, а её сын – скряга.

– А ну-ка иди к дяде на ручки, – вдруг Озгюр вызвался помочь семье с ребенком, – я погуляю с ней, Мехмет, ты не против?

Мехмет был занят разговором с мужской частью гостей, которая восседала отдельно от женщин. Мужчины расположились на подушках, приготовленных специально для них и разложенных на полу в одной части комнаты. Женщины сидели на диванах, в закутке, попивая чай из тонких стаканчиков, похожих на грушу, заедая баклавой и расхваливая невесту.

Катерина, услышав слова Озгюра, смутилась. Зачем незнакомому мужчине забирать куда-то её дочь? Почему бы ему не заняться мужскими делами – беседой со старшими родственниками. Но увидев, что Мехмет положительно кивнул Озгюру на его предложение, успокоилась.

Прошло два часа, но Озгюр не вернулся. Мехмет окликнул Катерину и приказал найти дочь. Женщина выскочила во двор и застала Айлин за кормлением дворовых кур. Рядом с девочкой Озгюр ласкал рыжего толстого кота.

– Не переживай, Катерина. Сегодня ваша дочь будет спать очень крепко: я с ней долго гулял, качал на качелях в нашем парке, потом мы увидели кошек, а теперь вот – курочек.

– Спасибо, Озгюр. Я просто наслушалась страшных историй, как детишек крадут, насилуют, убивают. Прости.

– Я что, похож на похитителя и насильника детей? – обиженно отвел взгляд Озгюр.

– Нет. Не знаю. Мы с тобой не знакомы.

– Тогда давай это исправим. Я – Озгюр, – он протянул смущенной женщине свою тёплую руку.

– Я – Катя, – она, ответив на его жест, улыбнулась.

– Ты отлично говоришь по-турецки, я даже акцента не слышу.

– Это хорошо. А ты русский знаешь?

– Только слово «водка», «давай» и «хорошо», – он засмеялся. – В каком отеле вы остановились?

Катерина подумала, зачем ему может быть нужна эта информация, но тем не менее, назвала отель.

– Хороший отель. Я тоже там остановился.

– В смысле «остановился»? Ты что, не местный?

– Нет, я здесь родился, но живу и работаю в Стамбуле. Представь себе, в городе, где проживает несколько миллионов человек, можно быть одиноким. Совершенно.

– И что же, даже подруги нет?

– Ты в курсе, что задаешь опасные вопросы? Нет. Я не люблю турчанок. Жалкие они, злые и завистливые. Мне русские женщины нравятся. Щедрые, умные, добрые, красивые. В глаза посмотришь, как в море, невозможно наглядеться, утонуть хочется. Да вот только где такую найдешь? Всех лучших разобрали, – он пристально посмотрел в лицо Катерины. Словно под гипнозом, она ответила взаимностью и утонула во взгляде Озгюра, как в васильковом поле. Их лица сблизились, и Катерина почувствовала аромат мятной жвачки, мужского парфюма и пены для бритья, видимо, той же марки, что и у Мехмета. Их губы готовы были впиться друг в друга, но Айлин стала капризничать: курица от неё убежала – ребенок заскучал.

– Нам нужно идти, Мехмет заподозрит неладное, – проговорила Катерина.

– Вряд ли. Разве можно отпускать такую красивую женщину? Нет бы самому пойти и узнать, где его дочь пропадает столько времени. Знаешь, ведь я специально взял ребенка, твоего мужа проверял.

– Ну что, проверил? – съязвила Катерина.

– Да. Теперь знаю, что ему нет до вас обеих никакого дела.

Катерина разозлилась. Зачем она вышла сама к Озгюру и унизила Мехмета в глазах другого мужчины? Но ведь он мог бы и сам поинтересоваться, где его дочь, и выйти во двор. Вместо этого он наслаждался обществом посторонних мужчин, сидя на подушках и распивая чай. Пусть знает, каково это – отправлять жену на поиски ребенка в одиночестве. Катерина злилась на холодное отношение и непонимание мужа: после новости о свадьбе матери и приезда в Трабзон Мехмета словно подменили. Он вел себя так, будто Катерины и Айлин вовсе не существует.

Мехмет и раньше не отличался внимательным отношением к Катерине и ее желаниям. Она всегда с нетерпением ждала свой день рождения в те годы, что жила в России. С мужем-турком Катерина перестала отмечать этот праздник. Однажды она жаловалась на мужа Ларисе и Ирине:

– Девочки, я и не знала, что в Турции нет традиции отмечать день рождения…

– Не, ну а что ты хотела? Они ж мусульмане, у них кроме исламских праздников и дня рождения пророка вообще что-нибудь отмечают? Даже в новогоднюю ночь ложатся спать раньше обычного, принципиально, – харам у них, праздновать и веселиться, как гяуры[46], – объясняла, ухмыляясь, Ирина.

– Не переживай ты так, Катя, – успокаивала Лариса, – Бурак тоже ни разу не поздравил, хотя я раньше устраивала ему сюрпризы и покупала торт на день рождения. Правда он всегда делал такое лицо, – Лариса скривила профиль так, словно только что съела огромный ломтик лимона, – не нравится ему это всё.

– Как вспомню свой первый день рождения в Турции, так вздрогну, – продолжала Катерина, – весь день с самого утра готовилась к празднику. Как дура выбирала подходящее белье, красные кружевные трусы и даже чулки купила по такому случаю. Платье какое-то нашла, помню, откровенное. Нарядилась, сделала эпиляцию, прическу и макияж. Ужин приготовила праздничный. Весь день ждала, что муж вспомнит, сделает сюрприз, поздравит. Но этого не случилось. Он пришел домой с работы и сказал: «У нас что, праздник какой-то? Почему ты в обуви на шпильках дома? Паркет поцарапаешь!» Прикиньте? Я всю ночь прорыдала, а он так и не понял, что произошло. Только потом, через неделю, я в истерике всё ему объяснила, он извинился, а на следующий год снова не поздравил, забыл. Так все эти годы. Я уже привыкла.

Привычка – самое жуткое явление, способное превратить брак в рутину. Вот и сейчас, Катерина по привычке взяла на себя непосильную ношу. Озгюр ее хорошо понимал.

– Мы сможем увидеться и пообщаться еще раз, – не унимался голубоглазый казанова, когда Катерина, взяв на руки Айлин, направилась в дом.

– Иншаллах![47]

Ночью, когда Мехмет и дочь спали, Катерина вышла из номера на ресепшн, сама не зная, зачем. Её словно тянула какая-то неведомая сила, тепло и зов страсти. Озгюр ждал её.

– Я не удивлен, если честно, – томно глядя в глаза женщине, произнёс ловелас.

– Почему? Мне просто захотелось немного пройтись. Воздуха не хватает, плохо чувствую себя, да и Мехмет храпит, как паровоз, – протараторила Катерина и снова пожалела о сказанном.

Запах чужого мужчины, неопределенность, страх и страсть толкали ее в бездну. А он, словно чувствуя это, не сопротивлялся возможности стать её владыкой. Они вышли на набережную, он обнял её и страстно поцеловал в губы, прижимая к себе.

– Теперь я никуда тебя не отпущу, – нежно произнес он.

– Я замужем, Озгюр!

– Ну и что?

– У меня ребенок.

– Ну и что?

Он страстно обнимал и целовал её. Аромат мятной жвачки и крема после бритья остался на руках, щеках, ушах, шее, – казалось, всё тело пахнет им и его жаркими поцелуями. Ближе к утру, отпустив уставшей, но счастливой, и обменявшись номерами телефонов, Озгюр попрощался с Катериной. Мехмет, всё еще видящий свои невинные сны, ни о чем не подозревал. В этот же день супруги с дочерью отправились обратно в Стамбул. Озгюр отправился вслед за ними на следующий день.

Глава 9

Шел теплый летний дождь, когда Лариса, сидя у окна, наблюдала, как грузные капли превращаются в лужи, несущиеся бурным потоком в канализационный сток. Соседка принесла сютлач[48]. Он показался прогорклым и не достаточно сладким для десерта. Лариса умела делать рисовый пудинг намного лучше.

– Фатима принесла сладость, хотите? – обратилась Лариса к свекрови.

– Ты же знаешь, что я не ем сладкое и берегу фигуру. Сколько ещё нужно это повторить? – рассерженно ответила мать Бурака, даже не взглянув на невестку. Уже с утра она приложилась к спиртному: пиво занимало большую часть холодильника с тех пор, как Хатидже переехала к Ларисе. – Лучше б пива сходила купила! Никакой другой пользы в этом доме от тебя всё равно нет.

Лариса не могла допустить даже мысли, что в мусульманской стране женщина может себе позволить алкоголь. Но мать Бурака была свободного нрава, жила в своё удовольствие, поэтому могла выпить без зазрения совести и пиво, и что-нибудь покрепче. Она испытывала страсть к алкоголю ещё с тех времен, когда развелась с Кадиром. Наработавшись за день, вечером она позволяла себе расслабиться с бокалом вина. Пока взрослеющий Бурак еще жил с матерью, он пытался призвать её к зову разума и морали, но это не помогало, – Хатидже обзывала сына «своим дерьмом». Даже в Турции женщины страдают от алкоголизма. Но еще больше – от курения. Свекровь Ларисы дымила как паровоз, выкуривая сигарету за сигаретой. Потолки в кухне, тюль и даже навесные шкафчики желтели, но это не смущало Хатидже – в конце концов, есть невестка, которая постирает занавески и займётся уборкой. Не волновало курильщицу и то, что вместе с ней теперь проживают сноха и маленькая внучка, страдающие от вонючей гари.

Лариса собралась выйти в киоск , чтобы купить спиртное свекрови. Вдруг в дверь позвонил почтальон. Оставив распечатку о телефонных звонках Бурака, молодой вестник немедленно удалился.

В руках женщины оказался «ключ от всех дверей». Теперь, даже если супруг удалил с телефона, который она еще не успела проверить, все входящие и исходящие звонки, будет найдено объяснение его поведению. Хотела ли знать обо всем Лариса? Она оставила квитанцию на тумбочке в прихожей и спустилась в ларёк. Что ей ещё предстоит выяснить?

Вернувшись, женщина поставила черный пакет с пятью банками пива на стол перед свекровью. У Хатидже-ханым заблестели глаза. Она обрадовалась своему сокровищу, попросила сноху выйти из кухни и закрыть за собой дверь, сказав, что хочет спокойно почитать в одиночестве.

Лариса взяла ребенка на руки, отправилась в гостиную, чтобы там открыть ноутбук и показать дочери веселые мультфильмы. Их Лариса специально скачала из интернета, чтобы посвятить вечер теплому семейному просмотру. Мать с дочкой так увлеклись смешными историями про Пепе[49], что не заметили, как бабушка Хатидже, изрядно набравшись, гневно и шумно ввалилась в гостиную и включила телевизор. Через несколько минут из ее рук что-то полетело в направлении ноутбука, снохи и внучки. Пульт от телевизора, который Хатидже швырнула в близких, разбил крышку ноутбука и разлетелся на осколки. Малышка от испуга и неожиданности заплакала, Лариса вскочила с места, схватив дочь на руки.

– Что вы делаете? Вы с ума сошли, – испуганная женщина вытаращила глаза на свекровь.

– Ты что, глухая? Я несколько раз сказала тебе, чтоб ты прибавила звук телевизора! Я не слышу ни дьявола из-за вашего лошадиного хохота и компьютера!

– Но вы же знаете, как пользоваться пультом!

– Ты будешь делать здесь всё, как я захочу и как я скажу!

После этой фразы Лариса попыталась уйти с ребенком из гостиной в свою комнату, но свекровь схватила её сумасшедшей хваткой за предплечье, сжав всей своей силой.

– Куда собралась! Я ещё не договорила! – дыша пьяным угаром на Ларису и ребенка, кричала разъяренная свекровь.

– Оставьте нас в покое, не видите что ли, Мелисса в истерике, она напугана!

Дочь Ларисы заливалась плачем, её вырвало вулканом на пол. Вся одежда малышки намокла и испачкалась остатками непереваренного маленьким желудком ужина.

Лариса метнулась в ванную с ребенком, сняла с дочки одежду и посадила на стульчик, чтобы переодеть в чистую пижаму: дело шло к вечеру, и ребенка нужно было успокоить и уложить спать. Но захмелевшая свекровь схватила девочку и на чем свет стоял грязными словами ругала невестку. Лариса, сделав вид, что не слушает пьяный бред свекрови, постирала испачканное белье. Закончив, она попыталась забрать малышку из рук Хатидже, но та вцепилась в ребенка бульдожьей хваткой.

Лариса отправилась на балкон, чтобы развесить бельишко дочери на веревки. Свекровь побежала за ней и выскочила туда же с голеньким ребенком, продолжая обзывать невестку, надрывая голос так, что все соседи выскочили поглазеть.

– И зачем ты только приперлась из своей нищей страны и влезла в нашу семью, змея! На одних макаронах жила, поди, как нищебродка и проститутка Светка! Не переводитесь никак! Своих мужиков не хватает, лезете сюда из всех дыр, как мокрицы, отбираете у турецких девчонок парней! Сейчас у меня бы могла быть гелин[50], знающая все наши традиции. Родила бы мне турка-внука, а не помесь непонятно чего! Я знаю, что делать!

Свекровь поднесла внучку к бордюру балкона. Схватила цепкими руками за щиколотки. Резким движением перевесила ребенка лицом вниз. Мелисса в воздухе. Свекровь держит её за ножки.

– Сейчас выброшу дьявольское отродье с балкона, и тебя в нашей жизни не будет, и её!

Лариса вскрикнула. Застыла на мгновение. Хатидже разжала пальцы. В ту же долю секунды Лариса броском кобры схватила ребенка. Девочка плакала. У её матери подкосились ноги. От пережитого шока трясло. Лариса села на холодный пол, не выпуская дочь из крепких объятий.

– Пошла вон отсюда! – закричала Хатидже, склонившись над невесткой в нападающей позе.

Ларису охватила ярость. Она была настолько сильна и ядовита, что женщина хищницей вцепилась одной рукой свекрови в горло и стала душить. Другой рукой Лариса держала малышку. Лишь когда ребенок стал заходиться в истерике, невестка отпустила свекровь, разжав плотно сжатые пальцы.

– А-а-а-а! Убивают! Что вы пялитесь? – кричала с балкона пьяная Хатидже застывшим в изумлении соседям, из дома напротив наблюдающим за происходящим, как наблюдают за страшной сценой в фильме ужасов. Но никто не ответил, все разошлись по своим домам. Жилые комплексы и вообще здания в Стамбуле расположены очень близко друг к другу, так близко, что с балкона можно легко перепрыгнуть на балкон дома напротив, к соседям.

Хатидже, обессиленная и вконец опьяневшая, вошла в свою комнату, развалилась на кровати и тут же громко захрапела. Лариса дрожала. Она пыталась успокоиться, но тщетно, обнаружила, что обмочилась. Ребенок чувствовал панику матери, но девочка, которая несколько минут назад была подвешена через балкон вниз головой, конечно, не поняла, что на самом деле только что произошло.

Лариса закрылась в комнате, уложила дочь, поглаживая её маленькие ручонки, сжатые в кулачки.

– Если бы твоя мать опоздала хотя бы на долю секунды… Бедная моя девочка! – по щеке Ларисы потекла слеза.

Молодая женщина медленно отходила от шока и понимала, что необходимо срочно уезжать от свекрови после случившегося. Как сообщить обо всём Бураку? Лариса представляла себе, как едет к мужу на свидание. Как везет к нему спасенного ею от бабушки ребенка. Как скучает по ним муж и отец. Лариса забылась сном – психика делала своё дело. Важно сохранить силы и здравый ум несчастной женщины: она – мать.

Свекровь опередила невестку: проснувшись утром, она вспомнила о случившемся и отправилась не в пекарню, где работала поваром, а к сыну в тюрьму. Первое посещение осужденного разрешено вне графика, и Хатидже-ханым воспользовалась этим правом.

– Сынок, твоя жена хотела меня убить!

– Что ты такое говоришь, мама?

Бурак похудел, его подбородок обвис, руки тряслись. Прошло всего несколько месяцев, и он из импозантного мужчины превратился в жалкое существо с потухшим взглядом. Казалось, его реакция на слова матери не была такой яркой и эмоциональной, как ей того хотелось. На нем был чужой старый спортивный костюм.

– Говорю, как есть. Вчера она чуть не задушила меня, – твердила Хатидже, хватаясь за горло, описывая действия Ларисы, – это уму не постижимо, чтоб невестка душила мать мужа. Если бы не ты, её и твоей дочери никогда бы не было в моей жизни.

– О, Аллах, не говори так, мама…

– Я всё время посвящаю им, забочусь, помогаю с ребенком. Я и тебя подняла на ноги вот этими руками! – Хатидже тряхнула запястьями. – Ты маленьким очень сильно болел, родился недоношенным, весом в два с половиной килограмма. Врачи советовали оставить тебя и не мучиться, родить другого, здорового ребенка. Я выходила тебя, кормила молоком и тарханой[51]. Ты ведь многого не знаешь, сынок. Не знаешь, как мне приходилось тяжело с твоим отцом. И всё ради того, чтоб твоя жена убила меня.

– Что на нее нашло? Лариса не станет так вести себя на пустом месте. Она не способна на такое.

– Я всего лишь хотела посмотреть телевизор, а она отняла у меня пульт и сказала, чтоб я шла в свою комнату и не смела высовываться, пока не скажет. Она пугает меня. Кажется, у неё из-за случившегося с тобой совсем поехала крыша. Сынок, ты ведь оставил ей доверенность на все свои сбережения. Перепиши документы на моё имя! Она растратит все твои деньги и загонит меня в могилу – вот, чего эта змея хочет добиться. Я предупреждала тебя, сынок! Зачем ты женился на ней? О, Великий Аллах, почему ты не слышишь моих молитв?!

– Мне нужно поговорить с ней, я приструню её, не беспокойся ни о чем. Привези мне одежду. Еще нужны деньги, немного, по сотне-две лир каждый месяц. Больше не переводи, потому что местные ублюдки будут клянчить.

– Тебя обижают?Ты очень похудел и плохо выглядишь, сынок.

– Нет. Не думай об этом. Сейчас главное разобраться с тем, как вы дальше будете жить.

– Что значит «как»? Выгнать её нужно из дома. Пусть едет в свою Россию.

– А ребенок? Как я буду жить с мыслью, что дочь далеко от меня? Ты об этом подумала, мама?

– Ты совсем не такой, как твой отец…Он о тебе и не вспомнил. Найдешь новую женщину и сделаешь ребенка. Можно вообще не жениться, пусть родит, а там…Я присмотрю за малышом так же, как когда-то смотрела за тобой. Ни к чему эти бабы в нашей семье.

– Не неси ерунды. Ты пьешь, ты неуравновешенная. Будь честна хотя бы с собой, мама. Как ты будешь воспитывать ребенка? Забыла, как я проткнул себе палец на швейной машинке, когда тебя разморило от вина? Я всю ночь ждал, пока ты проснешься и вытащишь иглу из моего пальца.

– Ты ничего не помнишь! Это из-за твоего отца! Он меня избивал! Ты не помнишь, как маленький прятался от него и просил, чтоб он не приходил больше? Это из-за него я стала пить, чтоб хоть как-то себя успокоить.

– Я не хочу сейчас вспоминать об этом. Не дави на меня. Мне нужно увидеть свою жену, чтобы принять решение. Мне пора, надзиратель зовет.

Хатидже надеялась на поддержку сына, чтоб развязать себе руки и выгнать Ларису из дома, но уехала ни с чем. Тем временем её невестка принялась разбираться с телефонным счетом. Она включила мобильник мужа, подсоединив к зарядному устройству. Посмотрела на исходящие и входящие звонки.

– Ничего подозрительного. Так, а это что здесь?

Она развернула счет за телефон: перед ней лежала распечатка с исходящими и входящими звонками. Постоянно мелькал какой-то знакомый номер, и именно он был последним, куда Бурак звонил перед тем, как отправиться за решетку.

Лариса ввела номер в телефон Бурака. Высветилось имя некой Нильгюн. Женщина посмотрела на свой телефон, лихорадочно поднимая в памяти всех девушек с этим именем. Она вдруг вспомнила, как однажды Бурак позвал Ларису на шашлыки в компанию своих коллег. Все были парами. Каждая семья прихватила из дома закуски, купили мясо и овощи. Расположились на поляне в лесу, где специально для посетителей стояли лавочки и кострище для шашлыков. Пока мужчины жарили мясо, женщины нарезали овощи, готовили салаты и многочисленные закуски. Дети постарше весело играли на полянке в мяч и общались, а малышня возилась рядом с мамами.

– Сколько уже вашей малышке? – спросила тощая с острым подбородком и длинным носом турчанка с прямыми, черными волосами.

– Почти три годика, в январе исполнится, – ответила Лариса.

– Дети быстро растут, – вздохнула собеседница, – а наши мужчины от нас всё больше отдаляются, не так ли?

Она заглянула своими чёрными, как опасная, наполненная чудовищами, ночь, глазами глубоко в душу Ларисы, пытливо дожидаясь ответа. Лариса стушевалась, лишь грустно опустив голову. Турчанка получила ответ. В конце встречи женщины обменялись номерами телефонов. Ларису не покидало неприятное чувство, которому она не находила объяснения.

И теперь, держа телефон мужа в руках, она всё вспомнила.

– Нильгюн! – вдруг вскрикнула Лариса, вспомнив имя черноволосой худощавой коллеги мужа, и вскочила с места.

Она нашла в телефоне номер знакомой. Сравнила с номером в распечатке и обомлела.

– Боже, он столько раз звонил ей! Но зачем? Они же целыми днями на работе вместе. Она замужем, у неё двое взрослых детей! Она старше меня лет на десять. Какой кошмар!

Лариса вспомнила, как однажды Бурак ездил в Анкару, чтобы установить систему безопасности.

– Наш мюдюр[52] только мне доверяет в этом плане, – утверждал Бурак, – он боится, что программу с ценами на парфюм взломают. Нужна надёжная защита. Поедем в Анкару на один день вместе с начальником. Установлю там то, что надо. В пятницу после работы нужно будет выехать. Вернусь, наверное, после выходных.

– Как же так? А из Стамбула нельзя? – наивно расспрашивала поверившая мужу Лариса.

– Никак. Только в Анкару. Работать будем ночью.

– Значит, тебе очень доверяют, ты – незаменимый сотрудник! Конечно, поезжай, это поможет твоей карьере, – гордо обняла Лариса супруга.

Но интуицию не проведешь. «Нельзя успеть за шесть с половиной часов доехать на автомобиле до Анкары из Стамбула, поработать и вернуться обратно под утро следующего дня», – думала она, когда супруг вернулся. Лариса старалась прогнать эти мысли. А Бурак провел ту ночь у Нильгюн, пока супруг последней отсутствовал, а дети спали крепким сном.

Дочь Нильгюн неожиданно проснулась и вошла в комнату матери. Бурак трусливо спрятался за занавеской, запыхавшись от страстной связи. Ближе к рассвету ему пришлось быстро удалиться восвояси, вернувшись к жене. В то утро он повез семью в прекрасное место: мужчины почти всегда так поступают, когда чувствуют груз вины за содеянное перед близкими людьми. Лариса стала понимать произошедшее только сейчас, собирая историю в огромный пазл из нескольких маленьких деталей.

Она набрала рабочий мужа. Номер давно сохранила на случай, если что-то понадобится: сам начальник обещал помочь одинокой жене бывшего сотрудника.

– Фатих-бей, добрый день. Я Лариса, супруга Бурак-бея.

– Добрый день, Лариса-ханым, чем я могу быть полезен?

– Скажите, вы когда-нибудь были с моим супругом в Анкаре по рабочим вопросам?

– Нет, зачем?

– Поняла вас, спасибо.

– Что-то случилось? Погодите, я посмотрю, может, я что-то забыл…

– Не утруждайте себя, я всё поняла.

Лариса повесила трубку. И вдруг зачем-то полезла в телефон Бурака, в его электронную почту. Там она нашла квитанцию об отправке букета лилий и роз на имя Нильгюн. И даже фото букетов прилагалось: таких цветов Бурак своей супруге не дарил, он вообще не помнил, какие цветы любит Лариса.

Всё сложилось. Измученная горем женщина разрыдалась. Теперь она вспоминала отпуск в Мармарисе, когда мобильник Бурака сломался, и муж вынужден был разместить свою симкарту в телефоне Ларисы. В устройстве был секрет: стертые сообщения сохранялись в «мусорной корзине», их нельзя было просто так удалить. Об этом знала только Лариса. Именно тогда пришло необычное сообщение с номера Нильгюн. Когда жена стала расспрашивать, Бурак предположил, что дети сотрудницы хулиганят и, возможно, нечаянно нажали не ту клавишу. Уже тогда Ларисе показалось, что что-то в истории с сообщениями не складывается: «Из всех имен в списке телефона дети, по всей видимости, принципиально выбрали Бурака». Специальная программа кодировала сообщения: их видят только те, у кого она установлена по договоренности. Лариса не знала об этой программе, она не могла прочитать текст смс. Но Бурак и Нильгюн знали.

Лариса села на кафельный кухонный пол. После всего ею пережитого и нахлынувших воспоминаний она впала в отчаяние: сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Неизвестно, сколько прошло времени.

– Мама, макарна[53]…, – Лариса очнулась от звонкого и до боли родного голоса. Её дочь подошла к ней и села на колени перед матерью. Ребенок просил еды.

Глава 10

Ирина и Каан тем временем отдыхали в уютном отеле, который располагался в живописном сосновом лесу между городом Мармарис и поселком Ичмелер. Молодая пара выбрала бунгало вместо номера в главном корпусе, чтобы быть подальше от любопытных глаз. Территория отеля оказалась достаточно большой, чего Ирина не могла себе даже представить: она никогда не посещала такие места с Джаном, и сидела в своей сырой каморке, как в тюрьме. А здесь открывались потрясающие живописные виды на лазурные берега Эгейского моря, всё утопало в нежной зелени. Гармония и комфорт почувствовался с первых минут: звонко пели птицы, трещали кузнечики, и стрекозы осторожно садились на цветы в ухоженных клумбах.

