Брэнд Кристианна

Кот и мышь

Посвящается Мэри Луис, без чьей тяжелой работы, терпения и неустанной критики ни одна из моих книг никогда бы не была написана.

Дорогая Мэри!

Помнишь разговор в Нортэнгер-Эбби, когда Кэтрин Морленд, прогуливаясь с ее новыми друзьями Тилни, внезапно заявила:

— Я слышала, что в Лондоне вскоре произойдет нечто ужасное.

— В самом деле? — отозвалась мисс Тилни. — Что именно?

— Не знаю ни что именно, ни кто его автор. Я только слышала, что это будет ужаснее всего, что было раньше… Лично я ожидаю убийства.

Мисс Тилни, естественно, испугалась, но выразила надежду, что правительство примет меры для предотвращения несчастья.

— Правительство, — возразил ее брат, — не желает и не осмеливается вмешиваться в такие дела.

— Моя дорогая мисс Морленд, не слушайте его и, ради бога, расскажите мне о грядущей катастрофе.

— Катастрофа только у тебя в голове, моя дорогая Элинор, — сказал Генри. — Мисс Морленд имеет в виду всего лишь новую книгу, которая вскоре выйдет с двумя надгробьями и фонарем на обложке.

Приятно думать, что еще существует нечто, куда, как сказал Генри, правительство не желает и не осмеливается вмешиваться — даже если это убийство. Мне показалось, что будет забавным написать добрую старомодную мелодраму с двумя надгробьями, фонарем и т. д., а поскольку ты поведала мне подлинную историю, которая легла в основу моего сюжета, я с благодарностью посвящаю тебе эту книгу.

Твоя Кристианна.

Предисловие

Надеюсь, «Кот и мышь» — триллер в полном смысле слова, но значительная часть этой книги основана на реальных событиях. Издатель женского журнала рассказала мне подлинную историю о письмах к их «тетушке Агонии», на которой я и построила мой сюжет. Свою историю я поместила в валлийскую долину, где добывают уголь и откуда родом мой муж, постаравшись описать ее саму и ее обитателей как можно точнее (хотя и изменив названия мест). Несмотря на то что я нечасто использую реальных людей в моих книгах, здесь большинство персонажей имеет вполне реальных прототипов, которых я знала, а некоторых знаю и поныне. (Не беспокойтесь — люди никогда не узнают себя в книгах, разве только в тех, где их и близко нет, и они приходят в бешенство, когда их в этом уверяют.)

Эту книгу я посвятила своей подруге-издателю, хотя она возражала, опасаясь, что авторша писем узнает в ней себя. Мою приятельницу звали Мэри, а это также одно из моих имен, так что фактически я посвятила книгу и себе самой. Надеюсь, результат доставит вам удовольствие — меня, во всяком случае, он порадовал.

Кристианна Бранд.

Февраль 1984 г. Лондон.

Глава 1

С промежутками в три дня, неделю, две недели или, самое большее, месяц мисс Добрый-Совет снимала свои элегантные туфельки на каблуках-шпильках с элегантного розового письменного стола в редакции журнала «А ну-ка, девушки» и, бесшумно закрыв за собой розовую дверь кабинета, шла по длинному коридору к розовой двери кабинета мисс Давайте-Будем-Красивыми, открывала ее настежь и объявляла каждый раз все более драматичным тоном:

— Еще одно письмо от Амисты!

Мисс Давайте-Будем-Красивыми либо лежала на спине, энергично крутя воображаемые педали в воздухе, либо умащивала очаровательное круглое личико ароматической грязью, либо пыталась втиснуть кружевные панталончики и все прочее в замысловатый эластичный пояс.

— Нет! — восклицала она с интересом и возбуждением, в которые, однако, никогда не вкладывала ничего личного, и, сразу же прекращая наводить красоту исключительно ради читателей «А ну-ка, девушки», протягивала руку к письму Амисты, после чего с черным от грязи лицом и в эластичном поясе садилась на вращающийся стул и углублялась в лежащие перед ней каракули. Но дойдя до подписи, она всегда говорила: — Проклятие — все еще ничего не произошло!

Только одна вещь, случающаяся с корреспондентами мисс Добрый-Совет, по-настоящему интересовала и забавляла мисс Давайте-Будем-Красивыми, и в этом отношении письма Амисты не оправдывали ее надежд.

Сперва Амиста начала переписку с отделом мисс Давайте-Будем-Красивыми. Она обратилась с просьбой порекомендовать ей лосьон для снятия загара с рук. Послание было неуверенным, написанным неразборчивым и явно измененным почерком и содержало указание адресовать ответ почтовому отделению Суонси до востребования. Конверт был запечатан красным сургучом с золотыми блестками, а поперек печати красовалось имя «Амиста».

Мисс Давайте-Будем-Красивыми отправила ответ, начинающийся словами «Моя дорогая…» и рекомендующий лосьон, который «легко можно приобрести в любой хорошей аптеке». Поскольку такая информация казалась несколько суховатой, она с недавних пор стала добавлять: «Надеюсь, о н будет доволен! Ведь о н существует, не так ли?» Письма мисс Давайте-Будем-Красивыми изобиловали подобными игривыми фразами с множеством восклицательных и вопросительных знаков.

Следующее послание Амисты переводило ее прямиком в отдел мисс Добрый-Совет. Тем же неразборчивым почерком она выражала благодарность за бесценную рекомендацию. Загорелые руки уже реагировали на легко приобретаемый лосьон: «думаю, о н уже заметил, как приятно выглядят мои руки — мне по правде кажется, что сегодня он улыбнулся мне». После этого Амиста добавляла с робким отчаянием: «Ваше письмо было таким дружелюбным, а мне абсолютно не к кому обратиться. Не могли бы Вы дать мне совет. Как Вам кажется, имеет ли значение большая разница в возрасте между мужчиной и женщиной? Не менее десяти лет? Потому что мужчине, которого я люблю, больше тридцати — возможно, тридцать два или тридцать три!»

Мисс Давайте-Будем-Красивыми отнесла письмо по розовому коридору в соседний отдел.

— Это по твоей части, Тинка — от какой-то идиотки из Уэльса. Можно разобрать едва ли одно слово из четырех. К тому же я устала изобретать остроумные замечания насчет их бойфрендов — уже пятая девица поверяет мне свои сердечные дела.

Мисс Добрый-Совет тут же занялась письмом.

— А теперь письмо насчет разницы в возрасте, мисс Браун. «Амисте, почтовое отделение Суонси, Южный Уэльс, до востребования». Записали? Э-э… «Моя дорогая! Ваше письмо передали в мой отдел. Конечно я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Вам советом. В том, что молодая девушка влюблена в мужчину на десять лет старше ее, нет ничего необычного или неблагоразумного, но так как Вы, похоже, не вполне уверены, отвечает ли он Вам взаимностью, не думаете ли Вы, что какой-нибудь юноша ближе Вам по возрасту…» И далее в том же духе.

Подобно мисс Давайте-Будем-Красивыми с ее легко приобретаемыми лосьонами, мисс Добрый-Совет имела собственные стандарты для юных леди, еще не достигших двадцати лет и влюбленных в старых-престарых джентльменов, перешагнувших за тридцать…

Сама мисс Добрый-Совет также была старой-престарой леди почти что тридцати лет. В этом году она стала автором и редактором отдела «А ну-ка, девушки», но до того провела долгие годы репортером «Консолидейтид ньюс сервис», где ее карьера завершилась весьма печально. С трудом добившись интервью у знаменитой Ангел Сун, мисс Джоунс выдала полколонки о ее новом шлягере «Она загадочна, как сфинкс», исполненном в тот вечер в первый раз, не выяснив, что он был и последним. Ангел Сун на следующий день отправилась в продолжительное свадебное путешествие, больше не появившись перед безутешной публикой, а мисс Катинка Джоунс (просто Кэтрин Джонс не подходило для Флит-стрит{1}) была освобождена от работы и смогла принять предложение журнала «А ну-ка, девушки» стать их четвертой или пятой мисс Добрый-Совет. Со временем она сделалась хладнокровной, несентиментальной, но до ужаса веселой. «Мы должны заполучить Тинку, — говорили те, кто устраивал вечеринку. — Она всегда такая веселая». И мисс Джоунс приходила в туфельках на высоком каблуке, одетая по последней моде (работая в «А ну-ка, девушки», иначе нельзя), с взбитыми или завитыми самым модным парикмахером темными волосами, на которых кокетливо красовалась соломенная шляпка с вуалью длиной в три ярда… «Слава богу, наша Катинка здесь! — облегченно вздыхали хозяева. — Теперь вечеринка пройдет как надо!» Все мужчины смотрели на Катинку Джоунс как на закадычного друга.

— Только на кой черт мне закадычные друзья? — сердито спрашивала мисс Добрый-Совет у мисс Давайте-Будем- Красивыми.

— Не можешь же ты иметь все, — отвечала мисс Давайте-Будем-Красивыми.

— Я не хочу все — только колыбель с младенцем и свекровь.

— Беда в том, — вздыхала мисс Давайте-Будем-Красивыми, — что для колыбели и свекрови необходим мужчина. А мужчины сейчас в дефиците.

— Согласна на карлика, — говорила Катинка.

— Это все война, дорогая. Очевидно, все парни, подходящие нам по возрасту, были убиты. Придется нам жить во грехе с чужими мужьями, а их женам — поделиться. Это будет справедливо.

— Возможно, Амиста поделится своим Карлайоном.

Амиста жила в одной из узких и мрачных, богатых углем долин Уэльса, что тянутся от Бристольского залива{2} к черным горам Кармартеншира{3}. Карлайон, ее опекун, привез Амисту в дом, который был построен на земле, выкопанной из давно покинутой угольной шахты. Откуда, когда и зачем он привез ее, Амиста не сообщала — она лишь писала, что живет там с Карлайоном и двумя слугами, отрезанная протекающей через долину рекой от маленького шахтерского городка. Хотя Амиста жаловалась на одиночество, что-то в этих описаниях завораживало мисс Добрый-Совет.

На склоне горы есть старая каменоломня; ее называют Таррен-Гоч — по-валлийски это означает Красная Пропасть. Сегодня я долго сидела там, глядя на долину и думая о Карлайоне… Сегодня снова идет дождь — мягкий, серебристый дождь. В тумане все кажется серым и серебристым. У Карлайона есть сиамский кот с большими раскосыми голубыми глазами — сегодня в серебристо-сером мире глаза кота и голубые глаза Карлайона кажутся одинаковыми…

И снова:

Сегодня на нашем сером склоне горы наконец, появилась первая весенняя зелень. Здесь одиноко — за весь день мне не с кем словом перемолвиться, кроме двух слуг и женщины, которая приносит молоко. Больше никто не ходит по нашим горным тропам. Но сейчас здесь весна…

Весной канализация вышла из строя, поэтому мужчина с другого берега реки прибыл чинить ее.

Мисс Эванс, разносчица молока, привезла его в своей лодке. Река сейчас очень красива — сверкает серебром между зелеными берегами…

Валлийская кровь ее отца заиграла в жилах Катинки Джоунс, и перед ее мысленным взором возникли серая долина, где зелень отважно пробивалась сквозь покрытую шрамами землю под мягким валлийским дождем, старый дом, покоящийся на каменной груди горы, река, подобно серебряному мечу отделяющая молодую девушку от всех мужчин, кроме Карлайона.

Вчера Карлайон улыбнулся мне…

Сегодня Карлайон только хмурился…

Но когда пыльная летняя зелень распространилась по долине, Карлайон стал добрее.

Сегодня утром Карлайон поцеловал мне руку — я чувствовала себя королевой.

Сегодня Карлайон впервые в жизни обнял меня, но внезапно оттолкнул и быстро вышел из комнаты…

И наконец:

О, дорогая мисс Добрый-Совет, Карлайон попросил меня стать его женой! Он внезапно подошел, взял меня за руку и сказал: «Я принял решение! Деньги, возраст, происхождение не должны приниматься в расчет, когда мужчина любит женщину, а женщина любит мужчину. Мы поженимся, как только я буду свободен, чтобы это устроить». Не очень-то романтично, верно, мисс Добрый-Совет? Но мне было все равно. Я хотела упасть, упасть наземь и целовать его ноги, протянуть руку и откинуть с его лба прядь волос. У Карлайона такие мягкие волосы, и они вечно свисают ему на глаза. Из-за этого он выглядит как несчастный маленький мальчик.

— Почему несчастный? — спросила мисс Давайте-Будем-Красивыми.

— Не знаю. Возможно, потому что он не в состоянии откинуть со лба волосы. Довольно странное предложение руки и сердца.

— Я всегда говорила, что он воспользуется своим преимуществом.

— Ну, он им не воспользовался — по крайней мере, в том смысле, как ты подразумевала, чтобы не сказать надеялась.

— Знаю. Это ужасно скучно, — вздохнула мисс Давайте-Будем-Красивыми. — Лично я думаю, что он хочет не жениться, а завладеть состоянием бедной Амисты

— Но брак — самый верный способ этого добиться.

— А что значит «как только я буду свободен»? Ведь он на десять лет старше Амисты и наверняка уже был женат. Вероятно, он держит сумасшедшую жену на чердаке, как в «Джен Эйр»{4}.

— Мрачно, но увлекательно, — согласилась Катинка.

— А упоминание о «происхождении»? Очевидно, Амиста — осиротевшая дочь какого-то аристократа, которая, если бы не коварство Карлайона, стала бы невестой молодого маркиза…

— С другой стороны, возможно, что как раз бедный Карлайон решился на мезальянс.

— А Амиста всего лишь «дочь торговца, хотя и вполне достойного…»

— «Пятно незаконного происхождения не смыть ни знатностью, ни богатством»{5}, — в свою очередь процитировала Тинка.

— То-то и оно. Амиста, как говорит Джейн Остин, «природная» дочь, опека над которой, а заодно и над ее состоянием, досталась Карлайону.

— Едва ли он мог его растратить. Судя по всему, рядом с ними нет ни души.

— Он дождался, когда Амисте исполнился двадцать один год — возможно, это произошло только что — и она сможет выйти замуж (не говоря уже о том, чтобы составить завещание), и тут же сделал ей предложение.

— Интересно, насколько мы правы, — засмеялась мисс Добрый-Совет. Она встала на цыпочки, чтобы посмотреться в зеркало, и прикрепила две розы к тулье своей шляпки. — Я должна это выяснить, даже если мне придется провести в этом году отпуск в Уэльсе…

Глава 2

Пробудила ли переписка с Амистой старую тоску или же это было всего лишь совпадение, но Катинку Джоунс охватило внезапное желание снова увидеть землю предков, где прошло ее раннее детство. Из родственников там остался только двоюродный дед Джозеф, прозванный соседями Джо Джоунс Водяной из-за близости его дома к водохранилищу. Едва ли он часто пользуется водой, думала Тинка, без особой радости разглядывая его весьма непривлекательный облик. Джозеф Джоунс жил в нескольких милях от Суонси и считал этот абсолютно безупречный город немногим лучше Содома и Гоморры{6}. Поскольку он говорил почти только по-валлийски и к тому же притворялся глухим, общаться с ним было крайне трудно. Красные ногти Тинки потрясли его до глубины души.

— Он спрашивает, каким образом вы покрасили их в такой ужасный цвет, — объяснила мрачная старая экономка, с ног до головы облаченная в фиолетовое.

— Я окунаю их в кровь детей, рожденных во грехе, — ответила Катинка, которая была оскорблена в лучших чувствах — ведь она последовала совету колонки мисс Давайте-Будем-Красивыми в воскресном номере, где такой цвет рекомендовался для сельской местности. — Это лучше, чем ногти с черными ободками, — сказала она экономке.

Слух Джозефа Джоунса внезапно улучшился, и он спрятал узловатые руки под лежащим на коленях пледом.

В итоге Катинка переехала в «Содом и Гоморру», где остановилась в убогом маленьком отеле. Она купила открытку с изображением унылого побережья Мамблса{7} и перечеркнула ее крест-накрест.

Здесь я не остановилась, — написала она мисс Давайте-Будем-Красивыми, которая изнемогала от жары в Лондоне, отгуляв отпуск в июне. — Джо Водяной думает, что я блудница в пурпуре{8}, и я ушла под дождем, который здесь идет не переставая. Отпуск испорчен, так как я не позаботилась о жилье заранее и никого здесь не знаю.

Мисс Давайте-Будем-Красивыми отправила в ответ вид Лондона с надписью:

А я жалею, что мне приходится оставаться здесь.

И добавила:

Почему, черт возьми, ты не едешь к Амисте?

Катинка предупредила в отеле, что не вернется к чаю, и села в коричневый автобус, оставив позади город, порт и море. Когда автобус взбирался на холм, мягкий валлийский дождик продолжал окутывать серебристой дымкой долы и горы, придавая новые силы зелени, которая пробивалась сквозь черную земляную корку, и неповторимый цвет лица девушкам долины Суонси… Девушки эти тряслись в автобусе вместе с Катинкой, болтая мелодичными голосами о кинозвездах, прическах и перебранках с продавщицами в лавках. Их матери сидели рядом в чопорных старомодных платьях, оживленно переговариваясь друг с другом. Усталые шахтеры ехали молча, глядя на свои башмаки и помахивая свисавшими между коленями шапками, которые держали в руках, таких же черных и покрытых шрамами, как земля, в которой они трудились. Их лица напоминали лица загримированных неграми менестрелей{9} с полосками белой кожи у самых волос и вокруг окруженных розовыми ободками глаз. Дома их ждали ванна у огня в кухне, жены, растирающие им спину, пища и постель…

— Пентр-Трист! — крикнула кондукторша, приглаживая растрепавшиеся локоны. — Кажется, вы просили предупредить вас, девушка?

— Да, спасибо, — отозвалась Катинка. Ее голос, обычно звонкий и веселый, звучал тускло на фоне пронзительных голосов валлийских девушек. Она подобрала изящную коричневую сумочку и перчатки такого же цвета и спрыгнула на дорогу. Автобус покатился дальше.

Бесформенная, лишенная тротуаров деревенская улица тянулась между рядами лавчонок. Отходящие от нее переулки либо круто взбирались по склону холма, либо так же круто спускались в долину, расположенную в полумиле вниз. Маленькие безобразные домишки, столь же безобразная методистская церковь{10} с жестяной крышей, броская афиша на фасаде единственного кинотеатра… А по другую сторону долины — гора, окутанная серой мантией бесконечного дождя. Гора — гордость каждой валлийской шахтерской деревушки — нависала, точно доброе божество, над трудом, терпением и мужеством маленьких муравьев, копошащихся в их муравейнике, наблюдая, как они рождаются, живут и умирают…

Высоко-высоко к шершавой груди горы, точно маленькая птичка, прислонился одинокий дом.

Катинка указала на него одному из полудюжины мужчин, которые покуривали, стоя у стены.

— Это дом мистера Карлайона?

Мужчина вынул двумя пальцами окурок изо рта и задумчиво посмотрел на дом.

— Ну, и да, и нет. — Его темные глаза с насмешливыми искорками устремились на приятелей. — Что скажете, ребята?

В ответ послышалось невнятное бормотание.

— Так да или нет? — Катинка нетерпеливо переминалась на высоких каблуках.

Мужчина провел рукой по щеке, которую пересекал длинный шрам.

— Вообще-то это был дом старой миссис Уильямс.

— Меня не интересует старая миссис Уильямс, — заявила Тинка.

Раздался дружный хохот.

— Это хорошо, девочка моя! Она уже десять лет как умерла?

От группы отделился другой мужчина и подошел к Катинке.

— Не волнуйтесь — они вас дразнят. — Он махнул рукой в сторону горы. — Старая миссис Уильямс построила этот дом для себя. А теперь его арендует мистер Карлайон. Дей Джоунс Трабл несколько месяцев назад приходил договариваться об аренде. Верно, ребята?

— Верно, — подтвердили остальные.

— Дей Джоунс Трабл? — переспросила Тинка. — Какое очаровательное имя!

— Выходит, вы не знаете мистера Карлайона? — удивился мужчина. — Иначе вы бы знали и Дея Трабла.

— Дей Джоунс родом из этих мест, — сказал первый мужчина. — Теперь он служит у мистера Карлайона, и когда хозяину понадобилось тихое местечко, Дей Джоунс вспомнил свое детство и снял для него «Пендерин». — Он указал на серую крышу дома по другую сторону долины.

— Почему его называют Дей Джоунс Трабл{11}?

Мужчины с усмешкой посмотрели друг на друга.

— Чтобы отличать его от других здешних Деев Джоунсов, — ответил человек со шрамом. — Включая меня. — Он улыбнулся. — Меня называют Дей Джоунс Ач-и-фай.

— Так звала меня няня, когда я была маленькой грязнулей.

— Ну, а Дей Джоунс Ач-и-фай — большой грязнуля, — засмеялся один из мужчин. — Он водопроводчик.

— А Дей Джоунс Трабл?

Они снова посмотрели друг на друга.

— Из-за него у всех здешних девушек были неприятности, — ответил второй мужчина. — Ему пришлось сбежать в Лондон. Но это было лет двадцать тому назад — верно, ребята?

— Любопытно, что стало с Глэдис Гриффитс? — сказал первый мужчина.

— И с Бронуэн Хьюз!

Но они были слишком хорошо воспитаны, чтобы обсуждать местные сплетни перед посторонней, которая не могла ими интересоваться.

— А вы родом не из Пентр-Трист?

— Нет, — ответила Тинка. — Хотя моя фамилия тоже Джоунс. Я родилась в Суонси, а мой двоюродный дедушка Джо все еще живет там у водохранилища.

— Это часом не Джо Джоунс Водяной?

— Он самый, — кивнула Тинка. — Возможно, он уже покойный Джо Джоунс: когда я уходила, то думала, что его вот-вот хватит удар. Он считает меня блудницей в пурпуре, в основном из-за моих ногтей, хотя мне казалось, этот цвет подходит для сельской местности. — В ее привычки входило откровенничать с абсолютно посторонними людьми.

— И теперь вы хотите повидать мистера Карлайона? — спросил второй мужчина.

Он несколько отличался от остальных. Вместо поношенного пиджака и мешковатых брюк на нем были хороший коричневый костюм, аккуратный воротничок и галстук. На вид ему было лет тридцать пять. Это был красивый мужчина, похожий на романтического священника из викторианского романа{12} — с худощавым бледным лицом, темными волосами и прямой осанкой.

— Я тоже подумывал навестить мистера Карлайона, — сказал он.

— Вообще-то мне нужна миссис Карлайон, — уточнила Тинка.

Казалось, никто из них не знал миссис Карлайон.

— Они не бывают в деревне, — сказал Дей Ач-и-фай. — Слишком шикарная публика. Сюда приходила пожилая женщина, которая работала там вместе с Деем Траблом, но больше никого из «Пендерина» вы тут не увидите. — Он пожал плечами.

Викторианский Адонис{13} бросил взгляд на гору.

— Вода в реке поднялась.

— Мисс Эванс — разносчица — может вас перевезти, — предложил один из мужчин.

— Она отправится туда так поздно?

— Утром мисс Эванс не отвозила молоко — я это знаю точно, так как она проторчала все утро в Суонси с женой моего приятеля, шатаясь по лавкам и покупая себе тряпки. Значит, она поедет туда во второй половине дня. Вам повезло, мистер Чаки, и этой молодой леди тоже.

— Поднимемся к ней домой и проверим, — предложил мистер Чаки Тинке. — Это совсем рядом.

Мисс Эванс жила в маленьком доме, примостившемся над дорогой. Мистер Чаки постучал в дверь, открыл ее, не дожидаясь ответа, шагнул в прихожую и стал просовывать голову в одну дверь за другой, громко окликая:

— Мисс Эванс! Мисс Эванс!

«Во что я теперь ввязалась?» — думала Тинка.

Мисс Эванс появилась у парадной двери, глядя на них, как кукушка, выскочившая из часов. Это была миниатюрная женщина с загорелым лицом и ярко-голубыми глазами.

— Привет, мистер Чаки. Вы звали меня?

— Это мисс Джоунс, мисс Эванс. Мы хотели узнать, собираетесь ли вы сегодня в «Пендерин».

— Ну, как всегда…

— Отлично. Тогда, возможно, вы не возражаете перевезти нас в вашей лодке?

На лице мисс Эванс отразилось сомнение.

— Ну, я, конечно, могла бы, но… — Она посмотрела на Катинку. — Предупреждаю, лодка очень старая.

— Нельзя ли добраться туда, не беспокоя мисс Эванс? — обратилась Катинка к мистеру Чаки.

Но другого способа, очевидно, не было. Обычно здесь имелось нечто вроде брода, но сейчас река вздулась из-за летних дождей. Мисс Эванс удалилась за своими бидонами.

— Она не возражает, — сказал мистер Чаки. — Просто не может не суетиться.

Комната была герметически закупорена — оконные занавески из грубого кружева закрывали красивый вид. С каминной полки свешивался медный экран, отполированный до блеска; над ним висел старомодный дагерротип{14} женщины с нотами в руках.

— Мать мисс Эванс прибыла сюда из Шропшира, — объяснил мистер Чаки, по-видимому, хорошо знакомый с деревенскими делами. — Ее девичья фамилия была Ларк — здесь ее прозвали Английским Жаворонком{15}. Говорят, она превосходно пела. — Его валлийский акцент иногда был едва различим, а иногда становился четким.

Мисс Эванс вернулась с двумя бидонами. Мистер Чаки взял один из них, и они втроем, перейдя главную улицу, зашагали по крутой дороге вниз к реке. Дей Джоунс Ач-и-фай и его компаньоны дружески помахали Тинке. «По крайней мере, — подумала она, — я обзавелась хоть какими-то друзьями в Уэльсе». Скользя и спотыкаясь на покрытой галькой дороге, Катинка шла между двумя спутниками — высоким, прямым как шомпол мистером Чаки, чьи аккуратные ботинки ловко лавировали между лужами, и мисс Эванс с бидоном, тихо позвякивающим в ее маленькой загорелой ручке. Дождь брызгал им в лицо. «Должно быть, я спятила, — думала Тинка, — если тащусь под дождем вверх и вниз по валлийским горам, рискуя свалиться в пропасть, чтобы посетить придурковатую девчонку, которую не знаю и знать не хочу!» Перед ее мысленным взором возникла Амиста, какой она и мисс Давайте-Будем-Красивыми представляли ее себе, сравнивая полученные письма… Хорошенькое, хотя и глуповатое личико с голубыми глазами и губками бантиком, обрамленное вьющимися золотистыми волосами… «Может, Амиста и глуповата, ~ продолжала размышлять Тинка, — но у нее есть кое-что, чего нет у тебя, девочка моя! У нее есть Карлайон, в любую минуту может появиться колыбель, а свекровь ей и вовсе не нужна. В то время как ты, моя бедная Катинка, должна делать карьеру и выглядеть так, будто тебе это нравится…» Если бы у нее был… хоть кто-то! Впрочем, давным-давно «кто-то» у нее был, и она годами внушала себе, что если бы не он, ее сердце уже было бы кому-то отдано. Но теперь Тинка признала тот факт, что ее сердце принадлежит только ей, потому что никому другому оно не требуется. «Я слишком независима, — думала она. — Я зарабатываю больше, чем половина парней, с которыми когда-либо встречалась, и всегда смеюсь в неподходящий момент». В те дни, когда ее шансы еще не растаяли окончательно, Катинка собиралась иметь шесть детей и читала замужним подругам лекции о том, как следует их воспитывать. Подруги с интересом слушали, но продолжали воспитывать детей традиционными методами.

Мисс Эванс явно снедало любопытство, но ей не хотелось задавать прямые вопросы. Катинка живо описала ей жизнь в Лондоне и свою работу в «А ну-ка, девушки».

— Кажется, я привозила этот журнал в «Пендерин», — сказала мисс Эванс. Тинка подметила удивленное выражение на романтических чертах мистера Чаки.

Они подошли к реке. Лодка мисс Эванс покачивалась на вздувшихся водах, дергаясь на канате, как коза на слишком короткой привязи. Мисс Эванс подтянула лодку к берегу и поставила в нее бидоны.

— Лодка старая, мисс Джоунс, — снова предупредила она, — так что следите за вашим макинтошем. Мне бы не хотелось, чтобы вы его испортили.

Мистер Чаки подал руку Тинке, помогая ей сесть в лодку, и она с опаской опустилась на гнилую деревяшку, служившую сиденьем. Мисс Эванс отказалась от помощи мистера Чаки и начала энергично грести.

— Путь неблизкий, — заметила Тинка, глядя на приближающийся противоположный берег. — Будь я проклята, если бы стала проделывать его, чтобы доставить одну или две пинты молока! Да еще тащиться вверх по тропинке к дому… Вы каждый день туда ездите?

— Не каждый — они сообщают мне, когда им нужно молоко. Не то чтобы я возражала. — Голубые глаза мисс Эванс устремились через реку на возвышающуюся над ними темную гору. — Мне нравятся прогулки. На реке так спокойно! А когда поднимаешься по тропинке и смотришь назад на долину и деревню, то понимаешь, какие они маленькие по сравнению с Богом. — Внезапно она улыбнулась.

«Будь мисс Эванс старой девой из пригорода, умеющей более связно выражать свои мысли, — думала Катинка, на мгновение превратившись в мисс Добрый-Совет, — она писала бы мне письма, полные банальностей, спрашивая, права ли она, храня верность памяти жениха, убитого пятнадцать лет назад (хотя в течение этого времени, как я знаю по горькому опыту, ей, вероятно, не представлялось случая поступить иначе), должна ли оставаться рядом с больной матерью или почему у нее растут волоски на верхней губе…» Бессмысленное возбуждение, бессильный гнев, разочарование, свойственное среднему возрасту, утраченные надежды, нереализованные таланты, ускользающая красота — все это она так хорошо знала… «Едва ли я в лучшем положении, — размышляла Тинка. — Мне уже под тридцать, а в жизни нет ничего, кроме офиса, женского пресс-клуба и пабов… Наверное, лучше родиться в деревне, радоваться реке и горам и, глядя сверху на долину, оставлять позади мелочные заботы, чем торчать в Лондоне круглый год…»

Маленький причал почти полностью затопило. Они с трудом выбрались на берег и начали подниматься к дому по узкой крутой тропинке, вытоптанной человеческими ногами, пробираясь через папоротники, огибая валуны, перешагивая стекающий в реку ручеек. Мисс Эванс шла впереди на своих коротких ногах, крепких, как у горного барана. Мистер Чаки вежливо держался позади нее, помогая Катинке, которая с пыхтением и стонами плелась следом.

— Проклятие! — воскликнула Тинка. — Посмотрите на мои туфли! Не знаю, стоит ли того Амиста.

— Амиста? — переспросил мистер Чаки.

— Миссис Карлайон. Я знаю ее только как «Амисту». У нее есть другое имя?

— Мы не называем друг друга по имени, — сказал Чаки.

— Амиста хотя бы симпатичная? Надеюсь, что да — ведь я проделала такой долгий путь, чтобы повидать ее. Она хорошенькая, не так ли? — Тинка представила себе, как покраснеет от радости юное личико Амисты при виде ее дорогой мисс Добрый-Совет. Ей не приходило в голову в этом сомневаться.

— Мистер Карлайон, несомненно, так думает, — усмехнулся Чаки. Его прямая спина в аккуратном макинтоше поверх щегольского коричневого костюма маячила впереди. — Она будет рада вас видеть. Должно быть, ей здесь одиноко.

(«…и, дорогая мисс Добрый-Совет, здесь ужасно одиноко — не с кем словом перемолвиться, кроме двух слуг и женщины, которая приносит молоко. Когда тот человек приходил ремонтировать канализацию, это было настоящее событие. Но, конечно, здесь Карлайон…»)

По другую сторону поблескивающей свинцом реки сквозь серую пелену дождя виднелись маленькие домики, теснящиеся на деревенской улице.

Внезапно тропинка свернула и появился дом.

С противоположного берега он выглядел таким романтичным — «Пендерин», «птичья голова», прислонившаяся к горному склону. Было почти потрясением обнаружить, что это безобразный современный дом с крепкими стенами, словно покрытыми яичной скорлупой и хлебными крошками, на которых торчали окна с эркерами, остроконечной крышей и уродливыми деревянными украшениями — как будто исполинский ребенок забавлялся с лобзиком, — чердаком с грязными окнами и маленьким крыльцом. Сада не было — только гравиевая дорожка среди влажной травы, окаймленная осколками цветного стекла.

Когда они шагнули на дорожку, мистер Чаки поравнялся с мисс Эванс и что-то ей сказал. Мисс Эванс скрылась за домом, а Чаки остановился, поджидая Тинку.

— Она говорит, что вернется за нами, когда мы помашем белым платком. — Протянув худую руку, он дернул шнур звонка, свисающий на крыльцо.

Они молча ждали. Сверху послышался звук дерева, трущегося о дерево, когда кто-то осторожно приоткрыл окно. Тинка посмотрела вверх, успев увидеть мужскую голову с седеющими волосами и веселое, бело-розовое женское лицо со щедро наложенной красно-коричневатой губной помадой.

— Но тсс, — сказала она мистеру Чаки. — За нами наблюдают!

— Но тише, — поправил мистер Чаки.

— Я просто замечаю, а не цитирую{16}, — холодно произнесла Тинка. Он посмотрел на нее с явным недоверием и внезапно подмигнул блестящим карим глазом. Довольно нахальный тип, подумала Тинка, удивляясь, что он казался ей чопорным.

Парадная дверь медленно открылась внутрь. На пороге стоял маленький кривоногий валлиец с серыми глазами, глубоко сидящими на смуглой квадратной физиономии.

— Я пришла повидать миссис Карлайон, — сказала Тинка, ловко становясь впереди мистера Чаки.

Маленький человечек жестом пригласил гостью войти, очевидно подразумевая и ее компаньона. Они шагнули в холл, и Тинка встряхнулась, стоя на циновке, точно мокрая собака, пытаясь избавиться от капель дождя на макинтоше.

— Я просто… э-э… решила заглянуть, надеясь застать ее, — добавила она. — Меня зовут мисс Катинка Джоунс.

Казалось весьма нелепым трястись шесть миль в автобусе и переправляться на лодке через полноводную реку только для того, чтобы «просто заглянуть». Хорошо еще, что она не назвалась «мисс Добрый-Совет»!

— Подождите. — Маленький человечек открыл дверь, просунул голову внутрь и пробормотал, что пришла мисс Джоунс. Сверху послышался шорох, и бело-розовое женское лицо проплыло в тени лестничной площадки. Очевидно, визитеры были настоящим событием в «Пендерине».

Коричневый лакированный линолеум был покрыт персидским ковром, на котором переливались всеми цветами радуги отблески цветных стекол окошка над входной дверью. На безобразной вешалке из мореного дуба висели старая фетровая шляпа и шаль, такая же яркая, как персидский ковер, переброшенная с одного крючка на другой. Под ними, на присоединенном к вешалке столике, лежала пачка писем — верхний конверт был запечатан знакомым красным сургучом с золотыми крапинками, а поперек овальной печати красовалось имя «Амиста». После свадьбы Амиста ни разу не писала в журнал, и теперь мисс Добрый-Совет, очевидно, предстояло отвечать на интимные вопросы о трудностях замужней жизни.

За открытой дверью в конце холла виднелась выложенная кафельными плитками кухня с открытым черным ходом в задней стене. Оттуда вышла мисс Эванс с двумя пустыми бидонами. В этот момент кривоногий мужчина вернулся в холл.

— Входите, — сказал он, кивнув в сторону комнаты, куда только что заглядывал.

Мистер Чаки посмотрел на Тинку, словно спрашивая, относится ли приглашение и к нему, но ее сейчас не интересовал мистер Чаки. Она шагнула в комнату, чувствуя, что он последовал за ней и остановился в дверях.

В комнате находился Карлайон. Он и Тинка молча смотрели друг на друга. После длительного подъема на холм ее лицо раскраснелось, а глаза блестели, как звезды. Нос был усыпан веснушками, на которые не действовали легко приобретаемые лосьоны мисс Давайте-Будем-Красивыми и которые придавали маленькому круглому личику причудливое сочетание юности и беззащитности. Карлайон поднялся с заметным усилием и вежливо осведомился:

— Мисс Джоунс?

— Э-э… да, — судорожно глотнув, выпалила обычно холодная и невозмутимая мисс Джоунс.

Карлайон слегка помедлил.

— А… джентльмен?

Черт бы побрал этого Чаки, подумала Тинка. Она начала объяснять, что они встретились случайно и ей нужно…

— Да? — все так же вежливо, но слегка недоуменно спросил Карлайон.

«Не будь дурой?» — свирепо сказала себе мисс Джоунс, пытаясь унять сердцебиение. Она пролепетала, что пришла повидать Амисту — наверное, ей следовало сказать «миссис Карлайон».

Карлайон был не слишком высоким — хотя выше среднего роста — и очень худым. Его волосы на фоне смуглого лица казались почти серебряными. Светло-голубые глаза, смотревшие прямо на собеседника, излучали очарование, с которым мисс Добрый-Совет редко сталкивалась в течение своей бурной карьеры. Одежда напоминала ту, которую носили персонажи историй, публиковавшихся в «А ну-ка, девушки» из номера в номер: серые фланелевые брюки, слегка топорщившиеся на коленях; свободный твидовый пиджак — явно от хорошего портного, но изготовленный очень давно; хорошо сохранившиеся кожаные туфли. На изгибе локтя он держал сиамского кота светло-коричневого окраса с раскосыми сапфировыми глазами, а свободной рукой откидывал со лба непокорную прядь серебристых волос. Этот жест словно лишал его зрелости, превращая, как писала Амиста, в «несчастного маленького мальчика», неухоженного и уязвимого. Катинке казалось, будто она всю жизнь знала и любила это непроизвольное движение. «Черт возьми! — сердито подумала она. — Что за мысли лезут мне в голову в моем возрасте! Совсем в духе Этель М. Делл{17}!..»

— Но я не знаю никакой Амисты, — тем же вежливым и озадаченным тоном заговорил Карлайон. — И никакой миссис Карлайон не существует в природе.

Комната походила на холл — ее безобразие скрадывали красивые и изящные вещи: дорогой ковер на дешевом коричневом линолеуме, фарфор на каминной полке, постимпрессионистский зимний пейзаж на стене. Амиста упоминала его в письме — она не помнила имени художника, но писала, что Карлайон знает все о таких вещах…

— Но я не понимаю, — ошеломленно сказала Катинка. — Вы ведь мистер Карлайон?

— У меня нет ни братьев, ни сестер, — вежливо улыбнулся Карлайон. — И жены тоже.

— Но как же… — Тинка запнулась. — Возможно, я неправильно поняла, и вы еще не поженились? Но ведь она живет здесь, не так ли? Амиста — ваша подопечная…

Улыбка сбежала с лица Карлайона.

— Боюсь, я вас тоже не понимаю. Здесь не живет и никогда не жила женщина с таким именем — во всяком случае, при мне. Я не женат, живу один с двумя слугами и не имею никаких подопечных. Должно быть, вы ошиблись.

Тинка не знала, что ей делать. Лояльность к усилиям Амисты соблюдать секретность с помощью измененного почерка и адреса до востребования удерживала ее от более подробных объяснений. Она начала бормотать извинения.

— Но я сказала слуге у двери, что хочу повидать миссис Карлайон…

Карлайон быстро направился мимо нее к двери, игнорируя молча стоящего там мистера Чаки.

— Миссис Лав! Зайдите на минутку, пожалуйста. И позовите Дея.

Двое слуг вышли из кухни и почтительно остановились в дверях — маленький валлиец и женщина, которую Тинка видела в верхнем окне. Она успела стереть яркую помаду и надеть белый крахмальный передник, но в ее облике ощущалась та же веселая вульгарность.

Стоящие рядом высокая крепкая женщина и кривоногий человечек напоминали сценку в мюзик-холле.

— Да, сэр?

— Дей, эта леди спрашивала миссис Карлайон? Человечек выразительно взмахнул руками.

— Едва ли я мог правильно расслышать, сэр.

— Миссис Карлайон? — переспросила женщина. — Но никакой миссис Карлайон нет. — Она ослепительно улыбнулась Тинке. — По крайней мере, здесь.

— Ни здесь, ни где-либо еще, — раздраженно добавил Карлайон и пожал плечами. — Видите? Боюсь, вы что-то перепутали. Сожалею, что вы зря потратили время.

Он явно давал понять, что разговор окончен.

— Я могу только извиниться, — сказала Тинка, сунув под мышку кожаную сумочку и дрожащей рукой застегивая верхнюю пуговицу ярко-голубого макинтоша. — Мне очень жаль, что побеспокоила вас из-за такой… такой нелепой ошибки. — Она виновато улыбнулась. Теперь ей предстояло навсегда исчезнуть из его поля зрения, так ничего толком и не объяснив… Повернувшись, Тинка последовала за слугой в холл.

— А что хотите вы, сэр? — послышался за ее спиной голос Карлайона. Шоколадного цвета стены и дешевый коричневый линолеум словно усмехались ей в лицо. Тинка почувствовала, как ее глаза обжигают слезы унижения. Дурацкая ошибка скомпрометировала ее перед Карлайоном и другими людьми в этом безобразном прозаичном доме… Катинка решительно направилась к выходу. Чем скорее она исчезнет из этой абсурдной комедии ошибок, тем лучше.

Внезапно Тинка вспомнила о письме на столике у вешалки, запечатанном красно-золотым сургучом Амисты.

Потеряв голову, Катинка повернулась к валлийцу, собирающемуся открыть перед ней дверь.

— Но… Амиста была здесь! На столике у вешалки лежало ее письмо, адресованное мне! Я не могла ошибиться!..

Сейчас на столике не было никаких писем.

— Его забрали. Но оно было здесь — лежало сверху…

— Разносчица молока забирает письма на почту, — сказал Дей Джоунс.

— Но здесь было письмо Амисты! Я видела его, когда вы оставили меня в холле. Что все это значит? Что это за тайна? Почему вы все притворяетесь, будто ее нет в доме?

Серые глаза уставились на нее с казавшимся искренним изумлением. Валлиец даже утратил невозмутимость вышколенного слуги.

— Даю вам честное слово, там не было никакого письма, а в доме нет такой молодой леди.

Женщина вышла из гостиной Карлайона, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней пухлыми плечами. Судя по всему, она была кокни{18}.

— Вы все еще здесь, мисс? Что вам теперь нужно?

— Она продолжает искать эту молодую леди, — сказал Дей Джоунс.

Круглое веселое лицо и крепкая фигура миссис Лав словно излучали дружелюбие и честность. В доме три честных человека, подумала Тинка, которых искренне удивляет эта история с Амистой. И все же…

— Я так потрясена всей этой таинственностью, — обратилась она к женщине. — Я приехала сюда просто с дружеским визитом к миссис Карлайон. Если ее нет дома — пусть будет так. Если она не хочет или не может меня видеть, почему не сказать мне об этом прямо? Я бы нисколько не обиделась. К чему притворяться, что ее никогда здесь не было.

— Но здесь нет этой молодой леди, мисс, — сказала женщина. — Мы никогда не слышали странного имени, которое вы назвали. — Ее покрасневшие, недавно вымытые руки ярко выделялись на фоне белоснежного фартука. — Клянусь вам, мисс, я не лгу.

Взгляд служанки переместился с лица Катинки на мягкую шаль с бахромой, наброшенную на два крючка вешалки, возможно, чтобы скрыть ее безобразие. Тинка заметила, как женщина попыталась бочком, словно краб, втиснуть свое толстое тело между ней и шалью.

— Не старайтесь, — сказала она. — Я уже видела шаль, ее шаль.

— Это моя шаль. — Служанка сняла ее с вешалки, обнажив центральное зеркало между двумя дубовыми подпорками, и небрежно накинула себе на плечи. Шаль выглядела абсолютно неуместно — ее красота утратила свое старомодное достоинство рядом с взбитыми светлыми волосами женщины.

— Не ваша! — выпалила Тинка, едва сознавая, что говорит. — Это шаль Амисты?

— Чепуха, мисс. — Голос служанки больше не был ни веселым, ни дружелюбным.

Из зеркала на Катинку смотрели ее собственные испуганные глаза… Деревянные шарики на крючках вешалки тоже походили на глаза улиток… Коричневые стены внезапно стали угрожающими, смыкаясь вокруг Тинки, затягивая ее в вязкое шоколадное болото, притупляя все чувства… «Я должна выбраться на свежий воздух!» — с отчаянием подумала она.

В дверях гостиной появился Карлайон, и теперь все трое смотрели на Катинку. Серые глаза Дея Джоунса казались лужами, полными всевозможных секретов; улыбающееся лицо женщины выглядело бело-розовой маской, скрывающей злобную гримасу; что касается Карлайона, то он казался жестоким и хладнокровным убийцей, истребляющим беспомощные молодые создания ради собственной прибыли…

Но тут в холл шагнул мистер Чаки — такой спокойный, надежный и благоразумный, с прямой спиной и педантичными манерами; настоящий друг в сравнении с этой жуткой троицей. Тинка ухватилась за его смуглую руку, как утопающий за соломинку.

— О мистер Чаки, слава богу, вы здесь! Вы ведь знали ее, не так ли? Вы знаете, что Амиста здесь — ведь вы сказали, что мистер Карлайон считает ее хорошенькой… Выходит, мистер Карлайон, вы действительно женаты на ней! — Как бы угрожающе они ни выглядели, теперь она, по крайней мере, может не сомневаться в своем рассудке. — Вы ведь знаете Амисту, верно, мистер Чаки, — знаете миссис Карлайон?

Мистер Чаки прислонился к дверному косяку. Его тонкие пальцы играли с незажженной сигаретой.

— Никогда не слышал об этой леди, мисс Джоунс. Я даже не знал, что мистер Карлайон женат.

Катинка повернулась и, спотыкаясь, шагнула из холла в серебристый дождь.

Глава 3

Оказавшись на свежем воздухе и под прохладным дождем, Тинка пустилась бегом вниз по крутой тропинке прочь от этого ужасного дома, как будто ее преследовали все демоны ада. Далеко внизу, словно свернувшийся коричневый лист, покачивалась на воде лодка, причалившая к противоположному берегу. Катинка видела, как миниатюрная фигурка выбралась на берег и начала подниматься по узкой серой ленте дороги. Она хотела крикнуть, умоляя мисс Эванс вернуться и перевезти ее через реку, но не могла издать ни звука и к тому же понимала, что это бесполезно. Разносчица молока, поднимающаяся по крутому склону холма, все равно бы ее не услышала. Тинка мчалась дальше, судорожно ловя ртом воздух и не думая о том, что будет делать, когда доберется до реки, лишь бы оказаться подальше от тайн страшного дома… Зацепившись высоким каблуком о корень, она упала, растянувшись на тропинке во всю длину.

На какое-то мгновение ей показалось, что больше нет сил встать — слишком велико было искушение остаться лежать в грязи, поддавшись усталости и больше не испытывая страха… Взяв себя в руки, Катинка поднялась, прихрамывая, подошла к валуну и прислонилась к нему. Правая лодыжка болела все сильнее, но она не обращала внимания на боль, не желая думать, что добавила к прочим неприятностям еще и поврежденную ногу. Бормоча ругательства, Тинка вытерла пучком травы голубой макинтош, потом счистила грязь с сумочки и туфель. «Черт возьми! — думала мисс Добрый-Совет. — Что же мне делать теперь?» Боль становилась невыносимой. Она попыталась сделать несколько шагов, но не смогла и снова прислонилась к влажному валуну. «Лучше подождать здесь, пока боль не утихнет. Лодыжка даже не распухла, и если я какое-то время дам ноге передохнуть, скоро все будет в порядке».

Дом уже исчез из поля зрения. По другую сторону долины серая линия главной улицы городка тянулась через склон горы, словно прочерченная мелом; высоко над городом чернели остроконечные конусы навалов угля. Дорога на юго-запад извивалась в сторону Суонси и моря, а на север поднималась к более крупному шахтерскому городу Исталифера и месту, где граничат три царства. По ней, точно маленькие жучки, ползли автобусы, в которых сидели обычные нормальные люди — не толстые женщины с хитрыми улыбками, не мужчины с безумием и убийством во взгляде… Они спокойно ехали в Суонси, не помышляя о Катинке Джоунс, которая сидела, одинокая, беспомощная и испуганная, на сыром склоне холма… От жалости к себе тоже можно умереть, думала она.

Боль понемногу стихала. Катинка смогла зажечь сигарету и несколько раз затянуться, прежде чем дождь погасил ее. Начав снова видеть вещи такими, какие они есть в действительности, она устыдилась своего стремительного бегства из дома. Должно быть, ее сочли сумасшедшей! В конце концов, что такого произошло, чтобы впадать в столь нелепую панику? Ничего, что бы нельзя было приписать ее разгулявшемуся воображению. Она внезапно явилась в чужой дом повидать женщину, с которой даже не могла претендовать на знакомство. Хозяин дома не желал ее принимать, а его слуги вели себя в соответствии с полученными указаниями. Почему? Ну, в конце концов, Карлайон недавно женился, а к нему является молодая женщина, требуя повидать Амисту; его жену зовут вовсе не Амиста, он не хочет прерывать свой медовый месяц и выпроваживает незваную гостью. Но зачем отрицать существование жены — почему просто не сказать, что она вышла или заболела? Возможно, Карлайон догадался, кто она: Амиста призналась ему в своей переписке, и ему было неприятно, что посторонняя женщина обладает чересчур интимными знаниями о его частной жизни… Наверное, письмо на столике у вешалки должно было информировать, что Амиста, пребывая в счастливом браке и более не нуждаясь в дружбе за пределами семьи, рассказала обо всем Карлайону, который не одобрил ее поведение, и поэтому переписку с дорогой мисс Добрый-Совет лучше прекратить. Тинке казалось, что она начинает видеть истину сквозь зловещую туманную пелену, внезапно поднявшуюся между ней и Карлайоном; она начала стыдиться настойчивых расспросов, которым подвергла слуг, и нелепого бегства из абсолютно безобидного дома…

Из-за поворота тропинки появился Карлайон без шляпы и в накинутом на плечи старом макинтоше. При виде Тинки он замедлил шаг и подошел к ней. Лицо его было усталым и сердитым.

— Что произошло? — миролюбиво поинтересовался Карлайон. — Почему вы вдруг убежали?

— Не знаю, — ответила Катинка. — Это было глупо — я внезапно потеряла голову и умчалась. А потом я споткнулась на высоких каблуках, которые не подходят для хождения по горам, и упала лицом в грязь. Должно быть, я выгляжу полной идиоткой!

Карлайон посмотрел на нее и улыбнулся.

— Вид у вас довольно жалкий — все лицо в грязи! — Вынув из кармана белый носовой платок, он приподнял рукой ее подбородок и повернул лицом к себе. Катинка вспоминала, как Амиста писала ей: «Я хотела упасть наземь и целовать его ноги». Но, возможно, падения наземь было бы достаточно.

— Я чувствую себя шестилетней девочкой, — сказала она. — Такое же жуткое ощущение, как когда няня вытирает тебе лицо носовым платком.

Но Карлайон пустился в объяснения:

— Я последовал за вами, так как внезапно понял, что вы, очевидно, сочли нас компанией сумасшедших. Дело в том, что я был болен и приехал поправить здоровье в родные горы. Слуги много лет провели со мной и защищают меня, как тигр и тигрица больного тигренка. Но уверяю вас — они не тигры-людоеды! — Он снова улыбнулся.

— А как насчет Амисты? — спросила Тинка.

— Это какая-то путаница, которую я не могу понять. Честное слово, я никогда не слышал о такой женщине. В доме нет ни души, кроме нас троих, и, безусловно, никакой моей жены.

Карлайон спрятал в карман грязный платок и прислонился к валуну рядом с ней. Катинка, сама того не желая, ощущала удовольствие от его близости, вспоминая прикосновения тонких смуглых пальцев к ее подбородку. Мысленно она начала сочинять письмо самой себе: «Дорогая мисс Добрый-Совет! Как Вы думаете, существует такая вещь, как любовь с первого взгляда?..» «Дорогая мисс Джоунс! — непременно ответила бы она. — Очень советую Вам обзавестись книгой о железах внутренней секреции, сексуальных побуждениях, подавлении чувств и тому подобном, приобрести которую не составляет труда, и постараться не быть такой дурой…» Вслух же Катинка сказала, что очень устала, растерялась и повела себя непростительно.

— Я как раз думала, когда вы вышли из-за поворота, какой идиоткой вы меня считаете.

— Ну, едва ли идиоткой, — возразил Карлайон. — Разве только потому, что вы сидите тут под дождем. Ваши волосы промокли насквозь — неужели у вас нет зонтика?

Не носить зонтик было одним из излюбленных правил мисс Добрый-Совет — зонтик выглядит так, словно вы не можете позволить себе такси.

— Только в этой части Уэльса такси очень редки, — добавила она.

— Зато дождь идет очень часто.

— Неужели это подходящий климат для выздоровления?

Какое-то мгновение Карлайон выглядел слегка растерянным, потом он улыбнулся.

— Валлиец всегда предпочтет быть мокрым в Уэльсе, чем сухим где-нибудь еще. Поэтому, когда мне понадобилось немного покоя, мой слуга Дей Джоунс приехал в свои родные края и снял для меня этот дом.

— Это тот человек, которого в деревне называют «Дей Трабл»?

— В Уэльсе у каждого второго мужчины фамилия Джоунс, — сказал Карлайон.

— И у каждой второй женщины — включая меня.

— Тогда вы должны понять, как необходимы прозвища, чтобы отличать их друг от друга. Дей Джоунс Трабл, Эван Джоунс Мясник, Том Джоунс Мидлендский Берег…

— Катинка Джоунс Водяная, — представилась Тинка с насмешливым поклоном. — Урожденная Кейти Джоунс. — Она бы пустилась в повествование о двоюродном дедушке Джо и блуднице в пурпуре, но Карлайон внезапно спросил:

— Кстати, о воде: каким образом нам переправить вас назад через реку?

Тинке было бы наплевать, даже если бы она никогда не смогла переправиться.

— Засуну юбку в мои красные фланелевые шаровары и перейду реку вброд.

— Боюсь, вода поднялась слишком высоко, — с сомнением произнес Карлайон.

— Полагаю, вы не можете вызвать лодку по телефону?

— Дорогая моя, это дикий Уэльс, а не Флит-стрит. — Он вскочил на ноги и протянул руку, чтобы помочь ей встать. — Я спущусь с вами и постараюсь переправить вас в духе святого Христофора…

Катинка напрочь забыла о боли в лодыжке. Она поднялась и тут же упала бы снова, если бы Карлайон не протянул руку, чтобы удержать ее.

— Простите. Боюсь, я растянула лодыжку.

Последовала пауза.

— Вы повредили лодыжку? — переспросил наконец Карлайон.

— Да, должно быть, подвернула ее, когда упала.

Он наклонился, чтобы осмотреть пострадавшее место.

— Я чувствую себя лошадью, у которой обследуют щетку или как это называется, — сказала Тинка, цепляясь обеими руками за валун.

— Ваша «щетка», похоже, не слишком опухла.

— Нет, только слегка. Я уверена, что скоро с ней все будет в порядке, но пока просто не могу сделать ни шагу. — Она с тревогой посмотрела на него. Что-то пошло не так — глаза больше не лучились очарованием. Ей показалось, что между ними больше никогда не возникнет прежнего дружелюбия… Карлайон выпрямился и откинул волосы со лба.

— Вы имеете в виду, что не можете спуститься к реке?

— Я могу попытаться. — Почему он так сердит из-за того, что она повредила ногу? — Если вы не против помочь мне…

Но Катинка не могла даже поставить на землю больную ногу, а нелепо прыгать всю дорогу на одной ноге также не представлялось возможным… Остатки ее энергии истощились окончательно.

— Мне очень жаль, но я не в состоянии идти. И даже если бы мне удалось переправиться через реку, то все равно пришлось бы подниматься в деревню, чтобы уехать в Суонси.

Карлайон вновь замолчал, словно пребывая в нерешительности.

— Придется вам вернуться ко мне, — сказал он наконец. — Миссис Лав позаботиться о вас, а утром я что-нибудь придумаю. Сейчас уже поздно.

— Простите, что причиняю столько хлопот, — извинилась Тинка, прыгая рядом с ним и стараясь не налегать всей тяжестью на его руку. «Я же не виновата! — думала она. — Я не хотела подворачивать чертову лодыжку! Почему он так сердится?»

Карлайон молча шел рядом, поддерживая ее во время обезьяньих прыжков.

— Кстати, о святом Христофоре, — снова заговорила Катинка. — Должно быть, я с каждой минутой становлюсь тяжелее.

Но он не улыбнулся, и она оставила попытки. Каждое прикосновение ногой к земле причиняло невероятные мучения. Тинка чуть не плакала от боли и усталости. Она понятия не имела, сколько сейчас времени, но туман сгущался, свидетельствуя о наступлении сентябрьского вечера. Нелепая остроконечная крыша дома вырисовывалась на фоне тянущейся ввысь горы, и при виде двух слуг, стоящих на крыльце, как две собаки, ожидающие возвращения хозяина, сердце Тинки упало. «Мне придется снова войти в этот безобразный холл и провести ночь в доме, где нет никого, кроме двух ужасных слуг, столь же ужасного мистера Чаки и Карлайона, внезапно ставшего холодным и недобрым… Никто не знает, где я, здесь нет ни телефона и никакой связи с цивилизацией — только какая-то жуткая тайна, которую я не могу понять…» Прыгая и гримасничая, чтобы не кричать, она вошла в дом. Воображение тут же опять дало о себе знать — коричневое шоколадное болото затягивало ее в трясину…

Женщина в белом переднике не походила на служанку. Она называла Тинку «мисс», но это слово неохотно слетало с ее губ. Миссис Лав явно не привыкла носить фартук — бретельки соскальзывали с плеч, и она то и дело водворяла их на место пухлыми руками. Женщина усадила Тинку на стул в шоколадном холле, не сводя глаз с лица Карлайона. Шали на вешалке больше не было.

— Значит, сэр, молодой леди придется остаться здесь на ночь? — обратилась к хозяину миссис Лав.

— Да, — ответил Карлайон, даже не взглянув на Катинку.

Женщина задумалась.

— Ей лучше отвести комнату сзади.

— Спереди, — возразил Дей Джоунс. — Над столовой.

— Да, — согласился Карлайон. — Эта комната подойдет лучше всего.

— А обед?..

— Мне не нужен никакой обед, — сказала Тинка. — Я не хочу причинять беспокойства. Я бы ушла, если бы могла, но я не в состоянии даже ступить на больную ноту. — Она сидела на жестком деревянном стуле, поглаживая лодыжку и негодующе глядя на непроницаемые лица присутствующих. Карлайон полностью ее игнорировал.

— Лучше сразу уложить ее в постель и принести обед на подносе.

«Я чувствую себя, как мышь среди трех котов», — думала Тинка. Карлайон был сиамским котом — гладким, ухоженным и породистым, со светло-голубыми глазами и серебристой шерстью, убивающим мышь с презрительным видом, как будто для нее являлось честью быть задушенной и съеденной столь аристократическим созданием. Миссис Лав была толстой персидской кошкой, уютно мурлыкающей, даже когда ее когтистая лапа наносила удар, а Дей Джоунс… Дей был обычным беспородным котярой, хищным и безжалостным… Мышка со сломанной лапкой оказалась во власти трех голодных кошек…

— Мне очень жаль, — продолжала Тинка, стараясь их умиротворить. — Я причиняю столько хлопот. Но утром моей ноге станет лучше, и я сразу же уйду.

Карлайон повернул к ней мрачное лицо.

— Никаких хлопот. Дей и миссис Лав помогут вам подняться наверх, а завтра мы подумаем, как доставить вас домой. — Он быстро шагнул в гостиную, словно желая поскорее забыть об этой истории. Нигде не было никаких признаком мистера Чаки.

«Передняя комната» была большой, квадратной и удручающе неуютной. Пол покрывал узорчатый линолеум, от которого веяло холодом — маленький ковер в центре образовывал небольшой оазис. Деревянная, кажущаяся жесткой кровать была инкрустирована безобразными эмалевыми цветочками; рядом стоял столик с кривыми ножками. Помимо этого в комнате находились платяной шкаф, туалетный стол с маленькими ящичками в обеих тумбочках, умывальник с мраморной крышкой, испещренной пятнами, как будто кто-то пролил на нее коричневую краску, и фарфоровый кувшин с нарисованными на нем фиалками, стоящий в таком же фарфором тазу. Женщина усадила Тинку на скрипучий тростниковый стул и начала суетиться, смахивая пыль с мебели, наполняя водой фарфоровый кувшин и разбирая постель. «Она напоминает мне кого-то, — думала Тинка. — Как будто я уже где-то видела ее раньше».

Журналисту, охотящемуся за свежими скандалами, приходится встречаться со многими людьми — пользующимися доброй и дурной славой, ставшими знаменитыми лишь на миг, с людьми в гостиных, театральных уборных, судах и тюремных камерах, пострадавшими во время несчастных случаев, покалечившими и даже убившими других людей, причем не всегда случайно… Да, она где-то видела эту женщину и при обстоятельствах, каким-то образом связанных со смертью…

«Пусть бы моя лодыжка распухла сильнее, ~ подумала Тинка, — и выглядела заслуживающей подобной суеты». Мисс Лав, казалось, не знала, что ей делать. Мистер Карлайон предложил холодные компрессы — пойдут ли они на пользу?

— Бог его знает, ~ ответила Тинка. — Лишь бы это причиняло поменьше неудобств.

— Мы ведь хотим, чтобы вы снова встали на ноги, верно, мисс? — сказала женщина.

— Еще бы! — с убийственной иронией отозвалась Тинка. — Мы все этого жаждем.

Очутившись наконец в кровати в одной из ночных рубашек миссис Лав — широком и длинном одеянии из дешевого черного шифона и бежевых кружев, — Катинка немного расслабилась, откинувшись на жесткую подушку.

— Простите, что здесь не слишком удобно, мисс. Мистер Карлайон снял дом с мебелью и купил всего несколько вещей для комнат, которыми он пользуется. Дом для нас слишком велик.

— Все в порядке, спасибо, — сказала Тинка.

Кое-как забинтовав лодыжку, она с благодарностью приняла чашку чаю и была предоставлена самой себе. «Как только они спустятся вниз, — думала Тинка, — я встану с кровати и осмотрюсь как следует. А если кто-нибудь поднимется, притворюсь, будто ищу уборную». Все казалось странным, таинственным и внушающим смутный страх. Объяснения Карлайона никуда не годились — он не был болен и не приехал в «Пендерин» поправляться; отношение к нему слуг ничуть не напоминало отношение тигра и тигрицы к детенышу — скорее оно напоминало защиту двумя членами тайного общества своего собрата, подвергавшегося опасности, которая угрожала и им. Амиста была здесь, она писала свои послания в этом доме, упоминая вещи, которые видела Тинка — сиамского кота, слуг, даже маленькую женщину, привозящую молоко… Из окна была видна вершина горы, сереющая в вечернем свете под непрерывным дождем. Тинка слышала голос Карлайона — он спрашивал, не видел ли кто-нибудь кота, который куда-то подевался. Слуги отвечали ему — значит, все находились внизу.

Катинка выбралась из кровати. Дом имел очень простую планировку с одним узким коридором. Наверняка не составляло труда выяснить, сколько комнат занято и есть ли в доме кто-нибудь, кроме хозяина и двух слуг. Не дав себе времени подумать, она проковыляла босыми ногами через комнату.

Дверь была заперта.

Тинка вернулась в кровать, дрожа от ужаса при мысли о собственной опрометчивости. Это была не тривиальная загадка, которую стараешься разгадать для удовлетворения собственного любопытства. Все казалось фантастичным — такое не случается с людьми в добром старом двадцатом веке… Но она боялась, и вся беда была в том, что Карлайон, миссис Лав и Дей Джоунс боялись тоже — они боялись ее и того, что она может узнать. Сиамский кот, пухлая кошка и беспородный котяра были готовы уничтожить мышь не потому, что хотели ее съесть, а, как ни странно, потому, что опасались ее. «Какое мне дело до Амисты? — думала Тинка. — Чем меньше я знаю, тем лучше. В любом случае, завтра я уйду из этого дома». Но боль в лодыжке не утихала.

Миссис Лав подошла к двери с подносом, излучая добродушие, которое, очевидно, скрывало страх.

— Вот и обед, моя дорогая. Кушайте, если не хотите отощать. — Она поставила поднос на столик у кровати.

— Мне очень жаль, миссис Лав, — сказала Тинка, — но моя лодыжка продолжает болеть. Может, повязка слишком тугая?

— Нет, — возразила миссис Лав. — Повязка в самый раз.

— Ну, если вы так думаете… Между прочим, вам не кажется, что меня можно спустить с поводка на то время, за которое можно добраться до уборной?

Миссис Лав помогла ей встать с кровати и выйти в коридор. Все двери были закрыты — нигде не ощущалось никаких признаков жизни. Когда Катинка с трудом залезала назад в кровать, служанка внезапно заметила:

— Кажется, ваша лодыжка немного опухла, верно?

— Раз вы так говорите, — усмехнулась Тинка.

— Говорю, дорогая, — кивнула миссис Лав, нисколько не обидевшись. — Давайте-ка взглянем на нее.

Сустав заметно увеличился, неестественно вздувшись над повязкой.

— Думаю, нужен еще один холодный компресс, — сказала миссис Лав, ловко разматывая бинт. — И, может быть, вам станет легче, если ногу слегка приподнять.

Она оставила Тинку закусывать холодным цыпленком и салатом, вернувшись с тазами и полотенцами. Ее действия были неопытными, но не такими уж неловкими, и в результате боль значительно уменьшилась. Миссис Лав натянула ремень поперек кровати между спинками двух стульев и накрыла его простыней. В половине десятого она принесла чашку горячего молока и устроила пациентку на ночь. Тинка снова попрыгала по коридору и с благодарностью улеглась в постель, положив ногу на ремень. Миссис Лав еще раз положила сверху простыню, отпустила шутку насчет вигвама и раскрашенных дикарей, взяла со стола пустую чашку и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. Тинка навострила уши, ожидая, что ключ повернется в замке, но ничего не услышала. Очертания комнаты постепенно начали расплываться у нее перед глазами. Она чувствовала, что засыпает.

Собственно говоря, ей больше нечем было заняться. Завтра, вернувшись в Суонси, она сообщит полиции то немногое, что ей известно… Амиста находилась в доме, а его обитатели это отрицали… Излучаемые Карлайоном обаяние и искренность маскировали целую сеть уверток и лжи… В серых глазах Дея Джоунса таились мрачные секреты, а миссис Лав… В миссис Лав ощущалось что-то знакомое, что-то связанное со смертью — в какой-то из ее фраз было нечто странное, но Тинка не могла вспомнить, что именно… Она погружалась в сон — необычный, удушливый, пугающий…

Катинка с трудом заставила себя проснуться. «Меня одурманили снотворным или отравили! Спать нельзя — во сне я умру или буду убита!» Но ее веки смыкались над усталыми глазами, не давая сопротивляться дремоте. Она сделала еще одно сверхчеловеческое усилие, но ей хотелось только спать…

Внезапно Катинка снова пробудилась. В разрывающих нервы тишине и сумраке комнаты кто-то медленно и осторожно открывал дверь.

Сердце Тинки бешено колотилось, ее тошнило от ужаса. Она уставилась немигающими глазами на неумолимо расширяющуюся вместе с открывающейся дверью полоску света. На фоне освещенного коридора возникла темная фигура и быстро скользнула в комнату. Дверь снова закрылась. Тинка осталась в темном помещении наедине с угрозой, бесшумно подползающей к кровати…

Страх боролся с желанием спать. Она вновь вынырнула из засасывающих ее темных вод, стараясь оторвать голову от подушки. Нога запуталась в ремне под простыней. Тинка попыталась освободить ее, не обращая внимания на боль в лодыжке. В свете, проникающем сквозь полузанавешенное окно, она смутно различала очертания приближающейся фигуры. Еще немного — и она увидит лицо врага, взглянет ему в глаза. Тинка яростно дергалась, но не могла освободиться. Что-то привязывало ноту к деревянному подножию кровати.

Ее нарочно связали, как овцу, предназначенную на убой, а кто-то… что-то склонялось над ней…

Что-то нечеловеческое. Лицо, не похожее на лицо. Два маленьких поросячьих глаза и дырка вместо рта на круглом диске со швами вдоль и поперек, как на стеганом одеяле. Что-то брызгало на нее слюной и медленно протягивало к ней липкую белую лапу со скрюченными пальцами, на которых поблескивала кровь… Ужасно, фантастично, чудовищно…

Беспомощная Катинка в третий раз погружалась в воды сна…

Глава 4

На ярко-голубом море мелькали белые буруны, среди которых скользил огромный серый кит… Но море оказалось небом, буруны — облаками, а кит — горой со скрытой облаками вершиной… Небо, облака и гора были помещены в раму, подобно картине, которую можно было наблюдать из окна спальни на втором этаже «Пендерина». Мисс Катинка Джоунс внезапно проснулась в этой спальне, чувствуя себя прекрасно.

Дождь прекратился, и в солнечном свете все вновь казалось нормальным и безопасным. Тинка с облегчением почувствовала, что лодыжка болит гораздо меньше. Она развязала бинты и увидела, что опухоль почти исчезла. Катинка поднялась с кровати и попыталась сделать несколько шагов. Не так уж плохо! Ее сумочка лежала на туалетном столике и защелкнута кое-как. Приковыляв к столику, она подобрала сумку и обследовала ее. Да, кто-то в ней рылся. «Ладно, — подумала Тинка, — теперь мы хоть что-то знаем наверняка».

За ее окном кто-то негромко насвистывал. Тинка высунула голову, чтобы узнать, кто это. Над парадным крыльцом, под окнами, выходящими на долину, тянулся маленький балкон, на парапете которого, помахивая ногой в аккуратной коричневой туфле, сидел мистер Чаки в своем коричневом костюме. При виде Тинки он сразу же соскользнул с парапета.

— Доброе утро. Так я и думал, что разбужу вас, если буду насвистывать достаточно долго.

— Какого черта вы устраиваете концерт так рано? — осведомилась Катинка.

— Мы, валлийцы, очень музыкальны, — ответил мистер Чаки, чей голос мог служить тому доказательством.

— Пожалуйста, музицируйте где-нибудь еще… Нет, погодите, — внезапно передумала Катинка. — Пожалуй, я выйду и поговорю с вами. — Она подошла к зеркалу посмотреть, что сон сделал с ее лицом. Зрелище было удручающим. Мисс Давайте-Будем-Красивыми хватил бы удар, но для Чаки сойдет. Тинка слегка припудрила веснушчатый нос и накинула обширный халат миссис Лав. — Прошу прощения за жоржет, — обратилась она к мистеру Чаки, прислоняясь к парапету рядом с ним. Он протянул ей зажженную сигарету — в этом жесте ощущалось дружелюбие, но Тинка не поддалась ему.

— Что здесь происходит?

— Понятия не имею. Обыщите меня, если не верите, — может, чего-нибудь найдете.

— Не хочу марать руки, — величаво отозвалась Тинка. — Но здесь творится что-то странное, и я намерена это выяснить. Где Амиста? Вы ведь знаете, что она была здесь, не так ли?

— Никогда не слышал об этой леди, — заявил мистер Чаки.

— Вы слышали о ней, когда мы поднимались сюда по тропинке. Я сказала вам…

— Вы сказали, что не знаете, стоит ли Амиста — кажется, вы назвали это имя? — тех хлопот, которые вы предприняли с целью посетить ее. Я ответил, что она, несомненно, будет рада вас видеть, так как ей здесь, должно быть, очень одиноко. Вы спросили, хорошенькая ли она, а я сказал, что мистер Карлайон, безусловно, так думает.

— Почему?

— Черт возьми, ведь он, по вашим словам, женился на ней! — ответил мистер Чаки.

Облако отбросило тень на гору напротив

— Бринтариан, — сказал мистер Чаки. — Щит-гора. А это Брин-Кледд — Меч-гора. Между ними находятся Триннант — река Крови и Пентр-Трист — долина Горя. Должно быть, в древности они повидали немало сражений.

— Кажется, вы все здесь знаете, — заметила Тинка. — Полагаю, вы из местных? — Она окинула взглядом его коричневый костюм.

— Нет, я из Суонси, — сказал Чаки. — Но в юности я часто бывал в этих краях. — Он бросил одобрительный взгляд на горы и долину, словно был лично ответственным за их создание, и, как Господь Бог, увидел, что это хорошо{19}. — Они нашли приятное местечко.

— Это ваш первый визит сюда? — вежливо спросила Катинка.

Чаки бросил на нее быстрый взгляд — полупытливый-полунасмешливый.

— Как и ваш.

Тинка раздраженно топнула здоровой ногой, кутаясь в тонкий халат.

— Хорошо бы вы наконец решили, кем быть — фальшивым американцем или чересчур подлинным валлийцем.

— Значит, я невольно выдаю себя? — отозвался мистер Чаки с более валлийским акцентом чем когда-либо и подмигнул, окончательно выведя Тинку из себя.

— В конце концов, что вы здесь делаете?

Чаки смотрел на нее, по-птичьи склонив голову набок. С его блестящими карими глазами он вообще походил на птицу.

— Отвечу вам двумя словами, девочка моя. Я полицейский.

— Полицейский??

— Инспектор Чаки, полиция Суонси. — Он взмахнул ногой, едва не свалившись с парапета, к злорадному удовольствию Тинки, но сумел удержаться, изобразив на лице страх и облегчение.

— Я не верю, что вы полицейский, — заявила Катинка.

— Таковы женщины, — философски промолвил мистер Чаки. — Им говоришь правду, а что получаешь взамен? Ничего, кроме подозрений.

— Тогда что вам здесь понадобилось?

— Я мог бы задать вам тот же вопрос.

— Я уже говорила вам, что пришла с личным визитом к Амисте.

— Которой не существует в природе.

— Я хочу знать, почему вы пришли сюда.

— Из-за вас, — ответил мистер Чаки.

Господи, подумала Катинка. Победа! И в самом сердце промокшего насквозь Уэльса.

— Любовь с первого взгляда?

Мистер Чаки разразился не слишком лестным смехом.

— При наличии трех детей дома в Суонси? Нет-нет, мисс Джоунс, ничего подобного! Но вы хотели повидать Амисту Карлайон, а я отлично знал, что такой леди не существует, поэтому последовал за вами. Полиция Суонси всегда смотрит в оба.

— Могу я спросить, откуда вам известно, что ее не существует?

— Я провел в этой деревне почти неделю, — ответил Чаки, вновь становясь валлийцем. — Гостил у моей тетушки Блодуэн — милая старушка, хотя немного чокнутая. Здесь было много разговоров о мистере Карлайоне — о том, сколько он тратит денег, в какой шикарной машине приехал и сколько у него багажа. Тетушка Блод говорила, что в жизни не видела ничего подобного — сундуки, чемоданы, коробки, корзины и, конечно, мебель, картины, ковры и прочее. Но о миссис Карлайон я не слышал ни слова, а моя тетушка, чокнутая она или нет, наверняка бы ею заинтересовалась. В деревне о ней тоже не упоминали. Дея Трабла все знают — он приходил в пабы, болтал с людьми, задавал вопросы, но ни слова не говорил о хозяйке в «Пендерине». Ребятишки, которые часто поднимаются сюда собирать пожертвования, ни разу не видели в доме леди. Рабочие тоже — Дей Ач-и-фай чинил здесь канализацию и не видел никакой миссис Карлайон. Он сам сказал вам это вчера. Но вы знаете, что здесь есть миссис Карлайон и что ее зовут Амиста. Тут что-то не так, подумал я. И поскольку мистер Карлайон обращался в полицию с просьбой о защите…

— О защите?

— Да, когда приехал сюда. В деревне привыкли, что дом пустует, и протоптали тропинку на гору прямо через участок… Ему это надоело, и неудивительно — ребятишки ищут здесь ягоды, заглядывают в окна и так далее. Поэтому, когда я собирался провести несколько дней у тетушки Блод, в полиции мне сказали: «Присматривай заодно за мистером Карлайоном, Чаки». А когда я услышал, как вы болтаете этот вздор об Амисте…

Катинка с подозрением уставилась на него.

— Я не верю ни одному вашему слову. Думаю, вы журналист — вроде меня.

Чаки расхохотался, запрокинув голову и снова едва не свалившись с балкона.

— Ха-ха! Журналист! Мистер Чаки из «Саут Уэльс ивнинг ньюс»! — Он опять подмигнул ей. — Инспектор Чаки, дорогая мисс Джоунс, защищает мистера Карлайона от… ну, от вас!

От нее — от мисс Катинки Джоунс, которая на самом деле журналистка!

— И вы сообщили все это ему? — спросила она, покраснев от гнева.

— Как только вы вышли в холл, — ответил Чаки. — Я предъявил мистеру Карлайону мое удостоверение и объяснил, почему у меня возникли подозрения. Уверяю вас, я попытался не осложнить ситуацию для вас. «Она просто журналистка, мистер Карлайон, — сказал я, — пишет душещипательные истории об Уэльсе и придумала это, чтобы проникнуть в дом на горе, показавшийся ей романтичным». «Ну, это не страшно», — сказал он и отправился в холл, чтобы выпроводить вас. Но вы подняли шум, а потом умчались, как испуганный кролик. «Мы напугали бедняжку до смерти, — сказал мистер Карлайон. — Но, пожалуй, я пойду взглянуть, убралась ли она с участка…»

— Он обнаружил меня на участке с подвернутой лодыжкой.

— Мы не поверили, что вы подвернули лодыжку, — добродушно объяснил Чаки. — Мистер Карлайон утверждал, что она не опухла и что это трюк с целью вернуться в дом, но он не может вас выставить, так как если вы уйдете, то рискуете попасть в настоящую беду. И в конце концов, полиция обеспечила ему защиту! — Мистер Чаки погасил окурок и бросил его через парапет. Защита, ничего себе?

Но остальное походило на правду. Как только Карлайон понял, что непрошеная гостья не сможет покинуть гору до утра, его поведение изменилось.

— И миссис Лав стала со мной гораздо любезнее, когда моя лодыжка начала опухать.

— Говорю вам, до тех пор они вообще не верили, что у вас болит нога.

— А вы на этом заработали!

— Вы несправедливы ко мне, мисс Джоунс, — скорее печально, чем сердито, произнес мистер Чаки.

— И не пытайтесь одурачить меня этим вздором о полицейской защите! Вы журналист, и я намерена сообщить это мистеру Карлайону!

— Выходит, и у воров есть законы чести, — ухмыльнулся Чаки.

У Катинки защипало в глазах. Она раздраженно тряхнула головой, и две слезинки покатились по ее щекам.

— Простите, — Тинка быстро смахнула их, — но вы не понимаете, что наделали.

Некоторое время мистер Чаки хранил молчание, потом спросил изменившимся тоном:

— Похоже, мисс Джоунс, тут замешано нечто большее, чем… просто журналистика?

Она покачала головой, уронив еще пару слезинок.

— Нет-нет, ничего…

— Но я же вижу. — Он дружески улыбнулся. — Выкладывайте, дорогая — полиция обеспечит вам полную безопасность.

— Выкладывать нечего, кроме того, что я влюбилась!

Мистер Чаки в третий раз чуть не упал с балкона.

— В мистера Карлайона? Вот так сразу?

— Я знаю, что это всего лишь гормоны и тому подобное, но это случилось впервые в моей жизни, уверяю вас! — Тинка с возмущением посмотрела на него. — А вы пришли и все испортили!

— Когда он вчера вошел в холл, вы смотрели на него не слишком влюбленным взглядом.

— Я была напугана. Все казалось таким странным и таинственным, у них был такой угрожающий вид, да и вы не улучшили положение, стоя в дверях. Это показывает, на что способно воображение? Но когда он заговорил со мной у валуна под дождем… сказал, что мое лицо покрыто грязью и я выгляжу жалкой…

— Очень романтично, — сухо произнес мистер Чаки.

— Я знаю, что это звучит глупо. И чего ради я вам все это говорю?

— А что происходит сейчас?

— Моей лодыжке лучше. Должно быть, я не растянула ее, а только подвернула. Полагаю, теперь он меня выставит.

— А вы не хотите уходить?

— Я не могу перестать беспокоиться об Амисте.

Мистер Чаки устало вздохнул.

— Я знаю, что вы не верите в Амисту, — с отчаянием сказала Тинка. — Но… — Впервые она вспомнила о лице, которое видела ночью.

Мистер Чаки внимательно выслушал историю ее ночных приключений и задумался, закурив очередную сигарету.

— Думаю, вам лучше убраться отсюда, — сказал он наконец.

Убраться — и больше никогда не увидеть Карлайона!

— А моя лодыжка?

— Вы же сказали, что ей лучше. Правда состоит в том, что вы не хотите покидать вашего расчудесного Карлайона.

— Господи, да нет же! — быстро возразила Тинка. — Как я сказала, это было всего лишь минутное сексуальное возбуждение. Как говориться, с глаз долой из сердца вон.

— Ну, тогда?..

— Здесь какая-то тайна, — твердо заявила Тинка, — и я хочу в ней разобраться.

Где-то в доме часы начали бить семь. Чаки знаком велел ей умолкнуть и стал считать удары.

— Пора кончать разговор, — сказал он — Они проснутся с минуты на минуту. К счастью, все спят в другом крыле…

— Откуда вы знаете? — спросила Тинка.

— От полиции ничего не скроешь, моя дорогая мисс Джоунс.

— Полиция? — усмехнулась Тинка.

— Что вы за Фома неверующий!

— Вы обычный журналист — не отрицайте это, потому что я знаю, — и она поспешно добавила: — Я закричу, если вы опять мне подмигнете — это отвратительная привычка!

Чаки вовремя сдержался, но его дразнящий, заговорщический взгляд был ничем не лучше подмигивания.

— Полисмен я или журналист, мисс Джоунс, мне кажется, вам лучше убраться отсюда.

— И освободить вам поле деятельности? Нет уж, спасибо!

— Выходит, вы в погоне за сенсацией?

— Нет! — раздраженно возразила Тинка. — Но… я не могу вот так уйти и оставить позади эту жуткую тайну.

— Никакой тайны нет — все это просто нелепая ошибка.

— Я видела то, что видела, — заявила Тинка, содрогнувшись при мысли об этом.

Чаки встал и помог ей подняться.

— Слушайте… Постарайтесь отнестись к этому благоразумно… Карлайон думал, что вы журналистка, пытающаяся создать ему нежелательную рекламу — это моя вина. Его подозрения усилились, когда вы нашли способ вернуться в дом. Он решил побольше разузнать о вас. Они что-то добавили вам в горячее молоко — что-то абсолютно безвредное, так как с вами все в порядке, — а когда решили, что вы спите, вошли в комнату и порылись в ваших вещах…

— Сначала стреножив меня, как козу!

— Ваша нога запуталась в простынях, и вы не могли ее освободить. Как вы можете утверждать, что вас привязали намеренно?

— Почему вы так стараетесь сделать все это абсолютно невинным?

— Я не стараюсь, — терпеливо сказал Чаки. — Я просто хочу, чтобы вы не теряли вашу глупую голову. А потом это лицо…

— С него на меня что-то капало… — Тинка опять вздрогнула.

Чаки начал терять терпение.

— Это чепуха, мисс Джоунс. Постарайтесь мыслить хладнокровно. Вы были под действием снотворного. Кто-то вошел к вам в комнату и склонился над вами, проверяя, спите ли вы. Но вы еще не спали, а были только одурманены. В тусклом свете и после недавних событий вам могло привидеться все что угодно. Лицо при свете луны, проникающем через окно, казалось круглым и белым, тени портьер отбрасывали на него узоры, напоминающие решетку, рот в темноте казался черной ямкой, а отражение лунного света в глазах сделало их маленькими и похожими на свиные… — Он вновь говорил музыкальным валлийским голосом.

— А рука? — сказала Тинка.

— Что не так с рукой?

— Не с рукой, а с лапой! — Она вздрогнула в третий раз. — Она была белая и вздутая, как дохлая рыба, плавающая на воде… А пальцы были скрюченные и… я знаю, что ни вы, ни кто другой мне не поверите, но они были испачканы кровью…

Испачканы кровью…

«Я окунаю их в кровь детей, рожденных во грехе…»

Конечно, все дело в воображении! Мистер Чаки прав — в полусне на нее нахлынули воспоминания о дожде, капающем на лицо, о глупой фразе в ответ на замечание Джо Водяного о ее ногтях…

— Вы правы, — сказала Катинка. Испытывая внезапное облегчение, она вцепилась маленькими ручками в коричневый рукав мистера Чаки. — Конечно, это миссис Лав наклонилась посмотреть, сплю ли я, а на руках у нее был просто ярко-красный лак для ногтей!..

В дверь комнаты постучали. Они отпрянули друг от друга. Мистер Чаки бесшумно исчез в окне соседней комнаты, а Тинка скользнула к туалетному столику, обернулась и громко произнесла:

— Входите?

В дверях появилась миссис Лав с подносом, на котором находились чашка чаю и печенье. В отличие от крашенных перекисью волос и пурпурных губ, ее короткие ногти были девственно чистыми. На них не было никакого лака ни сегодня, ни вчера.

Миссис Лав двинулась вперед с веселой улыбкой.

— Хорошо спали, дорогая?

— А вы как думаете? — отозвалась Тинка.

Миссис Лав поставила чашку на стол перед ней.

— А как поживает наша бедная лодыжка?

— Наша бедная лодыжка поживает превосходно, — ответила Катинка, — и сегодня мы отвезем ее в Суонси, где люди не так интересуются содержимым наших сумочек.

— Пейте чай, дорогая, — сказала миссис Лав, очевидно ощутив эти болезненные уколы.

— Что в нем? — осведомилась Тинка. — Мышьяк?

Миссис Лав подошла к окну и раздвинула портьеры. При ярком утреннем свете ее лицо казалось веселым и добродушным.

— Думаю, дорогая, глупо ходить вокруг да около. Я все вам расскажу. — Она немного подумала. — Дом стоит в уединенном месте, добраться до него нелегко, и вдруг сюда точно с неба сваливается молодая леди, рассказывает о какой-то девушке с иностранным именем, о которой никто из нас никогда не слышал, и говорит, что заглянула повидать ее. Заглянула — хотя сюда от деревни три мили, да еще нужно переправиться через реку! Не удивляйтесь, что мистеру Карлайону это показалось сомнительным. Вы придумали какую-то историю о растянутой лодыжке — по крайней мере, мы так считали, потому что ваша лодыжка сначала совсем не опухла. Вот мистер Карлайон и сказал: «Мы выясним, кто она на самом деле». Мы добавили вам в молоко капельку снотворного — вреда от него никакого, только хороший ночной отдых, — а когда вы заснули, я вошла к вам в комнату и заглянула в вашу сумочку.

— Вам незачем было беспокоить себя признаниями, — сказала Катинка. — Я не спала.

Последовала маленькая пауза.

— Вы… видели меня?

— Я этого не говорила. Я только сказала, что не спала. Миссис Лав неуверенно улыбнулась.

— Надеюсь, я не напугала вас, дорогая? Конечно вы поняли, что это я?

— Разумеется, — сказала Тинка. — Мне показалось, что вы выглядите очаровательно.

Женщина вышла. Катинка оделась, подкрасила лицо, пользуясь имеющейся в сумочке косметикой, и спустилась на первый этаж. Дверь столовой была открыта. Карлайон завтракал в комнате.

Тинка не ожидала, что один его вид снова вызовет у нее дрожь в коленях. Она не могла притронуться ни к овсянке, ни к бекону, ни к яйцам и тосту с желтым валлийским маслом, а только потягивала кофе. Карлайон после первого приветствия хранил молчание, но казалось, будто он подыскивает нужные слова.

— Вы выглядите ужасно сердитой! — сказал он наконец, нервно откинув со лба прядь волос.

— Вам незачем стараться быть вежливым, — отозвалась Тинка. — Я уйду, как только смогу. Не беспокойтесь.

Карлайон уставился на тост и варенье.

— Знаю, — вздохнул он. — Но теперь я… не хочу, чтобы вы уходили.

Сердце Тинки перевернулось несколько раз.

— До сих пор ваше гостеприимство было не слишком ободряющим.

— Знаю, — виновато повторил Карлайон. — Уверен, что вы понимаете причины. Но теперь мы могли бы все исправить…

«Теперь, когда я видела лицо, — подумала Тинка. — После этого мне нельзя позволить уйти отсюда. Женщина рассказала ему, и они договорились втроем, что он должен использовать свое обаяние и уговорить меня остаться. А я вот-вот попадусь на удочку!» Ловко эксплуатируемая сексапильность — излюбленный арсенал дешевого сердцееда, который годами изучал молодых женщин с таящимся в глубине их ослиных сердец жгучим желанием обзавестись колыбелью. Какое имеет значение, что это не был ослепительный шарм, сопровождаемый изысканной одеждой, орхидеями, искрометным остроумием и комплиментами? Карлайон использует свое обаяние, чтобы принудить ее остаться, потому что они боятся ее отпускать. А самое скверное, что она готова продать свою бессмертную душу за то, чтобы ответить «да».

Послышалось звяканье. Маленькая разносчица молока появилась из-за угла дома и двинулась мимо окна столовой, неся два полных бидона. Катинка вскочила и подбежала к окну, едва не споткнувшись.

— Мисс Джоунс! — воскликнула мисс Эванс. — Это вы?

— Доброе утро, мисс Эванс.

— Вчера вечером я все время смотрела на реку, но не увидела, как машут платком у брода, поэтому решила, что все в порядке. А джентльмен?..

Карлайон не должен знать, что Катинка виделась сегодня утром с мистером Чаки, что в доме уже два посторонних, которые знают о Лице…

— Я ничего о нем не знаю, — ответила она, слегка повысив голос. — Разве он не вернулся? А сейчас вы не могли бы перевезти меня в вашей лодке?

Краем глаза Тинка видела, как плечи Карлайона слегка поникли. Он положил на тарелку вилку и нож и резко поднялся.

— Прошу прощения… разумеется, если вы хотите уехать… — Пожав плечами, Карлайон вышел из комнаты.

Итак, ее никто не удерживает. Как говорил мистер Чаки, вся история с Амистой — полнейшая чепуха, какая-то нелепая путаница, которая в один прекрасный день выяснится сама собой… Ведь мистер Чаки тоже отрицал существование Амисты и потом убедительно объяснил кажущуюся непоследовательность этого отрицания. Возможно, вся тайна объяснится так же легко? «Я могу это проверить, — подумала Катинка. — Эта женщина приходит сюда каждый день. Если в доме есть молодая девушка, она должна знать об этом». Тинка высунулась из окна и снова понизила голос:

— Мисс Эванс, вы когда-нибудь видели Амисту?

— Кого? — озадаченно переспросила маленькая женщина.

— Молодую девушку, которая живет здесь или жила раньше. Наверное, вы видели ее, когда приносили молоко?

— Здесь нет никакой девушки, — сказала разносчица молока. — И никогда не было. Только мистер Карлайон, миссис Лав и Дей Джоунс.

— Но здесь есть девушка, — возразила Тинка. — Я видела ее прошлой ночью — она приходила в мою комнату. Толком разглядеть ее лицо я не могла — его искажали лунный свет и тени от оконных занавесей. К тому же я переутомилась, и у меня разыгралось воображение. Но в доме есть девушка — у нее ногти покрыты красным лаком. Это я видела четко.

В ярко-голубых глазах отражалось сомнение.

— Если вы ее видели, то почему не заговорили с ней?

— Я… у меня была путаница в голове… Короче, я не стала с ней говорить — вот и все. Но я знаю, что она здесь. Она в течение нескольких месяцев писала мне из этого дома. Вы все утверждаете, что ее никогда тут не было. Но в таком случае, как она могла описывать дом, людей и вещи в нем, сиамского кота и все, что здесь происходило день за днем? Конечно, она была здесь все время! Я хочу знать, где она сейчас. Уже несколько недель я не получала от нее известий…

— Возможно, она уехала, — вполне логично предположила маленькая женщина.

— Тогда почему все говорят, что ее никогда здесь не было? Тут есть что-то странное. Мне не нравится этот дом — по-моему, в нем происходит что-то ужасное… Что случилось с этой девушкой?

День был чудесный — дождь вымыл долину, а зелень сверкала на солнце, скрывая ее безобразную черноту. Даже угольные конусы на горе по другую сторону реки обладали своеобразной суровой красотой, симметрично созданной человеческими руками на фоне несимметричных красот, сотворенных руками Бога. Катинке припомнилась «Баллада Редингской тюрьмы»… «Нет, не смотрел никто из нас с такой тоской в глазах на лоскуток голубизны в тюремных небесах…»{20} «Над головой голубое небо, рядом высокие горы, а этот дом — тюремная камера, где я буду чахнуть, прикованная собственной глупостью. Но была ли прикована к этой камере и Амиста — юная девушка, которой Карлайон говорил, что происхождение, возраст и состояние не должны препятствовать их браку? Я не могу уйти, оставив ее здесь, но… Откуда я знаю, что эти люди не живут за счет таких ловушек, в которые заманивают одиноких женщин не первой молодости, у которых отложено немного денег в нейлоновом чулке? Что, если Карлайон подсунет мне брачную лицензию и бланк для страхования моей жизни?»

Разносчица молока звякнула бидонами.

— Жаль, что не могу вам помочь, девочка моя. Тут какая-то путаница, но вам лучше оставить все как есть и переправиться через реку в моей лодке.