Каан и Ирина разместились в бунгало на третьем этаже. Они добрались на машине, прибыли раньше времени, потому не попали в зарезервированную по телефону комнату на первом этаже. Не желая дожидаться на чемоданах двух часов дня – заселение прибывших в номера проходило именно в это время – новые гости попросили номер наверху и не пожалели. По жаре на третий этаж бунгало подниматься тяжеловато, но Ирина нашла в этом положительное – хоть какая-то спортивная разминка.

– Отель я представлял себе немного другим, ожидал, скажу прямо, большего, – проныл Каан, – ты не обиделась на меня, что пришлось на третий этаж заселяться?

– Да ты что, какой «обиделась»! Тут, как в сказке! Третий этаж намного лучше: после всех угощений в ресторане можно набрать лишние килограммы, так хоть чуточку сброшу, а то в кабаниху превращусь.

– Прекрати, у тебя всё отлично, фыстык[54]! Ешь, что захочешь и сколько захочешь! И всё же я не могу сказать, что отель тянет на твёрдую пятёрку. Просто есть, с чем сравнить, поверь.

– Каан! – воскликнула Ирина. – Смотри какая красота!

Девушка вышла на балкон номера, вдохнув полной грудью морской свежий воздух. Перед ней открывался потрясающий вид на море и горы, утопающие в ветвистых соснах.

– Хорошо, но можно и лучше. Посмотрим, как дальше будет, главное, что ты счастлива, – произнес Каан, заглядываясь на Ирину, синяки которой начали некрасиво сходить.

В бунгало располагались двуспальная и односпальная кровати. Лариса вдруг подумала о том, где будет спать этой ночью, но быстро отогнала эти мысли, рассматривая остальные предметы в комнате. В номере работал телевизор, в уголке скромно прятался маленький холодильник. Он урчал, как обласканный кот, но слабо морозил и словно стеснялся своей никчемности. Туалетный столик и маленький стульчик рядом очень обрадовали Ирину: она всегда мечтала о таких, чтобы было удобно делать макияж и прихорашиваться перед приходом Джана. Несколько раз намекала и даже заявляла прямым текстом, что неплохо бы в хозяйстве заиметь такое чудо, но Джан отмахивался от Ирины фразой «Я не на лицо твоё смотрю!». Большой шкаф с вешалками, маленький шкафчик под обувь и два зеркала в номере порадовали обоих – молодым людям было, куда разложить свои вещи, – не нужно оставлять одежду в чемоданах. В ванной висел слабо работающий фен, Ирина пожалела, что не взяла свой, точнее тот, что купил Джан для своих нужд. В душевой женщина обнаружила шампунь, палочки для ушей в количестве семи штук и две шапочки для волос.

– Они эти палочки посчитали, смотри-ка, – засмеялся Каан, – радует одно: на полу плиточное покрытие, а это хороший знак. Чаще будут мыть полы.

Номер казался очень уютным и чистым.

Ирина радовалась всему, как ребенок, и была безумно благодарна. Средних лет низенькая турчанка, убирающая комнату, принесла спички и тапочки, что очень порадовало пару. Ноги мерзли, особенно вечером: по кафельному полу холодно ступать босиком. Ирина в благодарность за тапочки подарила уборщице маленький скромный подарок, а по возвращению с пляжа на следующий день обнаружила полотенца, разложенные на кровати в виде лебедей.

– Считай, что у нас медовый месяц, – с улыбкой произнес Каан, – таких «лебедей» выкладывают молодожёнам.

– Почему бы и нет? Если учесть, что у нас не было медового месяца, – подмигнув, томно произнесла Ирина.

– Пошли завтракать! Подмигивает она, – стараясь скрыть эмоции, засмеялся Каан, – я к тебе и пальцем не притронусь, пока эта зелень с твоего лица и тела не сойдёт. Так что, даже не намекай, сапык[55]!

Ирина впервые отдыхала в подобном отеле, поэтому просто «визжала» от восторга, увидев разнообразие еды в ресторане. Но Каан – настоящий турок, разбирался и в традиционных блюдах своей родины, и в отелях типа «всё включено». Его не впечатлили чай из пакетов, непрожаренный адана-кебаб без соли и перца, непонятно из чего слепленные кёфте[56] и сладости на готовых порошковых пудингах. Мясо не восхищало: за углом на махалле в Стамбуле его знакомый кебабчи[57]готовит лучше. Среди многочисленных десертов невозможно найти пахлаву, или хотя бы тулумбу – традиционные турецкие сладости, и это очень расстроило мужчину. Шекерпаре[58], пудинги, многослойные торты, помазанные сливочным кремом, сютлач его не впечатлили. Из фруктов – абрикосы, прошлогодние яблоки и апельсины, слива, арбузы и дыни. «Набить живот можно, но получить удовольствие от еды – нет» – размышлял Каан. На столах отсутствовали зубочистки, их выдавали по требованию, зато скатерти расстилались чистые, приборы и посуда – без единой царапинки.

Среди главных блюд – бамия, картофель всех видов, брокколи, шпинат, гювечи[59], соте, рыба и куру фасулье[60], что подавали даже на завтрак.

– Я, конечно, люблю наше национальное блюдо, готов его есть и днем и ночью. Но не в такую же жару! Это же зимой едят… Ты, кстати, умеешь готовить куру фасулье? Не знаю ни одного турка, который бы не любил это блюдо.

– Знаешь, я много раз пыталась приготовить, но получалась всё время какая-то ерунда. То фасоль разварится и превратится в кашу, то наоборот – не сварится. То бульон жидкий и прозрачный. В общем, я оставила это гиблое дело – учиться готовить белую фасоль.

– Какая же из тебя тогда турецкая жена? – усмехнулся Каан. – Ладно, так и быть, научу, вместе приготовим как-нибудь. А пока мотай на ус: фасоль принято заливать на ночь водой. Я тоже делаю это, правда, не знаю, зачем, ну да ладно. В общем, фасоль постоит ночку в воде. Воду потом слей, если, конечно, разбухшая за ночь фасоль не вберет её всю. Хорошо, если мы скороварку купим, она для всех турецких блюд нужна, – в ней фасоль сварится за двадцать минут, если не будет скороварки – возни у плиты будет в разы больше, час с лишним поварить придется. Кидай белую фасоль в скороварку, сахарок добавь, ложечку чайную. Это делается для того, чтоб случайно не отравить прохожих выхлопным газом, – Каан засмеялся.

– Пердунишка! – залилась заразительным смехом Ирина. – Погоди, ты сказал «купим скороварку»? Кто? Мы?

– Да, мы! Но я не пердунишка! Сахар – это самое важное, не забудь! После того, как фасоль стала мягкой, сливай воду, в которой она варилась. Отдельно отвари кусочки мяса, можно «кушбаши»[61], можно мясо на кости. Обжарь лук в масле, с ним же по ложке томатной и перечной пасты, выложи фасоль в эту смесь и залей бульоном с мясом. Должно получиться не слишком густо, не слишком жидко. Посоли. Вот и всё, приятного аппетита! К куру фасулье принято подавать турецкий плов – рассыпчатый рис. Такой плов не каждая турчанка умеет готовить, с жены-иностранки какой может быть спрос. Но зато как только научишься готовить это блюдо, знай, что всё остальное спокойно освоишь! А ещё туршу[62] и свежий лук к фасоли у нас подают. Редис, сбрызнув соком лимона. Много чего тебе предстоит узнать, в общем.

– Знаешь, я ведь много ваших рецептов знаю. Готовила для Джана, – Ирина потупила взор.

– Ну всё, хватит об этом, – у Каана вздулась вена на шее, он покраснел и покрылся пятнами, – зачем я вообще повелся на его идиотские затеи? Какой же я трус и слабак.

– Перестань, – Ирина дотронулась до руки Каана своими крупными пальцами.

– Ты ведь простишь меня когда-нибудь?

– Да, я уже. Смотри, в какую красоту ты меня привез…Я всего этого не заслужила.

– А и не надо заслуживать. Человека или хочешь порадовать и доставить удовольствие, или нет. Любить нужно просто, без оглядки.

– Ты что, влюбился? – Ирина улыбнулась, заглянув куда-то в глубину души Каана.

– Ну, об этом не спрашивают вот так, в лоб, – Каан замялся. – Пойдем, завтрак уже закончился.

Они вышли из-за стола. По пути в номер оба заметили тарелки с оставленными кем-то пирожными среди зеленых кустов. Персонал шнырял туда-сюда, проводились садовые работы. Кто-то поливал цветы и траву, кто-то стриг зеленые кусты, но тарелки с объедками никто не замечал.

Каан спустился в бар, заказал себе спиртной напиток, а Ирина, предупредив своего спутника, отправилась бродить по прибрежной зоне отеля. Песок на пляже поразил изумительной чистой. Рядом с лежаками, пустующими в это время, были расставлены специальные урны. Тихие волны манили спуститься к воде: для входа в море соорудили железные лестницы. Ирина хотела искупаться, и уже сняла с себя пляжное платье в полоску, как вдруг к ней подошел немолодой турок в белых брюках и рубашке.

– Ханым-эфенди, добрый день. Вы из этого отеля?

– Добрый. Да, из этого.

– Что-то я вас раньше не видел. Такую красивую женщину грех не заметить, – мужчина в белом сверкнул белизной зубов.

– Спасибо. А вы, собственно, кто?

– Я Самет. На массаж прийти не хотите?

– Я посоветуюсь с супругом.

– Как? Вы не одна приехали? А супруг где?

– В баре.

– Хитрый какой. Одну тебя бросил? Как же можно?

– Он меня не бросил, это раз. На «ты» мы с вами не переходили – отрезала Ирина, – мне пора.

У Ирины испортилось настроение, и она направилась к бару, где её официальный супруг ссорился с барменом. Оказалось, что Каан заказал фруктовый коктейль с алкоголем. Бармен выдал гостю пластиковый стаканчик со смешанными нектарами из специальной машины.

– Кардеш[63], я говорю: «мейвели[64] коктейль, а не карышык мейве суйу[65]»! Что ты мне подал?

– Алкогольные коктейли платные, бей-эфенди.

– Впервые слышу. Я всегда брал тут алкогольные коктейли бесплатно. Ни один бармен ничего подобного мне не говорил.

Упрямец подлил в пластиковый стаканчик какого-то сиропа и снова сказал, что коктейль платный. Каан рассвирепел, спросил имя и фамилию несговорчивого сотрудника и прокричал, что будет жаловаться администратору отеля. Потом он направился к другой барной стойке и попросил тот же напиток у другого бармена, получив нужное без разговоров. Ирина по всему отелю искала Каана, который, опьянев, сначала разгоряченно жаловался руководству на поведение бармена-зазнайки, а потом ушел в номер и уснул.

Обнаружив Каана спящим в номере, Ирина решила скоротать время и отправилась в массажный кабинет.

– О, как вы быстро отпросились у мужа, ханым-эфенди. Как вас зовут?

– Ирина.

– Ой, как-то не подходит вам это имя.

– В смысле?

– Вы не обидитесь, если честно скажу, – не дождавшись ответа, он выпалил, – в переводе с турецкого слово «ирин» означает «гной». Можно вас звать как-нибудь по-другому?

– А нам обязательно разговаривать? – Ирине становился неприятен этот навязчивый тип. Его попытки заговорить и понравиться незнакомой женщине злили её.

Массажист сделал понимающий и строгий вид, деловито потер руки и попросил Ирину снять футболку, ослабить лямки бюстгальтера, пригласив её жестом на кушетку. Руки пациентки он скрестил в области головы. Ловким движением полил спину Ирины маслом.

– Великий Аллах, что у вас за синяки кругом?

– Упала.

– Поскользнулись на ровном месте? С такими синяками в полицию нужно. Что за изверг ваш муж, как можно так издеваться над женщиной! Я бы ему показал!

– Я же говорю: упала.

Массажист перестал задавать вопросы и старался как можно аккуратнее сдавливать мышцы спины. От поясницы он двигался в направлении к шее и через некоторое время встал у головы Ирины так, что её руки почувствовали упругость и твёрдость в штанах мужчины. Через мгновение он спустил с себя брюки и вложил свои, политые массажным маслом, взбудораженные страстью гениталии в ладони Ирины.

– Черт возьми, что это такое! – Ирина вскочила с кушетки, забыв об ослабленных лямках бюстгальтера. Грудь обнажилась, и массажист от удовольствия закрыл глаза.

– Как я и ожидал: самая красивая грудь, какую я когда-либо видел.

– Да ты совсем не в себе, извращенец! – возмущенная Ирина, схватив одежду, как ошпаренная выбежала из кабинета и направилась в бунгало.

Каан ещё спал, и девушка не стала будить его, чтоб сообщить о случившемся. Когда супруг проснулся, Ирина уже успокоилась и не стала портить ему, и без того расстроенному ссорой с барменом, настроение, решив, что оставшиеся несколько дней пара проведет как можно счастливее и спокойнее.

Холодная вода в бассейнах не особо привлекала гостей. Но Ирина и Каан всё-таки смогли пару раз прокатиться на огромной водной горке, участливо и весело визжа, как малые дети. Они играли в дартс, нарды, бинго, настольный теннис. Каан показал Ирине правила мини гольфа и бильярда. Вместе они подключились к молодежной группе играющих в пляжный волейбол, правда Ирина так и не смогла отбить ни одного мяча. Ей больше всего понравился водный мотоцикл, на котором Каан катал по Эгейскому морю, и художник, который за две сотни турецких лир нарисовал портрет Ирины и Каана по фотографии. Пара даже велосипеды арендовала, чтобы посоревноваться в поездках наперегонки по набережной.

Ирина, казалось, впервые в жизни была настолько счастлива, что захватывало дух. Но райский отдых подходил к своему логическому завершению: нужно возвращаться в Стамбул и ставить точку на этом чудесном приключении.

Последняя ночь в бунгало Мармариса заливалась слезами прощания и беспокойства, когда Каан, все шесть ночей проспавший на односпальной кровати, вдруг перебрался в постель к Ирине и одарил теплом поцелуев и неземной нежностью. Ирина по законному праву принадлежала только ему.

– Я хочу быть с тобой. Но ты и представить себе не можешь, что с нами сделает Джан, – плакала после близости Ирина.

– Могу, поверь. Он же маньяк, психопат, сумасшедший! Но я убью его прежде, чем он что-то успеет сделать, – с полной уверенностью в голосе произнес Каан.

– Мне очень страшно. Что мы будем делать, когда вернемся? Куда мне? В арендованное им жильё?

– Сначала к нему, а там – бакарыз[66].

– Что значит «бакарыз»? Когда слышу эту фразу, я понимаю, что решения не будет, – заявила Ирина.

– Нужно написать заявление в полицию. Но я сомневаюсь, что и там у него нет своих людей.

– Тогда мне самой придется всё уладить, – решительно заявила Ирина.

– Ты хочешь, чтоб он тебя убил? Или продал? – Каан взволнованно посмотрел на жену.

– Но ведь должен же быть какой-то выход. Я попробую ему надоесть, – с обреченной грустью в словах и глуповатой улыбкой на лице Ирина отвернулась, чтобы снова не заплакать. Она, несмотря на ту боль, что принесли ей мужчины, влюбилась, как девчонка. Влюбилась в того, кто впервые в жизни отнесся к ней по-человечески. Влюбилась чистой, благодарной любовью даже не к мужчине, а к его желанию спасти и вытащить ее из ада, к своему собственному чувству всепоглощающей радости от происходящего. Каан ничего не ответил на слова Ирины, но в глубине души жалел, что сблизился с женщиной до такой степени. Он подвергал себя и свою семью риску из-за иностранки, которую не знал, не любил, не был готов на всё ради этой чужой ему женщины. Но он не знал, как сказать Ирине об этом.

***

Каан рос в обычной турецкой семье. Отец работал водителем автобуса, мать – швеей на одной из фабрик. Каан – первенец и гордость родителей, а его младшая сестренка – поздняя девочка, – потому всеобщая любимица и баловень судьбы. Семья придерживалась строгих мусульманских правил: отец исправно посещал мечеть по пятницам, а мать – почти каждый мевлют[67], если на махалле или у родственников кто-то родился. Правда, страдала женщина от модного в сегодняшние дни недуга – биполярности. Правоверный супруг несчастной считал неожиданную смену настроения жены дьявольскими выходками, с примерной периодичностью водил к имаму[68], изгонять бесов.

Дети росли самостоятельными. Каан помогал и по дому, и с сестренкой, когда мать из-за болезни не в силах была подняться с постели, и уже в тринадцать лет начал зарабатывать на кусок хлеба: устроился к матери на швейную фабрику. Руки мальчишки были натружены и в ранах: следы тяжелых ножниц оставались порой кровавыми ссадинами на ладонях и у основания большого пальца. В его обязанности входило быстро разрезать огромные куски плотной ткани. Такая работа и взрослому человеку не по силам.

Каан с детства много работал: и воздушные шарики продавал, и в ресторанах белье гладил, и симит[69] по автобусам разносил. А потом понял, что его призвание – быть поваром. Поступил учиться в кулинарный техникум, который закончил с отличием. Нашел место в одном из ресторанов Стамбула, переехал от родителей в жилье поближе к работе, чтоб не мучить себя ежедневной борьбой с жуткими пробками. И всё, казалось, прекрасно сложилось в его жизни, у него даже девушка появилась, на которой он собирался жениться. Но волею судеб Каан познакомился с Джаном.

– Что твой повар положил в это блюдо? Позови-ка его сюда! – кричал на администратора ресторана изрядно подвыпивший Джан.

Недоумевающий Каан приблизился к гостю. Он отвечал за салаты и закуски, но в этот вечер, как назло, шеф по мясным блюдам заболел, и Каан подменял его.

– Тут стекло! – кричал Джан. – Ты что, шерефсиз[70], хочешь гостей этого ресторана отравить?

Раздробленный кусок стекла лежал на тарелке рядом с аппетитным стейком, который еще несколько минут назад сам Каан с трепетом и всей ответственностью приготовил.

– Это какая-то ошибка, эфендим, мы сейчас же всё поменяем и исправим, – Каан не сводил глаз со стекла, пытаясь сообразить, как оно могло там оказаться.

– Да ты что, козел, хочешь, чтоб я после этого позора еще и платил за свой ужин? Получай!

Джан ударил бы Каана по лицу, но крупный парень вовремя увернулся, и забияка полетел в проход между столиками. Вскочив на ноги, Джан несколько раз пытался ударить Каана, ухватившись за него, как детёныш обезьяны за лохматую мать, но попытки оказались тщетными: повар так ловко уворачивался, что посетитель ни разу не сумел прикоснуться к нему. Вскоре Джан вымотался. Его проводили, не взяв плату за ужин и пригласив в скором времени снова, пообедать за счет заведения. Хозяин ресторана сделал строгий выговор Каану и пообещал лишить работы, если что-нибудь подобное хотя бы раз снова повторится. Вряд ли бы начинающий повар получил рекомендательное письмо, скорее наоборот, ни один приличный ресторан не захотел бы с ним работать после подобного увольнения. Каан не мог знать, что в подвале под рестораном находился склад, где Джан и его банда хранили нелегализованный алкоголь. Хозяин ресторана получал за это неплохие деньги и охрану.

Закончив работу, Каан вышел из ресторана, закурил и побрел по темным, узким переулкам района Мода вверх к своей съемной квартире.

– Хэй! Постой! – Джан окликнул Каана.

– О! Так вот, значит, как ты привык решать свои проблемы, подлец! Поджидаешь меня? Где твои дружки, трус?

– Да какие дружки? У меня предложение. Я видел, как ты ловко уворачивался от ударов…

– Пошел ты знаешь куда со своим предложением! Даже слушать не буду. Не было в тарелке никакого стекла, я сам проверял!

– Знаю, что не было. Это я его подложил! За ужин платить не хотелось. Слушай, моему другу охранник в павьен нужен, ты сгодишься, и зарплата больше, чем твои куруши в ресторане.

– Пошел ты, шерефсиз! – сплюнул Каан и, выбросив окурок, побрел дальше своей дорогой.

– Как знаешь. Но я настойчивый, – прокричал вслед уходящему Каану Джан.

Через неделю отца Каана уволили: фирма обанкротилась. Сестра и мать сидели дома без работы, и все расходы по содержанию семьи легли на единственного сына. Но беда не приходит одна.

– Меня преследуют какие-то мужчины, – ночной звонок разбудил Каана, – приходили ко мне в офис, наговорили кучу гадостей шефу про меня. В общем, я теперь безработная. Пришла домой, в подъезде какой-то незнакомый человек угрожал мне, сказал, что разделается со всей моей семьей, если я не расстанусь с тобой.

– Что ты такое говоришь? Алло? Ал-ло-о? – отвечал растерянный Каан.

– Не знаю, что всё это значит, но если ты хотел, чтоб наши отношения закончились, мог бы сам сказать об этом, а не подсылать дружков! – прокричала в трубку плачущая девушка Каана и сбросила вызов.

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Попробуйте позвонить позднее, – отвечал механический, скупой, чужой голос, когда Каан набирал успевший стать родным номер своей девушки.

Через несколько минут на экране телефона Каана высветился звонок со скрытого номера.

– Алло! Скажи, что ты пошутила! – закричал в трубку парень, на глаза которого навернулись слезы отчаяния от осознания полной несправедливости.

– Не-а. Она не пошутила, – ответил Джан, – надеюсь, теперь ты понял, что тебе нужно делать?

– Животное! Что ты сделал, подонок?!

– Погоди. Твоя сестра, кажется, учится в лицее на Меджидиекёе[71]? А-а-а! У меня как раз есть знакомые в этом заведении! – спокойно и удовлетворенно произнес Джан.

– Что? Что ты хочешь? – срываясь на хрип, кричал Каан.

– Патрон ждет тебя завтра в павьене, – Джан назвал адрес и повесил трубку.

На следующий день Каан числился в новой должности помощника начальника охраны в местном публичном доме. А еще через несколько месяцев снова пересекся с Джаном, который «уговорил» Каана стать фиктивным мужем Ирины, угрожая тем, что расправится с семьей, если тот не согласится.

***

Пара вернулась из Мармариса в Стамбул. На лице Ирины уже почти не осталось следов от синяков, она даже слегка загорела и чувствовала себя по-настоящему счастливой. Каана мучали истошные подозрения и чёрные мысли, кошки скребли на душе, и он хотел побыстрее распрощаться с Ириной. Успокаивало одно – его официальная супруга выглядела так, будто у неё есть тщательно разработанный план.

Глава 11

Катерина, Мехмет и Айлин, возвращаясь с Трабзона, попали в жуткую пробку: Стамбул будто не ждал их возвращения и неприветливо ворчал скоплением легковушек и ревом шальных мотоциклов на трассе.

– Куда ты прёшь, старый козел, – прокричал Мехмет из окна машины подрезающему его пожилому турку на грузовике.

– У меня такое чувство, что мы не доедем сегодня до дома, – проворчала Катерина, пытаясь успокоить расплакавшуюся малышку.

– Не начинай вот только, ради Аллаха! – зло отрезал Мехмет, чуть не врезавшись во впереди идущий автомобиль.

С горем пополам они всё же добрались до собственной квартиры. Мехмет, сняв обувь перед входом, рванул в ванную, чтобы умыться. Попросил подать ему чистое полотенце, после чего, поблагодарив Всевышнего за удачное возвращение, развалился на диване и, отказавшись от ужина, тихонько захрапел под приглушенный звук телевизора.

Катерина убаюкала дочь, позвонила няне, сообщив о возвращении, и поймала себя на мысли, что думает об Озгюре.

«Как же можно… А вдруг Мехмет узнает? Он же убьет нас, и меня, и его. Как же я скучаю по его запаху и теплу…» – Катерина закрыла глаза на мгновение, чтобы вновь пережить ощущения, что возникали, когда Озгюр был рядом. Вдруг телефон затрещал мелодией – на мобильник пришло сообщение.

– «Вы добрались? Всё нормально?» – Озгюр аккуратно прощупывал почву.

– «Да, я дома, скучаю по тебе!»

– «И я, моя красавица! Чем ты занимаешься?»

– «Уложила дочку спать. Сижу у телевизора»

– «А твой медведь где?»

– «Храпит тут же, на диване»

– «Дебил. Как можно спать, когда такая женщина рядом!»

– «Не начинай, а то со мной итак что-то не то творится»

– «Что именно творится, расскажи подробнее», – он отправил эмодзи в виде банана.

– «Сапык!» – Катерина отправила эмодзи с авокадо.

– «Пришлешь мне своё фото?»

– «Я страшная без макияжа»

– «Ты всегда красивая! Я жду»

Катерина отправила селфи. Потом Озгюр попросил быть откровеннее, довериться ему и прислать парочку интимных снимков, а потом видео. И Катерина, скучающая по мужскому вниманию, как завороженная, отправляла ему всё, что он просил.

– «Когда мы сможем встретиться?» – спросил Озгюр. – «Может, в понедельник после работы? Ты можешь пораньше отпроситься? Придешь ко мне?»

– «Думаю, да»

Он попрощался с ней и выслал своё видео, чтобы Катерина смогла оценить его достоинства сполна. От волнения, страсти и необъяснимого всеохватывающего счастья, которое вдруг свалилось на Катерину, женщина не могла уснуть и с нетерпением ждала понедельника. На выходных она решила встретиться с подругами, как и договаривалась с ними ранее. В вечер воскресенья Лариса с дочкой, Ирина и Катерина собрались в кафе на набережной.

Ирина рассказала о побоях, поведении Джана и внезапной поездке с Кааном в Мармарис.

– Ирка, ты так похорошела, загорела, синяки почти сошли. Видно, что влюбилась по уши. Тебя твой Джан-то видел или ещё нет? – загадочно улыбаясь, спросила Катерина.

– Девочки, всё, хватит! Я запрещаю самой себе с этой минуты соглашаться с чем-то в ущерб своим принципам и потакать чужим капризам. Думаю, что с Джаном я буду вести разговор где-нибудь в людном месте, скажу, что ухожу от него, отдам ключи и исчезну. Про Каана ни слова не скажу.

– Правильно, Ира. Вспомни, когда ты в последний раз улыбалась с этой обезьяной? Он вообще хоть раз спросил, чего ты хочешь? – продолжала Катерина.

– Да какой там! – Ирина призадумалась от неожиданного вопроса, пытаясь вспомнить, когда она чувствовала себя счастливой с Джаном. На её глаза вдруг навернулись слёзы.