«Как терпеливы сельские жители! — думала Тинка. — Если тайны их не касаются, лучше оставить все как есть… Эта женщина старше меня не более чем на десять лет, но я дрожу и что-то лепечу, влюбившись как глупая школьница в этого деревенского обольстителя, а она так благоразумна и невозмутима…»

— Вы в самом деле думаете, что я не должна остаться здесь и постараться помочь этой девушке? — спросила Тинка.

— Я никогда не видела здесь никакой девушки, мисс Джоунс, — сказала мисс Эванс и быстро зашагала к задней стене дома, покачивая бидонами.

Тинка вспомнила фразу в одном из бесчисленных писем Амисты: «…Мне не с кем словом перемолвиться, кроме двух слуг и женщины, которая приносит молоко…» Горы за окном манили к себе, предлагая свободу. Она отвернулась от них с той же тоской, с которой заключенный отворачивается от клочка голубого неба.

Карлайон разговаривал с мистером Чаки в холле. Чаки, вновь войдя в роль полицейского, чопорно поклонился мисс Джоунс, взглядом советуясь с Карлайоном, как ему следует себя вести. Тинка была рада, что он будет присутствовать, когда она объявит о своих намерениях. Подбегая к окну, она снова слегка растянула лодыжку и теперь воспользовалась этим, хромая вовсю.

— Простите, мистер Карлайон, если я покажусь вам невежливой, но беда в том… — Тинка покосилась на своего коллегу по заговору, наблюдая за его реакцией, — что я опять повредила лодыжку, когда бежала через столовую…

— Вы хотите остаться? — Сердце Катинки судорожно забилось, когда она услышала нотки радости в его голосе. Он быстро постарался скрыть их, добавив с суховатым кивком, что сожалеет о столь печальном поводе. Но его суровое лицо смягчилось, а на губах мелькнула жалостливая улыбка. Она выглядела такой маленькой, а рот у нее дрожал, как у ребенка. Мистер Чаки наблюдал, как краска медленно возвращается на ее щеки. Бедной девочке придется нелегко, подумал Чаки и вежливо поинтересовался, по-прежнему ли мистер Карлайон желает, чтобы он покинул дом, учитывая… хм… Он бросил взгляд на Катинку.

— Да, — кивнул Карлайон. — Все будет в порядке. Произошло какое-то недоразумение. Вы можете вернуться вместе с мисс Эванс. Я дам вам записку для вашего начальства.

— Я поступил правильно, придя сюда, сэр? — спросил Чаки.

— Да-да, абсолютно правильно, — ответил Карлайон. Тинка видела, что инспектор Чаки начал ему надоедать. Он повернулся к ней: — Может быть, вы передадите с мистером Чаки письмо в отель в Суонси, чтобы оттуда прислали ваши вещи? Дей Джоунс мог бы привезти их.

Итак, мистер Чаки собирался оставить ее в одиночестве. Но если с ней что-нибудь случится, полиция будет знать… Тинка не могла обратиться к нему, как к полицейскому, зато также могла передать ему «записку для начальства». Она вернулась в столовую, взяла бумагу и ручку, написала администраторше отеля, объяснив ситуацию и попросив взять несколько вещей из ее комнаты, а потом приступила к посланию в полицию. Катинка сообщала, что подозревает обитателей «Пендерина», так как девушка, которая жила там, похоже, исчезла, просила выслушать мистера Чаки и обратиться за подтверждением в редакцию журнала «А ну-ка, девушки». Она остается здесь, чтобы попытаться разузнать побольше, а если от нее в течение трех дней не поступит дальнейших известий, значит, с нею также что-то случилось. Заклеив конверт дрожащими пальцами, Тинка направилась в холл с письмом в руке.

Карлайон сидел за столом в соседней комнате и что-то писал. При одном его виде сердце Тинки подскочило к самому рту, упало почти до пяток и снова поднялось, быстро колотясь, но уже оставаясь на своем месте. Она протянула ему письма, держа сверху адресованное полиции.

— Я передам их Чаки, — сказал Карлайон. — Мисс Эванс пьет чай на кухне. — Он вышел с письмами, и Тинка услышала его голос, зовущий мистера Чаки.

Сиамский кот сидел на письменном столе, играя с ярко-зеленой авторучкой Карлайона. Амиста писала ей, что кота зовут «Тибальт, кошачий царь, из «Ромео и Джульетты»{21} — Карлайон разбирается в таких вещах…» Кот толкнул ручку коричневой плюшевой лапой, и Тинка подбежала к столу, чтобы помешать ей свалиться на пол. Ее взгляд упал на первые строчки письма Карлайона, и она, нисколько не стыдясь, прочитала его от начала до конца.

Суперинтенданту полиции Суонси.

Ваш сотрудник Чаки расскажет Вам о молодой женщине, которая неожиданно явилась сюда, назвавшись необычайно оригинальной фамилией Джоунс и придумав нелепый предлог, чтобы здесь остаться. Мне кажется, она всего лишь журналистка из какой-то дамской газетенки, ищущая романтический материал для статьи, поэтому я не желаю сейчас ничего предпринимать. Я только прошу задокументировать этот факт на случай, если у меня возникнут неприятности. Хочу добавить, что Чаки был в высшей степени добросовестным и бдительным.

Письмо было подписано просто «Карлайон». Очевидно, он не имел другой фамилии или не пользовался ею.

Тинка все еще стояла у стола, когда Карлайон вернулся. — Я только что прочитала ваше письмо полиции.

Он быстро подошел, подобрал его и произнес чопорным тоном:

— Не думаю, что вам следует жаловаться.

— Тем более что я тоже написала туда, ~ сказала Тинка.

— Это я и имел в виду. Похоже, мы доверчивая пара, мисс Джоунс.

— Говорите за себя. Я не знаю значения этого слова.

— Едва ли нам стоит этим гордиться, — почти с упреком заметил Карлайон. Тинка слегка покраснела. «Полагаю, — подумала она, — он предпочел бы видеть меня скромной викторианской мисс, а не крутой малюткой с Флит-стрит…» Хотя почему ее должно заботить то, что думает Карлайон?..

Утро казалось длинным. Мистер Чаки удалился вместе с мисс Эванс, и Тинке оставалось только валяться на диване, положив ногу на валик, и притворяться читающей книгу. Она понятия не имела, куда заведут ее поиски Амисты. «Я буду лежать здесь, изображая инвалида, пока они не выставят меня вон. И какая же польза от этого будет Амисте, хотела бы я знать? Но не могу же я прыгать по дому, точно одноногий кенгуру, открывать двери и заглядывать в шкафы, разыскивая ее!»

В течение нескольких месяцев Амиста писала письма из этого дома о людях, проживающих здесь. Но теперь те же люди отрицали не только ее присутствие, но само существование. Почему? Какая тайна окружала эту девушку? Какую власть имел Карлайон над другими обитателями дома и даже над приходящей ежедневно маленькой разносчице молока, что все они отрицали существование Амисты? Была ли она пленницей? Не Амиста ли приходила к ней в комнату прошлой ночью, отчаянно ища помощи? Теперь об этом знали Карлайон и миссис Лав. Какую же цену пришлось заплатить за свой тайный визит бедной испуганной девушке с ее миниатюрной белой ручкой и алыми остроконечными ногтями?..

Кот Тибальт потратил четверть часа на активную тренировку: пять минут — на «бой с тенью», пять минут — на погоню за собственным хвостом и еще пять минут — на подкрадывание по линолеуму за шариком для пинг-понга. Как он забавен, очарователен, грациозен и в то же время ужасен, думала Тинка. Шарик служит для него мышью, а когда Тибальт закончит тренировку, то будет гонятся за настоящими мышами и, поймав одну, станет ее мучить. Он отпустит ее, а как только она подумает, что освободилась, протянет бархатную лапу и вновь повергнет ее в отчаяние. А когда крошечное искалеченное создание отползет в сторону, надеясь окончить свои дни в мире, кот опять примется за свое. Тинка подумала о том, как его черный холодный нос обнюхивает кровоточащие останки мыши, и ее затошнило от ужаса. Лучше умереть сразу, чем жить, созерцая боль и мучения, которые никакие жертвы с твоей стороны не в состоянии предотвратить…

В комнату вошел Карлайон, и Тинка поведала ему о своих мыслях. Его голубые глаза затуманились.

— Сиамские кошки не мучают свою добычу, — резко сказал он, откинув со лба прядь волос. — Они убивают ее сразу или не убивают вовсе.

Но слово «добыча» резануло слух пребывающей в нервном напряжении Тинки, нисколько ее не утешив.

За ленчем Карлайон молча поглощал стоящие перед ним изысканные блюда. «Время идет, — думала Катинка, — и вскоре у меня не будет ни причин, ни предлогов оставаться здесь. Я буду вспоминать этот час и упрекать себя за то, что не воспользовалась им… Но все выглядит таким ужасным, что я не нахожу слов…» В любом случае, Карлайон — злодей, и она здесь не для того, чтобы влюбляться.

Дей Джоунс убрал со стола и принес кофе. Карлайон взял с подноса чашку и отошел к окну.

— Мисс Джоунс… — он оборвал фразу. — Не важно. Не имеет значения.

— Но что вы хотели сказать?

— Не знаю. — Карлайон беспомощно пожал плечами. — Все так запутано…

— Но если ни вы, ни я не хотим путаницы…

— Ни к вам, ни ко мне это не имеет отношения, — прервал он. — Все запутано само по себе. По крайней мере… — Он глотнул кофе и поставил чашку с блюдцем на подоконник. — Смотрите! На небе появилась радуга.

Тинка, хромая, подошла к нему. Над вершиной Бринтариана — Щит-горы по другую сторону долины — ярко-голубое со свинцовым отливом небо пересекала дуга из розовых, бирюзовых и янтарных полос, словно нарисованная невидимой рукой. Карлайон и Тинка наблюдали за ней, стоя рядом, но не касаясь друг друга. Столь совершенное зрелище было почти печальным — казалось, надеяться на лучшее уже невозможно.

— Радуга исчезла, — вздохнула Тинка. — Жаль. Все кончилось слишком скоро.

— Да, — сказал Карлайон. — Это как любовь с первого взгляда — слишком прекрасно и слишком коротко. — Он сунул руки в карманы старого твидового пиджака и уставился на свои туфли. — Но тут ничего нельзя изменить.

Пробормотав, что хочет прогуляться на гору, Карлайон быстро вышел из комнаты.

Миссис Лав с ее дружелюбной улыбкой ворвалась в калейдоскоп мыслей Катинки.

— Вы здесь, дорогая!

В ее вульгарном веселье ощущалось что-то зловещее. Тинка с трудом оторвалась от мыслей о Карлайоне.

— Где, по-вашему, я должна быть? — отозвалась она.

— В кровати. — Миссис Лав окинула ее профессиональным взглядом. — Голова не болит? Лодыжка не беспокоит?

— Нет, благодарю вас. Со мной все в порядке.

— Не рассказывайте сказки, — возразила миссис Лав. — С вами далеко не все в порядке, поэтому, хотите вы того или нет, я собираюсь уложить вас в постель, задернуть занавеси и дать вам вздремнуть. — Она решительно шагнула к Тинке. — Никаких споров! Дей Трабл уже возвращается с вашими вещами — я только что видела, как лодка переправилась через реку. Скоро вы наденете вашу ночную рубашку и ляжете в постель с грелкой, или меня зовут не Мэри Ллойд Лав, как меня назвали мои родители-актеры в честь старушки Мэри Ллойд{22}… — Продолжая болтать, она помогла Катинке подняться в ее комнату. — Ну, раздевайтесь, а я встречу Дея и принесу ваши вещи. — Миссис Лав задернула тяжелые оконные занавеси и включила ночник у кровати.

У Тинки не болела голова, но от одного предположения об этом у нее застучало в висках и ей больше всего на свете захотелось лечь на прохладную простыню и положить голову на жесткую подушку. «Это как любовь с первого взгляда — слишком прекрасно и слишком коротко. Но тут ничего нельзя изменить». Или Карлайон сказал: «Мы тут ничего не в силах изменить»? Она подошла к окну, раздвинула портьеры и, прижавшись лбом к холодному стеклу, уставилась на гору с другой стороны долины. Но радуга исчезла — не было видно ничего, кроме горы, на которую падал тонкий солнечный луч, серебристой ленты реки и тропинки, по которой две маленькие черные точки поднимались к дому. Катинка неожиданно обрадовалась тому, что Дей Джоунс скоро принесет ее вещи. Будет приятно надеть собственную ночную рубашку вместо чудовищного изделия миссис Лав с его дешевыми кружевами. Дей и разносчица молока исчезли за поворотом тропинки, и она вернулась к кровати.

Большая комната казалась странно знакомой — остов кровати с эмалевыми цветами, «оазис» ковра на полу, хрупкая плетеная мебель, фарфоровые кувшин и таз с фиалками… Катинка легла на кровать в тишине и полумраке, молясь о мире. Из комнаты внизу доносились голоса. Быть может, Карлайон вернулся с прогулки на гору? Она напрягла слух, но не могла разобрать ни слова. На лестнице послышался резкий голос миссис Лав:

— Тише, Дей, ты разбудишь мисс Джоунс…

Тинка думала о Карлайоне и Амисте, потом о Тибальте — сиамском коте, который не стал бы мучить мышь… Карлайон сказал, что сиамские кошки сразу убивают свою добычу… Она зевнула, пытаясь устроиться поудобнее на жестких и холодных подушках… Тибальт не стал бы мучить мышь, но в этой комнате кот цвета радуги играл с круглой и белой мышкой, похожей на шарик для пинг-понга… Шарик жалобно попискивал, когда плюшевые кошачьи лапы терзали его, впиваясь когтями в целлулоидное горло, отпуская на миг и хватая снова… Тинка выпрямилась на кровати. «Я спала, но теперь проснулась и больше не вижу во сне сиамского кота, который мучает маленькую белую мышку…»

Но крики продолжались.

Катинка сидела неподвижно, прижимая одеяло к подбородку, как будто оно могло защитить ее сердце от ужаса, который причиняли эти сдавленные крики, казалось, издаваемые не человеком, но и не животным. Она это знала, так как выросла в сельской местности Уэльса и слышала крики кролика в капкане, визг свиньи под ножом мясника, вопли лесных обитателей, ставших добычей хищников. Но эти звуки не походили на них. Кого-то — не человека и не животное — истязают в этом доме, только она испытывает к нему жалость, и теперь ей придется покинуть убежище среди белых прохладных простынь, пересечь комнату, открыть дверь и взглянуть в лицо ужасу, таящемуся снаружи… Надеясь, что дверь окажется запертой, дав ей повод вернуться в постель, и одновременно молясь, чтобы она была открыта и позволила ей вмешаться в происходящее, Катинка медленно повернула ручку. Дверь приоткрылась на дюйм. «Еще немного — и я все узнаю!» — подумала она, едва не теряя сознание от страха.

Где-то в доме закрылась дверь, и крики тотчас же прекратились. На какое-то мгновение Тинка застыла как вкопанная, глядя в коридор, потом захлопнула дверь, подбежала к кровати и упала на нее, зарывшись лицом в подушки.

В дверном проеме в дальнем конце коридора она увидела человека с круглым белым лицом, тупо глазеющего на ее медленно открывающуюся дверь и потирающего руки странными «моющими» движениями… Человека с белым лицом европейца и коричневыми руками индийца, покрытыми кровью и пеной…

Глава 5

Теперь в доме было тихо. Никто не двигался и не говорил. Дрожащая Тинка лежала на кровати, с колотящимся сердцем глядя на дверь и ожидая, что она начнет открываться, но этого не происходило. Крики умолкли, и в доме воцарилась тишина.

Видел ли незнакомец, что она наблюдает за ним? Он смотрел прямо на ее дверь, но заметил ли он стоящую там Тинку? В отличие от коридора, в комнате было темно — свет не падал на нее. Она молила богов своего детства спасти ее от человека с белым английским лицом и коричневыми индийскими руками…

Когда-то она уже видела этого человека, как и миссис Лав, — видела их вместе, и это ассоциировалось у нее со смертью. Люди в залах суда, в тюремных камерах, в моргах, на кладбищах, в больничных залах ожидания… Журналист видит так много людей во время повседневной рутинной работы… И где-то, не так давно, она видела этих двух людей, мужчину и женщину, которые в ее мыслях были неотделимы от смерти.

Сколько времени этот человек находится в доме? Крался ли он по коридорам, избегая ее, ныряя в дверные проемы и наблюдая, как она проходит мимо, абсолютно неподвижно, если не считать странных «моющих» движений жутких коричневых рук? Тинка внезапно подумала о голосах, которые час назад слышала в комнате внизу, покуда миссис Лав что-то резко выговаривала Дею на лестнице. Кому принадлежали эти голоса? Если двое слуг были на лестнице, с кем мог говорить Карлайон? Она посмотрела на портьеры. Почему их задернули? Чтобы облегчить ее несуществующую головную боль или чтобы не дать ей выглянуть в окно и увидеть, кто прибыл в дом? Но она посмотрела в окно — и что увидела? Радуга, похожая на «любовь с первого взгляда», исчезла с неба, солнце освещало гору, внизу серебрилась река, и две крошечные фигурки поднимались по тропинке к дому — Дей Джоунс и мисс Эванс, маленькая разносчица молока.

Но мисс Эванс сегодня уже приносила молоко в «Пендерин». Зачем же ей приходить снова? Ведь перевезя Дея Джоунса через реку, она должна была поплыть назад в своей лодке. Кто же тогда поднимался на гору с Деем? Катинка внезапно вспомнила, что миссис Лав проявила заботу о ней, придумав головную боль и отведя ее в комнату с занавешенным окном, после того как увидела Дея Джоунса Трабла, переправляющегося через реку с ее вещами. Карлайон, поднявшись на гору, тоже видел лодку, в которой, помимо Дея Джоунса и разносчицы молока, сидел третий человек — белый мужчина с коричневыми руками…

В дверь негромко постучали.

Сердце Тинки перестало биться. Она не смогла произнести ни слова. Дверь бесшумно открылась, и чей-то силуэт возник на фоне ярко освещенного коридора. Мужчина с коричневыми руками? Но это оказался Карлайон.

— Надеюсь, вы не спали? — спросил он.

«Какая же я идиотка! — подумала Катинка. — Как только я его вижу, все мои страхи исчезают и этой жуткой тайны как не бывало!»

— Мы вас не потревожили? — продолжал Карлайон, стоя в дверях. ~ Неожиданно пришел мой друг, я пытался уговорить его остаться на ночь и подумал, что слуги, которые готовили комнату, могли вас разбудить…

— Понятно, — с трудом вымолвила Тинка. — Ваш друг… собирается остаться?

— Нет, он договорился с мисс Эванс, что она через полчаса приедет за ним в своей лодке. Ему нужно вернуться до темноты.

— Он проделал долгий путь ради короткого визита.

Карлайон иронически улыбнулся.

— Совсем как вы.

— За исключением того, что меня вы смогли убедить остаться.

— Мы не можем рассчитывать, что нам будет везти со всеми гостями, — сухо отозвался Карлайон. — Ну… я просто хотел извиниться. Вашей голове лучше?

— Спросите у миссис Лав, — сказала Тинка. — Она указывает мне, когда у меня должна болеть голова, а когда нет. — Решив, что зашла достаточно далеко, она выпалила: — Расскажите о вашем друге!

Карлайон застыл, держась за дверную ручку.

— Что вы хотите узнать о нем?

— Почему он разноцветный? — спросила Тинка и разразилась истерическим смехом.

Оставшись одна, она поднялась с кровати и быстро начала одеваться. «Это конец, — думала Катинка. — Мне нужно убираться отсюда. Если мисс Эванс будет перевозить через реку разноцветного мужчину, то может заодно перевезти и меня. Я незаметно выскользну из дома, побегу по тропинке вниз, и если внезапно появлюсь перед мисс Эванс и скажу, что хочу уехать, они не смогут меня остановить…» Мысль о том, что придется выйти из своего ненадежного убежища, пробраться через шоколадный холл в сырой вечерний воздух и бежать сломя голову по узкой тропинке, внушала ужас, но этого не избежать. Тинка оставила вещи, присланные из отеля — ночную рубашку, халат, шлепанцы, умывальные принадлежности — черт с ними, лучше купить новые, чем обременять себя тяжелым пакетом во время бегства. В коридоре не было никого. В комнате в дальнем конце горел свет, но она старалась не думать об Амисте и о жутких сдавленных криках… Ступеньки скрипели у нее под ногами, но мужчины разговаривали в гостиной и, очевидно, ничего не слышали. Сердце Тинки громко колотилось, но она спустилась на первый этаж, прихрамывая, прошла через холл мимо вешалки с деревянными глазами улитки, выбралась на свежий воздух, проковыляла по гравию за угол дома и начала, неуклюже подпрыгивая, спускаться по тропинке. Ее никто не преследовал — если не считать тех криков…

Где-то в покинутом ею доме кого-то или что-то истязали, возможно до смерти. Амисту или не Амисту… Амисту с большими голубыми глазами и мягкими вьющимися волосами или Амисту с покрытым швами белым одутловатым лицом, которое она вообразила себе в ночном кошмаре… Юную девушку, кричащую и корчащуюся в муках боли и страха. «Ну и какое это имеет отношение ко мне? Никакого! Все равно я не могу ничего сделать в присутствии этих людей. Разве я сторож брату моему{23}, и так далее…» Но ноги Тинки начали спотыкаться, скованные жалостью к беззащитной девушке, оставшейся в этой жуткой компании… Она заставляла себя идти дальше. «Я переправлюсь через реку с мисс Эванс, а как только доберусь до деревни, расскажу обо всем и потребую отвести меня в полицию. Должен быть хоть один полицейский в Пентр-Трист!» Мысль о деревенском полисмене была утешительной.

К тому же у нее там есть друзья. Маленькая разносчица молока успела с ней подружиться, а кроме того, мужчины, с которыми она говорила вчера — Дей Джоунс Ач-и-фай и остальные. Правда, мисс Эванс отрицала существование Амисты, но Дей Ач-и-фай видел ее и разговаривал с ней. Амиста упоминала об этом в одном из бесчисленных писем. «Сегодня была большая суета, потому что еще один Дей Джоунс приходил чинить канализацию. Он единственный, с кем я говорила за несколько недель, исключая Карлайона и двух слуг. У него романтический шрам на лице».

Но Дей Джоунс Ач-и-фай сказал… Они все сказали, что не знают Амисту — не знают никакой миссис Карлайон. А Дей Джоунс добавил, что люди из «Пендерина» не приходят в деревню — они слишком «шикарные». «Сюда приходила пожилая женщина, которая работала там с Деем Траблом, но больше никого из «Пендерина» вы здесь не увидите». Потом он поднял руку и вытер ладонью щеку со шрамом, который описывала Амиста.

Значит, на помощь из деревни рассчитывать нечего.

Погруженная в размышления Тинка только сейчас осознала, что прекратила бежать и стоит, прислонившись к сырому валуну и глядя через темную долину на гору напротив. В этой долине между двумя мрачно нависающими над ней холмами ее удерживали жалость и другое чувство, таившееся в глубинах веселого и беспечного сердца. Чувство долга перед страдающим ближним. Она боялась, но не могла убежать. Ей придется остаться и вести битву в одиночку. Никто, кроме нее, не верит в существование Амисты. Или… Но может ли вся деревня быть во власти Карлайона? В любом случае, ей не найти помощи в Пентр-Трист, а к тому времени, когда она доберется до Суонси, убедит тамошних полицейских (при наличии письма Карлайона!), что какому-то существу в «Пендерине» грозит опасность, переправится с ними назад через реку и вернется в дом, что произойдет с этим жалобно кричащим существом в конце коридора? Амиста это или нет, но это создание страдает и мучается, так что ей нельзя отворачиваться от ужасной правды… Тинка закрыла лицо руками и дала волю слезам одиночества, усталости и страха.

Внезапно сверху послышались шаги и голоса.

Люди спускались по тропинке.

Теперь она попалась. Как только они свернут за валун, ей будет негде спрятаться. Тинка перестала всхлипывать и съежилась, цепляясь за скользкую поверхность валуна.

Шаги прекратились, а потом смолкли и голоса. Очевидно, Карлайон попрощался с «другом», и человек с коричневыми руками пойдет дальше один. «Он увидит меня, — думала Тинка. — Если он с ними заодно, мне конец. Но шансы равные. Я поговорю с ним и спрошу у него…»

Катинка дрожала от страха, но истерия подталкивала ее к действию. Она храбро шагнула на тропинку.

Мужчина находился в двух ярдах от нее; рядом с ним стояли миссис Лав и Карлайон.

Все застыли, глядя друг на друга. Круглое лицо незнакомого мужчины выражало удивление. Карлайон устало смотрел на Тинку, словно не мог вынести мысли о предстоящей суете и утомительных объяснениях. Но она обратилась к незнакомцу:

— Я хочу поговорить с вами.

Белое европейское лицо… Руки в карманах…

— Да? — ответил он с приятным иностранным акцентом.

— Я хочу поговорить с вами наедине, — уточнила Катинка, глядя на Карлайона.

— Вы плакали? — с беспокойством спросил он.

От всей ее смелости осталось только желание положить ему голову на плечо и поддаться чарам этого усталого, ласкового голоса.

Но она резко отозвалась:

— Да, но это не важно. Я хочу поговорить с этим джентльменом наедине.

Мужчина неуверенно обернулся.

— Хорошо, — кивнул Карлайон. — Миссис Лав, мы с вами немного отойдем. — Он прошел мимо них. Миссис Лав покорно последовала за ним, однако, судя по интонациям ее голоса, который недавно слышала Тинка, она сопровождала двух мужчин отнюдь не в качестве служанки.

Незнакомец стоял, глядя на Катинку. Это был маленький человечек с копной каштановых волос под плоской шляпой с загнутыми кверху полями, карими глазами и маленьким, открытым от удивления ртом.

— Да? — повторил он. Ужасные коричневые руки были скрыты ярко-желтыми замшевыми перчатками.

Тинка начала быстро говорить, умоляя о помощи и объяснении…

— Я пытаюсь найти мою подругу — молодую девушку, называющую себя Амиста. Другого имени я не знаю… Они клянутся, что в доме ее нет и никогда не было, но я знаю, что она была там — она писала мне, рассказывая мне о доме, о его обитателях, даже о коте… А сегодня я слышала крики. Вы ведь знаете что-то об этом, не так ли? Что вы делали в этом доме? Я видела, как вы стояли в коридоре. Вы были… Ваши руки… Что вы там делали? Почему она кричала? — Так как он молча смотрел на нее, Тинка схватила его за руку и тряхнула так сильно, что желтая замшевая перчатка беспомощно взлетела в воздух. — Предупреждаю, я этого так не оставлю… Если вы или кто-то не дадите мне разумные объяснения, я обращусь в полицию и расскажу им все, что знаю…

Рукой в перчатке незнакомец вежливо приподнял шляпу и произнес:

— Извинить меня. Я в тридцать четвертом году бежать из нацистская Германия… Я не говорить по-английски. — Надев шляпу, он улыбнулся и зашагал вниз по тропинке. Катинка, хромая, поплелась назад к дому.

За одним из окон что-то двигалось. Окно первого этажа выходило на долину в сторону Бринтариана, но под другим углом, чем окно комнаты Катинки. Каким странным теперь казался тот разговор о ее комнате! «Ей лучше отвести комнату сзади», — сказала миссис Лав. «Спереди, — возразил Дей Джоунс. — Над столовой». «Да, — согласился Карлайон. — Эта комната подойдет лучше всего». Ни слова о виде из окна, об удобствах или о пожеланиях их гостьи. В каком другом доме слуга решал, какую комнату отвести гостю? Не была ли причина в том, что комната над столовой находилась в конце коридора, в отдалении от остальных? Тинка вспомнила шутливые слова мисс Давайте-Будем-Красивыми в уютном розовом офисе «А ну-ка, девушки» за миллионы миль отсюда: «Вероятно, он держит сумасшедшую жену на чердаке, как в «Джен Эйр». Она содрогнулась при этом воспоминании.

В комнате, отдаленной от той, что отвели ей, что-то двигалось. Тинка слышала, как Дей Трабл ходит в кухне. Больше в доме никого не было.

Она остановилась, глядя вверх на окно.

Дей Джоунс начал петь — проникновенная мелодия раздавалась над долиной, взлетая ввысь, словно фонтан, падая вниз каскадом и распадаясь на тысячи серебристых кусочков, истаивающих в воздухе.

Что-то шевелилось за оконным стеклом, делая неловкие движение и словно пытаясь выбраться наружу… Что-то негромко постукивало по стеклу…

— Разбейте окно! — крикнула Катинка, перекрывая звучный тенор Дея. — И скажите, что вам нужно!

Послышался звон бьющегося стекла. Песня не прерывалась.

В окне появилась дырка с неровными краями, сквозь которую высунулась маленькая белая ручка с длинными алыми ногтями, шаря в воздухе. Казалось, слепая змея пытается найти дорогу. Рука нащупала оштукатуренную стену и алый острый ноготь начал что-то писать на плоской поверхности:

«А»

— Продолжайте! — закричала Тинка. — Пишите дальше! Что вы от меня хотите?

«М»

— Да-да, вижу. Я здесь, чтобы помочь вам! Продолжайте!

«I»

«AMI…» Рука внезапно исчезла, и звон стекла, упавшего на гравий, громко прозвучал в наступившем молчании. Песня прервалась. Дей Джоунс стоял возле угла дома, и его глаза сверкали в темноте, как у кота. Он шагнул к Тинке.

— О, Дей, это вы… Я просто…

Слуга посмотрел на осколки стекла на гравии, на разбитое окно и снова на Катинку. Она с криком побежала вверх по тропинке прочь от дома.

В этом мире нет ничего страшнее, чем быть преследуемым, как раненое животное, — взбираться по крутому голому склону горы, пыхтя и постанывая от боли в лодыжке и зная, что впереди нет никаких убежищ — ни деревьев, ни валунов, ни других мест, где можно спрятаться и передохнуть. За ней, точно горный пони, мчался Дей Трабл, уверенно лавируя между кроличьими норками в траве, размахивая короткими руками, сверкая глазами и выпятив нос, как гончая, бегущая по следу. Под жесткой голубоватой щетиной на подбородке белело его горло, только что исторгавшее мелодичные звуки, но теперь он бежал абсолютно бесшумно. По дороге с другой стороны долины ползли автобусы, полные веселых людей, которые ехали развлекаться в Суонси, а здесь загнанное животное, плача и задыхаясь, приближалось к своему неизбежному концу. Дей Трабл настигал Тинку — она не могла соперничать с ним в беге вверх, поэтому повернулась, пробежала вдоль горы, обогнула дом и оставила его позади. Теперь сланцеватая глина скользила у нее под ногами, затрудняя бег… Ей казалось, будто она пытается бежать под водой, изнемогая под ее тяжестью, а акула все ближе и ближе, поворачивается к ней желто-белым брюхом и раззевает страшную пасть с острыми белыми зубами… Акулья пасть походила на кошачью, а сиамские кошки всегда сразу убивают свою добычу…

Впереди темнела пещера — вернее, тянущийся круто вверх туннель, образованный нагромождением валунов. Вбежав в благословенный сумрак, Тинка позволила себе недолгую передышку. Но глина, замедлявшая движение не только ее, но и преследователя, перед входом в туннель сменялась полосой травы, которую он должен был быстро преодолеть. Тинка заставила себя карабкаться вверх между скалами. На мгновение она увидела Дея, а потом внезапно очутилась в настоящей пещере, в полной темноте, уравнивающей ее с преследователем, который заслонял свет, стоя у входа.

«Должно быть, он услышит, как колотится мое сердце, — думала Катинка, — как дыхание вырывается из легких, как я закричу, потому что боль в лодыжке становится нестерпимой!» Но Дей тоже тяжело дышал, а вскоре совсем рядом послышался его голос:

— Можете выходить. Я загнал вас в ловушку.

Тинка прижалась к стене, стараясь задержать дыхание.

Дей двинулся вперед, и стало чуть светлее. Медленно, ощупывая рукой стену пещеры, он приближался к ней. Скоро он, как слепой, протянет руки, которые коснутся в темноте ее лица, а потом сомкнутся вокруг горла… Тинка опустилась на колени и поползла к центру пещеры. Она слышала, как Дей выругался сквозь зубы и несколько раз топнул ногой.

— Где бы вы ни были, осторожнее! — предупредил он. — Это была змея!

Нервы Тинки не выдержали. Она вскочила на ноги и побежала к выходу из пещеры. Дей с торжествующим смехом устремился за ней.

Туннель снова поднимался вверх. Карабкаясь на валуны, Катинка видела, что слева от каменного коридора находится крутой обрыв. Таррен-Гоч — Красная Пропасть. Казалось, какой-то великан оторвал кусок склона горы и бросил его наземь, как бросают на тарелку кусок пирога, рассыпая крошки. Из этих «крошек» и образовался туннель, который должен был оборваться у края пропасти…

С исцарапанными руками и колотящимся сердцем Тинка поднималась все выше и выше, а Дей следовал за ней, наполняя пещеры эхом своего голоса. Она знала, что, выбравшись из туннеля, не увидит перед собой ничего, кроме пропасти глубиной в двести футов…

Голова кружилась, ноги переставали подчиняться, горло и грудь разрывались от боли. Тинка почувствовала, как рука Дея ухватила ее за подол юбки, и с трудом вырвалась, но понимала, что в следующий момент он схватит ее снова. Впереди на расстоянии пяти-десяти футов маячил свет — выход из этого мерзкого скопища мрака и слизи, не важно к пропасти или нет.

Но внезапно свет погас. Выход из туннеля заслонила гигантская фигура, похожая на огромного черного ворона, преграждая ей путь.

Катинка не повернула назад — слабеющие ноги сами собой несли ее к вновь появившемуся впереди слепящему свету. Она бы рухнула с обрыва, если бы чьи-то руки в последнюю секунду не схватили ее и не повалили наземь.

Мистер Чаки, как всегда в безупречном коричневом костюме, взирал на нее с высоты своего роста.

Туннель выходил на маленькую каменную платформу, нависающую над пропастью, как деревянная люлька строителей, подвешенная на канатах. Поставив Тинку на ноги, мистер Чаки оттащил ее к относительно безопасному участку платформы. Как только он отпустил ее, она снова упала на высохшую рыжеватую траву, покрывавшую склон Брин-Кледд. Прибежал запыхавшийся Дей Джоунс и остановился рядом с Чаки, глядя на Катинку.

— Ну-ну, Дей, — добродушно заговорил мистер Чаки. — Чем это вы тут занимаетесь? Играете с мисс Джоунс в прятки на горе?

— С ней поиграешь! — Дей с безнадежным видом покачал головой.

— Хорошо, что я оказался здесь, — укоризненно произнес мистер Чаки. — Один шаг налево — и она бы рухнула с обрыва. Я шел из Нита со стороны дороги — решил, что, чем трястись в старом автобусе из Пентр-Трист, лучше пройтись пешком через гору.

Катинка не шевелилась — сухая трава казалась ей мягкой постелью, где она готова была пролежать хоть сотню лет, втягивая воздух в натруженные легкие. Ее руки были покрыты царапинами, колени болели, лодыжка горела огнем, голова кружилась, сердце разрывалось от страха…

— Я видел, как мисс Джоунс и вы вбежали в пещеры, и мне это показалось странным. Поэтому я ждал наверху. «Рано или поздно они должны выйти, — думал я, — и если Дей Джоунс забудет предупредить мисс Джоунс насчет обрыва…»

— Я кричал ей, чтобы она была осторожна, — оправдывался Дей. — Но она не останавливалась.

— Так что вы оба тут делали?

— Я застукал ее шатающейся возле дома. Вы отлично знаете, мистер Чаки, что мистеру Карлайону это не нравится. Ну, я вышел, чтобы сказать ей это, а она взлетела на гору, точно куропатка! Я кричал, но она не слушала. Вот я и побежал следом. — Он посмотрел на распростертую Катинку, которая начинала дышать ровнее. — Должен вам сказать, что я все свое детство играл на этой горе и в этих пещерах, но никогда не встречал более резвой куропатки, да еще со сломанным крылом! — Дей опустился на корточки рядом с ней. — Чего вы так испугались, мисс Джоунс?

— Вы гнались за мной…

— Гнался, потому что вы убегали! — Он протянул руку. — Пошли — нам лучше вернуться в дом.

Но Тинка с дрожью отпрянула.

— Я не стану возвращаться через этот коридор со змеями!

Дей Трабл разразился хохотом.

— Змеи! Неужели вы не знаете этот старый трюк для того, чтобы выкурить человека из укрытия? — Он повернулся к мистеру Чаки. — Мы можем отвести ее назад другой дорогой — вдоль гребня.

Дей взял Катинку за руку, и она перестала сопротивляться. Он действительно кричал ей вслед, возможно, предупреждая об опасности. Она хотела этому верить, так как больше была не в силах терпеть муки страха. Едва шевеля ногами, Тинка последовала за ним вдоль гребня горы, тянущегося позади дома, вниз по тропинке, по которой она бежала, на крыльцо и, наконец, в жуткий шоколадный холл.

В холле стояло нечто. Ореол мягких золотистых волос окружал вместо лица круг белой распухшей плоти, похожий на футбольный мяч-альбинос и покрытый бесчисленными швами — белыми, розовыми, желтыми. В центре находился неровный выступ с двумя дырками-ноздрями; чуть выше — пара светло-голубых свиных глаз, а ниже круглая дыра, усеянная сломанными зубами, напоминающая заплату, пришитую черными нитками… Страшное существо стояло в центре холла, фыркая, как бульдог, глядя в зеркало, вмонтированное в вешалку с крючками для шляп, похожими на глаза улитки, и протягивая к нему сморщенную белую лапу с алыми когтями… А в дверях, протягивая к ней руки, стояли Карлайон и миссис Лав.

Глава 6

Карлайон стоял у дровяного камина, прислонившись к уродливой, испещренной пятнами мраморной полке и глядя на свои туфли. Катинка рыдала на диване. Вдобавок к испытываемому ею отчаянию, ее нога лежала на валике и она не могла уткнуться заплаканным лицом в подушку.

— Не надрывайте себе сердце, — заговорил наконец Карлайон. — Вы же не могли знать…

— Если бы я не вмешалась…

— Если бы вы не вмешались, она бы не спустилась в холл, не посмотрела в зеркало и не увидела… Но это не важно. — Карлайон горько усмехнулся. — Такие мелочи ее уже не трогают — она слишком много страдала. Это лишь терновый венец, добавленный к прочим ее мучениям. Жаль, — свирепо добавил он, — что вы не ослепили ее, прежде чем она заглянула в зеркало!

— Но ведь я не понимала… — с трудом вымолвила мучимая раскаянием Катинка. — Вы имеете в виду, что до сих пор она… ни разу не видела себя в зеркале?

— Мы старались этого не допускать. Она была таким веселым, хорошеньким, хотя и глуповатым созданием. Мы были женаты всего несколько недель, когда., произошел несчастный случай.

Тинке казалось, что ее забрасывают камнями — удары сыпались со всех сторон: мучение, которое она невольно причинила этому страдающему существу, холодная ярость Карлайона, сознание того, что ее радуга погасла, а радуга Карлайона никогда ей не принадлежала, что «любовь с первого взгляда» он испытывал не к ней, а к этому «веселому, хорошенькому, хотя и глуповатому созданию».

— Вы были очень влюблены в нее? — вырвалось у Катинки.

— Нет, — ответил Карлайон. Казалось, ему необходимо выговориться, облегчить душу потоком горьких обидных слов. — Я не был влюблен в нее, и это самое ужасное. — Он печально смотрел на горящий в камине огонь. — Она была… как дорогая коробка шоколадных конфет, перевязанная розовой атласной лентой… Конфеты были чудесными, но… мужчина не может питаться только ими — он начитает хотеть хлеба с маслом, чтобы наполнить живот и стимулировать мозг… — Карлайон перевел взгляд на Тинку. — Интересно, может ли женщина это понять?

— Я могу, — отозвалась она, прекрасно зная, что, если мужчина наполнит живот и удовлетворит мозг хлебом с маслом, он снова начнет тосковать по шоколадным конфетам и розовым лентам. Сама она служила хлебом с маслом для слишком многих мужчин.

Но Карлайон, хотя и новичок в кондитерской лавке, справлялся не так уж плохо: шутил, смеялся, занимался любовью, катал жену в большом черном «роллс-ройсе» по Лондону, Парижу, югу Франции, извилистым дорогам Гранд-Корниш{24}, пока не снял на мгновение руку с руля и не отправил автомобиль через насыпь в пропасть. Сам он чудом остался невредимым, вывалившись из салона и приземлившись на мягкую траву, а Анджела… Ей лучше было бы умереть, ибо она лишилась лица.

— Я привез ее назад в Англию, показывал специалистам на Харли-стрит{25}, объездил с ней пол-Европы… Когда врачи не оставили никакой надежды, я стал обращаться к знахарям и шарлатанам… Они латали, резали и зашивали ей лицо, и я могу лишь сказать, что виденное вами сегодня — чудо красоты в сравнении с тем, что было раньше. Три четверти времени Анджела находилась под действием морфия, и теперь она наркоманка до мозга костей. Очаровательно, не так ли? — Карлайон обвел комнату жестом руки. — Я снял этот дом и похоронил себя здесь в расчете на уединение, ожидая, пока Анджела вернется из последней больницы. Лечение тянулось долго, а Анджела была так несчастна, что я больше не мог этого выносить и сказал им, чтобы они заканчивали курс на дому. Мы привезли ее в деревню ночью, перенесли через брод и подняли наверх. С ней приехали миссис Лав и тот человек, которого вы видели сегодня…

Женщина, которая так умело стелет постель и знает, что больную ногу следует держать на возвышении… Мужчина, стоящий без пиджака и смывающий мылом кровь с рук в резиновых перчатках… Сиделка и хирург. Типы, узнаваемые во всем мире не по лицу или фигуре, а по поведению, и постоянно ассоциирующиеся со смертью. Больничная сиделка в роли служанки… Один из «блестящих» континентальных хирургов, которых убитые горем родственники всегда предпочитают слишком знакомым семейным врачам, появившийся без предупреждения, чтобы произвести маленькую дополнительную операцию на заштопанном кошмаре, некогда бывшим человеческим лицом и спешащий вернуться домой засветло… Вульгарная Сара Гэмп{26} и кроткий маленький беженец из нацистской Германии…

— Но почему вы не рассказали мне? — спросила Катинка. — Неужели вы не могли мне довериться?

— Довериться вам? — отозвался Карлайон. — Едва ли. Непоправимый вред, который вы причинили, доказывает, что мы были правы — не так ли, мисс Джоунс? — Он подтолкнул ногой тлеющее полено, торчащее из очага. — Вы как с неба свалились с явно выдуманной историей о какой-то девушке — не помню, как ее имя, — назвавшись мисс Джоунс, а не мисс Браун или мисс Робинсон для разнообразия. Я с первого взгляда понял, что вы журналистка. А как только вы вышли из комнаты, инспектор Чаки подтвердил мое мнение, и с тех пор нам не представлялось случая его изменить.

Инспектор Чаки! Катинка с трудом удержалась, чтобы не крикнуть: «Но ведь он тоже журналист и проник сюда, воспользовавшись моим приходом». Однако, как сказал Чаки, «и у воров есть законы чести».

— Да, я журналистка, — пробормотала она, — но не такая, как вы думаете. Я не репортер.

— Не репортер?

— Я была им, но сейчас работаю в женском журнале. Чего ради мне здесь шпионить?

— В женском журнале! повторил Карлайон. Он стоял спиной к камину, сунув руки в карманы старого твидового пиджака и презрительно пожимая плечами. — Можно ли представить себе более лакомое блюдо для женского журнала? Хорошенькая девушка, недавно замужем, в один момент лишается красоты, счастья и всего, что может иметь для нее значение, превратившись в отвратительное чудовище даже для тех, кто ее любит и жалеет! Самая подходящая добыча для акул пера, самая подходящая жертва, которую мисс Джоунс может подать на блюдечке своему паршивому журнальчику! — Когда Тинка подняла голову, чтобы протестовать, он снова пнул полено с такой яростью, что искры посыпались на шелковый ковер. — Не понимаю, как вам удалось о ней пронюхать. Хотя вы ведь расспрашивали деревенских жителей, не так ли? Помню, вы упомянули, что говорили с ними о Дее Джоунсе Трабле — очевидно, вы беседовали не только о нем. Но он и миссис Лав получили указания не отвечать ни на какие вопросы и говорить, что в доме нет никого, кроме нас троих. Нам оставалось только отрицать вашу нелепую историю и поскорее вас выпроводить. Но мы не рассчитывали, что вы проберетесь в дом снова. Должен признаться, мисс Джоунс, вы едва меня не провели. Когда я увидел вас сидящей у валуна под дождем… — Он оборвал фразу. — Должен поздравить вас с вашими актерскими способностями — вам почти удалась ваша безнадежная затея.

— Но вы отлично знаете, что я действительно повредила лодыжку! — негодующе воскликнула Катинка. — Миссис Лав может подтвердить, что она сильно опухла.

— Очевидно, вы пошли на многое, чтобы достичь ваших целей.

— И каковы же были мои цели, позвольте спросить?

— Вы хотели вернуться в этот дом, не так ли?

— Ах да, я все время знала, что вы так думаете.

— Конечно я так думал. Вы почуяли сенсационный материал для статьи и хотя позволили себя выставить, нашли способ вернуться назад. Но так как я не был в этом уверен, то расставил вам ловушку. Я сказал, что в «Пендерине» нет телефона — ведь это не Флит-стрит, а вы и глазом не моргнули, потому что для вас это место повседневной работы. Значит, вы журналистка.

— Повторяю: я журналистка, но не такая, как вы думаете.

— Меня не заботит, какая вы журналистка, — сказал Карлайон. — Вы пронюхали о нашем секрете, проникли в дом и пытались в нем задержаться. Я позволил вам это — что мне оставалось делать? Не мог же я выставить вас под дождь на горный склон, подвернули вы лодыжку или нет. А если бы я так поступил, вы могли придумать что-нибудь похуже… Должен признаться, — добавил он, не глядя на нее, — все это вызывает у меня тошноту.

Тинка начала терять терпение.

— Я тоже сыта этим по горло! Кто я, по-вашему…

— Я уже сказал — журналистка.

— Да, я журналистка. Но я приехала сюда не для того, чтобы описывать вашу историю. Я никогда не слышала о… о несчастном случае и прочем. Откуда мне знать об этом? Вы сказали, что катастрофа произошла за границей, что вы привезли жену сюда тайно — каким образом «А ну-ка, девушки» могли об этом пронюхать? Так называется журнал, где я работаю — там печатают разную чепуху вроде того, как одеваться на четыре фунта и выглядеть кинозвездой, когда можно позволить вашему парню целовать вас и как выйти замуж за босса. Как мы могли узнать о несчастном случае, даже если бы писали о таких вещах?

— Тогда почему вы явились сюда?

— Я уже тысячу раз говорила вам: мне писала девушка из этого дома, называющая себя Амистой. Она рассказывала о вас, о миссис Лав, о Дее, даже о разносчице молока и мужчине, приходившем чинить канализацию — Дее Джоунсе Ач-и-фай, с которым я вчера разговаривала в деревне… Вот вам и доказательство — кто мог сообщить мне, что он чинил у вас канализацию весной, несколько месяцев тому назад?

— Но вы же сами признались, что вчера разговаривали с ним.

— Господи! — Тинка откинулась на подушки. — Вы не верите ни одному моему слову!

— Потому что это полная чушь. Здесь никогда не было никакой девушки, кроме моей жены.

— Возможно, ваша жена…

— Когда ремонтировали канализацию, — прервал Карлайон, — моя жена была в лондонской лечебнице и еще ни разу не появлялась в этом доме. Все это ложь от начала до конца, мисс Джоунс.

Катинка чувствовала, что потерпела поражение. Она могла послать за письмами Амисты, получить подтверждение от мисс Давайте-Будем-Красивыми и других сотрудников редакции, положить все это перед Карлайоном с датами, почтовыми марками и всем прочим, но на это требовалось время…

— Я могу лишь снова сказать, что ничего не знала о вашей истории и не собиралась предавать огласке вашу личную жизнь… — Она жалобно посмотрела на него. Ее лицо, обычно круглое и безмятежное, было залито слезами, веснушчатый нос покраснел, влажные глаза блестели. — Неужели после нашего вчерашнего дружеского разговора под дождем вы можете считать меня настолько жестокой и бессердечной, чтобы причинить вред вашей жене? Неужели вы не верите в мою искренность?

Голубые глаза Карлайона на мгновение смягчились при виде ее горестного личика. Он глубже сунул руки в карманы, опираясь плечами на каминную полку.

— Обаяние — штука опасная, мисс Джоунс. Оно способно принимать любое обличье — быть веселым, забавным, приятным… Но самое опасное то, что оно всегда кажется искренним. Каким-то непостижимым образом профессиональные чаровницы всегда искренни, даже когда сами того не желают.

— Должна признаться, — с горечью промолвила Тинка, — что Катинка Джоунс в роли профессиональной чаровницы заставила бы моих коллег с Флит-стрит помереть со смеху.

— Все журналистки — профессиональные чаровницы, — заметил Карлайон. — Это входит в арсенал их средств. Добавьте притворное дружелюбие во время сиденья у валуна под дождем — и весь мир у ваших ног.

— Или радугу, — сказала Тинка.

Какой-то миг Карлайон выглядел так, словно она дала ему пощечину, но он тотчас же повторил: «Или радугу» и кивнул, словно говоря: «Один ноль в вашу пользу, мадам — можете радоваться!»

— Поэтому вы привели прекрасную шпионку назад в ваш дом, и она, ничего не подозревая, позволила вам дать ей снотворное…

Карлайон казался слегка пристыженным.

— У миссис Лав полно таких препаратов — разумеется, для Анджелы. Если бы мы нашли карточку прессы в вашей сумке, то знали бы, чего от вас ждать. Признаюсь, я был удивлен, когда карточки там не оказалось и когда мы поняли, что ваша лодыжка действительно повреждена. Но к тому времени вы уже видели мою жену.

— Я видела только лицо, склонившееся надо мной в темноте, а утром убедила себя, что мне это приснилось.

— Но ведь мы не могли об этом знать, верно?

— Почему ваша жена вошла ко мне в комнату?

— Она искала то, к чему вы впоследствии привели ее, — ответил Карлайон. — Зеркало. Все, что она хотела, это увидеть свое отражение. Мы заперли верхние комнаты и, как вы знаете, завесили шалью зеркало в холле — она вряд ли могла спуститься вниз без провожатого. Но нам пришлось объяснить ей, что в доме посторонний и она должна какое-то время не покидать свои комнаты. Для нее это означало, что ваша спальня с зеркалом на туалетном столике будет открыта. Она пришла посмотреть в ваше зеркало. Миссис Лав застала ее, склонившейся над вами.

— А сегодня?..

— Сегодня неожиданно явился доктор — должно быть, до нас не дошло письмо с предупреждением. Он снял несколько швов, но что-то пошло не так, а ему не хватило анестетиков… Короче говоря, все было скверно, как всегда. Доктору пришлось задержаться, и он торопился назад. Миссис Лав и я пошли проводить его к лодке, чтобы выслушать последние инструкции, а Дей остался в доме присматривать за Анджелой, но тут снова вмешалась мисс Джоунс! Вы вынудили его бежать за вами на гору, а Анджела тем временем спустилась в холл. Шаль убрали с зеркала — снова благодаря мисс Джоунс с Флит-стрит…

— Думаете, она видела себя?

— Я знаю, что видела, — с сердитым презрением отозвался Карлайон. — Это звериное фырканье, дорогая моя. плач Анджелы. Она не плачет, как другие хорошенькие девушки, так как не может толком открыть рот… Анджела твердо решила увидеть себя в зеркале и после всех наших стараний этого не допустить добилась своего благодаря вам. Она плакала, так как видела, что осталось от ее красоты…

Перед мысленным взором Катинки предстала неповрежденная левая рука Анджелы, неуверенно пролезающая сквозь дырку в оконном стекле, словно цыпленок из яйца, и пишущая на стене буквы. «Скажите, что вам нужно!» — крикнула ей Тинка, и рука написала букву «А», а затем «М» и «I». Первые буквы слова «зеркало»{27}, а не имени «Амиста»!

— Не знаю, было ли правильно не позволять ей видеть себя, — заговорила Катинка после долгой паузы. — Она должна знать о своем состоянии — к чему терзать ее ложными надеждами? Мне очень жаль, если она пострадала из-за меня — я никогда себе этого не прощу. Но не думаете ли вы, что это к лучшему? Мне кажется, что да.

— Отлично, — усмехнулся Карлайон. — Уверен, что врачи, хирурги и психиатры, которые после долгих размышлений и дискуссий говорили нам, что Анджела не должна знать самое худшее, так как может не перенести шок, будут очень заинтересованы, узнав, что вы думаете иначе. Но пока что ваша теория не оправдывается. Она была на грани самоубийства, и нам пришлось снова дать ей большую дозу морфия. Очень жаль, потому что мы пытались понемногу уменьшать дозу, но с другой стороны, когда Анджела придет в себя, желание получить морфий может быть таким сильным, что она забудет о мучениях, которым вы ее подвергли…

За свою беспечную и веселую жизнь Катинка никогда не испытывала по отношению к себе таких чувств, как ненависть, быть может, даже таких, как неприязнь. Теперь же Карлайон наносил ей жестокие удары своим гневом и презрением, а она вела себя как спаниель, несправедливо побитый хозяином и все же трущийся о его ноги. «Если это любовь, — думала она, — то как счастлива я была прежде!»

Вечером к ней в комнату пришла миссис Лав утешить ее.

— Не воспринимайте это так тяжело, милая. Вы не могли этому помешать. Рано или поздно она все равно бы себя увидела, и лично я думаю, что это лучше, чем если бы она надрывала свое бедное сердечко, постоянно плача из-за зеркала. Мистер Карлайон велел дать ей морфий — у нас есть запас на случай, если он понадобится; доктор сказал, чтобы мистер Карлайон и я сами решали, когда ей требуется доза. Все дело в психике. Беда в том, что когда наркоманов лишают дозы, они… ведут себя скверно. Но это не их вина — кто мы такие, чтобы судить их? Я смотрю на бедного мистера Карлайона и думаю: «Ну, если вы не можете быть терпеливы с ней, то я могу…» Пейте ваше молоко — на этот раз в нем нет ничего лишнего! — Сиделка добродушно засмеялась.

— Она выглядела очень несчастной, пока наркотик не подействовал?

Миссис Лав пригладила крашенные перекисью волосы.

— Ну… она была расстроена. Но такое случается каждый день. Я пробыла с ней уже пять месяцев — девять недель в лечебнице, а потом здесь. Между нами говоря, жизнь тут не сахар — не на что смотреть, кроме автобусов, которые едут через долину в Суонси. Я взяла несколько выходных и поехала в город, но здесь начались неприятности. Мистер Карлайон не может справляться с ней без меня.

— Она действительно нуждается в уходе?

— Не столько в уходе, сколько в присмотре. В зависимости от того, что делает доктор с ее лицом и принимает ли она наркотики. Но оставлять ее одну нельзя — это небезопасно.

— В каком смысле? — испуганно спросила Тинка.

— Она постоянно пытается покончить с собой — один раз добралась до морфия… За ней нужен глаз да глаз. Мистер Карлайон боится, что она бросится в Таррен…

— В Таррен?

— Что-то вроде каменоломни на склоне горы, где кончаются пещеры. На здешнем языке ее называют Таррен-Гоч — это означает Красная Пропасть. Конечно, она вовсе не красная, но там была какая-то битва бог знает сколько лет назад, и крови, должно быть, натекло порядочно…

Тинка вспомнила, как едва не свалилась туда.

— Она в самом деле пыталась бросится в пропасть?

— Нет пока, но мы этого опасаемся. Я крепко держу ее за руку, когда вывожу на прогулку?

— Значит, она ходит гулять?

— Милая моя, она ведь такой же человек, как мы с вами, только лицом не вышла. Ей нужны движения и воздух — не запирать же ее в комнате, потому что она выглядит не лучшим образом. Мы берем с собой плотную вуаль, и если бы встретили кого-нибудь, она бы быстро ее надела. Только на горе никого не бывает, кроме нескольких ребятишек или пары парней из Нита. Мы сразу прячемся за скалой, и вряд ли нас хоть раз видели. — Сиделка вздохнула. — Прогуливаться в сырости по склону горы с существом, которое и сказать-то толком ничего не может! Право, не знаю, чего ради я это делаю. Я все время говорю мистеру Карлайону, что должна уехать, но он умоляет меня остаться. «Она привыкла к вам, миссис Лав. Когда вы отлучаетесь на минуту, сразу что-то идет не так…» Но мой дружок сыт по горло тем, что я торчу в этой глуши, когда он в Лондоне.

— У вас есть дружок? — отозвалась Катинка. — Вам повезло, в отличие от меня! — Лучше говорить об этом, чем об Анджеле и Карлайоне (если только ее дружок — не Карлайон).

— А почему бы и нет? — Миссис Лав самодовольно усмехнулась, болтая маленькими толстыми ногами. И это не мистер Лав — уверяю вас! Лав сбежал через неделю после свадьбы, и с тех пор я его ни разу не видела. «Можете передать ему, что любовь я вместе с ним не потеряла, — сказала я адвокату. — У меня есть друг, который стоит трех таких!» «Что, уже?» — удивился адвокат. «Я не трачу время зря», — ответила я. После того как мистер Лав сбежал, я ходила в кино, чтобы отвлечься, и однажды села рядом с моим будущим дружком — до тех пор я его в глаза не видела, честное слово! Он смотрел на меня, а я все глаза выплакала, хотя фильм был с Лорелом и Харди{28}. Мой дружок сказал, что это его растрогало ~ он пригласил меня на чашку чаю, и так все это началось. Тогда я была моложе, но мы до сих пор вместе. Дома ему скучно — вот он и сердится, что я работаю здесь. Но деньги платят хорошие, и я не могу устоять, когда бедный мистер Карлайон меня просит.

— Да, для него это ужасно.

— Хуже некуда, дорогая моя, а самое скверное то, что все это случилось из-за его беспечности. Он был так влюблен в нее — они ведь были женаты всего несколько недель, когда это произошло.

(«Я не был влюблен в нее, и это самое ужасное…»)

— Конечно, — неуверенно отозвалась Тинка.

— Дей Трабл говорит, она была хорошенькой, как картинка… — Миссис Лав порылась в кармане юбки под фартуком. — Кстати, о картинках — вот мой дружок! — Она достала складной футляр из искусственной кожи и с гордостью продемонстрировала снимок.

Мисс Добрый-Совет видела множество фотографий чужих дружков. Она возвращала их по почте с заверениями, что на них изображены лица, свидетельствующие о силе, доброте и порядочности, а если они не слишком красивы, то это, возможно, к лучшему. Вступив в непосредственный контакт с ситуацией, Тинка пробормотала, что лицо необычайно интересное, и спросила, чем друг миссис Лав зарабатывает себе на жизнь. Миссис Лав ответила, что он коммивояжер, продающий фармацевтические товары.

— Не те, о которых вы подумали, дорогая, — со смехом добавила она. — Для нас это удобно: он может часто не ночевать дома. Он не хочет бросать жену из-за детей… — Миссис Лав спрятала фотографию.

— Конечно, бедняга Харри не писаный красавец, но это была любовь с первого взгляда, и мы с ним уже почти двенадцать лет…

Выходит, радуга погасла не для всех.

Следующим утром Тинка спустилась поздно. Карлайон уже почти закончил завтрак. Он вежливо поинтересовался, как ее лодыжка.

— Спасибо, лучше, — с той же холодной вежливостью ответила Катинка. — Сегодня я собираюсь попробовать спуститься по тропинке.

Карлайон остановился у стола со скомканной салфеткой в руке.

— Вы уходите?

— Да — если смогу.

— Понятно. — Он немного подумал. — Если бы вы остались… я попросил бы вас оказать нам… услугу.

— Услугу?

— Дело в том, что Анджела… моя жена просила вас навестить ее. Она никогда не видит никого, кроме нас троих и доктора, а теперь, когда вы знаете самое худшее, ей кажется, что это не вызовет у вас большого… отвращения.

Слезы жалости блеснули в глазах Тинки.

— Конечно я пойду к ней.

— Я позабочусь, чтобы свет был тусклым.

— Не надо, — запротестовала она. — Я уже видела ее лицо и нисколько не возражаю…

— Я думал не о том, что вы видели ее лицо, — холодно произнес Карлайон, а о том, что она увидит ваше. У вас очень выразительное лицо, мисс Джоунс, а нам не нужны лишние огорчения.

Вся ее жалость, все желание помочь мигом улетучились.

— Хорошо, я сделаю все, как вы хотите. Больше я не буду пытаться… все равно бесполезно заставить вас понять…

Он помог ей подняться по скрипучим ступенькам.

— И, пожалуйста, мисс Джоунс, ничего личного.

— Что вы имеете в виду?

— Говорите с Анджелой спокойно, рассказывайте о внешнем мире, о Лондоне и так далее… Но никаких вопросов о ней.

— Как я могу задавать ей вопросы? — недоуменно сказала Тинка. — Я думала, она не может говорить.

— Полагаю, она в состоянии ответить знаком «да» или «нет», — раздраженно отозвался Карлайон. — А мы не хотим, чтобы даже ее «да» или «нет» появилось в желтой прессе.

Катинка застыла, прислонившись к перилам на повороте узкой лестницы.

— Господи, вы все еще думаете, что я стану расспрашивать ее… после всего, что произошло…

— Откуда я знаю? Вы ведь хотели сделать это раньше Почему вы должны сжалиться над ней теперь?

Видя, что Карлайон смертельно устал после долгой бессонной ночи, Тинка не стала мучить его дальнейшими протестами.

— Хорошо, я сделаю так, как вы говорите.

Он проводил ее в конец коридора, открыл дверь, вошел в комнату, меблированную как гостиная, потом осторожно постучал в другую дверь и тоже открыл ее. Внутри было темно.

Миссис Лав поднялась со стула, подошла к Тинке, чьи глаза быстро привыкли к полумраку, взяла ее за руку и подвела к кровати, стоящей у окна, хотя портьеры сейчас были задернуты наглухо.

— Миссис Карлайон, к вам пришла молодая леди. Приятно увидеть новое лицо… услышать новый голос, не так ли? — Она придвинула стул для Катинки. — Поболтайте с миссис Карлайон, расскажите ей, как выглядит добрый старый Лондон.

— Благодарю вас, миссис Лав, — сказал Карлайон. — Если хотите, можете идти, а я останусь. — Он сел у маленького столика в другом конце комнаты и застыл, положив голову на руки. Катинка повернулась к кровати.

На подушке вырисовывались очертания головы, но залатанное лицо было едва различимо в сумраке. Что-то шевельнулось на кровати, и Катинка увидела протянутую к ней руку — здоровую левую руку, которая вчера просунулась сквозь разбитое стекло и начала писать жалобный призыв. Мысленно Тинка уверяла себя, что тепло пожала бы даже правую руку, похожую на уродливую лапу, но, к счастью, это оказалась маленькая, белая, здоровая ручка.

Она начала говорить с Анджелой Карлайон, радуясь возможности принести пользу. Лондон, магазины, редакция журнала, другие девушки, мисс Давайте-Будем-Красивыми, постоянно воюющая со своими непокорными волосами… С кровати доносилось жуткое фырканье, по-видимому, означавшее одобрительный смех. Катинке никогда в жизни не приходилось выполнять такую тяжелую работу, но привычка дурачиться в пабах на Флит-стрит помогала ей. Тем не менее она очень утомилась к тому времени, когда миссис Лав просунула в дверь крашенную перекисью голову.

— Мистер Карлайон, уже половина двенадцатого.

Карлайон быстро поднялся.

— Думаю, этого достаточно, дорогая. Мисс Джоунс, должно быть, устала.

Маленькая ручка судорожно дернулась в руке Катинки.

— По-моему, миссис Карлайон не хочет, чтобы я уходила.

— Вы обе устали, — настаивал Карлайон. — Отпусти мисс Джоунс, милая. Возможно, она придет снова. — Он наклонился и нежно поцеловал изуродованное отталкивающее лицо. — Я рад, что ты довольна, но сейчас попрощайся с мисс Джоунс… — Он шагнул в сторону.

Катинка встала со стула.

— Ну, до свидания, миссис Карлайон.

Рука снова дернулась. Тинка стояла в нерешительности, не желая освобождать свою руку слишком резко. Ей показалось… Да! Острый ноготь чертил на ее ладони буквы. «А», потом, кажется, «N» и «G». ANGela… «Очевидно, — подумала Катинка, — бедняжка хочет, чтобы я называла ее по имени».

— Или, — смущенно добавила она, — могу я сказать «доброй ночи, Анджела»?

Но маленькая ручка дернулась опять, а голова на подушке устало повернулась из стороны в сторону. Ноготь вновь начал писать на ее ладони. «А». Далее вертикальная черточка, потом другая, сверху вниз по диагонали, и еще одна вверх… «N» или начало «М». Но Карлайон подошел к кровати, и Катинка убрала руку, дрожа при мысли, что он может заподозрить ее в тайных переговорах с его женой. Анджела, однако, не пыталась скрыть свои попытки передать сообщение. Она раскрыла ладонь Катинки и посмотрела на Карлайона своими свиными голубыми глазками, словно моля его о помощи.

Тинке, привыкшей к суровым манерам Карлайона, было странно слышать ласковые слова, так легко слетающие с его губ. Он погладил мягкие светлые волосы Анджелы.

— Ангел, ты должна отпустить мисс Джоунс. Она навестит тебя в другой раз.

Голова энергично кивнула. Анджела протянула руку и внезапно включила маленький ночник. Это была изуродованная рука — жуткое скопление суставов, кожи и длинных красных ногтей. Тинка увидела на ней большое кольцо из резного белого жадеита в форме головы и груди сфинкса с откинутыми назад крыльями{29}. Красивое кольцо на этой кошмарной лапе выглядело удручающе.

Анджела попыталась снять его здоровой рукой со скрюченного пальца, фыркая от напряжения.

— Не надо, дорогая, — терпеливо сказал Карлайон. — Отпусти мисс Джоунс.

Катинка больше не могла выносить выкручивания сломанных пальцев.

— Если хотите, я приду снова, но сейчас я должна идти. — Неужели несчастное создание пыталось отблагодарить ее за визит, подарив ей кольцо?

Голова опять печально кивнула, руки стали неподвижными. Анджела, расслабившись, откинулась на подушки. Катинка в последний раз посмотрела на нее, испив до дна чашу жалости. Залатанное лицо, некогда бывшее «коробкой конфет». Свиные глазки под выступом испещренного шрамами лба, где раньше находились брови. Две ноздри и хрящ вместо носа. Рот с пятнами засохшей крови в тех местах, где хирург вчера вечером удалил швы. Лоскутки кожи разных оттенков и текстуры — от гладких перламутровых остатков первоначальной плоти лица до плотной белой кожи, взятой с живота или бедра, обрамленные по-прежнему мягкими и пушистыми светлыми волосами…

В свиных глазках, казалось, вновь блеснула мольба. «Что мог сделать Карлайон, могу и я», — подумала Тинка. Наклонившись, она запечатлела поцелуй в уголке изуродованного рта и быстро отошла.

У двери она обернулась. Анджела Карлайон лежала, откинувшись на подушки и скрестив руки на груди. Кольцо из белого жадеита поблескивало на скрюченном пальце.

Где Катинка видела это кольцо раньше?

Глава 7

Во второй половине дня в «Пендерин» явился посетитель. Тинка, дремавшая на солнце на деревянной скамейке за окном гостиной, проснувшись, увидела пожилую женщину в элегантном городском пальто и шляпе, черневших на серо-зеленом фоне горной травы, с трудом поднимавшуюся по тропинке, опираясь на две трости с резиновыми наконечниками. В сонном уме Тинки мисс Добрый-Совет вновь подняла свою почти забытую голову, начав определять, с какими проблемами незнакомка могла бы обратиться в «А ну-ка, девушки»… Судя по одежде, эта женщина лондонка, парижанка или американка. Сейчас она приехала из Лондона или другого большого города — опять же, ее одежда не подходит для лазания по горам Южного Уэльса. Она довольно красива, но больна, если вынуждена опираться на две палки. Морщин на ее лице слишком много, чтобы списывать их только на старость: женщина, одетая так дорого, наверняка пользуется столь же дорогой косметикой и не позволила бы возрасту подействовать столь сокрушительно. В посадке ее головы, в том, как она смотрит прямо перед собой и, прихрамывая, шагает по гравию к дому, есть что-то странное… Тинка склонилась вперед, чтобы лучше видеть незнакомку, и уронила книгу с края скамейки. Она со стуком упала на землю, и Катинка невольно издала раздраженный возглас. Женщина продолжала идти вперед, даже не обернувшись. Ну конечно — она глухая!

Незнакомка свернула за угол к парадной двери, а Тинка прислонилась спиной к подушке и снова задремала. Она не знала, сколько проспала, но проснулась от звука голоса Карлайона:

— Пожалуйста, говорите тише.

— Я буду говорить что хочу, — ответил женский голос.

— Можете говорить что хотите, только не так громко. — Карлайон сделал паузу, и Катинка поняла, что он думает о том, может ли женщина разобрать его слова. — Вы сами не чувствуете, как громко вы говорите, — тихо, но четко добавил он.

Незнакомка сразу же понизила голос, но продолжала с той же настойчивостью:

— Я пришла потому, что хочу узнать о делах моей племянницы. У меня есть на это право.

— После несчастного случая я написал вам, сообщив обо всем.

— Что-что? — переспросила женщина.

— Я говорю, что написал вам, когда это произошло.

— Я плохо вас слышу. Вы не отвечали на мои письма.

Я подробно написал вам в Америку и написал вашим адвокатам — им известна вся ситуация.

Женщина начала волноваться. Напрягая слух, Тинка представила себе, как блестят слезы в ее серых глазах и вздрагивает некогда красивый рот.

— Я была очень больна, — сердито заговорила она. — Для меня это явилось страшным потрясением — в конце концов, я воспитывала ее с детства… У меня был рецидив, и я не могла вернуться домой… Это было ужасно… я чувствовала себя такой беспомощной, не слышала, что мне говорят… Вас я также толком не могу расслышать…

— Я напишу вам обо всем. — Голос Карлайона смягчился.

— Я хочу знать о ее делах, — настаивала женщина.

Теперь голос Карлайона звучал раздраженно и сердито.

— Я не могу объяснять это снова и снова. Все уже объяснили и вам, и вашим семейным поверенным, и всем, кого это касается… Господи, вы ведь ничего не слышите!.. Одну секунду… — Последовала пауза, во время которой он, по-видимому, писал, а женщина читала.

— Все это я уже знаю, — заговорила она. — Но моя племянница была состоятельной девушкой.

— Я не нуждался в ее деньгах, — сухо отозвался Карлайон. Очевидно, он опять начал писать, так как снова наступило молчание.

— Знаю, — недовольно сказала женщина. — И адвокаты заверили меня… Но некоторые вещи — картины и другие ценности — принадлежат мне. Мы позволили ей временно пользоваться ими, пока были в Америке. Я писала ей об этом.

— Сейчас она нуждается в них больше, чем когда-либо, — сказал Карлайон, но женщина его не слышала.

— Эта картина — зимний пейзаж — моя…

— Если она согласится, что картина ваша, можете ее забрать…

— И дрезденский фарфор…

— То же самое.

— Ведь это очень ценные вещи, — сварливым тоном настаивала женщина.

— Знаю. Если она подтвердит, что они ваши, я верну их вам.

На освещенной солнцем тропинке мелькнула тень и появился мистер Чаки во всем великолепии своего коричневого костюма.

— Вам все отсюда слышно? — осведомился он без предисловий.

— Вы полагаете, что я подслушиваю? — ощетинилась Тинка.

— Ш-ш! Я ничего не слышу, когда вы говорите.

— Тогда я буду трещать без умолку. Я больше не собираюсь позволить вам совать нос в чужие дела. Это нечестно.

— Заткнитесь. Я не слышу, что он говорит.

— Вы и не услышите — он большей частью пишет. Если Карлайон увидит вас, то поймет, что вы подслушиваете, и подумает, что я с вами заодно. Я не намерена помогать вам собирать материал для грязной газетенки, которую вы представляете…

— Ш-ш! — снова прошипел мистер Чаки.

— Я скажу мистеру Карлайону, что вы подслушиваете.

— Он пригласил сюда полицию как раз для этой цели, — усмехнулся Чаки, но убрал ухо от стены. В этот момент послышался голос Карлайона:

— Хорошо. Я представлю вам доказательство.

— Какое доказательство? — спросила женщина.

— Свадебную фотографию. Подождите — она в коробке на чердаке. Я пойду за ней. — Раздался звук закрываемой двери.

— Пошли скорее — она одна! — быстро сказал Чаки. — Мы поговорим с ней.

— Вы что, спятили? О чем?

— Об Амисте, конечно, — ответил мистер Чаки и подошел к подоконнику. — Прошу прощения, мадам…

Ответа не последовало.

— Она глухая! — с торжеством сообщила Катинка.

Чаки достал из кармана блокнот и огрызок карандаша.

— Тогда мы напишем ей.

Он опустил окно и перебросил ногу через подоконник. Женщина в комнате не шевельнулась — очевидно, она не видела и не слышала его.

На гравиевой дорожке послышались шаги, и Чаки быстро убрал ногу. Из-за угла появился Дей Трабл. Казалось, при виде мистера Чаки он испытал облегчение.

— О, вы здесь, инспектор?

— Все под контролем? — Чаки подмигнул ему.

Дей Трабл бросил многозначительный взгляд на Катинку и столь же многозначительно кивнул в сторону окна.

— Мистер Карлайон не хочет, чтобы леди беспокоили.

Черт бы побрал этого Чаки, подумала Тинка. Должно быть, Карлайон слышал шорохи у окна и понял, что кто-то подслушивает. Решив, что Тинку нельзя оставлять одну даже на пять минут, он прислал сторожевого пса присмотреть за ней.

— Просто стыд! — сердито сказала она Дею. — Я сидела на скамейке и даже не пыталась подслушивать, но этот назойливый болван…

— Стоять на страже у окна — одна из обязанностей полицейского, — заявил Чаки, снова подмигнув.

Карлайон вернулся в комнату с фотографией в руке. Дей Трабл, исполнив поручение, удалился. Чаки тут же приложил ухо к окну, но голоса звучали достаточно четко.

— Да, это моя малышка. — Женщина всплакнула. — Какая она здесь хорошенькая! А теперь…

— Вы убедились? — осведомился Карлайон. Тинка представила себе его презрительное выражение лица, когда он протянул руку и взял фотографию.

— Прощу прощения, — сказала женщина. — Но ведь меня тогда не было ни здесь, ни даже в Англии… А что мы знали о вас? Но она не желала ждать, не слушала советов, а я была так больна… — Катинка услышала щелчок замка сумки — вероятно, женщина вытерла глаза и спрятала платок. — Ну, мне надо идти… Простите, что неправильно о вас судила.

— Вы уверены, что не хотите подождать и повидать ее? — спросил Карлайон. Дверь открылась, и Чаки быстро отскочил от окна, с беспечным видом усевшись на скамью рядом с Тинкой.

— Они выходят.

К своему ужасу, Тинка почувствовала, что также придает своему лицу беззаботное выражение. Карлайон вышел из-за угла дома, поддерживая женщину за локоть.

— Возможно, вы правы. Это было бы мучительно для вас обоих. А я не хочу ее волновать — даже если это приятное волнение… — Но зря сотрясал воздух — женщина ничего не слышала; ее взгляд был абсолютно пустым.

Вскоре они скрылись из виду. Если жизнь в «Пендерине» станет такой активной, подумала Тинка, то мисс Эванс стоит брать деньги за перевозку.

— Разве она не собиралась остаться и повидать дочь? — удивленно спросил мистер Чаки.

— Племянницу. Это тетя миссис Карлайон, которая воспитала ее.

— Значит, вы подслушивали, — усмехнулся мистер Чаки, вытягивая перед собой длинные ноги. — Что еще вы слышали? Я не смог ничего разобрать через дверь гостиной.

— Я не подслушивала, а просто дремала здесь и волей-неволей слышала кое-что. Ее интересовали деньги и имущество миссис Карлайон, поскольку та больше не в состоянии вести свои дела. Она сказала, что ее племянница была «состоятельной девушкой».

— Почему же она не расспросила саму миссис Карлайон?

— Возможно, она не знала, что миссис Карлайон здесь. — Тинка сразу же поправилась: — Хотя нет, знала — мистер Карлайон спросил, хочет ли она повидать племянницу.

Но мистер Чаки уже загорелся новой идеей.

— Любопытно! — воскликнул он, отмахиваясь от протестов Тинки. — Он спросил, но слышала ли она вопрос? Намеревался ли он, чтобы она его слышала? Какой заголовок, а? «Убитая горем мать ничего не знает…» Нет, она тетя… «Изуродованную девушку держат подальше от ее тети…»

Он снова стал валлийцем с головы до ног.

— Лучше бы вы предоставили заголовки вашим подчиненным, — холодно сказала Тинка. — Они просто чудовищны.

Но мистер Чаки был нечувствителен к критике. Он метнулся в дом, вскоре появившись с исцарапанными руками и скомканным клочком бумаги.

— Должно быть, мистер Карлайон бросил бумагу в огонь, но ее спас кот, а я спас ее от кота. — Он тщательно разгладил бумагу. — Вопросы и ответы! Во всяком случае, ответы — вопросы нам придется домысливать. Тут вы в состоянии мне помочь.

— Будь я проклята, если сделаю это!

— Тогда я должен буду заняться этим самостоятельно. — Чаки положил бумагу на колено. — «Во время несчастного случая делами вашей племянницы занимались ваши адвокаты». Ну, это достаточно ясно.

— Полагаю, мистеру Карлайону следовало получить доверенность, но, в конце концов, он ее муж. Только потому, что она была богата…

— О’кей, о’кей, — прервал Чаки. — Вы же не защитник в суде… «Я в этом не нуждался»… «Ее поверенные знали все обо мне, когда я женился на ней»… «Я был обеспечен, по крайней мере так же хорошо, как она»… Ха-ха! Тетушка думает, что он охотился за деньгами юной леди.

— Некоторые всегда предполагают худшее, — сказала Катинка.

— «Если вы сможете это доказать, я немедленно верну вам их»… «Вы только должны предъявить мне доказательство»… О чем шла речь?

Катинка напрягла память.

— Она заявляла права на некоторые вещи, находящиеся в доме — в том числе на зимний пейзаж Сислея{30}.

— Ха-ха! — снова воскликнул мистер Чаки.

— Хорошо бы вы перестали издавать эти нелепые возгласы! Вы похожи на одного из семи гномов.

Мистер Чаки не обратил на нее внимания.

— Должно быть, во время этой части вы говорили со мной и никто из нас ничего не слышал… «В Ирландии»… «В церкви Каслтаун-Берхейвена»… «Графство Корк»… Что все это значит?

— Каслтаун-Берхсйвен — местечко на побережье графства Корк в Ирландии. Возможно, там они поженились. Похоже, тетя сомневалась, были ли они женаты?

— Если она вырастила девочку, то почему не присутствовала на свадьбе?

— Вроде бы тогда она была в Америке. По ее словам, она написала племяннице, что та может временно пользоваться этими вещами, «покуда мы в Штатах».

— А разве девушка не прислала бы тете свадебные фотографии?

— Тетя была больна, — объяснила Тинка. — Очевидно, она заболела до несчастного случая, так как сказала, что он вызвал рецидив. А это произошло во время медового месяца. Вероятно, она болела, когда прибыли фотографии, и либо не видела их, либо забыла о них. — Катинка понятия не имела, зачем ей нужно обсуждать это с мистером Чаки. — Если что-нибудь из этого появится в прессе, — предупредила она, — я все расскажу о вас мистеру Карлайону!

Поистине этот человек был пятном на профессии журналиста!

На рассвете Тинку снова разбудил легкий стук пальцев по подоконнику. «Черт бы побрал его наглость! — подумала она. — Не буду обращать внимания! Пускай свистит!» Мистер Чаки почти сразу же приступил к этому занятию, насвистывая заключительный куплет «Всю ночь напролет»{31}, покуда Катинка не вскочила с кровати, потеряв терпение и накинув просторное неглиже миссис Лав, и не подошла к окну в праведном гневе. Чаки удобно устроился снаружи, сидя на парапете балкона.

— Вы выглядите, как кулек из коричневой бумаги, который слишком велик для того, что в нем находится, — сказал он при виде Тинки. — Хотя говорят, что и в малом иногда содержится многое — это про вас, мисс Джоунс.

— Зато в вас не содержится ничего, что я хотела бы видеть. Убирайтесь, пока я не столкнула вас с балкона!

— Нет-нет, я хочу, чтобы вы поднялись со мной на чердак и увидели, что я там обнаружил.

— Старые гравюры? — холодно осведомилась Тинка.

Чаки расхохотался, приложив ладонь к губам.

— Уверяю вас, девушка, в моем обществе ваша честь в полной безопасности — я же говорил вам, что у меня дома трое детей. К тому же я предпочитаю более аккуратно упакованные кульки. Пошли!

— Я не собираюсь шпионить за Карлайоном и помогать вам добывать материал для вашей газетенки.

— Никакая газетенка тут ни при чем — просто любопытство. — Он перекрестил нагрудный карман пиджака, откуда торчал яркий носовой платок. — Ни слова не будет напечатано — клянусь честью!

— Сомневаюсь, что она у вас имеется, — сказала Тинка, но любопытство взыграло и в ней. — Это слишком опасно — нас услышат.

— Миссис Лав в другом крыле с миссис Карлайон. Дей храпит, как бегемот, — его слышно во всем доме. А мистер Карлайон… — Склонившись вперед, он взял ее за руку. — Посмотрите-ка туда.

Проследив взглядом за его указательным пальцем, Катинка вначале ничего не увидела, но когда ее глаза привыкли к серому утреннему свету, разглядела крошечную фигурку, пробирающуюся по горному склону.

— Эго Карлайон, — сказал Чаки, но Тинка уже об этом догадалась. Мысленно она представляла себе его изможденное лицо, печальные серые глаза, сутулые плечи — всю ту бесконечную усталость, которая побудила его отправиться холодным рассветом на одинокую прогулку. «Если этот прохвост собирается что-то разнюхать о нем, — с любовью и жалостью подумала Катинка, — мне лучше узнать, что именно…»

Они поднялись на чердак по маленькой лестнице. Снизу доносился храп Дея Трабла, а миссис Лав, несомненно, пребывала в комнате, соседней со спальней ее подопечной, поскольку прошлой ночью Карлайон сам заступил на дежурство. Очевидно, наркотик наконец погрузил в сон бедную Анджелу, что позволило Карлайону выйти из дому…

Мистер Чаки открыл маленькую дверь.

— Должно быть, он забыл запереть ее, когда поднимался за свадебной фотографией. Входите!

На чердаке было темно — лишь умирающий лунный свет поблескивал на оконном стекле, и муха, разбуженная приходом посетителей, назойливо жужжала: «Выпустите меня! Выпустите меня!» Стоящую в дверях Тинку охватил безотчетный страх.

— Я лучше вернусь.

Чаки взял ее за локоть и подтолкнул вперед.

— Не трусьте — входите!

— Давайте послушаем, храпит ли еще Дей.

Слабый звук храпа все еще слышался внизу. Чаки подошел к окну и протер пыльное стекло — вдалеке Карлайон все еще шагал вверх по склону.

— Мы в полной безопасности. Пошли!

«Выпустите меня!» — продолжала требовать муха.

Чаки поднял крышку кожаного сундука. Платья, блузки — красивые, но уже вышедшие из моды. Отпустив крышку, он открыл другой сундук. Нижнее белье — шелк, атлас и кружева. Следующий чемодан — снова платья. Блестки на бархате сверкнули при свете его фонарика. Чаки открывал один сундук за другим… Обувь, шляпы, перчатки, чулки, пояса, прозрачные ночные рубашки, расшитые пеньюары, атласные домашние туфли без задников…

— Примерьте пару, — предложил Чаки, фамильярно бросив их Катинке.

— Вы просто ужасны! — воскликнула она, но, не в силах противостоять искушению, продела босые ноги в изящные туфельки и прошлась в них по пыльному полу чердака.

— Возьмите их себе, — сказал Чаки. — Никто этого не заметит.

Тинка быстро сняла туфли и положила их в ящик.

— Вы самая аморальная личность, какую я когда-либо встречала. Я вовсе не собираюсь их брать.

— Взяли бы, не будь они вам великоваты, — усмехнулся Чаки.

— Вы для этого притащили меня сюда?

Но он уже открывал следующие сундуки, вытаскивая хорошенькие вещицы и кладя их на место.

— Так печально думать, — промолвила Тинка, стоя в этой пещере Аладдина, — что бедняжка больше никогда ими не воспользуется.

— Ей может стать лучше.

— Она уже не захочет их надевать. — Катинка вертела на пальце шляпку, но представив себе это очаровательное изделие на изуродованной голове, ощутила тошноту и отбросила ее. — Это ужасно! Ради бога, давайте уйдем отсюда?

— Почему он не избавится от этих вещей? — спросил Чаки.

— Как он может так поступить? Это означало бы., конец всему. А кроме того, они принадлежат не ему, а Анджеле. — Забыв о рискованной ситуации, Тинка уставилась на переполненные сундуки. — Да и вообще, что можно сделать с таким ворохом чужой одежды? Раздать друзьям? Но тогда будешь постоянно видеть старые вечерние платья жены на чужих женщинах. А продать их тоже нельзя — это выглядело бы проявлением жадности. Что касается благотворительности, то не могу себе представить, чтобы леди в стесненных обстоятельствах или неимущие служанки стали бы щеголять в столь роскошных нарядах. От них просто невозможно избавиться, и это самое ужас… — она оборвала фразу на полуслове, так как Чаки внезапно выключил фонарик.

— Вы что-нибудь слышите?

Тинка прислушалась, затаив дыхание.

— Нет, ничего.

— Этого я и боялся.

— Но в чем дело?

— Тише! — прошептал Чаки.

На чердаке все еще царили сумрак и безмолвие. Только муха жалобно жужжала на стекле, сквозь которое, как бледный призрак, проникал свет луны. Тинка застыла с колотящимся сердцем. «Лучше бы я никогда не приезжала сюда, — думала она. — Как бы я хотела оказаться в Лондоне в своей кровати и чтобы эти кошмарные приключения никогда со мной не происходили!» Плечо мистера Чаки казалось в темноте надежной твердыней. Он нащупал руку Тинки, поднес ее ко рту и поцеловал напряженные пальцы.

Катинка свободной рукой дала ему пощечину.

Чаки тут же отпустил ее руку. Она слышала, как он потирает ладонью щетину, отросшую за ночь на щеке.

— Прошу прощения, — сказал он, — но ради бога, не шумите!

Это умерило ярость Тинки, но она больше не собиралась терпеть подобных выходок.

— Включите фонарик!

— Ш-ш! Одну минуту! Я не зря его выключил.

— Включите его немедленно, или я подниму крик на весь дом!

— Обещаю включить, когда вы ответите, слышите ли вы храп Дея Трабла?

Тинка прислушалась.

— Да. А вы разве не слышите?

— Он снова захрапел, — с облегчением сказал Чаки. — Но на какое-то время храп прервался — я готов поклясться. — Он зажег фонарик.

— Как же ваши трое детей?

— Вообще-то их только двое, — признался Чаки. — А третий на подходе.

— Вам должно быть стыдно своего поведения! Пошли отсюда!

— Но вы еще не видели…

— И не желаю видеть, — прервала она. — Я сыта по горло вами, этим ужасным чердаком, сундуками и их содержимым. Поэтому я ухожу.

Но фонарик был у Чаки. Он пошел с ним в дальний угол и начал рыться в деревянном ящике с картинами и бумагами.

— Вот! Свидетельство о браке Анджелы Эрли и Чарлза Лайона, ратуша Мэрилебона{32}, приблизительно годовой давности.

— Значит, его настоящее имя Чарлз Лайон?

— А вы не знали? Конечно, Карлайон сообщил об этом инспектору Чаки! Он сократил имя, когда перебрался сюда — защитная окраска, чтобы держать репортеров подальше. Ха-ха!

— В свидетельстве указан его возраст?

— Вашему возлюбленному около тридцати трех лет, — сухо ответил Чаки. — Он описывает себя как живущего на «независимые средства». А свою жену как «художницу». Ну и ну!

— Художница? Это объясняет, почему они так привязаны к маленькому Сислею.

— К маленькому чему?

— К картине, невежда, — к зимнему пейзажу. Неужели вы не учились в школе?

— В школе-интернате.

— По вас даже этого не скажешь — даром что в других отношениях вы выглядите истинным джентльменом. А теперь давайте убираться отсюда.

Но он снова схватил ее за руку.

— Но мы еще не нашли то, что я искал… Очевидно, это в сундуке с документами… Да, вот он — все еще не заперт. Карлайон забыл его запереть, когда положил на место снимок…

Пачки бумаг, писем, фотографий…

— Вот, дорогая моя, свадьба вашего разлюбезного Карлайона!

Катинка уже давно мысленно представила себе, как выглядело лицо Анджелы до трагедии. Но теперь перед ней была реальная Анджела, на которой женился Карлайон — прежний образ померк, и новый занял его место. Анджела была немного старше, чем она предполагала, и гораздо крупнее и выше жалкого существа, которое, съежившись, всхлипывало в маленьком холле. Но она была необычайно хорошенькой даже в старомодной одежде и буквально светилась счастьем…

Кто-то поднимался по лестнице.

Чаки погасил фонарик, и они снова очутились в темноте. Но теперь ни его плечо, ни рука не касались Тинки, придавая ей ощущение безопасности. Ступеньки поскрипывали под тяжелыми шагами. Они спрятались в тени, но утренний свет уже заполнил почти все помещение.

Дверь медленно открылась. Луч фонаря скользнул по чердаку. Мистер Чаки быстро обнял Катинку и прижался губами к ее губам.

В дверях стоял Дей Трабл с револьвером в руке.

— Ну-ка выходите! — сказал он.

Мистер Чаки опустил руки и стоял рядом с Катинкой с глупым видом. Взбешенная Тинка рванулась вперед, но рука Чаки удержала ее.

— Как же вы нас напугали, Дей! — заговорил он.

Дей Трабл обвел рукой с револьвером маленькое помещение.

— Что вы здесь делаете?

Мистер Чаки царапнул пыльный пол носком шлепанца.

— Попробуйте догадаться.

Очевидно, в безумии мистера Чаки был определенный метод. Дей опустил револьвер и осветил их лучом фонаря, как актеров на сцене.

— Но вы же на работе! — сказал он наконец. — И почему здесь?

— Мы боялись, что в одной из спален нас застукают, — промямлил Чаки.

— Вы выглядите куда хуже, когда вас застукали на чердаке. Как вы вошли? Сюда никого не пускают!

— Дверь была не заперта, мы слышали, что мистер Карлайон ушел прогуляться на гору и подумали… — Он оборвал фразу, чертя носком туфли узоры в пыли, как ребенок, пойманный за кражей варенья. — Будьте хорошим парнем, Дей, не поднимайте шум. Как вы сказали, я на работе, так что это выглядит чертовски неловко, а никакого вреда мы не причинили.

Дей спрятал револьвер в карман халата и прислонился к сундуку, выставив вперед короткие ноги.

— Никакого вреда! Даже я никогда не осмеливался совать нос на чердак, а я служу у мистера Карлайона уже год или даже больше.

— Только год? — воскликнула Катинка. Первоначальное описание Карлайона, как выздоравливающего после болезни и окруженного заботой преданных слуг, создало у нее впечатление, что у Дея куда более длительный стаж.

— С тех пор, как он женился.

— Господи, а я думала, что вы с ним уже давным-давно!

— Нет, только с медового месяца. Слуга мистера Карлайона чем-то проштрафился, он его уволил и телеграфировал в агентство с просьбой прислать кого-нибудь еще на Ривьеру, где они тогда были.

— Но вы привезли их в этот дом?

— Да. — Дей машинально сел на сундук, готовясь к долгому разговору. — Это моя долина. Я покинул ее двадцать лет назад, и половина женщин в Пентр-Трист последовала за мной, но я раскаялся и понес наказание… — Он самодовольно усмехнулся. — Фактически два наказания! А когда мистеру Карлайону потребовалось место, куда можно было доставить бедняжку из больницы, я сказал ему: «Предоставьте это мне». Когда умер старый доктор Уильямс, его вдова построила этот дом. Она собиралась переехать в Суонси и жить в роскоши, но не смогла оставить горы. — Дей с гордостью огляделся вокруг, и на его лице отразились мысли о доме с шоколадным холлом, деревянной вешалкой, уродливым бордюром вокруг маленького крыльца. То, что радовало старую миссис Уильямс, очевидно, было приятно и ему.

Дей начал говорить о долине, о своем детстве, прошедшем на этой горе, о хоре, который собирался по праздникам и состоял из шахтеров, нередко оказывавшихся без работы в те тяжелые дни, о деревенских лавочниках, задолжавших за хлеб и масло, потому что им задолжали еще более бедные покупатели, о сельском учителе, викарии и его жене — робких и необученных певцов, которым бог даровал музыку своих ангельских хоров… И о проповедниках, произносящих медоточивые фразы в молельных домах.

Тинке не терпелось покинуть пыльный чердак, пока не вернулся Карлайон и не застал их там, но она видела, что завоевала благосклонность кривоногого валлийца и могла убедить его молчать о ночном приключении. Кроме того, ей было интересно его слушать.

— Дей, вы не боитесь, что вернется мистер Карлайон?