– Ну вспомни, когда ты последний раз что-нибудь для себя делала? – не унималась Катерина.

Ирина набрала полные лёгкие воздуха, и вдруг расплакалась. Больше ей не хотелось быть чем-то вроде вещи для Джана, она жаждала любви. Всё это время сидевшая молча Лариса обняла Ирину.

– Кать, ну хватит уже. Итак тяжело ей, неужели не видишь. В этой стране мы никто без мужчин, к сожалению. Я боюсь, как бы Джан не начал преследовать Иру. Что говорит Каан?

Ирина прекратила рыдать и задумалась: ведь Каан ничего не обещал ей. Не клялся в любви, не умолял уйти от Джана. Ирина сама решила всё за него, а он всего лишь отнесся к ней по-человечески.

– Обещал, что поможет, – солгала Ирина подругам и, смахивая с лица крупные слёзы, стараясь успокоиться, обратилась к Ларисе, – ты про себя расскажи лучше, мы ж не знаем толком ничего.

– Я чуть дочь не потеряла, девочки. Свекровь почти выбросила Мелиссу из окна, я перехватила. Если б Бурак был рядом, ничего бы этого не случилось. Хотя…я узнала, что у него уже несколько месяцев есть любовница.

– Да ладно, мать? Чего молчишь-то? Это ж трындец, как ты всё узнала? – Ирина раскрыла от удивления рот. Её расплывшаяся тушь под глазами придавала лицу придурковатый вид.

– Ларка, да ты что? – Катерина от удивления чуть было не пролила кофе себе на блузку. – Вот видите! Я об этом и говорю: они об нас ноги вытирают, а мы всё это терпеть что ли должны? Нужно с этим покончить раз и навсегда.

– Интересно, каким образом… – безнадёжно вздохнула Лариса.

– Не знаю, как вы, а я непременно заведу любовника, – шепнула, склонившись над столиком, Катерина. Лицо её хмурилось, глаза смотрели дерзко и зло. – Я иногда ловлю себя на мысли, что хожу по улицам и приглядываюсь к каждому встречному: “Нет, не этот, не этот, а вот этот вроде ничего…”. Мехмета не изменишь, девочки, а я не хочу даже представлять себе, что на этом конец моей жизни, и ничего лучше уже не будет.  Завтра надену самое красивое нижнее белье, что имеется в моем арсенале, и пойду заниматься сексом с одним очень симпатичным мужиком.

– Ты что, Катя? Значит именно так ты собралась покончить с зависимостью от мужчин? Ты же замужем! Мехмет тебя убьёт, если узнает, – Лариса вытаращила глаза.

– Я жить хочу, Лариса. Этот брак нельзя расторгнуть, понимаешь? Куда идти? Пересесть с одной шеи на другую? Ведь даже если я разведусь, найдется тот, кто захочет стать попечителем, а потом требовать отчета, гнобить, унижать одним своим присутствием.

– А, может, просто поставить крест на этом и жить дочкой? – не унималась Лариса.

– На себя крест поставить предлагаешь? Я люблю мужа, но он всегда чем-то занят. Мехмет мало говорит о любви, холодно отвечает на любое заигрывание и порыв. Он приятный, но болезненно стыдливый. Я знаю, что Мехмет любит меня, но он не умеет говорить комплименты, Лариса, он даже не обнимал меня прилюдно никогда. Признался в чувствах всего один раз – когда позвал замуж. Страсть Мехмета выражается в том, что он поддержал меня в желании переехать от свекрови из Трабзона в Стамбул. А ещё он иногда меня спрашивает о самочувствии, оплачивает частную страховку, дает деньги на продукты и булавочки. Каждый раз, когда я говорю, что погибаю от недостатка нежности, внимания и тепла, Мехмет приступает к работе над ошибками: выгуливает меня по набережной, как собачонку. А еще ведет в один и тот же местный ресторан, где готовят потрясающие кебабы, потом старательно нацеловывает в спальне. Это еще более оскорбительно, чем безразличие. Все его мысли заняты работой, а наивысшей добродетелью он считает стабильность, рутину и надежность. Да что я рассказываю! Твой муж тоже женат, это не помешало ему наставить тебе рога, – сверкнула глазами Катерина, – вам бы жить с моим Мехметом, два сапога пара.

– Катька, что ты несешь! – вступилась Ирина.

Но было поздно. Лариса вцепилась в волосы Катерины, та пинала по коленкам: девушки дрались не на жизнь, а на смерть. Их кое-как разнял персонал кафе, после чего шумных подруг попросили удалиться. Лариса взяла на руки испугавшуюся дочку и направилась в сторону дома, услышав в спину слова Катерины:

– Не удивительно, что он ей изменил: она ж истеричка больная, что с неё взять. Счастье если и будет в её жизни, то она мимо него пройдет, не заметит. Жаба холодная.

Весь рабочий понедельник Катерина мучительно считала часы и минуты, беспрестанно пила кофе по-турецки, крутилась на стуле, как заводной волчок.

– Катерина-ханым, что-то вы сегодня как-то взволнованы. Отпуск не принес пользы? Хорошо в Трабзоне время провели? Как прошла свадьба? – засыпал вопросами шеф.

– Да, всё отлично, но я так долго отсутствовала, что не могу разобраться в документах. Можно, я пораньше уйду сегодня?

– Хорошо, но завтра придётся задержаться подольше в таком случае, – уныло протянул начальник, который втайне от всех не мог налюбоваться своей некоторое время отсутствующей сотрудницей.

Катерина быстро вышла из конторы. Она любила свою работу, но сегодня все её мысли были направлены на Озгюра, что очень мешало сосредоточиться.

Катерина решилась на жестокое предательство, потому что искала не дьявольской страсти, а обычного человеческого тепла. Она шла на измену не ради секса. Будучи постоянно в холоде отношений с мужем, она желала оказаться рядом с тёплым человеком, любовником, который способен отогреть.

Мехмет любил Катерину, но так редко говорил ей об этом, что и сам начал забывать о своих чувствах. «Хоть я и строг с ней, но она всё равно моя, и ничья больше!» – считал Мехмет в то время, пока его жена мечтала отогреться в постели ябанжи. Ей казалось, что муж перестал желать её. Мехмет не ставил Катерину на первый план, заботясь прежде всего о финансовом благополучии, работе, ребенке, матери, сестре. Он отправил Катерину, как трофей, на полку в гюмюшлюк[72] , чтоб любоваться время от времени. Он забыл, что Катерина живой человек, недогретая женщина. Свою победу Мехмет отдал чужому мужчине.

– Вот трахну его и успокоюсь, – произнесла вслух женщина, у которой все поджилки тряслись. Волнение шло откуда-то из живота, подкатывало к горлу, началась страшная изжога. Катерина заскочила в аптеку, чтобы купить таблетки от своего недуга. Расплачиваясь на кассе, она непроизвольно посмотрела на презервативы. «Да что я, дура, думаю об этом, сам, поди купил уже», – пришло в голову, и Катерина прогнала свои мысли.

Через несколько минут Катерина вбежала в апартаменты, где проживал любовник. Она слегка вспотела, пока поднималась по ступенькам. И вот, наконец, шпильки бежевых открытых босоножек впились в мягкий коврик у его двери. Укладка, которую она сделала на своих жиденьких и тонких волосах, почти сошла к концу рабочего дня. Но Катерина чувствовала себя нужной – это было главным.

Она нажала на звонок. Озгюр распахнул дверь и казался сейчас невероятно привлекательным. Он стоял с обнаженным торсом прямо перед Катериной. Огромный, блестящий, белый, как каменная статуя, совсем не похожий на волосатого смуглого Мехмета с бронзовым загаром. Каждая мышца Озгюра рельефно выступала под кожей: он не считался качком или заядлым спортсменом, но природа щедро его наградила живыми, перекатывающимися, словно ртуть, мускулами. Широкоплечий, сильный, он уверенно стоял перед Катериной и чего-то ждал. Ей на минуту показалось, словно каждая его мужская пора источает бешеную энергию. Она смотрела на его грудь, тщательно выбритую, с маленькими светлыми сосками, и чувствовала, что ничего не может с собой поделать: от восхищения Катерина застыла в позе с открытым ртом, такую мужскую фигуру она видела только в журналах. Странно, что не замечала всей красоты его тела тогда, когда они вместе были в Трабзоне.

«Только бы не смотреть туда» – подумала Катерина, но взгляд по кубикам пресса предательски спустился ниже пупка на кромку штанов, куда убегала полоска волос. Из-за таких мужчин турчанки должны бы резать себе вены, умирать от ревности и зависти, ползать на коленях. Но Озгюр, как он уже однажды сообщил Катерине, был равнодушен к ним, и сейчас он схватил её, маленькую и хрупкую русскую женщину, за талию, втащил в свою квартиру и, срывая с неё одежду, страстно покрывал её лицо, шею, щеки и грудь влажными поцелуями.

– Знаешь, наши женщины так нас не рассматривают? Это неприлично, – он улыбнулся и посмотрел на Катерину, которую успел опрокинуть на свою постель, спустив с себя трико и встав перед любовницей в полном неглиже, – тебе нравится?

Катерина молча кивнула. Теперь она видела его полностью. Высокого, стройного, с белой, как молоко, кожей и огромным, длинным и слегка согнутым влево органом.

– Я боюсь этой штуки! Он растерзает меня на куски!

– Не бойся, я усмирю его, – Озгюр аккуратно лег на Катерину и раздвинул бедром её ноги.

После сумасшедшей близости Катерина, попивая ром с колой, который заботливо разлил по бокалам Озгюр, рассматривала помещение. Небольшая квартира один плюс один, с гостиной, американской кухней, маленькой спальней и совмещенным с душевой санузлом. Пахло сигаретным дымом, освежителем воздуха, чем-то съестным, скорее всего тянуло из коридора – соседка жарила мясо. Света и чистого воздуха не хватало. Тяжелые шторы висели на окнах нестиранными года три или даже больше. Серый ковер в крупную черную полоску на полу перед двумя диванчиками и маленьким креслом коричневых тонов потускнел, ворс истрепался. На столике лежала стопка мужских журналов, стоял прозрачный стеклянный кувшин с водой. Из раковины тоскливо выглядывали несколько немытых, с остатками яичницы, сковородок. На кухонных тумбочках, где располагалась микроволновка, виднелись крошки.

– Тяжело, наверное, по-холостяцки, одному? – не выдержала Катерина, помешанная на чистоте.

– Не могу сказать. Привык.

– А представь, если я вдруг буду здесь хозяйкой, стану ждать тебя с работы, жарить мясо на твоих сковородках?

– Я даже мечтать не могу о таком: ты другая! Дикая! Если бы ты была животным, с твоей шерсти сыпались бы искры! Ты пантера, а не домашняя прирученная кошечка. Ты бы ела мясо, а я б его для тебя приносил и жарил!

Он начал целовать её, прижимая к себе, и любовники снова растаяли в объятиях друг друга. Они бы и не вспомнили про время, если б Мехмет не стал названивать Катерине на мобильник.

– Чёрт! Который сейчас час? – вскрикнула Катерина.

– Около восьми. Не паникуй, скажешь, что задержалась на работе.

Катерина натянула юбку, накинула на себя блузку, не застегивая ее и не надевая обуви, босиком выскочила из квартиры под недоумевающий взор зацелованного ею на прощание Озгюра. «Какая же я дура!» – Катерина на ходу одевалась, застегнув ремешок босоножек уже в подъезде. А потом быстро рванула в сторону такси и поехала домой к мужу и дочери.

***

Ирина сидела за столом в своей маленькой, дышащей на ладан, квартирке. Джан не появлялся несколько дней, значит скоро должен напомнить о себе. Как в воду глядела: послышался звук поворота ключа в замке.

– Здравствуй, – промолвила тихо Ирина.

– Привет. Пожрать есть?

– Ага. Садись, сейчас всё будет.

Ирина стала разливать суп по тарелкам. Томатную чорбу Джан уважал, но никогда не хвалил свою женщину, считая ее обязанностью готовить ему еду. Стучал ложкой, звенел стаканами с водой, молчал, иногда смотрел в свой телефон или вообще играл в игры, не произнося ни слова.

– Второе неси, – приказал Джан, разглядывая Ирину.

– Да, конечно.

Ирина подала запеченого цыпленка с приправами и картофелем.

– А сама что не ешь?

– Я сыта, – она посмотрела в тарелку Джана, убедившись, что съел он достаточно, и продолжила, – сыта твоим отношением ко мне, как к скотине. Ты не человек, ты чудовище!

– Что? Что ты несешь? Потаскуха! Тебе мало что ли тогда было? Я добавлю!

– Ты даже разговаривать не можешь спокойно! Всё, что ты делаешь – гадишь мне в душу!

– Поговорить захотела? Что ж, я тебя внимательно слушаю! – заорал Джан.

– Я хорошо тебя знаю теперь, хочу уйти от тебя насовсем. Я миллион раз это говорила, но ты как пятно от масла, которое очень сложно вывести. Ты – исчадие ада! Поэтому я не хочу с тобой быть, ни видеть тебя, ни слышать. Ты – сам дьявол! А я, дура, думала, что смогу дьявола превратить в человека!

– Я думал, что ты станешь обычной женщиной, моей женщиной. Но ты – шлюха, тебе место там, откуда я тебя вытащил. Не всем дано исправляться.

– Индюк тоже думал – ухмыльнулась Ирина, – ты каждый раз засаживал мне в спину нож, а потом размахивал членом. Мужи-и-и-ик! Я к тебе относилась так, как никто не относился, но ты не хочешь любви, Джан. Ты хочешь использовать и рушить всё. Помнишь, как меня избил? Неужели в этой пустой голове не возникло мысли, как я чувствую себя, а? Не попала ли в больницу после твоих побоев! Не-е-е-ет. Но ты за всё это заплатишь.

– Угрожать мне вздумала? – у Джана внезапно запершило во рту. – Что…, что это?

Он стал громко и непрерывно кашлять. Краем глаза посмотрел в тарелку, но не увидел ничего подозрительного, как вдруг на глаза бросилась ветвь олеандра, которая одиноко стояла на широком подоконнике.

– Я отравила тебя! Приправа из цветков олеандра готовилась еще в древности. Ваши же бабы своим кобелям раскладывали олеандр рядом с тарелкой. Умницы! Уже тогда просекли, что нужно подкладывать своим злобным и блудливым мужикам ядовитые цветы в супик. Не знаю, изменял ты мне или нет, но жизнь попортил изрядно. Ты сдохнешь здесь в одиночестве, как собака, и никто не вспомнит о твоем существовании!

Ирина выскочила из квартиры, где у задыхающегося Джана пошла ртом пена. Он упал на пол и скорчился от боли. Побледневшая женщина с дрожью в руках и коленях выскочила из подъезда, добежала до ближайшей остановки и отправилась к Каану.

***

Лариса показала распечатку еще трезвой свекрови, которая только что вернулась с работы и готовилась приложиться к недавно купленной холодной банке Efes[73]. Рассказала, что знает об измене мужа.

– Я не хочу продолжать отношения ни с вами, ни с вашим сыном. У него есть любовница – замужняя женщина с двумя детьми. Надеюсь теперь вы успокоитесь, если в дом придет невестка с готовыми внуками? Нас вы за родных не принимаете.

– Что ты такое говоришь, Лариса? – встрепенулась Хатидже, впервые назвав невестку по имени. – Мой сын никогда так не поступит! Я не воспитывала его таким! Зачем мне чужой помет? У меня есть родная внучка!

– Внучка, которую вы чуть не выбросили с балкона. Это подтвердят все соседи. Вы не хотите ни меня, ни моего ребенка, а я не хочу продолжать жить с вами.

– Почему ты так себя ведешь по отношению ко мне?

– Как я себя веду?

– Грубо! Без уважения. Я же не враг тебе!

– Вы мне говорите про уважение? Вы меня на дух не переносите с того самого момента, когда я приехала сюда! Кофе, который я приготовила по вашей традиции будущему мужу, выплеснули. Девственность мою проверить хотели. Светлане кучу гадостей про меня наговорили. У меня нет родителей, я надеялась, что вы замените мне мать, но вы вытирали ноги, унижали и обзывали меня последними словами. Вели себя так, как будто я – прислуга, а не жена вашему сыну. Чуть не дошли до убийства! А теперь у вас в руках распечатка, где черным по белому выведены цифры последнего номера, куда звонил ваш сын. Этот номер принадлежит его любовнице. Вы говорите мне про уважение?

– У нас не принято, чтобы невестки от свекрови нос воротили. Сейчас время другое, а моя свекровь ещё хлеще надо мной издевалась. Приедет к нам в Стамбул, видит, как сын болеет и как я мучаюсь с ним, по врачам бегаю да температуру сбиваю. А она возьмет и нассыт на диван, кричит мне, чтоб я её помыла, пятно оттерла и постирала белье. Спросила её как-то, зачем она так поступает, а мне в ответ: «Чтоб ты уморилась! Со свету тебя сжить хочу!»

– Значит, теперь вы решили на мне отыграться?

– Да что тебе объяснять, грубиянка. Ты все равно не поймёшь. Надо было мне вызвать полицию. Ты же специально меня провоцировала!

– Действительно, как же я не догадалась вызвать полицию! Тогда вас бы, возможно, забрали в тюрьму за покушение на убийство ребенка. Или в лечебницу, где избавляются от пристрастия к спиртному.

– Почему ты не любишь меня? Я ведь сына тебе вырастила! Всё сделала ради него! Жила только им! А когда ты вошла в его жизнь, оставила вас в покое.

– Мы не обязаны друг друга любить. Но относиться с уважением следовало бы. Вы и ваш сын сравнили меня с землей! Я ничего не чувствую. Мой ребенок напуган! Вместе жить мы не сможем, вы это сами прекрасно знаете.

– Я сама перееду.

– Думаю, мне нужно встретиться с мужем и всё ему рассказать о случившемся.

– Я уже рассказала, была там недавно, у него.

– Представляю, как он расстроен. Что он сказал на этот счет?

– Сказал, что должен с тобой поговорить.

– Ну, значит, сама судьба велит встретиться и обсудить всё.

– Ты ведь не бросишь его, пока он в тюрьме? Умоляю, не бросай, он же с собой что-нибудь сделает, любит тебя безумно! – Хатидже в слезах упала на колени перед невесткой.

– Прекратите, встаньте сейчас же… – Лариса растерялась. Поднимая свекровь с колен, она понимала, как страшно думать о гибели своего ребенка. Сухо произнесла:

– Я тоже мать. Поэтому обещаю: пока Бурак в тюрьме, я не оставлю его! Буду возить дочь, писать письма, отправлять одежду и всё, что ему будет нужно. Но как только он вернётся, мы расстанемся: он изменял мне, такое не прощают.

– Ох, девочка…Прощают, – Хатидже разрыдалась в голос.

Глава 12

Для многих женщин измена – самое страшное, что может произойти в отношениях. Простить измену – значит быть готовой к чему-то плохому. Лариса отправилась зализывать раны к специалисту по спасению души человеческой, коллеге-психологу, которую нашла по рекомендациям в Google.

Молодая, тихая, невысокого роста женщина за небольшим письменным столом в уютном офисе выглядела очень респектабельно и стильно. На ней хорошо сидела длинная туника персикового цвета, отдавали яркостью белизны отутюженные брюки, волосы скрывал светлый с крупными красными крапинками шелковый платок. Из аксессуаров – нить с бусинами кораллового цвета и модные очки с мелкими стразами на дужках. Ухоженные руки, нежный френч, минимум косметики и тонкий парфюм с нотками розы. Она внушала доверие и располагала к себе спокойным и рассудительным, холодным видом.

– Прошу вас, ханым-эфенди, я – доктор Элиф, – вежливо обратилась психолог, рассматривая Ларису своими внимательными карими глазами, приглашая в свой кабинет.

Лариса знала наперед всё, что ей предстояло услышать: сама выучилась на психолога, прошла терапию, но не практиковала, хотя теорию знала отлично. Она молчала, уставившись куда-то в стену, направив пустой, наполненный болью взгляд сквозь психолога. Женщины просидели безмолвно в течение десяти минут, пока, наконец, психолог не прервала устоявшуюся в кабинете натянутую неестественно тишину.

– О чём вы хотели поговорить, ханым-эфенди?

– О любви, – ответила, улыбнувшись, Лариса и, сама того не ожидая, вдруг заплакала.

Психолог протянула ей коробочку с тонкими ароматными бумажными салфетками. После недолгой беседы психолог отметила, что к измене легко не относится почти никто, ведь каждая женщина считает себя королевой. Королева не может простить предательство.

– Ситуации могут быть разными у всех, и они не всегда однозначны. Предлагаю вам взять паузу и осмыслить происходящее. Попробуйте отпустить то, что ранит. Помните историю про змею, которая пыталась задушить пилу, но перерезала саму себя? Чтобы не быть той змеёй и не уничтожить себя, отпустите. После того, когда остынете, поймете, куда двигаться дальше. Но решать этот вопрос должны только двое. Мнения посторонних не играют никакой роли.

– Я живу со свекровью, которая меня ненавидит. У меня маленькая дочь, которую она чуть не выбросила с балкона. Муж мне изменил с коллегой по работе, с которой мы вместе резали салаты и ели мясо. Сейчас супруг в тюрьме. Если бы он оказался рядом, то мы бы вместе решали, а так… Мне самой придется делать выбор…

Психолог делала вид, что слушает, но Лариса чувствовала какую-то безучастность: доктор Элиф думала о чём-то своём, кивала, но словно отсутствовала.

– Иногда стоит вспомнить, что всем людям свойственно совершать ошибки. Просто подумать, что привело семью к измене. Но знаете, у нас в Турции бывают такие семьи, где статус замужней женщины удобен супруге. Она защищена от безденежья, от сплетен, от назойливого внимания и косых взглядов других мужчин. Ей можно не работать и заниматься любимым делом, детьми, домом. В этом случае муж может изменять с негласного разрешения супруги. Даже, если она узнает, то просто закроет глаза на это, – устроит скандал, но развода не даст.

«Но ведь это ненормально?» – вдруг подумала Лариса.

– В то же время бывают нездоровые ситуации, – когда женщина действительно страдает от постоянных измен и продолжает терпеть их и молчать. Причина такого поведения – крайняя неуверенность в себе, – доктор Элиф проговорила вызубренный лекционный материал, и серьезно взглянула на Ларису, – Вы к какой ситуации более близки по вашему мнению? Я лично вижу, что вам тяжело. Вы – жертва. Но иногда нужно смириться с тем, что нас больше не любят. Может, вам стоит уехать на родину, поменять свою жизнь?

– Зачем на родину, может, я здесь нового мужа себе найду, выйду за него и буду самой счастливой на свете? – сверкнула Лариса глазами, полными ненависти. Она вспомнила слова свекрови, что русские отбирают у чистокровных турчанок нормальных турецких парней и женят на себе.

– Что вы будете делать – ваше решение. У меня, к сожалению, нет волшебной таблетки от всех бед. Но лёгкие антидепрессанты я вам выпишу, – сухо произнесла психолог, отдала рецепт, выпроводила Ларису и плотно закрыла за ней дверь.

– Чёрт, – фыркнула Лариса, выйдя из клиники, – и зачем я только тратила время, чтоб приехать сюда.

Лариса не знала, что доктор Элиф пытается справиться с подобной проблемой: муж ей изменил с иностранкой, такой же светлокожей и голубоглазой, как Лариса. Когда Элиф узнала об измене, то, не сказав ни слова мужу, не сообщив своим родителям, ушла из дома. Женщина сняла жилье, двух маленьких детей устроила в садик поближе к арендованной квартире и подала на развод. Жертвы измен вызывали у психолога сострадание, но она считалась хорошим специалистом и знала, что нельзя сливаться с клиентом. Элиф осталась один на один с тяжелым камнем, который встречается на пути миллионов во всем мире, а не только на берегах турецких. Ей было страшно: от одиночества, накатывающей депрессии, от холодного и гадкого предательства, от чувства вины и ответственности за детей и за отношения, – ведь она могла закрыть глаза на измену, но предпочла разрушить всё, что строилось долго, усердно, с трепетом. Поэтому её злили те, кто сомневался и надеялся склеить разбитую чашу.

Теперь и Ларисе предстояло решать, как поступить. Она догадывалась, сколько разных историй и тайн скрывается за крепкими стенами домов на махалле. Сколько слез пролито из-за измен несчастными женщинами.

Лариса вдруг вспомнила, как встретила соотечественницу в детском садике, куда одно время водила Мелиссу в развивающую группу. Новая знакомая приходила туда же со своим сыном. Из беседы выяснилось, что мама мальчика приехала к своему любимому мужчине-турку. Рассказала, что он снял для неё и её сына шикарные апартаменты с видом на море, принял ребенка как своего, содержит «от» и «до». Она выглядела счастливой и планировала свадьбу в ближайшее время. Вот только одна вещь иностранную невесту смущала: жених тянул со знакомством будущей жены и родителей, хотел подготовить стариков к этой новости.

Как-то раз, забирая Мелиссу из садика, Лариса увидела машину, на которой мужчина знакомой приехал забрать её с сыном. Точно такую же машину Лариса каждый день наблюдала под окнами у своего подъезда, даже номера те же. Было ясно – автомобиль принадлежит соседям. Да и водитель, любимый мужчина новой знакомой, оказался соседом Ларисы, законным супругом Фатимы.

Лариса никому ничего не сказала, решив, что нельзя лезть в чужую семью. А через месяц соседка Фатима, беременная и побитая, со слезами на глазах пришла в дом к Ларисе и Бураку с просьбой отвезти её в больницу. Муж-турок зверски избил её, когда та, застав его за перепиской с другой, устроила скандал. Ребенка не смогли сохранить. Но до развода дело не дошло.

– Куда я пойду, Лариса? Не принято у нас от мужей уходить, родители ни за что не примут обратно, – объяснила Фатима, – меня по договоренности просватали. Отец с другом, моим нынешним свекром, когда мы с мужем только родились, руки друг другу пожали. Пообещали, что, вырастив нас, свадьбу сыграют. Нарушить эту договоренность – стать врагом всему клану. Вот и живем теперь, пятерых настрогали. Всех кормить, одевать, лечить, учить надо. Даже если уйду, то куда? На что жить? Я не училась. В пятнадцать лет школу родители бросить заставили и выдали замуж. Вязать мать научила, шить, дом убирать, еду готовить. Другой работы не знаю. А супруг работает. Сыты и ладно. Простила я его, забылось.

– Но ты тоже работаешь, дома. Постирать, погладить, полы помыть, еду приготовить – это такая же работа, за которую платят немалые деньги. А ещё ты – мать. Это самая сложная работа на свете.

– Да у нас почти все женщины делают эту работу. А если не делают, то считаются негодными. Ты знала, почему турчанки приходят в твой дом в белых носках? Для того, чтоб проверить, чистые ли твои полы и ковры! А потом сплетни разводят, если, не приведи Аллах, носки окажутся грязными.

– Хорошо, что ко мне турчанки не приходят так часто, как им бы того хотелось, – улыбалась Лариса.

– Каждое моё утро начинается со служения мужу. Нужно обязательно свежий чай заварить, он никогда не будет пить чай из пакетиков. Супруг на завтрак ждёт разные блюда. Это и менемен[74], и свежий хлеб, и бёрек[75] с начинкой. Раньше него надо встать и всё подготовить, и за детьми следить, чтоб не мешали ему поесть. Если это выходные, то зовем в гости на завтрак родных. Иногда его родители, иногда мои приходят. После завтрака подаю всем кофе по-турецки. Знаешь, почему наш завтрак называется «кахвалты»? Kahve – «кофе», altı – «под». Завтрак – это то, что находится под кофе, кофе как бы поверх завтрака, – объясняла Фатима.

– Мне кажется, тебе захотелось кофе? – спросила тогда Лариса, подуставшая от рассказов о бытовой жизни, в которой сама погрязла. – Давай сварим.

Соседка пила кофе и продолжала свой рассказ турецкой домохозяйки, Лариса внимательно слушала и понимала, что почти каждая женщина в Турции живет по описанному Фатимой сценарию.

– Если день будний, муж уходит на работу. А я сначала посуду мою, потом принимаюсь за уборку. Половички должны быть выбиты, ковер нужно пропылесосить и пройтись по ворсу мыльной водой, мебель протереть от пыли, помыть пол, очистить доместосом[76] раковины, унитазы, а их у нас в квартире два, ты же знаешь, для нас отдельный, для гостей – отдельный. Постели заправить, окна протереть: муж не любит, когда стекла пыльные. Занавески стираю раз в неделю, хорошо, что машинка стиральная есть. Балкон вымыть – он там курит, пепел летит во все стороны. Детей собрать, кого в школу, кого с собой – за покупками или на базар, или в магазин. Хорошо хоть, что старшая наша самостоятельная. Потом готовить обед надо. А это плов, салат, бёрек, «ана йемейи»[77], чорба. Чорба готовится в последнюю очередь, она должна быть свежей и горячей. Муж на обед домой приходит иногда. Если не успею приготовить, то и поколотить может. Мужа покормлю, и он снова уходит на работу, а я иду детей из школы забирать. Кормлю обедом, посуду мою. Потом, если время останется, сажусь за Коран или за вязание. Иногда, правда, не успеваю: то подруги придут, то родственницы, их нужно угостить. А потом ужин готовлю. Вечером снова мужа надо обслужить – фрукты почистить и порезать, чай подать, детей отвлечь, чтоб отцу не мешали. А потом, ночью, – Фатима замялась, – если будет у него настроение, допустит до своего тела. Знаешь, как узнаю, что близости хочет? Если трусы мужа разложены на постели, значит он готов.

– А разве у тебя нет своих желаний? Что за дичь? Почему ты всегда должна его ублажать? Он даже с детьми не хочет общаться…А ты? Ты же тоже устаёшь, после такого отношения вообще можешь заболеть, это называется «выгорание».

– Понимаешь, у нас женщине не принято о желаниях говорить. Да и не помню я, чтоб мечтала о чём-то. Есть у меня десять золотых браслетов и колье, на свадьбу подаренные, – вот все мои желания.

– Вы в отпуск куда-нибудь ездили? Например, прошлым летом? Как вы отдыхаете?

– Он меня к родным в деревню с детьми отправляет, сам отдыхает здесь, один. Вот, понравилось, видимо, без нас. Связался с какой-то. Теперь не знаю, что будет. Напишу на неё жалобу в полис[78], знакомые говорят, что иностранка она. И что ж ей дома не сиделось, зачем сюда приехала. Своих мужиков что ли не хватает, – сказав это Фатима осеклась, вспомнила, что говорит с Ларисой, которая сама приехала в Турцию из России, – ой, прости ради Аллаха!

– Ты права, Фатима. Я тоже часто ловлю себя на этой мысли, – зачем я сюда приехала… – задумчиво произнесла Лариса.

– Но ведь ты женатого из семьи не уводила, – пыталась оправдать свою неловкую речь Фатима, – ты своё счастье строить, своё гнездо вить приехала. Ой, пойду я, дел ещё дома много, да и старшая не справится с остальными.

Следом за этой историей Лариса вспомнила, как случайно стала свидетельницей серьёзного разговора между матерью и отцом, когда те были ещё живы. Она слышала, будучи четырнадцатилетним ребенком, как из кухни доносились слова отчима:

– Вика, прекрати! Что на тебя нашло?

– Да у неё ж даже волосы немытые! Вечно сальная голова, и запах изо рта за километр! Господи! Как тебе не противно? Ведь ты привык к уюту, чистоте, красоте! Я избаловала тебя вниманием! Как ты можешь лгать мне? Мне, женщине, которая тебя любит безумно!

– Да что противно-то? Ничего не было.

– Да то! – мать Ларисы что-то бросила на стол. Видимо, это были серьезные доказательства измены, потому что отчим перестал, наконец, оправдываться. А потом резко встал и вышел из кухни.

– У неё ногти красивые, – пробормотал отец себе под нос.

Мать не слышала этих слов, а через несколько лет этой пары всё-таки не стало, но по причине смерти, а не развода.

Следом за воспоминаниями о семейной трагедии пришла история, как однажды в Турции Лариса наведалась к мастеру по наращиванию ногтей. Галина, простушка и обладательница языка «без костей», болтала без умолку и сплетничала про каждую клиентку. Лариса, всегда осторожная с людьми, больше слушала, чем рассказывала о себе. Потряхивая головой, на которой почти не осталось волос от перекиси водорода, Галина рассказывала про свои любовные похождения. Сплетничала про турчанок, которых одна её знакомая соотечественница приглашала специально, чтобы ублажить своего пожилого ненасытного супруга-турка. Молоденьких любовниц знакомая Галины подбирала мужу сама, за его деньги.

– Но как так можно, Галя, под мужа своего кого-то подкладывать? Противно.

– Ну, если всех всё устраивает, почему нет?

– Неожиданно.

– Не, ну а что ты хочешь? Это ты еще Турцию не знаешь и турчанок ушлых. Они ж мужиков своих в Америку, Европу знаешь, как отправляют! Договорятся, чтоб муж бабу себе побогаче нашел, поехал к ней на сожительство. А потом ждут оттуда евро и доллары, чтоб кормилец, как зарплату, в родную семью высылал. И ничего, все счастливы. Мужики – они ж такие говнюки. Он в любом случае пойдет на сторону. Своя баба ему через года три надоест, а он начнет на других кидаться, как собака бешеная, – турчанка об этом знает, вот и отправляет его, чтоб хоть с пользой креветкой потряхивал. А так и волки сыты, и овцы целы: она и при деньгах, и хотя бы знает, с кем её мужик и где. Иногда и групповушку устраивают, чтоб веселее было. Так что, подруга, сама решай, измена это или нет.

Все эти воспоминания привели Ларису к мысли, что женщины прощают измену, если им это выгодно. Но она не хотела так жить. В глубине души понимала, что давно не получала от отношений с Бураком никакого удовольствия, потому что голова её была занята бытовыми заботами и ребенком. Ей не хотелось признаться самой себе в этом. А Бурак? Он ходил к той, что дарила тепла больше? Значит это не просто разовая связь, значит, у них всё серьезно. Она решила: нужно ехать к супругу и поставить все точки над «i».

На следующий день Лариса отправилась в тюрьму к мужу. Путь сложный, с двумя пересадками – сначала на долмуше[79] из квартала до трассы, потом на автобусе до автовокзала, потом – на маршрутке в тюрьму. На руках Ларисы – маленькая дочь. Главное, успеть по расписанию на все автобусы и попасть на свидание вовремя. Впервые ей предстояло ехать через весь Стамбул одной, а потом добираться в незнакомый город Силиври – туда, где была тюрьма, в которой отбывал наказание Бурак. С утра, как на грех, зарядил противный мелкий дождь, подул порывистый холодный ветер: мать с дочкой продрогли на остановке. Лариса чувствовала, как горит кожа: мокрые от дождя щёки покрывала мерзкая морось, словно кто-то беспрестанно чихает в лицо. Боль и холод, плач ребенка заставляли проклинать всё на свете. Мать взяла дочь на руки: вот и автобус. Как килька в консервной банке, пассажиры прижимались друг к другу. Негде было присесть, никто не уступал место. Тогда Лариса села прямо на пол в проходе: дочь сильно капризничала, потому что устала стоять на своих маленьких ножках. В пути трясло так, словно водитель вёз до автовокзала не людей, а стройматериалы. Мелиссу несколько раз вырвало в заранее приготовленный для этих целей предусмотрительной Ларисой пакет.

Наконец мать с дочкой доехали до автовокзала. Дождались очереди в автобус, что вёз посетителей в тюрьму, сели в удобные кресла.

– Ханым-эфенди, возьмите дочку на руки, мест не хватит на всех, поторопитесь, – прокричал водитель, и Лариса пересадила Мелиссу к себе на колени.

– Мне не удобно, – захныкала девочка.

– Кызым, ты уже большая, потерпи, немного осталось, – прошептала Лариса, а сама с ужасом представила, что осталось еще два часа в пути туда, и семь часов обратно, если не будет пробки.

– Разрешите? – чернобровый турок намеревался расположиться в кресле рядом с Ларисой. – Не поймите неправильно, некоторые женщины не любят, когда к ним подсаживаются мужчины, поэтому я и спросил.

Лариса отвернулась к окну, не отвечая вынужденному собеседнику. Автобус тронулся. Через некоторое время дочь стала капризничать: проголодалась. Мать дала ребенку заранее приготовленный бутерброд и немного сока. Через какое-то время девочку снова вырвало.

– Ну что ж ты за горе такое, – Лариса дала дочери воды.

– Мама, этот дядя на нас так странно смотрит! – шепнула Мелисса матери по-турецки, кивая на чернобрового попутчика.

– Простите, я смотрел на вас: вы так мило заботитесь о малышке, мне тепло на душе стало. Вот, смотрите, у меня тоже две дочки, – мужчина протянул свой телефон с фотографией двух маленьких девочек.

– Машааллах[80]!

– А вы к кому едете?

– К супругу.

– Хмм, тяжело, наверное, одной. А я к брату: он в суде разговорился и обвинил страну в отсутствии правосудия. Срок – три года. Полтора отсидел. А твоего за что?

Лариса ничего не успела ответить: автобус остановился. Кому-то стало плохо из-за приступа эпилепсии.

– Покиньте автобус, разойдитесь! Не видите что ли, плохо человеку, – кричала женщина в проходе.

После незапланированной остановки Лариса, войдя снова в автобус, заняла другое место. Недавний разговорчивый попутчик тщетно искал её глазами. И хорошо: женщину тошнило от его назойливости больше, чем от проведенного в пути времени и мешочков с рвотной массой.

Приехали в тюрьму. Лариса быстрым шагом направилась к входу, показала документы, как и требовалось: заграничный паспорт. Гражданство Турции она пока не получила. Давно бы пройти эту унизительную процедуру, да всё времени подходящего нет: то «Мелисса совсем крошка, и оставить её не на кого», то Бурак не в настроении заниматься сбором документов и беготней. Даже российское гражданство ребенку Лариса оформляла сама: добившись разрешения от мужа, ездила с трехмесячной дочкой в самое сердце Стамбула – Российское Консульство. Бурак не смог отпроситься с работы, и Ларису с дочерью сопровождал друг её супруга – Мустафа. Он остался ждать за воротами, пока женщина решала свои дела. Мелисса, как и любой трехмесячный ребенок, хныкала. Очередь недовольно посматривала на мамашу с крохой. И тут один из помощников консула, что принимал по списку граждан и сопровождал их в кабинет, рявкнул:

– Что, не могли ребенка с кем-нибудь оставить что ли?

– Прошу прощения. Не с кем.

– Так вы знали, за кого замуж выходили-то. За русских идти надо, глядишь, помощь бы была.

Лариса ничего не ответила. Через несколько минут женщину с малышкой пропустили без очереди. Консул огромными голубыми глазами, с сожалением осмотрев измученную плачем ребенка гражданку, быстро принял документы и отправил мать с дочерью домой.

Вспомнив всё это, Лариса жалела, что не занялась оформлением турецкого гражданства вовремя. Сейчас, когда муж в тюрьме, добиться заветной розовой ламинированной карточки, с красным флагом и месяцем со звездой и размером с ладонь – недосягаемая мечта.

– А кимлик[81] есть у вас?

– Нет.

– Как же вы пройти собираетесь? – спросил молоденький охранник. – У нас иностранцев не пропускают. На территорию-то я вас пропущу, а как дальше – это вам со следователем решать. Там подскажут, идите.

Лариса прошла на территорию тюрьмы, куда, предъявив документы, въезжали машины. Она поняла, что это только лишь «приемная». Здесь располагалась стоянка, где посетители могли оставить свои автомобили, сюда же могли приехать и такси. Здесь проложили асфальтированные дорожки с кирпичными бордюрами. Здесь же высадили скромные саженцы деревьев и цветы. Слева находилось помещение похожее на общественную столовую. Там осужденные под строгим надзором пекли или готовили что-то, а затем продавали. Можно было выпить турецкого крепкого чая из огромного самовара. Его наливали в картонные стаканчики, оттого вкус портился и отдавал чем-то химическим. Справа от столовой – два входа в одно и то же здание. Одна дверь предназначалась для посетителей осужденных, которые заключены в тюрьму закрытого типа, другая – открытого. Лариса с ребенком вошла в затхлое помещение.

Толпа ожидающих своей очереди издавала разные звуки и источала терпкие запахи: казалось, вся Турция собралась здесь разом. Тут томились и курды, – темноволосые и черноглазые мужчины, их Лариса ловко могла отличить от турок, к тому же, она слышала их речи на курдском языке. Тут переминались с ноги на ногу и турецкие тетушки в шароварах с большими котомками: везли хлебные лепешки и чистую одежду своим горемычным мужьям и сыновьям. Тут от нетерпения сжимали пухлые губки размалеванные девицы, чьи возлюбленные попали в столь непривлекательное место по своей идиотской инициативе – избили и ограбили кого-то, а молодых зазноб заставили клясться на Коране, что те будут их дожидаться. Здесь нервными окриками дергали своих детей и молодые мамаши, такие же, как Лариса, с потухшим от полного отчаяния и безысходности глазами, но еще моложавой фигурой и упругими формами.

Очередь к проверяющему дошла до Ларисы.

– Телефон, наушники, газовые баллончики, любые электроприборы оставляем здесь, ханым-эфенди. Кимлик давайте, – масляный взгляд чисто выбритого охранника нагло бегал по Ларисе.

Женщина, стараясь не смотреть на блюстителя правопорядка, протянула паспорт и телефон, обмотанный наушниками. Мужчина что-то черкнул в толстом журнале, принял личные вещи, выдал квитанцию и проводил Ларису до пункта её следующей проверки.

Теперь предстояло пройти через арочный металлоискатель, а сумки и обувь пропустить по ленте через просвечивание, как в аэропорту. Даже носки пришлось снять. Испуганная Мелисса побежала босиком к выходу, пока мать снимала с себя ботинки. Путь ребенка переступили охранники и толпа незнакомых людей, девочка разрыдалась.

– Милая, не плачь. Скоро увидим папу, – успокаивала ребенка Лариса. Вдруг она увидела над собой уже знакомое самоуверенное лицо охранника с масляным липким взглядом.

– Паспорт у меня забыли, ханым. Внимательнее надо, – ухмыляясь, произнёс охранник.

Лариса забрала паспорт, провела ребенка под металлоискателем, прошла за ней следом. Сработал сигнал.

– Еще раз! – рявкнул пожилой охранник с короткой седой бородой.

Лариса прошла снова, Мелисса разрыдалась ещё громче. Снова сработал сигнал.

– Ремень сними, пусти по ленте!

Лариса послушно сняла ремень, снова пошла под металлоискатель. Машина снова предательски заревела сигналом. Лариса вспомнила про цепочку на шее, она не снимала с себя святое распятие даже тогда, когда её везли в холодную операционную на кесарево. Стальной крест заставлял металлоискатель срабатывать. Лариса показала охраннику.

– Мне всё равно, снимай!

– Нет! Не здесь мне его надевали!

– Махмут-аби, оставь её, не видишь, с ребенком она, пусти ради Аллаха под мою ответственность, – прокричал охранник с масляными глазами, наблюдающий за происходящим.

– Не положено. Снимай, если хочешь попасть внутрь. Если нет – проваливай. Вон, сколько времени потратили на тебя, а за тобой ещё толпа таких же.

Ларисе пришлось снять крест. На этом испытания не закончились. Иностранной жене предстояло попасть в само здание тюрьмы. Посетителей везли в автобусах. Люди устроили давку, потому что не влезть в автобус означало бы потерять полчаса от свидания с заключенным. Мелиссу прижали. Девочка закричала нечеловеческим голосом, и Лариса всей своей материнской силой оттолкнула развалившуюся на пол автобуса тётушку с корзинками.

– Не видите что ли? Ребенок здесь, куда вы прете! – злобно выпалила Лариса.

– Какая хабалка! – фыркнула женщина в шароварах, но связываться с Ларисой, у которой в тот момент был весьма устрашающий вид, не посмела.

Через десять минут добрались до последнего испытания. Все повскакивали с мест, выбежали из автобуса и рванули к входу в тюрьму: предстояла ещё одна, окончательная проверка – тщательный обыск и контроль документов.

Дождавшись своей очереди, Лариса протянула госслужащему свой загранник.

– Что это? Разрешение от прокурора где? Ты кто? Кем приходишься заключенному? – фамильярничал проверяющий.

Лариса понимала, что находится в месте, где нельзя требовать к себе особого отношения. Но она была возмущена тем, что госслужащие обращаются к посетителям на «ты».

– Послушайте, здесь государственное учреждение или трактир? Почему вы мне тыкаете? Слово «субординация» вам знакомо? – не сдержалась Лариса.

– В чем дело? – подошёл дежурный с красной повязкой на руке. – Не хочешь мужа увидеть?

Уважительного обращения Лариса так и не смогла добиться: для работников тюрьмы она – всего лишь жена осужденного. «Дикари и хамы» – мысленно сделала вывод женщина, пока приходила в себя от подобного к себе обращения.

– Я не знала, в первый раз приехала к мужу с маленькой дочкой. Простите, пожалуйста, – пытаясь как можно вежливее отвечать, Лариса сжала кулаки так, чтоб ни одна эмоция не посмела отразиться на лице.

– Хорошо, проходи в эту дверь, дальше – в здание, где зеленые ворота. Вот пропуск. В следующий раз приму только с разрешением от прокурора.

«Случится ли он, этот ваш «следующий раз», – подумала Лариса и прошла в указанную служащим дверь. Две турчанки в перчатках словно только её и ждали. Они напоминали огромных ос, готовых сейчас же наброситься на жертву.

– Снимай верхнюю одежду, лифчик, трусы. И с ребенка тоже, – скомандовала одна из проверяющих.

– Что? – Лариса застыла в изумлении.

– В первый раз что ли?

– Да… – Лариса побледнела.

Она сняла с себя бельё. Бюстгальтер пришлось убрать в сумку: косточки внутри него заставляли металлоискатель сигналить. Хлопковые слипы Ларисы одна из проверяющих ловко оттянула проворной рукой в перчатке и быстро вернула их в прежнее состояние.

– Я думала, осмотр будет жестче, – с ухмылкой произнесла Лариса.

– У осла голова большая, пусть он думает, – фыркнула проверяющая, отпуская одевающуюся Ларису с ребенком, – вот ключ: сумку и все вещи, кроме паспортов, оставишь в шкафчике. В руках ничего не должно оставаться, только паспорт и ключ.

– Спасибо, – Лариса чуть не заплакала от счастья, решив, что всё, наконец, закончилось.

Но предстояло последнее испытание. Посетителей встречали люди с автоматами у огромных зеленых ворот. Именно здесь, за воротами, находилась самая настоящая тюрьма – территория, на которой тысячи осужденных пытались скоротать свои дни. У входа томилась толпа. За ворота выпускали по одному, провожали к пункту проверки документов и устраивали последний тщательный осмотр. Женщин и мужчин по очереди отправляли за ширмы и проверяли. После осмотра посетители регистрировались по глазной сетчатке. На этом их испытания заканчивались, и они шли по длинному пустому коридору, освещенному потолочными электрическими светильниками с перегоревшими кое-где мигающими лампами. Шли по старому, обшарпанному и залатанному линолиуму. Шли к телефонной трубке, чтобы услышать голос родного человека, отбывающего срок. Шли к стеклу, на котором остались жирные следы от чужих лбов, пальцев и губной помады, чтобы оставить свой след и, наконец, увидеть того, ради кого был пройден весь этот путь. Лариса, уставшая и измотанная, вспотевшая, в одежде, пропахшей рвотой дочери, стояла у стекла, ожидая мужа.

– Здравствуй, – Бурак поднес к себе трубку первым.

– Здравствуй.

– Ты очень изменилась. Похудела. Дочка как? Привет, Мелисса! – отец ласково поздоровался с дочерью, которая, казалось, совершенно отключилась от мира из-за усталости.

– Ты тоже сильно изменился, – ухмыльнулась Лариса, – твоя мама сказала, что ты хотел поговорить.

– Да. Ты что, хотела мать убить? Ты не в себе?

– А ты, я так понимаю, хотел уйти к Нильгюн? Воспитывать её детей? Правильно?

Бурак, шокированный услышанным, замолчал.

– Я хотела сообщить, что планирую переехать.

– Переезжай, я не против, – Бурак, казалось, мечтал перевести разговор с измены на что угодно.

– А ещё я хочу развестись. Не смогу с тобой жить после того, что ты сделал. Как ты мог так со мной поступить? Ты думал, что я не узнаю? Хотя, стоп. Не хочу твоих ответов, я даже слышать твой голос не хочу! Ребенка обещаю привозить раз в месяц на открытые свидания, когда ты сможешь взять дочь на руки.

– Прости меня! Не говори так, не бросай меня, умоляю! Не разрушай нашу семью!

– Это ты всё разрушил! Ты бы не бросил меня, будь я на твоем месте? Она и сюда тебе пишет, правда?..

– Пожалуйста, не … – Бурак не успел договорить, Лариса повесила трубку и ушла из зала, куда добиралась полдня. Она была полна решимости переехать от свекрови и отомстить любовнице мужа.

Глава 13

Джан лежал на полу квартиры, арендованной когда-то для Ирины. Ядовитая, безжалостная боль разлилась по всему телу. Он громко стонал, хватаясь за живот, но не нашел в себе сил доползти до двери, чтоб распахнуть её. Джан закрыл глаза и стал забываться странными видениями. Ему чудилось, как Албасты[82] приближается, склоняет над ним свои сальные светлые волосы и протягивает обвисшие груди, чтобы придушить ими. Он чувствовал, как огромное существо, скорее всего Камос[83], присело рядом и ударило его по щекам. То был вовсе не Камос, а всего лишь сосед.

– Скорее звони в амбуланс[84]! – кричал он своей супруге Гюльдерен.

Весь дом слышал – происходит что-то неладное. Ирина, уходя, не закрыла за собой дверь на ключ, что спасло отравленного Джана.

– Великий Аллах, что же тут произошло?

– Молчи, женщина! Не гневи меня и Всевышнего, поторапливайся, иначе его душу приберет Шайтан[85]!

Скорая помощь и люди в халатах появились на удивление быстро. Положили Джана на носилки, отправили в машину и увезли в ближайшую больницу под любопытные взоры соседей.

– Если он выживет, то разделается со своей женщиной, – тихо произнесла Гюльдерен.

– Что ты несешь, что на тебя нашло сегодня? – взволнованно спросил ее супруг Сонер.

– Это я подсказала Ирине, что делать с мужчиной, который ведет себя с ней, как домуз[86], – шепнула Гюльдерен, сверкнув глазами.

– Что? Ты лишилась остатков ума? Чертова баба! Ну я тебе сейчас устрою, иди в дом! – закричал не своим голосом супруг.

– Да замолчи ты уже! Распушил хвост-то перед людьми, то же мне, тавус кушу[87]. Устроит он…

Таких, как Гюльдерен, в Турции называют «дели»[88]. Однажды, защищая подругу от побоев мужа, она собрала женщин со всей махалле. Вооружившись половниками и скалками, турчанки подкараулили тирана и поколотили его у всех на глазах. Никто не вмешался и не вызвал полицию – раз женщины всей толпой кого-то бьют, значит поделом. Страшны в гневе красавицы Стамбула!

Мужчина боялся жену, способную на всё. Однажды он проснулся посреди ночи и увидел супругу сидящей над ним. В руках она держала подушку и собиралась задушить благоверного. Накануне Гюльдерен узнала об измене, долгах, лжи супруга: ярость одолела, женщина планировала убийство. Но волей случая в самый страшный момент жертва открыла глаза. Супруги сделали вид, что им всего лишь приснился кошмар, и стали жить дальше, как ни в чем не бывало. Но с тех пор Сонер вел себя тише воды, ниже травы: с долгами рассчитался и изменять перестал.

Любовницу мужа Гюльдерен знала: женщины приходились друг другу подругами. Разлучница часто бывала в гостях, положила свой коварный глаз на бея. Гюльдерен заметила влюбленные взгляды, но не придала значения этому. Лишь тогда, когда по всей махалле поползли слухи, что гостья спит с мужем хозяйки, а завистливые соседки начали перешептываться и хихикать за спиной женщины, Гюльдерен не на шутку разозлилась. Она по-прежнему приглашала подругу на чай с выпечкой. Правда, скрывала, что догадывается обо всём, и что в угощение для любовницы добавляет слабительное. Гюльдерен рассчитывала время так, чтоб подруга успевала выпить весь чай до появления Сонера. Муж возвращался с работы и не мог попасть в уборную, чтобы помыть руки с улицы: там его любовница статной султаншей восседала на белом троне и издавала победные звуки.