— Не беспокойтесь, девочка. Мы увидим его в окно — он спускается от Таррена по овечьей тропе и, вероятно, придет, когда станет совсем светло. Мистер Карлайон всегда бродит по ночам, когда бедняжка спит, — очевидно, им пришлось дать ей что-то.

— Скажите, вы что-нибудь знаете о кольце миссис Карлайон в форме сфинкса? Мне кажется, я видела его раньше.

Мистер Чаки бросил на нее быстрый взгляд, но промолчал. Дей задумался, попыхивая сигаретой.

— Она иногда носит такое кольцо, но нечасто. Мистеру Карлайону это не нравится.

— Не знаете почему?

Дей пожал плечами.

— Наверное, он думает, что оно напоминает ей о прежних днях.

— Но это относится ко всем ее драгоценностям. Вы помните на ней это кольцо раньше — я имею в виду, до несчастного случая?

Он снова задумался.

— Нет. Но я был шофером и видел миссис Карлайон, только когда она выходила из дома в перчатках или муфте. Как сейчас помню ее в зеленом костюмчике, с соболиными шкурками на плечах и с маленькой коричневой муфточкой. Мистеру Карлайону нравилось, когда она так одевалась. «Носи свои соболя», — говорил он…

— На юге Франции? — перебил Чаки. — Разве там не жарко?

— Там бывает пронизывающий ветер, раздраженно объяснила Тинка. — Пусть Дей продолжает.

— Я только сказал, мисс Джоунс, что я был шофером и не видел ее колец.

— А вы были с ними во время несчастного случая?

— Нет, — покачал головой Дей. — К сожалению, у меня был выходной. Днем они уехали такими веселыми, а вечером он уже сидел, закрыв лицо руками, а она лежала в больнице. Никогда не видел, чтобы мужчина так убивался.

— Вероятно, он винил себя? — спросил Чаки.

— Мистер Карлайон повторял, что во всем виновата его беспечность. Он убрал руку с руля, чтобы зажечь сигарету, а вы ведь знаете эти дороги — одна оплошность, и вам конец. «Я убил ее, Дей Трабл, — говорил он, а слезы текли у него между пальцами и падали на пол — кап-кап-кап. «Она еще не умерла», — утешал я его. «Как она сможет жить в таком состоянии?» — отвечал он. «Все равно это лучше, чем умереть, мистер Карлайон, — говорил я. — Молитесь о ней Богу!» Вы религиозная женщина, мисс Джоунс?

Вопрос ошарашил Катинку.

— Я? Не думаю. Мне кажется, у всех нас имеются собственные представления о том, что правильно, а что нет. Мы должны быть честными перед собой и позволять другим вести себя так же. — Изложенное таким образом «кредо» прозвучало не слишком убедительно, но тем не менее…

— Ну а я человек религиозный. И скажу вам обоим: мне не по душе эта история с наркотиками.

— С наркотиками?

— С морфием, который дают миссис Карлайон. Конечно, ей бывает скверно, но Господь велел нам терпеть страдания, и мне кажется неправильным лишать человека заслуг, с которыми он мог бы предстать перед Богом.

— Вы бы позволили ей мучиться от боли?

— От физической — может, и нет, но это душевная боль, а человек вправе сам бороться с душевными проблемами. Так он вырабатывает характер и становится достойным того, чтобы предстать перед Богом.

— Но ведь это совсем юная девушка, — возразила Тинка.

— Достаточно взрослая, чтобы дать ей шанс бороться за свою душу. — Дей Трабл посмотрел сквозь квадратное окошко на гору, маячившую в бледных лучах рассвета, и Катинка вспомнила, как мисс Эванс говорила ей, что оттуда видно все ничтожество человека в сравнении с Богом. Но мистер Чаки держался куда ближе к земле.

— Надеюсь, приятель, вы не предполагаете, что он дает ей слишком большую дозу?

Дей покачал головой.

— Конечно нет. К тому же миссис Лав следит за этим и держит наркотик взаперти — они боятся, что бедняжка доберется до него и покончит с собой. Нет, дело не в том, а… — Он оборвал фразу, снова уставясь в окно. — Мистер Карлайон возвращается!

Они спустились по лестнице и разбежались по своим комнатам, как дети, застигнутые во время шалостей среди ночи. Катинка прижимала к груди под халатом единственное изображение ее возлюбленного, которое смогла заполучить — свадебную фотографию Карлайона.

Лежа в кровати, Тинка слышала скрип его ботинок по гравию, шаги на лестнице и звук осторожно закрываемой двери, не зная, нужно ли ей быть благодарной Амисте, без которой она бы никогда не попала в этот дом и не узнала свою единственную настоящую любовь…

Но во всей истории Амисты нет ни слова правды. Возможно, это шутка над излишне доверчивой мисс Добрый-Совет, тянувшаяся несколько месяцев? Она была готова этому поверить, но в таком случае кто шутник? Никто из ее коллег с Флит-стрит не обладал необходимыми знаниями Письма приходили из этого дома, они описывали происходящее в нем, находящиеся здесь вещи, о которых мог знать только человек, контактирующий с ним непосредственно. Конечно, история Амисты могла быть просто прибавлена к описанию дома, но многое в письмах звучало правдиво и впоследствии оказалось соответствующим действительности. Однако в доме пребывали только четыре человека, двое из которых — Карлайон и его жена — появились здесь спустя много недель после того, как письма начали приходить. Катинка попыталась представить себе Карлайона или Дея Трабла, занятыми изощренной продолжительной шуткой над женщиной, которую ни разу не видели, объяснить все каким-то загадочным зловещим замыслом… Но почему именно она? Почему «А ну-ка, девушки»? Карлайон, раздавленный постигшим его горем; Дей Трабл, кривоногий слуга-валлиец, «религиозный человек»…

Наконец Тинка заснула. Утром Карлайон не пришел завтракать, и она молча ожидала, когда он появится, возможно, чтобы предложить ей покинуть дом, ибо ее лодыжка была в достаточно хорошем состоянии и уже не могла служить предлогом для задержки. Но только во время чая Тинка застала его сидящим в одиночестве в гостиной.

Карлайон выглядел очень усталым — поднос с чаем стоял перед ним нетронутый. Он молча поднялся, но ничего не сказал. Она налила чай в чашку и поставила ее перед ним.

— Простите, мисс Джоунс, — извинился Карлайон. — Боюсь, я не слишком вежлив. Но я очень устал — Анджела опять плохо спала, и я провел скверную ночь.

— Я слышала, как вы уходили и вернулись, — робко сказала Тинка.

— Хотя я очень благодарен вам за то, что вы сделали, — продолжал Карлайон, — ваш визит не увенчался успехом. Полагаю, Анджела начала думать, что никогда не станет снова нормальной женщиной — такой, как вы… На рассвете мы дали ей морфий, чтобы она поспала хоть немного. Только к чему это приведет? Какую цену ей придется платить за краткие часы свободы от мыслей о несчастье?

Казалось, он забыл, что считает Катинку врагом.

— А какую цену придется платить вам? — рискнула она спросить.

— Быть до конца дней привязанным к наркоманке. Но какой у меня выход? Мы так боимся, что она причинит себе вред — выбросится из окна или найдет другой способ убить себя…

— Держать ее здесь — ужасная ответственность, — промолвила Катинка. — В больнице должны быть надежные средства обеспечить ей безопасность. Но, конечно…

— Вне дома она была так несчастлива. Все, что я мог сделать, это обеспечить ей хоть какую-то личную жизнь, не запирая ее в лечебнице. — Карлайон поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. В тот момент Тинка чувствовала, что радуга не погасла, что он пускается в объяснения специально для нее. — Под безобразной внешностью скрывается та же девушка, которую я любил, и моя задача — убедить ее, что она не потеряла мою любовь. Помните, что я говорил вам о коробке конфет? Крышка коробки может испортиться, но конфеты внутри остаются такими же, а это самое главное. Нужно научиться смотреть на коробку, не забывая, что в ней находится. Анджела несчастна, но она… все еще такая же. — Он устало провел рукой по лицу. — Если бы только я мог ей помочь…

— Что, если дать ей возможность чем-нибудь заниматься, а не просто лежать в кровати между дозами морфия? — робко предложила Тинка. — На горе никого не бывает, а если до несчастного случая она была художницей…

Карлайон резко прервал ее. Он уже не выглядел усталым — его глаза сверкали, а голос был холоден, как лед.

— Откуда вы знаете, что она была художницей?

— Я… — Тинка смотрела на него, как птица смотрит на змею. — Я забыла… Должно быть, кто-то сказал мне…

— Никто вам не говорил. Как вы узнали?

— Разве это имеет значение? — Ее голос дрогнул. — Я только знаю…

Карлайон стоял, глядя на нее в упор. Внезапно ему пришла на ум какая-то мысль — он хлопнул себя по карману, где что-то хрустнуло, и сунул в него руку.

— Подождите здесь. — Карлайон вышел из комнаты. Тинка слышала, как он поднимается по двум пролетам лестницы на чердак. Вскоре ключ повернулся в замке, и он побежал вниз, громко зовя: — Дей! Инспектор! Идите сюда — вы нужны мне оба!..

Мистер Чаки бодро вошел из сада и остановился, положив руку на уродливый коричневый шар стойки перил. Дей Джоунс Трабл появился из кухни, выглядя не слишком уверенно.

— Эта женщина снова шлялась по дому. Вчера я оставил открытой дверь чердака, и ночью она там побывала.

— Но на чердаке нет ничего, кроме старой одежды! — с отчаянием воскликнула Катинка.

— И бумаг. Вы рылись в бумагах, где и обнаружили эту информацию.

— Какой вред от того, если я знаю, что она была художницей?

— Мне наплевать, что вы знаете, но я не хочу, чтобы дела моей жены фигурировали в вашем бульварном журнальчике…

Он круто повернулся к Чаки.

— Почему вы это допустили? Я полагал, что вы должны за ней присматривать.

Мистер Чаки виновато усмехнулся.

— Это я сказал мисс Джоунс, сэр, что миссис Карлайон была художницей.

— Вы? Что вы об этом знаете?

Мистер Чаки пожал плечами.

— Ну, сэр, полиция…

— И вы тут же проболтались этой журналистке!

— Я не знал, что это нужно скрывать, сэр.

— Скрывать тут нечего. Но я хочу знать, почему эта женщина побывала прошлой ночью на чердаке.

Дей виновато посмотрел на Чаки и Тинку и открыл рот, собираясь заговорить, но мистер Чаки опередил его.

— Откровенно говоря, сэр, мы оба были на чердаке.

— Вы тоже?

— Уверяю вас, сэр, что никто ни к чему не прикасался. Я только сообщил мисс Джоунс этот маленький факт…

— Ну и что вы там делали?

Шоколадные стены словно смыкались вокруг Тинки, готовые задушить ее. «Три кота окружили меня», — думала она. Карлайон — грациозный и опасный сиамский кот, Дей Джоунс — колченогий и беспородный, и примкнувший к ним мистер Чаки — тощий, поджарый кот из трущоб. Три холодных носа обнюхивают дрожащие останки мыши. Над ними виднелось круглое лицо миссис Лав, склонившейся над перилами лестницы, как в день прибытия Тинки в «Пендерин». Старая персидская кошка, толстая и уютная, но не менее грозная для мыши…

Мистер Чаки царапнул туфлей по бесценному ковру.

— Я скажу вам всю правду, мистер Карлайон.

— Этого я и жду.

Чаки глуповато взглянул на Тинку.

— Мы поднялись туда… немного потискаться.

— Немного… что?

— Она была там со мной, сэр, и не могла причинить вреда. Я… я целовал ее…

— Это верно, сэр, — подтвердил Дей. — Я застал их целующимися.

Карлайон бросил на Тинку взгляд, полный невыразимого отвращения, и сразу отвернулся.

— Но почему на чердаке, инспектор? Едва ли мисс Джоунс настолько щепетильна, чтобы побояться оскорбить мое гостеприимство в одной из спален.

— Мы видели, как вы поднимались на гору, сэр, и могли наблюдать за вашим возвращением только с той стороны дома. Мы заметили, что дверь чердака открыта, и подумали, что не будет никакого вреда…

Сверху послышался возбужденный шепот миссис Лав, сопровождаемый поистине животным фырканьем и блеяньем. Карлайон, даже не подняв взгляд, поднес руку ко лбу жестом отчаяния.

— Анджела! Вернись в свою комнату с миссис Лав! — Он обратился к Катинке: — А вы будьте любезны подняться к себе, собрать ваши вещи — Дей, велите миссис Лав проследить, чтобы она не прихватила что-нибудь из моих, — и убраться из моего дома раз и навсегда. Вы проводите ее вниз с горы, инспектор, перевезете через реку и отвечаете передо мной за то, чтобы она больше сюда не возвращалась.

Карлайон скрылся в гостиной, закрыв за собой дверь. Они услышали пронзительное мяуканье сиамского кота, тщетно требующего внимания.

Испуганная миссис Лав с несчастным видом наблюдала, как Катинка собирает вещи.

— Бедная миссис Карлайон так расстроится! Она не сможет вынести, если вы уйдете… Мне так жаль, дорогая, но вы его так разозлили. И как только вы могли путаться с этим Чаки?..

— Ладно, это не имеет значения. — Тинка защелкнула сумку. — Пошли.

Она остановилась в маленьком холле, ожидая провожатого.

— Я сообщу ему, что вы готовы, — сказала миссис Лав.

Яркая шаль снова закрывала зеркало, поэтому Катинка не могла видеть, как бледно ее лицо и как жалобно опустились уголки рта. Слезы обжигали ей глаза. «Лучше бы он считал меня просто назойливой и любопытной особой, чем верил нелепой выдумке, будто я целовалась и «тискалась» с этим ужасным Чаки! — думала она. ~ Может быть, попытаться все объяснить, вернуть ему фотографию?» Тинка открыла сумочку, в боковом кармане которой лежала фотография, и посмотрела на нее в последний раз.

Наверху послышался шорох. Тинка подняла голову и поспешно спрятала фотографию в сумку. Анджела медленно карабкалась бочком вниз по лестнице.

Тинка устремилась ей на помощь.

— Вам нельзя спускаться, миссис Карлайон…

Ответом послужили всхлипывания и две слезинки из голубых свиных глаз.

— Вы хотели попрощаться со мной?

Хоть кто-то в доме был опечален ее уходом!

Несчастное создание окинуло двери настороженным взглядом, пошарило в кармане изящно скроенного атласного халата, достала оттуда маленький пакетик в белой бумаге и попыталась сунуть его в руку Катинке. «Я должна его взять, — подумала Тинка, — а если там что-то ценное — например, то кольцо, — то я могу отдать его Чаки, чтобы он передал Карлайону».

Карлайон уже был здесь, стоя, точно ангел-мститель, у двери гостиной. Анджела опустила изуродованную руку, но она зацепилась за ремешок сумочки Катинки, высыпав ее содержимое на пол. Покраснев от унижения, Тинка начала подбирать откатившуюся в сторону губную помаду, разбросанные монеты, носовой платок. Фотография выскользнула из бокового кармана, и на какой-то ужасный миг ей показалось, что Карлайон увидел ее. Но он наклонился, чтобы поднять жену, которая, скорчившись, собирала с пола монеты и связку ключей. Тинка протянула ей открытую сумку, и она бросила в нее ключи и монеты, глядя на мужа, как нашкодивший ребенок, боящийся наказания. Но он стоял неподвижно, прикрыв глаза ладонью, словно больше не мог видеть эту мучительную суету, вызванную столь некстати появившейся в доме мисс Катинкой Джоунс. Внезапно Анджела разразилась бурей слез, и Карлайон, потеряв самообладание, подошел к Тинке и грубо схватил ее за руку.

— Убирайтесь вон! Неужели вам мало того, что вы натворили? — Одной рукой он удерживал жену, как собаку на поводке, а другой подталкивал Тинку к двери. Со стороны кухни появился встревоженный мистер Чаки.

— Где, черт возьми, вы пропадаете, инспектор? И где миссис Лав? Неужели все в доме спятили? Эта женщина торчит в холле без всякой охраны, миссис Карлайон бродит по дому без присмотра, а вы все как сквозь землю провалились! Проводите мисс Джоунс из дома, через реку, а если можно, из деревни и проследите, чтобы она не возвращалась. Вы лично отвечаете передо мной за это! — Карлайон устремил на Катинку свирепый взгляд. — Убирайтесь и держитесь подальше отсюда! — Обняв жену за скрюченные плечи, он повел ее вверх по лестнице.

Чего теперь стоили мисс Тинка Джоунс и ее радуга?

Глава 8

В тот день мисс Эванс прибыла поздно. Тинка и мистер Чаки, спускаясь по тропинке, видели, как ее маленькая лодка отплывала от противоположного берега. Мистер Чаки нервничал, и его валлийский акцент стал почти невыносимым.

— Я очень сожалею, мисс Джоунс, но что еще я мог сказать?

— Он действительно поверил тому, что я поднялась на чердак с целью позволить целовать себя такому человеку, как вы?

— Но ведь вы это позволили, не так ли?

— Уверяю вас, это не доставило мне никакого удовольствия.

— Мне тоже. Не обижайтесь, мисс Джоунс, я не хотел вас оскорбить.

— Какие могут быть обиды, — с тяжеловесным сарказмом отозвалась Тинка.

— Разве вы не слышали, что Дей Трабл перестал храпеть? Я подумал, что это даст нам предлог для пребывания на чердаке.

— Вам это дало предлог, но мне едва ли помогло!

— Если бы мистер Карлайон подумал, что вы там что-то искали, он бы выгнал вас еще быстрее и меня тоже за то, что я плохо за вами присматривал. А теперь я могу вернуться в дом.

— Ну, этому я положу конец, — заявила Катинка. — Мне следовало сделать это раньше, но я была в жуткой панике, и Карлайон мне бы не поверил: ведь я не могла бы отрицать, что вы меня целовали, черт бы вас побрал! Но как только я попаду в деревню, то немедленно отправлюсь в полицейский участок и расскажу им, что вы находитесь в «Пендерине», выдавая себя за одного из них. Я не собираюсь позволить вам сочинять пикантные статейки об этом несчастном создании для местной газетенки! — Она сердито зашагала вниз по тропинке, но вскоре заговорила более мягко: — Не возвращайтесь туда! Оставьте этих людей наедине с их горем! Что еще вы рассчитываете там выяснить?

— Остается все та же Амиста, — ответил Чаки.

— Вы не верите в Амисту. Это только предлог.

— Я без колебаний поверю всему, что вы мне скажете, мисс Джоунс, — отозвался он, пытаясь принять театральную позу на скользкой тропинке.

— Я говорю вам, что Амиста писала мне из этого дома в течение нескольких месяцев. Она знала все о доме, о живущих в нем людях, о вещах, которые там находятся, о событиях, происшедших там недавно. А в день моего прибытия туда я увидела письмо с ее почерком и ее печатью на конверте. И тем не менее меня уверяют, что такой девушки не существует! Амиста писала мне, что разговаривала с разносчицей молока, а мисс Эванс заявляет, что никогда о ней не слышала. Она сообщила мне о приходе водопроводчика, а Дей Ач-и-фай утверждает, что никогда ее не видел…

«Я сойду с ума! — думала Катинка. — Теперь я никогда не разгадаю эту тайну, и она будет преследовать меня до конца дней…»

Солнце робко показалось на сером валлийском небе, легкий ветерок дул со стороны Таррен-Гоч вдоль склона горы в сторону нагромождения валунов у ее подножия.

— Что хотела передать вам миссис Карлайон? — с любопытством спросил мистер Чаки.

— Вероятно, ее кольцо-сфинкс. Она пыталась отдать мне его раньше, в своей комнате. Конечно, я бы его не взяла, но Карлайон не узнал бы об этом.

Кольцо из бело-зеленого жадеита с маленькой зазубриной на внутренней стороне сложенных крыльев сфинкса… Почему она думает, что там есть зазубрина?

— У меня странное чувство, что я уже видела это кольцо. Но где я могла его видеть? Кто мог рассказать мне о нем?

— Например, Амиста, — рассудительно заметил Чаки.

Амиста, конечно, могла. В ее длинных письмах было столько подробных описаний! Мисс Давайте-Будем-Красивыми говорила об этих фрагментах: «Думаю, нам не стоит тратить время на похвалы оцелотовому{33} манто Амисты. Меня интересует, когда она сообщит о том, что для нее хуже смерти…» Если бы Амиста написала им о кольце, они просто не стали бы это читать.

— Но тогда я бы ничего о нем не знала, верно? — сказала Тинка.

Мистер Чаки сразу же согласился.

Катинка, спотыкаясь, шагала по тропинке. Ночник, горящий на столике у кровати… Резной бело-зеленый жадеит на изуродованной руке… Ухоженные ногти, оставшиеся невредимыми среди развалин и покрытые красным лаком… Острый ноготь, украдкой чертящий линии на ее ладони… «А». И первые три черточки буквы «М». Зеркало…

Но Анджела Карлайон к тому времени уже видела себя в зеркале и должна была молиться о том, чтобы больше никогда не видеть это зрелище.

Значит, не зеркало…

«А» и «М»…

Амиста.

Девушка с уродливой маской вместо лица, которую Карлайон называл Анджелой, была Амиста.

Юная девушка, походившая на коробку шоколадных конфет, внезапно лишенная красоты и превратившаяся в чудовище, проводящая время в больницах с единственной мыслью в некогда веселой и глуповатой головке о счастье, ушедшем навсегда… Долгие часы, дни, недели, месяцы в ожидании очередной пластической операции, живя очередной надеждой, которой не суждено сбыться, и бессмысленно листая страницы женских журналов… «Попробуйте новую пудру!» (Но какая пудра замаскирует ужасные шрамы?) «Выберите новые румяна!» (Но разве они скроют бледность залатанной кожи?) «Используйте новые «тени»!» (Вокруг маленьких свиных глаз?) «Попробуйте эту яркую помаду!» (На кровоточащих губах?) «Вог», «Харпере», «Леди», «Женщина», «А ну-ка, девушки»… «Пишите мисс Давайте-Будем-Красивыми о проблемах с вашей внешностью!» О каких проблемах с внешностью могла писать бедная изуродованная Амиста? Что уцелело среди обломков крушения? Только одна маленькая ручка с длинными острыми ногтями… Не о лосьоне ли для рук Амиста впервые написала мисс Давайте-Будем-Красивыми? На что упомянутая мисс ответила обычной идиотской шуткой: «Надеюсь, о н будет доволен? Ведь о н существует, не так ли?» Написала эти слова новобрачной, чья красота в одно мгновение превратилась в вопиющее безобразие, которая, должно быть, молилась лишь об одном: «Пусть мой муж сохранит любовь к тому, что от меня осталось?» Амиста ответила новым друзьям, используя левую, неповрежденную руку, — друзьям, которым она не должна была демонстрировать происшедшие с ней страшные перемены, которые заменили вереницу старых друзей, приходивших (или не приходивших вовсе?) посмотреть на нее, издать жалостливые возгласы и быстро удалиться, чтобы посплетничать об увиденном… «Господи, какой кошмар! И как это ужасно для Карлайона!» С этими новыми друзьями она могла оставаться хорошенькой юной девушкой, какой была прежде, могла поверять им свои надежды, страхи и сомнения относительно Карлайона. «Сегодня Карлайон мне улыбнулся…» «Сегодня он только хмурился…» И где лучше всего поместить эту сцену разочарований и триумфов? Не в больничной палате — это разоблачило бы всю игру. И не в тех местах, где она была счастлива и беззаботна, не нуждаясь в поверенных… Нет, в новом доме, где ее ожидал Карлайон и о котором он, несомненно, писал ей каждый день… «Я купил зимний пейзаж Сислея, чтобы гостиная выглядела повеселее…» «Тибальт спит у меня на коленях, пока я пишу тебе, сидя в старом кожаном кресле…» «Сегодня Дей Трабл привел водопроводчика — славного парня, которого зовут Дей Джоунс Ач-и-фай, со шрамом через все лицо…» Поэтому письма должны были отправляться из Уэльса, а ответы — приходить туда же. Расспросы в почтовом отделении Суонси могут это подтвердить — возможно, там даже хранятся подробные письменные инструкции.

Наконец, Карлайон послал за ней, сказав, что больше не может выносить одиночество, что она должна вернуться домой, что (да простит ему Бог ложь во спасение) он не в силах терпеть разлуку с ней… И радуясь доказательству его неизменившихся чувств, она заканчивает историю. Последнее письмо, очевидно, сообщало дорогой мисс Добрый-Совет, что они с Карлайоном поженились и она прекращает переписку, поскольку более не нуждается в доброте посторонних людей.

Тайны больше не было. Тинка вспомнила бульканья и всхлипывания, которыми Анджела реагировала на описание ее работы в журнале и которые она приняла за одобрение — ведь бедное создание не могло выразить его ни улыбкой, ни голосом… Тысячи фрагментов картинки-загадки встали на свое место. Анджела Карлайон была Амистой из писем. Сердце Тинки преисполнилось благодарностью — теперь Карлайон должен поверить, что она явилась к нему в поисках Амисты. Больше они никогда не увидятся, и это к лучшему, так как он не свободен и ничто кроме смерти не оторвет его от трагической обязанности. Но, по крайней мере, он не будет думать о ней с презрением и ненавистью…

Катинка обернулась, глядя на дом.

Маленькая фигурка, неуклюже подпрыгивая, бежала вверх по крутой тропинке, которой воспользовался Карлайон прошлой ночью, время от времени останавливаясь и оглядываясь назад. Далеко внизу появилась еще одна фигура, затем вторая, а после паузы третья. Они размахивали руками и, вероятно, кричали, карабкаясь вверх по тропинке. Завидев их, первая фигурка побежала дальше, то и дело спотыкаясь. Остальные мчались за ней — Карлайон, Дей Джоунс и миссис Лав. Впереди могла быть только Анджела — Амиста…

Катинка и мистер Чаки застыли как вкопанные. К ним присоединилась маленькая мисс Эванс, которая поднималась к дому, позвякивая бидонами.

— Что там такое? Кто это?

— Мы не можем разглядеть.

— Это миссис Карлайон, — сказал Чаки.

— Она бежит к пропасти! — воскликнула мисс Эванс. Маленькая фигурка снова остановилась и обернулась. Один из преследователей добрался до гребня и направился к ней. Она опять побежала причудливыми ломаными движениями, путаясь в складках длинного халата, к входу в пещеры, ведущие к Таррен-Гоч. Чаки, Катинка и мисс Эванс устремились туда же, поднимаясь почти по вертикали.

«Я умру, — думала Тинка. — Умру от усталости и недостатка воздуха прямо на этом кошмарном склоне!» На какое-то мгновение боль и одышка вытеснили у нее из головы разыгрывающуюся наверху драму. Но она снова поползла к входу в пещеры, цепляясь маленькими ручками за валуны и пучки травы. Мистер Чаки и мисс Эванс быстро карабкались впереди — грязь и клочки травы из-под их ног летели прямо в лицо Катинке. «Я умру и свалюсь к подножию этой ужасной горы!», — подумала она снова.

Сверху послышались крики, когда Анджела Карлайон с развевающейся над ее плечами серо-зеленой вуалью скрылась в туннеле. Чаки и мисс Эванс метнулись за ней. Карлайон, заметно прихрамывая, следовал за ними. Тинка увидела его лицо, белое как мел, с налитыми кровью глазами, открытым ртом, судорожно хватающим воздух, и подумала, что запомнит его навсегда… Вскоре появился Дей Трабл, а далеко позади виднелась миссис Лав, чьи ярко-желтые волосы свисали на плечи.

Как кролики в норках, они один за другим исчезали в туннеле. Изможденная Катинка с трудом заставила себя преодолеть остававшиеся до входа несколько ярдов.

В скользкой темноте, прорезаемой тонкими лучиками света из трещин в стенах пещер, царили шум и суета. Голоса отзывались гулким эхом.

— Вероятно, она побежала наверх!..

— Должно быть, она прячется внизу!..

Катинка вспоминала, как сама была испуганной дичью, преследуемой среди покрытых слизью скал. Она тяжело дышала, стараясь приучить глаза к внезапной темноте после солнечного света снаружи. Откуда-то сверху доносились крики Карлайона: «Анджела! Анджела!» В них слышались боль и страдание. Кто-то промчался мимо Катинки, задев ее юбкой.

— Вниз! — раздался голос мисс Эванс. — Она сейчас упадет!

Ее фигура на миг заслонила свет на дне тоннеля, а затем стало видно, как Тинка побежала вниз по крутому склону. Ее дрожащие ноги сами собой вынесли ее через коридор на открытое место среди утесов Таррен-Гоч. Сверху темнела поросшая травой платформа, где обрывался туннель, под которой находилась пропасть глубиной в двести футов.

Анджела Карлайон внезапно появилась из скалистого коридора в двух футах от обрыва. Серо-зеленая вуаль развевалась позади вскинутой головы: руки молотили воздух в отчаянной попытке обрести равновесие. За ней следовал Карлайон, но он мог лишь ухватиться за край вуали. Какую-то долю секунды они казались застывшими, словно в стоп-кадре, а затем Анджела с полным смертельной муки воплем упала вниз головой в пропасть.

Маленькая мисс Эванс подбежала к Катинке.

— Не смотрите! Это ужасно!

Но Тинка оттолкнула ее и решительно шагнула вперед.

— Может быть, она еще жива…

Но Анджела Карлайон была мертва, наконец обретя покой на каменном дне Таррен-Гоч. Ее конечности были переломаны, шея вывернута, ужасное лицо обращено к голубому небу, а здоровая рука крепко держала белеющий на фоне кожи цвета слоновой кости клочок бумаги с почти неразборчивыми каракулями: «Анджеле. Встретимся сегодня вечером у пещер. Амиста».

Но Амисты нигде не было, а Анджела Карлайон, которую Амиста заманила на эту роковую встречу, лежала на дне Красной Пропасти.

Легкий ветерок покачивал в воздухе серо-зеленую вуаль, пока она наконец не опустилась, милосердно прикрыв мертвое лицо.

Глава 9

Неужели прошло всего три дня, думала Катинка, с тех пор как она и мистер Чаки подошли к парадной двери этого дома и попросили мисс Эванс перевезти их через реку к «Пендерину» в ее лодке? С тех пор как мисс Добрый-Совет, такая веселая и уверенная в себе, поднималась по крутому склону в сером костюме, ярко-голубом макинтоше и коричневых туфельках на слишком высоких каблуках? Она снова окинула взглядом маленькую комнатку, старый дубовый комод, свисавший с полки над плитой медный каминный экран, полируемый многими поколениями, серебристо-бурые луковицы, подвешенные к балкам потолка… Маленький дом мисс Эванс, куда ее отец много лет назад привез своего Английского Жаворонка. Что думала обо всем этом птичка, извлеченная из родных лесов и являющаяся драгоценным призом даже в этой стране певчих птиц? Не она ли внесла «улучшения» в этот терпеливый дом: претенциозные эдвардианские{34} стулья, витиеватые эмалированные часы, бессовестно врущие под высоким стеклянным куполом?.. На побеленной стене висел старый дагерротип «певчей птицы» с нотами в руке, обрамленный двумя чопорными миниатюрами, изображавшими ее родителей. Что думали мама и папа Ларки, оставшиеся дома в Шропшире, о внезапном сватовстве дикого валлийца, который проводил большую часть времени, наваливая на зеленую поверхность родных гор конусы черного шлака, словно крот?

Мисс Эванс поставила перед ней скверно пожаренный бекон, яйца и чашку тепловатого чая.

— Ешьте, мисс Джоунс, вам нужно подкрепиться. — Она окинула Тинку оценивающим взглядом и сказала в сотый раз: — Наверняка вы и глаз не сомкнули.

— Я спала, честное слово. И мне было очень удобно

— Конечно, роскоши здесь никакой, но все же получше, чем в вашем захудалом отеле в Суонси. — Голубые глаза мисс Эванс были заплаканными, а чашки позвякивали на блюдцах из-за дрожи в ее руках. Посреди трапезы она разразилась слезами, громко всхлипывая и сопя носом. — Это ужасно, мисс Джоунс, к чему притворяться! Бедняжка лежит у подножия Таррена, а силок для кроликов… — Она уронила голову на сжатые кулаки и снова зарыдала.

— Мисс Эванс, мы ведь договорились забыть о силке для кроликов.

— Но почему он бросил его вниз, мисс Джоунс?

— Мы не можем быть уверены, что он это сделал, — в отчаянии произнесла Тинка. — Все произошло так быстро…

— Я видела его, и вы тоже, мисс Джоунс. Минуты не прошло, как бедняжка свалилась вниз, а он наклонился, подобрал силок и бросил его следом. Когда я подошла к ней, силок лежал у ее ног.

— Мы ведь уже говорили об этом, мисс Эванс, — устало вздохнула Тинка. — Люди совершают необъяснимые поступки под действием шока. Очевидно, он посмотрел вниз, увидел силок, понял, что его жена споткнулась, наступив на него, подобрал его, едва сознавая, что делает…

— Но зачем бросать силок в пропасть?

— Каждый на его месте поступил бы так же. Что еще он мог сделать с этой штукой? Ведь она убила его жену. Он в ужасе отшвырнул ее от себя, когда понял, что держит в руках… — Зрелище Карлайона, стоящего на краю обрыва с каким-то предметом в руках и позволяющего ему упасть на скалы внизу, куда только что упала его жена, навсегда запечатлелось на сетчатке глаз Тинки. — Ради бога, мисс Эванс, не упоминайте больше об этом! Он и так терпит адские муки — не хватает еще, чтобы полиция раздувала этот нелепый эпизод.

— Нельзя ничего утаивать от полиции, мисс Джоунс! Они все равно до этого докопаются!

— Каким образом, если об этом никто не знает, кроме вас и меня?

— А если кто-нибудь еще видел, как он бросил силок?

Сердце Катинки похолодело при мысли о расспросах, недоверии и подозрениях, растравляющих и без того мучительные раны Карлайона.

— Даже если так, полиция ничего не может нам сделать, пока мы не проболтаемся, что видели это, — твердо заявила она.

Теперь они получили «повышение»: делом займется не констебль из Пентр-Трист и даже не сержант из Исталиферы, а настоящий инспектор из Суонси, наверняка при участии собственных лизоблюдов-констеблей. В дверь постучали. Мисс Эванс высунула голову наружу и тут же отпрянула, выпучив глаза. Мистер Чаки, суровый, хотя и чуть менее чопорный, с худощавым бледным лицом, темными глазами и прямой осанкой шагнул в комнату, поклонился дамам и сел. Сопровождавший его констебль также опустился на стул с блокнотом в руке.

Катинка ошеломленно уставилась на Чаки.

— Что вы здесь делаете?

— Расследую смерть миссис Анджелы Карлайон, — ответил он, заглянув в записную книжку, словно не был в этом уверен.

— Вы расследуете ее смерть? Но ведь вы…

— Я полицейский офицер, мисс Джоунс, о чем всегда вам говорил.

— Но вы сказали, что вы журналист!

— Это сказали вы, а не я, — возразил Чаки.

— Значит, вы не из местной газеты? Тогда что вы делали в «Пендерине»?

— То, что я вам говорил, — терпеливо ответил он. — Охранял мистера Карлайона.

— От чего?

— От вас.

Мисс Эванс глазела на них через стол. Констебль сидел неподвижно, держа карандаш наготове.

— Полагаю, мы можем начинать? — вежливо осведомился Чаки.

В голове у Тинки мелькали тысячи вопросов, воспоминаний и сомнений.

— Погодите. Вы говорили, что подозревали меня и выдумали предлог, чтобы проникнуть в дом вместе со мной… Но на следующий день Карлайон отослал вас — он больше не хотел вашего присутствия. Вы должны были вернуться в Суонси…

Чаки запустил два пальца в нагрудный карман, извлек оттуда сложенный лист бумаги и протянул Тинке. Это было письмо, которое она написала абсолютно открыто и вручила ему для передачи в полицию Суонси.

— Поэтому я вернулся, — сказал он.

Катинка покраснела, глядя на записку.

— Полагаю, вы подумали, что я очень глупая…

— Я подумал, что вы очень смелая.

— И пришли как раз вовремя…

— Я шел пешком через гору из Нита — мне нравятся пешие прогулки. — Инспектор Чаки скромно посмотрел на свои остроносые коричневые туфли. — Я случайно оказался у выхода из туннеля, когда вы едва не свалились в пропасть… — Он поднял руку. — Не благодарите! Мне просто повезло, что я оказался там.

— Вам не так повезло с миссис Карлайон, — сухо сказала Катинка, возмущенная таким самодовольством.

Бледное лицо Чаки слегка порозовело, и он опустил глаза.

— По крайней мере, я был на месте, когда это произошло.

— Вам, как вы сказали, просто повезло.

Катинка ненавидела его. Мир вращался вокруг в тумане крови и ужаса — и кто же появляется, чтобы терзать их всеми орудиями пыток, как не этот фат, инспектор Чаки? Ну и имечко! Если бы он хотя бы виновато улыбался, представляясь другим… Но нет, хотя все остальное в нем было насквозь фальшивым, его фамилия действительно была Чаки и, судя по всему, вполне его удовлетворяла.

Мистер Чаки приступил к делу.

— Я хотел расспросить вас о вчерашней трагедии…

— Мы и не думали, что вы явились за пожертвованиями на приют для сирот-полицейских, — огрызнулась Тинка. Напыщенный идиот!

Чаки почесал затылок указательным пальцем.

— Что касается пожертвований, вас, как приезжую, мы бы не стали беспокоить, а вот мисс Эванс…

— Ладно, забудьте о приюте. Что вам нужно?

— Я хочу, чтобы вы обе рассказали мне обо всем, что видели, слышали и делали вчера у Таррен-Гоч. Если, конечно, вы не возражаете.

— Какие могут быть возражения? — сердито отозвалась Катинка. — Мы не возражали рассказывать это семнадцать раз всевозможным полицейским, так почему бы не повторить это вам в восемнадцатый раз? Если, конечно, вы не избавите нас от затруднений, просто прочитав их рапорты. Полагаю, вы умеете читать?

— Только тексты, отпечатанные на машинке, — ответил мистер Чаки.

— Ну, поскольку наши показания едва ли были отпечатаны, нам, очевидно, придется повторять их снова и снова.

— В повторении есть одно преимущество. — Инспектор снова почесал затылок. — Вы можете выучить ваши истории наизусть.

Последовала пауза. Покрытые лаком ногти Тинки впились в ее дрожащие ладони. Маленькие смуглые ручки мисс Эванс, похожие на лапки крота, лежали на скатерти.

— Рассказывать особенно нечего, — заговорила наконец мисс Эванс, внезапно пробудившись от своих размышлений. — Я поднималась с бидонами по тропинке в «Пендерин». Вы и мисс Джоунс спускались вниз, болтая, как пара старых сплетниц…

— Ссорясь, как кошка с собакой, — поправила Катинка.

— Мы встретились и внезапно, посмотрев наверх, увидели маленькие фигурки, бегущие на гору… Вы ведь тоже их видели, мистер Чаки.

— Я знаю, что я видел. Меня интересует то, что видели вы.

Мисс Эванс с сомнением пожала плечами.

— Бедная миссис Карлайон мчалась со всех ног, и вуаль развевалась позади нее, как зеленая змея… Мистер Карлайон бежал следом, за ним Дей, а старая толстая миссис Лав плелась позади, не взбираясь на гребень, и правильно делала. Все направлялись ко входу в пещеры. Потом мы с вами поднялись туда, мистер Чаки, а мисс Джоунс следовала за нами — не слишком быстро, но она ведь к этому не привыкла…

— А дальше?

— Все стали с криками бегать по пещерам.

— Ну а затем?

Катинка сидела, стиснув кулаки и с тревогой ожидая приближения опасного момента. Мисс Эванс опустила голубые глаза, теребя скатерть.

— Я увидела бедняжку на самом верху коридора. «Она упадет!» — подумала я и решила бежать к самому дну пропасти. В пещерах было достаточно людей, чтобы остановить ее, а у подножия Таррена не было никого, чтобы принять ее бедное тело… — Две слезинки покатились по загорелым щекам.

— Какая от этого польза? — спросил мистер Чаки, игнорируя их. — Вы ведь знали, что миссис Карлайон разобьется насмерть. Она была мертва?

Да, она была мертва. Катинка на мгновение перенеслась на освещенный солнцем склон горы, опустившись на колени возле изуродованного тела Анджелы рядом с мисс Эванс и глядя, как стекленеют ее свиные глазки, как разглаживаются складки муки и страданий на жалком, лоскутном лице, приобретающем выражение покоя, словно разрушенный город после того, как по нему пронесся ураган.

— Да, она, должно быть, умерла в тот момент, когда упала на землю.

— Хорошо, — кивнул Чаки. — Продолжайте.

Мисс Эванс отпустила скатерть. Ее руки судорожно вцепились друг в друга, словно пытаясь унять дрожь.

— Я увидела миссис Карлайон на площадке и мистера Карлайона, выбежавшего из пещер и протягивающего руку, чтобы спасти ее…

— Он прикоснулся к ней? — прервал Чаки.

— Нет, — резко ответила Катинка.

Инспектор повернулся к ней.

— Я спрашиваю не вас, а мисс Эванс.

— Мы обе можем подтвердить, что он не успел подойти достаточно близко, чтобы удержать ее или даже притронуться к ней.

— Верно, — кивнула мисс Эванс.

— Я наблюдала из расщелины в скалах, почти в самом низу туннеля, и видела, как все произошло. Мистер Карлайон протянул руки, чтобы схватить ее, но смог только прикоснуться к концу вуали. Потом он повернулся и вбежал назад в туннель. Я тоже побежала вниз, а остальные следовали за мной.

— Вы присоединились к мисс Эванс возле тела? — спросил Чаки.

Опасный пункт остался позади — они миновали момент, когда силок для кроликов был брошен вниз, и если Тинка будет вести себя толково, то сможет удержать Чаки от возвращения к нему.

— Мисс Эванс стояла на коленях около тела. Она встала, подбежала ко мне и закричала: «Не смотрите!» — Катинка прижала руки к вискам, чтобы унять головокружение. — Но я подошла и посмотрела…

— Боюсь, покойная выглядела не лучшим образом, — мягко произнес инспектор Чаки.

— Она выглядела не лучшим образом уже долгое время, — огрызнулась Тинка. «Не желаю терпеть сочувствие этого мужлана!» — подумала она.

В саду соседнего дома женщина напевала «Всю ночь напролет», развешивая белье. Из окна другого дома высунулась девочка и стала подпевать тоненьким сопрано. Мужчина, куривший у ограды, выбросил окурок и запел вторым голосом. Маленькая комната внезапно стала выше на сотню футов, наполняясь эхом в причудливых веерообразных сводах соборной крыши. Мистер Чаки перевернул страницу записной книжки.

— А теперь, что касается этого клочка бумаги…

— Он торчал в ее здоровой руке.

— Вы не прикасались к нему?

— Я — нет. А вы, миссис Эванс?

— Мне бы не хватило времени, даже если бы я захотела к нему прикоснуться. Но зачем мне это делать?

Чаки положил перед ними листок, придерживая его двумя пальцами, и прочитал вслух: «Анджеле. Встретимся сегодня вечером у пещер. Амиста».

— Это почерк Амисты, — сказала Катинка.

Чаки резко поднял взгляд.

— Вы узнаете его?

— Ну, он выглядит так же. Но ее почерк был очень бесформенным — я всегда думала, что она писала левой рукой для маскировки. Полагаю, когда люди пишут левой рукой, почерк всегда выглядит одинаково.

— И миссис Карлайон держала этот клочок в руке?

— Мертвой хваткой, — ответила мисс Эванс. — Если люди, умирая, держат что-то в руке, то никогда это не выпустят. Им ведь нужно хоть что-нибудь прихватить с собой.

— Вы уверены, что она крепко сжимала его в кулаке?

— Ради бога! — не выдержала Катинка. — Какая разница, сжимала ли она его или просто держала?

— Очень большая, — отозвался Чаки. — Если мисс Эванс уверена, что миссис Карлайон сжимала в кулаке клочок бумаги, значит, его не могли бросить в пропасть следом за ней.

Тело Анджелы лежало на камнях у подножия Таррен-Гоч, а в двух или трех футах от него валялся силок для кроликов. Что, если силок оказался там случайно, а Карлайон бросил туда записку?

— Но зачем мистеру Карлайону могло понадобиться бросать клочок в пропасть?

— Мне тоже это интересно, — промолвил Чаки.

Мисс Эванс вновь пробудилась от размышлений, внеся вклад в дискуссию.

— Как можно бросить вниз клочок бумаги? Он бы плавал в воздухе, как перышко.

— Его могли обернуть вокруг камня. Бумага сильно скомкана.

— Но зачем? ~ повторила Тинка. — Это было предложение встретиться, написанное той девушкой, Амистой…

— Возможно.

— Что вы имеете в виду?

— То, что это, возможно, было предложение встретиться и что его, возможно, написала Амиста.

— Почему вы в этом сомневаетесь?

Женщина, девочка и мужчина продолжали петь, а мистер Чаки вновь сосредоточился на записке.

— Если это приглашение, то очень странное и непоследовательное. Амиста собиралась либо тайком передать записку миссис Карлайон (встреча планировалась тайная, иначе она могла бы просто повидать ее дома), либо оставить ее в заранее условленном месте. Зачем тогда писать «Анджеле»? Если бы записку случайно обнаружили, отсутствие указания адресата принесло бы меньше вреда.

— Некоторые люди излишне педантичны, — с сомнением произнесла Тинка.

— Великолепно! — кивнул Чаки. — В таком случае, обратите внимание на текст, составленный этой педантичной особой: «Встретимся сегодня вечером…» То есть в любое время, скажем, между шестью и полуночью… Выходит, одной придется ждать другую шесть часов у Таррен-Гоч? «У пещер…» Это означает у входа в туннель или у выхода из него? Или в самом туннеле, наверху, внизу или посередине? Там можно целую неделю играть в прятки, особенно в темноте.

— Если эта встреча была не первой… — робко предположила мисс Эванс.

— Тогда почему не написать «в обычном месте» или «в обычное время»? Конечно это мелочи, но в целом записка выглядит неубедительно. Сомневаюсь, что это предложение встретиться.

Пение наконец смолкло — женщина молча развешивала белье, девочка вернулась к домашнему заданию, мужчина закурил очередную сигарету. В комнате тоже воцарилось молчание. Катинка пыталась сообразить, что все это означает для Карлайона.

— Но, мистер Чаки… инспектор, какое это имеет отношение к мистеру Карлайону? Почему он должен был бросать записку? Назовите мне хоть одну разумную причину.

— Чтобы избавиться от нее.

— И для этого он бросает ее прямо рядом с телом жены?

— Причуда ветра, — пожал плечами Чаки.

— Фактически, прямо ей в руку?

— Если только она была у нее в руке.

— Но мисс Эванс говорит…

— Знаю. Поэтому я и спрашиваю, уверена ли она в этом.

Катинка нетерпеливо барабанила кулачками по столу.

— Зачем мистеру Карлайону избавляться от послания, написанного таинственной Амистой?