– Дорогой мой, любимый супруг вернулся, – открывая дверь мужу, голосила Гюльдерен так, чтоб слышала подруга.

– Что ты кричишь, как потерпевшая! – недоумевал «любимый».

– Да опять ко мне Зехра явилась. Надоела, как чёрт. Придет в гости, а сама сидит в туалете, как будто своего нет! И не стыдно. У нее что-то с кишечником, всё жалуется на понос. Боюсь, как бы заразу какую мы не подхватили, родной. Даже не знаю, как отвадить её.

В скором времени любовному треугольнику и дружбе пришёл конец.

– Еще не хватало здесь заразы: пусть духу её в нашем доме не будет, – потребовал Сонер, когда в очередной раз, вернувшись с работы, не смог попасть в туалет.

После того, как увезли Джана, Гюльдерен искренне переживала за Ирину, но не знала, где её искать. Ни телефонного номера, ни нового адреса – как в воду канула.

– Пропадет девка, – вздохнула Гюльдерен, – Аллах корусун[89].

***

Ирина тем временем наслаждалась своим медовым месяцем в квартире Каана, которому ничего не рассказала о произошедшем.

– Ты что, просто ушла? – расспрашивал Каан.

– Ну, я поставила его в известность, – Ирина пыталась отвести взгляд.

– А он что? Был согласен? Просто отпустил, пожелал удачи и поцеловал в лобик на прощание?

– Не совсем так: обошлось без поцелуев, – улыбнулась Ирина, – в остальном, да. Даже не пытался меня удержать, представляешь?

– Что, даже не угрожал?

– Да что с тобой, черт возьми? Почему ты не можешь просто мне поверить? – Ирина разозлилась.

– Потому что я знаю Джана. Он никогда не решает проблемы цивилизованным путем. Да и не станет уважающий себя турок отпускать свою женщину в объятия другого мужчины. Это всё очень странно, Ирина, тебе так не кажется? Он что, был под кайфом, когда вы разговаривали?

– Нет! Иди сюда лучше, хватит уже об этом! Я бы с удовольствием поговорила сейчас о нас и нашем будущем! – заигрывая с мужем, произнесла Ирина.

– Ты пытаешься меня соблазнить, да? – подмигнул Каан, смущаясь.

– А разве я не имею прав на своего мужа? – Ирина крепко обняла его. – Хочешь, я искупаю тебя, как настоящая жена?

– Конечно. Меня никто, кроме матери, не купал, – улыбнулся Каан.

***

– Как вы сегодня, Джан бей? – обеспокоенный доктор смотрел на мужчину, лежащего на больничной кровати, с некоторым облегчением.

– Сгодится, стандарт.

– Вот и отлично! Можем вас выписать через пару дней. Легко отделались.

– Доктор, а что со мной было?

– Отравление. Хорошо, что вас вовремя доставили к нам, иначе всё. Беречь себя нужно. – Понимаю, конечно, понимаю.

Через два дня после этого разговора Джан покинул больницу. Ярость, ненависть и злость сковывали движения, он не чувствовал земли под ногами. Безумное желание отомстить за содеянное Ирине овладело разумом. Липкая, блестящая досада, как клейкая ловушка для мышей, из которой они не могут выбраться и непременно умирают, разлилась в душе Джана. Он мог себе представить, что его любовница сбежит, но чтобы она набралась смелости отравить или убить каким-то другим изощренным способом – этого турок не ожидал. Он не верил в то, что такое вообще могло произойти с ним: Джан чувствовал себя жертвой какого-то психологического триллера, где всё происходящее – «лишь фильм» и замысел сценариста, а не жуткая реальность. Мысли роились в голове.

«Я спас её от неминуемой гибели, вытащил из борделя, предоставил жилье, документы. Такова благодарность? Люди могут всё, и это чаще о плохом. Я же знал, какая она. Но она не знала, с кем имеет дело. Где она, как найти её? В салон она вряд ли явится, побоится».

Слабость Джана еще не прошла, ноги подкашивались. Измотанный изворотливыми и узенькими улочками Стамбула, он присел на лавочку в парке недалеко от скромной мечети с высокими минаретами.

– Что, сынок? Душа болит? – спросил пожилой бей, сидящий рядом.

– Душа? Я теперь и не знаю, есть ли у меня душа, амджа[90].

– Ты запутался, сынок. Помолись Аллаху, попроси о прощении. Поистине, Аллах – Прощающий, Милосердный, – старик тяжело задышал, послышался грудной хрип, – Поистине, опорой грешников являются только плач и просьбы о прощении. Если ты хочешь быть прощённым, будь честен. Пусть молитва идёт от души. Тогда и поймешь, есть ли она у тебя.

Сказав это, старичок исчез в неизвестном направлении. Слова незнакомца смутили Джана, и спустя несколько минут он вошел в мечеть, что спокойно и величественно располагалась рядом. Совершил омовение и намаз: он не делал этого с тех пор, как развелся. Впервые за всю свою сознательную жизнь он, молясь, плакал и, казалось, просил Всевышнего о чем-то. А потом вдруг направился к дому Каана, поднялся на его этаж и позвонил в дверь.

Счастливый и обласканный законный супруг Ирины, наскоро надев трико и ничего не подозревая, открыл. Эмоции счастья и полного удовлетворения, что распознавались невооруженным взглядом на сияющем лице Каана, резко сменила гримаса отвращения.

– Что тебе нужно? – хозяин застыл в дверях от удивления, страха и злости.

– Не кипятись, я пришел чтобы попросить прощения. Я многое понял, и… – Джан не договорил.

За спиной Каана промелькнула фигура Ирины. Она проходила по коридору в кухню в легком коротком и прозрачном пеньюаре с рулькой на голове. Ирина увидела Джана. Их взгляды переплелись, как две ядовитые змеи, в клубок хищной ярости.

– Что это? Как? – Джан попытался силой ворваться в квартиру Каана, но тот перегородил вход своим мощным торсом.

Началась борьба. Силы мужчин оказались неравными: Джан всё ещё чувствовал боль в желудке и кишках, и тело казалось ватным, да и куда ему, низкорослому, бороться с великаном. Воодушевленный и обласканный Ириной Каан же, напротив, поверил в себя, в свои силы, к тому же он дышал здоровьем и полнотой жизни. Ирина, вскрикнув, метнулась в комнату, чтобы схватить телефон и вызвать полицию.

– Она моя жена! Какого черта ты приперся? У тебя нет на неё никаких прав! – кричал Каан, скрутив Джану руки за спиной.

– Она – шлюха! Я подобрал ее в павьене! Она отравить меня пыталась! Я пришел к тебе просить прощения, и не знал, что она здесь! Вы это вместе спланировали! Убью вас обоих, убью! – Джан пытался вырваться.

– Что? Что ты опять плетешь?! Что ты еще придумаешь, чтоб отравить мою жизнь? Ты как пиявка, как паразит! Никому не нужный, ты не знаешь, что еще сделать, чтоб всем вокруг было так же плохо, как и тебе самому! – криком Каан пытался задушить червя сомнения в Ирине.

Хватка Каана ослабла. Он не успел опомниться, как Джан вывернулся и ударил по носу. От боли Каан закрыл нос рукой, почувствовал, как крупные капли крови стекают тонкой струйкой на мраморные холодные ступеньки. В тот же момент Джан рванул по лестнице и ворвался в квартиру: дверь оказалась открытой. Мужчина метнулся в кухню и в долю секунды вытащил из подставки огромный нож. А потом нашел Ирину, забившуюся в угол спальни. Быстрыми шагами направился к ней, поднял как котенка за шкирку и ударил ножом в живот.

Нож – самое сложное и самое безжалостное оружие. Ударивший им не сделает это единожды, а повторит бесконечное количество раз. Мягкая плоть принимает стальное острие податливо и легко, как сливочное масло, вынутое на несколько часов из холодильника. Чтобы поверить в ранение жертвы, преступнику нужно сделать несколько ударов. Джан ударил ножом пятнадцать раз. Он видел, как кровь Ирины пропитала прикроватный коврик. Он видел, как жертва безуспешно пыталась схватиться за занавеску, чтобы вырваться. Он слышал, как хрипел и булькал её крик, когда она звала на помощь. Каан стал свидетелем этой сцены и кое-как оттащил Джана от Ирины.

Пол красивой спальни, где ещё несколько часов назад простая деревенская девушка из Омской области снова поверила в любовь и возможность простого счастья, медленно покрылся густой алой кровью.

Глава 14

Озгюр сидел в своей квартире и медленно выкуривал сигарету. Его ущемленное мужское достоинство не давало покоя. В тот день Катерина предложила встретиться в кафе. После чашечки кофе по-турецки она сообщила любовнику, что поняла свою ошибку и жалеет обо всем. Решила, что не хочет продолжать отношения, что не станет разрушать брачные узы ради похоти, что ни любви, ни уважения в подобной связи не было, нет и никогда не будет, а потом, не дожидаясь ответа Озгюра, просто ушла и оставила любовника в полном недоумении и одиночестве.

«Вот ведь калоша русская! Не на того нарвалась! Мне еще ни одна баба не отказала! Она еще будет умолять меня встретиться с ней и трахнуть!» – думал Озгюр.

Он рос единственным ребенком в семье. Мать и отец, а также все ближайшие родственники и соседи, души в нем не чаяли и позволяли мальчишке абсолютно всё. Его с младенчества баловали. Стоило ему увидеть у кого-то красивую игрушку и захотеть такую же – отец покупал её сию же минуту. Захотел ребенок приставку – не проблема, и уже весь двор собирался в доме Озгюра, чтобы наблюдать, как тот ловко разделывается с монстрами в игре. Захотел автомобиль на пульте управления – не вопрос: отец заказывал, договаривался, автомобиль ждал своего маленького хозяина в красивой упаковке с огромным праздничным бантом у самого входа. Для Озгюра не существовало слова «Нет».

Озгюр не гнушался ни чужими вещами, которые брал просто, потому что хотел, ни чужими женщинами: он разбил не одну семью, морочил несчастным своим жертвам головы, уводя от супругов, а потом, когда ему становилось скучно, не давал о себе знать и исчезал из жизни по уши влюбленных в него красавиц.

Но теперь он встретил Катерину, которая ни с того, ни с сего просто ушла из его объятий, обошлась с ним по его же принципу. Что пришлось не по нраву этой профурсетке? Озгюр посмотрел на себя в зеркало. В отражении красовался молодой, статный, уверенный в себе мужчина с слегка тронутой растительностью ровной белой грудью.

– Так не пойдет, подруга! – произнес Озгюр, нашел телефон и стал строчить сообщения Катерине одно за другим.

– «Что не так? Ты на что-то обиделась?»

– «Нет. Я просто не хочу продолжать эти ни к чему не ведущие отношения!»

– «Не сходи с ума! Нам было хорошо вместе, и стало бы еще лучше!»

– «Каким, интересно, образом мне стало бы лучше?»

– «Я бы подарил тебе минуты блаженного счастья?»

– «А потом?»

– «А потом заставил бы тебя бросить твоего бесчувственного мужа и женился бы на тебе!»

Озгюр, как настоящий ловелас, знал, на какие кнопочки жать, когда женщина готова уйти из семьи и бросить мужа.

– «Кто сказал тебе, что я хочу за тебя замуж? И вообще, хочу ли я быть замужем снова?»

– «Какие отношения тебе нужны? Я сделаю всё, как ты хочешь, только скажи! Мы же не животные, мы умеем выражать свои желания и чувства. Просто скажи: «Озгюр, я хочу то-то и то-то, сделай так-то и так-то!» и я буду твоим рабом, твоей собакой! Просто говори со мной!»

– «Не хочу. Не сегодня. Ты не виноват, дело во мне!»

Катерина попалась на крючок. Озгюр знал, что женщина сдалась. Сделав вид, что обижен до глубины души, он пожелал ей сладких снов. А позже, глубокой ночью, проснувшись по будильнику, написал ей сообщение: «Я хочу быть твоими стрингами и чувствовать твой запах! Аромат твоих волос остался на моей постели, я проснулся и плакал, жадно поглощая его и обнимая одеяло! Я не могу без тебя!»

Катерина прочла это послание утром.

– Тебе кто-то ночью звонил? – спросил Мехмет.

– Нет, это реклама услуг.

– Они совсем с ума сошли. Ночью мешают людям отдыхать, – возмущенный Мехмет уселся за стол в ожидании завтрака, – ты хотя бы звук выключай на ночь.

– Да. На автомате, скорее всего, отправляют всем подряд. Извини, дорогой.

Катерина настолько прониклась сообщением Озгюра, что не стала удалять его. Мехмет никогда не говорил ей ничего подобного. Она перечитала сообщение несколько раз. Выходной день прошел в суматохе. С Айлин пришлось гулять: няня отпросилась. Корзина с выстиранной одеждой давно застоялась, бельё непременно желало выровнять свои морщинки под горячим паром утюга, но Катерина оттягивала ненавистную работу. После прогулки с дочерью женщина расслабилась перед телевизором, развалившись на диване.

– Я сегодня немного поработаю над отчетом. А завтра меня не будет допоздна, любимая. Приедут клиенты из Тайланда на переговоры, – сообщил Мехмет, удаляясь в кабинет.

– Угу, – кивнула Катерина и уставилась в телевизор, не обращая внимания на мужа.

Как только Мехмет закрыл за собой дверь, Катерина схватила телефон и написала ответ Озгюру.

– «Давай попробуем еще раз».

Ответ пришел сразу же. Озгюр знал, что Катерина напишет. Он предложил встретиться в понедельник у его друга в пустой квартире.

– «Я думаю, что тебя напрягает обстановка. У меня нет уборщицы: кругом грязь. Я бы мог нанять кого-нибудь, но не хочу чужих в доме. А у друга есть помощница, которая готовит, как в ресторане, и следит за чистотой. У него даже джакузи есть, и вид из окна шикарный. Живет в резиденции на самом верхнем этаже. Такая красивая женщина, как ты, достойна быть в замке королевой. А я затащил тебя в каморку. Прости меня, я идиот!»

Сердце Катерины трепетало. Где-то внизу живота становилось горячо. Сообщения Озгюра заставляли замирать от счастья: с ним она стала чувствовать себя женщиной, а не машиной, готовой прибрать квартиру, присмотреть за ребенком, приготовить обед. Она разрешила самой себе быть раскованной и наслаждаться моментом. Она знала, что как мотылек летит на открытый огонь: если кто-нибудь узнает о её похождениях, это приведет к неминуемой гибели во всех отношениях. Мехмет мог даже лишить её жизни. Но это казалось ей совершенной дикостью: она тут же гнала прочь страшные мысли.

Озгюр ждал встречи весь следующий день. Он подготовился. Обговорил детали с хозяином квартиры. Купил красное вино, кое-какие закуски. Включил нагрев пола и воды в джакузи. А потом сделал самое главное, ради чего, собственно, и устроил весь этот маскарад: расставил повсюду камеры.

– Наконец-то, я так рад тебя видеть! – он обнял Катерину, когда та появилась на пороге, как в первый раз, на набережной Трабзона, и впился в её губы, не давая опомниться.

Он подхватил любовницу на руки и понес из коридора в спальню, на ходу срывая с неё одежду. Катерина ошалела от страсти: ей хотелось чего-то сумасшедшего и бурного, и она получила это сполна. Сначала в спальне, потом в гостиной на ковре у камина, потом в горячей джакузи. Он ласкал её так откровенно, как Мехмет никогда себе не позволял. Он брал её всю, познавая нетронутые до сегодняшнего дня изгибы её нежного тела.

Пришел час расставания. Озгюр поцеловал Катерину, но не стал провожать её.

– Мне нужно дождаться Мустафу и отдать ему ключи, ашкым, – сказал Озгюр, внимательно разглядывая осоловевшую и опьяневшую от счастья и вина Катерину.

– Когда мы снова увидимся? – спросила любовница.

– Этого я не могу сказать сейчас, но обязательно напишу.

– Тебе понравилось?

– Да, ты – горячая штучка!

– Ты разбудил во мне женщину, я и не знала, что это может быть так…

– Если ты будешь продолжать, то снова опоздаешь домой. Смотри, он опять тебя хочет!

– Всё, всё, я побежала.

Возвращаясь домой, Катерина непроизвольно сравнила близость с мужем с пережитым ею сегодня. Она вспоминала, как услышала от супруга, самого близкого человека, с которым прожила в законном браке почти шесть лет, жуткие слова в свой адрес. Однажды в момент близости Мехмет закричал: «Фу, что это за гадость!? Ты же сказала, что кончились?» и оттолкнул Катерину ногой, как мерзкую, грязную вещь. Оказалось, что менструация прошла не полностью, и женщина испачкала супруга кровью. Катерина никому об этом не говорила, но с тех пор заново училась любить в себе женщину. Носить каблуки и чулки, украшать себя красивой одеждой и макияжем, делать маникюр, пусть даже самостоятельно, и ухаживать за кожей – это прекрасно! К тому же, она выносила и родила ребёнка! А он, тот, что храпел, пока Катерина рыдала от обиды в подушку, никогда не сможет этого сделать. И хорошо, что она так поступила – переспала с любовником! Ни о чем не жалеет. Будь что будет.

Не успела она подумать об этом, как от Озгюра пришло сообщение.

– «Посмотри это видео, полюбуйся на свой позор, на то, как ты скакала по чужой квартире с голым задом, как впивалась в мой член и глотала моё семя! Позорница! Все вы русские – шалавы, как я и думал. Нет ни одного человека в нашей стране, кто считал бы иначе. Это видео я отправляю твоему мужу. Будешь знать, как пренебрегать настоящим мужчиной. Орусбу[91]»

Катерина покрылась холодным потом. Сжало грудь. Не хватало дыхания. Это, наверное, шутка. Но вряд ли Озгюр, который еще несколько минут назад был так нежен, стал бы писать ради шутки такие ужасные, гадкие слова. Зачем ему это?

Катерина изо всех сил бежала домой по махалле. То ли от страха и оттого, что сдали нервы, то ли затем, чтобы перехватить сообщение, если вдруг оно придет на телефон мужа, стереть его оттуда. Мехмет никогда не ставил никаких паролей, что придавало уверенности – Катерина успеет удалить всё. Но она вспомнила, что муж обещал задержаться на работе.

– Боже, что я наделала. Что теперь будет-то, – прошептала Катерина, медленно открывая дверь в квартиру своим ключом.

Глава 15

– Как прошла встреча с моим сыном, – Хатидже с осторожностью змеи приблизилась к Ларисе на следующее утро после поездки невестки в тюрьму.

– Замечательно.

– Вы что-нибудь решили?

– Решили.

– Доченька, не бросай моего сына! Бурак так любит тебя, он же что-нибудь с собой сделает! Ты мать, ты должна меня понять! Я буду молить Милостивого Аллаха, чтоб наградил твое доброе сердце!

Лариса смотрела на свекровь с недоверием. Еще несколько дней назад она чуть было не выбросила свою родную внучку из окна. За время, которое Лариса и Бурак были женаты, свекровь называла Ларису словами, полными ненависти и яда, а теперь – «доченька»? Она не могла найти этому вразумительного объяснения, не иначе, мать Бурака страдала каким-нибудь психическим заболеванием, просто никто не догадывался.

– Мне нужно побыть одной, – она посмотрела на свекровь, совершенно опустившуюся в её глазах, не без доли сочувствия и ушла в свою комнату.

В тот же день Лариса заказала два билета в Аланию, где жил отец Бурака. Она видела его дважды: когда тот приезжал на регистрацию брака сына, и на рождение Мелиссы. Уже тогда Лариса поняла, что спрос с этого человека, который привык думать только о себе, не велик. Тем не менее, ей была необходима смена обстановки, и женщина решила отправиться к родственнику.

Отец Бурака, Кадир, всю жизнь жил в свое удовольствие и не считался с нуждами близких. Он пил, бил супругу и не был с ней ласков, настоящих друзей не имел. Свою родную мать на старости лет обманул. Предложил старушке продать ее дом в обмен на обязательство присматривать за ней в старости, забрал деньги, и оставил мать на улице. Несчастная и обманутая женщина умерла через месяц в престарелом доме. А Кадир с семьей переехал в Стамбул. Супругу свою, Хатидже, выгонял в одном белье и позорил перед всей махалле, пока та носила Бурака под сердцем. Кадир играл в покер, проигрывал всё до последней нитки. Чуть было жену свою не проиграл, но к счастью противник не воспользовался мерзкой слабостью проигравшего и спас его от страшной ошибки.

– Представьте, когда он на свадьбу к нам приехал, ничего не подарил ни мне, ни сыну, хотя обязан, как отец, золото дарить по турецкому обычаю, – жаловалась подруге Лариса, не знавшая всех особенностей жизни и характера свекра. – А когда Мелисса родилась, вообще вёл себя, как скотина. Жил месяц у нас. Ночами гулял, пил, а потом, вернувшись под утро, блевал в коридоре. Муж на работу уходил, а я после кесарево блевотину папаши отмывала! А какие он спектакли устраивал, что Бурак ему денег не даёт на гулянки и пойло! Разве это нормально: человек хотел к внучке, а сам даже на билет денег не скопил за девять месяцев?..На жалость давил, что мы тут такую радость делим семейную, а он там один одинешенек. Позвали его, даже билет Бурак ему купил. Ради чего? Чтоб папаша закатывал истерики.

– А на что денег-то просил? На гулянки что ли? – спрашивала Ирина.

– Да. При том, что когда Мелисса родилась, катастрофически ни на что не хватало. Ребенку нужно много всего: подгузники, одежда, полотенчики, кремики, одеялки и прочие принадлежности. А этот ирод возмущался и говорил нам, что он не животное, чтоб дома сидеть взаперти целый день. Я, видимо, животное по его логике.

– Вот козлина! – Ирина не стеснялась в выражениях.

– Ир, понимаешь, я после этого вообще не хочу с ним общаться. Мужа жалко только, он хоть и понимает, что отец его – полное ничтожество, но у этих турок такие странные правила – отец и мать – это святое, какими бы они не были.

– Он – его отец. Тебе он, по сути, чужой человек. Делай лицо просветленной идиотки, наевшейся грибов. Лыбься мужу по-дурацки, во всём с ним соглашайся, даже если будет требовать любить этого старого козла. А сама не общайся, не звони, не спрашивай ни о чем, отговаривайся или делами, или забывчивостью. Жесть вообще.

Этот давний разговор с подругой всплыл в памяти Ларисы. Она набрала номер Ирины, но услышала автоматический голос автоответчика, который быстро и твердо проговорил: «Набранный вами номер не существует». Лариса написала письмо подруге в её профиль на форуме, где они познакомились, но, так и не дождавшись ответа, уехала в тот же день в Аланию, к свекру. В пути, уже из автобуса она позвонила отцу мужа и попросила встретить её с ребенком.

– А Бурак где?

– Он не приедет. Я вам всё объясню, – быстро проговорила Лариса.

– Ну ладно, приезжайте, место я для вас с внучкой найду.

Девять часов в автобусе пролетели незаметно из-за глубоких дум Ларисы. Жара вечерней Алании приветствовала своим благоуханием. Толпа русскоговорящих туристов на автовокзале заставляла Ларису думать, что находится она никак не в Турции. Обстановка напоминала ей Россию, какой-нибудь маленький курортный городок, вроде Геленджика.

Кадира на вокзале не оказалось: он не пришел встречать невестку и внучку, как обещал. Изрядно набравшись, он спал крепким сном в своей квартире, пока Лариса неоднократно пыталась до него дозвониться. Обессиленная, измученная капризами ребенка и уставшая с дороги, она взяла такси и с тяжелыми мыслями попросила водителя отвезти её до ближайшего отеля.

– Может, помощь нужна? – молоденький симпатичный турок-таксист внимательно разглядывал женщину и ребенка, своих горемычных пассажиров.

– Я боюсь, что с моим свекром что-то случилось. Он на звонки не отвечает, хотя я сообщила, что приеду с ребенком.

– А он не это, ну, в смысле, может, напился?

– Не знаю, видела его дважды за всю жизнь.

– Ну и дела, – удивился таксист, – утро вечера мудренее, ханым-эфенди. Завтра объявится, а если нет, то в полицию звонить надо.

Блистающий вечерними огнями отель дружелюбно распахнул перед взволнованной Ларисой и маленькой Мелиссой свои двери. Женщина вспомнила, что годами ранее она уже была здесь, и именно в этом месте познакомилась со своим первым турком – Бураком. Тот же ресепшн, те же стеклянные столики в коридоре, тот же аромат сирени и лаванды из автоматического освежителя воздуха. Правда лица гостей другие. Отель изменился, слегка потерся, потерял прежний лоск. Да и Лариса уже не считалась той влюбленной без памяти в Турцию молодой девушкой: теперь она мама, обманутая жена, от которой зависело будущее семьи. Теперь она – уставшая от жизни на чужбине женщина, которая мечтала отдохнуть от всего и собраться с мыслями. Лариса оплатила одну ночь в отеле, надеясь на то, что Кадир ей всё-таки позвонит. Ровно в девять утра раздался телефонный безумный трезвон.

– Кызым, прости, я вчера вырубился мертвецким сном. Где вы?

– В отеле.

– Бери такси, приезжай, я завтрак приготовлю и заварю чай.

Кадир заварил очень вкусный чай. Необъяснимая страсть к этому напитку живет в душе почти каждого турка, но Ларисе показалось, что чай, приготовленный Кадиром, вкуснее всех тех, которые ей доводилось пробовать за всё время проживания в Турции. Турецкий завтрак представлял из себя небольшой кусочек жирной и пересоленной брынзы, батон свежего хлеба и несколько мясистых маслин. Под крепкий свежезаваренный чай угощения пошли на ура. Вот только Мелисса физически оказалась не готовой к тяжелым долгим разъездам и перемене климата: ребенок затемпературил.

– Ну вооот! Я за лекарством схожу в аптеку, а ты посиди с ней. Бурак-то чего не приехал? Работает?

– А вы когда последний раз общались?

– Да мы поссорились в последний раз. Я попросил денег мне выслать, должен был другу одному, а сын отказал, сказал, что итак меня содержит.

– В смысле? Он вам до этого деньги отправлял?

– Да, каждый месяц по тысяче лир. Ты что, не знала? У нас это нормально: я его отец!

– Нет, я не возражаю, просто он ничего мне об этом не говорил.

– А про кредит тоже не сказал? Он же шестьдесят тысяч взял в банке под проценты, вот, чтоб квартиру эту купить. Я думал, ты за этим приехала…

– Бурак в тюрьме. Про его долг банку и про то, что он отправлял вам деньги, я ничего не знала.

– Как в тюрьме? Почему? Ты же не за тем приехала, чтоб я тебя содержал, правда, кызым? Мне самому жить не на что, еще не хватало тебя с твоим ребенком.

– Нет. Я приехала в гости.., собраться с силами и вернуться домой. Навещаем мы Бурака на открытых свиданиях раз в месяц. Один раз в неделю можно приехать в тюрьму и поговорить по телефону через стекло. А еще он может звонить, четыре минуты, раз в неделю. Но только на один выбранный им номер. Не знаю на чей. Мне он не звонил. Наверное, звонил кому-то другому, – выпалила Лариса и тут же замолкла, потому что голос ее задрожал от обиды.

– Ах, бедная девочка. Этот шалопай нашел кого-то? Весь в папашу! – Кадир заржал в голос, Мелисса заплакала. – Да, да, малышка, сейчас схожу в аптеку.

Лариса ждала свекра весь оставшийся день, набирала миллион раз его номер. Всё тщетно. Наконец, ближе к вечеру, он явился. Без лекарства, но с женщиной древней профессии.

– Постели-ка нам, дорогуша, в комнате! Папочка должен немного расслабиться, – Кадир был пьян, как и его размалеванная спутница. Сильно запахло анисовой водкой – раки.

– Кто это, мой султан? – спросила гостья.

– Сноха. В гости приехала. Денег, наверное, просить будет, – прошептал Кадир, не рассчитав силу голоса: его невестка всё слышала.

Лариса схватила ребенка в охапку и выскочила, как ошпаренная, из квартиры. Добравшись до отеля, в котором провела эту ночь, она оплатила еще несколько дней и поселилась в маленьком удобном номере. На ресепшене попросила лекарство для ребенка, и после того, как Мелисса, наконец, уснула, спустилась в бар за расслабляющим напитком.

– Давно ты здесь? – симпатичный бармен пытался начать разговор.

– Нет, сегодня заселилась, – ответила Лариса.

– Неужели не узнала? Или притворяешься? – ухмыльнулся бармен.

Лариса внимательно посмотрела на мужчину. «Смуглый, красивый, статный. Может, актер какой-то?»… Вдруг она почувствовала укол терпкой грусти.

– Бурак?

– Да. Я так сильно изменился?

– Нет, просто … Столько лет прошло…Боже мой…

– Я сильно обидел тебя тогда?

– Думаю, если обида и была, то теперь от неё не осталось и следа, – солгала Лариса.

– Вот и отлично. Знаю, что русские женщины не злопамятны.

– Много русских ты знаешь?

– Достаточно, чтоб понять, кто есть кто.

– Ну и кто я по-твоему?

– Тебя обманули. Ты приехала отдохнуть от всех, а не мстить. Или, может, ты по мне очень сильно соскучилась, раз выбрала этот отель из всех возможных, – Бурак блеснул белизной зубов, – что случилось, рассказывай. Замуж что ли не позвали?

– Не угадал.

– Ну, расскажешь, может? Я много алкоголя не буду тебе наливать! Женщинам нельзя.

– Так, стоп. Я здесь – гость. Наливать будешь, как положено, потому что я за это плачу деньги.

– Ух, какая сердитая.

– Какая есть.

– У нас шеф новый жадный, как собака голодная. Вот и даёт нам задания с русскими красавицами мутить и меньше им алкоголя подливать, призывая их к совести и так далее.

– То есть, ты сейчас со мной «мутишь»? Не доливаешь спиртное по заданию шефа? Ну и ну!

– Надеюсь, ты не пойдешь меня шефу сдавать?

– Эх ты! Разве я похожа на ту, кто предает друзей?

– Точно. Тебя обманули. Не ты, а тебя…

– Мне спать надо. Поговорим потом. Спокойной ночи, – Лариса, не дождалась ответа и отправилась в номер, где её дочь спала ангельским сном.

Следующим утром Мелисса рано проснулась и стала приставать к еще спящей матери с поцелуями.

– Ты проснулась, малышка? – Лариса потрогала лоб дочери. – Надеюсь, всё прошло! У тебя что-нибудь болит?

– Нет, – Мелисса выглядела довольной, бодрой и внимательно смотрела на мать красивыми карими глазами, похожими на две огромных спелых виноградины.

– Какая же ты молодец! Иди-ка, поцелую! Сначала в эту щечку. Теперь в другую. Теперь в лобик. Теперь в бородку. Теперь в носик. В глазик. В другой глазик, – мама и дочка весело смеялись и продолжали целовать друг друга. Таков их утренний ритуал.

Несмотря на то, что Мелисса безумно походила на отца и бабушку, а от Ларисы ей достались лишь тонкие волосы, мать души не чаяла в ребенке и всячески баловала девочку. Придут в магазин. Мелисса просит у матери игрушку. Та откажет, а сама купит украдкой. Дома покупки из пакетов достанут. Лариса игрушку спрячет, отправит дочку играть, а сама квест ей готовит с заданиями. Разложит конверты с ребусами и загадками по всему дому, пишет своей рукой письмо, якобы от какого-нибудь горячо любимого дочкой мультяшного персонажа, звонит в дверь с другой стороны, как будто почтальон принес что-то, зовет дочь.

– Заинька! Иди-ка скорее сюда! Смотри, что написано: «Привет, моя любимая Мелисса! Это я, твоя подруга, Клубничная Девочка! Решила сделать тебе подарок. Но сначала отгадай все мои загадки. Они в подсказках, здесь, в письме!», – весело читала письмо мать.

– Ура! – девочка искренне радовалась и разглядывала карту с подсказками.

Она и не догадывалась, что её мать успевала придумать это за полчаса. Карту нарисовать, загадки по возрасту подобрать, по конвертам их разложить и по комнатам спрятать – всё это доставляло матери огромную радость.

Лариса любила своего ребенка больше всего на свете, и сейчас, мама и дочь наслаждались обществом друг друга на берегу соленого, теплого, дарящего счастье, удивительного Средиземного моря: весь мир принадлежал им двоим.

– Ну что, пойдем завтракать, моя красотка? – Лариса взяла девочку на руки и, крепко обняв, посадила на край кровати, чтобы нарядить в красивое платье. Потом быстро собралась сама, и девчонки спустились в ресторан.

– Доброе утро! – произнес знакомый голос. Вчерашний собеседник Ларисы – бармен – сейчас перевоплотился в помощника повара и выпекал блинчики, за которыми скопилась очередь из проголодавшихся туристов.

– Доброе утро! Ты разве не бармен тут? – удивилась Лариса.

– Я же говорил, что патрон наш жадный. А вообще, в Турции везде так: нанимают тебя как повара, а работать приходится и за официанта, и за кассира, и за уборщицу, и за бариста. Вот и я тут – дай-подай, пошел на фиг, не мешай. Патрон счастлив. А если вякну, то мне предложат освободить место: на мое место придут другие. Тут не церемонятся.

– Понятно. Не переживай, наладится всё.

– Не знал, что у тебя дочка есть. Может, у тебя и муж есть?

– Есть, конечно, – улыбнулась Лариса, – как же дочке без мужа-то быть?

Бармен засмеялся в голос. Положил 4 блинчика Ларисе в тарелку и проводил до столика, где, по его мнению, Ларисе и её дочке никто бы не помешал. А потом оказалось, здесь, за стеклянной перегородкой с видом на голубую воду бассейна, действительно было спокойно: не преследовали голодные осы. Бурак принес варенье.

– Это я с кухни притащил, тут его не дают, а мы там объедаемся. Попробуй, варенье из инжира – это поистине лакомство для стола султана. А дочке твоей я молока принес.

Лариса была удивлена: почему Бурак так настойчиво ухаживает? Ведь он сам не захотел отношений, а теперь, несмотря на то, что Лариса не свободна, оказывает знаки внимания. Но тепло немного близкого человека, который к тому же был хорош собой, льстило уставшей от одиночества и преданной любимым супругом женщине.

Море лечило любовью! В мире вряд ли есть что-то прекраснее его ласковых волн. Лариса чувствовала себя свободной в его прозрачных волнах. Стоя по пояс в воде, она смотрела вниз и, благодаря прозрачности, видела даже сошедший с ногтей лак – давно пора обновить педикюр. Морская соль въелась в кожу и волосы выгорели, но это нравилось Ларисе. Она умыла ребенка и помазала плечики дочери ароматным кремом, после чего обе приобрели запах дыни и медуницы. Вечер приобнял своим жарким дыханием.

– Придешь в бар сегодня? – откуда-то вдруг появился Бурак, когда Лариса вместе с дочкой бродила по вечерним блистающим разноцветными огнями улицам и сувенирным лавкам.

– Ты меня вводишь в ступор. Такое ощущение, что ты за мной следишь. Ты, как настоящий дьявол, появляешься внезапно там, где тебя совсем не ждешь. Что ты тут делаешь?

– Я слежу за тобой!

– Что? Прекрати эти глупые выходки. Ты пугаешь меня. Это уже не смешно.

– Я хочу узнать твою историю. Почему ты здесь одна?

– Это тебя не касается! Ты сам меня бросил несколько лет назад! По какому праву ты требуешь каких-то объяснений? Ты кто? Бармен в отеле, где я отдыхаю с ребенком! Оставь меня в покое! – выпалила Лариса с такой злостью на лице, словно Бурак был виноват во всех грехах мира перед ней. Он ничего не успел ей ответить: она взяла ребенка на руки и быстрыми шагами двинулась в сторону отеля.

Тем вечером Лариса не спускалась в бар, а уснула в обнимку с Мелиссой под шум телевизора. Посреди ночи она проснулась от странных звуков: ей послышалось, как кто-то открывает дверь в её номер.

– Кто здесь? – Лариса громко и испуганно закричала, подбежав к открывающейся двери, со всей силы нажав на неё и захлопнув так, чтоб слышал весь отель.

– Не шуми, это я, – прошептал Бурак, – почему ты не спустилась, я подумал, что-то случилось и пришел узнать, как ты.

– Я сейчас же позвоню на ресепшн и потребую охрану сюда, а завтра пожалуюсь хозяину отеля. Это в голове не укладывается: ты чуть не ворвался ночью в мой номер!

– Хозяин отеля – мой отец! Кому ты собралась жаловаться!

– Да хоть президент Турции! Какое право ты имеешь так себя вести? Пошел вон отсюда!

Бурак ушел, но Лариса не сомкнула глаз ни на минуту до самого утра. Как и обещала, устроила скандал на ресепшене. Правда, никто не признался в выдаче ключей от номера бармену: да и какой дурак захочет разбираться потом в полиции, куда грозила заявить разъяренная Лариса. Она потребовала расчет и выехала из отеля раньше, чем планировала, заселившись в соседний отель, где пожелала провести три ночи перед отъездом в Стамбул.

– За что мне такое наказание! Подумала, хоть здесь вздохну свободно, но нет. Никуда я, видимо, не денусь от своей страшной судьбы. Где скандал, там я…Что за наваждение такое. Даже на форумах ссорюсь с людьми. Стоит фразу какую сказать, и начинается. Ксения Собчак и Лена Миро обзавидовались бы многогранности всех интриг, в которых я себя иногда случайно обнаруживаю.

Лариса вспомнила ссору со свекровью и с Катериной. Стоя у окна и разглядывая вечернее небо Алании, утопающее в звездах, как в рассыпанных по синей скатерти бриллиантах, она анализировала ссору на ресепшене. Вдруг кто-то осторожно постучал в номер.

– Ханым-эфенди, вам цветы и записка, просили передать, – опустив глаза на свою изношенную обувь, быстро проговорила низкого роста полненькая черноволосая турчанка.

– Спасибо, доброй ночи, – Лариса приняла букет, развернула записку и обомлела.

«Прости, что так сильно тебя напугал и навязчиво вел себя. Я никогда не встречал таких светлых душой женщин, мне хотелось быть тебе другом и помочь, если нужно. Я сам пережил тяжелую утрату, могу понять тебя. Если ты не против, позволь тебе всё объяснить. Предлагаю познакомиться заново и обещаю всё исправить. Завтра группа туристов поедет в Димчай[92]. Это прекрасное место, прохладный райский уголок с кучей маленьких кафе. Приглашаю поехать с нами. Ты поймешь, что я не маньяк, и отдохнешь с дочкой в новом месте. Выезжаем завтра в час дня, встреча у нашего отеля, гостей будет ждать автобус, а я буду ждать тебя. Если ты не придешь, я не буду больше тебя беспокоить обещаю. Прими эти цветы в качестве извинения за мою навязчивость»

– Ну и влипла же ты, – произнесла, вздохнув и обращаясь к самой себе Лариса. Она решила отправиться в Димчай и расставить все точки над «i».

Глава 16

Всё утро Лариса прихорашивалась, как будто это было первое в её жизни свидание.

– Господи, что я делаю… Макияж потечет через полчаса, я вспотею, и буду вонять на весь автобус… Разъелась, как корова, совсем распустила себя, наверное, я смешно выгляжу во всем этом…

Лариса считалась красивой женщиной, но в последние годы недооценивала себя. Предательство мужа и разочарования убили в ней всё то, что когда-то заставляло мужчин выворачивать головы. Она поправилась после родов, плечи округлились и стали шире, талия словно бы намечалась, но тут же сливалась со спиной и бедрами, что превращало фигуру женщины в квадрат. Больше всего злил живот, покрытый растяжками. Одним словом, материнская фигура выдавала в ней женщину, а не юную нимфу. Однако, Лариса гордилась стройными ногами и цветом глаз. К тому же, силой воли она обладала завидной: за короткий период смогла похудеть несмотря на большое желание что-то пожевать в свободную минуту.

– Хорошо, что хоть купальник сплошной. Если меня кто-то увидит в бикини и скажет гадость, то я просто этого не вынесу, – втянув живот, произнесла Лариса. Надев поверх купальника легкое платье, она собрала ребенка, рюкзачок с необходимыми вещами и направилась к отелю, откуда переселилась после скандала.

Автобус ждал попутчиков. Некоторые пассажиры уже разместились и выглядывали из окон, рассматривая Ларису.

– Я очень рад тебя видеть! – сказал, уставившись восхищенными глазами, Бурак. – Ты так красива сегодня.

– Спасибо, – Лариса покраснела до ушей.

– Хэй, привет, малышка! Как твои дела? – обратился Бурак к Мелиссе. Девочка, стесняясь, спряталась за маму.

Путь оказался недолгим. Гостям разрешили в течение трех часов погулять по местности и насладиться прохладой родниковой воды. По берегам реки Дим расположились многочисленные деревянные платформы с цветными коврами и подушками. То были уютные беседки и террасы местных ресторанов. Бурак взял за руку Ларису и повел на одну из таких платформ вверх по крутым ступенькам. Лариса одернула руку.

– Еще чего? Подумаешь, пришла по приглашению! Ты что, теперь решил, что это дает тебе право хватать меня за руку? И вообще, я в курсе, что в Турции за руки держаться только после помолвки. Такие жесты однозначно расцениваются: взял за руку – обозначил свои права.

– Будь проще, Лариса! Я взял тебя за руку, чтоб помочь, придержать, если поскользнетесь, – успокоил Бурак.

Добрались. Лариса с дочерью разместились на подушках маленькой террасы. Бурак пригласил официанта и сделал заказ, после чего подсел к Ларисе так близко, что она ощутила горячее дыхание на своем плече.

– Тебе было приятно, когда я дотронулся до твоей руки? – спросил Бурак.

– Почему мне должно быть приятно?

– Но ведь я хотел помочь, чтобы ты не упала.

– А я похожа на человека, который падает со ступенек?

– Почему ты такая? Отвечаешь вопросом на вопрос и злишься. Я ведь ничего плохого не хотел, – его медово-карий взгляд опустился в область губ Ларисы, по шее к декольте, оттуда – в область живота и ниже.

Гости террасы на минуту замолчали, наслаждаясь звуками быстрого ручья, пением лесных птиц и жужжанием пчел, собирающих пыльцу с цветущего гибискуса. Мелисса наблюдала за происходящим через перегородки.

– Год назад у меня умерла жена, – со скорбью на лице произнес Бурак, – помнишь, когда мы с тобой познакомились, я сказал, что не свободен? Потом ты уехала, и я вернулся к своей девушке. Мы готовились к свадьбе, и всё шло по плану, но моя мать заболела. Она скончалась за месяц до торжества, и я не мог жениться в траур. У невесты рос живот, и она каждый день донимала меня, в итоге ушла и сделала аборт. Через несколько лет нас снова свела судьба, и мы поженились. А год назад у неё обнаружили гематому в голове. Супруга решилась на операцию, но на этот раз ушла от меня навсегда… Мой отец – богатый человек, у него сеть отелей здесь. Кстати, тот отель, в котором ты сейчас остановилась, тоже принадлежит ему. Папа сразу женился, а я, знаешь, как в воздухе завис. Никого не хотел видеть и слышать. Отец практически заставил меня прийти в себя и предложил работу в отеле, чтоб я хоть как-то мог почувствовать себя лучше. Теперь снова в мою жизнь вернулась ты. Это всё не просто так.

– Мне жаль, башын саолсун[93].

– Ты все еще в обиде на меня?

– Нельзя так приставать к людям, что бы ни случилось в жизни. Мне, поверь, тоже не сладко, но я никого не преследую. Хотя был момент, когда мне хотелось найти и избить любовницу мужа, или написать письмо её супругу и детям, какая она дрянь.

– Твой муж изменил тебе? Какой же он идиот!

– Перестань. Мне хватает мозгов понять, что многие способны на измену.

– Если бы ты была моей женой, я никогда бы так не поступил, поверь. Ты самая красивая из всех, что я встречал! Я тобой очарован!

– Если бы да кабы, во рту бы выросли грибы, есть у нас такая пословица, но как я тебе объясню. В общем, черт с ней. Ты каждый день видишь женщин из разных стран, из разных городов. И я тут такая: толстая, неуклюжая, замужняя, с ребенком, – самая красивая, – Лариса ухмыльнулась, – Хватит лапшу на уши вешать. Прибереги ее для кого-то другого. Помоложе и поглупее.

– Ты не права. Ты не толстая. Кто тебе сказал эту чушь. Муж что ли?

Лариса молчала. Ком подкатил к горлу. Она вспомнила, как Бурак обзывал её, и слезы навернулись на глаза.

– Я понимаю, – продолжил Бурак, – это ужасно. Моя мать терпела унижения от моего отца всю свою жизнь. Она и умерла-то по его вине… Но ничего не могла сделать – была зависима от него материально. Но ты можешь уйти!

– Кто тебе сказал, что я независима и хочу уйти? Я люблю мужа, у нас дочь.

– Твои глаза сказали.

Лариса не смогла сдержать слез: от услышанного сдали нервы. Бурак приблизился и обнял ее, поглаживая по голове. Мелисса, увидев эту сцену, прилегла на плечо матери. Лариса, представив, как это выглядит со стороны, вдруг прыснула:

– Ну-у-у. Что мы, как в турецкой драме какой-то? Давайте покушаем что ли, вот и наш заказ…

После вкусных лепешек с сыром – гёзлеме – и традиционного напитка, что турки любят пить в жару – айрана – Бурак достал что-то из кармана и протянул Ларисе. Подумав, что это шоколадное яйцо, женщина показала подарок Мелиссе, и они вместе стали разворачивать блестящую обертку. Через несколько минут перед ними красовалась черная велюровая коробочка размером с детскую ладошку.

– Что это? – испуганно спросила Лариса.

– Открой, посмотри, – произнес Бурак.

Внутри футляра находилось красивое кольцо из белого золота.

– Скольким ещё женщинам ты подобные жесты оказывал? Такой подарок – предложение руки и сердца! Неужели ты рассчитывал, что я с радостью на лице кинусь тебе на шею? – взгляд Ларисы готов был растерзать юношу. – Что вы за люди такие, бессовестные и наглые! Наплел мне тут про несчастную судьбу и богатого папочку, а я, дура, слушаю! Совсем нет совести? Я замужем! Как можно замужней женщине предлагать руку и сердце? Ты издеваешься надо мной?

Пока Лариса кричала, за ней внимательно наблюдал Кадир, который по воле судьбы оказался в том же ресторане и пил кофе по-турецки на нижней террасе в компании своих друзей. Он видел всё: и объятия невестки с чужим мужчиной, и слёзы, и подарок. Когда, наконец, автобус стал созывать туристов, и Лариса спускалась вниз, Кадир перехватил её.

– Значит, вот зачем ты приехала, распутница! Я все расскажу сыну! Ты не достойна его, падшая женщина!

Лариса опешила от неожиданности, но быстро собралась.

– Сами-то вы, папенька! – проговорила, сверкнула глазами и убежала к автобусу.

В тот же день Лариса, прибыв в номер отеля, выкинула цветы, собрала вещи, купила билеты обратно в Стамбул и уехала из Алании.

Лариса с дочерью вернулись домой ранним турецким утром. На автовокзале слышались крики водителей, зазывающих опоздавших пассажиров, пахло свежезаваренным чаем и турецким бубликом – симитом. Мелисса обожала симит, этот круглый, переплетенный хрустящий, сладковатый хлебец, обсыпанный жаренным кунжутом. Мать купила два бублика у продавца, толкающего тележку, и отправилась к маршрутке. Утренняя суета и ощущение жизни, свойственные Стамбулу, словно приветствовали Ларису и дочь. Город скучал по ним.

– Что-то вы как-то рано вернулись, – кряхтела, потирая ладонями опухшие глаза только что проснувшаяся Хатидже, – чай завари.

Любовь к этому напитку Ларисе привил Бурак. Раньше она пила чай из пакетиков и не знала истинный вкус чая. В Турции Лариса научилась ценить истиное наслаждение, которое приносит этот горячий, терпкий и бодрящий напиток.

– «Чай, простоявший ночь, является ядом» – слова китайский специалистов и моей мамы, – голосил Бурак, заваривая чай и обучая этой процедуре свою новоиспеченную тогда еще жену, – мама очень любит свежезаваренный чай, аромат которого всю квартиру заполняет. Мы в Турции вообще без чая не можем, так что учись. Чай дома должен быть с запасом, не зря же его продают огромными килограммовыми пачками.

– У нас в России маленькими пачками продают, грамм по двести.

– Ну, ваши мало понимают в чаепитии. Смотри и запоминай. Первое: никогда не заваривай чай кипятком! Вскипятила воду – оставила немного остыть. Минут пять. Сделаешь по-своему, кипяток убьет весь аромат и полезные свойства чая.

– А дальше?

– Второе: ждать, пока заварится чай, нужно шесть минут, не больше. После заваривания через двадцать минут чай станет ядом, его невозможно будет пить. Я в разных кафе сразу по вкусу отличаю свежий чай от помоев, поэтому предупреждаю, если чай не свежий, то лучше мне его не предлагать, – он улыбнулся, – так что успевай вовремя все выпить, поняла?

– Ага.

– Третье и самое главное: никогда не запивай чаем лекарства! Вместо того, чтоб получить пользу от таблетки, отравишь свой организм, как сосед наш. Его потом месяц в больнице откачивали.

Соседа откачивали на самом деле не от чая, а от алкогольного отравления, но это не имело никакого значения. Лариса внимательно, с открытым ртом наблюдала за любимым супругом, который казался ей лучшим человеком на земле. Главным для Ларисы был тогда не чай, а внимание мужа, которого ей всегда катастрофически не хватало. И даже если б Бурак сказал, что соседа похитили инопланетяне, Лариса сделала бы вид, что поверила.

Больше всего Бурак любил крупнолистовой чай с ароматом бергамота. Когда он пил его, то просто сиял от удовольствия. Лариса пила такой чай, когда особенно скучала по мужу. Вот и в это утро она заварила смесь с ароматом бергамота и розы в маленьком керамическом чайнике, поставила его на электрический самовар, подала завтрак. О турецких завтраках ходят легенды. Особенно в гостеприимных пятизвездочных отелях можно сойти с ума от богатого разнообразия. Но в турецких семьях среднего достатка всё гораздо прозаичнее.

– Что-то бёрек мне хочется. Сделай бёрек, я вчера шпинат купила, – насаживая оливку на вилку, оттопыривая мизинец, холодно произнесла Хатидже.

– Прямо сейчас? Мы только что с дороги, я очень устала.

– А по любовникам мотаться ты не устала? – закричала Хатидже и швырнула вилку на стол. – Ты что думаешь, что я ничего не знаю про тебя?

– Что вы такое говорите?

– Как тебе не стыдно! О, Аллах, какое же горе материнскому сердцу! Кадир звонил мне. Он рассказал, как ты вломилась в его дом и собиралась сожительствовать! Приставала сначала к нему, а потом миловалась с каким-то мужиком у всех на глазах! Даже внучка была с вами, она – свидетель! Какой позор! Я всё расскажу сыну. Пусть знает!

– Перестаньте выдумывать чушь!

– Нет, это не чушь! Ты живешь в другой стране! Не знаю, как у вас там принято, но у нас женщина должна следить за собой и хранить мужу верность. Мужчина – грешник, он будет творить всё, что захочет. А ты должна молить Аллаха о прощении, если хочешь быть примерной женой. Да откуда же ты можешь знать это? Ты же не мусульманка, ты – гявур!

– Черт знает что. Я не останусь здесь ни минуты больше!

– Нет, дорогуша. Это я не останусь здесь ни минуты. Сейчас же собираю свои вещи, живи тут одна с ребенком, как хочешь, сил моих больше нет. Я боюсь подхватить заразу: кто знает, с кем ты связалась и какими болезнями можешь наградить. Упаси Аллах. Нужно от таких, как ты, держаться подальше.