— Моя идея состоит в том, — сказал мистер Чаки, — что оно, возможно, не было написано Амистой.

— Мисс Эванс отпрянула в сторону, словно кошка, забавляющаяся с игрушкой, с которой решила обращаться как с врагом — казалось, она вот-вот ринется вперед, задрав хвост трубой.

— Тогда кто, по-вашему, его написал? — медленно спросила Тинка.

— Возможно, сам мистер Карлайон, — ответил инспектор Чаки.

Катинка вновь забарабанила кулачками по столу.

— Говорю вам, это почерк Амисты. Полагаю, теперь вы скажете, — с горечью добавила она, — что мистер Карлайон был автором всех ее писем — что он все это время был Амистой.

— Очень может быть, — кивнул Чаки.

Как только полицейские удалились, Катинка поспешила вниз к броду. Мисс Эванс отправилась разносить молоко, но Тинка в случае надобности могла подобрать юбки и перейти реку — после двух погожих дней уровень воды должен был понизиться. Ей нужно было предупредить Карлайона о подозрения полиции, что тот заманил жену к пропасти запиской. Но у подножия холма небольшая толпа привлекла ее внимание. У берега стояла лодка, с которой полицейские грузили покрытые тканью носилки. Собравшиеся негромко переговаривались друг с другом, а мужчины обнажили головы, когда носилки подняли на холм и поместили в полицейский фургон. Карлайон с бесстрастным видом прошел мимо, не замечая ее, и сел в другой автомобиль вместе с полицейскими.

Как только машины свернули за угол, Дей Трабл скрылся в местном пабе и вскоре появился вновь, вытирая рот рукой. Миссис Лав подошла к Тинке, а Дей, направляясь к броду, остановился рядом с ними.

— Вот и вы мисс Джоунс! Как поживаете, девочка моя? Нам с миссис Лав вас здорово не хватало в «Пендерине»…

Эта вспышка дружелюбия убедила Катинку, что порция, выпитая Деем в пабе, явно была не первой за сегодняшний день.

— Мне приказано возвращаться, — продолжал Дей. — «Не пускайте в дом никого из этих чертовых журналистов, ~ велел мне мистер Карлайон. — А если эта мисс Джоунс снова сунет сюда нос…» Ну-ну, не сердитесь, мисс Джоунс.

— Дей, я хотела повидать мистера Карлайона. Полиция — этот Чаки — задавала мне очень странные вопросы. Они вбили в свои ослиные головы, что мистер Карлайон… ну, что он мог желать ей смерти.

— Вы имеете в виду, что он столкнул ее в пропасть, мисс? — холодно отозвался Дей. — Не обращайте внимания. Они всегда так говорят.

— Что значит всегда? Разве у нее была привычка падать со скалы?

— Нет, но ведь был тот несчастный случай…

Сердце Тинки на момент перестало биться.

— Ради бога…

— Естественно, ходили сплетни — ведь она была богатой девушкой.

— Да, но какой ему был смысл лишать жену ее красоты? — Тинка сделала паузу. — Понимаю — предполагали, будто он собирался убить ее и подстроил несчастный случай?

— Было расследование, мисс Джоунс. Прибыла целая куча французских полицейских в забавных фуражках с галунами.

— А кто-нибудь видел катастрофу?

— Вскоре подъехал мотоциклист. Мистер Карлайон как раз пытался отнести жену к дороге. Мотоциклист говорил, что он был бледен как смерть и повторял снова и снова: Лучше бы это был я…» Но на нем не было ни царапины, а она… Неудивительно, что начались разговоры.

Дорога под их ногами круто спускалась к реке; на другом берегу возвышалась Брин-Кледд — Меч-гора с темнеющей на склоне, подобно свежей ране, Таррен-Гоч — Красной Пропастью. Но Катинка мысленно находилась в других горах, под голубым, как на почтовой открытке, небом Ривьеры, где дымились обломки перевернутой машины, а мужчина с бледным лицом твердил: «Лучше бы это был я…»

— Как же люди жестоки, Дей, если они могли даже подумать…

— Но ведь это всего лишь глупые лягушатники, — отозвался Дей Трабл. — «Человек не всегда умирает, когда его машина опрокидывается, — сказал я им. — Она была такая хорошенькая, а он ходил вокруг нее на задних лапках — каждый день дарил ей цветы и всякую всячину… К тому же она богата, а никто не убивает курицу, которая…» Опять я разболтался! — От него исходил сильный запах пива. Тинка наблюдала, как он нетвердой походкой спускается к реке.

— Какую курицу? — спросила она у миссис Лав.

Женщина обняла ее за плечи.

— Вы сами курица, моя дорогая, если обращаете на него внимание. Лучше пойдемте в паб и выпьем по кружке. Никогда еще я так не нуждалась в выпивке.

— Вы с ума сошли! В Уэльсе женщины не ходят в пабы.

Миссис Лав притронулась пальцем к носу жестом, который, как думала Тинка, можно было встретить только в голливудских фильмах об Англии времен Чарльза Диккенса. Спустя пять минут они сидели в погребке паба «Перья» на бочонках с пивом и сидром, окруженные рядами бутылок, под свисающими с потолка окороками и луковицами, и кошкой, кормящей котят в углу. Барменша, миссис Дженкинс, принесла им стаканы отвратительного портвейна. Катинка с дрожью сделала глоток, но миссис Лав, потребовав шипучего лимонада, вылила в него вино и выпила, даже не поморщившись. Потом она достала бумажный пакет с конфетами.

— Возьмите одну, голубушка, это вас взбодрит.

— Спасибо, миссис Лав, мне не хочется.

Миссис Лав запустила в пакет четыре пальца.

— Сегодня вторник, и если бы не эта печальная история, я бы уже ехала поездом в Лондон. Я рассчитывала уехать после дознания, но не тут-то было. «Миссис Лав, — заявляет он мне, — вы останетесь еще на несколько недель и будете заботиться обо мне». «Конечно, сэр», — ответила я, как будто всю жизнь мечтала торчать на этой чертовой горе и думать о бедняжке, которая свалилась в пропасть… А что скажет мой Харри? Что я мягкосердечная дура!

— Пожалуйста, миссис Лав, не бросайте мистера Карлайона, хотя бы пока он не уладит все дела. Мужчины так беспомощны…

Миссис Лав с любопытством посмотрела на нее.

— Похоже, вы тоже раскисли из-за него, верно?

— Верно, — печально признала Катинка.

Миссис Лав снова глотнула портвейн с лимонадом и полезла в пакет с конфетами.

— Что это, дорогая? Настоящая любовь или просто припадок секса?

— Бог его знает, — ответила Тинка. — Не знаю, как их можно отличить друг от друга. Но у меня было немало «припадков секса», как вы это называете, и я никогда не чувствовала себя так.

— У меня и Харри было то же самое, — сказала миссис Лав. — Сейчас, конечно, уже не то, но чего вы хотите через одиннадцать лет? Но тогда это было очень романтично. Я ведь рассказывала вам, дорогая, как мы с Харри познакомились?

— Да, — поспешно отозвалась Тинка. — В самом деле, необычайно романтично. Но, миссис Лав, я хотела спросить у вас, что произошло вчера — перед тем как она упала?

Миссис Лав болтала ^толстыми ногами, постукивая высокими каблуками о деревянный бочонок. Она взболтала свое слабо пузырящееся пойло, напряженно вглядываясь в его мерзкие глубины.

— Вы имеете в виду, в доме? Кто его знает. Мыс Деем Траблом старались не попадаться на глаза мистеру Карлайону — он не хотел выслушивать упреки в том, что позволил вам и этому Чаки залезть на чердак, а я надеялась, что мистер Карлайон присмотрит за женой в спальне, а не свалит это целиком на меня. Она была ужасно расстроена из-за вашего ухода. Вскоре я высунулась из кухни — она стояла в холле и всхлипывала. Но мистер Карлайон сказал мне, что все в порядке и он сам с этим разберется. «Как же! — подумала я. — А вечером снова потребуется морфий!» Некоторое время было тихо, и я сидела в кухне, но потом посмотрела в окно и увидела, что они оба бегут вверх на гору. Она — неуклюже спотыкаясь, но гораздо выше его, почти у гребня, а он — следом за ней, но прихрамывая, как будто растянул ногу.

— Мне тоже показалось, что он прихрамывает, — сказала Тинка.

— Вчера вечером я сделала ему холодный компресс, но он только рукой махнул. «Заберите, — говорит. — Какая теперь от него польза?» Я позвала Дея, он спустился с лестницы, надевая на ходу чистую рубашку, и побежал за ними. Я тоже вышла, но, поднявшись на пару ярдов в гору, сразу выдохлась. Слишком я толстая, чтобы прыгать по горам, как коза. Тем не менее я ползла дальше, но успела только увидеть, как она упала. — Две слезинки потекли по ее пухлым щекам, смывая пудру.

— Вы это видели?

— Я не видела ее наверху — только как она пролетела мимо и свалилась на камни… — Миссис Лав снова сунула руку в пакет, но машинально — ее мысли были с изуродованным телом у подножия Таррен-Гоч.

О силке для кроликов упомянуто не было. Тинка вздохнула с облегчением.

— Я подумала, миссис Лав, что все это время мне писала Анджела… миссис Карлайон, подписываясь «Амиста». Но когда увидела записку, поняла, что этого не может быть. Ведь записка была адресована Анджеле, а она едва ли могла писать самой себе с просьбой о встрече…

— Но она едва ли стала бы писать, спрашивая о косметике.

— Знаю, — отозвалась слегка пристыженная Тинка. — Тогда мне казалось, что все сходится. Но теперь я вспоминаю, что в первом письме спрашивали о лосьоне для загорелых рук. У Анджелы не могли загореть руки после месяцев, проведенных в больницах. А теперь этот осел Чаки думает, что письма писал сам мистер Карлайон! Можете себе такое представить?

Миссис Лав была очарована мыслью о Карлайоне, пишущем сентиментальные письма о себе в женский журнал. Она снова полезла в пакет и набила рот конфетами. Во время ее вынужденного молчания Тинка продолжала развивать тему личности Амисты.

— В конце концов, миссис Лав, кто-то ведь писал эти письма. Вы клялись, что никогда не видели в доме никого, кто бы мог быть Амистой… — миссис Лав энергично кивнула, пытаясь разжать челюсти и добавить голос к жестам, — значит, остается только мистер Карлайон. Вряд ли Дей Трабл способен на такую выходку, а вы просто не располагали нужными знаниями. Вы ведь ни разу не видели никого из них, пока не привезли сюда миссис Карлайон, не так ли?

Миссис Лав покачала головой столь же энергично и с трудом вымолвила, что мисс Джоунс может справиться у секретаря ассоциации сиделок в… (далее неразборчиво).

В любом случае, было невероятно, чтобы толстая и веселая миссис Лав, не жалеющая ни о чем, кроме того, что «ночная работа» Харри не может постоянно отвлекать его от законной супруги, предавалась бы подобным бессмысленным шуткам, даже если бы у нее имелись для этого время и необходимые знания. Тинка снова и снова прокручивала в уме намеки инспектора относительно Карлайона, но была вынуждена взглянуть фактам в лицо. Больше никого не оставалось.

Катинка думала об этом весь день, всю ночь, все следующее утро и на дознании во второй половине дня. Карлайон стоял на свидетельском месте с лицом, похожим на глиняную маску.

— Ваше имя?

— Чарлз Лайон. Я назвался Карлайоном, когда впервые приехал сюда, так как хотел избежать огласки ради моей жены, которую собирался привезти домой… Это было чем-то вроде прозвища — она меня так называла.

— Чарлз Лайон, вы опознаете тело покойной, как вашу жену?

— Да.

— Как ее полное имя?

— Анджела Мэри Лайон, урожденная Анджела Эрли, родители умерли.

— Ваша жена была страшно изуродована в результате автомобильной катастрофы?

— Да. Это моя вина. Я убрал руку с руля, и машина свалилась с дороги.

— Вам незачем подвергать себя лишним мучениям, мистер Лайон.

— Благодарю вас. Но я предпочитаю смотреть в лицо фактам.

— Значит, из-за того, что ваша жена была изуродована, вы привезли ее в это уединенное место?..

Катинка сидела неподвижно в душном помещении, впиваясь ногтями в маленькие ладони. Женщина со страшной неузнаваемой маской вместо лица заперта в одиноком доме и лишена с помощью сотни изощренных уловок возможности общаться с людьми из внешнего мира, которые могли проникнуть в эту крепость из слоновой кости… Тинка вспомнила ее единственный разговор с Анджелой при тусклом освещении, отсутствии карандаша и бумаги и под наблюдением Карлайона, взявшего с нее обещание не затрагивать личных тем. Но больная девушка не захотела темноты — когда Катинка собралась уходить, она протянула изуродованную руку и включила свет. Может быть, с нее тоже потребовали обещание? Что, если Анджела не была Анджелой?.. Тинка снова ощутила, как острый ноготь медленно царапает на ее ладони буквы «А… М…» Карлайон объяснил, что Анджела хотела зеркало, что ее первое сообщение, нацарапанное на стене сквозь разбитое окно, было начальными буквами слова «зеркало». Но когда они встретились в ее спальне, Анджела уже видела себя в зеркале — зачем же ей было требовать его снова и так таинственно? Действительно ли она просила зеркало? Не было ли и сообщение на стене первыми двумя буквами ее настоящего имени — Амиста? Девушка, которая раздраженно дергалась, когда ее называли Анджелой, к которой Карлайон старался не обращаться по имени, а ограничиваться словами «дорогая», «милая», «ангел»… Не пыталась ли она сообщить миру теми слабыми средствами, которые у нее оставались, что является не Анджелой, а Амистой?..

— Мистер Лайон, вас тревожила возможность того, что ваша жена попытается покончить с собой?

— Нас всех это тревожило — она была очень несчастна, и нам часто приходилось держать ее под действием наркотиков. Это само по себе ослабляло ее душевную стойкость.

— И когда вы увидели ее бегущей на гору…

— Естественно, я сразу решил, что она направляется к пропасти. Недавно Анджела перенесла сильный шок — она увидела себя в зеркале и поняла, как мало улучшений принесли пластические операции. Ее посетила… э-э… подруга, и Анджелу огорчил ее уход. Она спустилась в холл попрощаться. Я отвел ее назад к ней в комнату, но, как только вышел, она, должно быть, спустилась вновь. Выглянув в окно, я увидел, что она бежит на гору.

— Она знала о существовании пропасти?

— Да, она часто прогуливалась на горе. Анджела брала с собой вуаль, а мы условились, что если она кого-то встретит, то сразу наденет ее и поспешит домой. Но ее ни разу не беспокоили…

..Допустим изуродованная девушка была не Анджелой Эрли, а Амистой, чье прошлое все еще неизвестно. Вероятно, можно доказать, что Карлайон в самом деле женился на Анджеле около года назад. Они вдвоем поехали на автомобиле на Гранд-Корниш. Больше Анджелу Эрли не видели никогда — только жалкое подобие человека, которое могло быть Анджелой или другой молодой женщиной, называемой этим именем. Обладала ли Амиста деньгами или недвижимостью, которыми распоряжался Карлайон, пока она была в его власти? Или же это неузнаваемое существо заменило подлинную Анджелу, которая погибла в катастрофе, а Карлайон тем временем получал доход, которого лишился бы, если о смерти Анджелы стало бы известно? Не это ли имел в виду Дей Трабл, говоря, что Карлайон не убил бы курицу, которая несла золотые яйца?

— Ваше имя Мэри Ллойд Лав, урожденная Мэри Ллойд Бриггс?

— Да, меня назвали в честь старушки Мэри. Мои родители были актерами, и я сама не знаю, почему стала сиделкой…

Почему Амиста сразу же не доверилась миссис Лав — больничной сиделке с безупречными рекомендациями, вошедшей в их жизнь всего несколько месяцев назад, как, несомненно, может подтвердить ее ассоциация сиделок?.. А если доверилась, то почему миссис Лав, в свою очередь, не доверилась ей, Катинке — пусть не сразу, но хотя бы во время сегодняшнего утреннего разговора?.. Но профессия сиделки, увы, далеко не самая высокооплачиваемая в мире, а Карлайон был в состоянии платить немалые деньги за храпение секретов, представив их достаточно невинными. Что до остального, то предки миссис Лав были актерами, и она наверняка унаследовала их дарование. Что же касается Дея Джоунса Трабла, то разве не он отыскал этот уединенный дом, отваживал любопытных и признался, будучи слегка навеселе, что с «несчастным случаем» связано много такого, о чем подвыпившим слугам лучше не распространяться?..

— Господа присяжные, думаю, дело покажется вам абсолютно ясным…

Дей Трабл, который так серьезно говорил с ней о наркотиках, излагал свои религиозные убеждения, что человек должен терпеть страдания, ниспосланные ему Богом, и что, во всяком случае, не другие, а он сам делает выбор, принимать их или отвергать… Если он просто не пытался втереться к ней в доверие, то избрал странную тему, чтобы пустить ей пыль в глаза. Это привело Тинку к мысли о наркотиках. Почему Амисту-Анджелу так часто держали под пагубным действием морфия? Катинка думала о предлогах, под которыми Карлайон давал указания ничего не подозревающей (?) миссис Лав вводить жене морфий. Анджела возбуждена, Анджела нуждается в покое, Анджела страшно расстроилась, увидев свое лицо в зеркале… Видела ли в самом деле «Анджела» себя в тот день? Она стояла в холле издавая звуки, похожие на фырканье животного, которые могли означать что угодно. Карлайон заявил, что она плакала, так как наконец увидела свое лицо, проводил ее в спальню, велел дать ей морфий. Следующим днем она вела себя спокойно во время визита Катинки, но вечером снова впала в ужасное состояние — согласно Карлайону, просидевшему с ней всю ночь, — ив результате опять не обошлось без морфия. На рассвете Карлайон отправился в горы, а вечером Анджела-Амиста разбилась насмерть, упав в Таррен-Гоч…

Ставил ли Карлайон силки для кроликов во время прогулки на рассвете?

Дознание подошло к концу. Официальный вердикт: самоубийство в неуравновешенном состоянии и так далее и тому подобное… Выражение соболезнования безутешному супругу и всеобщее мнение, что беда незаслуженно обрушилась на такого прекрасного джентльмена, как мистер Карлайон — ибо Карлайоном ему, очевидно, было суждено оставаться и далее… Катинка вышла на улицу вместе с мисс Эванс.

— Что вы будете делать? Вернетесь домой и постараетесь забыть все это? — допытывалась разносчица молока, прежде чем поспешить по своим делам.

Инспектор Чаки прошел мимо, прямой, как штык, в роскошном костюме из голубого сержа, надетого по столь важному случаю. Карлайон пробирался сквозь толпу; Дей Джоунс и миссис Лав держались позади на почтительном расстоянии, точно два спаниеля, нервно увертывающиеся от собаки Баскервилей. Когда Карлайон догнал Катинку, она тихо поздоровалась.

— Добрый день, — отозвался он. — Я слышал, вы говорили обо мне с полицией.

— Полиция говорила со мной.

— Вот как? А я подумал, вы репетировали вашу историю для прессы? Или вы уже успели передать ее по телефону в Лондон?

— Вы очень несправедливы, мистер Карлайон, — сказала Катинка. — Я не сообщила об этом ни слова никому, тем более прессе, и не собираюсь этого делать. А ваше имя я не упоминала ни единой душе, кроме ваших домочадцев.

— Исключая, конечно, полицейского инспектора.

Она вышла из себя.

— Если бы я рассказала инспектору все, что знаю об этом деле, и не утаила бы улику, о которой мне следовало кричать во весь голос, присяжные вынесли бы совсем иной вердикт! Я пошла на колоссальный риск, чтобы защитить ваше имя, а вы только говорите обо мне гадости!.. — Она отвернулась, как обиженный ребенок, чтобы скрыть слезы.

Карлайон остановился у поворота дороги, ведущей к реке.

— Улика? Какая улика?

— Силок для кроликов, который лежал возле тела — рядом с ногами. Мисс Эванс видела его там. Она видела, как вы бросили его в пропасть после того, как туда упала миссис Карлайон. И я тоже видела. Я просила мисс Эванс не говорить об этом, чтобы избавить вас от лишних вопросов. Нас обеих могли отдать под суд за сокрытие доказательств.

Сердце Катинки подскочило при виде смертельной бледности его лица, но он всего лишь холодно произнес:

— Вы поступили очень неразумно, утаив это. Лучше немедленно сообщить об этом инспектору. Вот он — идет впереди нас.

Катинка подумала о том, как заблестят глаза инспектора Чаки, когда она выложит перед ним эту информацию, как кот кладет мертвую птицу к ногам хозяина.

— Сообщить полиции… — Она запнулась. — Но что будет с вами?

— Со мной? Я не расставлял кроличьи силки для моей жены — все это ваши фантазии. Мне нечего опасаться того, что вы или мисс Эванс можете рассказать полиции. — Карлайон повернулся на каблуках и добавил с внезапной свирепостью: — Рассказывайте и будьте прокляты!

Катинка побежала за ним и схватила его за рукав.

— Конечно я не собираюсь ничего рассказывать. Я упомянула об этом только потому…

Но Карлайон стряхнул ее руку.

— Я не хочу никаких секретов и никаких одолжений от вас, от мисс Эванс или от кого-либо еще. — Прямая спина Чаки маячила впереди, и он громко крикнул: — Инспектор Чаки! С вами хочет поговорить молодая леди!

Инспектор сразу же повернулся.

— А, это вы, мистер Карлайон — мне следовало сказать мистер Лайон, но сразу переучиться нелегко. Я собирался в «Пендерин», надеясь поболтать с вами. — Он указал на реку, где маленькая разносчица молока ставила бидоны в лодку. — Мисс Эванс сказала, что я могу переправиться с ней, а потом она перевезет меня назад. Но теперь мы можем сделать это вместе.

— Ничего не может быть приятнее, — отозвался Карлайон.

Инспектор зашагал рядом с ними по крутой дороге — камешки перекатывались у них под ногами.

— Вы что-то хотели сказать мне, мисс Джоунс?

— Нет, — кратко ответила Катинка.

— Расскажите ему! — громовым голосом рявкнул Карлайон.

Если изуродованная девушка заменила мертвую Анджелу, чтобы Карлайон мог продолжать получать доход, которого бы лишился со смертью жены, то ему было незачем сбрасывать эту девушку в Таррен-Гоч. Следовательно, силок для кроликов не мог иметь никакого значения. Карлайону было нечего опасаться этой истории.

— Ничего особенного, инспектор. Просто мисс Эванс и я нашли силок для кроликов возле тела миссис Карлайон…

Глаза Чаки прореагировали именно так, как она ожидала.

— И вы считаете, что в этом нет ничего особенного, мисс Джоунс?

— Полагаю, такие силки попадаются на горе везде?

— Но их не ставят на плоской каменной поверхности, — сказал инспектор.

— Этот лежал на дне пропасти…

— Где людей практически не бывает. Силки устанавливают там, где к ним можно подойти.

— Мисс Джоунс не предполагает, что силок установили на дне каменоломни, — сказал Карлайон.

— Конечно нет, — беспечным тоном отозвался Чаки. — Очевидно, она предполагает, что его установили на открытой площадке у выхода из туннеля, дабы любой, выбежавший оттуда, мог бы в нее попасться…

— Кроме того, — добавил Карлайон, — мисс Джоунс видела, как я подобрал силок — очевидно, после того, как с ее помощью убил свою жену, — и бросил его в пропасть следом за ней.

Они вышли на берег реки.

— Лучше поднимитесь к дому, — сказал Карлайон Тинке. — Можете закончить ваши откровения там.

Мисс Эванс не слишком охотно согласилась перевезти их всех. Миссис Лав и Дей Трабл влезли последними в маленькую лодку, где они стояли, сбившись в кучу.

— Как нуайяды{35}, — заметила Катинка, — плывущие связанными по Луаре из Нанта, но остающиеся аристократами до конца.

Никто не откликнулся на эту «веселую» историческую аллюзию, тем более что они больше напоминали пучок спаржи, перетянутый лыком. Выйдя на противоположный берег, мисс Эванс зашагала вверх по тропинке с Деем Траблом. Миссис Лав семенила следом. Далее шли Карлайон, Катинка и замыкавший процессию Чаки.

Карлайон бросил взгляд через плечо.

— Ну, мисс Джоунс?

Какое бы постыдное деяние ни совершил Карлайон, чтобы золотые яйца продолжали поступать после смерти курицы, он не был убийцей.

— Я не собираюсь говорить инспектору Чаки ничего, — решительно заявила Тинка, — что могло бы навлечь на вас подозрение в убийстве. Потому что я знаю — вы не убийца.

— Хо-хо! — произнес Чаки позади нее. — Что происходит?

— Ничего, — отрезала Катинка. — И, пожалуйста, не говорите «хо-хо». Это приводит меня в бешенство.

— Если вы утаиваете информацию от полиции, мисс Джоунс, то это еще какое хо-хо!

— Так оно и есть, — сказал Карлайон.

— Для полиции это не представляет ни малейшего интереса, если… если вы не сталкивали бедную девушку в пропасть. Но я уверена, что вы этого не делали.

Он посмотрел на нее с прежней наполовину ласковой, наполовину снисходительной улыбкой.

— Очень любезно с вашей стороны. Но думаю, вам лучше выложить все начистоту.

— Вы не представляете, как много я знаю.

— Что бы вы ни знали, я не опасаюсь, что это станет известно инспектору.

Мистер Чаки шел следом за ними по узкой тропинке, словно сельский священник — сопровождающий помещика и его супругу во время визита к бедной старой Бетти Хигден с чашкой отменного мясного бульона и целым ворохом добрых советов, — в которого тайно влюблены все молодые прихожанки. Мисс Джоунс тем не менее отнюдь не была влюблена в инспектора Чаки.

— Можете стереть самодовольную ухмылку с вашей физиономии, — резко сказала она ему. — Рассказывать нечего. Дело не в надеждах, догадках или неправильной трактовке улик. Я знаю, что мистер Карлайон не убивал Амисту.

Тинка не собиралась этого говорить — это сорвалось у нее с языка. Карлайон застыл как вкопанный.

— Снова эта чепуха! Я должен был догадаться, что это очередной трюк с целью вернуться для сбора информации!

Он бросил на нее взгляд, полный гнева и отвращения, повернулся и зашагал вверх по тропинке так быстро, как только позволяли ему его длинные ноги.

Тинка поспешила за ним.

— Вы отлично знаете, что это не трюк!

Но Карлайон не обращал на нее внимания и шел дальше, наклонив голову и передвигая ногами, как ножницами.

— Мне это надоело! — продолжала запыхавшаяся Катинка. — Почему я должна терпеть постоянные обвинения во лжи и шпионстве, когда все время…

В конце концов, больше не было радуги, чтобы цепляться за нее. Карлайон оказался не тем человеком, за которого она его принимала и в которого по глупости влюбилась, а абсолютно незнакомым ей Чарлзом Лайоном, жадным до денег интриганом и авантюристом.

— Будь я проклята, если стану терпеть это и дальше! — Через плечо Тинка видела, что Чаки следует за ней по пятам. Вот и отлично! Пусть слышит — пускай все слышат… — Полиция думает, что это вы написали записку от Амисты с предложением встретиться, чтобы заманить вашу жену в смертельную ловушку. Но я так не думаю — я знаю, что вы не убивали ее, что она была последним человеком в мире, чьей смерти вы могли бы желать. Но я также знаю, что вы написали и эту записку, и все письма Амисты. — Она остановилась и крикнула ему вслед, так как он продолжал идти дальше: — Потому что для мисс Добрый-Совет из журнала «А ну-ка, девушки» вы были Амистой!

Карлайон повернулся и шагнул назад.

— Инспектор, эта женщина спятила!

— Вам придется объясниться, мисс Джоунс, — сказал Чаки, но в его взгляде светилось любопытство.

— Я все могу объяснить. Когда-нибудь могло начаться расследование по поводу исчезновения одной девушки. Было бы очень кстати напомнить, что по крайней мере полгода со времени ее предполагаемого исчезновения она вела оживленную переписку с женским журналом! К тому времени мистер Карлайон и «Пендерин» уже были бы забыты, миссис Лав вернулась бы к профессии больничной сиделки, Дей Джоунс был бы давно уволен и едва ли доступен, но существовало бы доказательство, что в течение шести месяцев после исчезновения Амиста была цела и невредима.

— Вы болтаете вздор! — Карлайон снова повернулся и начал подниматься по тропинке, но медленнее, чем раньше.

Тинка следовала за ним, продолжая говорить громко и сердито:

— Ладно, раз вы так высокомерны, то поделом вам! Слушайте, инспектор Чаки! Его жена — настоящая Анджела — получала большой доход, но только при жизни. Он случайно перевернул машину, и она погибла, а вместе с ней ушли все деньги. Катастрофа произошла в уединенном месте за границей, и ему хватило времени пустить всем пыль в глаза. Он тайно похоронил жену под чужим именем, заменив ее бедной неузнаваемой Амистой, чтобы продолжать получать деньги — ее рука была настолько повреждена, что она не могла подписывать документы и чеки. Я знаю, что Карлайон не убийца, — говорила она мистеру Чаки, который ловил каждое ее слово, — так как, пока Амиста жила, он мог получать доход Анджелы, но поскольку все считали Амисту Анджелой, с ее смертью источник бы иссяк…

Катинка в изнеможении остановилась, прислонившись к валуну. Все было сказано. Она передала Карлайона во вражеские руки. Глядя на долину, Тинка некстати вспомнила, как разносчица молока говорила, что на такой высоте все кажется не важным в сравнении с Богом.

Она оказалась между двумя улыбками. Инспектор улыбался восхищенно и в то же время протестующе, а Карлайон — с терпеливым презрением.

— Поздравляю вас, дорогая мисс Джоунс. Все сходится почти идеально. Но скажите мне одно: когда я убил свою богатую жену в сфальсифицированной автомобильной катастрофе… хотя нет, это не соответствует вашей теории; вы любезно освобождаете меня от обвинения в убийстве, в отличие от тогдашних сплетников… когда моя жена погибла в автомобильной катастрофе, каким образом у меня под рукой оказалась подходящая замена, которую невозможно опознать?

Осеннее солнце стояло в зените над вершиной горы, и серый костюм Катинки, подходящий для дознания, был слишком жарким для подъема на холм. На лбу у нее выступили капли пота, а на руках обозначились розоватые вены. Но внезапно внутри у нее похолодело — она застыла, недоверчиво уставясь на долину, не видя ни реки, ни гор, ни двух бледных лиц с обеих сторон, ни двух пар блестящих вопрошающих глаз… В ее ушах звучало не журчание реки, а сдавленное животное блеяние из-за неосторожно открывшейся двери, а перед мысленным взором стоял маленький человечек в конце коридора, вытирающий кровь и мыло с рук в резиновых перчатках…

Анджелу, которая в действительности была Амистой, не подпускали к зеркалам, кормили ложью о чудесах, которые творит для нее пластическая хирургия, делая ее долгими месяцами мучений и пыток все более и более неузнаваемой.

Но все оказалось тщетным, ибо теперь и Анджела, и Амиста мертвы.

Они вышли на гравиевую площадку и шагнули через нелепое резное крыльцо в шоколадный холл.

Там стояла женщина в черном жакете и черной шляпке, из-под которой выбивались светлые локоны, с круглым глуповатым лицом и такими же круглыми глуповатыми глазами… Без крахмальных белых шапочки и фартука сиделки, уже пожилая, но сквозь маску подрумяненного и опытного лица, смотрело другое — молодое и хорошенькое…

Амиста!

Глава 10

На полпути вниз с холма мистер Чаки остановился, чтобы зажечь сигарету. Другую он протянул Катинке. Мисс Эванс шла впереди, помахивая бидонами.

Городок на другом берегу реки готовился к вечеру. Девушки прихорашивались для прогулки по главной улице в надежде привлечь внимание парней, которые, в свою очередь, помадили волосы фиалковым маслом перед охотой за девушками, мужчины ныряли в задние двери пабов, чтобы посидеть на хозяйской кухне с кружкой в руке. Катинка затянулась сигаретой и отбросила спичку небрежным жестом, вызывающим восхищение на Флит-стрит. Мистер Чаки, однако, укоризненно зацокал языком и тщательно придавил спичку начищенной до блеска туфлей.

— Вы сожжете всю гору. Сразу видно, что вы городская девушка, даром что родом из Уэльса!

— Спичка погасла, — раздраженно отозвалась Тинка, — а если и нет, то скоро все равно опять пойдет дождь. И я попросила бы вас не говорить с акцентом мальчишки-посыльного из Суонси. С другими вы разговариваете на нормальном английском языке. Зачем удостаивать меня особой привилегией?

— Потому что это выводит вас из себя, — смеясь, признался он. — Вы бы хотели видеть меня чопорным англо-валлийцем с фальшивым оксфордским произношением.

— Я хотела бы вообще вас не видеть, — сердито сказала Катинка. — И теперь, когда эта ужасная история подошла к концу, надеюсь, что мне это удастся.

— Ну, если говорить об этом, — дружелюбно заметил Чаки, — то вы свободны уехать хоть завтра, если пожелаете.

— Свободна уехать?

— Естественно, мне жаль терять вас, мисс Джоунс, но что вас удерживает? Во всяком случае, не полиция.

«Завтра я смогу вернуться в Лондон к обычной повседневной жизни, без этих ужасов и горестей, — подумала Тинка. — Но больше я никогда не увижу Карлайона!»

— Думаю, вы будете рады уехать отсюда, — настаивал Чаки, глядя на нее с раздражающей улыбкой.

Рада уехать?..

— Еще бы, — решительно отозвалась Катинка. — Подальше от всех этих тайн, путаницы и несчастий — от места, где нет ничего, кроме дождя, тумана и мрачных гор.

— Тайны и несчастья создают люди, — мягко произнес Чаки. — Что касается гор… — Он обнял ее за плечи чисто по-дружески, без всякого намека на флирт. — Вы ведь валлийская девушка и должны лучше понимать горы. Сейчас вы чувствуете себя скверно, потому что находитесь у подножия Брин-Кледд и ползете вниз к реке, как муравей. Но встаньте на вершину, посмотрите вниз и вы почувствуете себя богиней, а все вокруг вновь покажется вам свежим, чистым и понятным. Там вы сможете решить все проблемы, которые беспокоят вашу глупую голову и надрывают вам сердце. Возможно, вам удастся упросить мистера Карлайона подняться туда с вами.

— Чтобы меня столкнули в пропасть? — горько усмехнувшись, отозвалась Тинка.

Мисс Эванс была расстроена, узнав, что ее гостья намеревается так скоро отбыть в Лондон, и смущена тем, что давно намеченный ужин с миссис Ллойд из похоронного бюро вынудит ее оставить мисс Джоунс одну в последний вечер ее пребывания здесь. В течение получаса она разрывалась между мисс Джоунс, своей гостьей, и миссис Ллойд, своей клиенткой. Хотя мисс Эванс около тридцати лет прожила по соседству с миссис Ллойд, она, по-видимому, знала ее не настолько близко, чтобы пренебрегать этикетом. Катинка успокоила мисс Эванс, обещав дождаться ее возвращения и провести хотя бы конец вечера в прощальной болтовне. Проводив разносчицу молока, облаченную в черное воскресное платье, она рассчитывала отдохнуть часок в одиночестве, ни о чем не думая.

Книжные полки мисс Эванс предоставляли богатый выбор — английские классики в истрепанных дешевых изданиях, современные повести, детективы, любовные романы, старые журналы… Но после долгих поисков Тинка пришла к выводу, что ничего из этого не сможет отвлечь ее от собственной тайны и несчастной любви, от воспоминания о юном, хорошеньком и глуповатом личике Амисты, мелькнувшем на миг под грубым макияжем миссис Мэри Ллойд Лав.

Огонь потрескивал в камине, отбрасывая мерцающие отсветы на свисающий с каминной полки медный экран. Мисс Эванс задернула оконные занавеси, и маленькая комната с ее викторианскими безделушками и рядами старых потрепанных книг казалась крошечным островком тепла, уюта и безопасности в мире серого тумана и бесконечного дождя, который вновь барабанил по оконным стеклам, словно напоминая о какой-то угрозе, нависшей над домом…

Сквозь стук дождя послышался другой звук — кто-то стучал в дверь все громче и громче…

Ощущая смутную тревогу, Тинка вышла в крошечный холл и открыла дверь. Вновь молодое, глуповатое лицо, проглядывающее сквозь раскрашенную маску пожилого, умудренного жизненным опытом.

— Наконец-то! — сказала миссис Лав. — Я уж думала, вы никогда не откроете, и мне придется мокнуть тут до бесконечности. — Поля ее соломенной шляпки уныло поникли, а меховой воротник жакета, казался живым существом, которое она вытащила из воды и накинула себе на плечи, чтобы отнести домой. Женщина шагнула в холл, стряхивая с перчаток капли дождя. — А где мисс Эванс?

— Ее нет дома, — ответила Тинка и тут же пожалела об этом.

Ибо на сей раз миссис Лав выглядела отнюдь не дружелюбно. Она сердито огляделась вокруг и с такой силой тряхнула промокшей шляпой, что капли разлетелись по сверкающему линолеуму. Сняв жакет, который, свисая с крючка, напоминал повешенного с мертвой лисой на шее, миссис Лав сбросила хлюпающие туфли и в мокрых чулках направилась в уютную гостиную.

— Нет дома? — переспросила она, швырнув сумку на столовую скатерть. — Не важно — я пришла повидать вас.

Вся ее претензия на утонченность исчезла вместе с весельем и дружелюбием. Это была женщина, родившаяся, как, несомненно, ее мать и бабушка, в хокстонских{36} трущобах, — глупая, вульгарная и безжалостная.

— Ну, девочка моя, — осведомилась она, — как насчет кольца?

Комната внезапно стала совсем маленькой, а миссис Лав — огромной и грозной. Катинка отошла к другой стороне стола и, запинаясь, переспросила:

— Какого кольца?

Миссис Лав подняла сумку и снова хлопнула ею о скатерть, как будто это была мокрая рыба на прилавке рыночного торговца.

— Вы отлично знаете какого! Ее кольца — со сфинксом, или как это называется.

Я понятия не имею, где оно, — сказала Катинка.

Миссис Лав вытерла мокрые волосы шарфом, все еще болтающимся у нее на шее.

— Вот как?

— Откуда мне о нем знать? Последний раз я видела его па пальце у миссис Карлайон в ее комнате.

— Разве она не пыталась отдать его вам в тот день в холле, незадолго до гибели?

— Нет… Хотя да, она пыталась передать мне что-то, завернутое в бумагу, но я не взяла это и не знаю, что там было.

— Ну так я вам скажу! — Миссис Лав энергично вытерла толстые плечи мокрым шарфом. — Это было кольцо — он сам его видел. Зеленый жадеит — вернее, был таким, когда я ходила в школу, но с трех пор успел побелеть. — Казалось, невеселая шутка умиротворила ее — она улыбнулась, но в следующий момент снова помрачнела. — Можете отдать его мне здесь и сейчас, мисс, иначе вам придется сделать это в другом месте! — Миссис Лав бросила скомканный шарф рядом с сумкой.

— Говорю вам, у меня его нет, — сказала Тинка. — Зачем оно мне нужно? И к тому же я не воровка.

— Если она пыталась отдать его вам, вы не стали бы считать это воровством.

— Если она и пыталась, то безуспешно.

— Тогда где оно?

— Откуда мне знать? Меня выгнали из дома, как преступницу, и больше я его не видела — если только это действительно было кольцо.

— Ну, у меня его нет, — заявила миссис Лав.

— Никто и не говорит, что у вас.

— Он так говорит. — Ее тон стал более доверительным. — Как только вы сегодня повернулись и убежали, точно увидели привидение, хотя в холле не было никого, кроме меня, он начал просматривать вещицы, которые были на ней, когда она упала, — бедняжка всегда любила побрякушки, их прислали назад после дознания, — и спросил: «Где кольцо?» «Какое кольцо?» — сказала я. «Кольцо-сфинкс». Я не знала, где оно, — она не надевала его с того дня, как вы приходили к ней. «Она пыталась передать что-то этой журналистке в холле», — сказал он.

— Выходит, он не знал, что это было кольцо?

— Конечно кольцо! — сразу ощетинилась миссис Лав. — Что еще это могло быть? Среди ее вещей его не оказалось. Если вы его не взяли, значит, это сделала я! Как будто мне нужна такая дребедень! «Слушайте, мистер Карлайон! — говорю я ему. — Я не стану терпеть подобных обвинений. Жадеит, тоже мне! Больше похоже на кусок старого мыла. С такой штукой на пальце могла расхаживать только какая-нибудь египетская шлюшка с голой грудью. Вы сами говорили мне: «Не позволяйте ей надевать это старое кольцо», а как оно исчезло, сразу о нем вспомнили!» Конечно, это потому, что кольцо напоминало ему о ней. Бедняжка всегда его надевала, когда играла… — Она оборвала фразу и искоса взглянула на Катинку.

— Во что играла? — спросила Тинка.

— Ну, во всяком случае, не в хоккей. — Миссис Лав быстро переменила тему. — Важно то, что кольцо пропало, а меня из-за этого вышвырнули.

— Вышвырнули?

— Да, в такой вечер! «Я не собираюсь стоять здесь и выслушивать ваши оскорбления, мистер Карлайон, — заявила я, ~ так что, если вы не прекратите, я немедленно соберу вещи и уйду». «Прямо сейчас?» — спросил он. «Да, сейчас, а жалованье можете оставить себе». «Ну и убирайтесь! — говорит он. — Я смертельно устал от всех вас». «Я-то уберусь, а вот вам придется искать кого-нибудь другого, чтобы за вами ухаживали». Я упаковала свое барахло и сказала Дею Траблу, чтобы он принес его утром к автобусу. Выходит, меня вышвырнули из дома на ночь глядя, обвинив черт знает в чем!

Однако миссис Лав, скорее всего, вышвырнула себя сама. Совесть, не позволявшая ей сразу покинуть Карлайона, не помешала ей придраться к его вспышке гнева, чтобы освободиться от надоевших обязанностей.

— Но как вы перебрались через реку, миссис Лав?

— Сняла туфли и чулки, подобрала юбку и пошла вброд. Вода доходила мне до пупка, но я так разозлилась, что мне было наплевать, даже если бы она была мне по горло. Это напомнило мне, что я оставила на крыльце свои пакеты… — Но она была слишком поглощена нанесенными обидами, чтобы думать о них. — Обвинить меня в краже паршивого старого колечка!

— Вы же не поколебались обвинить меня, — заметила Катинка.

— Никто не говорит, что вы его украли — она сама отдала его вам в холле.

— Но я же сказала, что не взяла его. Если вы не верите, можете обыскать мои вещи. — Тинка подобрала с кресла сумочку. — Можете начать с нее. — Но тут она сообразила, что если миссис Лав начнет рыться в сумочке, то увидит свадебную фотографию Карлайона, лежащую в боковом кармане. Катинка сама открыла сумку и высыпала на стол содержимое, придерживая пальцем фотографию. — Губная помада, деньги, носовой платок расческа, пудреница… — Монета скатилась со стола, и она нагнулась, чтобы поднять ее. — Бумажник, еще один платок (грязный!), пуховка, банкнота в десять шиллингов, зеркальце, ключи… — Ее пальцы быстро перебирали вещи, как лапы собаки, роющейся в мусорном ящике в надежде на кость. — Вот и все! — Чтобы продемонстрировать это, Тинка снова подняла сумочку и, держа ее широко открытой, тряхнула ею над столом.

На темно-зеленую скатерть упало беловато-зеленое кольцо-сфинкс. А в дверях стоял Карлайон.

Он был смертельно бледен. Мокрый макинтош висел на плечах, светлые волосы прилипли к голове и лишь одна прядь свисала на лоб, придавая его усталому лицу хорошо знакомое выражение одинокого маленького мальчика. Он шагнул к столу и подобрал кольцо. Следом вошел Дей Трабл, ловко снял с него макинтош и отнес в холл. Карлайон, казалось, не замечал его присутствия.

Катинка отпрянула от стола.

— Я понятия не имела… Должно быть, она положила его в сумку, когда я уронила ее в холле…

— Ну и ну! — воскликнула шокированная миссис Лав.

— Мистер Карлайон, вы ведь не думаете… Вы не можете верить, что я обычная воровка!

— Не знаю, — отозвался Карлайон. — Выглядит очень похоже на то.

— Говорю вам, я понятия не имела, что кольцо в моей сумке. Вероятно, она бросила его туда в тот день, когда я уронила ее в холле, и оно застряло в какой-то складке, поэтому я его не заметила… — Внезапно Тинка повернулась к негодующей миссис Лав и крикнула: — Это вы положили туда кольцо!

— Я?

— Когда я наклонилась, чтобы поднять монету… Вы легко могли это сделать!

Все трое молча смотрели на нее через стол. Три кошки наблюдали за маленькой испуганной мышкой. Уютная комнатка превратилась в тюремную камеру. Сердце Тинки похолодело, воспоминания последних ужасных дней разом нахлынули на нее… Нависающее над ней ночью лицо девушки, которую рука Карлайона случайно или намеренно превратила в чудовище… Нечеловеческие вопли под ножом хирурга, рука, просунувшаяся сквозь разбитое оконное стекло, шаря по кирпичной стене, как слепая змея… Глухая женщина, опирающаяся на две трости с рукоятками из слоновой кости, словно черная птица смерти на фоне серо-зеленого склона горы… Жуткое бульканье и фырканье несчастного создания, оставшегося в маленьком холле на милость Карлайона, Дея Трабла и миссис Лав… Теперь бедная Анджела лежит мертвая на холодной плите в морге, а она, Катинка, наедине с этой троицей…

Тинке казалось, что они незаметно подталкивают стол вперед, загоняя ее в угол. Ей хотелось кричать, звать на помощь, найти какое-нибудь оружие, чтобы защищаться. Но она была одна — мисс Эванс вернется только через несколько часов…

И внезапно позади них к оконному стеклу прижалось чье-то мокрое лицо. Кто-то был совсем рядом — она уже больше не одна. «Я должна крикнуть это сейчас, — подумала Тинка, — и тогда, даже если меня убьют, кто-то будет знать правду…» Лицо отодвинулось от окна, и она закричала так громко, что оно тут же появилось вновь, жадно вглядываясь и вслушиваясь.

— Я знаю, кто вы! Я знаю, что Амиста существовала! Я знаю, что она убила бедную Анджелу! — Прижавшись к стене, Катинка крикнула прямо в лицо миссис Лав. — Я знаю, что вы были Амистой!

Все трое отпрянули. Тинке показалось, будто с ее лица убрали подушку — она сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом. Голубовато-белое лицо не отрывалось от оконного стекла.

— Кому известно, кто вы все на самом деле? Кто знает, что вы встретились только год назад или что миссис Лав начала ухаживать за Анджелой всего несколько месяцев назад? Она говорит, что ее мать была актрисой — думаю, это правда, потому что она тоже все время играла роль…

Паузу нарушил Карлайон.

— Какую роль? — с неприязнью, но не вполне уверенно спросил он.

— Роль больничной сиделки, — отозвалась Катинка пронзительным голосом, дабы стоящий у окна все расслышал. — Вы спрашивали меня, где вам удалось так легко найти замену вашей жене, когда она погибла. Я вам отвечу. — Она указала на Дея Трабла. — У него была одна, а может, и не одна незаконнорожденная дочь. Двадцать лет назад две женщины покинули из-за него эту долину. А все валлийцы — актеры по натуре, это у них в крови…

— Ну и какую же роль сыграла его предполагаемая дочь? — осведомился Карлайон.

— У вас была богатая жена, но она не соглашалась предоставить вам контроль над ее деньгами. Незаконная дочь Дея была изуродована в автомобильной катастрофе до неузнаваемости. «Выдайте мою дочь за вашу жену, — предложил Дей, ваш злой дух. — Она хорошая актриса, а так как ее рука повреждена, ей не понадобится подписывать документы… Мы обещаем ей пластическую операцию, которая была ей не по карману, и она сделает все, что мы ей скажем».

— А где же в это время была моя несговорчивая жена?

«Вероятно, он держит сумасшедшую жену на чердаке, как в «Джен Эйр»…»

— Заперта в вашем уединенном доме, находясь под действием наркотиков.

— И писала девичью чушь в женские журналы, подписываясь «Амиста»?

— Нет. — Катинка посмотрела на миссис Лав. — Я думала, миссис Лав не может быть Амистой, так как она не пробыла с вами достаточно долго, чтобы знать все факты, которые Амиста упоминала в своих письмах. Но что, если это неправда? Вероятно, она была с вами задолго до того, как эту бедную девушку забрали из больницы и доставили сюда, — она присматривала за вашей женой, запертой в одной из комнат «Пендерина»…

— А письма?

Катинке внезапно представились красные руки, лежащие на крахмальном белом фартуке.

— В первом письме она спрашивала о лосьоне, снимающем загар с рук. Потом она написала, что…

Карлайон отвесил иронический поклон в сторону миссис Лав.

— Если я правильно помню вашу историю, она написала, что влюблена в мужчину старше ее на десять лет. При всем моем уважении…

— Да, но фраза выглядела так: «Мужчине, которого я люблю, больше тридцати». Но почерк был ужасно неразборчивым, а когда девушки пишут нам о «разнице в возрасте», как мы это официально именуем, они всегда влюблены в мужчин старше себя. Поэтому мы думали… Но предположим, она написала, что объекту ее страсти не «больше тридцати», а «только тридцать» и что он на десять лет моложе ее… — Тинка повернулась к миссис Лав. — Я не верю ни в какого Харри. Думаю, вы все это время были сообщницей мистера Карлайона, потому что вы влюблены в него!

Казалось, миссис Лав потеряла дар речи.

— А записка с предложением о встрече? — холодно спросил Карлайон.

Записка Амисты, заманившая бедную Анджелу — хотя нет, в действительности она была дочерью Дея, какой-нибудь Блодуэн, Бронуэн или Майфэнуи, — к пропасти?

Голос Катинки начал колебаться вместе с ее уверенностью.

— Девушка могла заподозрить, что вы ничего не предпринимаете с целью восстановить ее лицо, потому что это не соответствовало бы вашим планам. Она хотела посмотреть на себя в зеркало, а потом передать мне кольцо в качестве какого-то знака. В тот день она попробовала передать мне его в холле, завернутым в бумагу, на которой, возможно, было написано какое-то сообщение. Миссис Лав сказала, что она всегда носила кольцо, «когда играла». Ну, играть можно не только в игру — это относится и к актерству. Я легко могла бы отследить актрису, которая всегда носила на сцене кольцо-сфинкс.

Тинка в упор смотрела на их лица — красное лицо миссис Лав, напряженную и сердитую физиономию Дея Трабла, холодное насмешливое лицо Карлайона. Теперь, когда снова наступило молчание, кошмар начнется опять… Даже голубовато-белое лицо отодвинулось от окна, истаивая, как улыбка Чеширского кота… Но, слава богу, оно вновь появилось в дверях — дружелюбное, улыбающееся лицо инспектора Чаки.

— Вижу, у вас веселая компания, мисс Джоунс! Я встретил у часовни мисс Эванс, и она сказала мне, что вы одна. Я решил заглянуть сюда и поболтать с вами, но нахожу здесь целое общество! — Он стряхнул воду со шляпы на линолеум холла. — В добром старом Пентр-Трист по-прежнему льет как из ведра. — Его чудовищное валлийское произношение никогда не казалось Тинке более приятным.

Миссис Лав не обращала на него внимания. Она вновь обрела дар речи и использовала его на полную катушку. Такого набора злобной лжи и невероятной чепухи миссис Лав не слышала за всю свою жизнь. Обвинения в убийстве и нанесении увечий явно прошли мимо нее, но подозрение в безответной страсти к мистеру Карлайону возмутило ее до глубины души. А ведь Харри терпеливо ждет ее в Лондоне!

— А как же Амиста? — спросил инспектор Чаки, с удовольствием подливая масло в огонь.

— Амиста! По-вашему, я могла писать всякую чушь в дрянной женский журнальчик? Если хотите знать мое мнение, она сама Амиста и всегда ею была! Пронюхала о бедной миссис Карлайон и состряпала целую историю, чтобы проникнуть в дом, как всегда говорил мистер Карлайон, отправив себе несколько писем для большей убедительности!

— А последняя записка, которой миссис Карлайон заманили к пропасти?

Хотя Катинка без колебаний обвинила миссис Лав, та отозвалась с виноватым видом:

— Ну, такого я бы не сказала о мисс Джоунс.

— Была ли эта записка в действительности? — заговорил Карлайон. — Кто ее нашел? Эта женщина и мисс Эванс, но мисс Эванс не в счет — она сделает все, что ей скажут. Они первыми оказались рядом с телом. Откуда мы знаем, что они не сговорились между собой, прежде чем подоспели остальные? Если Анджела еще была жива, они могли быстро нацарапать эту записку и вложить ей в руку.

— Но она была мертва! — Подумав о дважды изувеченном теле, Тинка добавила: — Бог не допустил бы, чтобы она не умерла в тот момент, как коснулась земли.

— Согласен. — Карлайон опустил голову.

— Да и зачем мне выдумывать эту историю? Зачем красть кольцо?

Он сразу же поднял голову.

— Ваша история начала выдыхаться. Вы собрали урожай на смерти, но после добавить было почти нечего — дознание оказалось скучным. Несомненно, вы предвидели это заранее, поэтому прихватили кольцо, рассчитывая еще на два абзаца, снабженных фотографиями…

На фоне обоев с алыми розами лицо Карлайона было белым как мел, а его бледные губы брызгали ядом.

— Скажите мне вот что. — Катинка посмотрела ему в глаза. — Хоть в одной газете появилась даже одна строчка, которую не мог бы написать любой местный репортер? Разве я сообщила в какую-нибудь газету хоть слово о жизни или смерти миссис Карлайон?

— Еще нет, — ответил Карлайон. — Но ведь вы работаете в еженедельном журнале, не так ли? Полагаю, для него уже готова подробная статья. Когда она появится?

Катинка признала свое поражение.

— Ладно, сдаюсь. Не было никакой Амисты. Я все выдумала — корпела над этим месяцами с целью проникнуть в дом, где существовал материал для сенсации в прессе, о котором я никак не могла знать, способствовала развитию событий, чтобы написать статью подлиннее, которую я так и не отправила, и, наконец, заманила бедную девушку в смертельную ловушку и убила ее, чтобы создать очередную сенсацию, которой не воспользовалась. — Она повернулась к инспектору Чаки. — Какой мне был смысл выдумывать Амисту? Только потому, что я единственная, кто знал о ней, они все и вы тоже уверены, что она никогда не существовала.

Мистер Чаки задумчиво выпятил нижнюю губу, глядя на нее поверх воображаемых очков.

— Право, мисс Джоунс, вы недооцениваете полицию Суонси! Я знаю об Амисте не меньше вас — а может быть, и больше.

— Вы знаете, кто она такая?

— Мы, местные ребята, не теряем времени даром, — беспечно произнес Чаки. — Мы затребовали письма из вашего лондонского офиса и проверили их на предмет отпечатков пальцев — никаких сложностей, обычная любительская возня с серым порошком! И, разумеется, печать с красно-золотым сургучом — ее мы тоже поискали.

— Какого черта вы не сказали мне, зачем хотите обыскать мой дом? — спросил Карлайон. — Я бы проявил больше желания сотрудничать.

По тому, как он смотрел на Катинку, как говорил с ней и о ней, было очевидно, что ей не стоит о нем думать. И все же, если бы можно было доказать ему раз и навсегда, что Амиста не являлась частью ее коварного замысла…

— Ради бога, инспектор, скажите, вы нашли печать?

— Не то чтобы нашел, но я знаю, где она — или, по крайней мере, могу догадаться. В ваших умозаключениях, мисс Джоунс, вы были недалеки от истины. Психология — великая вещь. — Он посмотрел на миссис Лав.

— Не пяльтесь на меня! — огрызнулась она. — Вы и ваша психология…

— Вы имеете в виду, инспектор, — начал Карлайон, — что миссис Лав все-таки…

У миссис Лав выдался скверный вечер — она устала, промокла, была сердита и окончательно потеряла терпение.

— Можете не коситься на меня! — сказала она. — Я больше у вас не служу — вы меня уволили. Мне осточертело хранить ваши секреты…

— Миссис Лав! — резко произнес Карлайон.

— Я сыта вами по горло! Мне надоело, что меня подозревают, обвиняют и оскорбляют, надоело якшаться с полицией. Больше я не собираюсь участвовать в ваших делах с этой Ангел Су…

Кольцо с резким звуком упало на стол, покатилось по нему и осталось лежать возле ручного зеркальца Катинки, которое по-прежнему валялось на столе вместе с содержимым ее сумочки. Миссис Лав оборвалась на полуслове и застыла с открытым ртом. В наступившем молчании мистер Чаки запел какую-то мелодию.

Но Катинка, не отрываясь, смотрела на два жадеитовых лица — лицо сфинкса на столе и такое же лицо, отражавшееся в зеркальце, на маленькую зазубрину с внутренней стороны жадеитовых крыльев, которую она уже видела раньше, также отраженной в зеркале…

«Она загадочна, как сфинкс», — напевал инспектор Чаки, и Катинка Джоунс вновь стала журналисткой — не мисс Добрый-Совет из «А ну-ка, девушки», а репортершей из «Консолидейтид ньюс», которая не смогла разузнать никаких новостей во время своего интервью с мисс Ангел Сун… Она снова сидела в украшенной цветами артистической уборной, слышала звуки фортепиано, звонкий голосок, поющий дурацкую песенку, бурные аплодисменты, которые сменил новый хит «Она загадочна, как сфинкс…»

Кольцо из белого жадеита подмигивало ей, отражаясь в ярко освещенном настольном зеркале…

Ангел Сун вбежала в уборную, протягивая ей узкие белые ручки.

— Простите, что заставила вас ждать, мисс… э-э… Я обожаю петь на бис и провела на сцене больше времени, чем было условлено. Администрация придет в бешенство…

Мисс Анджела Эрли. Мисс Ангел Сун.

Это был ее последний концерт. Конечно, тогда Катинка этого не знала, и ее неспособность это выяснить дорого ей обошлась! Она сидела, как слюнявая дурочка, играя с кольцом на туалетном столе и задавая нелепые вопросы.

— Как приняли вашу новую песню, мисс Сун? Правда, что ее написал ваш новый муж?

— Мой муж! — засмеялась Ангел. — Да он двух нот написать не может! — Карлайон, сочиняющий вульгарные, глупые песенки…

Но тогда Тинка еще не слышала ни имени Карлайон, ни о мистере Чарлзе Лайоне.

— О, кажется, я проболталась, что вышла замуж? Пожалейте нас, мисс… э-э… мы не хотим никакой шумихи. Просто напишите, что я замужем и что мы скоро отправляемся в запоздалое свадебное путешествие. Попросите публику не беспокоить меня, а я обещаю, что, когда вернусь, будет много новостей, фотографий, планов и новых веселых песен… — Она забрала у Катинки кольцо, с любовью глядя на него. — Вам оно нравится? Мы нашли его в антикварной лавке — оно очень древнее. Я всегда надеваю его, когда играю на сцене, но последние дни мне пришлось выступать без него — на нем появилась зазубрина, которая поранила мне палец…

Очаровательная малютка Ангел, с ее ореолом пушистых золотых волос, говорила так весело и искренне, умудрившись при этом не сообщить ни капли «крутых новостей»… Ангел, чьи выступления в концертных залах и мюзик-холлах принесли ей целое состояние, чья жизнь проходила при свете прожекторов и чье внезапное увечье обеспечило бы сенсациями добрую половину английских репортеров, просто исчезла. О ней ничего не было слышно, и все решили, что она все еще путешествует инкогнито со своим мужем. Очевидно, несчастный случай каким-то образом удалось скрыть, а Карлайону хватило ума привезти знаменитую жену в эту горную крепость — ему можно было простить то, что в каждом случайном визитере он видел охотника за новостями.

Ноготь, пишущий сообщение на ладони Тинки… «А» и «N»… Катинка вспомнила, что сначала ноготь написал и букву «G»… Ангел Сун, которая энергично кивнула, когда Карлайон назвал ее Ангел (Тинка приняла это за ласковое обращение), которая пыталась привлечь внимание Катинки к жадеитовому кольцу-сфинксу, напомнить ей о давнем интервью, сказать, что под маской из хрящей и лоскутков кожи скрывается былая знаменитость. Богатая жена Карлайона, курица, несущая золотые яйца…

Дело было не в доходе, иссякнувшем после ее смерти, который можно было обеспечить фальшивой подписью. Состояние Ангел принадлежало ей только при жизни — оно заключалось в ее ловких пальчиках, хорошеньком личике и звонком голоске. Как был прав Дей Трабл, сказав, что никто не убивает курицу, которая несет золотые яйца.

Карлайон смотрел на Тинку через стол, наблюдая, как она медленно пробуждается от размышлений, как в ее глазах вспыхивает новая надежда…

— Да. Моей женой была Ангел Сун, — резко сказал он и, повернувшись на каблуках, вышел в холл. Они слышали шелест макинтоша, когда он снимал его с вешалки и набрасывал на плечи. Его фигура, шагающая под непрерывным дождем, на мгновение заслонила проникающий через окно слабый вечерний свет.

Глава 11

Завтрак следующим утром прошел весело. Миссис Лав отбывала в Лондон поездом в 11.06 из Нита, радостно предвкушая воссоединение с Харри, поэтому все разногласия с Катинкой казались забытыми. По взаимному договору, открытия вчерашнего вечера не обсуждались. Инспектор Чаки убедил их помалкивать и не создавать лишних неприятностей мистеру Карлайону, который, в конце концов, имел полное право хранить свою тайну. Что касается Амисты, то она была упомянута лишь однажды.

— Конечно я знала, дорогая, что это не могли быть вы, — сказала миссис Лав в крошечной свободной спальне мисс Эванс, которую Катинка нехотя согласилась разделить с ней. («Не могу же я снова перебираться через реку среди ночи!») — Вы не могли положить это письмо на стол в холле — оно было там до того, как вы вошли в дом.

— Полагаю, я могла бы потихоньку оставить его там, когда подходила к столу.

— Нет, не могли. Я наблюдала за вами, наклонившись над перилами, так как заинтересовалась, кто вы, и видела вас так же четко, как сейчас. Вы посмотрели на пачку писем, но не протягивали к ней руку, и я готова поклясться в этом в любом суде.

Катинка предпочитала, чтобы она поклялась в этом в других ситуациях, которые уже имели место, — это избавило бы от многих огорчений. Но она удовлетворилась обещанием, что миссис Лав сообщит эту информацию инспектору Чаки, прежде чем покинет Южный Уэльс. После этого они легли спать, причем миссис Лав долго демонстрировала свою бессонницу, прежде чем громко захрапеть.

Автобус скоро должен был подойти. Дей обещал принести из «Пендерина» тяжелые вещи миссис Лав, и она отправилась ему навстречу с несколькими бумажными пакетами, шляпной коробкой и большой кретоновой сумкой для вязания, где было все что угодно, кроме спиц и шерсти, Катинка не тратила время на выяснение, как ей удалось перенести все это через реку вчера вечером. Мисс Эванс вышла первой сообщить инспектору Чаки, что миссис Лав желает поговорить с ним перед отъездом, и Тинка решила присутствовать при разговоре.

Дей Трабл ждал их на автобусной остановке с двумя тяжелыми чемоданами; под мышкой он держал большой плоский пакет, который, как выяснилось, не имел никакого отношения к миссис Лав. Мистер Чаки беседовал с группой мужчин, стоя у ограды в своем коричневом костюме с тем же чопорным видом, который произвел на Катинку обманчивое впечатление при их первой встрече. Казалось, прошли месяцы с тех пор, как она вышла из автобуса и увидела тех же самых мужчин у той же самой ограды с сигаретами во рту, словно они всю эту кошмарную неделю простояли здесь, болтая с мистером Чаки. Серое небо плакало над долиной, над безобразной невымощенной улицей с ее узкими домиками, похожими на два ряда неровных зубов, над тропинками, спускающимися к реке или тянущимися вверх по горному склону. Как давно это было, и каким невинным и дружелюбным это казалось тогда! Теперь же горы выглядели угрожающе: Брин-Кледд — Меч-гора с Красной Пропастью, подобной ране на боку, Бринтариан — Щит-гора, стоящая, как часовой, по другую сторону долины, и текущий между ними Триннант — река Крови. Кровь в самом деле омыла ее берега с тех пор, как Тинка впервые появилась в Пентр-Трист — деревне Горя.

Миссис Лав предоставила свои пакеты заботам Дея Трабла.

— Только не заставляйте меня пропускать мой автобус, — сказал Дей. — Я должен поехать в Суонси, чтобы передать этот пакет.

Он взмахнул, словно птица крылом, локтем, прижимавшим плоский пакет к его боку. Чемоданы были связаны цепью, очевидно для облегчения переноски, напоминая двух послушных собак на двойном поводке.

— Доброе утро! Отбываете в веселую столицу, миссис Лав? — Мистер Чаки бодрым шагом подошел к ним.

— Ну, не на сафари же, — отозвалась Катинка, раздраженная его дружелюбием.

— Если только под сафари не подразумевать моего Харри! — Миссис Лав разразилась хохотом, после чего заявила, что не помнит, о чем собиралась поговорить с мистером Чаки — упоминание о Харри напрочь выбросило это у нее из головы. Катинка поспешила водворить это на прежнее место и в итоге вытянула из миссис Лав подтверждение, что она не клала письмо Амисты на столик в холле в день своего прибытия в «Пендерин». Мистер Чаки с серьезным видом обещал передать эту информацию мистеру Карлайону. Красный автобус вскарабкался на холм, втянул себя, как пылесос, Дея Трабла с его пакетом и стал карабкаться дальше. На гребне холма с ним встретился голубой автобус, который начал спускаться вниз. Мистера Чаки осенило вдохновение.

— Эта колымага довезет вас за несколько часов до отхода поезда, миссис Лав. Я тоже собираюсь в Нит и отвезу вас на своей машине.

Миссис Лав была обрадована мужскому эскорту, а также тому, что ей не придется втискиваться в автобус с вещами. Голубой автобус остановился, втянул в себя группу пассажиров и покатился вниз, высадив только одну женщину, выделяющуюся среди толстых валлиек в ситцевых сарафанах поверх черных воскресных платьев подлинно парижской элегантностью, когда она, прихрамывая, шла по деревенской улице. Это была та женщина, которая три дня назад приходила повидать Карлайона, пересекла Атлантический океан, отыскала захолустную валлийскую деревню, переправилась через реку и поднялась по горной тропинке только для того, чтобы заявить свои права на картину и фарфор и удалиться, даже не взглянув на девушку, которую вырастила и которая лежала изувеченной в комнате наверху.

Чаки нелегко застигнуть врасплох, подумала Тинка. Он быстро шагнул вперед, остановил женщину, предъявил ей удостоверение и начал что-то говорить. Из переулка появилась мисс Эванс, ведя своего пони, который упирался передними ногами, чтобы не поскользнуться на крутом спуске. Она оставила его и подошла к Катинке.

— Ведь это та самая леди, которую я перевозила в «Пендерин» в моей лодке!

Ухватившись за предлог нарушить несправедливую монополию мистера Чаки, Катинка подтолкнула вперед мисс Эванс, которая, краснея и запинаясь, поздоровалась с приезжей. Женщина радостно откликнулась, сказав, что надеялась уговорить мисс Эванс еще раз переправить ее на другой берег. Она сунула руку в черную сумочку и извлекла оттуда конверт.

Мистер Чаки с сардонической усмешкой наблюдал, как мисс Джоунс с помощью пантомимы сообщает глухой женщине о согласии мисс Эванс снова сыграть роль паромщика. Женщина не возражала против назойливой незнакомки — она хотела попасть в «Пендерин», и ей было безразлично, скольким местным жительницам придется платить за услуги. Однако без осложнений не обошлось. Маленькая разносчица молока указывала на свою тележку, одиноко стоящую на обочине, на реку и горы, на свои часы и, наконец, на маленький дом, находящийся выше на той же улице, где они стояли. Уголки рта женщины недовольно опустились, а тяжелые веки на миг устало сомкнулись над печальными глазами. Еще одна задержка, еще одно усилие, которого не избежать. Ее пальцы сомкнулись на костяных рукоятках тростей, а на лице отразилась благодарность за то, что помимо слабых ног у нее имеются две достаточно сильные руки, способные помочь ей передвигаться…

Катинка с торжеством посмотрела на инспектора Чаки. Мисс Эванс должна найти временную замену, чтобы сопровождать ее коротконогого пони во время доставки молока в деревню. Если леди поднимется в ее дом и подождет там, пока она обо всем договорится…

— Эй! Как насчет меня? — крикнула миссис Лав, оставшись одна со своими вещами, когда они начали подниматься на холм.

Мистер Чаки свистом подозвал помощника, велев ему погрузить миссис Лав и ее багаж в полицейскую машину и зайти за ним через полчаса в дом мисс Эванс, после чего догнал женщин.

— Думаете, ваша новая подруга знает, что ее племянница умерла? — обратился он к Тинке, которая застыла как вкопанная.

— Господи! А вы думаете, она не знает?

— Ее не было на дознании. Она покинула отель в Суонси, и мы считали, что она вернулась в Лондон, но не смогли отыскать ее там.

— Тогда вы должны сообщить ей это, прежде чем она войдет в дом.

— Раз уж вы с ней так подружились, может, возьмете это на себя?

— Ну уж нет! Сами делайте вашу грязную работу. — Тинка посмотрела на женщину, плетущуюся впереди рядом с мисс Эванс. — Кстати, я хотела поговорить с вами.

— Приятная перемена, — заметил Чаки.

— Уверяю вас, мне это не доставит никакого удовольствия, — процитировала его Тинка. — Но новые обстоятельства, касающиеся Ангел Сун…

— Новые, возможно, для вас, но не для меня, — самодовольно произнес Чаки.

— Вы знали об этом?

— Большую часть времени.

— Не верю!

— Разве я не напевал ее хит, чтобы помочь вам опознать кольцо? Вы твердили, что уже видели его раньше. Так как вы были репортером, не составляло труда проверить, носил ли кто-нибудь из знаменитостей, которых вы интервьюировали, кольцо-сфинкс в качестве рекламного трюка. Конечно, если вы видели это кольцо просто у частного лица, мы бы ничего не узнали, но нам повезло. Все соответствовало полностью — указание «артистка»{37} на брачном свидетельстве, масса одежды на чердаке…

— Ладно, убедили. Вы все знали. Но понимаете ли вы, что это означает?

— Разумеется.

— Вот почему я хочу снова вернуться в «Пендерин», — сказала Катинка. — Помощь глухой женщине — всего лишь предлог, и я, конечно, могу сказать, что пришла вернуть кольцо — Карлайон оставил мне его вчера вечером. Но в действительности, мне хочется сообщить ему, что теперь он очищен от всех подозрений…

Впереди мисс Эванс открыла дверь и помогла войти прихрамывающей женщине.

— От подозрений? — переспросил инспектор Чаки. — В чем?

— То есть как это в чем? В убийстве, тупица!

— Ну-ну, проявляйте больше уважения к полиции! — Он посмотрел на нее — в его блестящих карих глазах светилась печаль. — Любовь туманит ваш разум, моя дорогая мисс Джоунс. Если когда-либо был установлен мотив убийства, так это сейчас.

— Чепуха! — Тинка отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и направилась через маленький холл в гостиную, где посетительница уже сидела в лучшем кресле у камина, а мисс Эванс, подняв окно, что-то пронзительно кричала соседской девочке. Тинка обернулась к Чаки. — Ведь ваша идея заключалась в том, что мистер Карлайон убил жену из корыстных целей. Зачем бы он стал это делать, когда она могла зарабатывать тысячи фунтов в год?

Глухая женщина рассеянно взглянула на них и возобновила терпеливое ожидание. Возможно, когда-нибудь ее перевезут через реку, а пока нужно отдохнуть после подъема по улице перед еще более утомительным подъемом к «Пендерину».

— Я хотела узнать, не могла бы Айруэн разнести молоко сегодня утром вместо меня, миссис Уильямс! — крикнула в окно мисс Эванс.

— Но могла ли она зарабатывать тысячи фунтов?

Тинка села за стол, стукнув кулачками по его зеленой поверхности, похожей на пыльную траву лондонских парков.

— Конечно могла! Почему нет?

— С таким лицом и изуродованной рукой?

— Только по деревне, миссис Уильямс! В «Пендерин» и на фермы я пойду сама…

— Я говорю о первом несчастном случае, — сказала Тинка. — Теперь ясно, что это был несчастный случай.

— Возможно, — кивнул Чаки. — Но в результате его последствий второй несчастный случай может оказаться убийством.

В наступившем молчании было слышно, как миссис Уильямс зовет Айруэн, а та пищит, что мама не пустила ее в школу, чтобы она помогла ей со стиркой, и папа отнес учителю записку, где говорилась, что она в постели с болью в животе, так что если учитель увидит ее в деревне с молочной тележкой…

— Это правда, мисс Эванс, я оставила ее дома, так как одна бы не справилась со стиркой…

Тинка наконец пролепетала о записке с предложением встретиться. Кто… что… и где Амиста? Если мистер Чаки это знает…

Мистер Чаки пожал плечами.

— Кем бы и где она ни была, любой мог нацарапать эти несколько слов и подписаться ее именем. А поскольку Анджела Карлайон, откликнувшись на приглашение, споткнулась о заранее приготовленный силок для кроликов и свалилась в пропасть, логично предположить, что автор записки был убийцей.

— …возьми тележку, Айруэн, и разнеси бидоны, будь умницей…

— Выходит, вы опять говорите, что мистер Карлайон убил свою жену — убил бедную Ангел Сун?

— Я говорю только то, что у него по-прежнему остается мотив и что он легко мог написать эту записку.

Снаружи послышался топот школьных ботинок — Айруэн бежала по садовой дорожке выполнять поручение.

— Я не утверждаю, что он это сделал, — продолжал инспектор Чаки, — но если девушка была убита, то с помощью записки, выманившей ее к Таррен-Гоч. Доказательства? После вашего ухода она осталась в холле наедине с мистером Карлайоном. Произошла сцена, и он услал слуг в кухню, заявив, что «справится сам». Потом ее увидели бегущей на гору, а у мистера Карлайона, который легко мог догнать и остановить жену, в критический момент внезапно развилась хромота. Она нырнула в туннель и выбежала на площадку, где был установлен силок для кроликов таким образом, чтобы любой, выбегающий из пещер, непременно споткнулся. Впоследствии мистер Карлайон подобрал силок и избавился от него, бросив в пропасть. Миссис Карлайон обнаружили на дне с запиской в руке. Если записка была невинной, почему автор не заявил об этом?

— А если вы знаете, кто такая Амиста, то почему не спросите у нее?

— Я только говорю, — повторил Чаки, — что мистер Карлайон мог написать эту записку.

Тинка сидела, стиснув голову руками и опираясь локтями на зеленую скатерть. Мистер Чаки предоставил ее собственным размышлениям и сел рядом с глухой женщиной. Когда Катинка наконец прислушалась, то поняла, что он осторожно мостит дорогу к трагическому известию.

— Вы знаете о несчастном случае? — Его ручка заскрипела, когда он доверил вопрос бумаге.

— Конечно знаю, — ответила женщина.

— Она имеет в виду первый несчастный случай, — вмешалась Катинка. — Естественно, о нем она знает.

Мистер Чаки снова начал писать, одновременно произнося слова.

— Вы знаете, что ваша племянница мертва?

— Да. — Женщина достала конверт из сумочки. — И теперь, когда она умерла, я хочу вернуть мою собственность. У него картина, которая стоит тысячи фунтов, и другие вещи — не здесь, в Лондоне; он говорит, что отдал их на хранение. Вот перечень — здесь ясно сказано, что их только одолжили. Но если он их продал…

— Ангел Сун больше не могла зарабатывать деньги, — сказал Чаки Катинке. — Но у нее оставалось имущество, которым можно было распорядиться — законным или незаконным способом.

— Но Карлайон сам был достаточно богат — вы ведь слышали, как он напомнил ей, что доказал это поверенным, когда они поженились. Почему вы думаете, что он убил жену, что она вообще была убита?

— Из-за этой записки, — терпеливо ответил Чаки.

Глухая женщина с трудом поднялась.

— Когда мы пойдем? Я хочу попасть в тот дом. — Она шагнула вперед, держа две трости в одной руке и опершись другой на стол, стукнула ими по полу. — Я не могу ждать весь день — придется договориться с кем-нибудь еще… — Слабый аромат дорогих духов наводил на мысль о Париже, Лондоне и Нью-Йорке — неукротимый дух проглядывал сквозь украшенную драгоценностями увядшую оболочку. Почему эти варвары заставляют ее ждать, пока они уладят свои никчемные дела? Очевидно, снова вопрос денег. Она открыла сумочку.

Катинка и мисс Эванс запротестовали — одна с улыбкой, другая с негодованием, — но женщина не могла расслышать искренность их отрицаний и упорно предлагала им две десятишиллинговые купюры. Усопшие предки молча взирали со стен на эту сцену, часы на каминной полке продолжали неправильно отстукивать время под стеклянным колпаком. Увидев на столе сумочку Катинки, женщина открыла ее и начала совать туда банкноты.

Свадебная фотография Карлайона выскользнула из бокового кармашка, где оставалась все это время. Что-то, всю ночь мерцавшее в голове у Катинки, превратилось в слепящую вспышку света.

— Но это не моя племянница! — заявила женщина, склонившись над фотографией.

— Это не Ангел Сун! — одновременно с ней воскликнула Тинка.

Глава 12

Снаружи послышался робкий гудок автомобиля, который повторялся все более настойчиво. Смущенный констебль сидел за рулем черной полицейской машины, а миссис Лав, наклонившись вперед с заднего сиденья, упорно давила на клаксон рукой в перчатке.

— Я должен идти, — сказал инспектор Чаки. Он схватил фотографию, поклонился трем дамам с удручающе старомодной грацией и поспешил к ожидающему автомобилю. Сквозь оконные занавеси донесся резкий голос миссис Лав. Что сделает ее Харри с мистером Чаки, если она опоздает на поезд?.. Машина тронулась с места — инспектор и констебль чопорно восседали спереди, а миссис Лав снова плюхнулась на заднее сиденье среди своих пакетов. Пухлая рука в перчатке помахала в сторону маленького дома.

Глухая женщина не отвечала на вопросы, а только повторяла, что хочет «попасть в тот дом», на сей раз не прибегая к помощи своего бумажника. Мисс Эванс, сверкая голубыми глазами, вышла в холл за макинтошем и капюшоном — Тинка никогда не видела ее такой сердитой. Капюшон выглядел ужасно — она походила в нем на гипсового гнома из пригородного парка и все же казалась Тинке необычайно хорошенькой, провожая невоспитанную незнакомку вниз с холма. Дождь прекратился, и на сером небе появились голубые просветы.

Они молча спустились к реке. Глухая женщина с трудом влезла в лодку, опираясь на палки сильными руками, чьи мускулы развились в результате длительного напряжения. Она быстро опустила свой тощий зад на сложенную газету, которую мисс Эванс положила на мокрое деревянное сиденье, полная решимости вернуть ничтожную сумму денег, на которую никогда не сможет купить здоровье, истраченное на их приобретение. Уровень воды вновь поднялся после ночного дождя. Лодка уперлась в скользкую грязь противоположного берега, женщина с усилием выбралась из нее и начала подниматься по тропинке.

Дей Трабл отправился в Суонси; миссис Лав уехала с мистером Чаки на железнодорожную станцию в Ните. Возле «Пендерина» не было заметно никаких признаков Карлайона. Тинка села на мокрую скамейку у окна гостиной, пытаясь понять, почему она здесь, стоит ли ей пытаться повидать Карлайона, что она ему скажет, если он соизволит с ней заговорить. Она слышала, как мисс Эванс позвякивает бидонами, направляясь к черному ходу, как звенит звонок у парадной двери, где стояла глухая женщина, нажимая на кнопку. Ответа не последовало. Пронзительный звон доводил Тинку до исступления. Она вскочила, подошла к окну и, как мистер Чаки три дня назад, заглянула в гостиную. Карлайон неподвижно сидел в кожаном кресле, уронив серебристую голову на руки и не обращая внимания на звонок. В этот момент дверь гостиной открылась, и на пороге появилась женщина в черном.

Карлайон наконец поднял голову.

— Что вам нужно?

Долгая тряска в автобусе, ожидание в доме мисс Эванс, переправа через реку и подъем на гору истощили силы глухой женщины, а нервы ее были на пределе. Рукой в черной перчатке она протянула конверт, который выглядел не более белым, чем ее лицо с поблекшими выпученными глазами.

— Письмо — оно все доказывает! — истерически крикнула женщина. — Там ясно сказано, что вещи были предоставлены временно! Они мои! Об остальных позаботятся мои адвокаты, но картина моя, и я заберу ее немедленно! — Она устремила взгляд на стену, где ранее висел зимний пейзаж Сислея. Но теперь там были только безобразные обои. — Вы спрятали картину! — завопила женщина. — Вы продали ее! Вы не хотите ее возвращать?..

В дверях появилось острое личико мисс Эванс с расширенными от испуга глазами. Карлайон пытался защититься от яростно молотящих рук женщины. Тинка, не дожидаясь продолжения, побежала через открытую заднюю дверь, кухню и холл к гостиной. По пути что-то попалось ей на глаза, но так как ум ее был поглощен другим, это лишь смутно запечатлелось в ее памяти, как нечто поблескивающее золотом, хотя, по-видимому, было всего лишь потускневшим серебром. В гостиной Карлайон успел схватить молотившие руки, но женщина продолжала кричать, обвиняя его в мошенничестве. Он бросил на Катинку взгляд, в котором удивление смешивалось с благодарностью за помощь.

— Найдите лист бумаги и напишите ей, что я отправил картину в ее отель в Суонси!

Тинка вспомнила Дея Трабла с большим плоским пакетом. Она написала печатными буквами: «Он послал ее вам!» и махала бумагой перед лицом женщины, пока не смогла привлечь ее внимание.

— Даже не дождалась, пока мою жену похоронят! — с горечью произнес Карлайон.

Женщина успокоилась, и он отпустил ее запястья, с отвращением отодвинув от себя. Она посмотрела на Катинку.

— Что он говорит?

— Не важно, — сказал Карлайон. — Какое это имеет значение? Просто скажите ей, что я сегодня утром отправил картину с Деем, а за остальным она может обратиться к моим адвокатам. — Он отвернулся и посмотрел в окно. — Теперь, когда она умерла, пускай забирают свое барахло — какая мне разница? Скажите ей, что я распорядился отдать ей все вещи, имеет она на них право или нет. — Катинка послушно писала, свободно интерпретируя его слова. — А потом велите ей убираться и сделать так, чтобы я больше никогда не видел ее мерзкую физиономию.

Выполнив свою миссию, женщина перестала ею интересоваться. Красивые вещи сами по себе ничего для нее не значили, их ценность была каплей в море ее богатства — она хотела только забрать их у Карлайона, но когда он не проявил алчности, ее триумф обратился в прах. Взгляд женщины упал на фигурку из дрезденского фарфора.

— Скажите, что я организую ее отправку, — огрызнулся Карлайон. — Пусть даст мне время! Это слишком ценная вещь, чтобы позволить ей трястись в автобусе… — Но его гнев уже истощился — внезапно он подошел к каминной полке, снял с нее фигурку и сунул ее в руки женщины. Она отложила ее в сторону и медленно вышла из комнаты. Вскоре они услышали стук ее палок по линолеуму холла и гравиевой дорожке. Мисс Эванс бросила еще один испуганный взгляд в гостиную и поспешила следом за женщиной, оставив Катинку наедине с Карлайоном.

Он стоял спиной к ней, держа руки в карманах и глядя в окно на Бринтариан по другую сторону долины.

— Спасибо за своевременное вмешательство, мисс Джоунс. А теперь, если не возражаете, я хотел бы остаться один.

«Если я послушаюсь и уйду, то больше никогда его не увижу, — подумала Тинка. — Я вернусь в Лондон, а он покинет «Пендерин»…» Она задержалась в дверях, отчаянно подыскивая слова. Ее щеки покраснели от напряжения, а губы дрожали. Но Карлайон даже не обернулся.

— Всего хорошего, мисс Джоунс.

Больше говорить было не о чем. Мистер Чаки сообщит ему о заявлении миссис Лав насчет письма на столе в холле, и Карлайон наконец поверит, что Катинка не выдумала историю с Амистой. Но какая ей от этого польза, если она никогда не увидит его снова? Тинка решила сделать еще одну попытку.

— Мистер Карлайон, моту я поговорить с вами?

— Я же просил вас не возвращаться.

— Знаю, но…

— В таком случае, будьте любезны…

Она, шатаясь, вышла в холл, но Карлайон неожиданно отвернулся от окна.

— Прежде чем вы уйдете, миссис Джоунс, не желаете вернуть вещь, которая принадлежит мне?

Кольцо! Тинка была готова убить себя за то, что забыла отдать его ему. Она вернулась в комнату и порылась в сумочке.

— Фактически ради него я и пришла, но позабыла о нем из-за этой женщины. — Она протянула ему кольцо. — Клянусь, я не знала, что оно у меня. Ваша жена, должно быть, украдкой сунула его мне в сумку в тот день в холле…

Карлайон молча взял кольцо и положил в карман. Поскольку все выглядело безнадежным и терять ей было нечего, Тинка решила выяснить хоть одну тайну.

— Вам известно, что я узнала кольцо? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Конечно, — равнодушно ответил он. — Но вы ведь и до того знали, кто она такая, верно?

— Вы думаете, я преследовала вашу жену, зная, что она Ангел Сун?

Карлайон пожал плечами.

— А почему же еще?

— Но я клянусь вам, что не знала этого! Кольцо действительно показалось мне знакомым, но я не могла вспомнить, где его видела. Только когда я увидела зазубрину внутри… Теперь она стерлась и стала безопасной, но Ангел Сун показала мне кольцо в тот день в своей уборной и упомянула, что зазубрина поранила ей палец…

— Конечно, она узнала вас и хотела сообщить вам, кто она. Именно вам — из всех людей в мире!

— Почему «именно мне»? Только потому, что я журналистка?

— Только потому. — Карлайон вновь повернулся к окну. — Хотя какое это имеет значение? Она мертва и больше не страдает, а я, по-моему, утратил способность страдать. Так что, мисс Джоунс, можете сообщить всему миру, что моей женой была Ангел Сун.

— Тогда кто была другая — та, что на фотографии?

Он не казался встревоженным.

— Ах да, вот мы и добрались до фотографии.

— Я взяла ее той ночью на чердаке — мне хотелось оставить ее у себя из-за радуги… — глаза Катинки наполнились слезами, — но вам этого не понять. Дело в том, что женщина на вашей свадебной фотографии не Ангел Сун.

Лишенная зимнего пейзажа и с фарфоровой фигуркой, перекочевавшей на стол с каминной полки, комната стала выглядеть примитивной и уродливой. Единственным красивым предметом оставался сиамский кот, который напрягал темные уши, прислушиваясь к шипению сырого бревна в очаге. Это шипение долго было единственным звуком.

— Понятно, — заговорил наконец Карлайон. — Итак, вы знаете?

— Не знаю, — сказала Катинка, — но начинаю догадываться. — Она продолжала, собравшись с духом: — Одежда на чердаке слишком старомодна, чтобы служить приданым богатой девушке, вышедшей замуж всего год назад. Эта женщина, придя в дом, требовала свои вещи, даже не пожелав взглянуть на Анджелу, а на следующий день после ее смерти снова явилась донимать вас из-за них… Мы спросили, знает ли она о смерти племянницы. Женщина ответила, что, конечно, знает, но казалась равнодушной, словно давно привыкла к этой мысли. Так оно и было, потому что ее племянница умерла давно и похоронена в местечке Каслтаун-Берхейвен в Ирландии, где тетя могла видеть ее могилу и записи о ее смерти в приходской церкви… — Тинка снова посмотрела ему в глаза. — Правда состоит в том, что вы были женаты дважды.

— Да, — кивнул Карлайон. — На двух богатых женщинах. И обе умерли в результате несчастного случая.

В маленькой комнате снова воцарилось молчание, нарушаемое только шипением бревна в камине.

— Моя первая жена была очень молода, — заговорил Карлайон. — Она была сиротой — ее вырастила тетя. У нее был собственный доход от состояния отца. Я был… не то чтобы беден, но тоже молод и к тому же честолюбив. Не отрицаю, что ее доход пришелся ко двору. — Он пожал плечами. — Можете себе представить, что говорили люди даже до того, как она утонула в Ирландии, когда опрокинулась лодка. То, что ее доход умер вместе с ней, не имело значения для их злых языков. А через два года я встретил Ангел Сун… Мне было тридцать. Неужели я должен был до конца дней изображать безутешного вдовца? Понимая, что сплетни начнутся снова, я старался держать мой второй брак в секрете. На медовый месяц мы отправились на континент — это было кстати, так как Ангел порезала руку чертовым кольцом и больше не могла выступать, поскольку началось воспаление. Оно и послужило причиной катастрофы. Ангел держала руки в собольей муфточке, они не были видны, и я забыл о воспалении, да и Ангел, по-видимому, тоже. Мне захотелось покурить, и я сказал: «Возьми на секунду руль». Мы часто так делали, и я ожидал, что она сразу прореагирует. Я убрал руки с руля, а она протянула правую руку, чтобы взять его. Но рука была слабая, беспомощная и вся перевязанная. Прежде чем я осознал, что произошло, машина въехала на насыпь, накренилась, дверца распахнулась, и я выпал на траву, а она… — Он так сильно сжал кулак, что костяшки пальцев побелели. — Вы снова можете представить, что говорили люди!

— Как будто вы могли хотеть убить курицу, которая… — Тинка осеклась, но Карлайон даже не слышал ее.

— А теперь падение в пропасть, не говоря уже о кроличьем силке! Полиция считает, что я его установил, а потом подделал записку, чтобы заманить туда жену, и когда силок сделал свое дело, бросил его с обрыва.

— Они действительно обвинили вас…

— Не напрямик. Но инспектор Чаки — весьма проницательный молодой человек.

— Даже он признает, что в моменты стресса люди совершают необъяснимые поступки — вроде бросания силка в пропасть.

— Но что силок вообще там делал?

— Возможно, его просто оставили ребятишки, игравшие у пещер. Анджела могла и не споткнуться об него.

— Конечно она не споткнулась! — Карлайон устало посмотрел на нее. — Я рассказываю вам все это, чтобы объяснить, почему я не могу сообщить полиции, что это было самоубийство. Признать это, означало бы разворошить старые сплетни о моей первой жене. Этого я не смогу вынести. — Плечи его поникли, и он снова повернулся к окну. — Предпочитаю быть подозреваемым в убийстве. Они все равно ничего не смогут доказать — а это внесет некоторое разнообразие.

Самоубийство… Не было надобности ни в силках, ни в записках. Анджела Карлайон покончила с собой.

— Но почему? — прошептала Катинка. — Я имею в виду, почему именно в тот день?

Карлайон бросил на нее свирепый взгляд.

— Вы забываете, моя дорогая мисс Джоунс — а может быть, вовсе не догадываетесь, — что моя жена увидела перед этим, снова благодаря вам, когда ваша сумочка упала и открылась.

Фотографию ее мужа, стоящего гордым и счастливым рядом с другой женщиной в свадебном платье!

— Когда вы ушли, между нами произошла бурная сцена, — продолжал Карлайон. — Анджела не знала, что я был женат раньше. Она была молодой, романтичной, и я не мог заставить себя рассказать ей об этом перед свадьбой, а после несчастного случая… в общем, я ей не рассказал. Жизнь и так стала для нее адом, а когда она увидела фотографию, это явилось последней каплей. Я оставил ее на секунду, а когда вернулся, она уже спустилась по лестнице, выбежала из холла и начала карабкаться на гору. Конечно, я бы догнал ее, если бы не подвернул ногу. Остальное вы знаете.

С другой стороны долины на серо-зеленом фоне Бринтариана появилась радуга. При виде внезапного блеска в глазах Катинки, Карлайон бросил взгляд в окно.

— Теперь, мисс Джоунс, вы понимаете, почему я в последний раз прошу вас уйти.

Она подошла к двери, но снова остановилась.

— Позвольте мне сказать только одно, и больше я не произнесу ни слова. Я знаю, что никогда не увижу вас снова и что вы не хотите меня видеть. Но… я не могу вынести того, что вы так скверно обо мне думаете. Конечно, из-за меня Анджела смогла посмотреть на себя в зеркало и увидела фотографию — первое сделало ее настолько несчастной, что второе стало последней каплей. Все это правда. Но это не совсем моя вина. Я не хотела причинить ей вред… А что касается Амисты, миссис Лав говорит, и мистер Чаки вам это подтвердит… — Тинка передала заявление миссис Лав о том, что она никак не могла принести в дом письмо Амисты. — И теперь, Карлайон, когда вы свободны от всех ужасных сомнений и подозрений с моей стороны, я прошу вас освободить меня от ваших подозрений на мой счет…

Карлайон слушал ее, держа руки в карманах и уставясь на огонь.

— Мисс Джоунс, — с холодной вежливостью сказал он, — я выслушал вас, а теперь будьте добры выслушать меня. Вы явились в мой дом, назвавшись журналисткой, под предлогом переписки с девушкой по имени Амиста. Из-за вашего прихода сюда моя жена убила себя, а я стал объектом подозрений и сплетен, которые наверняка будут преследовать меня до самой смерти…

— Но именно это я и пытаюсь объяснить вам! Я знаю, что вы невиновны!

— Спасибо за информацию, но то, что вы лично меня оправдываете, не может компенсировать все неприятности. Благодаря вам, личность моей жены стала известна, и сейчас, очевидно, о ней знает половина деревни…

— Это неправда. Мистер Чаки просил нас ничего не упоминать об этом, и мы обещали ему. Миссис Лав пыталась об этом говорить, но она и так все знала, а мисс Эванс и я никому не проронили ни слова. Мистер Чаки сказал, что это было бы несправедливо по отношению к вам, что вы имеете право на частную жизнь.

— Очень любезно с его стороны, но ведь он не журналист.

— По-видимому, вы полагаете…

— Я полагаю, что завтра утром газеты выйдут с заголовками высотой в два дюйма: «ИЗУВЕЧЕННАЯ АНГЕЛ СУН ПАДАЕТ В ПРОПАСТЬ». «МУЖ АНГЕЛ ДОПРОШЕН ПОЛИЦИЕЙ». И конечно: «КТО ТАКАЯ АМИСТА?» — Он отвесил Тинке иронический поклон. — Что бы вы ни надеялись узнать, мисс Джоунс, вы определенно растревожили осиное гнездо. Какая сенсация! А когда здесь появятся представители других газет — не возражайте, я знаю, как делается реклама, — вы по-прежнему будете интриговать читателей вашей Амистой. Потому что никто ничего о ней не знает, кроме вас.

— Но миссис Лав заявляет…

— Миссис Лав! Служанка, которую я только что уволил, и снова благодаря вам, дорогая мисс Джоунс. Ее заявление ничего не стоит!

Катинка закрыла лицо руками.

— Вы ненавидите меня?

Карлайон устало посмотрел на нее.

— Ненавижу? Возможно. Но это не имеет значения, так как я искренне надеюсь никогда не видеть вас снова. Вы перекорежили всю мою жизнь, практически убили мою жену и, словно этого не достаточно, намерены терзать меня до конца дней вашим мифом об Амисте…

— Она не миф!

— Я поверю вам в тот день, когда вы представите мне неопровержимые доказательства. А до тех пор… — он не повысил голос, но взгляд его голубых глаз стал ледяным, — ради бога, уходите из моего дома и больше не попадайтесь мне на глаза.

Тинка вышла в холл.

У парадной двери она обернулась и посмотрела сквозь слезы на помещение, служившее сценой столь горестных событий — на безобразную вешалку, где уже не висела яркая шаль, на узкую лестницу с площадкой наверху, откуда уже никто не смотрел с интересом на неожиданную посетительницу, на дверь гостиной, где ее возлюбленный остался наедине со своей болью, которую она, несмотря на все старания, не могла смягчить, на открытую дверь кухни, где на деревянном столе стояли два бидона, поблескивая серебром в бледном солнечном свете, проникающем сквозь открытый черный ход, и на золотую цепочку, свисающую с изогнутой ручки одного из бидонов…

К цепочке была прикреплена печать — печать Амисты.

Глава 13

Маленькая серебряно-золотая печать с узорчатой рукояткой и с именем АМИСТА, высеченным на вмонтированном камне. А вокруг рукоятки написано крошечными буковками «Амиста Ларк» и указана дата. Амиста Ларк — чье миниатюрное изображение висело в гостиной белого домика на самом верху деревни, куда английская мать мисс Эванс давным-давно прибыла в качестве новобрачной…

— О, Карлайон!..

Он вышел в холл, и Тинка протянула ему печать. Карлайон отошел к парадной двери и поднес печать к свету.

— Она висела на одном из бидонов — должно быть, цепочка зацепилась за ручку, а мисс Эванс этого не заметила. Если вы сомневаетесь в моих словах, то смотрите — вокруг печати написано имя «Амиста Ларк». Это бабушка мисс Эванс — здесь имеется дата…

Мисс Эванс ~ маленькая разносчица молока, которая не так уж давно была хорошенькой девушкой с остреньким личиком и ярко-голубыми глазами, которые и теперь оставались очаровательными. Каждый день она приходила в «Пендерин», обмениваясь несколькими словами с таинственным, романтичным и печальным Карлайоном… Глотая один за другим дамские романы и истории в женских журналах, где бедная девушка выходит замуж за своего босса, она день за днем клала свою безнадежную страсть к ногам Карлайона… «Сегодня Карлайон улыбнулся мне…» «Сегодня Карлайон был не так добр…» И неделю за неделей привозила в «Пендерин» очередной номер «А ну-ка, девушки».

— В первом письме она спрашивала о лосьоне для осветления загорелых рук. А Лиз — мисс Давайте-Будем-Красивыми — ответила ей дурацкой шуткой, выразив надежду, что «он» одобрит лосьон. Бедная маленькая мисс Эванс — в глубине души она знала, что вы не обратите внимания, даже если она покроет себя лаком с головы до пят!

— Я едва замечал эту женщину, — сказал Карлайон.

— В том-то и дело! Какое было бы счастье, если бы вы ее заметили! Лиз вбила это ей в голову, и она начала мечтать, притворяясь перед самой собой, будто вы можете даже влюбиться в нее… В конце концов, такое постоянно происходит на страницах «А ну-ка, девушки!» и других женских журналов. Бедняжка тут же купила лосьон в Суонси, а вы, должно быть, были тогда более любезны с ней, чем обычно, так как она написала нам об этом… Я точно помню фразу: «Мне по правде кажется, что сегодня он улыбнулся мне».

— «По правде» — чисто валлийский оборот, который вы легко могли узнать, — заметил Карлайон.

— Думаю, валлийские фразы присутствовали во всех ее письмах, но я не уделяла этому внимания. С другой стороны, ее мать была англичанкой, и в доме у нее много английских книг — классики, перемешанной с романтической чепухой. Иногда она писала весьма изящным слогом…

Но какое это имело значение теперь, когда Тинка нашла «неопровержимое доказательство», которое требовал Карлайон, и он терпеливо слушал ее объяснения без всякой злости и горечи?… «Какой чудесный день! — думала Катинка. — Свежий горный воздух, сентябрьское солнце золотит вершины гор… Жалкие маленькие муравьи ползают по долине внизу, а я стою здесь, как богиня, рядом с Карлайоном!» Она вспомнила, как мистер Чаки только вчера говорил ей, что валлийская девушка должна лучше понимать горы, искать у них силу и безопасность, что только там, вдали от людской жестокости, она сможет решить все проблемы, терзающие ее глупое сердце. Все-таки Чаки с его насмешливыми карими глазами — славный человек!

— К мисс Эванс относится то же, что я говорила о миссис Лав: она писала, что вам «только тридцать», а мы из-за неразборчивого почерка приняли это за «больше тридцати» и решили, что она юная девушка. Из-за этой маленькой путаницы все и произошло! Вероятно, мисс Эванс поняла, что мы воображаем ее очаровательным юным созданием, влюбленным в романтического зрелого мужчину, и не смогла расстаться с этой мечтой. С этого момента она начала представлять себя в роли Амисты, жить придуманной жизнью, которую подпитывали наши письма… — Тинка покраснела от унижения и злости на себя. — Какой же дурой я была!

— Полагаю, женские журналы получают немало таких посланий?

— Тем больше для нас оснований быть настороже! Но для нас это превратилось в забаву — мы старались угадать, что будет в следующем письме Амисты; она стала нашим самым долгожданным корреспондентом. Лиз мечтала, чтобы вы обольстили ее, а я, должна признаться, молилась, чтобы вы на ней женились, потому что она становилась довольно нудной… Могу вас обрадовать, что в конце концов вы так и сделали!

О, дорогая мисс Добрый-Совет, Карлайон попросил меня стать его женой! Он внезапно подошел, взял меня за руку и сказал: «Я принял решение! Деньги, возраст, происхождение не должны приниматься в расчет, когда мужчина любит женщину, а женщина любит мужчину. Мы поженимся, как только я буду свободен, чтобы это устроить». Не очень-то романтично, верно, мисс Добрый-Совет? Но мне было все равно. Я хотела упасть, упасть наземь и целовать его ноги, протянуть руку и откинуть с его лба прядь волос. У Карлайона такие мягкие волосы, и они вечно свисают ему на глаза. Из-за этого он выглядит, как несчастный маленький мальчик…

— Как романтично! — усмехнулся Карлайон. — Сдержанный сильный мужчина теряет голову от любви.

— Совсем как в историях, которые печатаются в «А ну-ка, девушки» из номера в номер!

— А потом на сцене появляетесь вы и хотите видеть Амисту! Бедняжка, должно быть, пришла в ярость! — Не выдержав, Карлайон расхохотался, запрокинув голову. «Я никогда не видела его таким, — думала Тинка. — Наверное, прошли месяцы с тех пор, как он смеялся в последний раз… Прямо как Гарбо в «Ниночке»{38}!»

— Помню, когда мы переправлялись через реку, — сказала она, — я похвасталась ей, что работаю в «А ну-ка, девушки». Не то чтобы похвасталась ~ просто некоторые считают эту работу необычайно увлекательной, и знакомство с журналистом доставляет им маленькое удовольствие.

— Она не выглядела потрясенной?

— Пожалуй, но я приняла это за радость по поводу встречи с великой мисс Добрый-Совет во плоти. И все это время в ее кармане лежало письмо ко мне! Как оно только не прожгло дырку?

— Очевидно, она проскользнула в холл и положила его на столик?

— Да, пока я ждала у парадной двери. Это заняло не более секунды — дверь из кухни в холл была открыта, а Дей и миссис Лав смотрели из верхнего окна, кто звонит. Вопрос в том, почему она положила туда письмо?

— Очевидно, хотела создать путаницу.

— Бедняжка, — вздохнула Тинка. — Какой испуганной и озадаченной она была!

— И как она испугала и озадачила всех нас!

Тайна раскрылась, боль, подозрения и ненависть исчезли. Больше не будет ни споров, ни взаимных обвинений, ни слез, ни желчи. А что вместо этого?.. Катинке больше было нечего сказать? Прошлое могло навсегда оставить шрамы на ее сердце, но с ним было покончено. А будущее находилось в худых смуглых руках Карлайона…

Бедная маленькая разносчица молока с ее мечтой о Кофетуа и нищей девушке{39}, и бедная маленькая мисс Тинка Джоунс, лелеющая ту же идиотскую мечту! Она смотрела на Карлайона, зная, что в ее взгляде светится желание упасть к его ногам, протянуть руку и откинуть с его лба прядь волос вместе с печальными воспоминаниями… «Я просто сентиментальная, влюбленная, сексуально озабоченная дура!» — подумала Катинка.

— Мисс Эванс рассердится, ожидая меня у реки, — заговорила она, собрав всю свою смелость. — Так что прощайте, мистер Карлайон, и на сей раз я обещаю, что это навсегда!

— Навсегда? — переспросил Карлайон.

При звуке его голоса ее глаза внезапно наполнились слезами, которые не давали ей видеть, как над горой и долиной вновь засияла радуга…

— Карлайон, дорогой, я должна идти и сказать бедной мисс Эванс…

— К дьяволу мисс Эванс! Пускай ждет — она причинила нам достаточно неприятностей.

— Что она сделает, обнаружив, что потеряла печать?

— Ей это, безусловно, не понравится, если она подумает, что мы ее нашли.

Катинка представила себе боль и стыд, которые испытает бедная маленькая женщина при мысли о своем унижении в глазах Карлайона.

— Не могли бы мы оставить кольцо где-нибудь на тропинке — в таком месте, где она найдет его, если станет искать? А мы притворимся, что ничего не знаем.

Карлайон улыбнулся ей.

— Какое у тебя доброе сердце!

— Для нее будет так ужасно, Карлайон, осознать, что нам все известно! Только женщина в состоянии это понять. Как она сможет снова смотреть тебе в глаза? Как сможет видеть свое лицо в зеркале? Не знаю, что она сделает с собой…

Внезапно Карлайон схватил ее за руку и испуганно вскрикнул.

— Таррен-Гоч!

— Таррен-Гоч?

— Посмотри туда! У подножия что-то мелькает — похоже на юбку, — а теперь исчезло… Должно быть, она вбежала в туннель.

Карлайон отпустил ее руку и быстро побежал вверх по горному склону, передвигая длинными ногами, как ножницами. Тинка вспомнила, как уже видела его, бегущим к маленькой платформе над Таррен-Гоч, и знала, что в его сердце таится тот же страх. Маленькая мисс Эванс обнаружила потерю.

Время от времени Карлайон оборачивался к Катинке, с трудом поднимающейся следом за ним по траве и скользкой сланцеватой глине. Подбежав к подножию туннеля, он нырнул внутрь. Запыхавшаяся Тинка с болью в боку добралась туда же и заглянула в слизистую темноту, боясь крикнуть и подтолкнуть мисс Эванс к непоправимому поступку. Но Карлайон, чей силуэт виднелся на фоне светлого пятна у выхода, окликнул Тинку, и его голос отозвался жутким эхом:

— Я нигде ее не вижу! Но, по крайней мере, она не…

Тинка пробралась через сырую пещеру к расщелине в скалах, откуда она наблюдала за падением Анджелы в пропасть. Но сейчас на каменистом дне Таррен-Гоч, слава богу, не лежало изувеченное тело.

— Мисс Эванс! — крикнула она. — Не бойтесь — вам не о чем беспокоиться; мы все понимаем!..

Но ей ответило только эхо, похожее на насмешливый хохот.

Наконец Катинка выбралась на маленькую платформу, нависающую над краем пропасти, как люлька маляров, и остановилась на солнце, глядя вниз.

— Должно быть, мисс Эванс вернулась назад, — сказала она Карлайону. — Возможно, она подумала, что уронила печать на тропинке, и теперь ищет ее там. Мисс Эванс была ближе к тропинке, чем к туннелю, — а может, мы вообще видели не ее.

— Действительно, — согласился Карлайон, словно пытаясь убедить себя в этом. — Как ты сказала, возможно, она ищет печать. Конечно, ситуация неприятная, но едва ли она решилась на… такое! — Он посмотрел вниз и содрогнулся. Тинка вспомнила, как видела его стоящим здесь в прошлый раз.

— Пойдем отсюда, дорогой!

Но он не сдвинулся с места.

— Что, если я довел до смерти еще одну женщину?

— Если кто-то виноват в смерти Анджелы, так это я.

— Но я виновен в ее увечье, — возразил Карлайон. — Иногда я думаю, что на мне лежит проклятие. Я приношу несчастье тем, кого люблю — вернее, тем, кто любит меня. Сначала Ангел и… другая, а теперь, возможно…

— Возможно, мы делаем из мухи слона. Ситуация, как ты говоришь, неприятная для мисс Эванс, но не настолько, чтобы умереть из-за нее — тем более такой смертью.

— Такой смертью! — мрачно повторил Карлайон. — Я стоял здесь и видел, как она падала на скалы. Мне удалось схватить ее вуаль, но она осталась у меня в руке, а Ангел падала все ниже и ниже… — Он закрыл лицо руками.

— Ты схватил ее вуаль? — воскликнула Катинка.

— Да, но толку от этого не было…

— Что ты с ней сделал? — настаивала она.

— Сделал? — Он посмотрел на нее. — Бог его знает. Думаю, просто бросил вниз.

Серо-зеленая вуаль, парящая в воздухе, медленно опускалась вслед за изувеченным телом…

— Ты бросил вуаль, а не силок для кроликов!

— Тогда кто бросил силок? — без особого интереса спросил Карлайон.

— Возможно, никто — он просто валялся на камнях.

— Нет, я почти уверен, что подобрал какой-то предмет и бросил его следом за ней. Очевидно, это был силок. Может быть, вуаль я бросил вместе с ним, но она опускалась более медленно, так как была легче. Да и мисс Эванс говорит, что видела, как я подобрал что-то и бросил вниз — она ведь находилась возле тела Анджелы…

Покуда остальные смотрели вверх на маленькую платформу, парализованные страхом, мисс Эванс выбралась из пещер туда, куда падало тело, зная, что оно должно упасть туда, и крича на бету: «Она сейчас упадет!»

Кто-то расставил силок, из-за которого она упала в пропасть и который Карлайон машинально бросил вниз…

— Нет! — крикнула Катинка.

— Неужели ты не понимаешь? Она сделала это не ради себя, а ради меня.

— О, Карлайон, только не мисс Эванс!

— Дорогая, она была влюблена в меня. Возможно, она была не вполне нормальной, слегка неуравновешенной — письма об этом свидетельствуют. Мисс Эванс жила своей мечтой, пока она не стала для нее такой же реальностью, как скучная повседневная жизнь. Она воображала себя молодой девушкой, счастливой и влюбленной, притворялась перед собой, будто мы женаты и вместе живем в «Пендерине». А потом внезапно поняла, что это неправда — что я женат на другой.

— Нет, Карлайон! Я не моту это вынести…

— Реальность убила мечту. Мисс Эванс сделала это не для того, чтобы ее воскресить — не ради себя. Но она все еще была влюблена в… в мужчину своей мечты и видела его связанным на всю жизнь с беспомощной калекой, постепенно превращающейся в наркоманку… Ей казалось, что Анджеле лучше исчезнуть из этого мира…

Вместе с ужасом Катинка испытывала колоссальное облегчение при мысли, что она не виновата в смерти Анджелы Карлайон.

— Ты думаешь, ту записку написала мисс Эванс?

Карлайон пожал плечами.

— А кто же еще?

Радуга постепенно исчезала, оставляя гору освещенной молочно-белым послеполуденным солнцем. По долине ползли разноцветные автобусы, а по деревенской улице — похожие на муравьев люди.

— Мисс Эванс, должно быть, все-таки вернулась, Карлайон. Смотри — ее лодка привязана у противоположного берега.

— Ну и слава богу, — отозвался Карлайон. — Во всяком случае, она не прячется в пещерах, готовая броситься в пропасть… Но что теперь делать нам?

— Когда мы все знаем… об Ангел?

— Это было убийство.

Сердце Тинки упало.

— Ну… Ангел мертва, и, возможно, это в самом деле к лучшему. Она всегда хотела лишить себя жизни. Если… если ты сообщишь полиции о мисс Эванс, это ее не воскресит. И, как ты сказал, она сделала это ради тебя, а не ради себя… — Тинка с тоской смотрела на него — будучи такой счастливой, она не могла вынести мысли о новой трагедии, ожидающей ее странную маленькую приятельницу.

Карлайон глубоко задумался — казалось, он не слушал ее.

— Мисс Эванс сознавала, что женщина на фотографии не была Ангел? Она вообще знала об Ангел?

— Знала, так как ты рассказал о ней вчера у нее дома, а мистер Чаки потом просил нас никому об этом не сообщать. Но фотография… — Катинка наморщила лоб, стараясь сосредоточиться. — Когда свадебная фотография выскользнула из моей сумочки, я сказала: «Это не Ангел Сун!» А женщина в черном воскликнула: «Это не моя племянница!»

Последовала долгая пауза.

— Карлайон, ты был женат на Ангел Сун, но на фотографии была не Ангел. И ты был женат на племяннице этой женщины, но там была не ее племянница. Так кто же изображен на фотографии?

— Ага! — произнес Карлайон. — Меня интересовало, когда ты задашь этот вопрос.

Тинка посмотрела в его красивые светло-голубые глаза — глаза убийцы.

Глава 14

Она отпрянула от него.

— Карлайон, не смотри на меня так! В чем дело?

— В чем дело? — повторил он.

Смуглое гладкое лицо, светлые серебристые волосы, ясные голубые глаза, губы, втянутые назад, поверх белых зубов…

— Ты выглядишь, как… — Он опустил взгляд, и Тинка облегченно вздохнула. — Ты выглядел так странно — очевидно, из-за солнца в глазах. Ты походил на большого, голодного и сердитого сиамского кота!

— Как ни странно, ты кажешься мне похожей на аппетитную маленькую мышку. — Злобно усмехнувшись, Карлайон схватил ее за запястье смуглой рукой.

Катинка начала вырываться.

— Что за шутки, Карлайон! Пожалуйста, не надо!.. Ты пугаешь меня… — Она снова посмотрела ему в глаза и вскрикнула от ужаса.

— Кричи сколько угодно, — сказал Карлайон. — Тебя никто не услышит. Твой дружок инспектор уехал в Нит с миссис Лав, Дей Трабл сейчас в Суонси, а ты сама только что видела лодку мисс Эванс у противоположного берега. Мы одни на этой горе! — Он встряхнул ее с такой силой, что у нее застучали зубы. — Чертова сука! Ты портила все мои планы, во все совала нос… — Стальная рука стискивала ее запястья, едва не ломая кости в приступе безудержной ярости. — Целая стая таких проклятых сук вечно бегает вокруг меня, донимая своей влюбленностью! Я похоронил себя среди гор и туманов, но вы вдвоем добрались до меня, не говоря уже об этом полоумном чудовище, пускающем слюни днем и ночью… Как будто убийство не достаточно сложное дело, чтобы рядом не торчало полдюжины баб!

— Карлайон, ради бога!..

Не выпуская запястья Тинки, он свободной рукой стиснул ее горло, запрокинув голову и глядя ей в глаза, как гипнотизер.

— Да, я играл с тобой в кота и мышь, дорогая моя! Играл ради собственной жизни, держа тебя поблизости и заманивая назад притворными вспышками гнева вперемешку с намеками на страсть, полными нелепого символизма… «Это, как радуга — слишком прекрасно и слишком коротко!» — передразнил Карлайон собственный нежный голос и внезапно отпустил Катинку. Она побежала от него в сторону горного склона, но он в три прыжка догнал ее, схватил за юбку, подтащил к себе и повалил наземь. — Значит, я сиамский кот? В таком случае, я единственный сиамский кот, которому нравится мучить свою добычу! — Карлайон стоял над пытающейся подняться Тинкой, прижимая ногой ее запястье. — Не дергайся, проклятая сука, и слушай меня! Смотрите на меня внимательно, мисс Джоунс, ибо вам больше не увидеть ни меня, ни другого человека! — Он наклонился к ней, давя ботинком на ее хрупкие кости. — Вы видите перед собой, дорогая моя, профессионального чаровника — мужчину, наделенного опасным даром выглядеть печальным! Вы не представляете, как это действует на любую женщину. Выглядеть очень печальным и одновременно очень молодым… — Он пожал плечами. — Перед этим ни одна не может устоять! Впервые меня научила этому судомойка в школе. Аппетитная была шлюшка!

Катинка пыталась вырваться и встать, пока ужас окончательно не лишил ее сил.

— Отпусти меня, дьявол…

Карлайон тотчас же убрал ногу и помог ей встать, не отпуская ее запястья.

— Как видите, я всегда джентльмен и всегда обаятелен! — Он засмеялся и процитировал: — «Обаяние — штука опасная, мисс Джоунс. Оно способно принимать любое обличье: быть веселым, забавным, приятным… Но самое опасное то, что оно всегда кажется искренним. Каким-то непостижимым образом профессиональные чаровницы всегда искренни, даже когда сами того не желают». Я говорил вам это раньше, не так ли, дорогая моя?

— Да, — прошептала Тинка, загипнотизированная светло-голубыми глазами.

— Как видите, я выучил монолог наизусть. Я произносил его перед столькими женщинами и смеялся про себя, видя их выпученные глаза…

Она снова начала вырываться.

— Пустите меня…

— О, я отпущу вас достаточно скоро. И тогда вы будете готовы отдать вашу бессмертную душу за то, чтобы вас удерживала рука — пусть даже моя! Но слишком поздно — вы будете падать вниз, как та идиотка с ее жуткой физиономией, как леди, чью фотографию вы так некстати обнаружили, как племянница этой глухой ведьмы и как еще одна молодая женщина, о которой вы никогда не слышали. А бедный муж каждый раз оставался безутешным.

— Пустите! — закричала Катинка, охваченная паническим страхом.

— Одну минуту — вы должны позволить коту немного поиграть с маленькой мышкой. А заодно заплатить за то, что вы путались у меня под ногами, подвергая опасности. Разболтать полиции об Ангел! Они до конца не верили, что автомобильная катастрофа на юге Франции была несчастным случаем — подозреваю, что Чаки отправили сюда присматривать за мной. Правда, толком он ничего не выяснил.

Перед глазами Тинки плавал красный туман — ничего не казалось реальным, кроме железных пальцев, стискивающих ее запястья, и ледяного голоса, никак не желавшего умолкнуть… ""

— Кстати, о кошках — я думал, что у Ангел девять жизней! Я не мог заставить ее умереть! Внизу были целые акры камней, а она свалилась на траву и только потеряла сознание, я подтащил ее к краю и столкнул туда, где горела машина, но она застряла в камнях. Тогда я поднял ее голову и стал бить о камни снова и снова… — Он разразился жутким смехом. — Мне пришлось потратить две тысячи фунтов на исправление результатов моей работы! Какой-то проклятый французишка подъехал на своем мотоцикле, и мы отвезли Ангел в Канн. Потом я доставил ее сюда и начал накачивать наркотиками, но эта чертова старуха, миссис Лав, слишком ревностно исполняла свои обязанности. Я позволил вам повидать Ангел, надеясь, что вы преисполнитесь благородной жалости и будете держать на замке ваш грязный журналистский ротик, но она узнала вас…

Движение острого ногтя по ее ладони, сухой шорох покрытой шрамами кожи, жадеитовое кольцо над сломанными костяшками пальцев…

— Конечно, как только вы ушли, она нацарапала своими жуткими каракулями требование объяснить вам все и устроить еще одну встречу. Я отказался, но не мог найти благовидного предлога. Полагаю, Ангел что-то заподозрила, хотя всегда поступала по-своему. Если она не могла повидаться с вами в доме, значит, ей нужно было сделать это где-нибудь еще. Поэтому написала вам записку, прося встретиться с ней у пещер, и попыталась передать ее вам перед вашим уходом…

Катинка старалась не смотреть на некогда любимое лицо — теперь в сравнении с ним изуродованное лицо Анджелы показалось бы верхом совершенства.

— Она написала эту записку? Но в ней говорилось…

— Я над ней поработал. Ангел завернула в нее кольцо, чтобы передать его вам вместе с запиской, но бумага, должно быть, развернулась и оказалась на полу, пока вы собирали вещи, высыпавшиеся из вашей сумочки. Когда вы ушли, я подобрал записку с пола. Но Ангел увидела фотографию, и я решил, что этому пора положить конец. Записка пришлась кстати — в ней только говорилось: «Встретимся сегодня вечером у пещер», а в конце стоял инициал «А.» Я добавил сверху «Анджеле» и превратил инициал в «Амисту» — мне казалось, это запутает след. Потом я вернул ей записку с парой ласковых слов, и она как миленькая начала карабкаться к условленному месту. Думаю, Ангел бы и без меня свалилась в пропасть, но я не мог рисковать после того, что случилось в холле, поэтому я достал из кармана ловушку для кроликов и бросил ей под ноги, когда она выбегала из пещеры. Я не устанавливал ее заранее, но это оказалось излишним. Конечно, я поступил глупо, бросив ловушку вниз, но я не мог допустить, чтобы меня застали с этой штукой в руках.

Катинка уже не слушала его. Она смотрела в пропасть, чувствуя, как к ее горлу подступает тошнота.

— Анджела собиралась броситься с обрыва?..

— После того, что она увидела в вашей сумочке в холле. Я понятия не имел, что фотография там, но она заметила ее, когда бросала туда кольцо. Господи, что это была за сцена! Крики, визги, всхлипывания! К счастью, слуги не могли разобрать ни слова. При ней была ее маленькая грифельная доска ~ она намеревалась прихватить ее на место встречи и поболтать с вами с ее помощью. В итоге Ангел нацарапала на ней, что видела фотографию. Этим она подписала себе приговор, так как знала слишком много! — Карлайон бросил небрежный взгляд в пропасть, словно измеряя ее глубину. — К сожалению, дорогая моя, это относится и к вам. — Протянув руку, он схватил ее за платье и подтащил к себе.

Катинка безвольно повисла на его руке.

— Ради бога, Карлайон… Я ничего не видела, ничего не знала и никогда не подозревала вас… Позвольте мне уйти, и я никогда… — «Если я погибну, — думала она, — это никому не поможет; он будет продолжать убивать женщин независимо от того, умру я или буду хранить молчание…» — Если вы пощадите меня, Карлайон, я клянусь всем, что для меня свято — моей бессмертной душой, моей покойной матерью, — что никому ничего не расскажу!.. — Но его глаза походили на голубые льдинки. — Тогда убейте меня другим способом, но не бросайте в эту ужасную пропасть… Я видела, как падала бедная Ангел — пожалуйста, не бросайте меня туда!

Но Тинка знала, что ее мольбы тщетны — ее скованный страхом мозг пронизывала лишь одна мысль: «Через минуту, возможно через две или пять, когда он устанет от собственного голоса, я умру…» Она знала, что на горе нет никого, кроме них, и что лишние мгновения жизни ей не помогут, но тем не менее…

— Почему вы должны убить меня, Карлайон? Я ничего не знала и ничего не могла сообщить…

— Знали и могли, — усмехнулся он, — хотя вряд ли вы сознаете это даже теперь. Покуда Ангел выступала на сцене, в моих интересах было сохранять ей жизнь — как вы сами правильно заметили, после первого несчастного случая никто не мог заподозрить меня в попытке убить курицу, несущую золотые яйца. Но кольцо!.. Во всем мире только вы знали о кольце.

— О кольце?

— Рано или поздно, вы бы вспомнили это… — Карлайон на мгновение отпустил ее запястье, но она была слишком слаба и измучена, чтобы пытаться отползти в сторону. — Мне чертовски не повезло! Спустя всего несколько недель после нашей свадьбы, когда я мог купаться в деньгах, ничего для этого не делая — только занимаясь с ней любовью, — она порезала руку этим чертовым старым кольцом, и началось заражение. Инфекция разъедала мышцы, и ничего нельзя было сделать… Предстояло потратить тысячи фунтов на лечение руки, которая, как я отлично знал, никогда не сможет достаточно растянуться, чтобы сыграть октаву, никогда не заработает ни шиллинга! Пение? Она могла петь не больше чем коростель — только издавала писклявое чириканье, с которым мирились ради ее игры на фортепиано… Голос Ангел приносил бы нам не более десяти фунтов в неделю — и то благодаря воспоминаниям о ее карьере пианистки. Нет, я не для этого на ней женился! Я не позволил газетчикам делать свадебные фотографии, чтобы их не увидели родственники моих покойных жен, и отвез на континент, где ее не могли так легко узнать, показав руку двум-трем хирургам. Но они только подтвердили то, что я уже знал: Ангел Сун перестала быть для меня полезной, и прежде чем это поймет кто-то еще, она должна умереть. Я убедил ее, что рассказывать о больной руке было бы скверной рекламой, и купил ей маленькую муфту, чтобы скрыть бинты. Но, хотя до сегодняшнего дня я ничего не знал, одной особе уже было об этом известно. Ангел проболталась о руке дешевой журналистке, которая могла в один прекрасный день сложить два и два и затянуть петлю у меня на шее. Как видите, дорогая мисс Джоунс, пришло время, как вы уже сказали, проститься навсегда! — Она попыталась отскочить, но он поймал ее так же легко, как и прежде. — Читайте молитву, дорогая. А что касается мистера Карлайона — этого homme fatale{40}39] — то у его порога произойдет еще одна таинственная смерть, которую никто не сможет приписать ему…

Светло-голубые глаза кота, готовящегося уничтожить свою добычу, смотрели в глаза Тинки. Когтистые лапы держали ее крепко, белые зубы сверкали из-под втянутых губ… Послышался жалкий писк обреченной мышки. Карлайон подтащил ее к обрыву.

— Итак, дорогая моя, раз, два, три…

Грохот выстрела, раздавшегося двумя футами ниже, отозвался эхом в пропасти. Тинку отбросило назад, но Карлайон приблизился к ней снова — ужасный кошачий рот был открыт, с бледных губ стекала алая струйка крови, капая на лицо Тинки.

— Если вы выстрелите еще раз, то убьете и ее! кричал он, борясь с Тинкой на самом краю пропасти. — Она свалится вместе со мной!

Наступило гробовое молчание. Тинка чувствовала, что силы покидают Карлайона — давление его тела ослабело; только пальцы крепко сжимали ее запястья. Кровь текла изо рта по подбородку.

— Я умираю… — прошептал он.

— Ради Христа, Карлайон, отпустите меня!

— Я умираю, — повторил он. — Сейчас я упаду…

Инспектор Чаки стоял на поросшей травой платформе — лицо его было белым как мел. Позади него кто-то выбежал из пещеры, оттолкнул Катинку к инспектору и обнял Карлайона.

Револьвер безвольно повис в руке Чаки.

— Оттолкните его от себя. Я не могу стрелять — боюсь попасть в вас! Он слаб и беспомощен — столкните его в пропасть, иначе он утянет вас за собой…

Но маленькая мисс Эванс не могла отпустить своего возлюбленного. Окровавленный рот Карлайона открылся в крике, прядь волос свисала на светлые безумные глаза…

Пошатываясь в жутком танце, они приблизились к обрыву и, не разжимая объятий, рухнули вниз на камни.

Маленькая разносчица молока, так долго тосковавшая по Карлайону, обрела вечный покой, лежа рядом с его жестоким сердцем.

Глава 15

Самая младшая в редакции стенографистка с блокнотом в руке плотно закрыла за собой дверь, прошла по длинному розовому коридору и постучала в розовую дверь кабинета мисс Давайте-Будем-Красивыми. Услышав стук, мисс Давайте-Будем-Красивыми оторвала взгляд от пишущей машинки. Поверх платья на ней был надет причудливый бюстгальтер, который приподнимал округлую грудь к самому потолку.

— Как тебе такое название статьи о бюстгальтерах, Пэт? ♦Соблюдайте приличия».

Пэт ответила, что мисс Добрый-Совет давным-давно использовала это название в статье о мнимых спиритуалистах, и добавила, что она как раз хотела поговорить о мисс Добрый-Совет.

— Что на этот раз? — осведомилась мисс Давайте-Будем-Красивыми.

— Этот джентльмен опять здесь — сидит в приемной с большим букетом полевых цветов, завернутым в коричневую бумагу, и, как ни странно, вовсе не выглядит глупым. Должно быть, это тот самый джентльмен, который спас ей жизнь?

— Нет, — ответила Лиз. — Должно быть, это тот самый олух, который стоял и размахивал револьвером, как всегда свалив на женщину всю грязную работу.

— Тем не менее он появился как раз в нужный момент, — заметила Пэт, которая считала, что мистер Чаки очень красив, а его безнадежная привязанность столь же романтична.

— Насколько я понимаю, он всегда появлялся в самый нужный момент, но от этого не было никакой пользы. Как только Тинке грозила опасность, он тут же отправлялся в какую-то глушь под названием Нит и шел оттуда пятьдесят миль пешком через горы, чтобы появиться буквально за секунду до трагедии. В данном случае он не знал, что Тинка собирается повидать Карлайона, пока миссис Лав случайно не упомянула об этом в машине.

— В любом случае, бедная маленькая мисс Эванс добралась туда первой.

— То-то и оно — женщинам всегда достается грязная работа. Очевидно, она обнаружила исчезновение своей драгоценной печати и отправилась назад по тропинке на ее поиски. Глухая женщина не стала ее дожидаться — она спокойно села в лодку и сама переправилась через реку. Хотя у нее больные ноги, но руки оказались достаточно сильными, чтобы управляться с веслами. Наверное, мисс Эванс посмотрела вверх и увидела Карлайона и Тинку на маленькой платформе над пропастью. Тинка думает, что она беспокоилась, не нашли ли они печать, и подкралась по туннелю в скалах, чтобы послушать, не говорят ли они об этом. Как бы то ни было, она поспела вовремя и погибла вместе с Карлайоном.

— Подумать только — массовый убийца!

— Конечно, убить трех жен это чересчур, — промолвила мисс Давайте-Будем-Красивыми, — но я не думаю, что это можно назвать массовым убийством. Вполне вероятно, их могло быть больше, чем известно полиции.

— Быть не может! — возбужденно воскликнула стенографистка.

— Но полиция так не думает, — поспешно добавила Лиз. — На чердаке было только три комплекта одежды и других вещей.

— Нужно быть безумным, чтобы хранить их!

— Он и был безумен. И это такой род безумия, который не может вынести расставания с чем бы то ни было. Карлайон знал, что эти вещи опасны для него, но не мог себя заставить их выбросить. Раньше полиция только подозревала его, но с тех пор как Чаки проник в дом и обнаружил чердак, разоблачение стало всего лишь вопросом времени. По крайней мере, так он говорит.

— Значит, тогда он уже знал наверняка?..

— Он утверждает, что все понял, когда увидел домашние туфли.

— Туфли? — Стенографистка выпучила глаза.

— Чаки уговорил мисс Добрый-Совет примерить их — для этого он и повел ее на чердак. Туфли оказались слишком велики. Но у бедной Ангел Сун тоже были маленькие ноги.

— Подумать только! — снова воскликнула Пэт, пораженная этим шедевром детективной изобретательности.

— Не могу простить ему, что он втягивал в это Тинку да еще делал вид, что без ума от нее.

— Не понимаю, почему он твердил, что у него дома трое детей.

— У мистера Чаки своеобразное чувство юмора, — холодно объяснила мисс Давайте-Будем-Красивыми. — Он живет с сестрой, у которой трое детей, так что в каком-то смысле он говорил правду. По его словам, ему никогда не приходило в голову, что она ему поверит — не понимаю почему.

— Это не имеет значения, — сказала Пэт, — так как мисс Добрый-Совет его просто ненавидит. Когда он приходит, она говорит: «Скажите ему, чтобы он убирался к черту» и продолжает диктовать письма. Кстати о письмах… — Она протянула блокнот мисс Давайте-Будем-Красивыми.

— Читайте вслух, — сердито отозвалась Лиз. — Я не могу разбирать ваши закорючки. — Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на бюстгальтере, приготовившись слушать. Стенографистка начала читать последние излияния мисс Добрый-Совет на тему любви с первого взгляда:

Моя дорогая!

Вы спрашиваете, существует ли такая вещь, как любовь с первого взгляда. Конечно существует, но ее следует опасаться, так как она не приносит ничего, кроме боли, сожалений и отчаяния. Любовь с первого взгляда похожа на радугу — она слишком совершенна и слишком мимолетна, а когда исчезает, то навсегда. В ее основе обаяние, а это опасное оружие, особенно когда оно выглядит искренним…

— Это звучит так цинично, — вздохнула стенографистка. — Не знаю, что скажет редактор, если увидит письма, которые рассылает мисс Добрый-Совет…

— Тинке нужно бросить эту работу, — сказала мисс Давайте-Будем-Красивыми. — Она не приносит ей ничего, кроме вреда.

— Именно это говорит тот джентльмен, — с удивлением отозвалась Пэт. — «Скажите ей, что эта работа не для нее и что она должна вернуться в родные горы…» И добавляет всякую чушь насчет того, что в горах все снова видишь в правильном свете…

— Вот как? — Мисс Давайте-Будем-Красивыми немного подумала и поднялась с решительным видом. — Ладно, Пэт, предоставь это мне. Я этим займусь. — Она зашагала по коридору, распахнула розовую дверь розовой приемной и с удивленным возгласом закрыла ее снова. — Мне не о чем беспокоиться — кажется, все решилось само собой.

Это было к лучшему, так как мисс Давайте-Будем-Красивыми от волнения забыла снять бюстгальтер.

Библиографическая справка

«Кот и мышь»

Роман предваряется непривычно большим посвящением, превосходящим даже пространное посвящение Джеймсу Уоттсу «Рождества Эркюля Пуаро» Агаты Кристи. Диалог, приведенный автором, является вольным пересказом отрывка из главы XIV «Нортэнгерского аббатства» Джейн Остен. Неудивительно, что впоследствии оказывается, что надгробья и фонарь не призваны играть значительной роли в сюжете. Зато юмористическая нотка, явно прослеживающаяся в предисловии, обещает читателю увлекательное, искрометное повествование. Сам инспектор Чаки демонстрирует необычную в профессиональном следователе склонность к розыгрышам.

Слова автора о намерении написать «добрую старомодную мелодраму» намекают на то, что сюжет задуман как пародийный и пропитан многочисленными литературными аллюзиями, ждущими своего исследователя. Зато фамилии действующих лиц намеренно выбраны из числа самых распространенных, а некоторые персонажи так и остались анонимными.

Весь роман словно пронизан обаянием профессиональных чарователей, придающих любому самому малозначительному действу внешний лоск. Газетный мир Тинки Джоунс, построенный на псевдоромантическом притворстве, приводит ее в дом мистера Карлайона. Тог советует ей не доверять обаянию дома, который выходит за рамки собственно дома и является как бы действующим лицом. Дом скрывает ужасные тайны: «безобразие комнаты скрадывали красивые и изящные вещи». Коричневый линолеум на полу позволяет автору устами Тинки Джоунс называть интерьер «шоколадным». Вскоре речь уже заходит о «жутком шоколадном холле», и ситуация быстро обостряется. «Шоколадные стены словно смыкались вокруг Тинки, готовые задушить ее».

Вместо знаменитого инспектора Кокрилла дело в романе ведет его коллега — инспектор Чаки. Еще до сериала об инспекторе Кокрилле в одном из романов писательницы главным героем выступает инспектор Чарлзуэрт. Так вот, все трое обладают характерной особенностью — их фамилии начинаются на одну и ту же букву (Cockrill, Charlesworth, Chucky), а двое последних еще и являются вариациями на тему имени «Чарлз» («Чак» — одна из разговорных сокращенных форм этого имени). К этому списку можно добавить одного из главных персонажей «Кота и мыши» — Чарлза Лайона. Он больше известен под вымышленным именем, в котором «Чарлз» видоизменено в «Кар». Можно предположить, что мужчина с таким именем играл не последнюю роль в жизни писательницы, и она получала удовольствие, придумывая все новые производные — как она поступала и со своим именем (известно не менее четырех псевдонимов, под которыми она публиковала свои книги).

Подобно инспектору Чарлзуэрту, Чаки появился в качестве «проходного» персонажа. Не мог же инспектор Кокрилл постоянно выезжать из своего графства, если действие очередного романа должно было происходить в другой части Великобритании! Но и тому, и другому было суждено еще раз встретиться с читателями в конце семидесятых годов. Чаки повторно появился в романе «Кольцо из роз» (1977). На этом карьера обоих закончилась.

Романтика, характерная для литературы XVIII или XIX веков, в XX веке превратилась в журнальную шелуху и полностью себя дискредитировала, считает автор и предлагает взамен более реальный — или циничный — взгляд на вещи, сдобренный чувством юмора. «Надеюсь, это триллер», пишет о своем романе писательница, поскольку «Кот и мышь» был явно задуман как внежанровое и достаточно серьезное произведение.

Вышел в Англии в 1950 году.

Перевод выполнен В. Тирдатовым специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков

Комментарии

1

Улица в лондонском Сити, где находятся редакции газет и журналов.

2

Залив Атлантического океана между Южным Уэльсом и Юго-Восточной Англией.

3

Кармартеншир — графство в Южном Уэльсе.

4

Роман английской писательницы Шарлотты Бронте (1816–1865).

5

Цитаты из романа «Эмма» английской писательницы Джейн Остин (1775–1817).

6

Содом и Гоморра — в Библии (Быт. 19) два города, чьи жители погрязли в разврате и были испепелены небесным огнем.

7

Мамблс — деревня неподалеку от Суонси.

8

В Библии (Откр. 17) Иоанну Богослову было ниспослано видение суда над «великой блудницей… сидящей на звере багряном» и облаченной в «багряницу».

9

Менестрелями именовали себя труппы белых комедиантов, загримированных неграми и исполняющих негритянские песни.

10

Методистская церковь — протестантская церковь в Англии и США, отделившаяся в XVIII в. от англиканской церкви, требуя методичного соблюдения религиозных предписаний.

11

От англ. «Trouble» — неприятность.

12

То есть относящегося к периоду царствования английской королевы Виктории (1819–1901; на троне с 1837 года).

13

Адонис — в греческой мифологии прекрасный юноша, возлюбленный богини любви Афродиты.

14

Дагерротип — вышедший из употребления фотографический процесс, изобретенный в 1839 году.

15

От англ. «Lark» — жаворонок.

16

«Но тише? Вот он вновь?» У. Шекспир. «Гамлет». Акт 1, сцена 1. Пер. Б. Пастернака.

17

Делл Этель М. (1881–1939) — английская писательница.

18

Кокни — лондонец из простонародья.

19

В Библии (Быт. 1) неоднократно повторяется фраза «И увидел Бог, что это хорошо», относящаяся к сотворению мира.

20

Цитата из «Баллады Редингской тюрьмы» английского писателя, поэта и драматурга Оскара Уайльда (1854–1900). Пер. Н. Воронель.

21

В ответ на вопрос кузена Джульетты, Тибальта: «Что, собственно, ты хочешь от меня?» друг Ромео, Меркуцио, отвечает: «Одну из твоих девяти жизней, кошачий царь». У. Шекспир. «Ромео и Джульетта», акт 3, сцена 1 Пер. Б. Пастернака.

22

Ллойд Мэри (1870–1922) — английская певица, выступавшая в мюзик-холле.

23

В Библии (Быт. 4, 9) Каин, убивший своего брата Авеля, на вопрос Бога: «Где Авель, брат твой?» отвечает: «Разве я сторож брату моему?»

24

Горная местность на Французской Ривьере.

25

Улица в Лондоне, где находятся приемные частных врачей.

26

Сиделка, персонаж романа Чарльза Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита».

27

A mirror — зеркало (англ.).

28

Лорел Стэнли (1890–1965) и Харди Оливер (1892–1957) — американские актеры-комики.

29

Сфинкс (Сфинга) — в греческой мифологии крылатая полу- женщина-полульвица, задававшая прохожим неразрешимую загадку и, не получив ответа, пожиравшая их.

30

Сислей Альфред (1839–1899) — французский художник-импрессионист.

31

Популярная валлийская народная песня.

32

Мэрилебон — район в центре Лондона.

33

Оцелот — американская дикая кошка с пятнистым мехом.

34

То есть относящиеся к периоду царствования английского короля Эдуарда VII (1841–1910; на троне с 1901 года).

35

От франц, «noyades» — утопленники; так называли жертв революционного террора 1793–1794 годов в Нанте, тела которых связывали попарно и пускали вплавь по Луаре.

36

Хокстон — район Лондона, известный мюзик-холлами и варьете.

37

Artist по-английски означает и «художник», и «артист» в широком смысле слова.

38

«Ниночка» — американская кинокомедия (1939) режиссера Эрнста Любича, в которой шведская актриса Грета Гарбо играет «железную» большевистскую комиссаршу, оказавшуюся за границей и «оттаявшую» под влиянием любви.

39

Популярная старинная легенда о короле Кофетуа, женившемся на нищенке, неоднократно воплощалась в английской поэзии и живописи.

40

Рокового мужчины (фр.).

Content

Брэнд Кристианна Кот и мышь

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Библиографическая справка

Комментарии