Хатидже отправилась к бывшей соседке, незамужней пожилой правоверной турчанке. Там женщина долго жаловалась на нерадивую невестку и её похождения. Подруга предложила пожить у неё несколько месяцев и обязательно рассказать обо всем сыну.

Лариса же несколько дней провела в мыслях о том, как отмыться от позора. Зачем свекру клеветать на нее, ведь ровном счетом ничего из сказанного матерью мужа не являлось правдой.

– Неужели это истинное лицо родителей моего мужа? Что происходит с этими людьми? Как можно быть настолько двуличными и лицемерными?

Лариса вспомнила, как впервые, еще маленькой девочкой, приехала в Турцию с родителями. Кирилла, брата Ларисы, мама тогда носила под сердцем. Семьей они гуляли по базару, и ручонка пятилетки сжала чью-то чужую руку. Мамы рядом не оказалось. Лариса стала плакать, глаза бегали по многоликой толпе, цветным шароварам и юбкам, лоткам с овощами, зеленью и фруктами. Вдруг какой-то седовласый старичок подошел к Ларисе, взял за плечи и стал громко звать полицию. Тут же их окружила толпа зевак, прибежали мама и папы маленькой девочки, которая навсегда запомнила добрые глаза и теплые руки старика. Что же изменилось с тех пор…

Воспоминания прервал ночной звонок.

– Лариса-ханым? – незнакомый мужской голос обратился строго и серьезно. – Я охранник из тюрьмы, где сидит ваш супруг.

– Что? Что-то случилось с мужем? – Лариса запаниковала. На часах – около двух ночи.

– Нет, нет, всё в норме. Просто вы мне очень понравились, я обеспокоен вашим положением и решил позвонить, чтобы узнать – не нужно ли чего?

– Что? Откуда у вас мой номер?

– Ваш телефон был без блокировки, я взял номер оттуда, когда вы оставляли нам свои вещи на хранение.

– Кто вам дал такое право? Как вы смеете?

– Прости, я думал, что тебе скучно.

– Какого черта! Удивительно быстро мы на «ты» перешли, не находите? Вы на часы смотрели? Что мне может быть нужно в такой поздний час, а? Я пожалуюсь Вашему руководству и дойду до суда, если будет нужно! Извращенец!

Лариса вспыхнула, такой наглости она не ожидала. Заблокировала номер, отдышалась и приняла решение непременно пожаловаться на этот беспредел. Свидания с мужем ей не хотелось, но теперь была веская причина.

Предстояло открытое посещение. Встретиться с близкими, присесть за стол, подержаться за руки и даже обнять разрешалось в огромном зале тюрьмы. Лариса снова приехала в это удручающее заведение. Она направилась к прокурору, чтобы взять разрешение посетить супруга и заодно пожаловаться на охранника.

– Охранник вашей тюрьмы преследует меня, – глядя прямо в глаза госслужащего, твёрдо начала Лариса, – вытащил номер из моего телефона, когда я оставляла вещи на хранение, звонил среди ночи!

– А разве ваш телефон не на блокировке?

– Нет, я и не думала, что кому-то из охраны придет в голову рыться в нем.

– Ты сама виновата, ханым. Наши охранники отвечают за личные вещи, а не за личную жизнь. Не хотела бы, чтоб преследовали, сделала бы всё, чтоб этого избежать. Забыла, где живешь, что ли? – прокурор посмотрел на Ларису поверх очков.

– Что теперь делать?

– Ты можешь, конечно, написать заявление с жалобой, но вряд ли чего-нибудь добьешься. Кто признается в том, что залез в чужой телефон, сама-то как думаешь? Он скажет, что ты сама к нему приставала, дала свой номер. Выставит тебя крайней. Не советую, в общем.

– Но вы же понимаете, что это неправда!

– Ну и что? Кого это волнует? Я не адвокат, у меня дел и без этого невпроворот. Говорю, как есть, не ищи на свою голову приключений. Единственное, что я могу сделать, – поговорить с этим человеком по-хорошему, попросить, чтоб оставил в покое. Советую без провокаций. В твоем-то положении.

– Я провоцирую?

– Конечно! Ты в зеркало себя видела? Одних глаз хватит для провокации. Платок бы надела, что ли, и юбку в пол.

– Турция – современная, светская страна, о чем вы говорите!?

– Ну, да, да. Современная, светская… Всё, иди, куда тебе там надо. Муж заждался, наверное. Кстати, а за что он сидит, погоди-ка, гляну. Уж не за свободомыслие ли?

– Нет.

– Вот и отлично. Хорошего дня, ханым, если что, набери меня – прокурор деловито протянул свою карточку, подмигнул и выпроводил Ларису, закрыв за ней дверь.

Лариса так и не добилась справедливости. Да и есть ли она в мире?

– «Что есть свобода? На словах человек вроде и волен поступать так, как считает нужным, думать так, как считает правильным. Но на деле этого нет: свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого. Никто не защитит женщину, чей муж вывозит её и детей за границу, придумывая историю, как его могут упечь за решетку, а сам возвращается, разводится с женой и женится на любовнице. Никто не поймет мужчину, которого увольняют с работы, потому что в прошлом он состоял в невыгодной нынешним властям партии. Никто не станет разбираться в проблемах толерантности: иностранцев не любят нигде. Свободы не существует. Оттого и справедливости нет», – думала Лариса.

Она вошла в огромный зал после изнуряющих проверок. Бурак сидел за столом в углу и ждал жену с дочкой. Он рыдал.

– Господи, как же здесь душно.., – Лариса закатила глаза, – Бурак? Что с тобой?

– Прости меня, милая, любимая, прости! Я виноват перед тобой!

– Бурак, пожалуйста, не надо. Дочь испугалась, видишь? Сейчас и она начнет плакать. На нас все смотрят.

– Скажи мне, что не бросишь меня, – Бурак закрыл ладонью раскрасневшиеся глаза, полные слез, и исхудавшее, как у ракового больного, лицо.

– Не брошу. Ты мой муж, ты попал в беду. Я дождусь, мы обо всем поговорим и решим, как нам быть. Решим вместе. Скажи, она пишет тебе?

– Кто?

– Нильгюн…

– Она писала. Но я сказал, что мне никто, кроме тебя не нужен.

– Значит, это всё-таки правда… У неё же тоже семья, дети. Боже,…

– Понимаешь, между нами были проблемы. Я сбился с пути, а ты всё время была занята ребенком. Я не подготовился морально к рождению дочери. Привык, что ты всю свою любовь отдавала мне. Ты слишком быстро переключилась на Мелиссу, я не ожидал.

– Но ведь она и твоя дочь тоже! Ты не маленький мальчик! Столько ужасных слов мне наговорил. За что? Я не чужая тебе, мы знаем всё друг о друге…Как всё произошло?

– Она сама пришла в мой кабинет и сказала, что очень несчастна в браке, что хочет влюбиться, что интима у неё давно не было…

– И ты побежал в её объятия. Лгал мне. А если бы я поступила так же с тобой? Ты бы меня просто убил…

– Не знаю. Женская измена – это другое.

– Мне очень жаль, что приходится одной справляться со всем этим, пока ты здесь. Предательство очень трудно пережить, Бурак. Я постараюсь забыть, но не обещаю. Если мы продолжим наш путь, то каждую нашу ссору это потухшее пламя снова вспыхнет. Мы будем смотреть наши снимки и думать: «В этом году мы были на пикнике… с Нильгюн», «Эти цветы любит Нильгюн», «Мы были вот в этом кафе и сделали семейное фото после … ночи с Нильгюн». Понимаешь? Я не знаю, как мне с этим жить.

– Понимаю. Мне иногда кажется, что схожу с ума от мыслей, что будет, если ты уйдешь! Пожалуйста, дождись меня. Я клянусь, всё будет хорошо. Очень скучаю по теплу, которым ты меня согревала. Как я мог не видеть всего, что ты сделала для меня и нашей семьи…

– Бурак, ты просишь меня не разрушать семью. Почему же ты не думал о том, что сам рушишь, идя на поводу у своей влюбленности. Ты же знал, чем всё может закончиться…

– Бес попутал. Голова не соображала. Только теперь, в одиночестве, я понял, как сильно ошибся…

Прозвенел звонок, заключенные должны были проститься с близкими и вернуться в свои камеры.

– Обещай, что приедешь ко мне еще!

– Лучше сделать, не обещая, чем, обещая, не сделать, – Лариса обняла мужа.

Она любила его безумной, больной любовью. Но предательство и измена, оскорбления, которыми Бурак осыпал жену, когда был на свободе, терзали сердце острой занозой: рана кровоточила.

Дома Лариса открыла Whatsapp и прочитала статус в профиле Нильгюн. Что и следовало ожидать: цитата о любви, какие обычно оставляют внешне счастливые, но внутренне – совершенно одинокие и никем не понятые женщины.

– Бред какой-то, – вслух произнесла Лариса и написала послание любовнице мужа.

– «Какой красивый статус! Он кому посвящен? Твоему мужу или моему?»

Ответ пришел сразу же. Нильгюн понимала, что ей придется вступить в диалог.

– «Скинь свой электронный адрес, напишу».

Через несколько минут Лариса получила письмо от некой Гюль Айдын. Любовница мужа не торопилась афишировать своё имя.

– «Я не такое чудовище, как ты, возможно, себе представляешь. Мой муж не интересуется мной и моей жизнью уже полтора года, я очень несчастна и потеряна. Между нами ничего нет, как ничего не было и с твоим мужем. Мы просто дружим и поддерживаем друг друга. Любит он только тебя, мне ничего от вашей семьи не надо. Оставь меня в покое. Это ты сейчас пытаешься впутать меня в вашу семью, а не я вам мешаю. Если будешь продолжать преследования, я напишу заявление следователю».

Лариса не ответила: поняла, с кем имеет дело. Очередная ложь, даже адрес чужой – разбираться с инкогнито и толочь воду в ступе казалось Ларисе бессмысленной затеей. Но жена Бурака всем сердцем хотела наказать соперницу. Она спокойно закрыла глаза и набрала полную грудь воздуха: она верила, что справедливость существует.

Глава 17

Озгюр решил не отправлять Мехмету видео. Он получал от власти над Катериной истинное наслаждение. Не исключал он и возможности прилично заработать на грешной связи. Озгюр знал, что у Мехмета есть деньги, что тот помогает матери, сестре и полностью содержит семью.

– «Благодари Всевышнего, что я не отправил твоему мужу ничего! За мое благородство ты должна мне десять тысяч. Даю тебе ровно три дня!»

Озгюр отправил номер счета, и Катерина слегка успокоилась. Она боялась застать Мехмета разъяренным, бегающим за ней по квартире с ножом. Смогла бы она найти логическое объяснение видеоролику? Вряд ли.

Катерина собрала все свои сбережения и отправила на счет Озгюра. На время он затих, но женщина понимала, что так просто от него не избавиться. Она рисовала себе самые ужасные картины, но не смогла предвидеть одного: беременности от другого мужчины. С Мехметом у Катерины давно не было близости. Когда она почувствовала, что организм работает как-то по-другому, и по утрам еле успевает добежать до туалета, чтобы прочистить желудок, ей стало по-настоящему страшно. Однажды она подслушала разговор коллег-турчанок и поняла, почему те ведут себя со своими мужчинами отстраненно и даже грубо.

– Мы живем в этой стране, как львицы в дикой природе: всегда нужно быть начеку! Как же я устала, скорее бы выйти замуж и вздохнуть свободно!

– А вы уже были вместе? Ну, то самое, ты понимаешь…

– Конечно, нет! Если вдруг я забеременею, а он не захочет ребенка и заставит идти на аборт, – государство не разрешит.

– Моя кузина родила четвертого, потому что муж не дал ей разрешение на аборт. Так что, если муж против аборта, придется рожать. Даже тело принадлежит не нам в этой стране. Что за дикие законы! Вот и встречайся с ними после этого…

– А ты как со своим?

– От анала не беременеют! Геморрой на заднице лучше, чем приплод от неизвестного героя.

Женщины шутили и смеялись в тот день забавляясь интимным разговором. Но сегодня Катерине было не до смеха: она чувствовала себя львицей, которая попала в капкан.

– Что же теперь делать? – она металась по комнате. – Надо сообщить Озгюру.

Катерина набрала номер, с которого несколько дней назад приходили нежные и трогательные сообщения.

– Не клади трубку! Я беременна.

– Дура! Ты вообще уверена, что от меня?

– За кого ты меня принимаешь?

– А кто ты есть-то? Вот за ту и принимаю! Отвали от меня со своими глупостями, иначе я зарежу тебя, как овцу, и кину в ноги твоему рогатенькому муженьку.

– Озгюр! Зачем ты так со мной? Что я тебе сделала? – Катерина разрыдалась в голос, на что Озгюр громко заржал в трубку и отключил телефон.

Катерина думала над тем, как рассказать обо всём Мехмету. Ей некуда было деваться: живот предательски и быстро рос.

– «Он, конечно, не простит меня. Скорее всего, потребует развода, но другого выхода нет. Обзвонила все больницы, никто без разрешения мужа не принимает. Остаётся одно – признаться во всем», – размышляла Катерина и медленно закончивала работу. Её грустные мысли прервал начальник.

– Засиделась ты сегодня, Катерина. Домой подвезти?

– Нет, Мурат бей, спасибо. Я готовила доклад для новых клиентов.

– Да гори синим пламенем этот доклад! Рассказывай, что случилось? – начальник заглянул в ее побледневшее лицо. Глаза Катерины стали влажными, но она изо всех сил старалась держаться.

– Мурат бей, – Катерина заглянула ему в глаза и серьезно продолжила, – скажите правду: в Турции убивают и кровно мстят за измену?

– Где ты начиталась такой дичи? Это давно в прошлом, нет здесь такого, никто никого не убивает. Женщин своих на руках носят, берегут. Это только твой муж не понимает, какое сокровище ему досталось, не ценит тебя, даже работать заставляет.

– Он не заставляет! Я занимаюсь любимым делом.

– Катерина, женщина должна заниматься домом и детьми. У неё должно быть хобби, подруги, она должна любить шопинг и рестораны, должна отдыхать. Если женщина работает, значит её супруг не ценит. У нас здесь есть негласные законы, это один из них.

– «Должна то, должна это…» Никому мы, женщины, ничего не должны.

– Я совсем не это хотел сказать, прости меня.

Вернувшись домой, Катерина приняла душ и, не ужиная, легла спать. Мехмет чувствовал неладное. На лице Катерины всегда всё написано: она откровенничала с мужем. Он знал, что от счастья супруга порхала, как бабочка, и цвела, как весенняя яблонька. От грусти и печали Катерина плакала, как плачут актрисы на сцене театра в Кадыкее. Если чем-то была недовольна, то всегда сообщала об этом. Что с ней случилось, не заболела ли? Впервые в жизни Мехмет позволил себе залезть в телефон жены и проверить её переписку.

Следующим утром Катерина пыталась дозвониться до Ирины из офиса. Погасшая надежда обсудить обстоятельства с подругой, телефон которой настырно не отвечал, отправила к Ларисе. Как можно было так сглупить: разругаться в пух и прах и довести ссору до драки? Может, простит? Может, стоит всё-таки попросить прощения и поговорить обо всём, ведь столько пережили вместе.

– Лариса, привет, это я, Катя, мне очень нужна помощь, не клади трубку, пожалуйста.

Лариса молчала и слушала всё, что рассказывала Катерина, хлюпая в трубку.

– Приходи ко мне, попьем чаю и, может быть, решим, как дальше быть.

Через десять минут Катерина сидела в гостинной Ларисы. Бывшие подруги молчали. Так бывает, когда давно не видишься с человеком, который когда-то считался близким. Рвется внутренняя духовная нить, связывающая когда-то, и нет общих тем для разговора.

– Чаю?

– Да, спасибо.

Лариса подала чай в больших бокалах. Из маленьких турецких стаканчиков Катерина не любила: не напивались, и Лариса помнила об этом. Стояла натянутая тишина.

– Сахар? – предложила Лариса.

– Что? А. Нет. Мне так сладко солгали, что я не хочу больше сладкого.

– Расскажешь?

– Я так запуталась, что даже не знаю, с чего начать.

– Попробуй с чего-нибудь, а дальше будет видно.

– В общем, я беременна, как видишь, – Катерина посмотрела на слегка округлившийся живот.

– Поздравляю.

– Спасибо. Ребенок не от Мехмета. Меня не принимают на аборт без разрешения мужа.

– Что ты планируешь делать?

– Думаешь, лучше рассказать ему про всё?

– А разве он не знает? Или делает вид, что не знает? – Лариса не выдержала. – Катя, зачем ты пришла? Ты думала, я по голове тебя поглажу? Ты всегда учила меня жизни и была мне примером, а сейчас смотрю на тебя и вижу любовницу своего мужа. Единственное, что ты можешь сделать, уехать отсюда и рожать на родине, пока и этого малыша не лишилась.

Катерина разрыдалась.

– Не плачь. У меня есть деньги, я помогу тебе купить билет и дам денег на первое время. Но назад дороги не будет, ты сама это знаешь.

– Я хочу остаться здесь, Лариса.

– Зачем? На что ты надеешься? Мехмет затаскает по судам. Айлин он итак отберет, а теперь ещё и это, – Лариса кивнула в сторону живота Катерины, – работу найти в твоем положении будет очень сложно. На что ты будешь жить? В общем, шансов мало. Если только какой благородный рыцарь попадется. Но это вряд ли возможно, иначе тебя бы здесь не было. Папаша-то что говорит? Или слился?

– Да уж, оптимистичные у тебя прогнозы…

– Я реально смотрю на вещи и называю их своими именами.

– А я влюбилась, просто влюбилась, от счастья летала в облаках! Мне казалось, что даже если мир рухнет под моими ногами, мне не будет до него никакого дела… Я хоть и сгорю, но хотя бы вспыхну, понимаешь? Неужели ты не любила никогда и жила, как вычислительная машина.

– Я любила и люблю мужа и ребенка.

– А измена? Неужели ты его простила?

– Я уладила. Измена – всегда больно. Разница в том, что мужчина ширинкой любит. А женщина – мозгом. Женщина как чистая вода, к которой приходят животные на водопой. Когда в воду войдет стадо грязных быков, представь, какой мутной она станет. Нужно быть верной прежде всего себе и оставаться чистой…

– Как же тяжело с тобой… Обвиняешь, осуждаешь. Лучше б помогла.

– Скажи, чем? Я могу дать тебе денег на билет…Чем я еще могу тебе помочь?

Катерина вскочила с кресла и нервно направилась к выходу. С трудом она вставила отекшие ноги в свои лодочки на каблуках. Сбежала вниз и хлопнула дверью в подъезде, когда уходила. Дружбе однажды приходит конец. Так бывает.

Вернувшись с работы домой, Катерина застала супруга в кухне: он вернулся раньше обычного, отпустил няню и готовил ужин.

– Мой руки, любимая, и проходи в столовую. Я приготовил ужин!

– О! У нас какое-то событие? Пахнет изумительно!

– Конечно, событие! Мы должны непременно это отметить!

Заинтригованная Катерина не стала переодеваться, но не могла припомнить, что супругам предстояло праздновать? День свадьбы давно прошел, и дни рождения еще не скоро. Повышение? Переезд? Айше выходит замуж?..

– Как ты себя чувствуешь, милая? – не унимался Мехмет и смотрел на Катерину блестящими, как маслины, глазами.

– Мехмет, что происходит?

– Я думал, ты сама захочешь рассказать…

– «Это шанс. Он всё знает, и даёт мне возможность исправиться. Озгюр рассказал, прислал видео. Про беременность доложил, собака» – подумала Катерина и произнесла – Мехмет, я беременна!

– О!.. – муж Катерины явно не ожидал услышать подобное заявление.

– Ты не рад? – Катерина побледнела. Она поняла, что Мехмет ничего не знал. – Если родится девочка, назовем Хамиде, как твою маму?

– А если мальчик? Назовём Озгюр. Как твоего любовника. Будем жить все вместе, долго и счастливо, да? Ты, я и Озгюр. Ну и Айлин, конечно, которая няню называет «мамой». Как он писал тебе в сообщении, а? Кем он хочет стать? Твоими стрингами? Ты хоть понимаешь, в какое дерьмо меня втянула, а? Ты понимаешь, что он родственник мужа моей родной матери – он вскочил из-за стола. – Значит, так. Вот деньги. Этого хватит на первое время. Вот твой баул, – он бросил в ноги Катерины пустой чемодан, который приготовил заранее, спрятав в шкаф коридора, – собирай вещи. Я оформляю он-лайн билет в Россию. Дочь останется со мной.

– Но, я …

– Замолчи. С этого момента я не хочу ни слышать, ни видеть тебя.

Мехмета не трогало то, что живот жены лез почти на нос. Он выставил её, беременную, с чемоданом за дверь, купив ей билет в один конец в город, из которого она приехала к нему несколько лет назад. На этом все его чувства к ней закончились.

Как быстро люди порой становятся друг другу чужими, словно и не было ничего между ними, словно они никогда не жили вместе, не делили общее ложе и много чего еще… Катерина просидела всю ночь так, как собачка, под дверью. На следующее утро она, увидев, как Мехмет выходит из квартиры, тщетно пыталась поговорить с супругом. Мехмет, который вместе с плачущей Айлин вышел из квартиры, был непреклонен. Катерина набрала номер Мурата. Ей нужны были помощь и совет. Остаться одной в чужой стране, оказаться беременной и быть выгнанной мужем из дома – ситуация не из привычных.

– Алло. Что? Ты не придешь на работу сегодня? Как? Какое он имеет право тебя выгонять? Ты – его жена!

– Вы многого не знаете, Мурат бей. Я беременна, но не от мужа. Мехмет всё узнал.

– Как? Что ты говоришь? Я думал, ты непорочная, чистая, как ангел, а ты такая же, как все! – Мурат выругался и вырубил телефон.

Всё кончено. Катерина знала, что из любой ситуации есть как минимум два выхода. Или лететь сейчас на родину, или жить в чужой, дикой стране «варваров» и «извращенцев».

Глава 18

Лариса создала в Facebook фиктивный профиль. Разместила несколько картинок с изображением природы на странице. Разыскала супруга Нильгюн и написала ему.

– «Привет, знаю, что такой мужчина, как ты, вряд ли посмотрит в мою сторону, но я всё же рискну. Увидела твое фото и не смогла удержаться»

Лариса была знакома с Ремзи. Они встречались на корпоративном пикнике, который коллеги Бурака однажды организовали в красивом месте Стамбула, чтобы познакомиться. Он не вспомнил бы Ларису при всём желании: в то время она носила одежду на четыре размера больше, чем теперь. Недавние роды сделали из неё тетку, тогда как Нильгюн была похожа на тонкую чёрную лань с гордой осанкой. В тот день Лариса успела заметить, как холодна Нильгюн со своим супругом.

– «Добрый день. Мы знакомы?» – Ремзи ответил сразу же.

– «Добрый. Я Лариса, Ваша жена и мой муж… работали вместе. Мы семьями отдыхали на пикнике, если помните, конечно»

– «Да, помню. Как твой муж? Жена сказала, что его посадили»

– «В тюрьме он. Мне сейчас очень одиноко…»

– «Могу себе представить…Я могу чем-то помочь?»

– «Мне бы хотелось встретиться и, возможно, узнать друг друга поближе. Я дома одна, вечерами очень тоскливо, сам понимаешь»

– «Как-то ты так резко, с напором… Ты же знаешь, что я женат »

– «Ну, так и я замужем. А еще мне что-то подсказывает, что ты тоже очень одинок…»

– «У нас есть проблемы с женой. Мы спим на разных кроватях уже больше года»

– «Почему?» – Лариса напряглась.

– «Не знаю. Она как-то сказала, что не хочет секса ради секса, и стала спать с дочкой. Я сплю один в нашей спальне»

– «Как странно. Мой муж тоже отказывал мне в близости. Но я еще молодая и привлекательная женщина. Ты очень интересный мужчина. Может, отбросим все предрассудки и попробуем вместе быть счастливыми?»

– «У меня впервые такое: никто никогда мне подобного не говорил и не предлагал! Знаешь, я ведь знаком с женой со школы. Потом закончили университеты и поженились. В последние годы стали друг другу чужими. Но я никогда даже не смотрел в сторону других женщин»

– «Но ведь ты – мужчина. Неужели не хотелось тепла и женской ласки?»

– «Изменить супруге? Нет, это грех. Я верующий»

– «Я тоже. Но кто знает, существует ли Бог вообще. Никто его не видел»

– «А кто тогда создал Землю, природу, всю эту красоту вокруг?»

– «Наверное, тот же, кто создал болезни, катастрофы, стихийные бедствия. Иногда мне кажется, что Кто-то просто издевается над нами. В огромной Вселенной мы ничтожны, даже меньше микробов. Вряд ли Он заметит наши слабости. Да и вообще, искренне считаю, что религия придумана для управления людьми. Пугают адом, чтоб не косячили. А что такое рай, например? Вот я, интроверт, допустим, не совершила ни одного греха и попала в рай. А там еще куча таких же, как я, безгрешных. Ты думаешь, такой рай меня устроит? Толпа невыносима!»

– «Как интересно ты рассуждаешь. Я даже не задумывался об этом…»

– «Мы встретимся?»

– «Не могу сейчас точно сказать… Но подумаю, и напишу. Хорошо?»

– «Отлично, с нетерпением жду»

«Что может быть интересного в чужом мужчине? На что этот болван рассчитывает…Это ж как брать с чужой тарелки. Помню, как Мария Федоровна, бывшая сотрудница, после обеда собирала с чужих тарелок недоеденные куски и говорила, что собакам. Как же унизительно и мерзко это выглядело!» – без содрогания Лариса не могла об этом думать.

Ремзи ничем особенным не выделялся: рост ниже среднего, красноватая грубая кожа в морщинах, двухдневная щетина, пшеничный цвет волос и чуть заметная плешь. Он не нравился Ларисе, и где-то в глубине души она хотела, чтоб мужчина забыл об их сегодняшней переписке и затерялся в толпе. Но Ремзи почти сразу ответил.

«Чертов идиот, еще и верующим прикидывается!» – подумала Лариса.

– «Давай завтра встретимся. Где тебе удобно?»

– «Для начала, в кафе. Сможешь приехать в Кадыкёй?»

– «Да, вечером буду свободен»

Они договорились о встрече, выбрали безлюдное место. Ремзи зарезервировал столик на двоих. Фатима обещала присмотреть за Мелиссой, и Лариса отправилась на свидание с мужем любовницы.

– Привет, – Ремзи ждал за столиком и рассматривал гостью раздевающим взглядом.

– Привет. Давно ты здесь? – Лариса почувствовала, как у неё трясутся руки.

– Нет, только что пришел, – ответил Ремзи, который ждал Ларису не менее получаса, – волнуешься?

– Да, – Лариса укоризненно заглянула в неестественно голубые, как у собак породы хаски, глаза мужчины, – мне нужно сказать что-то очень важное, правда я не знаю, как это сделать.

– Я думал, ты уже всё сказала. Что еще у тебя в запасе? Плетки, наручники, ремни? – флиртовал Ремзи.

– Твоя жена спала с моим мужем. Как тебе мой запас? – выпалила дрожащим голосом Лариса.

– Что? То есть, ты хочешь сказать, что писала мне все эти письма, дразнила меня только по этой причине? – лицо Ремзи скривилось в нервной гримасе, он слегка покраснел.

– Тебе важно сейчас только это что ли? Не удивляет? Может, у вас договоренность?

– О чем ты говоришь!? Конечно, я в шоке. Теперь я понимаю, к чему этот маскарад. А я-то, идиот, поверил, что ещё хорош собой, и на меня смотрят женщины… Ладно. Почему я должен в это верить? У тебя есть доказательства?

– Не уверена, что будет достаточно распечатки с звонками или копии квитанции об отправлении букетов, но тем не менее, я могу это показать.

– Нет, этого не достаточно. Нильгюн многие считают другом, пишут ей, дарят цветы. Это нормально. У тебя есть их переписка?

– Как сам-то думаешь? Мой муж даже цветов мне не дарит, неужели ты думаешь, что он оставил бы мне такие шикарные «подарки».

– Я никогда не видел никаких цветов у нас дома… Слушай, я не пойму, чего ты добиваешься. Притащила меня сюда, прикинувшись влюбленной. Теперь несешь какую-то ерунду про мою жену. Ты что, завидуешь ей? Хочешь наш брак развалить? Не дождёшься! Я не стану с ней даже говорить об этом просто потому, что какой-то психопатке сорвало крышу!

– Ты думаешь, я психопатка и это клевета? К тебе часто приходят с такими разговорами?

– Я тебе не верю! У тебя нет ни одного доказательства! А если будешь преследовать меня и мою семью, я найду на тебя управу, поверь мне, – Ремзи вскочил из-за стола и вышел из кафе, оставив Ларису в гордом одиночестве.

– Что будете заказывать, ханым-эфенди, – спросил официант.

– Водки… Нет, простите. Ничего, я ухожу, – Лариса вышла из кафе в расстроенных чувствах.

Она не ожидала такой реакции, не была готова. Тяжесть обиды и ненависти сдавливала грудь, Ларисе не хватало воздуха. Вдруг телефон запиликал: пришло сообщение от Нильгюн.

– «Чего ты добиваешься, тварь!? Что ты наговорила моему мужу! Держись подальше от моей семьи, иначе мало не покажется! Я с тобой, как с человеком, но вижу, ты по-хорошему не понимаешь!»

Лариса села на лавочку у фонтана и несколько раз перечитала сообщение. Она переслала его Ремзи и добавила:

– «Это сообщение – угроза. Я намерена написать заявление в прокуратуру. Если ты не в силах следить за своей женой, то пусть соответствующие службы делают эту работу. Держитесь от моей семьи подальше»

– «Иди, куда хочешь! У меня есть твои сообщения – доказательство твоей глупости и распущенности»

Лариса поняла, что проиграла. Холодная досада сводила кулаки и скулы. На лице прорисовалась глубокой складкой межбровная морщина – безмолвный свидетель не сбывшейся мечты. Стало зябко, по спине пробежали мелкие мурашки, бросило в холодный пот. Ларису вырвало на тротуар.

– «Столько уже пережила на своем веку, столько гадостей видела, а никак не привыкну. Жизнь меня не учит. Что же это за турок такой? Не удивительно, что жена от него гуляет. Проще спрятать голову в песок, чем решать проблемы» – думала Лариса. Она не знала, что Ремзи зарабатывал вдвое меньше своей жены, был сиротой, оттого во всех смыслах зависел от супруги. Он боялся одиночества и безденежья, как собака боится остаться без хозяина и похлебки.

Не солоно хлебавши, Лариса вернулась домой. Обессилевшей ладонью она накрыла звонок в соседскую квартиру: хотела забрать ребенка. Фатимы не оказалось дома, никто не открыл.

– «Странно. Прошло не более получаса. Ведь я обещала забрать Мелиссу через час. Возможно, Фатима вышла куда-то и вернется через несколько минут … Черт, ответь хотя бы на звонок!..»

В окнах соседей горел свет, но не прослеживалось ни движений, ни тени: ни одного признака жизни в квартире. Липкий страх объял Ларису. Она со всей силы стучала кулаками в двери. Тщетно. Другие жители многоэтажки откликнулись на шум.

– Добрый вечер. Что же Вы так шумите, Лариса-ханым?

– Здравствуйте. Вы знаете, где Фатима?

– Не знаю. Слышала крики из их квартиры. Но нам не привыкать – это происходит изо дня в день. Опять избил, поди, бедняжку, и теперь не открывает двери. О, Милостивый Аллах, оторви ему руки.

– Я оставила ребенка с ней! Понимаете?

– Нашла, кому оставить! Лучше б мне привела! Нужно в полицию звонить.

Лариса, долго не думая, набрала номер, но ничего не смогла объяснить офицеру: телефон несколько раз падал из рук, голос дрожал, мысли путались. Соседка помогла, сказала, что Мелисса пропала. Полиция и скорая помощь появились спустя несколько минут на пороге соседской квартиры: выломали дверь.

В коридоре на окровавленном кафельном полу лежало мёртвое тело. Лариса успела увидеть только эту картинку: женщину быстро увела турчанка в форме, маске и медицинской шапочке. Всё происходило, как во сне, как в фильме замедленного действия, расплывчато, смутно, словно в другом измерении. Через некоторое время Лариса пришла в себя и обнаружила, что сидит на бордюре возле дома, обнимает колени, и молча глотает слезы. Она увидела, как из дома вынесли на носилках четыре тела: два взрослых, накрытых черным полиэтиленом, и два детских, маленьких. Лариса с криками кинулась в сторону маленького трупа и резким движением отдернула черную материю.

– Это не Мелисса! Где моя дочь, где она?! – увидев маленькое бледное мертвое личико соседского сына, надрывалась Лариса. Полицейский схватил её и сжал в объятиях. Блеск от иглы шприца. Резь в плече. Минута, и тело обмякло.

Лариса очнулась в кабинете следователя.

– В котором часу ты оставила соседке ребенка? – спросил пожилой служащий, заглядывая Ларисе глубоко в глаза.

– В половине четвертого. В четыре я уже была возле её квартиры, пришла забрать свою дочь.

– Куда ходила? Почему оставила ребенка?

Лариса рассказала всё, как на духу: и про мужа, и про свекровь, которая чуть не убила внучку, и про любовницу, и про мужа любовницы. Она говорила без умолку, пока следователь не прервал её.

– Попей-ка вот, водички. Сосредоточься. Взрослые дети твоих соседей не найдены. Возможно, они смогли убежать из дома в тот момент, когда началась поножовщина. Мы должны найти их. Ты знаешь, где они могут быть?

– Господи, за что мне это всё… Что же делается-то…Я не знаю, где дети…

– Тебя сейчас отвезут домой…Всё наладится.

Один из полицейских счел нужным проводить: в поздний час женщине лучше не разгуливать по Стамбулу в одиночестве. Жизнь на махалле замерла, остановилась. Мясник закрыл свою лавку. Хозяин магазина, где Лариса покупала крупы и сахар, включил ночное освещение, чем сообщил всем о своем отсутствии. Бурый огонек сигнализации в летнем кафе недовольно потрескивал. Лариса вошла в дом. Закрыв дверь, она не стала жечь свет в прихожей, – било по глазам. Зеркало, висевшее на стене, в темноте отразило образ: седая прядь спустилась на вспотевший лоб. На Ларису смотрела сморщенная старуха.

Умыв лицо, она присела на пол в коридоре и вспомнила, как Мелисса, обнимая мать, просила макарон. Лариса закрыла лицо руками и горько заплакала.

Раздался звонок в дверь.

– Лариса-абла[94], откройте! – прозвенел тонкий голосок старшей дочери Фатимы.

Лариса распахнула дверь и увидела девушку с Мелиссой на руках.

– Мы на свадьбе были, Лариса-абла. У моей подруги старшая кузина замуж вышла. Сейчас вот только пришли. Вы напугались, да? У нас квартира закрыта, всё лентами обклеено. Что случилось?

Лариса схватила свою малышку на руки. Обняла. Вдохнула аромат маленького тельца. Крепко прижала к себе и разрыдалась в голос.

***

Муж Фатимы вернулся с работы раньше обычного. Он разминулся с Ларисой: она отдала соседке ребенка чуть раньше. Старшие дочери Фатимы собирались на свадьбу к сестре подруги.

– Мама, мы возьмем Мелиссу?

– Нет, её мать сказала, что придёт через час.

Девочки ушли, Фатима накрыла стол и разлила горячую чорбу по тарелкам. Супруг выглядел странно: злость в улыбке, нездоровый блеск в глазах.

– Проголодался? Что с тобой?

– Что со мной?

– Ты рассержен на что-то? – спросила супруга, опустив глаза.

– Почему ты не смотришь на меня, когда разговариваешь? – вспыхнул турок, вскочив со стула. – Почему ты ведешь себя, как прислуга? Не обнимешь, держишься на расстоянии? Почему твои дочери позорят мою фамилию, а? Ты никудышная баба, никудышная хозяйка, мать, жена! Мне не хочется идти домой, шайтан, потому что здесь ты! – он ударил кулаком по столу. Чорба разлилась по белоснежной скатерти.

Сынишка, который сидел тут же за столом и ждал свою порцию, заплакал от испуга. Мелисса от удивления не поняла, что произошло.

– Щенок! Ноешь, чуть что! Когда ж из тебя мужик-то вырастет, а? – крикнул разозленный отец. Он схватил сына за шиворот, вытащил из-за стола и толкнул со всей мочи так, что ребенок отлетел в сторону и ударился виском о деревянный подлокотника старенького дивана. Мальчик упал на пол без сознания.

Мужчина, не обращая внимания на ребенка, повернул своё, почерневшее от злобы, лицо к жене.

– Что? Что ты сделал?! Что же ты натворил!? – вскрикнула женщина. Она метнулась к сыну, уселась перед ним на колени и тщетно пыталась привести его в чувства до тех пор, пока взбесившийся муж не схватил её. Он потащил супругу в кухню. Чёрные с проседью волосы выбились из-под платка Фатимы и спутались.

– Как ты смеешь повышать на меня голос, тварь? – удар по лицу. Затем еще один. Он бил кулаком со всей силы. Челюсть и нос Фатимы превратились в окровавленный кусок мяса. Она пыталась подняться на ноги, но потом поняла, что это бесполезно: супруг не позволял ей сделать это. Он бил всё сильнее и сильнее, а потом схватился за нож. Обезумевший, он перерезал супруге горло.

Мелисса наблюдала за происходящим из гостиной: она прошла в коридор и уставилась своими красивыми оленьими глазами на окровавленного мужчину.

– Дядя играет, да? – тихо произнесла девочка.

Турок с ножом направился к девочке. Огромной рукой он схватил её.

– Играет!

Спустя несколько мгновений супруг Фатимы полоснул себя по горлу и упал в лужу собственной крови.

***

– Доченька, собери игрушки, малышка, – Лариса суетилась дома, как обычно.

– Но мама, я пока играю!

– А кто мне помогать будет? Мы же хотели вместе печенья испечь?Погоди, кто-то звонит в дверь… Кто там? – спросила Лариса, приблизившись к двери.

– Лариса, открой дверь. Это я, Хатидже, мама твоего мужа. Твоя мама. Доченька, открой!

– Уходите. Мне некогда.

– Ты уже три месяца не выходишь и не открываешь дверь. Мне нужно забрать свои вещи, я нашла квартиру и теперь живу там… У тебя и покушать-то, наверное, нечего. Я принесла кое-что. Открой, доченька.

– Не открою. Я вам не доченька. Уходите. Уходи, – Лариса оставалась непреклонной.

– Ну что, ломаем тогда что ли дверь или полицию вызовем? – послышался мужской незнакомый голос. Свекровь Ларисы пришла не одна.

– Не надо полицию. Сможешь открыть? Это всё-таки твой дом, – шептала свекровь.

Через несколько мгновений дверь в квартиру открылась. На пороге стояли Хатидже и Бурак, которого досрочно выпустили из тюрьмы. Он писал жене письма, где многократно сообщал об этой радостной новости, но ответа не дождался. Хатидже рассказала сыну всё, что услышала о Ларисе от Кадира. Бурак не поверил и хотел сначала обсудить всё с женой. Он попросил мать встретить его из тюрьмы. Теперь, будучи дома, он не мог узнать свою супругу: лицо осунулось, седые волосы слиплись и поседели, одежда – балахон, босые ноги.

– Что с тобой, милая? Как ты себя чувствуешь? – Бурак кинулся обнимать жену. Лариса оттолкнула его, сжалась и прислонилась к стене, опустив голову и рассматривая исподлобья человека, которого совсем не узнавала.

– Вы кто? Отойдите от меня! Мелисса, Мелисса! Доченька, давай уйдем, милая! Это какой-то плохой дядя. Мы его не звали, а он пришел, – Лариса схватила со стула мягкую игрушку и изо всех сил прижала к себе.

– Где Мелисса? – крикнул Бурак.

– Вот же… вот она, – Лариса протянула супругу плюшевого оленёнка и снова прижалась к стене.

Бурак взвыл. Его тело и ноги обмякли. Он сел на холодный грязный пол в коридоре и обхватил голову обеими руками. Хатидже робко постучала в соседскую квартиру.

– Где же вы были, ханым? – возмутилась краснощекая турчанка в шароварах, которая словно ждала, что её будут расспрашивать обо всём, – три месяца назад вашу внучку и всю свою семью убил сосед. Обезумел, когда старшую дочь с парнем увидел, застрелил прямо на улице. Дома разделался с остальными. Двух девочек до сих пор не нашли. Лариса от горя умом тронулась, она как раз в тот день оставила Мелиссу у соседки…Бедняжке нужна помощь, нельзя ее бросать, харам это, – зацокала соседка , – башын саолсун.

По красным шапкам стамбульских крыш разгуливал ветер. Тучи сбились в тяжелый ком: собирался дождь. Гудели огромные паромы: везли тяжелые грузы и пассажиров по темным водам Босфора. Зеленые волны бились о набережную, кричали чайки. На шумных улицах Стамбула продавались гранатовые фреши и жареные в кляре мидии, рыба и горячие каштаны, похожие на сладкую картошку. Слышались плач ребенка, зов кебабчи, сигналы машин и автобусов. Кто-то из гостей города наблюдал на площади дервишей. Их танец – своего рода медитация, побег от толпы – суфийская практика, которая направляет внимание в центр себя, в ощущение своего стержня. Город как всегда жил своей жизнью. Вокруг толпа, все о своем, шум. А дервиши… Они где-то там, в недоступной чужим зоне.

Примечания

1

Yabancı (в переводе с турецкого) – 1. иностра́нец (м) иностра́нный незнако́мец (м) посторо́нний, 2. чужо́й, посторо́нний, 3. незнако́мый.

2

Sahil (в переводе с турецкого) – бе́рег, прибре́жная полоса́, побере́жье

3

Anadolu (в переводе с турецкого) – Центральная Турция

4

Şehzade (в переводе с турецкого) – наследник престола

5

Cahil (в переводе с турецкого) – невежественный человек

6

Paşa (в переводе с турецкого) – 1) паша́ (высший гражданский и военный титул в Османской Турции), 2) генера́л (в республиканском периоде), 3) серьёзный, благоразу́мный; скро́мный

7

Хюрре́м Хасеки́-султа́н – (осман. خرم حسکي سلطان, тур. Hürrem Haseki Sultan, в Европе известная как Роксола́на (лат. Roxolana); настоящее имя неизвестно. В поздней литературной традиции её имя "Алекса́ндра Гаври́ловна Лисо́вская; ок. 1502[1] или ок. 1505[2] – 15 или 18 апреля 1558[3]) – наложница, а затем жена османского султана Сулеймана Великолепного, хасеки, мать султана Селима II.

8

HünkÂr (в переводе с турецкого) – слово, используемое исключительно для султанов в Османской империи, правитель.

9

small talk – непринужденный разговор на отвлеченные темы, которые не предполагают договоренностей, обязательств и т.д.

10

Махр (араб. مهر – букв. «плата за невесту»[1]) – в исламском семейном праве, имущество, которое муж выделяет жене при заключении брака. Махр является одним из главных условий для заключения брака.

11

С лингвистической точки зрения турки супы пьют.

12

Чорба – название молдавских, румынских, сербских, турецких, македонских и болгарских горячих густых национальных супов.

13

Anne (в переводе с турецкого) – мама.

14

Mahalle (в переводе с турецкого) – название части города в некоторых странах с преимущественно мусульманским населением. Обычно махалля – размером с квартал, жители которого в некоторых странах осуществляют местное самоуправление.

15

Кемали́зм (тур. Atatürkçülük, Kemalizm) – идеология турецкого национализма, выдвинутая Кемалем.

16

Site – жилой комплекс повышенной комфортности в Турции. Новые высотки с большими лоджиями, бассейнами, идеальными газонами и клумбами, детскими и спортивными площадками – это типичный портрет так называемых сите.

17

Adana kebab (в переводе с турецкого) – Блюдо турецкой кухни

18

Памуккале – Древний город Иераполис и источники Памуккале́ (тур. Pamukkale, в пер. – «хлопковый замок») –природный и культурный объект Всемирного наследия ЮНЕСКО общей площадью около 1 077 га в провинции Денизли на юго-западе Турции.

19

ICQ (от англ. I seek you – «я ищу тебя») – бесплатная система мгновенного обмена текстовыми сообщениями для мобильных и иных платформ с поддержкой голосовой и видеосвязи.

20

Sütlü kahve (в переводе с турецкого) – кофе с молоком.

21

Ayıp (в переводе с турецкого) – позор

22

Ağda (в переводе с турецкого) – восковая эпиляция.

23

Çok selâm söyle (в переводе с турецкого) – Передавай большой привет.

24

Ağabey (в переводе с турецкого) – 1. старший брат, 2. уважительное обращение к другому мужчине

25

Namus (в переводе с турецкого) – совесть, честь.

26

Наташами в Турции прозвали тех женщин, которые приезжают на отдых без своих мужчин в поисках острых любовных ощущений.

27

Vapur (в переводе с турецкого) – водный транспорт Стамбула

28

Güsül abdest – полное омовение (гусль) после полового акта и менструации для женщин.

29

Квартира типа 1+1 в Турции – гостиная и комната

30

letgo – самая быстрорастущая мобильная площадка в Турции для локальной торговли вещами бывшего употребления

31

Gelin (в переводе с турецкого) – невестка

32

Bülük (в переводе с турецкого) – пенис ребенка

33

Туре́цкая ли́ра (тур. türk lirası) – денежная единица Турции. Введена 29 октября 1923 года в ходе реформы, проведённой Ататюрком, заменив османскую лиру.

34

Güzelim (в переводе с турецкого) – моя красавица

35

Aşkım (в переводе с турецкого) – любимый

36

Hanımlar (в переводе с турецкого) – женщины

37

Bey (в переводе с турецкого) – мужчина

38

Torba (в переводе с турецкого) – мешок, пакет

39

Нама́з (перс. نماز) или Ас-Саля́т (араб. صلاة) – каноническая молитва, один из пяти столпов ислама.

40

Харам, хара́мный (араб. حرام) – в шариате – греховные деяния, запрещенные в исламе.

41

Kızım (в переводе с турецкого) – моя дочь

42

Хиджа́б (араб. حجاب – букв. преграда, завеса)[1] в исламе – любая одежда (от головы до ног), однако в западном мире под хиджабом понимают традиционный арабский женский головной платок.

43

Капалуха – 1. самка глухаря, светло-коричневая птица с ржавыми и белыми поперечными полосками. 2. Kapalı (в переводе с турецкого) – женщина в хиджабе, капалуха – негативное обозначение покрытых женщин, придуманное русскоговорящими эмигрантками.

44

Baklava (в переводе с турецкого) – пахлава, (предположительно от монгольского baγla – заворачивать) – восточная сладость в виде пропитанного маслом и сиропом слоёного пирога с начинкой из растертых орехов, сахара и кардамона.

45

Тулу́мба (тур. tulumba tatlısı, серб. Тулумбе, в конечном счёте от итал. tromba 'трубка') или Bamie (Бамия) – десертное блюдо персидской, балканской и турецкой кухонь, популярное в Иране, Азербайджане, Албании, Косово, Боснии и Герцеговине, Болгарии, на Кипре, в Турции и Македонии.

46

Гяур – религ. пренебр. презрительное обозначение человека, не исповедующего ислам, любого немусульманина

47

Иншалла́х, ин ша́'а Ллах (араб. إِنْ شَاءَ ٱللَّٰهُ – «если на то есть воля Божья», «если Бог пожелает») – ритуальное молитвенное восклицание, междометное выражение, используемое в арабских и других мусульманских странах, как знак смирения мусульманина перед волей Аллаха.

48

Sütlaç (в переводе с турецкого) – рисовый пудинг

49

Peppe – турецкий мультфильм

50

Gelin (в переводе с турецкого) – сноха, невестка, супруга сына или брата.

51

Тархана или трахана (арм. թարխանա, греч. τραχανάς, перс. ترخینه،, тур. tarhana) – сухой продукт из ферментированной смеси зерна и кислого молока, предназначенный для длительного хранения.

52

Müdür (в переводе с турецкого) – начальник

53

Makarna (в переводе с турецкого) – макароны

54

Fıstık (в переводе с турецкого) – фисташка. Мужчины в Турции так называют аппетитных женщин.

55

Sapık (в переводе с турецкого) – озабоченный сексуально, нездоровый человек.

56

Köfte (в переводе с турецкого) – широко распространенное турецкое мясное блюдо. Оно возникло в Османской империи.

57

Kebapçı (в переводе с турецкого) – человек, изготавливающий кебаб.

58

Şekerpare (в переводе с турецкого) – один из самых популярных десертов турецкой кухни

59

Güveç (в переводе с турецкого) – 1.Способ приготовления овощей и мяса, 2.Большой глиняный горшок с крышкой для приготовления пищи в печи или духовке.

60

Kuru fasulye (в переводе с турецкого) – блюдо из белой фасоли

61

Kuşbaşı (в переводе с турецкого) – кусочки мяса, размером с птичью головку – способ разделывания мяса в Турции.

62

Turşu (в переводе с турецкого) – соленья и маринады.

63

Kardeş (в переводе с турецкого) – младший брат

64

Meyveli (в переводе с турецкого) – фруктовый

65

Karışık meyve suyu (в переводе с турецкого) – мультифруктовый сок

66

Bakarız (в переводе с турецкого) – посмотрим.

67

Mevlüt (в переводе с турецкого) – обряд, когда собираются все женщины семьи, приходит имам, читает Коран, гости дарят подарки и пробуют угощения. Некоторые сравнивают мевлют с крестинами.

68

İmam или Мулла́, молла (араб. مُلَّا, от араб. مَوْلَى – господин, повелитель, владыка, араб. аль-муллаа, mawlá/; перс. ملّا, тур. molla) – исламский священнослужитель, знаток Корана и религиозных обрядов у мусульман.

69

Simit (в переводе с турецкого) – бублик

70

Şerefsiz (жарг. пренебр., в переводе с турецкого) – непорядочный человек.

71

Mecidiyeköy – район в Стамбуле

72

Gümüşlük (в переводе с турецкого) – сервант

73

Efes Pilsen – турецкий пивной бренд, производимый компанией Efes Beverage Group

74

Menemen (в переводе с турецкого) – турецкое блюдо из яиц с жареным луком, перцем, помидорами и травами

75

Börek (в переводе с турецкого) – выпечка из теста фило с разными начинками

76

Domestos – торговая марка отбеливателя, состоящая, в частности, из раствора гипохлорита натрия в воде.

77

Ana yemeği (в переводе с турецкого) – основное блюдо

78

Polis (в переводе с турецкого) – полиция

79

Долмуш (по-турецки «полный (упакованный) автобус») – важный вид общественного транспорта в городах Турции.

80

Машаллах ( арабский : ما شاء الله), также пишется как Машаллах или Ма Шаа Аллах, – это арабский термин, означающий «то, что пожелал Бог». Масаллах часто используется для выражения признательности, радости, похвалы или благодарности за конкретное событие или человека.

81

Kimlik (в пер.с тур) – внутренний турецкий паспорт

82

Albastı (в переводе с турецкого) – мифическое существо тюркских народов

83

Kamos (в переводе с турецкого) – мифическое существо тюркских народов, по преданию появляется ночью, приходит во сне и пьет у людей кровь

84

Ambulans (в переводе с турецкого) – скорая медицинская помощь.

85

Şeytan (в переводе с турецкого) – сатана

86

Domuz (в переводе с турецкого) – свинья

87

Tavus kuşu (в переводе с турецкого) – павлин

88

Deli (в переводе с турецкого) – cумасшедший человек

89

Allah korusun (в переводе с турецкого) – не приведи Аллах

90

Amca (в переводе с турецкого) – дядя, брат отца. В некоторых случаях – форма уважительного обращения к старшему мужчине.

91

Orospu ( в переводе с турецкого) – проститутка. Слово в контексте образовано от фразы «O!Rus bu!» (в транскрипции «О! Рус бу») – «О, это русская!». «Orusbu» (в переводе с турецкого) – русская проститутка.

92

Dim Çayı (в пер.с тур) – Димчай – река в Турции.

93

Başın sağ olsun (в переводе с турецкого) – Соболезную.

94

Abla (в переводе с турецкого) – старшая сестра

Content

Оксана Озкан
Ябанжи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания