Брэнд Кристианна

Лондонский туман

…Я спросила, уж не вспыхнул ли где-нибудь большой пожар, — спросила потому, что в городе стоял необычайно густой и темный дым — ни зги не было видно. «Ну что вы, мисс! Конечно нет, — ответил молодой человек. — В Лондоне всегда так». Я была поражена. «Это туман, мисс», — объяснил он.

Ч. Диккенс. «Холодный дом»

Посвящается моей приемной дочери Виктории

Глава 1

Сырой серый туман, похожий на армейское одеяло, прижимался к окошкам автомобиля. Казалось, прошел целый век, прежде чем Тедвард вернулся из разведки и его рука в желтой кожаной перчатке негромко постучала в стекло. Роузи опустила окошко и высунула наружу хорошенькую головку.

— Что-нибудь выяснил?

— Да, мы на Сазерленд-авеню, а не на Элджин-авеню. — Он осветил фонариком табличку с названием улицы всего в нескольких футах от них. Свет погас, и Тедвард растаял в сумраке. Вскоре он взобрался на водительское сиденье рядом с Роузи и ободряюще похлопал се по колену. — Уже недолго, цыпленок. Я точно знаю, где мы находимся. Не беспокойся.

— Ты говорил то же самое и раньше, — недовольно пожаловалась она.

— Да, но сейчас я уверен. Только нам придется развернуться.

Мимо крался автобус, мерцая призрачными огнями, разрезающими свинцовую тьму. В его «кильватере» ползло несколько автомобилей. Тедвард осторожно развернулся. Пару минут они медленно ползли в очереди, потом машина царапнула тротуар слева.

— Не волнуйся, малышка. Теперь я знаю дорогу.

Роузи нетерпеливо дернула плечами.

— Как я могу не волноваться? Мы тащимся уже бог знает сколько.

— Осталось самое большее минут пятнадцать, Роузи. Я не мог ехать быстрее в таком тумане.

— Да, но так заблудиться…

— Я бы не заблудился, если бы видел перед собой хотя бы на дюйм.

— Надо было перед выездом позвонить в полицию… — сердито сказала Роузи.

— Знаю, — вздохнул Тедвард. — Это моя вина. Я должен был об этом подумать. Но обычно от твоего дома до моего всего пять минут езды, поэтому инстинкт велел мне прыгать в машину и мчаться вперед. Я понятия не имел, что на улицах такой густой туман.

Круглое лицо Роузи побледнело от беспокойства, длинные ноги сплелись, мышцы нервно напряглись.

— Тедвард… ты не думаешь, что он мертв?

— Откуда я знаю? — отозвался он, тоже теряя терпение.

— Ты ведь врач, верно?

Тедвард высунулся из окошка, наблюдая за тротуаром.

— То, что я врач, не означает, что я могу поставить диагноз на основе телефонного сообщения. Расскажи снова, что произошло.

— Я уже рассказывала тебе, Тедвард. Зазвонил телефон, я подумала, что это твой пациент, и сняла трубку, как делаю дома для Томаса. Послышался хриплый голос: «Приходите скорее!» Я спросила, кто это, а он сказал: «Попросите доктора, чтобы приехал немедленно! Кто-то вошел и ударил меня мастоидным молотком{1}. Я умираю». Конечно я была ошеломлена, но все еще думала, что это пациент и спросила, куда ехать. Тогда он назвал наш адрес!

— Ты уверена, что это был ваш адрес?

— Надеюсь, я еще не забыла, где живу? — проворчала Роузи.

— И он действительно упомянул мастоидный молоток?

— Должно быть, Томас оставил его на видном месте, а грабитель подобрал и ударил им бедного Рауля. Старые инструменты валяются по всему дому.

— Ты уверена, что это был Рауль Верне?

— Он назвал наш адрес, Рауль обедал у нас сегодня вечером, и в доме больше никого не было с иностранным акцентом. О Тедвард, неужели он в самом деле умирает? Конечно, французы всегда суетятся…

— Ты можешь судить об этом лучше меня. Я его не слышал.

— Голос был очень слабый, а потом раздался стук, как будто он уронил трубку…

— Ну, мы скоро туда доберемся. — Машина снова повернула. — Вот и Мейда-Вейл — теперь уже скоро.

Они ехали молча — маленький автомобиль пробирался через окутанный туманом город, как кот в поисках добычи, ползя на брюхе и сверкая глазами в ночи. Массивное лицо мужчины средних лет, обычно веселое и улыбающееся, было серым и свинцовым, как туман снаружи. Пухлые, остроконечные пальцы девушки сжимали обтянутое нейлоном колено. Тедвард, чьей профессией было сохранение жизни, внушал себе, что такой крысе, как Рауль Верне, лучше всего умереть. Роузи, молодая и возбужденная, предавалась размышлениям о своих сладостных грехах и пыталась решить, хорошо для нее или плохо, если бедный Рауль умер, и что он успел сказать Матильде.

Глава 2

Прошла всего неделя с тех пор, как Роузи сказала Матильде:

— Тильда, я хочу спросить тебя кое о чем. Боюсь, что я попала в жуткую передрягу. Мне кажется, я жду ребенка.

Матильда уставилась на нее, застыв как вкопанная и держа одной рукой подол ночной рубашки Эммы. Эмма напряглась, как собачонка на поводке, и, когда ее отражение в зеркале сделало то же самое, показала ему язык. Этот строго запрещенный жест вернул Тильду к действительности. Она усадила дочку на колени, машинально шлепнув ее по круглой розовой попке, и с отчаянием произнесла:

— О Роузи!

— Ужасаться бесполезно, — сказала Роузи. — Что сделано, то сделано.

— То есть как это? — воскликнула Матильда, снова ставя Эмму на пол. — Иметь незаконного ребенка — не шутка, дорогая моя, тем более в нежном возрасте восемнадцати лет.

— Господи, ты ведь не думаешь, что я собираюсь его иметь?

— А что еще ты намерена делать?

— Есть тысячи способов. Ужасные старухи в переулках с бутылками, наполненными горячей водой, хотя не могу себе представить, что они с ними делают. Но мне не о чем беспокоиться — я всегда могу обратиться к Тедварду.

Тедвард был партнером Томаса Эванса по медицинской практике.

— Тедвард не станет этого делать.

— Для других — нет, а для меня сделает. Он ведь всегда был влюблен в меня, не так ли?

— Вероятно, помоги ему Боже! Но тем больше у него оснований не помогать тебе в таких обстоятельствах. И что на это скажет Томас?

— Возможно, нам незачем ему рассказывать, — быстро отозвалась Роузи.

— Не говори глупости. Ты живешь с ним в одном доме, и он врач.

Роузи была сестрой Томаса, хотя более чем вдвое моложе его. Она осталась на его попечении, когда он еще только получал медицинское образование, но поскольку это бремя обладало круглым личиком, янтарными глазками, желтыми кудряшками, а также легким и веселым характером, и хотя не блистало умом, но было не намного глупее любой хорошенькой девушки, Томас в своем, в иных отношениях здравом и рассудительном, уме возвысил его до степени кладезя всевозможных добродетелей и очарования. Матильда в течение двенадцати лет их брака робко пыталась убедить мужа, что подобная физическая привлекательность в сочетании с беспечностью и полным отсутствием мозгов может быть чревата серьезной опасностью (и, как выяснилось теперь, слово «чревато» было самым подходящим). Но Томас, снисходительно соглашаясь, что Роузи глупа, как все девушки ее возраста, уверял, что во всех остальных отношениях она чистое золото. В довершение всего он отправил Роузи доучиваться в Швейцарию, все еще наивно веря в броню в виде форменных школьных пальто и круглой фетровой шляпы с лентой. Разумеется, Роузи выбросила шляпу в окошко, как только поезд отошел от вокзала Виктория, и нашла купе, в отличие от ее собственного, не предназначенное «только для леди». К тому же полет шляпы на железнодорожное полотно помог завязать разговор с молодым парнем, который, как выяснилось впоследствии, не чурался очень старых трюков. В итоге, несмотря на любезную помощь и опеку, предоставленную в Женеве Раулем Верне, бывшим ухажером Матильды, Роузи вновь оказалась в семейном кругу.

Рауль Верне! Заворачивая сонную малышку в белые одеяла, выключая газовую горелку и ощупью пробираясь через темную детскую, Тильда мечтательно улыбалась, мысленно вновь оказавшись в маленькой пивной в Каруже, куда можно было добраться из Женевы трамваем, с графином красного вина на белой скатерти, и слушая бормотание Рауля, что этой ночью они наконец отправятся куда-нибудь, где смогут остаться наедине. «Ah, Mathilde, dites oui!»{2}. «Какое же я имею право, — думала она, — читать мораль бедной заблудшей Роузи».

Возможно, заблудшая, но отнюдь не удрученная Роузи свернулась калачиком на старом диване при свете камина в кабинете Томаса.

— Ну, Роузи, лучше расскажи мне все…

И Тильда тут же вновь очутилась в Каруже, сидя под украшенными волшебными фонариками деревьями за столиком, покрытом белой и чистой скатертью, как на картине Ван Гога{3}, на которой были изображены булочки и бутылка терпкого красного вина…

— Ты, конечно, не знаешь это место неподалеку от Женевы, Тильда. Мы называли его «наша пивная» — оно казалось ужасно романтичным. Мы были молоды и глупы — теперь я куда более опытна… Мы обедали там каждый вечер, сидя под деревьями и держась за руки. Мы были в таком состоянии, когда кажется, будто кроме нас ничего не существует и не имеет значения. Он был студентом и не имел ни единого су{4} в кармане, но ему кто-то одолжил квартирку на холме, куда вела кривая улочка, и там было так чудесно, что… ну, в конце концов я перестала быть неприступной. Мы проводили там дни и ночи и были безумно влюблены друг в друга!

— Неужели в школе тебе позволяли вести себя таким образом?

— Ну, я наплела им с три короба лжи, а потом взяла и позвонила мадам, стала говорить с ней измененным голосом, назвавшись твоим именем, и сообщила, что приехала в Женеву узнать, как у меня дела. Мы со смеху покатывались, слушая, как мадам на меня жалуется…

— Почему же эта чертова баба не написала мне? — сердито осведомилась Матильда.

— Я же сказала: она думала, что практически каждый день говорит с тобой по телефону, но ты не можешь встретиться с ней, так как у тебя грипп или еще что-то жутко заразное. Разумеется, ты заявила, что боишься, как бы я не занесла инфекцию в школу, поэтому я буду отсутствовать еще несколько дней и ночей. А потом он отправился домой…

— И где его дом? Я имею в виду, кто он вообще?

— Только не надейся, Тильда, что я могу выйти за него замуж. Его родители — фермеры и живут высоко в горах. Ты ведь не думаешь, что я из-за ребенка согласилась бы проводить жизнь на горных пастбищах и петь йодлем{5}, созывая коз, или чем еще они там занимаются.

— Насколько я понимаю, ты исцелилась от своей великой страсти, — сухо заметила Матильда.

— Она была слишком великой, чтобы долго продолжаться, — слегка пристыженно отозвалась Роузи. — Такие вещи не длятся вечно.

— Фактически не более трех месяцев.

— Если ты будешь такой чопорной, Тильда, я пожалею, что рассказала тебе. Я всегда думала, что у тебя более широкие взгляды.

Матильда ощутила душевную боль: она понимала, что беспечная уверенность Роузи скрывает волнение и тревогу, видела мертвенную бледность под бело-розовой кожей, отчаяние в негодующих янтарных глазах. Если бы молодежь умела требовать любви и жалости, не напуская на себя высокомерное превосходство…

— Едва ли ты можешь обвинить меня в попытке устроить викторианскую{6} сцену, Роузи. Я помогу тебе всем, что в моих силах, но не стану помогать избавиться от ребенка, так как, во-первых, считаю это ужасным само по себе, во-вторых, если что-то пойдет не так, это станет опасным для всех участников, включая тебя, а в-третьих, я жена врача, а ты его сестра, и для Томаса обернется катастрофой, если кто-то из нас окажется замешанным в таком деле…

— Ну, тогда мне придется обратиться к Тедварду, — заявила Роузи.

Таким образом, Роузи все рассказала Тедварду. Он сидел в приемной у себя дома на набережной канала, барабаня по столу темно-зеленым карандашом.

— Ты хочешь сказать, Роузи, что этот человек тебя напоил?

— Он был гораздо старше меня, Тедвард, — твердила Роузи, в третий раз повторяя одно и то же. — И он… повел меня в тот чудесный ресторан в Жарден дез Англе… Лимонные деревья цвели и пахли одуряюще… Он казался таким утонченным, и я старалась выглядеть такой же… — Она жалобно посмотрела на него — бедная, обманутая малютка с разбитым сердцем. — Мы отлично пообедали и выпили множество бокалов вина…

— Не сомневаюсь, — сухо произнес Тедвард.

— Я знаю, что вела себя глупо, но он был очень красивым, хотя гораздо старше меня, изысканно одетым и, конечно, опытным. Полагаю, его можно назвать повесой…

— Наверняка.

— А потом он спросил, не хочу ли я пойти к нему в квартиру и выпить чашку настоящего английского чаю.

— Даже не предложил показать интересные гравюры?

— Нет, только английский чай. Очевидно, в Швейцарии это выглядит более оригинальным. У него оказалась чудесная квартира с окнами на озеро, потому что он был очень богатым… Когда он начал… заниматься со мной любовью, я не сопротивлялась, потому что хотела спать и, думаю, была польщена… — Она снова разразилась слезами.

Тедвард сердито смотрел на нее. Роузи тайком наблюдала за ним сквозь слезы, и его круглое добродушное лицо казалось ей внезапно изменившимся — подбородок заострился, щеки побледнели и ввалились. Она вытерла нос платочком, подошла к нему и села на подлокотник его кресла.

— Не расстраивайся так, милый. Это ведь не конец света.

— Я просто не могу поверить, что такое случилось с гобой.

— Потому что ты все еще смотришь на меня как на маленькую девочку.

— Ты так думаешь? — Тедвард на мгновение прижал к щеке ее пухлую белую руку, потом встал и отошел к окну. — Роузи, что бы ты сказала, если я… — Он оборвал фразу. — Не важно. Я просто дурак.

— Что ты хотел сказать?

— У меня возникла смутная идея, что я мог бы тебе помочь, женившись на тебе… Тедвард снова сделал паузу. — Ладно, забудь. — Он подошел к ней, приподнял ее голову, взявшись рукой за подбородок, и с улыбкой посмотрел в залитые слезами глаза. — Едва ли есть надобность в столь отчаянных мерах. Мы как-нибудь справимся — я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе.

Однако сделать то, зачем пришла к нему Роузи, Тедвард решительно отказался.

— Не понимаю, почему, Тедвард. Из-за риска?

— Из-за этики. Хотя этого тебе не понять, моя глупышка.

— Но, Тедвард, если я сама этого хочу…

— Выбрось это из головы, Роузи. Я сделаю для тебя все что угодно, но только не это., В конце концов, мы можем найти уединенное место, где ты поживешь до родов, а ребенка отдать на усыновление.

— Я не хочу рожать никакого ребенка, — твердо заявила Роузи.

— Тут я ничем не могу тебе помочь, Роузи.

— Но, Тедвард…

— Раз и навсегда, дорогая, нет.

— Тогда я найду кого-нибудь еще, — сказала Роузи. — Есть тысячи людей…

— Только не для молодых леди с родственниками-медиками, милая моя.

— Тем, у кого достаточно денег, доступно все. — Роузи тряхнула головой.

— Бабушка, ты не будешь шокирована, если я расскажу тебе кое-что?

Миссис Эванс, как и Матильду — жену ее внука, — не могло шокировать ничего, кроме жестокости и вульгарности. В молодости она была веселой викторианской красавицей и теперь смертельно скучала в своей просторной комнате на втором этаже дома на Мейда-Вейл, принадлежавшего ее внуку. Окна комнаты выходили на очаровательные сады, соприкасающиеся с садами Хэмилтон-Террас и тянущиеся по обеим сторонам, скрывая дома. «Почти как в деревне», — говорила Матильда, расписывая достоинства комнаты. «А кто хочет жить в деревне? — отзывалась миссис Эванс. — Не ты, дорогая моя, и не я. Там ничего нет, кроме травы, листьев и грязи — совсем как в этой ужасной американской песне «Бог может только создать дерево». И в приступе внезапного веселого помешательства она подбегала к окну, выбрасывая туда все, что попадалась под руку, и громко крича: «Пожар? Пожар?» «Бросайте подальше — за теплицу, — советовала Матильда, зная, что сопротивление бесполезно, и стараясь только спасти крышу оранжереи. — Разве вы не видите, что туда уже добралось пламя?» Миссис Эванс, которая часто видела значительно больше происходящего в действительности, продолжала кидать на лужайку подушки, чехлы для чайника, расчески, щетки и даже небольшие предметы мебели. Примечательно, что она никогда не выбрасывала любимые книги и довольно ценный фарфоровый чайный сервиз, очевидно, считая их неуязвимыми для огня.

Роузи, не обладая и десятой частью былой красоты своей бабушки, унаследовала немалую долю ее шарма. Излучаемые ею свежесть, здоровье и добродушие спасали пухлое круглое лицо, большие круглые глаза, маленький круглый рот и круглый носик-пуговицу от угрозы невзрачности. Удобно расположившись на каминном коврике, она положила руку на костлявые колени старухи.

— Произошла ужасная вещь, бабушка, но я знаю, что ты мне поможешь. Никто не в состоянии меня понять, кроме тебя, но ты, хотя и старая, мыслишь достаточно широко.

— Это благодаря моему возрасту, а не вопреки ему, — отозвалась миссис Эванс. — Очевидно, ты познакомилась с каким-то мужчиной?

— Да.

— Просто с мужчиной или с джентльменом?

Роузи затруднялась определить, какой вариант больше удовлетворил бы бабушку в ее теперешнем настроении. Миссис Эванс поглощала огромное количество любовных романов и колебалась в предпочтении между джентльменами и неотшлифованными алмазами (не говоря уж об угле), но в настоящее время она заново открывала для себя произведения Роберта Хиченса{7}. Роузи мысленно перебрала своих женевских поклонников, с безошибочным коварством, нередко присущим недалеким умам, выбрав наиболее подходящего.

— Он был очень сильным, бабушка, и… ну, на Востоке принято по-другому обращаться с женщинами. Его не интересовало, хочу ли я заниматься с ним любовью — он не дал мне время подумать, буквально повалил меня наземь, и я не могла сопротивляться, даже если бы хотела. У него была лодка, он взял меня за руку и сказал «Идем со мной» или что-то вроде того — с английским у него было не слишком хорошо. Мы поплыли по озеру при лунном свете… А самое плохое, что я, кажется, ношу его ребенка.

— Тогда он должен на тебе жениться, — сразу же заявила миссис Эванс.

— Как он может это сделать, дорогая? Ведь он простой рыбак, — на ходу сымпровизировала Роузи.

— В море достаточно хороших рыбаков, — рассеянно произнесла миссис Эванс. — А жениться он все равно обязан.

— Это невозможно, бабушка. Он… уплыл на Восток со своим уловом.

— Значит, он должен вернуться с Востока. Твой отец разыщет его и притащит за шкирку, если понадобится.

— Не говори глупости, бабушка. Он ведь умер.

— Умер? Чепуха! Чего ради ему умирать так внезапно? Это просто уловка, чтобы избежать неприятностей.

— Я имею в виду не его, а моего отца.

— При чем тут твой отец? Я знаю, что он умер, — как- никак он мой сын, верно?

— Но ты сказала… Ну, не важно, но я не могу выйти замуж за этого парня, потому что на Востоке его ждет девушка — рани, сари{8} или как их там называют. Поэтому я подумала, — с отчаянием добавила Роузи, — что ты одолжишь мне сотню фунтов на какие-нибудь таблетки — они жутко дорогие — и тогда мне вовсе не придется рожать…

Но разразившаяся в саду буря, поднятая ураганным ветром с швейцарских Альп, создала необходимость срочно выбрасывать содержимое комнаты миссис Эванс — на сей раз из переднего окна на подъездную аллею. Соседи, привыкшие к неожиданному падению предметов из окон, восприняли это спокойно, всего лишь заметив, что у старой миссис Эванс очередной припадок, но на улице собралась толпа прохожих, а мальчишки попытались предпринять десантный рейд. Роузи, спускаясь вниз, чтобы предупредить прислугу и отогнать мародеров, признавалась себе, что поступила глупо, забыв, что с бабушкой в любой момент можно было ожидать вмешательства пожара, наводнения или землетрясения. Предпринимать вторую попытку было бесполезно. Оставался один маленький шанс. Она знала, что у Деймьяна должна иметься в банке пара сотен фунтов, а он много лет был влюблен в нее…

Поэтому Роузи все рассказала Деймьяну.

Деймьян жил с матерью, которая содержала меблированные комнаты где-то за Килберном — достаточно далеко, чтобы именовать это место Сент-Джонс-Вуд, но не слишком далеко от дома Эвансов на Мейда-Вейл, которую они, в отличие от матери Деймьяна, так и называли. Он был влюблен в Роузи с тех пор, как много лет назад она маленькой девочкой с желтыми косичками посещала детский сад при сельской школе для мальчиков, где учился Деймьян. Конечно, любви препятствовало то, что он стал убежденным, хотя не слишком хорошо информированным, коммунистом и сознавал, как глубоко ее семья погрязла в капиталистической скверне. Старый Том — дедушка Томаса Эванса — наживался на угле, перемалывая почерневшие лица шахтеров, хотя и на солидном расстоянии, что, очевидно, позволяло многим поминать его добрым словом. Но Том умер давным-давно, и что же произошло с его деньгами? Они переходили по наследству — никто и пальцем не шевелил, чтобы заработать их, кроме, конечно, самого старого Тома, который, однако, вбил себе в голову нелепую идею, что может распоряжаться деньгами по своему усмотрению, в том числе тратя их на образование единственного сына. Но молодой Том не успел насладиться деньгами, так как погиб в Первую мировую войну, оставив все своему сыну Томасу, который вложил их в медицинское обучение и теперь комфортно существовал на заработки. Правда, знаменитого состояния едва хватило, когда Томасу Эвансу пришлось обзаводиться домом для сестры и вдовствующей матери, которая медленно, но верно сходила с ума, однако все они жили в достатке и удобствах, основанных на чем? Да все на тех же людях с улыбающимися лицами менестрелей, работающих под негров{9}, которые скрывали болящие угнетенные сердца. Следует отметить, что мать самого Деймьяна, овдовев, не разделила свое наследство между рабочими, чьи мозолистые руки добывали его для нее, не положила деньги в банк, а истратила их на меблированные комнаты и теперь усердно трудилась, лежа на диване и давая указания маленькой старушонке, приходившей ежедневно на несколько часов, которую именовала «моей жалкой прислугой». Предприятие не принесло успеха. Ни они, ни их жильцы не вели комфортабельное существование, в отличие от семейства в довольно ветхом, но весьма презентабельном доме времен Регентства{10} на Мейда-Вейл, которое, если и не бросалось деньгами, но, по крайней мере, не экономило каждый пенни… Успешный или неудачный результат вносил существенную разницу даже в том случае, если речь шла о принципах.

Но что касается Роузи, избалованной, испорченной и полностью зависящей от постыдного наследства…

— Разве ты сделала что-нибудь для общества, Роузи, позволяющее тебе шляться во Франции с компанией никчемных французов?

— Женева не во Франции, а в Швейцарии, дорогой, — поправила Роузи.

— Едва ли ты это знала до того, как отправилась за границу, — заметил Деймьян. — Выходит, ты чему-то научилась, хотя бы элементарным сведениям в области географии.

Роузи искренне призналась, что научилась очень многому, но большей частью это не связано с географией.

— Дело не в этом, а в том, что ты не приносишь стране абсолютно никакой пользы. — Сам Деймьян приносил пользу стране, сидя за письменным столом в офисе, где он целыми днями выписывал в столбики и суммировал числа, символизирующие богатства презираемого им капиталистического государства, которое относилось к нему с завидным терпением.

— Ну, я не виновата, что у меня нет работы. Я ведь только что закончила школу.

— Многие девушки в этой стране покидают школу в четырнадцать лет.

— С удовольствием бы это сделала, — отозвалась Роузи. — Меня уже тошнило от школы Святой Хильды.

— Видит Бог, они не научили тебя ничему достойному.

— Они вообще ничему меня не научили, и это не их вина. Я была слишком тупой.

— В сегодняшнем мире нет места бесполезным трутням.

Роузи вовсе не хотела быть трутнем — она просто умирала от желания работать моделью у Пакена или в каком-нибудь подобном месте. Но если это невозможно, то что делать? Ведь общество не может безболезненно ее уничтожить, верно? Интересно, не будет ли Деймьян относиться к ней более терпимо, узнав, что ей грозит превратиться из трутня в пчелу-матку?

— Я хотела поговорить с тобой кое о чем, Дей. Речь идет о… о моей подруге, которая… ну, собирается стать матерью.

— Незамужней матерью? — уточнил Деймьян.

— Да, она не замужем, и вообще хотела бы не становиться матерью.

— Чепуха, — отрезал Деймьян. — Любая женщина имеет право на материнство. Скажи ей, чтобы она не сдавала позиций.

— Беда в том, что это не столько ее позиции, сколько пистолет у ее виска. Она верит в брак и всю эту старомодную чушь и боится, что если родит ребенка, то никогда не сможет выйти замуж.

— Раз она не была готова к бремени матери-одиночки, то не должна была отдаваться своему возлюбленному.

— Он не был ее возлюбленным. Она встретила его в поезде и, будучи молодой и неопытной, потеряла голову…

— Тем лучше. Нам нужны дети, рожденные не в оковах старых традиций, которые с самого начала будут верить в свободу, равенство… э-э… терпимость и… ну, все прочее. — Бедняга Деймьян слишком плохо выучил свою роль и постоянно путался в тексте.

— О боже? — мрачно произнесла Роузи.

— Так что похлопай свою подругу по спине и пригласи ее на собрание, которое мы устраиваем у меня в следующий четверг. В конце концов, никто не знает, кем станет ее будущий ребенок. Надеюсь, она не француженка? — с беспокойством добавил Деймьян. Всем известно, чего можно ожидать от французских девушек!

— Нет-нет, она англичанка. Ты хорошо ее знаешь, — нервно отозвалась Роузи. — Но ее… э-э… любовник — француз, и все еще на континенте, что только осложняет положение…

— Эти лягушатники пойдут на любые увертки, чтобы избежать неприятностей, — с презрением заключил адвокат незамужних матерей.

Так как ей больше ничего не оставалось, Роузи все рассказала Мелиссе.

Мелисса Уикс была дочерью подруги Матильды по монастырской школе, и Матильда, скорее отличавшаяся добротой, чем благоразумием, предоставила ей квартирку в полуподвале дома на Мейда-Вейл и назначила маленькое жалованье в расчете на помощь в кухне и заботу о старой миссис Эванс. Это была тощая нервная девица с густой копной каштановых волос, прядь которых постоянно опускалась на правый глаз к раздражению всех окружающих и удовольствию самой Мелиссы, практиковавшейся перед зеркалом, откидывая голову назад и позволяя локону снова падать вниз. В свои двадцать два года она оставалась подростком, никого не любящим и никем не любимым, терзаемым неопределенностью относительно своего будущего. Мужчины и брак поглощали все ее мысли, и она постоянно испытывала мучительную зависть к Роузи, с такой легкостью заводящей знакомства. Несмотря на свою бесхитростность, Роузи смутно это ощущала, но, покинутая прочими друзьями, была вынуждена положиться на милость Мелиссы. Свернувшись на довольно жестких белесых подушках дивана в комнате полуподвала, она осторожно поинтересовалась, не знает ли она аккуратного, но недорогого подпольного акушера.

— Кажется, я залетела. На континенте мужчины такие настойчивые — им невозможно противостоять.

Мелисса провела пару семестров в брюссельском монастыре, благодаря чему писала цифру семь с поперечной черточкой и часто не могла найти нужных английских слов, но ее опыт с континентальными (как, впрочем, и с другими) мужчинами был равен нулю, несмотря на отчаянные попытки, предпринимаемые в связи с приближением двадцатитрехлетия и боязнью остаться в старых девах. Тем не менее Мелисса достала маленькую записную книжку и стала перелистывать ее в поисках подпольных акушеров, которых она и ее подруги готовились посещать. Но среди многочисленных имен, в том числе абсолютно невинных, ей не удалось найти ни одного практикующего специалиста, к которому могла бы обратиться Роузи. Вместо этого они начали хвастаться друг перед другом своими победами, причем трудно сказать, кто из них выглядела более жалкой — та, у которой побед было слишком много, или та, у которой они отсутствовали вовсе.

Впрочем, последнее было не совсем правдой, ибо несколько недель тому назад, когда Роузи еще находилась в Швейцарии, Мелисса, прочитав в женском журнале, что завести новое знакомство можно, отправившись на каток и сделав вид, что упала — то есть «сломав лед» в переносном смысле. Она последовала рекомендации и, хотя упала в самом буквальном смысле, была в обоих смыслах «подобрана». Мелисса повела свою жертву домой на чашку чаю, но, в отличие от Роузи, осталась целой и невредимой, так как, несмотря на чепуху, которую болтала подруге, была воплощением респектабельности. Она пыталась заинтриговать молодого человека намеками на какие-то тайны и безмерные страсти, изображая ледяную холодность. Он, будучи старше и опытнее, вел ту же игру, но с куда большим успехом.

— Звучит заманчиво, — сказала Роузи. — Как его зовут?

Молодого человека звали Станислас. Он не назвал ни фамилии, ни адреса — только имя и номер телефона.

— Возможно, твой Станислас принц или граф, — предположила Роузи. — Он иностранец?

Мелисса, в глубине души сознавая, что Станислас, по всей вероятности, получил при крещении имя Стэнли, поспешно ответила, что его английский безупречен (что не вполне соответствовало действительности), поэтому она не может это определить. В благодарность за интерес Роузи Мелисса поинтересовалась, что собой представляет ее парень.

— Который? — решила уточнить Роузи. — Их было так много.

— Ну… э-э… отец ребенка.

— Дорогая, моя, если бы я знала, кто из них отец, — сказала Роузи, удивленная тупостью Мелиссы. — По-моему, я тебе все объяснила.

— Ты имеешь в виду, что они все были твоими любовниками и тебе неизвестно, от кого из них ты ждешь ребенка?

— Разумеется, — кивнула Роузи. — Именно потому я не могу выйти замуж. Первым… дай мне подумать… да, первым был парень, которого я встретила в поезде; второй был очень беден, но с очаровательной квартиркой на холме, и наша связь продолжалась долго — целых несколько недель; третий был ужасно богат, а у меня тогда не было ни гроша; четвертый повез меня в своей лодке, которая качалась на волнах, а я все время хихикала; пятый… думаю, их было не меньше дюжины.

— Но никаких принцев, графов или кого-нибудь в таком роде? — спросила Мелисса, надеясь качеством победить количество.

— Нет, никого похожего на твоего Станисласа. Судя по твоему описанию, он куда симпатичнее всех моих любовников, — великодушно сказала Роузи, и поскольку ее ум никогда не был способен сосредоточиться более чем на двух мыслях одновременно, с надеждой добавила: — Может быть, он знает какого-нибудь столь же симпатичного иностранного акушера?

— Мне бы не хотелось его об этом спрашивать, — честно ответила Мелисса.

Таким образом, Роузи поведала о своей беде Матильде, Тедварду, бабушке, Деймьяну и Мелиссе. Томасу она не могла об этом рассказать. А больше у нее никого не было.

Глава 3

Утром следующего четверга в телефонной трубке послышался голос:

— Матильда?

— Боже мой! Нет! — воскликнула Тильда.

Тем не менее это оказался Рауль.

— Но что ты делаешь в Лондоне?

— Прилетел вчера вечером. У меня дела в Брюсселе, и я подумал, что могу вести маленький бизнес и в Лондоне. Я хотел бы повидаться и поговорить с тобой, Матильда.

— С удовольствием, Рауль! Когда мы можем встретиться? Мне подойдет любое время.

— Сегодня утром и во второй половине дня у меня дела, а в полдень бизнес-ленч. Остается вечер, так как завтра утром я улетаю в Брюссель. Ты могла бы пообедать со мной в отеле «Ритц»?

Матильда, только что уверявшая, что ее устроит любое время, внезапно обнаружила, что это не так.

— К сожалению, Рауль, у служанки сегодня выходной, и дом оставить не на кого. Приходи обедать сюда.

«Господи, что я могу подать к столу?» — подумала она.

— Я бы хотел поговорить с тобой наедине, Матильда. Приходи ко мне в номер.

Но Тильда не собиралась повторять эпизод в Каруже. К тому же нельзя рассчитывать, что Томас останется дома и присмотрит за ребенком и бабушкой.

— Подожди минуту, и я узнаю. — Матильда позвонила в полуподвал спросить, не может ли Мелисса перенести выходной, но у Мелиссы было назначено свидание со Станисласом, и Тильда не считала себя вправе просить о его отмене. — Мне очень жаль, Рауль, но я никак не могу.

— Если ты думаешь, Матильда, что я собираюсь заниматься с тобой любовью, то это не так.

— Какое разочарование! — засмеялась Тильда.

— Для меня тоже, но я должен поговорить с тобой о другом.

— Это касается Роузи! — догадалась наконец Тильда.

— Возможно, но я не могу обсуждать это по телефону. Не удивлюсь, если нас подслушивают. — В трубке раздался щелчок. — Слышала?

— Странно, — промолвила Матильда.

— Не имеет значения — я ничего не сказал. Так я смогу увидеться с тобой наедине сегодня вечером?

— Хорошо, приходи к нам обедать, а потом мы поговорим. Я все устрою.

— Alors… bien!{11} Вечером я приду в твой дом. A quelle heure?{12}

— Скажем, в половине восьмого. Я должна приготовить обед, а потом уложить ребенка. Ты ведь помнишь, что у меня есть дочь? Ей два с половиной года.

— Ma foi!{13} — вздохнул Рауль. И что только делают с собой привлекательные женщины? Наверняка он увидит Матильду в белом фланелевом фартуке, с красными от стирки пеленок руками, с ногами, искривленными от длительного сидения на низком стуле с ребенком на коленях. Впрочем, когда он знал ее три или четыре года назад, она уже начинала прибавлять в весе. Но Матильда была… très gai! Très gai, toujours gai!{14}. И даже более того. В тот вечер под деревьями в Каруже… Жаль, что в последний момент… Но все англичанки в глубине души девственницы. — Alors, ma chère — à bientôt!{15}

Матильда положила трубку и печально посмотрела на свои загубленные руки — такие красивые до того, как родилась Эмма, — не маленькие, но белые, холеные, с овальными лакированными ногтями. В былые веселые дни трудовой жизни в Лондоне она зарабатывала достаточно денег и тратила их на одежду, прически и то, что французы так выразительно именуют макияжем. Тогда больше тратить деньги было не на что, но теперь… Ну, в конце концов, она не могла иметь одновременно все это и Томаса с Эммой в придачу, которых не променяла бы ни на какие сокровища! Поднявшись, Матильда переключилась на мысли об уборке, обеде и детской, но, проходя мимо зеркала, бросила в него взгляд. «Боже мой, я толстею? — подумала она. — Хотя что тут удивительного? Если я выгляжу на тридцать восемь лет, то потому, что мне столько и есть». Тильда была не настолько тщеславна, чтобы чураться хорошего черного платья, способного сотворить чудеса. Что до остального, то отсутствие красоты не всегда ставит крест на женщине, а она знала, что еще в состоянии просвистеть мелодию, способную заставить петушков вспархивать с насеста!

Кроме, возможно, Рауля. Подобно многим представителям латинской расы, он был на удивление циничен. Рауль делил свои отношения с женщинами на три категории: привязанность, дружба, смешанная с флиртом, и то, что он именовал «эротической любовью». Матильда после неудавшейся авантюры в Женеве была переведена во вторую категорию, но их дружба продолжалась годами, что позволило ей написать ему перед отправкой Роузи в Швейцарию с просьбой приглядывать за девочкой. Теперь бедняга, несомненно, спешил извиниться за невыполнение оказавшейся неожиданно столь трудной обязанности. Женева — маленький город и, вероятно, переполнен сплетнями о похождениях «английской мисс».

Мелисса что-то стряпала в маленькой кухне полуподвала, сопровождая это стуком и звоном, проникавшем Матильде в самое сердце. «Неудивительно, что я страдаю от головных болей, — подумала она, — не говоря уже о расстройстве пищеварения!»

— Мелисса, — окликнула ее Тильда, стоя на лестнице, — ты уже поднималась к миссис Эванс?

— Еще нет, — отозвалась Мелисса.

— Не могла бы ты сделать это поскорее? Должно быть, она уже интересуется, что случилось.

— Пока не могу. Я готовлю печенье.

— Разве его нельзя отложить на потом?

— Боюсь, что нет, — сказала Мелисса. — Понимаете, печенье должно отстояться, — снисходительно добавила она, будучи непревзойденной мастерицей учить ученого.

— Не это печенье, — возразила Матильда. — Только из слоеного теста. В любом случае, я не понимаю, почему ты должна заниматься печеньем, еще не побывав наверху. И вообще, почему обязательно делать это сегодня?

— Вторая половина дня у меня выходная, — ответила Мелисса, как будто это объясняло все. Перенеся военные действия на территорию противника, она заявила, что, к сожалению, не может в последний момент отменять назначенные встречи, так как нужно думать и о других…

— Никто не просил тебя об этом, — рассудительно заметила Тильда.

— Вот как? Но ведь вы звонили… Если джентльмен придет к обеду…

— Откуда ты знаешь, что джентльмен придет к обеду?

— Вы же звонили, — повторила Мелисса.

— Это мосье Рауль Верне, — объяснила Матильда, скрывая смущение, вызванное тем, что она поймала Мелиссу на подслушивании по параллельному аппарату. — Он француз — точнее бельгиец — и познакомился с Роузи в Женеве.

— Ah, quelle domage!{16} — Мелисса пожала плечами чисто галльским жестом. — Mais je suis…{17} — Не найдя нужного слова, она прибегла к буквальному переводу: — Сегодня вечером я занята.

— Но я и не собиралась причинять тебе неудобства, — отозвалась Матильда на небезупречном, но беглом французском. — Просто мой очень старый друг завтра улетает в Бельгию, и я бы хотела встретиться с ним вечером, пока он в Лондоне, но раз ты занята, ничего не поделаешь. Я не стану унижаться, прося тебя об одолжении, а ты ведь все равно не понимаешь ни единого моего слова, не так ли, мой драгоценный знаток французского языка?

— Конечно, конечно, — кивнула Мелисса, героически улыбаясь.

— Пожалуйста, поднимись наверх и помоги миссис Эванс одеться.

Бабушка, несмотря на упражнения по выбрасыванию вещей из окон, не могла поднять пораженную артритом правую руку и толком причесать волосы, которые, строго говоря, принадлежали не ей, а Томасу, так как он заплатил за них крупную сумму в магазине на Бонд-стрит{18}. (Если бы Деймьян мог видеть, как мало осталось от состояния, которое старый Том нажил недостойным капиталистическим способом, он бы, несомненно, подверг презрению почтенного джентльмена, извлекшего так мало прибылей при таких безграничных возможностях).

В саду находились Томас и Эмма, которая обнаружила старую грязную тряпку на дереве, приняла ее за птицу и была оскорблена до глубины души тем, что она не улетает. Томас был маленьким невзрачным человечком — осень жизни превратила золото его волос в тускло-коричневый цвет опавших листьев; лицо расплывалось в глуповатой улыбке, а точеные докторские руки делали бесполезные жесты, поощряя птичку взлететь. Тильда подошла к ним.

— Томас, ты будешь дома к обеду сегодня вечером?

— А что? — настороженно осведомился Томас.

— Придет Рауль Верне — ты его знаешь, француз из Женевы.

— В Женеве живут швейцарцы.

— Ну, вообще-то он бельгиец. А ты не будь таким занудой и постарайся вернуться к обеду. Рауль придет в половине восьмого.

— А когда он уйдет?

— Откуда я знаю, дорогой? Но если тебе станет скучно, — небрежно добавила Матильда, — ты всегда можешь притвориться, что тебе нужно работать, и ускользнуть в кабинет.

— В самом деле? Очень хорошо, — простодушно одобрил Томас.

— Значит, договорились: когда Рауль придет, я предупрежу его, что тебе придется покинуть нас после обеда. Только не подведи меня и не забудь извиниться перед уходом.

— Я могу опоздать — похоже, будет туман. В таком случае, я не появлюсь вовсе, а обед пусть принесут мне в кабинет на подносе. А где Роузи?

— Не знаю — наверное, все еще нежится в постели.

Томас подобрал мячик и бросил его пуделю.

— Она не очень хорошо выглядит с тех пор, как вернулась из… забыл откуда.

— Очевидно, все дело в перемене пищи, — быстро сказала Тильда. — И Деймьян водит ее пить пиво в «Серп и молот» или как там называется его паб.

— Напротив, она совсем отказалась от алкоголя — даже перед обедом. И это тоже странно… — задумчиво промолвил Томас. — Кто, ты сказала, придет к обеду?

— Рауль Верне, дорогой, с которым я когда-то флиртовала в Женеве.

— Ах да, в Женеве, — рассеянно сказал Томас. — А что он делает в Лондоне?

— Откуда я знаю? Какая-то деловая встреча.

— Понятно. Он придет сюда к обеду, а ты хочешь, чтобы я потом тактично оставил вас наедине. — В саду было странное освещение, как будто они смотрели на высокую кирпичную стену, узкую дорожку, грушевые и тутовые деревья сквозь дымчатые очки. — Как бы то ни было, если будет туман, я, вероятно, вернусь после его ухода и вообще с ним не встречусь. — Томас улыбнулся, но не выглядел веселым, когда шел к дому.

«Что за паршивый день!» — подумала Тильда, следуя за ним. Учитывая туман, стоит ли оставлять Эмму в саду или лучше отвести ее в детскую? Поднялась ли Мелисса к бабушке? Что подать на обед привередливому французу? А Роузи? Она поднялась в маленькую комнату в мансарде с гофрированными занавесками и стеганым покрывалом.

— Роузи! Ты еще не встала?

— Встала, — отозвалась Роузи, подняв круглое лицо, покрытое питательным кремом. — И легла снова.

— Плохо себя чувствуешь?

— Утренняя тошнота. У меня!

— Ты не принимала никаких таблеток?

— Нет. Тедвард не дал мне их. Он заявляет, что от таблеток мне будет только хуже. Как будто это возможно!

— Не знаю, что делать, Роузи. — Матильда ходила по маленькой комнатке, машинально подбирая разбросанные вещи. — Томас заметил, что тебе нехорошо, и начал беспокоиться.

— По-твоему, он догадался?

— Ну, ведь он врач. — Матильда беспомощно пожала плечами. — Честно говоря, дорогая, я сомневаюсь, должны ли мы скрывать это от него. — Но ей отчаянно не хотелось рассказывать мужу о состоянии его сестры. Сердце Томаса было похоронено под столькими слоями сдержанности, отстраненности и суровости, что, если бы он разорвал их из-за своей драгоценной Роузи, было бы трудно подобрать бальзам, который мог бы его исцелить. — Кстати, не знаю, как ты к этому отнесешься, но Рауль Верне в Лондоне и сегодня вечером придет к нам обедать.

Роузи выпрямилась на кровати. Челюсть ее отвисла.

— Рауль?!

«Очевидно, Раулю кое-что известно о тебе, киска моя! — подумала Матильда. Хотя было трудно представить себе, что такого он мог добавить к бесстыдному признанию самой Роузи. — Вероятно, бедняга хочет предупредить нас о ее связи со студентом, не подозревая, что она уже нас об этом информировала».

— Тебе не обязательно с ним видеться, если ты не хочешь, — сказала Тильда.

— Я не хочу видеться ни с кем. — Роузи села на кровати, обхватив себя за плечи. — У меня ужасная боль.

— Где? Какая боль?

— Просто боль, Тильда, вот здесь. — Она описала рукой круг в районе живота.

Матильда с сомнением посмотрела на нее.

— Боль началась внезапно?

— Какое там внезапно! Я все утро металась туда-сюда.

— Ну, побудь немного на месте, — без особого сочувствия сказала Матильда. Вместе с пуделем Габриелем она спустилась к телефону и позвонила партнеру Томаса. — Извини за беспокойство, Тедвард, но Роузи не по себе. Ты не будешь сегодня утром поблизости? Томас уже ушел.

— Обязательно загляну к вам, Тильда, — сразу же отозвался Тедвард.

Мелисса спускалась из комнаты бабушки.

— С миссис Эванс все в порядке?

— В полном, — ответила Мелисса. — Сегодня она в пустыне: очевидно, воображает себя в старом немом фильме вроде «Шейха»{19}. — С редким проявлением чувства юмора Мелисса добавила, что это к лучшему, так как в пустыне не бывает наводнений и крайне редки пожары или землетрясения, поэтому их ожидает спокойное утро.

Матильда отправила ее за покупками к вечернему обеду и принесла ребенка из сада, где сгущался туман. Приехал Тедвард и поднялся к Роузи. Спустившись, он согласился выпить чашку кофе в кабинете.

— Вряд ли это что-то серьезное. Не знаешь, что вызвало боль?

— Думаю, упоминание о джентльмене по имени мосье Рауль Верне из Женевы. Сегодня вечером он придет к обеду.

— Из Женевы? — переспросил Тедвард.

— Да, он внезапно объявился и сказал, что хочет поговорить со мной. Очевидно, Роузи испугалась, что он сболтнет лишнее — хотя она сама уже достаточно наболтала.

— Роузи все тебе рассказала?

— Да, ничего не скрывая и, похоже, не стыдясь.

— В наши дни девушки этого не стыдятся, — великодушно признал Тедвард. — Кто такой этот Рауль Верне?

— Мужчина, с которым я немного общалась четыре года назад. Я познакомилась с ним, когда Томас был на какой-то конференции в Люцерне или где-то еще, а я не могла вынести общество жен его коллег и осталась в Женеве. Я послала ему письмо с просьбой присмотреть за Роузи, и теперь он, очевидно, переживает из-за случившегося и хочет об этом поговорить.

— Возможно, — согласился Тедвард.

— По правде говоря, я думаю, что Роузи сама на это напрашивалась. Конечно, вечером я поговорю с Раулем. Я попросила Томаса оставить нас наедине.

— Он еще ничего не знает?

— Боюсь, начинает подозревать. Томас заметил, что Роузи плохо выглядит.

— Скажи ему, что я осмотрел ее этим утром и думаю, что у нее приступ гастрита, вероятно, вызванный пищевым отравлением. Это собьет его со следа, а мы тем временем придумаем, что с ней делать. Нужно найти Роузи работу за границей или отправить в Италию изучать язык.

— Боюсь, что Роузи будет говорить на одном и том же языке, куда бы мы ее ни отправили, — вздохнула Матильда. — Нам придется придумать что-то еще — Томас постоянно бывает в Риме. — Наверху заплакала Эмма, и Тильда поднялась. — Я должна идти.

Тедвард тоже встал, поставил чашку на каминную полку и огляделся в поисках пальто и перчаток.

— Мне тоже пора уходить — из-за этого чертова тумана у меня на обход уйдет вдвое больше времени. Жуткий денек.

— Куда уж хуже. — Матильда подала ему пальто, прислушиваясь к детским крикам. — Бедного ребенка таскают то в сад, то в дом; Мелисса занялась печеньем в девять утра под тем предлогом, что вторая половина дня у нее выходная, хотя я не понимаю, какая тут связь; бабушка скачет галопом по пустыне в фильме Рудольфа Валентино. Звуки у нас над головой издает диван, подгоняемый хлыстом и шпорами. Хоть бы она позволила шейху догнать ее — долгий и бесшумный поцелуй утихомирил бы мою головную боль. — Наверху раздался грохот. — Что теперь? Либо злодей Абдул споткнулся о проволоку снаружи ее палатки, либо шейх повалил его наземь. — Тильда подбежала к лестнице в полуподвал, крича, чтобы Мелисса поднялась и выяснила, в чем дело. Мелисса ответила, что не может этого сделать, поскольку как раз вынимает печенье из духовки.

— Не беспокойся, Тил, — засмеялся Тедвард. — Иди к старушке, а я сам себя провожу.

Габриель последовал за ним с громким лаем, подверженный хронической иллюзии, что человек в пальто непременно поведет его гулять, а сиамский кот Аннаран, названный так в честь фильма «Аннаран, король Сиама», напрягся, готовый выбежать на верную смерть под колесами транспорта, бороздящего Мейда-Вейл.

— Габриель! Аннаран! — в отчаянии крикнула Матильда, перекрывая шум. Звонил телефон, Эмма кричала все громче, Роузи вопила сверху, что, если звонит Деймьян, она спустится и поговорит с ним, а из окна второго этажа вылетела шерстяная ночная рубашка с длинными рукавами. Из полуподвала доносился запах горелого печенья.

— Господи, что за дом! — вздохнула Тильда. В холле послышался разочарованный лай, когда Тедвард захлопнул дверь перед носом Габриеля, за которым последовало яростное мяукание, так как дверь прищемила хвост Аннарана. Падение ночной рубашки сменилось гробовым молчанием в комнате миссис Эванс. Как назло, именно сегодня бабушка пребывала в самом худшем настроении.

Глава 4

Звонил действительно Деймьян. Матильда поймала несколько сердитых заключительных реплик Роузи, завершившихся швырянием трубки на рычаг и возвращением в кровать. Она поднялась в мансарду узнать, спустится ли Роузи вечером к обеду.

— Меня не будет дома, — заявила Роузи.

— Вот как? Я думала, ты больна.

— Да, но вечером мне станет лучше, и я уйду.

— Если это из-за Рауля, то тебе не обязательно видеться с ним, дорогая, — сказала Мелисса, стыдясь своей нетерпеливости и раздражительности по отношению к расстроенной и больной девочке, но люди вечно попадают в неприятности и винят в этом всех, кроме себя.

— Я не хочу видеться вообще ни с кем, а не конкретно с ним.

— Но на улице жуткий туман, Роузи. Уже ничего не видно в двух шагах. Оставайся в постели, дорогая, а я принесу тебе еду на подносе… — Последнее предстояло делать в интервалах между готовкой обеда для Рауля, укладыванием Эммы в кровать, разговором с бабушкой, которая испытывала угрызения совести, будучи соблазненной злодеем, и выбором безопасного курса между утаиванием от Томаса стремления остаться наедине с Раулем, чтобы поговорить о Роузи, и поощрением его уверенности, что это делается с целью быть неверной супружеским обетам.

Но Роузи, угрюмо пробормотав, что все мужчины сволочи, заявила, что вечером встанет и уйдет, туман или не туман, а сейчас нельзя ли подать ей ленч в кровать?

— Нет, — твердо сказала Тильда. — Раз ты достаточно здорова, чтобы шляться — полагаю, с Деймьяном Джоунсом? — то можешь спокойно съесть ленч в столовой.

— Если хочешь знать, — отозвалась Роузи, — я не собираюсь шляться с Деймьяном по той простой причине, что у него сегодня собрание, которым он не пожертвует ради меня… По-моему, куда лучше сделать что-то для обычного человека, которого видишь каждый день и который нуждается в твоей помощи, чем сидеть и обсуждать судьбы множества людей, которых никогда не видел и не увидишь.

Это настолько совпадало с концепцией помощи ближнему самой Тильды, что она воздержалась от упоминания об отсутствии благодарности за попытку помочь обычному человеку, которого видела каждый день. Она ограничилась замечанием, что Роузи может спуститься в столовую в пижаме, но только поскорее. Мелисса щедро выложила на стол обгорелые останки печенья.

— С кем ты сегодня встречаешься — со Станисласом? — спросила Роузи.

Мелисса скорчила предупреждающую гримасу, а Матильда сказала с раздражением:

— Если ты беспокоишься из-за меня, дитя мое, то напрасно. Мне все равно, даже если ты встречаешься с королем Греции.

Почему ей пришел в голову бедный король Греции, Тильда не могла объяснить. «Ну и денек!» — снова подумала она.

В шесть вечера появился Деймьян. Матильда открыла ему дверь, впустив вместе с ним густой серый туман. Деймьян держал в руке маленький измятый букет цветов в бумажном кульке.

— Могу я повидать Роузи, миссис Эванс?

Хотя он был законченным ослом, Матильда невольно чувствовала к нему симпатию. Деймьян был славным мальчиком с красивым, хотя и угрюмым лицом и вьющимися волосами, а поскольку он не называл ее «товарищем» и не втягивал в свои дела, она уважала его честный идеализм, побуждающий улучшать мир, в котором он так и не научился жить.

— Роузи дома, Деймьян, но я не знаю, сможешь ли ты ее повидать. Кажется, она собирается уходить.

— С кем? — не удержавшись, выпалил Деймьян.

— Не знаю, дорогой. Подожди в кабинете, а я позову ее.

«Черт бы его побрал! — думала Матильда. — Явился, как раз когда Мелисса выходная, Эмма уже полураздета для сна и, вероятно, пускает свои туфельки плавать в ванне, а пес и кот громко требуют ужина…» Тем не менее она поднялась на второй этаж и крикнула Роузи, что пришел Деймьян. Роузи отозвалась из мансарды, что Деймьян может убираться к дьяволу, на что Тильда посоветовала ей самой передать это ему и направилась в детскую. Она слышала, как Роузи спустилась на несколько ступенек и крикнула, перегнувшись через перила, что Деймьян может убираться к дьяволу. Деймьян, очевидно, вышел в холл и что- то ответил, так как Роузи заявила, что она не может спуститься, потому что на ней только лифчик и панталоны, но даже если бы была закутана с ног до головы, как эскимос, то не стала бы этого делать, поэтому ему незачем здесь торчать. По-видимому, он пробыл в холле еще некоторое время, но когда Тильда, будучи не в силах мысленно видеть перед собой его обиженное молодое лицо, уже собралась вновь покинуть дочь и утешить его, хлопнула входная дверь. Матильда быстро запихнула Эмму в кроватку, где та встала у перил в белом шерстяном спальном мешочке, с ореолом золотистых волос и дрожащей нижней губой, словно собираясь участвовать в школьном соревновании по бегу в мешках. Тильда поцеловала девочку, умоляя ее не усложнять ситуацию плачем, и быстро вышла, закрыв за собой дверь. Эмма всплакнула пару раз, но передумала и начала громко петь. Туман снаружи походил на пустые серые лица, прижатые к оконным стеклам. «Слава богу! — подумала Матильда. — Это значит, что Рауль опоздает».

Вошел Томас. Он кашлял, и глаза у него слезились.

— Тильда?

— Я в кухне, дорогой.

Томас подошел к кухонной двери.

— Он уже здесь?

— К счастью, нет. Я молюсь, чтобы он опоздал. У меня еще ничего не готово.

— Возможно, он вовсе не придет, — с надеждой сказал Томас. — Туман просто чудовищный. Я уже думал, что мне придется бросить машину на улице.

— Однако ты не опоздал, дорогой.

— Я отменил все визиты, посетив только умирающих — остальных обзвонил по телефону. Есть какие-нибудь сообщения? — Он вошел в кабинет и вскоре вышел с клочком бумаги. — Что там случилось в Хэрроу-Гарденс?

— Не знаю, дорогой, — ответила Тильда, отцеживая картошку с откинутой назад головой, чтобы защититься от пара. — Хэрроу-Гарденс?

— Похоже, мне снова придется выходить в этот туман. «Десять недель. П. и р. Три дня». Кто принимал сообщение? Полагаю, Мелисса?

— Очевидно, но она ушла, — сказала Тильда, протискиваясь мимо мужа к плите. — Отойди, дорогой, иначе я не смогу пройти.

— Что, черт возьми, она имела в виду?

— Думаю, что у десятинедельного младенца три дня понос и рвота… Томас, я сойду с ума, если ты не подвинешься!

— Проклятие! — Свирепо глядя на записку, Томас шагнул назад, пропуская жену, и тут же выдвинулся на прежние позиции. — Придется ехать.

— Бедняжка, — рассеянно произнесла Матильда, процеживая фасоль.

— Где находится Хэрроу-Гарденс? Очевидно, где-то возле Хэрроу-роуд — в нескольких милях отсюда, в стороне от людных трасс, а спросить дорогу будет не у кого, когда туман прижимается к лицу, как мокрая тряпка. — Ободренный этой сочной метафорой, он направился в гостиную, смешал себе выпивку из тщательно подобранных Матильдой бутылок и вернулся со стаканом в руке. — Когда поступило это сообщение?

— Я же сказала тебе, дорогой, что ничего о нем не знаю, но если его приняла Мелисса, то, должно быть, до часа, так как потом она ушла.

— Ну, тогда я что-нибудь съем, сделаю несколько телефонных звонков и пойду. Если я буду ждать твоего француза, то доберусь к больному ребенку не раньше чем через два часа.

— А если у него рвота и понос уже три дня, что это может изменить?

— Очень многое. Родители волнуются, а я не могу им позвонить, так как не знаю ни фамилии, ни номера телефона. Вот и полагайся после этого на Мелиссу!

— Вряд ли в районе Хэрроу-роуд много частных телефонов, — заметила Матильда.

На лестнице послышался голос Роузи.

— Кто-нибудь пришел, Тильда?

— Нет, спускайся. — После паузы Матильда добавила: — Только Томас.

Роузи появилась в дверях кухни. Она выглядела необычайно хорошенькой в маленькой шляпке, ярко-алом пальто и паре туфель на высоких каблуках с серебряной подошвой и парой тонких кожаных ремешков.

— Пока, ребята. Я пошла.

— Куда ты в такой туман? — спросил Томас.

— Просто прогуляться, — пожала плечами Роузи.

— Разве ты не останешься повидать этого француза?

— Нет, благодарю покорно.

Томас поднял брови.

— Почему?

— Господи! — раздраженно сказала Роузи. — Потому что не хочу.

— Так как он придет ко мне, чего ради ей оставаться? — быстро вмешалась Тильда. — Слушайте, вы оба, как, по- вашему, можно готовить обед в кухне такого размера, когда в ней мельтешат три человека? Роузи, дорогая, если ты уходишь, так уходи, а ты, Томас, лучше положи что-нибудь себе на тарелку, так как Рауль может прийти с минуты на минуту, и тогда это будет выглядеть sauve qui peut{20}.

Роузи быстро вышла, но Томас с поразительной настойчивостью последовал за ней в холл.

— Это не слишком вежливо.

— Ничего не могу поделать — у меня свидание.

— Ты знала этого человека в Женеве?

— Да, знала, — неохотно ответила Роузи.

— Но не очень хорошо?

— Если тебе интересно, то я знала его слишком хорошо, — раздраженно отозвалась Роузи. — А теперь позволь мне идти, так как я уже опаздываю.

Тильда услышала, как хлопнула входная дверь, когда сбегала вниз по ступенькам. Томас снова открыл дверь и крикнул вслед Роузи, не она ли приняла сообщение из Хэрроу-Гарденс. Ее отрицания долетели до них, приглушенные туманом. Тарахтение калитки и слабый стук высоких каблуков свидетельствовали о неуверенном продвижении Роузи сквозь непроглядную серую мглу. Томас вернулся на кухню, задумчиво глядя в стакан, который держал в руке. Матильда с беспокойством посмотрела на него, выложила еду со сковородок на тарелку, стуча ложкой о фарфор, и поставила ее на угол кухонного стола.

— Поешь, дорогой, а я сбегаю наверх и отнесу еду бабушке.

Миссис Эванс обычно обедала с семьей, но была слишком непредсказуемой, чтобы присутствовать в столовой при гостях. Как бы то ни было, этим вечером она оплакивала потерянную девственность, поэтому отказывалась от пищи и питья.

— Песок, песок, песок! — сказала она Тильде, окидывая безумным взглядом увешанную коврами комнату. — Ничего, кроме песка! Не думаю, Матильда, что я когда-нибудь увижу что-нибудь снова, кроме этих бескрайних желтых песков, тем более верблюда, скачущего ко мне с моим шейхом на борту!

— На борту? — переспросила Тильда.

— На борту корабля пустыни, — объяснила миссис Эванс.

— Постарайтесь съесть ваш ужин, дорогая. Сегодня он особенный — я специально приготовила его для моего француза.

— Какого француза?

— Я же рассказывала вам утром, бабушка — человека, с которым я познакомилась в Женеве.

— Зачем он притащился сюда из Женевы? — резко спросила миссис Эванс.

— Ну, он хотел повидать меня.

— Я спущусь, — заявила миссис Эванс, поднимаясь с дивана, на котором ранее скакала по пустыне, и начиная шарить в гардеробе в поисках подобающего наряда.

— Нет, — поспешно сказала Матильда. — Он… ну, он хочет поговорить со мной наедине, бабушка.

— Наедине? А как же Томас и Роузи?

— Роузи ушла, чтобы не встречаться с ним, а Томас должен ехать по вызову. Ешьте ваш ужин, дорогая. Вы должны поддерживать силы, — добавила Тильда, прибегая к довольно низкой уловке, — если хотите снова скакать по пустыне.

Но бабушка покачала головой.

— Какой смысл скакать, когда он меня догнал? — Она мечтательно улыбнулась, но вскоре ее худые старческие руки задрожали, стуча ножом и вилкой по тарелке. — Скажи ему, что я больше не хочу его видеть! Он сломал свою Английскую Лилию, бросил ее ради другой и оставил рыдать среди песков, но пусть остерегается, ибо Мадонна Лилия превратилась в Тигровую Лилию! — Миссис Эванс положила нож и вилку рядом и приподняла одно веко — посмотреть, какой ей принесли пудинг. — Эти офранцуженные арабы — самая худшая категория.

Когда Тильда спустилась, Томас все еще разговаривал по телефону, фиксируя завтрашние визиты в маленькой записной книжке, советуя, объясняя, настаивая, успокаивая и обещая «забежать», если туман слегка рассеется.

— Твой дружок опаздывает.

Было почти восемь.

— Кажется, подъехало такси.

— Я пойду в кухню, — сказал Томас, — и проскользну, когда ты уведешь его в гостиную. Не желаю видеть этого типа.

Право, подумала Тильда, если бы бедный Рауль знал, сколько людей в этом доме не желают его видеть, его весьма развитое самоуважение получило бы серьезный удар. Она окликнула Рауля из парадной двери, помогая подняться по незнакомым ступенькам, но увидела его только на пороге, с большим букетом, завернутым в целлофан. (Вспомнив жалкий измятый букетик Деймьяна, Тильда невольно посочувствовала его английской неуклюжести.)

— Наконец-то я здесь, Матильда! Наверное, ты уже отчаялась? Прости, что опоздал, но вы, британцы, так щедры на ваши туманы, что расстилаете их перед каждым бедным иностранцем, прибывающим в Лондон, словно. красный ковер — вернее, серый. — Рауль поцеловал ей руку, вручил букет и начал разматывать шерстяные шарфы, сопя носом и откашливаясь. Тильда повесила его зеленое пальто и положила шарфы на радиатор.

— Хорошо, что ты приехал. Я думала, ты не рискнешь выбраться.

— Возле отеля «Ритц» еще не так плохо. — Рауль объяснил родившейся и выросшей в Лондоне Матильде, что «Ритц» находится неподалеку от Сент-Джеймс-парка, а лондонские туманы не такие густые на открытых пространствах. — Но от Мраморной Арки до этой Мейда-Вейл… фу!

— Ну, проходи в гостиную и погрейся, — пригласила Тильда, чувствуя себя толстой и безобразной под его оценивающим взглядом.

Не то чтобы Рауль блистал красотой. Он был высоким мужчиной; его лицо с яркими темными глазами и маленькими черными усиками, казавшееся при свете волшебных фонарей среди деревьев Каружа бледным и печальным, в действительности было длинным, желтоватым и самодовольным; окруженная черными волосами круглая лысина на макушке была испещрена пятнышками, как будто волосы там не столько выпали, сколько остановились в росте у самого скальпа. Тильда радовалась, что Томас не увидит Рауля. Он бы отзывался о нем, как об уродце, а ей не хотелось слышать постоянные намеки на то, что ее красивые воспоминания обернулись вызывающими стыд иллюзиями.

Матильда налила гостю шерри. Эмма наверху спала, завернутая в белое шерстяное одеяло, как жемчужина в раковине. Томас в кухне напрягал слух, ожидая, когда путь будет свободен, чтобы проскользнуть через холл к машине. Доктор Тед Эдвардс в своей пустой приемной посмотрел на часы, на папку у телефона, на которой было написано «Роузи — 20.00», на туман за окном и вернулся к «Британскому медицинскому журналу». Деймьян Джоунс сидел в своем доме в Килберне в компании двух полных энтузиазма, но не говорящих по-английски австрийских беженцев, одного валлийского интеллектуала неопределенного пола и пяти юнцов небританского происхождения, с горечью думая о жертве, которую он принес ради присутствия на собрании, в то время как лишь немногие решились прийти, бросив вызов туману. Мелисса бродила взад-вперед среди серой мглы, как тигрица, у которой отняли добычу. Старая миссис Эванс сидела наверху в своей комнате, поглаживая артритную руку, глядя на огонь в камине и думая о многих вещах. Роузи открыла дверь телефонной будки менее чем в пятидесяти ярдах от дома в Мейда-Вейл, закашлялась в тумане и тут же оказалась в объятиях молодого человека. Жертва в белой освещенной гостиной раскланивалась и улыбалась, прежде чем приступить к серьезному делу, в то время как в радиусе одной окутанной туманом мили находились семь человек, один из которых вскоре собирался убить ее.

Глава 5

В девять часов Тедвард все еще сидел у огня в своей приемной, но уже не читал медицинский журнал. Когда прозвенел звонок, он вскочил и почти побежал к двери.

— Роузи! Девочка моя, где ты была?

— Я задержалась, — неопределенно отозвалась Роузи, входя из сырого тумана в своем ярко-красном пальто и забавной шляпке, сияя юностью, свежестью и — о чем не догадывался бедняга Тедвард — новой тайной радостью.

Он проводил ее в гостиную, включил газ, задернул занавески и согнал кошку с кресла.

— Я ужасно беспокоился, думал, что ты заблудилась в тумане или свалилась в канал, но не мог отправиться на поиски, боясь, что ты придешь и не сумеешь войти. Потом я решил, что ты осталась дома из-за тумана.

— На улице просто жуть: кажется, будто идешь сквозь серую вату. — Роузи стянула перчатки, бросила их на стол, потом сняла шляпку и пробежала пальцами по блестящим светлым волосам. — Почему ты не позвонил?

— Ты же сама велела никому не говорить, что собираешься прийти сюда.

— Ну, это только из-за Тильды, — сказала Роузи. — Мне пришлось притвориться, что у меня свидание, иначе она не позволила бы мне уйти только для того, чтобы избежать встречи с Раулем.

«Вот мне и указали мое место, — печально подумал Тедвард. — Я даже для Матильды не являюсь достаточным предлогом, чтобы выйти из дома в туман! Поняла бы меня Тильда, если бы я осмелился поведать ей о тайной тоске, которая гложет мне сердце день и ночь?» Он стоял у камина, молясь, как влюбленный подросток, чтобы Роузи, прежде чем сесть, поцеловала его одним из тех бесполых поцелуев, которыми время от времени награждала толстого старого Тедварда, лечившего ее со дня рождения. Но она всего лишь плюхнулась в кресло, поджав длинные ноги, чтобы дать место изгнанной кошке, и сказала, что выпила бы чашку кофе, так как после ленча у нее во рту не было ничего, кроме чая. Пока Тедвард готовил кофе в кухне — его экономка ушла навестить сестру, страдающую неврозом, — Роузи давала сквозь дверь веселые комментарии относительно своей кошмарной семейки, завершившиеся увлекательным отчетом о последнем приключении бабушки с арабским шейхом.

— Тильда говорит, что это какая-то кинозвезда — кажется Руперт Валентино, но я никогда о нем не слышала. Как бы то ни было, он помогает бабуле весело проводить время, так что благослови его Боже.

Тедвард вернулся с подносом, нагруженным чайными принадлежностями и тарелкой с печеньем и кексами.

— Надеюсь, это подойдет? Больше я ничего не смог наскрести. Экономка, как обычно, отсутствует. Думаешь, этого хватит?

— Не знаю, — честно ответила Роузи. — Не забывай, что теперь я должна есть за двоих.

Тедвард вышел в приемную и вернулся с листом бумаги.

— Вот рецепт, Роузи. Я выполнил обещание, хотя мне это не нравится.

— О Тедвард, ты ангел! Теперь все будет в порядке, верно?

— Кто знает? Будем надеяться.

Роузи с подозрением посмотрела на бумагу, которую держала в руке.

— Это то, что нужно? Ты меня не обманываешь?

— Конечно нет. Можешь спросить у аптекаря, когда будешь получать лекарство. Между прочим, советую не обращаться к знакомому аптекарю.

— Я и не собиралась. — Роузи с надеждой добавила: — Потому что это незаконно?

— Нет, — засмеялся Тедвард. — Я не нарушаю закон — во всяком случае, в том, что касается моей профессии. Но ты ведь не хочешь, чтобы вся Мейда-Вейл знала, что сестра доктора Томаса принимает абортифациенты{21}?

— Господи, ну и словечко? — Тем не менее Роузи была слегка встревожена. — Это не причинит мне вреда?

Это не причинило бы ни малейшего вреда и котенку — а может быть, даже пошло бы на пользу, — но, по крайней мере, должно было помешать Роузи идти туда, где ей действительно могли повредить.

— Только обещай не принимать вторую дозу раньше чем через три дня после первой, — для пущей уверенности предупредил Тедвард, надеясь, что за этот срок им удастся найти какой-нибудь выход. — Завтра я собираюсь повидать Тильду, и мы обсудим, что нам делать.

— Раз ты дал мне это, нам уже не придется ничего делать, верно?

— Может быть. — Он переменил тему: — Как ты чувствовала себя сегодня утром после моего ухода?

— Ну, я была рада, что мне удалось отделаться от встречи с Раулем. Но мне было не по себе, а после телефонного разговора с Деймьяном стало еще хуже. Тильда хотела, чтобы я весь день оставалась в постели, но я отказалась, и она, конечно, рассердилась, что я тотчас же не встала и не начала заниматься своими делами. С Тильдой всегда можно быть либо больной, либо здоровой — середины она не признает.

— Вероятно, она беспокоится, что ты ушла из дому в такой туман.

— Как бы не так. Она сидит и слушает брехню, которую Рауль рассказывает обо мне.

— Должно быть, он уже ушел.

— Вряд ли — сейчас только около восьми.

— Четверть десятого, — поправил Тедвард.

— Да неужто? Сколько же я здесь проторчала? — воскликнула Роузи, даже не покраснев.

— Наверное, ты устала.

— Нет. Расстояние небольшое, а ходить в тумане даже забавно. Одна нога в сточной канаве, а рукой цепляешься за какого-то незнакомца.

Но она в самом деле устала. Необъяснимое возбуждение испарилось, круглое лицо казалось бледным и заострившимся, под янтарными глазами темнели тени.

— Я выведу машину, пока ты допьешь чай, — сказал Тедвард. — Тебе нужно лечь в постель.

— А если он все еще там?

— Мне понадобится полчаса, чтобы вывести машину из гаража в таком тумане — к тому времени он наверняка уйдет, но мы можем позвонить и спросить Матильду. Пей чай.

— Киска, подвинься немного, — попросила кошку Роузи. — Я не могу ни до чего дотянуться…

Когда спустя пять минут Тедвард вернулся, оставив машину с включенным мотором на подъездной аллее у парадной двери, Роузи стояла в центре комнаты, а кошка исчезла.

— Должно быть, случилось что-то ужасное! Думаю, это Рауль…

— О чем ты?

— Телефон. — Она указала на маленький столик, где стоял аппарат. — Кто-то позвонил, Тедвард. По-моему, это был Рауль. Кажется, он ранен…

— Он звонил сюда?

— Ну, зазвонил телефон, я сняла трубку, и кто-то сказал: «Попросите доктора, чтобы пришел поскорее!» Это Пыл хриплый шепот, как будто человек задыхался, и акцент показался мне иностранным. Я подумала, что это пациент, и спросила: «Кто это? Где вы находитесь?» «Вошел человек и ударил меня мастоидным молотком. Я умираю…» — Роузи закусила нижнюю губу, по ее бледным щекам медленно потекли две слезинки.

— Мастоидным молотком? — недоверчиво переспросил Тедвард.

— Вроде бы он так сказал, но, конечно, я могла толком не расслышать. Каким образом кто-то мог войти и ударить Рауля мастоидным молотком? Какое-то безумие!

— Почему ты думаешь, что это был Рауль Верне?

— Из-за иностранного акцента, а когда я спросила, откуда он звонит, он долго задыхался и наконец назвал наш адрес!

— Пошли! — скомандовал Тедвард. Схватив со стула пальто и шляпку Роузи, он бросил их ей и побежал через холл к урчащему автомобилю. Роузи села рядом с ним, и он отпустил сцепление.

— А потом послышался щелчок, и все смолкло.

— Ты имеешь в виду, что он положил трубку?

— Не знаю, но больше он ничего не сказал.

Бампер царапнул дерево, когда машина выехала через ворота на улицу и поехала вдоль канала.

— Господи, туман еще хуже, чем я думал, — сказал Тедвард. — Может, сначала нужно было позвонить тебе домой и проверить?

— Мне это пришло в голову, но потом я подумала, что если он бросил трубку, это бесполезно.

— Тогда нам лучше добраться туда как можно скорее.

Но о скорости не могло быть и речи. Бормоча проклятия, Тедвард вел машину сквозь паутину улиц, которые при дневном свете были хорошо ему знакомы. Роузи съежилась рядом в алом пальто.

— Неужели это был Рауль, Тедвард? Но как он мог узнать твой номер? А что с Тильдой и бабушкой? Почему не позвонила Тильда? Ты не думаешь, что Томас уже вернулся?..

— Роузи, дорогая, откуда мне знать? — раздраженно отозвался Тедвард. Он поворачивал машину в разные стороны, пока не признал, что безнадежно заблудился, вышел на разведку, и вернулся, дрожа всем телом, так как не взял пальто, и сообщив, что они находятся на Сазерленд- авеню.

— Уже недолго, цыпленок. Я точно знаю, где мы находимся. Не беспокойся.

— Ты говорил то же самое и раньше, — недовольно пожаловалась она.

— Да, но сейчас я уверен…

Наконец Тедвард сказал:

— Вот и Мейда-Вейл — теперь уже скоро.

Он повернул машину за угол, царапнув тротуар, медленно поехал по широкой прямой дороге и вскоре затормозил:

— Должно быть, это где-то здесь, Роузи. Встань на подножку и показывай, куда ехать.

Она повиновалась, глядя поверх крыши автомобиля на ряд домов с другой стороны улицы. Не было видно даже воротных столбов, только тусклый свет сквозь пелену тумана именно там, где он должен был гореть в этот час в ее доме — на первом этаже в холле, на втором этаже в детской… Хотя Тильда строго соблюдала распорядок дня Эммы, но едва ли могла ею заниматься, если Рауль лежал этажом ниже, раненный мастоидным молотком.

Впереди внезапно замаячили ворота.

— Да, это наш дом — стой!.. Ты немного проехал, но не важно…

Роузи спрыгнула с подножки, положив руку на теплый капот и ища ручку дверцы водителя. Тедвард вышел, сунув в карман ключ зажигания.

— Только спокойно! — Он обнял дрожащую Роузи. Наверху в детской погас свет.

В полумиле от них Томас Эванс медленно ехал домой, на душе у него скребли кошки. Деймьян Джонс прислонился к кирпичной стене, охваченный паникой, которая вызвала у него рвоту. В полуподвале Мелисса смотрела в зеркало, отражающее бледное испуганное лицо. На втором этаже миссис Эванс в съехавшем набок парике, тяжело дыша, откинулась на подушки. Матильда выключила свет в детской, бесшумно закрыла дверь и начала спускаться по лестнице.

На повороте она остановилась. В открытых дверях стоял Тед Эдвардс, уставясь на нее, рядом с ним застыла Роузи, позади них клубился серый туман. А между лестницей и дверью на полу холла лежал лицом вниз Рауль Верне, который всего два часа назад приехал с букетом цветов. Одна его рука все еще сжимала телефонную трубку, а круглая лысина на макушке превратилась в багровое озеро…

Глава 6

Роузи сообщила о случившемся инспектору Кокриллу.

Кокки сидел, закинув ноги на каминную полку — которая, к счастью, была достаточно низкой, иначе его короткие ноги приняли бы вертикальное положение, а зад оказался бы в огне, — и лениво перелистывал «Кентиш Меркьюри». Для инспектора это было странным занятием в десять вечера, но Кокки проводил отпуск дома и мог сказать лишь то, что если такой будет жизнь на пенсии, то лучше заранее приобрести средства для маскировки и открыть частное детективное агентство, дабы ему было чем заняться. Правда, здесь, в Эренсфорде, от маскировки было бы мало пользы — никакие фальшивые бороды и бакенбарды не могли бы скрыть ужас Кента{22} от людей, среди которых он вращался так долго; никакие поднятые воротники и надвинутые шляпы были не в состоянии спрятать редкие седые волосы, крючковатый нос и карие птичьи глаза. Ему пришлось бы обосноваться в другом месте — лучше всего в Лондоне. Но Лондоном Кокки был сыт по горло. Дело Джезебел и этот самодовольный молодой парень — инспектор Чарлзуэрт из Скотленд-Ярда… Нет, с него довольно!

Зазвонил телефон. Женский голос попросил инспектора Кокрилла

— Кокки? Это Роузи. Вы меня помните, Роузи Эванс? Кокки, мы в жуткой передряге — приезжайте и помогите нам из нее выпутаться…

— О чем ты говоришь?

— Ну, я просто рассказываю вам. Кокки, дорогой, простите, что беспокою такого важного и занятого человека, но в полиции вы единственный, к кому мы можем обратиться…

Кокрилл подумал, что очень многие предваряют призыв о помощи не слишком лестным признанием, что он единственный, к кому они могут обратиться, но Роузи, по крайней мере, назвала его важным человеком и, более того, явно в это верила.

— Начни с начала, дитя мое. Что случилось?

— Это может показаться невероятным, Кокки, но одного… одного нашего друга убили в нашем доме. Какой-то грабитель или кто-то еще вошел и ударил его по голове…

— Вы позвонили в полицию? — прервал ее Кокрилл.

— Господи, разумеется! Здесь их полным-полно, но от них никакого толку. По-моему, Кокки, они думают, что это сделал не грабитель, а кто-то из нас.

— Боже мой! — Это все меняло.

— Вы ведь давно знаете Томаса, Кокки. Можете представить себе, чтобы он проломил кому-то голову?

— Значит, они подозревают Томаса? — Вообще-то Кокрилл очень хорошо мог представить себе Томаса, проламывающим кому-то голову. Томас был тихим и немногословным человеком, но его слова могли больно жалить; он выглядел хрупким, но в свое время был неплохим спортсменом. Да, Томас мог убить человека, не импульсивно, в приступе ярости, а хладнокровно, под влиянием глубоко скрытого гнева за несправедливость, жестокость, предательство. — Кто был этот человек, Роузи?

— Француз…

— Вот как? — Впрочем, это едва ли имело значение.

— Он приехал из Женевы, и я тоже недавно вернулась оттуда. Меня послали в какую-то ужасную школу, но я и близко к ней не подходила. Он пришел к нам обедать, а Томас ушел и заблудился в тумане, но полиция думает, что он вернулся и убил Рауля, пока Тильда была наверху в детской. Вы ведь знаете, Кокки, как она соблюдает распорядок дня. Даже если бы к обеду пришла королева, Тильда вышла бы, пятясь задом, ровно в половине девятого и поднялась бы в детскую укладывать дочь…

Кокрилл подумал, что королева, сама будучи матерью, хорошо поняла бы Матильду.

— Ну?

— Они думают, что Томас убил Рауля, а потом снова уехал и только притворился удивленным. По крайней мере, мы в этом уверены.

— Значит, они еще не предъявили ему обвинение?

— Господи, Кокки, конечно нет! Обвинение в чем? Они только делают намеки, задают странные вопросы и не верят ни одному нашему слову.

Кокрилл задумался.

— Дитя мое, передай Матильде и Томасу мои сожаления, но что я в состоянии сделать? Я не могу вмешиваться в работу Скотленд-Ярда. Они должны задавать вопросы, но если Томас невиновен, можешь не бояться — полиция не ошибается.

— А если они ошибутся? Матильда просто окаменела — вы ведь знаете, как она обожает Томаса, а я чувствую себя виноватой, поэтому позвонила вам. Больше никто не осмелился.

— Повторяю, вы должны доверять полиции.

— Выглядят они приятно, — с сомнением согласилась Роузи. — А молодой человек, которого зовут Чарлзуэрт, просто красавец…

— Как его зовут? — перебил Кокрилл.

— Инспектор Чарлзуэрт.

— Это другое дело. Я приеду во второй половине дня. Маленький потрепанный деревенский воробей прибыл, как обещал, навестить своих родственников, запертых в этом кошмарном городе, с дешевым чемоданчиком в руке, переброшенным через плечо макинтошем (вчерашний туман исчез, сменившись теплым солнечным днем), в поношенной фетровой шляпе, кое-как нахлобученной на ореол преждевременно поседевших волос.

— Прошу прощения за шляпу, — сказал он Роузи, встретившей его у ворот. — Не знаю, чья она. Должно быть, подобрал ее где-то по ошибке. Как бы то ни было, обмен не кража, а она вполне подходит. — Любой головной убор, который не закрывал глаза и уши, вполне подходил инспектору Кокриллу.

— Я ждала здесь, чтобы поймать вас, прежде чем вы войдете в дом, — сказала Роузи, беря его под руку и уводя в сторону от ворот. — Хотела кое-что рассказать вам перед тем, как вы увидите Томаса.

— Ну, рассказывай, — подбодрил ее Кокрилл.

— Я говорила вам, Кокки, что в Женеве и близко не подходила к школе. В результате я залетела. — Она выжидательно посмотрела на него.

— Залетела? О чем ты?

— Я имею в виду, что жду ребенка. Полагаю, вы шокированы?

— Дитя мое, если бы ты побывала в Эренсфордском полицейском суде, то поняла бы, что меня шокировать нелегко. Мне только жаль, что это произошло с тобой. Значит, убитый…

Роузи выложила ему все, и это оказалось куда хуже, чем он предполагал. Если Томас знал, что Роузи соблазнили и бросили беременную…

— Но, Кокки, Томас ничего не знал. Теперь он знает и очень расстроен, но сейчас никто не может думать ни о чем, кроме убийства, а до сих пор мы держали все в секрете от него.

— Он врач и живет с тобой в одном доме.

— Но разве он стал бы молчать, если бы догадался?

— Кто — Томас? — Куда более вероятно, что Томас с его горячим сердцем и холодной головой, не говоря ни слова, терпеливо дождался бы удобного момента и разделался с обидчиком, недосягаемым для закона.

— Да и почему он должен думать, что это был Рауль? — продолжала Роузи. — Он ведь ничего о нем не знал.

— А ты сама вполне уверена, что это не был Рауль?

Роузи прыснула.

— Вот еще! Этот надутый лысый старикашка!

— Тогда чего ради он приехал сюда?

— Ну, вы ведь знаете бизнесменов — они вечно летают с места на место. Возможно, он приехал вовсе не из-за меня.

Остальные члены семьи ждали их в кабинете у камина. Миссис Эванс казалась вернувшейся в нормальное для нее состояние несколько озорного здравомыслия. Томас безмолвно негодовал против вторжения личной драмы в его беспокойную профессиональную жизнь. Тедвард вежливо пытался скрыть тот факт, что к нему возвратилась обычная жизнерадостность. Смертельно бледная Мелисса сидела в большом кресле — прядь волос, как всегда, свисала ей на глаза. Матильда холодела от ужаса при воспоминании о Рауле, лежащем в их милом, знакомом, неопрятном холле, — самодовольном, лощеном и неуязвимом Рауле, которого отправили лежать среди незнакомых ему покойников, пока его вскрытое и выпотрошенное тело не будет отправлено на родину к тем немногим, которым он был дорог…

— О Кокки, Роузи поступила очень скверно, но я так рада, что вы приехали!

Инспектор Кокрилл произнес подобающий монолог о невозможности вмешательства в деятельность местной полиции, но Тильда не слушала его. Она выложила к его ногам все факты и цифры.

— Вы ведь понимаете, Кокки, что это мог быть только грабитель, что Томас не имеет к этому отношения…

— Никто и не говорит, что имеет, Тильда, — сердито сказал Томас. — Кроме тебя.

— Я только говорю, что полиция…

— Не важно, — прервал Кокрилл. — Помолчите и дайте мне во всем разобраться. Итак, Матильда, этот человек, Верне, позвонил вам вчера утром из «Ритца» и договорился с вами, что придет к обеду в половине восьмого. Он опоздал и прибыл приблизительно без четверти восемь. У Мелиссы были выходные вторая половина дня и вечер; Роузи ушла перед его приходом; Томас ушел позже, но не увидевшись с ним; миссис Эванс была наверху в своей комнате, как и малышка; следовательно, вы находились наедине с ним. После обеда, в четверть десятого, вы поднялись в детскую, оставив его в гостиной. Спустя две минуты он позвонил в дом доктора Эдвардса, сообщив, что его ударили мастоидным молотком — не знаю, что это за штука. Там была Роузи, которая приняла сообщение. Она и доктор Эдвардс поспешили сюда, насколько позволял туман, и прибыли примерно без двадцати пяти десять, как раз когда вы спускались вниз. Верне лежал мертвый в холле с размозженной головой — доктор Эдвардс утверждает, что он был мертв всего несколько минут, — в руке он держал телефонную трубку, а шнур был вырван, словно при падении. Мелисса уже некоторое время была в своей квартире в полуподвале, а Томас вел машину в тумане, пытаясь найти дом пациента. Он вернулся через десять минут. Это правильно?

Ч Л Кристи, т. 46, кн. 2

225

— Да, Кокки, поэтому как мог Томас…

— Не начинай снова, Матильда, — прервал Томас.

Комната была уютной, хотя и неопрятной, со старыми креслами и лепным потолком времен Регентства, с письменным столом Томаса в углу, с его ежедневниками, книгами, бумагами и огрызками карандашей на широкой мраморной каминной полке, с ширмой, за которой стыдливо раздевались пациентки, прежде чем предстать нагишом перед его профессиональным взором, ныне сложенной и прислоненной к стене (большую часть пациентов он принимал в своей клинике в Сент-Джонс-Вуд). На смотровой койке примостилась Роузи, держа на коленях сиамского кота Аннарана и почесывая ему бархатный живот.

— Оставь кота, Роузи, и слушай меня. Когда зазвонил телефон…

— Тедвард выводил машину из гаража, Кокки, и я взяла трубку, думая, что это пациент, как делаю дома, когда рядом никого нет.

— Понятно. В котором часу ты пришла туда?

— В девять или около того, — сказал Тедвард. — Я знаю, так как следил за временем — ожидал ее около восьми.

— Но ты ушла отсюда в половине восьмого, Роузи, — заметила Тильда.

— Да, знаю, но туман был жуткий, — отозвалась Роузи, поглаживая розовыми пальчиками выгнутую спину Аннарана.

— Вы приготовили ей чай и вышли за автомобилем?

Тедвард склонился вперед на стуле, свесив руки между коленями; его брюки морщились на тяжелых бедрах.

— Да. Роузи показалась мне бледной, и я решил отвезти ее домой.

— Но ведь она только что пришла.

Неужели старый дурень не понимает, что Роузи больше часа бродила в тумане, беременная?

— Я подумал, что она устала, — сердито повторил Тедвард.

— Ладно. Сколько времени вы выводили машину?

Тедвард пожал плечами.

— Точно не знаю. Три или четыре минуты. Работа была адская, потому что туман у канала был густым как вата, а мой гараж нелегко открыть. Разве это важно?

— Я хотел уточнить время телефонного звонка. Матильда оставила Рауля Верне в гостиной ровно в четверть десятого.

— Ну, телефон зазвонил почти сразу же после того, как Тедвард ушел за автомобилем.

— Повтори точно, что сказал звонивший.

Роузи приделывала себе китайские усики с помощью кончика хвоста Аннарана, но прервала это занятие, чтобы сообщить содержание телефонного сообщения, которое уже устала повторять.

— Значит, он сказал: «Вошел мужчина и ударил меня мастоидным молотком»?

— Ну, я не уверена насчет «мужчины». — Роузи отпустила хвост Аннарана. — Мистер Чарлзуэрт тоже спрашивал меня об этом. Он сказал либо «человек», либо «кто- то», но точно упомянул мастоидный молоток.

— По крайней мере, в этом ты уверена?

— Конечно, иначе откуда бы я об этом знала?

— Мой мастоидный молоток лежал рядом с телом в холле, — сказал Томас. — Очевидно, им и ударили.

— Вы хранили его в холле?

Вопрос прозвучал странно, как будто кто-то хранит мастоидные молотки в углу вместе с крокетными.

— Да. Во всяком случае, я так думаю, хотя некоторые инструменты лежат в старом комоде на верхней лестничной площадке. Мой дядя Хью оставил мне свои инструменты, когда вернулся домой в Уэльс. Те, которыми я не пользуюсь, я держу наверху или в ящике бюро в холле, где стоит телефон.

— А исчезнувший мастоидный молоток взяли сверху или снизу?

— Он не исчез, — сказал Томас. — Полиция забрала его, покрытым кровью и волосами. Но сейчас ни в одном из ящиков нет ни одного молотка, и, в любом случае, он был мой. Я знаю, как он выглядит.

— Ну и как же вообще выглядят эти штуковины? — осведомился Кокрилл.

— Как маленькие стальные молоточки для крокета или вбивания колышков, только рукоятка у них короче. А рабочая часть размером с… — Он огляделся вокруг в поисках сравнения. — С небольшой бокал без ножки или банку консервированной фасоли — не знаю, почему именно она пришла мне в голову.

— И им легко убить человека?

— Многие хирурги уха, горла и носа в этом убедились, — сухо сказал Томас.

— А для чего такой молоток обычно используют?

Томас сунул два пальца за ухо.

— Для удаления больной кости в мастоидной области. В левой руке вы держите нечто вроде зубила, а в правой молоток.

— Он должен быть довольно тяжелым?

— Тяжеловатым. Но хорошо уравновешенным.

— И любой мог убить этого человека мастоидным молотком? В том числе женщина?

— И мужчина, и женщина, и даже ребенок.

— Как долго молоток хранился в доме? Кто знал, что он здесь находится?

— Мы все знали, — сказала Матильда. — Потому что мы вместе разбирали наследство дяди Хью. Ты был здесь в тот день, Тедвард, и один из приятелей Роузи — кажется, Деймьян Джоунс?

— Да, — подтвердила Роузи. — Это было перед моим отъездом в Швейцарию.

— Ладно. Похоже, Матильда, на этого человека напали, как только вы оставили его и поднялись наверх.

Тильда живо представила себе сидящего Рауля, откинувшего лысую голову на кораллового цвета подушку в большом зеленом кресле, забросив ногу на ногу и покачивая носком узорчатой коричневой туфли. «Мне очень жаль, Рауль, но я должна подняться наверх — приготовить старую леди ко сну и посадить малышку на горшок. Потом мы можем посидеть и поговорить…» «Mais, ma chère{23}, — отозвался он, — я здесь уже полтора часа и даже не начал говорить о том, что хотел. La coctaile, la cuisine, le café — et maintenant les vielles, les enfants…{24}» Она обещала не задерживаться, хотя понимала, что ей понадобится не меньше двадцати минут. «Ты сам виноват, Рауль, отказавшись обсуждать это за обедом». Но он ответил, что собирается сообщить нечто отвратительное и предпочитает пообедать, прежде чем его вышвырнут из дома. «Alors, Mathilde — allez, allez, depèchez-vous, s’il vous plaît{25}. С минуты на минуту вернется твой муж, и тогда…» Он пожал плечами жестом, которым британцы карикатурно изображают французов на каждой сцене.

— Вы имеете в виду, Матильда, что так и не поговорили о том, ради чего он пришел?

— Ничто не могло заставить его расстроить пищеварение неприятным разговором, а я должна была заняться делами в четверть десятого. Ну, а потом он умер…

— Сколько времени вы отсутствовали?

— Я миллион раз описывала все это мистеру Чарлзуэрту, так что могу сказать вам точно. В четверть десятого я поднялась в бабушкину комнату, сняла с нее парик — верно, бабушка? — и расстегнула платье на спине, потом пошла на пять минут в свою комнату привести себя в порядок, а когда она разделась, помогла ей лечь в кровать и дала ей питье. В половине десятого я пошла в детскую — я всегда занимаюсь Эммой в это время, хотя избавлю вас от речи о важности точного соблюдения графика с маленькими детьми. Если я пробыла с Эммой пять или шесть минут, значит, было без двадцати пяти десять или чуть позже, когда я спустилась и увидела Роузи и Тедварда, входящих в холл.

— Все соответствует, — подтвердила Роузи, — так как если Тильда оставила Рауля в четверть десятого и он позвонил нам сразу после этого, значит, мы с Тедвардом блуждали в тумане около пятнадцати минут и прибыли сюда между без двадцати пяти и без двадцати десять. Мы множество раз уточняли это с Чарлзуэртом.

— Вы хотите сказать, Матильда, что оставили вашего гостя одного на целых двадцать минут?

— Ну, я ничего не могла поделать, Кокки. Фермеры ведь тоже должны кормить и доить животных в определенное время, что бы ни случилось.

— Спасибо за сравнение меня с коровой, — засмеялась старая миссис Эванс.

— А вам не пришло в голову спуститься на минуту и успокоить его?

— Ну, когда чем-то занимаешься, время идет так быстро. Один раз я окликнула Рауля через перила, но он не ответил, и я подумала, что он меня не слышал… — Матильда поднесла руку ко рту испуганным жестом. — Господи, вы ведь не думаете…

— Он не ответил, потому что лежал мертвый.

— О Кокки!..

— Ведь вам не был виден холл?

— С площадки его не видно, если не спуститься на несколько ступенек.

— И вы ничего не слышали, Матильда?

— Нет, Кокки, абсолютно ничего. Во время телефонного звонка я была в своей комнате, а оттуда не слышен даже крик — мы проверили. Бабушка тоже говорит, что ничего не слышала.

— Вообще-то я туговата на ухо, — призналась в своей слабости старая миссис Эванс, что бывало крайне редко.

— Не слышали даже звяканья телефона, когда трубку положили на рычаг?

— Но ее не клали на рычаг, — возразил Тедвард. — Он упал с трубкой в руке, не так ли? Фактически Роузи слышала, как он упал.

— Да, его голос слабел, а потом раздался стук.

— Роузи слышала стук по телефону за полмили отсюда, а вы обе ничего не слышали в ваших комнатах одним этажом выше?

Миссис Эванс с подозрением принюхалась.

— Кажется, что-то горит.

— Нет-нет, дорогая, — поспешно заверила ее Матильда. Бабушкины маневры были полезны с мистером Чарлзуэртом, но Кокки был «на их стороне» — по крайней мере, она на это надеялась.

Мелисса сидела, уставясь на свои руки. Никогда в жизни она не испытывала такого страха. Сейчас он начнет расспрашивать ее! У нее кружилась голова, мысли разлетались в разные стороны. Что она сказала инспектору Чарлзуэрту? Какой лжи следует придерживаться теперь? Что, если она начнет себе противоречить, этот жуткий старикашка сравнит ее показания с предыдущими и узнает страшную правду? Мелисса наклонила голову так низко, что волосы свесились ей на лицо как занавес. Она сказала, что была со Станисласом. Это еще куда ни шло, так как она могла честно заявить, что не знает его фамилию и адрес, а что касается телефона, то номер был слишком легким, чтобы записывать его в книжечку вместе с номерами подпольных акушеров, так что можно было отрицать, что она вообще его знала. Мистер Чарлзуэрт сказал, что полиции не составит труда его выследить, и оставалось только надеяться, что это неправда. Ей пришло в голову связаться со Станисласом и умолять его хранить молчание, но, учитывая все остальное, лучше этого не делать. Когда он прочитает в газетах, что она замешана в убийстве, то наверняка решит держаться от нее подальше.

Поэтому Мелисса повторила свою историю. Она встретилась с другом, они пошли в кино, но заблудились в тумане и… просто прогуливались. Домой она вернулась около половины десятого (или она сказала инспектору Чарлзуэрту, что это было без четверти десять?) и ничего не слышала из полуподвала, пока в холле не началась суета. Тогда она поднялась и увидела, что все стоят около тела. Должно быть, они перевернули его на спину, потому что острые носы туфель торчали вверх…

В голову Кокрилла вплыла маленькая рыбешка сомнения и задержалась на мгновение, махая плавниками, но сейчас его больше интересовал Томас, чем Мелисса Уикс, поэтому он продолжал расспросы и так и не узнал, скольких неприятностей и трагедий можно было бы избежать, если бы он обратил на это внимание.

— Теперь, Томас, давайте послушаем вас.

Томас сидел в большом кресле. Его короткие ноги едва дотягивались до пола, и он подогнул их под себя, как ребенок. Это придавало ему беззащитный вид, который подчеркивали бледное лицо, растрепанные светлые волосы и мешки под глазами.

— Мне нечего вам сообщить. Я вышел повидать пациента, но не мог найти адрес, проездил в тумане около двух часов и вернулся домой, застав этого типа лежащим мертвым в холле. Вот и все, что я знаю.

— Вы так и не видели пациента? — спросил Кокрилл.

— Говорю вам, я не смог найти адрес. Я не так хорошо знаю этот район — он за пределами моей обычной территории, — а в тумане не у кого было спросить дорогу. Возможно, адрес был неправильный, так как, когда я наконец добрался туда, дом оказался запертым и в нем никого не было. Он стоял в маленьком переулке, вроде бывшего извозчичьего двора, под названием Хэрроу-Гарденс — слишком маленьком, чтобы фигурировать в справочнике.

— Но, Томас, неужели это заняло у вас два часа?

— Вы не знаете, Кокки, какой был туман. Тедварду понадобилось двадцать минут, чтобы доехать сюда от своего дома, хотя он находится совсем рядом и Тедвард знает дорогу. Когда я обнаружил тот дом пустым, то подумал, что ошибся, и поездил еще немного. Я нашел Хэрроу-плейс, Хэрроу-стрит и еще несколько улиц с похожим названием, но ни на одной из них не было дома с таким номером, поэтому я бросил поиски и вернулся.

— А вам не пришло в голову позвонить домой?

— Я позвонил, но позже, когда связи уже не было. К тому же это ничего бы не дало — я думал, что сообщение от пациента приняла Мелисса, а она еще не вернулась, так что они ничего не могли мне сообщить. Какое-то время я продолжал поиски.

— Случай был серьезный, если вы так беспокоились?

— Для меня важны все пациенты.

— Не сердись, Томас! — взмолилась Матильда. — Он так же вел себя с мистером Чарлзуэртом, Кокки, когда тому его история показалась сомнительной. Конечно случай был серьезный — маленький ребенок, который мог умереть. Верно, Томас?

— Это были личные пациенты или из вашего участка?

— Откуда я знаю? — сказал Томас. — У меня нет даже их фамилии. Но вряд ли в таком районе могут быть платные пациенты.

— А это ваш участок?

— У меня нет участка! — рявкнул Томас. — Я позволяю моим пациентам жить, где им нравится.

— Я просто задаю вам те вопросы, которые будет задавать полиция. У вас был адрес больного ребенка. Вы выехали в почти непроницаемом тумане и потратили два часа на поиски. Не могли они за это время отправить ребенка в больницу?

— Возможно, они так и сделали, раз дом был пуст. Но я не мог на это рассчитывать. Если пациенты вызывают по телефону врача, они, как правило, терпеливо ждут, не сомневаясь, что рано или поздно он придет. К тому же они вряд ли рискнули бы везти больного ребенка в таком тумане. И вообще, что плохого в том, что врач поехал к пациенту? Ради бога…

— Придержите коней, сынок. Никто вас ни в чем не обвиняет.

— Как бы не так, — усмехнулся Томас. — Слышали бы вы их вопросы. Где я нашел сообщение? На каминной полке возле телефона в этой комнате — на клочке бумаги. Где оно теперь? Я разорвал его и бросил в огонь, переписав адрес в мою книжечку. Не было ли это глупым поступком? Возможно, было, если я переписал адрес неправильно, но, к сожалению, я это сделал. А почему к сожалению? Потому что, мой дорогой инспектор, теперь я не могу продемонстрировать этот клочок бумаги и доказать, что он существовал. И никто в доме его не видел. Никто не принимал сообщение и не записывал его. Ни Матильда, ни Роузи, ни бабушка. Мелисса тоже говорит, что не делала этого, а больше в доме никого нет.

— Хм? — произнес Кокрилл. — Звучит скверно.

— Для инспектора Чарлзуэрта это звучит достаточно хорошо, — сказал Томас. — Он уверен, что я помахал перед носом у Матильды пустой бумажкой, сказал ей, что должен ехать к больному, ушел, не повидав Верне, очевидно с целью избежать обвинения, что я убил его, так как мне не понравилось его лицо, болтался в тумане, пока не увидел свет наверху и не понял, что Матильда оставила гостя одного, пробрался в холл, достал из ящика мастоидный молоток, выманил Верне из гостиной и огрел его молотком по башке. А потом, не будучи достаточно опытным врачом, чтобы определить, жив человек или мертв, я снова вышел в туман, оставив жертву сообщать по телефону, что он умирает. — Томас посмотрел Кокриллу в глаза. — А самое скверное, что как бы глупо это ни выглядело, опровергнуть это невозможно. Чарлзуэрт не такой дурак, каким кажется.

— Что здесь происходит? — поинтересоваался инспектор Чарлзуэрт, входя в дверь.

Глава 7

Мистер Чарлзуэрт казался Роузи просто чудесным. Чтобы инспектор Скотленд-Ярда был так молод и хорош собой, с такими стройными длинными ногами и красивыми серыми глазами! Жаль, конечно, что он подозревает беднягу Томаса. «Полагаю, — думала она, — я могла бы обвести его вокруг пальца — сказать, что это был грабитель, и покончить с этим». Обмануть мистера Чарлзуэрта было бы приятно само по себе.

Мистер Чарлзуэрт был очень рад (и притом искренне) видеть инспектора Кокрилла — никакого подозрения в недружелюбных чувствах и оскорбительных намерениях не возникло в его бесхитростном сердце. Он пожал старику руку, спросил о преступлениях в Кенте, как будто речь шла о шалостях в начальной школе, и весело отозвался о деле Джезебел, которое они расследовали вместе, очевидно, позабыв, кому оно обязано своим раскрытием. Кокрилл, только что убеждавший семью Эванс быть откровенными с полицией, подавал им плохой пример. Он случайно оказался в Лондоне и случайно заглянул к своим друзьям Эвансам…

— Я застал их в печальной ситуации и подумал, что, возможно…

— Мы подумали, что Кокки, возможно, сумеет объяснить вам, как глупо предполагать, что Томас мог убить Рауля, — прервала Роузи, — и помочь вам узнать, кто это сделал.

Кокрилл энергично это отрицал. Чарлзуэрт заявил, что был бы только рад обсудить дело с инспектором, но слова Роузи явно вернули его с неба на землю. Они вышли в сад вдвоем.

— Откровенно говоря, инспектор, мне не нравится это дело.

— Мне тоже, — сказал Кокрилл.

— Он выглядит славным парнем, — продолжал Чарлзуэрт. — И тем не менее…

Они сели на сырую каменную скамейку возле тутового дерева, подстелив макинтош Кокрилла, и предложили друг другу сигареты.

— Вы должны признать, что история с телефонным сообщением весьма сомнительна.

— Не вижу, каким образом вы можете основывать на ней обвинение. Всякое случается. Возможно, эта глупая девушка-секретарша, Мелисса, забыла, что записала сообщение, или же впала в панику и отрицает это. Может быть, она знает, что записала его неверно.

— Она производит впечатление странной девушки, — задумчиво промолвил Чарлзуэрт. — Хотел бы я знать, почему она не вставляет заколку в волосы.

— Когда девушка позволяет волосам свисать на лицо, это верный признак комплекса неполноценности.

— В таком случае, девушка по имени Вероника Лейк{26} тоже им страдала, — усмехнулся Чарлзуэрт. Если старик ударится в психологию…

К ним подошел сержант Бедд, ступая большими ногами по заросшей садовой дорожке бесшумно, как слон в джунглях. Его мешковатый темно-серый костюм также напоминал слоновью шкуру. При виде инспектора Кокрилла смуглое квадратное лицо сержанта расплылось в улыбке, и он сел на пень у их ног, словно мальчик.

— Что вы думаете об этом деле, сержант? — спросил Кокрилл. — Кстати, Томас Эванс — мой друг.

— Дело выглядит паршиво для вашего друга, инспектор, но, как я говорил мистеру Чарлзуэрту, торопиться незачем. Если это «внутренняя работа», то ее проделали доктор Эванс или его жена — в конце концов, она была в доме с убитым. Вопрос в том, действительно ли это «внутренняя работа».

— Как насчет парадной двери?

— Ее было достаточно толкнуть, — сказал Чарлзуэрт. — Самая чокнутая семейка, какую я когда-либо видел. Все вечно забывают свои ключи…

— «Все» означает Роузи, — вставил Кокрилл.

— Очевидно. Как бы то ни было, в дневное время они только закрывают дверь, но не запирают на ключ.

— Это было вечернее время, — заметил Кокки.

— Да, но Роузи еще не вернулась.

— Значит, посторонний мог просто толкнуть дверь и войти?

— Да. Тем более вечером, в тумане.

— Если кто-то наблюдал за домом, то он знал, что дверь не заперта, — сказал Бедд. — И увидев, что доктор ушел…

— Ему могли даже передать ложное сообщение, — чересчур энергично предположил Кокрилл.

— Могли, — согласился Чарлзуэрт.

Сержант Бедд, сидя на шатком пне, смотрел на них, как ребенок-переросток на взрослых, и размышлял вслух.

— Преступник наблюдает за домом. Он знает, что миссис Эванс поднимается наверх каждый вечер, видит, как остальные выходят из дома, и думает, что она там одна. Как только наверху зажигается свет, он открывает дверь и входит. Французишка, услышав звук, выходит в холл, преступник ударяет его по голове тем, что оказалось под рукой, и смывается. — Сержант пожал плечами. — Правда, он не оставил никаких следов, но на нем могли быть перчатки и туфли на резиновой подошве…

Однако для этой версии имелось одно препятствие. Мистер Чарлзуэрт и инспектор Кокрилл настороженно косились друг на друга. Если бы старик о нем не догадался… Если бы молодой выскочка его бы не заметил…

— Но беда в том, — продолжал сержант Бедд своим глубоким басом, — что мастоидный молоток не был под рукой.

Господа Чарлзуэрт и Кокрилл одновременно заявили, что именно это они и собирались сказать.

Наверху в детской Матильда сидела на краю стула, впихивая кусочки печенья в непослушный рот Эммы. Габриель сидел у ее ног в напряженном ожидании крошек с хозяйского стола. Эмма, как часто бывало, когда жизнь становилась слишком сложной, что-то монотонно бубнила, действуя на нервы. Томас, сидя на каминной решетке, пытался выудить шпилькой крючок и резиновую ленту, которая соединяла две изогнутые руки целлулоидной куклы.

— Тебе не кажется, что этот ребенок был бы более счастлив в зоопарке?

— Думаю, мы бы все были там счастливее, — вздохнула Тильда. — Тогда мы, по крайней мере, могли бы разрывать сырое мясо когтями и зубами, а это больше соответствовало бы нашей натуре.

Резинка в сотый раз соскользнула со шпильки.

— Чего я не могу понять, Тильда, так это каким образом он позвонил по номеру Тедварда. Он ведь ничего о нем не знал.

— Номер написан большими цифрами над каждым аппаратом в доме, а рядом с ним написано большими буквами «ДОКТОР», на случай, если Мелисса останется одна в доме и что-нибудь случится с Эммой. Должно быть, это сразу попалось ему на глаза.

— Да, но ты была наверху. Почему он не позвал тебя?

— Возможно, он пытался, — сказала Матильда, слегка побледнев при мысли об этом.

— Конечно, его голос звучал очень слабо, — продолжал Томас. — По крайней мере, так говорит Роузи. Очевидно, если никто его не услышал…

— Он заметил надпись «Доктор» и телефон прямо перед собой. Когда я его увидела, моей первой мыслью было позвонить врачу… Если ты не хочешь печенье, Эмма, его съест Габриель… Вопрос в том, Томас, как он мог это сделать с раздробленной головой.

Томас подцепил неуловимый крючок, с триумфом надел на него резинку и поднялся.

— Там было столько крови, дорогая, что ты не могла видеть, насколько сильно она была раздроблена.

— Достаточно, чтобы убить его. — Матильда вздрогнула.

— Да, но с травмами головы люди ведут себя по-разному. У некоторых бывают «периоды просветления» — они могут делать вполне разумные вещи, иногда сами того не сознавая. Это не значит, что они не умрут.

— Выходит, бедный Рауль умер далеко не сразу… Эмма, ешь печенье! Господи, когда-нибудь я вышибу этому ребенку мозги!

Томас искал вслепую второй крючок для резинки.

— Лучше найди другой способ. По-моему, одного вышибания мозгов более чем достаточно. — Он оторвал взгляд от куклы и улыбнулся. — Не раскисай, дорогая. Я знаю, что он был твоим другом, но…

Матильда посадила девочку на колени и начала вытирать ей лицо.

— Ради бога, Томас, не демонстрируй доброту и не заставляй меня рыдать. Рауль не был моим другом — во всяком случае, теперь. Конечно мне жаль, что он мертв, но больше всего мне жаль, что его убили в нашем доме. Понимаю, что это не слишком любезно: в конце концов, он был нашим гостем, но ты знаешь, что я имею в виду… — Она оборвала фразу, не то смеясь, не то плача.

— Знаю, — кивнул Томас.

— Эмма, пей молочко!.. Но, Томас, уже точно установлено, что он был жив около десяти минут после того, как его ударили?

— Возможно, даже больше. Тедвард добирался сюда двадцать минут после его звонка и говорит, что, когда увидел его, он умер только что. Полицейский врач подтвердил это, когда осматривал тело.

— Если бы только я спустилась, выйдя от бабушки, прежде чем пойти к Эмме!

— Ты не смогла бы ничего сделать, Тильда. Он все равно бы умер, а после телефонного разговора почти наверняка был без сознания. Ты бы увидела, как бедняга цепляется за бюро с трубкой в руке, становясь все слабее, а потом падает на пол. Какая разница, был он тогда жив или мертв? Он ничего не сознавал — можешь не сомневаться. — Томас снова улыбнулся и склонился над куклой.

«Что происходит у тебя внутри? — думала Матильда. — Что твориться у тебя в голове? Ты умудряешься уделять все внимание этой чертовой кукле, но при этом мыслишь четко и логично. Что ты знаешь обо мне, о Рауле и о Роузи? Если ты заподозрил, что я изменила тебе с этим типом, не мог ли ты проломить ему голову? Что касается Роузи…» Тильда вспомнила, как Томас расспрашивал ее о неожиданном появлении Рауля Верне, как цеплялся к тому, что она хотела остаться наедине с Раулем, как последовал за Роузи в холл. «Разве ты не останешься повидать этого француза? Ты знала этого человека в Женеве?» «Если тебе интересно, то я знала его слишком хорошо», — с раздражением ответила Роузи. Томас вернулся в кухню, угрюмо глядя в свой стакан. Но когда после убийства она сообщила ему новости о Роузи, зная, что во время расследования это наверняка выйдет наружу, он заявил, что ни о чем не подозревал. И все же, неужели даже такой сдержанный и непроницаемый человек, как Томас, мог так сосредоточенно соединять руки и ноги целлулоидной куклы, когда в его голове и сердце было только убийство? Матильда забрала пустую кружку у Эммы, снова посадила ее к себе на колени, прислонила к плечу головку девочки и вытерла ей розовые ручонки.

— Как странно, Томас! — воскликнула она вскоре. — Ты вставил руки и ноги задом наперед!

Политическим убеждениям Деймьяна Джоунса дома мало симпатизировали.

— Чем ты занимался вчера вечером на вашем собрании с этими жуткими иностранцами, Деймьян? Потом ты весь день был белым как бумага. Я уверена, что это неспроста. Вы ничего скверного не замышляете? — Миссис Джоунс жила в постоянном страхе перед насильственными действиями в отношении членов правительства его величества со стороны группировки Деймьяна, которая в действительности была настолько хилой, что, если бы представляла собой единственную угрозу, министр внутренних дел мог бы спокойно спать по ночам. — А вчера ты вернулся из офиса, прихрамывая!

— Надеюсь, мама, ты не думаешь, что я пнул ногой премьер-министра?

— Тогда что не так с твоей ногой?

— Абсолютно ничего, мама. Перестань суетиться.

— Должно быть, все дело в твоих новых ботинках, Деймьян, за которые мы так много заплатили, — ворчливо продолжала миссис Джоунс. — Не знаю, почему они вдруг стали жать. До сих пор они были тебе вполне удобны — мистер Херви носит такие же и ни разу на них не жаловался, потому мы их и купили… — Мистер Херви был любимым жильцом миссис Джоунс — маленьким страховым агентом, выдержавшим три года бурь в доме, который миссис Джонс нравилось именовать Либерти-холлом.

Деймьян стукнул по столу дрожащей рукой.

— Говорю тебе, мама, с моей ногой и моими ботинками все в порядке. И я не прихрамываю, так что, пожалуйста, прекрати этот разговор! — «Господи! — думал он. — Если она все это выболтает, когда придут полицейские… Если они придут…»

— Хорошо, дорогой, не кричи… Да, какая-то девушка звонила тебе весь день.

— Девушка? — неуверенно переспросил Деймьян.

— Она звонила дважды за последние полчаса.

— Наверное, это была Роузи.

— По-твоему, я не знаю голос Роузи Эванс? Нет, девушка звонила из телефонной будки. Очевидно, это одна из твоих красных — она говорила таинственным шепотом, как они всегда делают.

— Что она сказала?

— Что сказала? Вероятно, то же, что остальные: «Встречусь с ним в обычном месте, только чуть дальше и на час позже и не говорите никому…» Честное слово, Деймьян, у меня уже терпение на исходе…

Если бы мать знала, какие волны ужаса клубятся внутри ее сына, поднимаясь из желудка к глазам и заволакивая их серой пеленой отчаяния.

— Пожалуйста, мама, не болтай вздор — просто передай мне сообщение.

— Ты болен, Деймьян. — Миссис Джоунс снова с тревогой посмотрела на его бледное лицо.

— Со мной все в порядке. Прошу тебя, не говори никому, что я болен, что мне не по себе, что я прихрамывал, и вообще ничего обо мне не рассказывай!

— Кому?

— Тем, кто будет спрашивать. — Теперь она будет уверена, что вчера вечером что-то случилось. — Это… это связано с партией, и ты навлечешь на меня неприятности, если будешь болтать лишнее. — Это тоже было не слишком разумно: когда ее станут расспрашивать, она поймет, что партия туг ни при чем. — Так что девушка сказала по телефону?

— Что позвонит снова в семь, — ответила удрученная миссис Джоунс.

И она действительно позвонила.

— Деймьян? Это я. Слушай, я должна тебя повидать…

— Нет-нет, Мелисса. Думаю, нам лучше держаться порознь.

— Что-то случилось — я имею в виду, с тобой? Приходила полиция?

— Будь осторожна — разговор могут прослушивать.

— Знаю, вот почему, мне кажется, мы должны встретиться и поговорить. Я буду на углу Элджин-авеню в восемь.

— За тобой не следили? — Мимо прошел мистер Херви и начал подниматься по узкой лестнице, устало волоча ноги после утомительного рабочего дня. — Я стою в холле, где кто угодно может меня слышать… Ладно, я приду, если ты думаешь, что это безопасно. — Это походило на игру бойскаутов или гангстерский фильм, но тем не менее было абсолютно реальным. Он, Деймьян, который еще вчера был обычным человеком, сейчас боялся выйти и встретиться с девушкой на углу, чтобы их не выследила полиция.

— Я выходила из будки три раза, и никто за мной не следил. Меня ни в чем не подозревают, так что все будет в порядке. Я скажу, что выведу Габриеля на прогулку.

После ужина Деймьян потихоньку выбрался из дома, прихрамывая в тугих ботинках. Мелисса ждала его на углу с маленьким черным пуделем, танцующим вокруг нее. Лицо девушки было бледным, глаза — расширенными, пряди волос, казавшиеся золотыми при свете фонаря, падали ей на щеки. Они немного прошли по Хэмилтон-Террас, сели на деревянную скамейку около церкви и начали говорить вполголоса. Было темно и тихо.

— Полиция еще не приходила к тебе домой, Деймьян?

— Нет. Они не должны прийти, если только ты не сказала…

— Я не упоминала твоего имени и никому не говорила, что ты был там вчера вечером.

— А о чем они спрашивали тебя, Мелисса?

— Только где я провела вечер. Я ответила, что с другом.

— Они не станут пытаться разыскать друга?

— Нет. Я сказала, что это случайный знакомый и что я не знаю ни его имени, ни фамилии, ни адреса. Они спросили, когда я вернулась. Я ответила, что точно не помню, что услышала шум в холле и только тогда узнала о происшедшем. — Она откинула прядь волос с лица и посмотрела ему в глаза. — Ты ведь знаешь, Деймьян, что я поднималась в холл до того?

— Да-да, — поспешно отозвался он. — Только никому никогда об этом не упоминай.

Наступило молчание. Они сидели неподвижно, если не считать нервного подергивания рук. Мелисса напрочь утратила свое глупое жеманство — страх заставил ее выглядеть самой собой.

— Что теперь мне делать, Деймьян?

— Ничего — веди себя тихо и помалкивай. К чему что- то делать, если они ничего не подозревают?

— А если они снова станут меня расспрашивать?

— Придерживайся того, что говорила раньше. Старайся отвечать как можно менее определенно: что не помнишь, когда вернулась, и так далее. Главное — не противоречь сама себе.

— Это кажется легким, пока сидишь здесь, — с тоской сказала Мелисса. — Но все происходит слишком внезапно. А то, что я все это время гуляла с… с другом в тумане, звучит сомнительно.

— Миллионы людей бродят в тумане, заблудившись и пытаясь найти дорогу. Почему ты не могла сказать, что ходила в кино?

— Я едва это не сделала, но подумала, что они спросят, какой фильм я видела, и поймают меня на лжи. Как ты сказал, лучше отвечать неопределенно. Никто не может доказать, что мы не ходили в тумане.

— Если только не объявится этот друг, — мрачно произнес Деймьян.

— Он не объявится, — более или менее уверенно заявила Мелисса.

Мимо проходили люди, прогуливая собак, к великой досаде Габриеля, изо всех сил натягивающего поводок.

— Лучше я пойду назад, Деймьян — за это время я бы успела обойти квартал. — Она встала, снова откинув прядь волос. — На всякий случай, не спускайся со мной с холма. До свидания.

— До свидания, — отозвался Деймьян, держа руки в карманах. Повернувшись, он зашагал по Хэмилтон-Террас, прихрамывая и опустив плечи. Через минуту Мелисса побежала за ним; пудель весело прыгал на алом поводке.

— Подожди, Деймьян! — Она догнала его. — Я только хотела сказать… спасибо. — Девушка робко коснулась его рукава, повернулась и двинулась вниз с холма. Ее волосы блеснули золотом, когда она проходила под угловым фонарем.

«Спасибо!» — с горечью подумал Деймьян. После этого еще говорят о преуменьшениях!

Сержант Бедд снял трубку в кабинете Томаса.

— Да?

— Могу я поговорить с мисс Роузи Эванс?

— Кто ее спрашивает? — осведомился Бедд тоном дворецкого.

—' Э-э… скажите, что Джон Браун, ладно?

— Мистер Джон Браун просит вас к телефону, мисс, — сказал Бедд, провожая Роузи в кабинет и потихоньку возвращаясь в холл, чтобы поднять трубку параллельного аппарата.

Роузи возбужденно бросилась к телефону.

— Алло! Черт возьми, Станислас, я так и думала, что это ты.

— Не могли бы мы снова встретиться у телефонной будки, Роузи?

— Вряд ли. Разве ты не видел газеты?

— Газеты? — недоуменно отозвался бестелесный голос.

— Господи, это напечатали все вечерние газеты — место кишело репортерами. Ну, пока мы вчера вечером были… у телефонной будки, в нашем доме убили одного типа. Кто-то вошел и огрел его мастоидным молотком…

— Чем-чем? О чем ты говоришь?

— Можешь прочитать в «Ивнинг стандард». Когда я была у Тедварда — ну, куда я шла, когда наткнулась на тебя в тумане, — туда позвонил человек и сказал, что кто- то убил его, а когда мы вернулись, он лежал мертвый на полу нашего холла.

— Девочка моя, ты, часом, не выпила лишнего?

— Загляни в газеты, и сам увидишь. Думаю, в утренних выпусках будут все подробности. Но самое странное, Станислас, что, когда полиция спросила Мелиссу, где она провела вечер, она ответила, что все время была с тобой.

— Со мной? — встревоженно переспросил голос.

— Да, с тобой. Конечно я не сказала ей, что мы с тобой налетели друг на друга в тумане, вели себя глупо и скверно — ты должен признать, дорогой мой, что это так, — а потом выяснили, что ты и есть знаменитый Станислас Мелиссы. Но, к моему крайнему изумлению, она вдруг заявила, что весь вечер до половины десятого прошлялась с тобой в тумане. Какая врунья!

— Действительно, странно, — согласился голос, которому явно это не нравилось. — Скажи, Роузи, она не назвала мое имя?

— Только «Станислас» — фамилии никто из нас не знает.

— Тем лучше. — Станислас облегченно вздохнул. — Ну, пока, Роузи. Спасибо за удовольствие — это было чудесно. — Связь отключилась, и сержант Бедд в холле бесшумно положил трубку.

— Сукин сын! — воскликнула* Роузи, имея в виду конечно же не сержанта.

Наверху в просторной спальне-гостиной с ее добротной викторианской мебелью, высокой медной кроватью, старинным фарфором и хрусталем, Тедвард сидел со старой миссис Эванс, потягивая послеобеденный кофе и наблюдая за ней из-под косматых бровей. Миссис Эванс пребывала в колоссальном возбуждении. Соблазненная и покинутая Мадонна Лилия скакала по пустыне в поисках странствующего рыцаря («черного, но такого миловидного, дорогой Тедвард!»), в свою очередь преследуемая другим шейхом, явно с дурными намерениями.

— Он догоняет нас! — кричала миссис Эванс, прижимая к дивану украшенные драгоценными камнями шпоры и размахивая хлыстом из черного дерева и слоновой кости. — Мы должны покинуть караван, оставив с верблюдами несколько надежных людей, и скакать дальше! Бросьте драгоценности, пряности, пускай мой резной розовый паланкин засыпает песок… — Старуха сделала паузу, и Тедвард почти мог поклясться, что она подмигнула ему, но в следующий момент была у окна, выбрасывая наружу «драгоценности и пряности», пока в комнате не осталось ни одной подушки. Тедвард услужливо протянул ей свою кофейную чашку, но изящное изделие из лиможского фарфора{27}, очевидно, выглядело слишком незначительным, чтобы препятствовать бегству, и она проигнорировала его. С тревогой ожидая, пока подействует его успокоительное, Тедвард думал, что завтра буйство может смениться тихими угрызениями совести, и это, учитывая теперешнюю ситуацию, пойдет всем на пользу. Но преследователь поравнялся с Мадонной Лилией и… промчался мимо.

— Это Эдвин! — вскричала миссис Эванс, падая на колени со стиснутыми руками, не удосужившись вначале слезть со своего арабского скакуна. — Эдвин, который так долго любил меня! Он надвинул на лицо бурнус, но я узнала этот лоб и эти глаза!

Она снова оказалась в седле, вцепившись старческими узловатыми пальцами в развевающуюся гриву и устремляясь в погоню за мстителем. Но лекарство наконец начало действовать. Диван замедлил ход, руки упали на колени, веки стали опускаться.

— Пускай дальше скачет в одиночестве. Я знаю конец. Он догонит моего соблазнителя среди песчаной бури и… — Миссис Эванс начала клевать носом. — Извини, Тедвард, мне так хочется спать. Пожалуй, я лягу. С твоей стороны было очень любезно провести полчаса с полоумной старухой. ~ Она с трудом вскинула голову и посмотрела на него. — Надеюсь, я наговорила не слишком много чепухи? Я читаю так много, и иногда пугаю книги с действительностью, и мои мысли съезжают с рельсов.

— На сей раз съехал только ваш парик, — сказал Тедвард. Его большие добрые руки поправили парик, и он отправился на лужайку подбирать подушки.

На следующее утро Стэнли Брикс, молодой джентльмен со слишком маленькими усиками и слишком большим количеством пятен на затылке, пересекал Ла-Манш (его паспорт был в полном порядке), чтобы вести тоскливое существование за границей, покуда не истощится его скудное содержание. Лучше убраться с дороги, думал Стэн Брикс, терзаясь морской болезнью, чем иметь дело с отвергнутой женщиной, а тем более быть замешанным в убийстве… Но правда состояла в том, что, хотя его семья смогла дать ему достаточное образование, чтобы ощущать себя джентльменом и испытывать величавое презрение к собственным родственникам, она все еще маячила на заднем плане, и ее приходилось терпеть ради чеков и прочего. Стэн не мог вынести мысли об их поддразнивании и грубый, вульгарный смех (ибо его сестры не пользовались благами образования), когда они узнают, что он фигурировал в Вест-Энде, как «просто Станислас». Имя звучало таинственно, возбуждающе, смутно намекая на знатное происхождение. «Граф Станислас Брикс» назвал бы его отец, хлопая по плечу зловонной рукой, поскольку Брикс-старший зарабатывал деньги, торгуя рыбой, и нисколько этого не стыдился, а сестры кричали бы: «Стэн, Стэн, одурел совсем!», прыгая вокруг стола, покуда он допивал свою чашку чаю с долькой лимона и «специальным» тостом. Нет уж, благодарим покорно? Эта маленькая дурочка Мелисса была довольно забавной с ее наивным восхищением, а Роузи была просто великолепна — не стала шарахаться от него, хотя они ни разу друг друга не видели, пока не столкнулись в тумане позавчера вечером, но во Франции девушек полным-полно, а папаша, наивно гордившийся своим блистательным отпрыском, был готов выложить бабки, дабы он мог завершить образование на континенте. В итоге Стэн отплыл послеполуденным пароходом, уверенность мистера Чарлзуэрта в том, что он скоро его разыщет, не оправдалась, а Роузи и Мелиссе осталось только предаваться гневу и воспоминаниям. Последние, по крайней мере, были приятными. Мелисса была не в том положении, чтобы выбирать, а Роузи в тумане не заметила ни жалкого вида усиков, ни веснушек. Таинственный Станислас набросил на себя темный плащ и растаял в небытие, откуда явился.

Произошли еще одно убийство и расплата за оба преступления, прежде чем Стэн Брикс вновь показал свою физиономию в Англии.

Глава 8

Мистер Чарлзуэрт решил, что пришло время поехать в морг и поговорить с доктором Литтлджоном, патологоанатомом, о результатах вскрытия, и пригласил, как один мальчик другого на детскую вечеринку, инспектора Кокрилла сопровождать его. Кокки согласился без особого энтузиазма и сел в черный полицейский автомобиль, положив на колени огромную шляпу.

Выпотрошенный труп Рауля Верне, похожий на огромного оловянного солдатика, если не считать полностью обнаженного состояния, лежал в узкой фарфоровой ванне с безобразными синими вздутиями на плечах и бедрах, где кровь постепенно скапливалась после смерти, но в остальном выглядел мирно спящим. Прямая линия черного шва тянулась через живот и грудь, но редкие черные волосы были аккуратно причесаны, скрывая проломленный череп. Доктор Литтлджон выложил его печень и легкие на эмалированные подносы и медленно переворачивал их кончиками пинцета.

— Ничего неожиданного. Он умер от пролома черепа, разрыва мозга и так далее. — Доктор пустился в профессиональное описание ран.

— О’кей, — остановил его Чарлзуэрт. — Мы вас поняли. Он умер от удара по башке, вероятно, слегка наклонившись или вытянув голову вперед. Убийца стоял позади и чуть правее его. Правильно?

— Примерно, — кивнул Литтлджон. — Я подробно все изложу в заключении, но в общем вы правы.

— Убийца мог быть и мужчиной, и женщиной, и ребенком?

— Ну, не малышом, если только он не влез на стул. Он должен был обладать достаточно высоким ростом, чтобы размахнуться как следует.

— Единственному малышу в доме около двух лет, так что это вариант можно не рассматривать всерьез. Насколько высоким должен быть убийца?

— Зависит от того, склонилась ли жертва вперед или только слегка наклонила голову, а мы вряд ли можем это определить. Что до остального, молоток хотя и тяжелый, но простой в обращении, так что чрезмерной силы тут не требовалось. Надо было только размахнуться и ударить. Конечно, убийце повезло, что он попал в нужное место.

— Возможно, он туда и метил, — мрачно предположил Кокрилл.

— Да, разумеется. Только он должен быть сверхизобретательным, чтобы убедить жертву так удачно наклонить голову.

— Действительно, — согласился Кокрилл, стоя в жуткой зелено-белой комнате, пахнущей формальдегидом, и сунув руки в карманы старого мешковатого макинтоша. Внезапно он вскинул голову, и его карие птичьи глаза возбужденно блеснули. Это насторожило Чарлзуэрта, который и прежде страдал от вспышек вдохновения инспектора Кокрилла.

Два служителя морга подняли долговязое тело Рауля, завернули его в широкую льняную простыню, сделав похожим на тюк белья, и увезли в холодильник. Когда двери холодильника открылись и Рауль ногами вперед скользнул на металлическую плиту, Кокрилл увидел еще несколько «тюков» — три больших и один маленький. На дверной табличке было написано мелом: «Одна женская нога для профессора Праута». Кокрилл подумал о том, как проходит и бесследно исчезает красота: женская нога, возможно с изящной лодыжкой и гибкой ступней, которая легко шагала, очаровательно танцевала, любила ощущение теплого золотистого песка, просачивающегося между пальцами, теперь лежала в холодильнике, предназначенная для упражнений профессора Праута, словно баранья нога для мясника…

— Ну и что вы об этом думаете? — поинтересовался Чарлзуэрт, садясь в автомобиль.

— Я думаю, что вам следует поскорее выяснить, располагает ли кто-нибудь из подозреваемых огнестрельным оружием, — ответил инспектор Кокрилл.

В высшей степени ценное указание!

В большом неопрятном доме на Мейда-Вейл где-то болталось огнестрельное оружие — Мелисса в этом не сомневалась, но не могла вспомнить, где именно. Вероятно, об этом знал кто-то из членов семьи, но все они в данный момент отсутствовали.

— Вы сами давно его не видели? — спросил Кокрилл, сверля ее блестящими глазами.

— Давным-давно, — сразу ответила Мелисса. — Но ведь этого человека ударили мастоидным молотком, а не застрелили, верно?

— Верно, — подтвердил Кокрилл. ~ Он стоял, слегка отвернувшись от убийцы и наклонив голову, подставив нужную ее часть в качестве мишени. Очень любезно с его стороны, не так ли?

Чарлзуэрта внезапно осенило.

— Вы случайно не предполагаете, что убийца вынудил его занять эту позу под дулом пистолета? Ни один человек в здравом уме не стал бы подставлять голову под молоток, угрожали ему пистолетом или нет. Он попытался бы сопротивляться — ведь ему было нечего терять. Должна быть какая-то другая причина.

— По-видимому, — согласился Кокрилл. Он повернулся к Мелиссе. — Где, вы сказали, вы были тогда?

Бюро вынесли из холла, а стоявший на нем телефон заменили другим — столу и телефонному аппарату, несомненно, предстояло фи1урировать в Центральном уголовном суде в качестве вещественных доказательств номер один и два. Холл сузился за счет барьеров, установленных полицией вокруг места, где лежал Рауль Верне. Мелиссе пришлось протискиваться мимо них, и сейчас она и все остальные сгрудились у двери. Но Мелисса надеялась, что чем больше неудобств, тем скорее ей прекратят задавать вопросы.

— Я говорила, что мы бродили в тумане, пытаясь найти дорогу в кино, а потом домой.

— Вы и «Станислас»?

— Вы еще не нашли его? — быстро спросила Мелисса.

— Нет, — ответил Чарлзуэрт. — Похоже, его здесь никто не знает, а от вашего описания толку мало.

— Я могу только сообщить, что он среднего роста и умеренно темноволосый.

— К несчастью, он во всех отношениях средний и умеренный, — проворчал Чарлзуэрт. Хотя этот Станислас был единственным алиби Мелиссы, она не выглядела стремившейся разыскать его. Что, если… — В четверть десятого, когда Рауль Верне звонил по телефону, вы «бродили в тумане»? Вы вернулись домой после половины десятого и не знали о происшедшем, пока не услышали шум в холле и не обнаружили всех стоящими вокруг тела?

— Да, — кивнула Мелисса. Ей снова представились белые как мел пальцы, сжимающие телефонную трубку, пятна крови на паркете, полосатые носки и коричневые туфли с торчащими вверх острыми носами… — Меня тошнит при одной мысли об этом. Могу я идти?

Она боится что-то сказать, подумал Кокрилл. У него создалось смутное впечатление, что Мелисса это «что-то» уже сказала, но он упустил. С другой стороны…

— Нет доказательств, что она когда-либо видела убитого, — заметил он Чарлзуэрту.

— Но ничто не доказывает и противоположного. Если Роузи Эванс доверилась ей…

— Мне трудно представить Мелиссу, мстящей за бесчестье подруги тупым орудием, — прервал его Кокки. — Скорее она прикончила бы подругу из ревности. — Он добавил, что Мелисса, очевидно, знала о доступности огнестрельного оружия, принадлежащего Томасу Эвансу.

— Если вы так зациклились на этой идее, мы могли бы сразу обыскать дом.

— Возможно, было бы проще сначала спросить хозяина, “ предложил Кокрилл.

Появившийся в этот момент Томас Эванс сразу же ответил, что у него есть огнестрельное оружие, если его можно назвать таковым. Это нечто вроде мушкетона — ему миллион лет и большая часть внутренностей исчезла. Оно принадлежало уже упомянутому дяде Хью Эвансу. Где оно? Должно быть, в ящике бюро вместе с другим хламом.

— Позвоните в Ярд, Бедд, — велел Чарлзуэрт.

— Или в комоде на лестничной площадке, — предположил Томас.

Но там оружия не оказалось.

— Должно быть, убийца — ловкий парень, — сказал Чарлзуэрт Кокриллу. — Приблизительно за две минуты — между уходом миссис Эванс наверх и телефонным звонком Верне — он выудил оружие из ящика бюро, выбрал мастоидный молоток для работы, выманил жертву в холл, угрозой вынудил ее занять удобную позу… — сержант Бедд у телефона поднял вверх большой палец и продолжал говорить, — вернул оружие в ящик и закрыл его.

Бедд положил трубку.

— Есть отпечатки?

— Ничего, что можно было бы предъявить в суде, сэр, по их бы не удивило, если бы им сказали, что этой штукой недавно орудовали в перчатках или через носовой платок. А самое интересное то, что она лежала спереди ящика поверх остальных вещей.

— Ее могли сунуть туда, лишь слегка приоткрыв ящик?

— Эти ребята так и думают, сэр, а они свое дело знают.

«Один ноль в мою пользу», — мрачно подумал инспектор Кокрилл.

Чарлзуэрт тоже так считал, но эти факты ничего не проясняли.

— Разумеется, мы не отказываемся от версии с грабителем, инспектор, но это усиливает теорию «внутренней работы». Предположим, по какой-то непонятной причине грабитель подошел к ящику, достал оттуда молоток и оружие (кстати, если он взял оружие, зачем ему молоток?), но был потревожен Раулем Верне и ударил его молотком. В таком случае, почему он вернул оружие в ящик? Он не стал ничего красть — в доме ничего не исчезло, а сразу же бросил молоток и смылся. Тогда зачем он положил оружие в ящик?

— Если бы его застали вооруженным, приговор был бы более суровым.

— Да, но почему он просто не бросил оружие вместе с молотком? Его бы обвинили в разбойном нападении, а не только в ношении оружия, а если бы он смог доказать, что подобрал его в доме, то ношением оружия это бы не считалось.

— Полагаю, он не стал делать все расчеты на бумаге в клеточку, — сердито сказал Кокки. «Какого черта? — подумал он. — Все отлично знают, что грабитель тут ни при чем».

Кокрилл вышел на крыльцо и остановился под стеклянной фрамугой, скручивая сигарету и устремив невидящий взгляд на проезжающие мимо легковые и грузовые автомобили, велосипеды и автобусы. Ему было не по себе. Томас, Матильда, Роузи, старая миссис Эванс, Мелисса Уикс — всего пять подозреваемых плюс Тед Эдвардс, но он находился за пол мил и в своей приемной. Впрочем, как и Роузи. А миссис Эванс — слишком старая, чокнутая и с артритной правой рукой. Значит, остаются Томас, Матильда и Мелисса. Матильда была одна наверху в своей спальне и утверждает, что не слышала ни звука, хотя все произошло в холле всего этажом ниже. Впрочем, старая миссис Эванс тоже ничего не слышала, а слух у нее достаточно острый. Томас целых два часа ездил в тумане по «сфальсифицированному» вызову, и нет никаких доказательств, что он потихоньку не возвращался домой. И у него, и у Матильды мог быть мотив в виде мести. У Мелиссы вовсе нет алиби, и она выглядит так, будто что-то утаивает. Но помимо того, что у нее вроде бы не было никакого мотива, могла ли молодая девушка совершить это преступление? Кокрилл слишком долго прослужил в полиции и знал, что преступления совершают самые невероятные люди, включая молодых девушек, но могла ли такая девушка продумать и осуществить план с огнестрельным оружием?

«Должно быть, я старею, — подумал Кокки, — если поддаюсь интуиции». Но с того момента, как мысль об оружии пришла ему в голову, он не мог отделаться от ощущения, что его идея верна. Будь хоть один намек на противоположное, он бы наплевал на идею заодно с интуицией, но пока что все ее подтверждало.

Убийца держит огнестрельное оружие в правой руке, а «тупое орудие» — в левой. Оружие давно вышло из строя, но жертва об этом не знает, а убийца знает, так как живет в доме. Поэтому он вынужден пользоваться молотком. Но жертва не собирается стоять, глядя ему в лицо и ожидая, пока он переложит молоток в правую руку и огреет по голове. Убийца должен отвлечь внимание жертвы, заставить ее чувствовать себя настолько в безопасности, чтобы отвернуться от врага или, по крайней мере, позволить ему оказаться позади — нужно убедить жертву занять такое положение, чтобы ее голова оказалась под наиболее уязвимым углом…

Но как? И откуда убийца знает, какой угол наиболее уязвим?

На первый вопрос было легко найти ответ, и он объяснял многое. Нужно заставить жертву воспользоваться телефоном.

Убийца достает оружие и молоток из ящика бюро — он знает, что они там, поскольку либо является обитателем дома, либо хорошо знаком с обстановкой. Выманив жертву в холл, убийца становится перед ней с оружием в правой руке и с мастоидным молотком, скрытым от взгляда жертвы, в левой. «Поднимите телефонную трубку и наберите номер, который я вам назову», — приказывает он. Жертва удивлена, но испытывает облегчение. Очевидно, о г нее требуется только позвонить по телефону. Она снимает трубку и становится в характерную позу человека, набирающего номер по телефону: слегка наклоняется вперед над аппаратом, стоящим на не слишком высоком бюро, н смотрит вниз, подняв указательный палец правой руки. Жертва видела много фильмов, где один человек вынуждает другого позвонить, тыча ему револьвер в ребра, по- ному ее не удивляет, когда убийца скользит ей за спину. Убийца перекладывает молоток в правую руку и наносит удар. Жертва падает, все еще сжимая в руке трубку. Убийца бросает молоток, кладет оружие в полуоткрытый ящик, машинально задвигает его коленом и спокойно выходит из дома. Жертва ненадолго приходит в себя, обнаруживает в руке телефонную трубку и собирает достаточно сил, чтобы набрать номер, который написан на стене над телефоном вместе со словом «ДОКТОР» большими буквами. Но это уже не имеет значения — убийца хотел умертвить жертву, и она, безусловно, умрет. Он знает это по той же причине, по которой знал наиболее уязвимое место.

Потому что убийца — врач.

Глава 9

Последняя пациентка, держа в руке рецепт, выплыла из приемной с таким видом, будто она принадлежала ей (что более или менее так и было, думал Томас, учитывая государственную систему здравоохранения и все прочее). Теперь он мог идти домой на ленч. Томас нацарапал свою подпись на еще нескольких рецептах, положил их в папку, оставил записку Тедварду, который должен был вести вечерний прием, и снял шляпу с крючка, когда в дверь постучали. Повесив шляпу на прежнее место, он снова сел за стол и сказал:

— Входите!

Но это оказался не пациент, а инспектор Чарлзуэрт, державшийся вежливо, но скованно. Не возражает ли доктор проехаться с ним в участок — машина стоит снаружи? Возникло несколько вопросов…

Томас побледнел.

— Понятно. Могу я сначала позвонить жене?

Но Матильде он сообщил, что очень занят и перекусит в кафе напротив перед обходом. Томас знал, что Чарлзуэрт внимательно следит, чтобы он не сунул руку в ящик стола и не достал оттуда смертоносную таблетку или внезапно не пустился бежать. Разорвав записку для Тедварда, Томас оставил другую, для секретарши, которая ушла на ленч, прося узнать у Тедварда, сможет ли он взять на себя обход.

— О’кей, инспектор. Пошли. — Было довольно жутко ощущать за своим плечом Чарлзуэрта, охраняющего его, Томаса Эванса, как заурядного усталого участкового врача, которого следовало доставить в участок и обвинить в убийстве.

В полиции ему дали сандвичи и большую чашку чаю с избытком сахара. Помимо мистера Чарлзуэрта, в его аккуратном сером костюме, в комнате присутствовали сержант Бедд и еще один сержант в униформе. Все расселись на жестких деревянных стульях вокруг маленького стола.

— Всего несколько вопросов. Сначала насчет записанного на бумаге телефонного сообщения…

Томасу их вопросы казались бессистемными — сперва об этом злополучном сообщении, затем внезапно о его возвращении домой, а потом о скитаниях в тумане.

— Вы говорите, что звонили домой, но не получили ответа?

— Связи не было — если помните, он, падая, вырвал шнур.

— Когда вы первый раз пытались позвонить?

— Не помню. — Томас пожал плечами. — Какое это имеет значение?

— Мелочи часто оказываются важными, — нравоучительно произнес Чарлзуэрт. — Откуда вы звонили?

— Я же говорил — из телефонной будки.

— Где она находилась?

— Понятия не имею. Я увидел свет, мерцающий сквозь туман, и решил попробовать уточнить адрес — Мелисса Уикс могла уже вернуться, а я не сомневался, что сообщение приняла она. Но ответа не было, и я поехал домой.

— Вы не пробовали связаться с оператором?

— Нет.

— И вы так легко отказались от своего намерения?

— Прежде вам казалось странным, что я не бросил попытки найти адрес, а теперь вам внушает подозрение, что я внезапно это сделал. Я проездил в тумане два часа, замерз, устал и проголодался после долгого утомительного дня. Можете считать, что я обрадовался предлогу оставить поиски и вернуться домой.

— В котором часу вы пытались позвонить?

— Не знаю. Я сразу поехал домой, так что можете рассчитать время.

— Сколько времени заняла обратная поездка?

— Я уже говорил, что не знаю. В тумане она казалась очень долгой. Где-то от пятнадцати минут до получаса.

— Значит, нам бесполезно рассчитывать время?

— Пожалуй, — печально усмехнулся Томас.

— И вы вернулись домой в…

— Примерно без десяти десять, — терпеливо ответил Томас.

— Обнаружив этого человека убитым?

— Да. Все стояли вокруг тела — семья и доктор Эдвардс.

— Естественно, вы были ужасно потрясены?

— Я был слегка удивлен.

— Тем не менее вы сохранили достаточно спокойствия, чтобы посмотреть на часы — очевидно, впервые за вечер — и узнать, что было без десяти десять?

Томас раздраженно хлопнул рукой по колену.

— Мой дорогой инспектор! Тело нашли около без двадцати десять, а все утверждают, что я вернулся минут на десять позже. Это время вы легко можете рассчитать. Я, во всяком случае, это сделал.

— Предвидя, что вас будут расспрашивать?

— Я рассчитал время, когда меня спросили об этом в первый раз, — сказал Томас. — Сейчас вы четвертый раз спрашиваете. Я заучил это наизусть.

— Вы отправили доктора Эдвардса за полицией, как только вошли?

— Не как только, но очень скоро. Впрочем, я его не отправлял — он вызвался сам.

— Ну-ну, какая разница…

— Мелочи часто оказываются важными, — процитировал Томас.

— Возможно, вы бы хотели снова рассказать, как все происходило…

— Я бы не хотел, но не возражаю, если это необходимо, чтобы предъявить мне обвинение. Я вошел примерно через десять минут после того, как они обнаружили этого человека мертвым. Тогда я спросил, вызвали ли они полицию, и они ответили — или сами сказали, точно не помню, — что телефонный шнур был вырван при падении и им не удалось позвонить. Я предложил, чтобы кто-нибудь из нас съездил в участок на машине, и доктор Эдвардс вызвался это сделать. Как вам известно, он добрался в участок минут через десять, что еще раз подтверждает безумно важный факт о времени моего возвращения домой. С ним приехал полицейский сержант. Это все, что я знаю.

— А вам не пришло в голову, как хозяину дома, самому поехать за полицией?

— Какая разница, кто это сделал? — чуть не прорычал Томас.

— В том, что касается полиции, никакой. Но почему вы не поехали?

— Не имею ни малейшего представления. Тедвард вызвался поехать, и никто не возражал.

— А не потому, что вы уже поставили машину в гараж и не хотели выводить ее снова?

Несколько секунд Томас хранил молчание.

— Только потому, что Эдвардс предложил это сделать, — сказал он наконец.

— Но вы поставили автомобиль в гараж?

— Я всегда так поступаю, приезжая домой.

Гараж дома на Мейда-Вейл находился под кухней слева от парадного входа. Дома, стоящие на подъеме от Мейда-Вейл к Сент-Джонс-Вуд, имели полуподвалы, а парадные двери, к которым вели ступеньки, располагались пятнадцатью-двадцатью футами выше Мейда-Вейл, образующей продолжение Эджуэр-роуд в сторону Килберна. Прямая подъездная аллея вела к гаражу через тротуар.

— Но в данном случае, доктор Эванс, вы поставили машину в гараж сразу по прибытии? — Так как Томас снова заколебался, Чарлзуэрт добавил: — Думаю, доктор, на этой стадии я должен предупредить вас. Похоже, вам кажутся эти вопросы трудными, а мы менее всего хотим загнать вас в ловушку. Вы имеете право отказаться отвечать без присутствия вашего адвоката, но все, что вы скажете, будет зафиксировано и может быть использовано в качестве доказательства. Я очень сожалею, что мне приходится вам об этом говорить. — Мистер Чарлзуэрт раздавил окурок в пепельнице.

— Все в порядке, — отозвался Томас. — Я так и думал, что к этому идет. Вы собираетесь предъявить мне обвинение?

— Это зависит от ответов на еще пару вопросов. Я хочу знать, подходили ли вы или кто-нибудь другой снова к вашему автомобилю в ту ночь и что случилось с ботинками, которые были на вас, когда вы вернулись домой.

Томас смертельно побледнел.

— Не волнуйтесь, — сказал Чарлзуэрт. — Я не намерен вас пугать.

Томас с трудом изобразил улыбку.

— Благодарю вас, инспектор. Вы ведете себя в высшей степени достойно. Прежде всего, скажу, что я не убивал Верне. Что до остального, то к машине я той ночью больше не подходил. Я поставил ее в гараж, прежде чем вошел в дом, а больше никто подойти к ней не мог, так как ключ от гаража есть только у меня — позднее в тот вечер я передал его полиции вместе с ботинками. Мы все передали полиции нашу обувь, так как наступали в лужу крови и, по- видимому, изрядно наследили. Полагаю, они еще у вас, так как мне их не вернули. Не удивлюсь, если они понадобятся в качестве вещественных доказательств на моем процессе.

— Вместе с циновкой под водительским сиденьем вашего автомобиля, испачканной кровью Рауля Верне, — сказал Чарлзуэрт. — Хотя вы утверждаете, что, вернувшись домой без десяти десять, больше не подходили к машине.

Матильда была не из тех, кто падает в обморок. Она часто жалела, что не может пожаловаться на головокружение, устроить истерику и таким образом разрядиться, но люди, подобные ей, принимают удары спокойно и твердо, впечатляя всех своей силой духа (или черствостью) и только потом, когда уже поздно надеяться на помощь и сочувствие, расплачиваясь за это нервным истощением и безысходным отчаянием.

— Очень сожалею, — сказал Чарлзуэрт, глядя на ее белое неподвижное лицо, — но этого не избежать.

— Что он говорит?

— Очень мало. — Чарлзуэрт придвинул один из стоящих в гостиной прямоугольных светло-зеленых стульев. — Садитесь, миссис Эванс. Боюсь, это явилось для вас шоком.

Она опустилась на подлокотник.

— Вы имеете в виду, что он это не отрицает?

— Ну, мистер Эванс заявил, что не убивал Рауля Верне, но произнес это, не делая секрета, что говорит всего лишь «для протокола». Когда мы предъявили ему обвинение, он просто сказал, что на данном этапе нет смысла что-либо говорить. И был абсолютно прав, — признал Чарлзуэрт.

— Но какие у вас против него доказательства? Только то, что он ездил в тумане…

— Миссис Эванс, ваш муж поставил машину в гараж, как только подъехал к дому. На его ботинках была кровь Рауля Верне — это неудивительно; она была на обуви у большинства из вас, — но следы крови найдены на циновке в его автомобиле. Как они оказались там, если он не возвращался к машине после того, как вы обнаружили труп?

— Ну, на следующий день…

— В тот вечер мы забрали обувь у всех вас и циновку из-под водительского сиденья автомобиля. Значит, кровь попала туда до того, как он вошел в дом без десяти десять.

Матильда молчала, сидя неподвижно на подлокотнике светло-зеленого стула, под коралловыми отсветами занавесей.

— Должно быть, Томас в какое-то время выходил к машине.

— Он сам говорит, что не делал этого. А ключ есть только у него, не так ли?

— Да. Гараж весь день остается незапертым.

— Он запер его, поставив машину, и утверждает, что не возвращался туда.

— Значит, он ошибается.

— Когда же он мог вернуться?

— Не знаю. Мы все так суетились, найдя бедного Рауля…

— Вы видели вашего мужа выходящим из гаража? Или кого-нибудь еще?

— Нет, но… Мы разошлись по разным местам. Мелисса разыграла обычную драму, хотя я не понимаю, какое это имело к ней отношение — она даже не знала Рауля и никогда не слышала его имени, если только я его ей не упомянула, — и я велела Роузи отвести ее в кабинет и успокоить. Примерно тогда же я поднялась наверх с бабушкой, потому что помню, как сказала Роузи: «Займись Мелиссой, пока я уложу бабушку в постель». А Тедвард ушел за полицией, так что Томас остался один с телом бедняги Рауля. Возможно, тогда он и вышел в гараж.

— Если так, то почему он это отрицает? И зачем ему это понадобилось?

— Может быть, чтобы поставить туда машину.

— Доктор Эванс говорит, что сделал это, как только приехал. Он всегда так поступает, верно?

— В этот раз он мог так не сделать и забыть об этом.

— Значит, он знал, что это особый случай. Зачем ему отклоняться от обычной процедуры, если он не знал, что происходит в холле?

— Понятия не имею, — устало промолвила Матильда. — Вероятно, он кого-то защищает — в книгах всегда так делают, а Томас как раз из таких донкихотов.

— В книгах — возможно, — согласился Чарлзуэрт. — Но не в реальной жизни. Конечно, люди защищают других людей, даже убийц, но не до такой степени, чтобы быть повешенными за чужие преступления, можете мне поверить. И как бы то ни было, кого ему защищать?

Матильда неуверенно улыбнулась.

— Не знаю, мистер Чарлзуэрт. Это какая-то ужасная ошибка, которая, я надеюсь, разъяснится, но пока что… — Она встала с подлокотника. — Могу я его видеть? Где он?

Томас находился в полицейском участке, где он должен был оставаться до следующего дня, когда предстанет перед магистратом и будет переведен в Брикстон{28} в ожидании суда, в тесной маленькой камере, облицованной белыми плитками, с плотно застекленным окошком под потолком и глазком в двери. Единственной мебелью была узкая деревянная скамья, тянувшаяся вдоль одной из стен; на одном ее краю лежали четыре аккуратно сложенных одеяла (одно в качестве подушки), а у другого располагалась параша, но цепочка для слива свисала за пределами камеры, дабы у заключенного не возникло искушения оторвать ее и задушить себя. Пьяница с суицидальными наклонностями жалобно скулил в камере напротив, и время от времени в коридоре слышались медленные шаги и голос требовал прекратить этот чертов вой. Томас знал, что, когда надзиратель проходит мимо его камеры, он на мгновение прикладывается к глазку, так что ощущать себя в одиночестве было нелегко. Снова и снова Томас задавал себе вопрос, стоила ли всего этого смерть Рауля Верне, и давал утвердительный ответ.

На следующий день в полицейском суде ему позволили переброситься несколькими словами с Матильдой, сидя на жесткой деревянной скамье рядом с другими заключенными, также разговаривающими с друзьями и женами, в маленькой холодной комнате, пахнущей пылью и дезинфекцией, с покрытым чернильными пятнами столом в центре и скамьями вдоль стен. Потом его отвели в зал суда, где магистрат в штатском восседал за массивным столом на помосте под резным королевским гербом, и поместили на скамью подсудимых, такую узкую, что он едва мог на ней сидеть. Обстановка была в высшей степени неформальной. В зал постоянно входили и выходили, а из коридора снаружи, где свидетели ждали, как пациенты в поликлинике, доносился шум, все усиливающийся, пока молодой новичок-полисмен не высунул курчавую голову и не крикнул: «Тише, пожалуйста!», после чего втянул голову назад и подмигнул коллегам: мол, неплохо для первой попытки, а? Мистер Чарлзуэрт, прислонившийся к стене, внезапно оживился, занял место свидетеля и кратко отчитался о вчерашних событиях в участке.

— …Затем заключенному предъявили обвинение, но он сказал, что на данном этапе нет смысла, что-либо говорить.

Чарлзуэрт умолк, вцепившись в барьер свидетельского места и напряженно глядя в лицо магистрату.

Последний шевельнулся за своим столом.

— У вас есть какие-нибудь вопросы, доктор Эванс?

Томас огляделся вокруг.

— Едва ли. — Он посмотрел в глаза Чарлзуэрту, и тот едва заметно качнул головой. — Нет, благодарю вас. — Странный объект для поисков указаний, но все же…

— Вы обращаетесь за юридической помощью?

«Какого черта мне задают вопросы, которые я толком не могу понять? — подумал Томас. — Очевидно, они так привыкли к своему жаргону, что им кажется, будто его понимают все».

— Я только хотел бы повидать своего солиситора{29}, — ответил он. (Бедный мистер Верден —. интересно, как ему это понравится?)

После этого Томаса отвели мимо комнаты ожидания вниз к камерам ждать, пока разберутся со всеми заключенными, прежде чем отвести их в Брикстонскую тюрьму. Он мельком увидел лицо Матильды с растянутым в деланной улыбке ртом и глазами, полными слез. Томас не догадывался, каким маленьким и отважным выглядит он между двумя высокими конвоирами, с его бледным лицом, растрепанными светлыми волосами и руками, сердито засунутыми в карманы пиджака. Он улыбнулся Матильде в ответ, и она подняла руку с торчащим кверху большим пальцем, словно говоря: «Все будет о’кей!»

«Но пока что меня отправляют в тюрьму, — с тоской подумал Томас. — Это не так уж забавно».

Был ветреный ноябрьский день. Кокрилл кутался в старый макинтош, переступая с ноги на ногу, чтобы согреться, в ожидании, пока Чарлзуэрт выйдет из здания полицейского суда. Наконец он появился вместе с сержантом Беддом.

— Здравствуйте, инспектор. Вас-то я и хотел видеть. — Чарлзуэрт ткнул пальцем в сторону паба. — Пошли — поговорим там.

В баре-салоне, еще почти пустом, он усадил гостя за круглый столик с медным ободком и спросил, что тот будет пить.

— Принесите нам три кружки горького, Бедд, будьте хорошим парнем. Я хочу поговорить с мистером Кокриллом. — Он обернулся к старшему коллеге. — Полагаю, вы здорово на меня злитесь?

— Я не имею права на что-либо рассчитывать, — отозвался Кокки. — Мне кажется, вы могли предупредить меня, прежде чем предъявить ему обвинение, но, очевидно, у вас были свои причины.

— Все произошло слишком быстро. Когда мы с вами расстались вчера, я не собирался обвинять доктора Эванса, но, вернувшись с Мейда-Вейл, узнал, что на циновке в автомобиле кровь той же группы, что у убитого. Что мне оставалось делать?

— Я не жалуюсь, — сказал Кокки. — Просто мне было бы легче поговорить с миссис Эванс. Ведь они мои друзья.

— Знаю и клянусь, что, если бы у меня тогда было хоть малейшее намерение предъявить ему обвинение, я бы предупредил вас. Откровенно говоря, я сам удивлен. Но против фактов не попрешь — кровь идентифицирована, а он заявляет, что не возвращался к машине после того, как увидел труп. Я не мог продолжать допрос без предупреждения.

— Но ведь он врач, — проворчал Кокрилл, — и, возможно, весь день работал по колено в крови.

— Но не в этой — где плавают куски мозга.

— Мозга?

— Ну, не то чтобы куски серого вещества, — признал Чарлзуэрт, откинувшись на спинку стула и ища в кармане пачку сигарет. — Но следы. К тому же врач общей практики не работает по колено в крови, если только не имеет дело с несчастным случаем, но такого, по его словам, давно не происходило. Когда я допрашивал его, он был бледен и запинался — словом, обычные признаки. — Чарлзуэрт протянул пачку. — Сигарету?

— Нет, спасибо. — Кокрилл достал табак и бумагу и начал скручивать сигарету. — Значит, вы обвинили его в убийстве?

— А как еще кровь могла попасть в машину?

Сержант Бедд вернулся с тремя кружками в огромных лапах и поставил их на столик. Они машинально подняли кружки, словно провозглашая тост за здоровье друг друга, но Кокрилл даже не поднес свою кружку ко рту.

— Он кого-то защищает — вот и все.

— То же самое сказала его жена. О’кей, но кого именно?

— В деле замешаны три женщины — четыре, если считать старую леди.

— Женщина тут ни при чем, — возразил Чарлзуэрт.

— Вот как? Докажите!

— Это доказывает телефонный звонок: «Кто-то вошел и ударил меня мастоидным молотком».

— Роузи не уверена: возможно, он сказал «человек вошел и ударил меня мастоидным молотком».

— Тем более это была не женщина, — весело заявил Чарлзуэрт.

— Ладно, пускай будет «кто-то».

— Хорошо. Итак, Рауль Верне стоит в холле, кто-то входит и ударяет его молотком. Заметьте: «входит», а не «спускается». Таким образом, это исключает двоих, потому что обе миссис Эванс, старая и молодая, были наверху или, во всяком случае, в доме, так что он не сказал бы «вошел».

— Одна из них могла выйти и войти снова, — заметил Кокрилл. — И как бы то ни было, Роузи могла неправильно расслышать — на нее полагаться нельзя. — Тем не менее он отнюдь не хотел навести подозрение на миссис Эванс или Матильду.

— Ладно, отбросим слово «вошел». Верне стоит в освещенном холле — миссис Эванс не выключила свет, поднимаясь наверх. Допустим, на него нападает Матильда Эванс. Стал бы он говорить «кто-то»? Конечно нет — он сказал бы «Матильда подошла и ударила меня». То же самое относится к Роузи Эванс — только она, разумеется, отпадает вовсе. Старую леди он тоже не назвал бы «кто-то» — сказал бы «старуха вошла и ударила меня». Вы со мной согласны?

— Да, — кивнул Кокрилл. — Приходится согласиться.

— А если бы Мелисса Уикс подошла к вам и огрела вас по голове, вы бы назвали ее «кто-то»? Нет, вы бы сказали «девушка» или «какая-то паршивая девчонка».

Может, это звучит неубедительно, — задумчиво продолжал Чарлзуэрт, — но мне это кажется неоспоримым. Раз убийцей не может быть ни одна из четырех женщин, значит, это мужчина. А единственный другой мужчина…

Кокрилл уже пришел к тому же выводу, но другим путем. Убийцей должен быть врач, а единственный другой врач… Единственный другой мужчина и врач находился на расстоянии полумили на другом конце телефонного провода — в этом, по крайней мере, можно не сомневаться.

Кремовые пузырьки зашипели вдоль ободка кружки, когда Кокки поставил ее на стол, уставясь в янтарные глубины глазами такого же цвета. Напротив него Чарлзуэрт также смотрел в свою кружку.

— Я очень сожалею, инспектор, но ничего не поделаешь. Мне было тяжело арестовывать его и сообщать об этом миссис Эванс — они оба мне нравятся. Судя по всему, убитый — не такая уж большая потеря, тем более если он соблазнил эту девушку, но так это или нет, Томас Эванс, очевидно, этому верил. Он врач и, должно быть, заметил, что с ней что-то не так, а тут еще этот иностранец внезапно появляется из Женевы, миссис Эванс хочет поговорить с ним наедине, а девушка старается избежать с ним встречи и уходит в туман… Доктор Эванс обожает младшую сестру и считает ее невинной, как белая лилия, но соблазненной и покинутой. Он выходит из дома, ждет, пока не зажжется свет наверху, означающий, что жена оставила визитера одного в гостиной, входит в холл, достает из ящика бюро оружие и молоток, вызывает Верне в холл, заставляет его подойти к телефону, направив на него пугач, и ударяет его молотком, потом идет к автомобилю в окровавленных ботинках, ездит немного поблизости и возвращается домой, изображая ужас. — Чарлзуэрт оторвал взгляд от пива, с беспокойством посмотрев на маленького инспектора. Все отлично сходится — это должно быть правдой! В миллионный раз он тайком спрашивал себя, не слишком ли поспешил с предъявлением Томасу Эвансу обвинения. Но, черт возьми, улики были только против него. — Убийцей был мужчина и, вероятно, врач. А единственный другой мужчина и врач, фигурирующий в деле, находился на расстоянии полумили, когда Рауль Верне звонил по телефону.

Пепел задрожал на кончике сигареты Кокрилла и серой снежинкой опустился на стол. Он рассеянно смахнул его, оставив серое пятно, и мечтательно произнес:

— Если Рауль Верне звонил по телефону.

Чарлзуэрт бросил на него резкий взгляд.

— Если? Но мы отлично знаем, что он звонил. — Сержант Бедд с сомнением пробормотал какое-то слово, и Чарлзуэрт подхватил его. — Сговор? Вы ведь не подозреваете сговор между доктором Эвансом и этой девушкой?

— Нет, — сказал Кокрилл. — Роузи слишком неподходящая персона для сговора. Она бы все выболтала через две минуты. Кто-то говорил с ней по телефону, но был ли это Верне? А если не был… — Его глаза радостно блеснули при этой мысли.

— Конечно это был Верне! — сердито воскликнул Чарлзуэрт. — Почему это не должен быть он?

— Только потому, что Верне был иностранцем.

— По-вашему, иностранец не мог воспользоваться телефоном? Судя по всем отчетам, он говорил на хорошем английском — возможно, без выкрутасов, но ведь никаких особых выкрутасов в сообщении не было.

— Если не считать мастоидного молотка, — спокойно заметил Кокрилл.

Глава 10

Роузи очень переживала из-за того, что бедного дорогого Томаса запихнули в какую-то ужасную тюрьму, тем более, положа руку на сердце, из-за нее. Если бы она не вела себя так скверно в Женеве или, поскольку это было неизбежно, так как человек таков, каков есть, и ничего тут не поделаешь, если старый дурень Рауль не прилетел бы на этом чертовом самолете ябедничать Матильде на ее похождения… Конечно, было интересно смотреть, как полицейские топают по дому, а репортеры звонят, подходят к дверям и перелезают в сад через ограду, но читать следующим утром то, что они написали в газетах, было совсем не забавно… Хотя, честно говоря, скучным это тоже не назовешь. Конечно, Матильда ходит мрачная и сердитая, бабушка впадает то в буйное веселье, то в глубочайшую депрессию, Мелисса постоянно в слезах, а бедный милый Томас… В сотый раз Роузи говорила Кокки, что это наверняка был грабитель, так как просто нелепо думать, что Томас…

— Постарайся вспомнить этот телефонный звонок, Роузи.

— Но я помню. Я уже все о нем рассказала.

— Тебе не кажется, — настаивал Кокрилл, — что если бы ты снова там оказалась, то вспомнила бы что-нибудь еще? Какую-нибудь мелочь?

— Возможно, — с сомнением отозвалась Роузи. По крайней мере, это было бы хоть каким-то занятием — репортеры куда-то подевались, и дом превратился в ад. Она охотно села в такси с Кокки и поехала в дом Тедварда.

У Теда Эдвардса также болела душа за своего друга. Опаздывая на послеполуденный прием, он бродил по дому, сунув руки в карманы и глядя в окна на оловянно-серые воды канала. Конечно, настоящей опасности не было: так или иначе, они вытащат Томаса из этой передряги, даже если ему придется признаться. Конечно полиция не сможет ничего доказать, но это сбило бы их со следа и было бы довольно забавно. Только как лучше за это взяться?..

Внезапно у окна появилась Роузи и стала царапать стекло кривыми розовыми ногтями, как кошка, умоляющая впустить ее в дом. Когда Тедвард подошел к парадной двери, там оказался и инспектор Кокрилл. Они объяснили причину визита.

— Конечно, входите, — сказал Тедвард. — Только мне придется оставить вас одних, так как я уже опаздываю, а я вынужден принимать и пациентов Томаса. Но Роузи вам все покажет — она отлично здесь ориентируется.

— А твоя старая перечница не вернется? — спросила Роузи.

— Нет, — засмеялся Тедвард. — Она обиженно удалилась, очевидно считая, что мне не подобает быть замешанным в скверную историю с убийством. Вероятно, она уже работает над воспоминаниями обо мне: что я ем на завтрак и как быстро снашиваю носки. Чтоб ей пусто было! — И он направился к своему автомобилю.

— Обожаю Тедварда, — сказала Роузи, наблюдая, как он пролезает сквозь узкую дверцу на водительское сиденье. — Он такой солидный и уютный. Я называю его плюшевым медвежонком Тедди — это приводит его в ярость.

Тедварда это действительно приводило в ярость, ибо он жаждал получить от нее нечто большее, чем невинное кокетство, шутливые прозвища и заявления, что для нее всегда останется только дорогим старым плюшевым мишкой. Резко рванув машину вперед, Тедвард проскочил через ворота, злясь на слепящие глаза нелепые слезы. «Я должен с этим справиться, — думал он. — Толстый немолодой человек сохнет по девчонке вдвое моложе его!» Тедвард стыдился своей слабости, но при виде Роузи с ее юношеской свежестью, энергией и простодушием вся его решимость рассыпалась вдребезги, а голова шла кругом. Проскользнув сквозь поток транспорта, он свернул на Мейда-Вейл, и громкие проклятия привели его в чувство. Виновато помахав рукой водителям автобуса и такси, Тедвард поехал в сторону Сент-Джонс-Вуд, не подозревая о том, что у него дома его любимая невольно пытается доказать его вину в убийстве.

Дом обладал простейшей планировкой: парадная дверь вела в широкий коридор, тянущийся до задней двери; справа от нее находилась гостиная, а за ней приемная, окно которой, близкое к задней двери, выходило на маленький симпатичный сад. Но многочисленные крылья возле кухни и столовой на дальней стороне дома делали гараж недоступным без сложного маневрирования, которое в густом тумане наверняка было нелегким даже для хозяина, знавшего все входы и выходы. Кокрилл вернулся к Роузи, устроившейся в удобном кресле перед плитой в приемной Теда, с черной кошкой, свернувшейся у нее на коленях.

— Чем вы там занимаетесь, Кокки?

Кокрилл неопределенно хмыкнул.

— О, понимаю. Прошу прощения. Что дальше?

— Я хочу, чтобы ты точно рассказала мне, что произошло здесь позавчера вечером, когда умер Рауль Верне.

— О господи! — Было так скучно повторять одно и то же. — Ведь я уже вам говорила. Я пришла сюда около девяти. Тедвард вышел приготовить мне чашку чаю…

— Вы были здесь? В приемной?

— Нет, мы пошли в гостиную, он включил газ и заставил меня сесть и нянчить кошку, пока будет готовить чай. Я немного замерзла после ходьбы в тумане.

Кокрилл прошел через дверь в смежную комнату.

— Ты разговаривала по телефону здесь или в приемной?

— Я сняла трубку в гостиной. Аппарат стоял рядом.

— Иди сюда и покажи мне.

Роузи неохотно встала и вышла из приемной; кошка висела у нее на шее, как меховая горжетка, восторженно вертя хвостом, когда она поглаживала ее короткую глянцевую шерсть.

— Ты славная киска, — сказала Роузи.

— Оставь кошку в покое. Где ты сидела?

— О Кокки, какое это имеет значение? Я сидела здесь, а Тедвард поставил поднос на стол возле телефона. Потом он сказал, что я должна возвращаться домой, так как я давно ушла, устала и жду ребенка. Я как раз пришла, чтобы поговорить с ним об этом и потому что не хотела встречаться с Раулем.

— Но вы не успели это обсудить?

— Нет, так как Тедвард сказал, что я скверно выгляжу и должна лечь в постель. Он вывел машину из гаража и оставил ее нагреваться. Конечно, я могла поговорить с ним, пока допивала чай, но зазвонил телефон…

— Наконец-то мы добрались до телефонного звонка.

— Я сняла трубку и услышала голос, который просил поскорее прийти, так как кто-то ударил его мастоидным молотком. Потом вернулся Тедвард, я все ему рассказала, и мы поехали домой.

— Голос был иностранный?

— Конечно — ведь он принадлежал Раулю, — ответила Роузи.

— Как раз в этом я не уверен.

— Не Раулю? Тогда кому?

— Предположим, — осторожно сказал Кокрилл, — это был голос Тедварда.

Роузи резко опустилась на край кресла. Кошка соскользнула с ее плеча, вскарабкалась на спинку кресла и нехотя устроилась там.

— Тедварда?!

— По-твоему, это могло быть?

— Конечно нет! Ведь Тедвард…

Кокрилл сел на стул напротив нее, склонился вперед и взял ее маленькие пухлые руки в свои.

— Роузи, я знаю, что ты любишь Тедварда, но ведь Томаса ты любишь еще больше. В конце концов, он твой брат — и очень добрый брат.

— Да, конечно…

— Разве ты бы не предпочла, чтобы из них двоих убийцей оказался Тедвард?

Роузи пожала плечами.

— Не вижу, каким образом он может им быть.

— Предположим, он тогда не выводил машину, а добежал до ближайшей телефонной будки, позвонил по этому номеру и притворился Раулем…

Роузи покачала головой.

— Прежде всего, он вывел машину, потому что она урчала у парадной двери, а чтобы вывести ее из гаража, требуется порядочно времени даже в лучшую погоду.

— Предположим, она стояла там все время.

— Нет. Я бы увидела ее, когда пришла.

— Если бы машина стояла за углом с включенным мотором, понадобилось бы немного времени, чтобы подвести ее к двери, не так ли?

— Возможно, но этого не произошло. Каким образом он мог мне позвонить и зачем?

— Не важно, зачем. Ты хорошо знаешь это место — поблизости есть телефонная будка?

— Нет, — быстро ответила Роузи. — Я это знаю, так как, когда линия выходит из строя, Тедварду приходится выводить машину и ехать в паб, а в таком тумане ему бы на это потребовалось больше часа.

— А как насчет соседнего дома?

— Чепуха! — с презрением отозвалась Роузи. — Ведь живущие там сразу бы об этом сообщили, и где бы тогда оказался Тедвард?

Довод был разумный.

— Есть в доме телефон с другим номером?

— Нет. Телефон стоит в приемной, а параллельные аппараты — здесь и наверху у кровати Томаса на случай ночного вызова.

— Конечно, он мог говорить с основного телефона.

— Я бы это услышала, — возразила Роузи. — Ведь основной телефон совсем рядом. — Она кивнула в сторону смежной приемной.

— Он ведь говорил очень тихо.

— Да, но как Тедвард мог устроить, чтобы телефон зазвонил? Было бы слишком большим совпадением, если бы телефон зазвонил как раз в нужный момент и он перебил разговор, сняв трубку параллельного аппарата.

Кокрилл всегда знал, что в, казалось бы, тупой головке Роузи течет струя здравого смысла, унаследованная от валлийских предков. Теперь он замечал это более чем когда-либо.

— Этого я тоже не могу понять. Предположим, он договорился с телефонисткой, что та позвонит в определенное время?

— Откуда он знал, какое время ему понадобиться9 Я ведь здорово опоздала. К тому же ему пришлось бы сказать телефонистке «благодарю вас» или еще что-нибудь, а он не мог этого сделать, так как я сняла трубку во время третьего или четвертого звонка и голос зазвучал сразу же. Да и какой в этом смысл, если вы могли бы легко проверить это у телефонистки?

— Если бы я об этом подумал.

— Если Тедвард был таким изощренным преступником, каким вы его себе представляете, он бы не стал так рисковать. — Роузи добавила, что раз Кокки об этом подумал, то может и теперь позвонить телефонистке.

— Потом я это сделаю, — сказал Кокрилл. Но он знал, что Роузи права. — Ты вовсе не такая глупая, как некоторые думают.

— Знаю, — скромно отозвалась Роузи. — Люди всегда удивляются, когда это обнаруживают.

Кошка, поняв, что обстановка разрядилась, соскользнула со спинки кресла и устроилась на коленях у Роузи. Кокрилл посмотрел на светловолосую голову девушки, склонившуюся над темной глянцевой шерстью, вышел в приемную, закрыв за собой дверь, оттуда прошел в коридор и направился к гаражу. Понадобилась бы всего минута, если не меньше, чтобы подвести к парадной двери машину, стоявшую за углом с включенным мотором. Кокки вернулся в приемную и остановился спиной к газовой горелке, погрузившись в раздумья. Большой письменный стол Тедварда находился у окна, выходящего в маленький сад; телефон стоял на столе, бдительно охраняя свои секреты. Кокрилл достал бумагу и свернул сигарету. Должно быть, Тед Эдвардс — превосходный врач-консультант, опытный, практичный и доброжелательный — во всяком случае, так выглядит его приемная. Большая ширма скрывала шкаф с пузырьками и инструментами и смотровую кушетку, а после всех процедур он мог сесть в одно из больших кресел и по-дружески побеседовать с пациентом, открыв дверцы угольной печи…

Тогда почему, когда пришла Роузи, усталая и замерзшая после прогулки в тумане, он увел ее из этой уютной комнаты в гостиную и зажег там газ?

Оконная рама поднялась с негромким звуком. Кокрилл поставил телефон на наружный подоконник и опустил раму снова. С вытянутым шнуром и трубкой в левой руке он мог дотянуться правой рукой до звонка задней двери, а телефонный звонок отличается от дверного не столько по тембру, сколько по характерному ритму…

— Алло! — послышался в трубке голос Роузи. — Это дом доктора Эдвардса, но боюсь, его сейчас нет…

Глава 11

Вечером Мелисса открыла дверь Кокриллу после того, как он, торжествующий и одновременно подавленный, оставил дом на канале на попечение подчиненных Чарлзуэрта и вернулся на Мейда-Вейл. Роузи ушла по своим делам — история казалась нелепой, и Тедвард только посмеялся бы над ней, но, с другой стороны, это выглядело странно… Кокки вел себя просто ужасно — они ведь позвали его, чтобы он им помог, а не делал из бедняги Тедварда убийцу, даже ради Томаса…

— Нам ведь незачем сообщать об этом полиции, Кокки? Пусть сами выясняют, если хотят.

— Я тоже полиция, — напомнил Кокрилл.

— Да, но не для нас, и вы обещали…

— Я ничего не обещал и должен исполнять свой долг.

— Конечно, Тильда будет рада из-за Томаса, но придет в ярость из-за Тедварда, предупреждаю вас.

К счастью, Матильда еще не вернулась домой, несомненно, будучи занята поисками средств помощи мужу. Мелисса проводила Кокрилла в кухню и приготовила ему чашку чаю. Эти дни она выглядела очень бледной и испуганной, под глазами темнели круги, волосы беспорядочно свисали вниз. Кокрилл подумал, что молодые люди, возможно, в самом деле пытаются что-то скрыть за падающими на лицо волосами, и поинтересовался мысленно, что может скрывать Мелисса. Он прислонился к плите, греясь о ее кремовую эмалированную поверхность.

— Здесь приятно, Мелисса. Маленький оазис мира.

— Кухня всегда успокаивает, — откликнулась Мелисса. — В ней тепло и буднично, так что можно ненадолго забыть… все это.

— Вы имеете в виду убийство?

— Есть какие-нибудь новости о Станисласе, инспектор?

— Нет. Похоже, это весьма таинственный молодой человек. — «Если только он существует в действительности», — мысленно добавил Кокки.

— Очень таинственный. Это не я сделала его таким. Станислас не сообщил мне, ни кто он на самом деле, ни свой адрес или номер телефона. — Вообще-то телефонный номер у Станисласа имелся — если набрать его и спросить «мистера Станисласа», веселый голос ответит, что посмотрит, дома ли он, и вскоре сообщит, что дома и подойдет через минуту или что его нет. Но Мелисса считала нужным в разговорах с полицией преувеличивать таинственность Станисласа, насколько возможно. — Это осложняет мое положение, но не очень, верно? Ведь я не знала мосье Верне и ни разу о нем не слышала до того дня, когда он пришел сюда, поэтому не могла иметь к этому отношение, не так ли, инспектор?

— Пожалуй, — согласился Кокрилл. Ко времени его ухода полиция ничего не обнаружила в доме Тедварда, подтверждающего его версию трюка с телефоном, но и ничего, опровергающего ее. А если этот трюк был проделан…

Маленькая подушка пролетела мимо окна и с мягким стуком приземлилась на подъездную аллею.

— Она снова начинает! — Мелисса поставила недопитую чашку чаю. — Лучше я поднимусь к ней — когда она выбрасывает вещи с задней стороны дома, это еще куда ни шло, но если они летят прямо на дорогу…

Однако миссис Эванс с видом воплощенной невинности сидела на диване, прикалывая кружевную шапочку к парику. При виде инспектора Кокрилла она не спеша и довольно криво водрузила парик на голову. Мелисса машинально поправила его, укрепив с помощью пары булавок.

— Спасибо, Мелисса. Слава богу, ты пришла, дорогая, и можешь избавить меня от этого ужасного ребенка. — При этом миссис Эванс нежно улыбнулась правнучке. — Представляешь, она начала выбрасывать вещи из окна. И чего только дети не придумают! — Старуха с озорной улыбкой посмотрела на Кокки, деликатно остановившегося в дверях из-за эпизода с париком. — Входите, инспектор.

Мелисса схватила ребенка и унесла его. Эмма визжала, как поросенок, непонятно — от гнева или радости. Миссис Эванс указала на стул худощавой рукой, пальцы которой были унизаны старомодными массивными кольцами.

— Садитесь, дорогой инспектор, и поболтайте со мной. Вы не представляете, как скучаешь по цивилизованной беседе после часа в детском обществе.

Кокрилл опустился на стул с другой стороны камина.

— Налейте себе шерри — не важно, если вы только что пили чай, они хорошо смешиваются. Графин рядом с вами. Нет, спасибо, я слишком старая и чокнутая — бог знает, что я способна натворить под действием алкоголя! — Старуха бросила на него дразнящий взгляд.

— Бог, возможно, сомневается, но думаю, вы отлично это знаете, — шутливо отозвался Кокки.

Она едва заметно подмигнула.

— Вы чересчур проницательны.

— Я вас не выдам, — смеясь, пообещал он.

— Понимаете, здесь слишком скучно. — Миссис Эванс положила руки на колени, задумчиво глядя на золотые кольца с множеством сверкающих камешков. — Когда я была девушкой и молодой замужней женщиной, инспектор, жизнь была такой веселой. Я была, можно сказать, профессиональной кокеткой. Мой муж меня поощрял, он говорил, что нельзя пренебрегать таким даром. — Она погрузилась в мечтательную дремоту, и Кокрилл, начинавший подозревать, куда все это ведет, что-то пробормотал. Миссис Эванс тотчас же пробудилась и заговорила более уверенно: — Требовался настоящий талант, инспектор, чтобы флиртовать так, как флиртовали мы в наше время — изящно и деликатно, чтобы не слишком разбивать чужие сердца и совсем не повредить собственным. Все было абсолютно невинно и безобидно — не то что теперешняя возня по углам. Сейчас на первом месте физиология, а не интеллект. Возможно, мы были подавленными сексуально, хотя, конечно, не знали таких слов, но нас это ничуть не беспокоило. — Она пожала плечами. — Хотя современные люди утверждают, что это исподволь причиняло нам вред и что именно потому я на старости лет выбрасываю вещи из окон.

Когда дело дошло до защиты Томаса, миссис Эванс явно не собиралась заходить слишком далеко. Во всяком случае, признание было отложено до утра. Кокрилл ничего не сказал о новой теории и новом подозреваемом, но мягко подтолкнул ее в желаемом направлении.

— По крайней мере, Роузи в старости не будет бросать вещи из окон.

— Безусловно. — Миссис Эванс сделала паузу, опустив голову на руки. — Разумеется, инспектор, я не всегда так делаю только потому, что мне скучно.

— Вы имеете в виду, что иногда в самом деле бываете, как вы сказали, «чокнутой»?

— А вам не кажется, что нужно быть слегка чокнутой, чтобы считать забавным выбрасывание вещей в окна?

Кокрилл пожал плечами.

— Полагаю, это зависит от того, насколько вам скучно. Она улыбнулось.

— Ну, я действительно очень скучаю, но иногда обнаруживаю, что теряю над собой контроль и не отвечаю за некоторые свои поступки. Это как незаметно задремать, а потом проснуться и узнать, что ты спала.

— И таким образом вы спали во время убийства. Вы это хотели мне сообщить?

Старуха стиснула тонкие пальцы — он видел, как тяжелые кольца оставляют розовые следы, впиваясь в бледную кожу.

— Вы очень умны, инспектор, я всегда это знала. Но я заснула не сразу. Я бодрствовала, как и вы — а это о чем-то говорит! — когда Матильда помогала мне снять парик и расшнуровать корсет. Она быстро ушла, так как оставила гостя одного и еще должна была заняться ребенком, понимаете?

— Да, — кивнул Кокки. — Понимаю.

— Невинность — странная вещь, — мечтательным тоном продолжала миссис Эванс. — Я смотрю на Роузи, в общем, как на невинную девушку. Думаю, она унаследовала от меня прирожденное кокетство. Будь я молодой сейчас, то, возможно, не была бы «сексуально подавленной». Я этого не знаю, так как не имела шанса быть другой, чем я была. Но Роузи имела неограниченные возможности заходить куда дальше меня. Не могу порицать ее за то, что с ней произошло, так как тоже могла бы воспользоваться шансом, если бы он мне представился. Но я виню того, кто воспользовался ее невинным кокетством и направил ее по пути, где невинности становится с каждым шагом все меньше и меньше.

— Понятно, — повторил Кокрилл.

— И, конечно, будучи чокнутой, я едва ли могу считаться ответственной, если эта мысль преследовала меня, покуда я… Ведь сумасшедших старух вроде меня не вешают, верно? Их отправляют в психушку для преступников, где, во всяком случае, скучать не приходится.

Кокки склонился вперед, опираясь локтями на колени и ловко скручивая сигарету покрытыми пятнами пальцами.

— Полагаю, вы говорите мне все это из-за Томаса?

— Вы же видите, что Томас защищает меня.

— Все думают, что он кого-то защищает.

— Кого же еще он может защищать, кроме меня и Матильды? А Матильда этого не делала.

— Как вы можете быть в этом уверены?

— Дорогой мой, неужели вы думаете, что она бы хранила молчание, а не кричала со всех крыш, что Томас невиновен?

— Она должна думать о ребенке.

— Даже ради Эммы Матильда не позволила бы Томасу страдать ни минуты за то, что сделала она. К тому же это не пошло бы на пользу ребенку — так или иначе один из родителей оказывается убийцей. Нет-нет, конечно это не Тильда, и вы, Кокки, отлично это знаете. Томас тоже должен это знать. Таким образом, остаюсь только я. Мелисса Уикс тут вообще ни при чем, да Томас и не стал бы рисковать ради нее своей шеей, а Роузи была с Тедвардом, значит, это не могла быть она.

— Разумеется, Томас пошел бы на все, чтобы защитить Роузи.

— Но она отпадает целиком и полностью.

— А как вы думаете, Томас взял бы на себя вину Тедварда, если бы считал, что убийство оправданно?

— Тедвард был с Роузи, — пожала плечами миссис Эванс.

— Но если бы Тедвард мог убить этого человека и вы считали это справедливым, могли бы вы сделать это не для Томаса, а для него?

Некоторое время миссис Эванс молчала.

— У вас есть что-то против Теда Эдвардса? — спросила она наконец.

— Возможно. И в таком случае?..

Миссис Эванс встала, держась за высокую каминную полку и глядя на тлеющие угли.

— В таком случае… Ну, это семейное дело, инспектор. В том, что касается смерти Рауля Верне, Тедвард, безусловно, один из нас. Ведь в центре всех событий Роузи, а бедняга в нее влюблен. Если он убил Рауля Верне из-за Роузи, я бы, как вы выражаетесь, «сделала это» и ради него. — Она посмотрела ему в глаза. — Что вы подразумеваете под «этим»?

— Я подразумеваю признание в убийстве — в том, что вы, считая Рауля Верне соблазнителем Роузи, воспользовались присутствием Матильды в детской, прокрались вниз, застигли Верне врасплох в холле и ударили его по голове.

— Стоя на ступеньках выше его, можно было вложить в удар дополнительную силу, — сказала миссис Эванс — Ужасно, что он умер не сразу.

— Поэтому вы позвонили по телефону?

— Не могла же я оставить его лежать там, исходя кровью. Конечно, кажется глупым пытаться вызвать врача, когда я только что сделала все, чтобы убить его. Это похоже на то, чтобы не дать убийце покончить с собой перед казнью, только наоборот, если вы понимаете, что я имею в виду. Другое дело, если бы он умер на месте.

— И вы позвонили, притворившись Раулем Верне?

— Ну, не могла же я назваться своим именем. По-моему, я блестяще сымпровизировала.

Инспектору Кокриллу казалось, что миссис Эванс блестяще импровизирует в данный момент.

— А если бы его жизнь была спасена?

Миссис Эванс пожала плечами.

— В любом случае, это послужило бы ему уроком.

— Но я имею в виду вашу безопасность.

— Вряд ли он видел, кто его ударил. А если видел и, умирая, сказал бы что-нибудь Тедварду, то Тедвард бы меня не выдал.

— Но если бы он выжил?

Она снова пожала плечами.

— Едва ли я тогда об этом думала, но мне все равно осталось не так долго жить, а повесить меня не могли.

— Зато могли отправить вас в тюрьму, — напомнил Кокки.

Миссис Эванс опять посмотрела на угли в очаге.

— Чокнутую старуху вроде меня?

— С точки зрения закона, «чокнутым» является человек, не знающий, что он делает. Но вы, по вашим словам, это знали.

Миссис Эванс подняла голову, и Кокрилл увидел, что она смертельно устала. Тем не менее она заставила себя сделать последнее усилие.

— Я знала? Что?

— Знали, что делали, когда убивали этого человека.

Миссис Эванс посмотрела на окно, потом на диван и подобрала подушку.

— Разве я кого-то убила? — рассеянно спросила она.

— А разве вы только что не признались в этом?

— Призналась? Не знаю, о чем вы говорите. — Миссис Эванс положила подушку на диван. — Используйте ваш замечательный интеллект, мой дорогой инспектор. Если бы я собиралась признаться, неужели бы я не послала за молодым Чарлзуэртом и не избавила моего бедного мальчика от страданий? Конечно я не могу признаться. Если бы я знала, что я делаю, меня бы отправили в тюрьму до конца дней, а там так тоскливо, что мне бы каждую минуту хотелось выбрасывать подушки, но окна в камере расположены слишком высоко. Нет-нет, конечно я ничего не знала и просто подала вам идею, чтобы вы начали поиски в этом направлении. С этого момента я буду отрицать каждое слово — если докажут, что я его убила, значит, бедная полоумная старуха понятия не имела, что делает. — Она улыбалась, но ее руки дрожали, а глаза были полны слез. — Я ничего не помню о том вечере до того, как Матильда не поднялась ко мне и не сообщила, что произошло, и не помню ни слова из нашего разговора. — Миссис Эванс села на* диван. — Теперь дело за вами. Только постарайтесь разоблачить меня побыстрее.

Кокрилл сел рядом с ней и взял ее за дрожащую руку.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Томас будет в безопасности без вашего самопожертвования. А что касается доказательств против вас, то я бы не знал, с чего начать.

— Вы могли бы начать с моего парика. Матильда сняла его, прежде чем идти в детскую. Спросите ее, почему она, поднявшись сообщить мне, что этот человек умер, не заметила, что парик надет на меня снова.

Тем временем Матильда вернулась и сидела внизу в кабинете. Мелисса снова приготовила чай.

— Я как раз собиралась подняться, Кокки, чтобы спасти вас от бабушки.

— Сегодня она ведет себя разумно, — сказала Мелисса, которая считала миссис Эванс кандидатом на признание в невменяемости с редкими периодами просветления. — Не так ли, инспектор?

— Да, вполне. — Когда Мелисса вышла из столовой за графином шерри, он спросил: — Как насчет ее волос?

— Волос?

— Парика. Она утверждает, что он был на ней, когда вы поднялись в ее комнату после того, как обнаружили тело.

Матильда задумалась.

— Да, действительно. Я обратила на это внимание. Ведь я сняла с нее парик, когда поднималась в первый раз.

Кокрилл сидел в характерной для него позе, опустив узкий зад на край стула, раздвинув колени, опершись на них локтями и теребя сигарету испачканными табаком пальцами.

— Я не думаю, что это что-либо означает. Она услышала суету в холле и надела парик, чтобы в случае надобности выглядеть респектабельно.

— Чтобы дотянуться до парика, лежащего на ее туалетном столике, требовались руки длиной в десять футов. Должно быть, она встала за ним с кровати и легла снова.

Мелисса вернулась с шерри, а вскоре появились Тедвард и Роузи. Оба выглядели бледными и усталыми, а у Роузи глаза были заплаканы. Сбросив шляпку, она взбила светлые волосы, достала из сумочки помаду и наложила свежий слой на алые губы, но проделывала все это абсолютно машинально. Тедвард подошел к камину и обратился к Кокки:

— Я слышал, сегодня утром вы сделали какие-то открытия у меня дома?

Как Кокрилл отметил ранее, Роузи явно была весьма неподходящей персоной для сговора. Инспектор перестал скручивать сигарету и посмотрел в глаза Тедварду.

— Да. И вы знаете, что мы открыли?

— Вы выяснили, каким образом можно было проделать некий трюк с телефоном. Но ведь это не значит, что его действительно проделали, верно? Доказательств нет?

— Полагаю, — люди Чарлзуэрта ищут их в данный момент, — сказал Кокки. — Царапины на подоконнике и так далее.

— Понятно. Разумеется, дорогой друг семьи все рассказал?

— Я прежде всего полицейский, а уже потом друг семьи. Вы все это знаете. — Кокрилл посмотрел на часы. — Думаю, Чарлзуэрт скоро придет.

— Не сомневаюсь, — мрачно отозвался Тедвард. Он отошел и сел на диван рядом с Роузи, держа ее за руку. Она доверчиво прислонилась к нему, и наблюдавшему за ними Кокки пришло в голову, что, несмотря на разницу в возрасте и темпераменте, здесь, возможно, кроется ответ на все неприятности Роузи, хотя он сомневался, что с женитьбой на ней душевные боли Тедварда подойдут к концу. Тедвард виновато улыбнулся.

— Прошу прощения, инспектор. Конечно, вы должны выполнять свой долг. Фактически, вы меня опередили. Я уже собирался пойти к Чарлзуэрту.

— Чтобы присоединиться к Обществу защиты Томаса?

— Чтобы признаться в убийстве Рауля Верне, если вы это имеете в виду.

— Прямо какая-то эпидемия, — усмехнулся Кокрилл.

— Остальные пытаются быть героями. Это достаточно легко, когда вы невиновны, но не так забавно в другом случае.

— Вы не были в первых рядах, — согласился Кокки.

Матильда откинулась на спинку стула, уставясь на огонь в камине. Томас в полицейском участке, на этой ужасной скамье подсудимых, в «черном вороне», в тюрьме вместе с другими подследственными — настоящими преступниками и убийцами… В газете недавно сообщалось о человеке, изнасиловавшем и убившем девушку, которую он никогда не видел раньше, и еще об одном, который изрезал женщину битым стеклом во время драки в пабе. И такие люди сейчас рядом с Томасом — занимают соседние койки, едят вместе с ним, под тщательным наблюдением надзирателей, следящих, чтобы они должным образом предстали перед судом. Что в сравнении с этим значат мелкие грешки Роузи? Бедняжка родилась шлюхой, а в результате Томас с его добротой и честностью пребывает в обществе воров и убийц… «Я ненавижу ее за это, — думала Тильда, — и всегда буду ненавидеть!..»

Но Тедвард сидел рядом с Роузи, держа ее за руку.

— Я не собирался позволить Томасу страдать за мое преступление. Мне достаточно было сказать одно слово, чтобы спасти его. Я не сомневался, что он охотно примирится с несколькими неделями в тюрьме, зная, что я всегда могу его выручить. Вероятно, он подозревает кого-то другого, но это не меняет дела. Томас считал, что Рауля Верне убили заслуженно, и был готов пострадать ради того, чтобы убийца мог спастись. А к тому времени, когда закончится процесс и они начнут искать кого-то другого, мои бы шансы только увеличились. Я не понимал, почему должен напрашиваться на виселицу за то, что свел счеты с этой скотиной, если этого можно избежать. — Он пожал плечами и горько усмехнулся — А теперь мой красивый жест приходит с опозданием.

Чашка и блюдце со звоном упали на паркет. Мелисса машинально наклонилась, чтобы подхватить их, но тут же выпрямилась, не сводя глаз с Тедварда.

— Значит, это вы? — воскликнула она.

Все изумленно обернулись, глядя на ее озадаченное лицо. Мелисса вертела головой из стороны в сторону, открыв рот, но утратив дар речи.

— Почему это вас так удивляет? — резко осведомился Кокрилл.

Не обратив на него внимания, она снова попыталась заговорить, но у нее стучали зубы. Наконец ей удалось вымолвить:

— Вы сказали, что это вы убили его?

«О боже! — подумала Матильда. — Что теперь?»

— Конечно он этого не делал Мелисса, — с раздражением сказала она. — Они все друг друга защищают, но в этом нет ни слова правды. — Тильда повернулась к Тедварду. ~ Ради бога, прекрати это! Какой смысл обвинять себя? Томас не убивал Рауля — они ничего не смогут ему сделать. Пусть сами во всем разбираются — не усложняй положение, раздражая полицию и настраивая ее против нас. Каждый строит из себя мученика, наслаждаясь собственным благородством, а тем временем бедный Томас по-настоящему мучается в этом ужасном месте…

Мелисса игнорировала этот монолог. Она по-прежнему смотрела на Тедварда.

— Как вы могли его убить?

Кокрилл бросил сигарету в огонь, встал и подошел к ней.

“ Почему это вас так удивляет, Мелисса? — повторил он. — Что за этим кроется? — Кокки посмотрел туда, где в тени медленно открывалась дверь, и отвел взгляд. Дверь осталась полуоткрытой — никто не вошел в комнату.

Внимание всех сосредоточилось на Мелиссе. Она стояла на прежнем месте, осколки фарфора валялись у ее ног, струйка чая вытекала со дна разбитой чашки. Тедвард сидел на диване, все еще держа Роузи за руку, но ошеломленно глядя на Мелиссу. Роузи прижималась к нему, приоткрыв рот с тревожным видом. Миссис Эванс сидела в глубоком кресле, вцепившись в подлокотники худыми нервными руками. Матильда откинулась на подушки, утомленная и расстроенная собственной вспышкой. Мелисса пыталась унять дробь, которую выбивали ее зубы.

— Зачем вам понадобилось убивать его? — снова спросила она.

Тедвард посмотрел на руку Роузи и пожал плечами.

— Я сделал это по очень веской причине, Мелисса, которая не имеет к вам никакого отношения. Я убил его, потому что он заслужил смерть, потому что это помешало ему причинить новые беды нам и другим людям, наконец потому, что мне это доставило глубокое личное удовлетворение. Когда меня повесят, не плачьте и не надевайте траур — дело того стоило. Он с улыбкой откинулся назад и добавил, не оборачиваясь: — Теперь вы все слышали, инспектор Чарлзуэрт, так что можете войти и закрыть за собой дверь. Вы создаете жуткий сквозняк.

Чарлзуэрт шагнул в комнату в сопровождении сержанта Бедда. Кокрилл бросил на него вопросительный взгляд, и Чарлзуэрт слегка покачал головой. Тедвард заметил этот немой диалог.

— Что, никаких доказательств? Ни царапин на подоконнике, ни отпечатков пальцев на звонке в заднюю дверь? Лучше займитесь соседями, инспектор. Возможно, они слышали, как моя машина урчала за утлом дома.

— Благодарю за хорошую идею, — отозвался Чарлзуэрт. — Непременно ею воспользуюсь.

— Что за идиотские шутки? — сказала Матильда. — Все знают, что Тедвард во время убийства находился в своей приемной с Роузи.

— Нет, дорогая, — покачал головой Тедвард. — Это был блестящий трюк, но недостаточно блестящий для Ярда. — Он выглядел спокойным и насмешливым, но провел рукой по лицу жестом, свидетельствующим о глубокой душевной усталости. — Я все объясню. В тот момент, когда я услышал, что этот человек придет, я твердо решил убить его, хотя не знал как. Моей первой мыслью было подождать снаружи и ударить его по голове, когда он выйдет из дома, но ты могла вызвать такси и проводить его, а порог отеля «Ритц» не казался подходящим местом для убийства. Затем я подумал, что ты оставишь его одного, когда поднимешься к ребенку, и стал соображать, как этим воспользоваться. Бабушка к тому времени уже должна была находиться в постели, а Мелисса говорила мне, что у нее выходной. Я знал, что смогу вызвать Роузи к себе, если скажу, что помогу ей избавиться от ребенка, так что оставался один Томас. Первым моим шагом было записать сообщение, якобы переданное по телефону, и оставить его у аппарата — если бы из этого ничего не вышло, вреда бы это не принесло. И если я собирался убить этого человека в доме, то лучше было воспользоваться домашним орудием, которое мог подобрать грабитель и кто угодно, поэтому, уходя, я забрал с собой молоток и старинный пугач. Я решил, что мастоидный молоток подойдет отлично, а своего у меня не было. Собирался туман, и я подумал, что мне это поможет. Так и вышло. Единственным препятствием было присутствие Роузи у меня дома. — Он улыбнулся ей.

Чарлзуэрт слушал в оба уха. Он думал о том, должен ли официально предупредить Тедварда, но еще не принял решение, будет ли предъявлять ему обвинение. В доме на канале не нашлось никаких улик, а в тюрьме уже был один заключенный, обвиненный в том же преступлении! «Подожду, — решил Чарлзуэрт. — Я не требовал от него никаких заявлений, а если они нам понадобятся снова, он, похоже, готов их повторить…»

— Итак, вы сделали из нужды добродетель? — спросил Чарлзуэрт.

— Да, — кивнул Тедвард. — Я подумал, что Роузи будет моим алиби — и ты была превосходным алиби, малышка, — он снова улыбнулся ей, — пока меня не подвел телефон! Ну, не важно… Я сфальсифицировал телефонный звонок, Тильда. Правда, я планировал сделать это раньше, но Роузи опоздала. Но не все было потеряно. Я посадил ее в машину и поехал сюда — если бы к нашему приезду свет в детской уже не горел, все можно было представить странной шуткой, как и фальшивое телефонное сообщение Томасу. Но свет горел. Я оставил Роузи в машине, вошел в дом и убил его. Верно, Роузи?

Но Роузи молча смотрела на свои руки, по крайней мере, не возражая.

Матильда уставилась на Тедварда. Все это походило на правду. А если так…

— Ты говорил мне, что он не мог быть убит во время звонка. Полагаю, ты знал, что другой врач, который его осмотрит, поймет, что он умер совсем недавно. Поэтому ты сказал мне, что он умер только что.

— Да, — кивнул Тедвард. — И это была правда. Я только что убил его.

Мелисса все еще стояла с разбитыми чашкой и блюдцем у ног.

— Не понимаю. Как вы могли его убить? И почему?

Тедвард молчал, не желая обсуждать Роузи с Мелиссой Уикс.

— Почему это вас так удивляет? — с любопытством спросил Чарлзуэрт. — Он ведь все объяснил. Роузи не создала ему алиби от начала до конца. Он оставил ее сидеть в машине и вошел в дом первым под каким-то предлогом — очевидно, «посмотреть, что произошло», дабы избавить ее от потрясения. — Роузи быстро вскинула голову, но Чарлзуэрт продолжал: — Он выманил Верне в холл, ударил его по голове, выбежал наружу и привел Роузи, притворившись, будто нашел его мертвым. Что касается причины… ну, Роузи ведь ждет ребенка, и он убил ее соблазнителя — отца этого ребенка.

Мелисса сделала шаг вперед. Фарфор хрустнул под ее ногой, открытый рот чернел на белом лице, взгляд был бессмысленным, руки сжались в кулаки.

— Отца ребенка! — воскликнула она. — Господи, ведь Роузи даже не знала, кто отец! — Внезапно ее глаза закатились, и она разразилась истерическим смехом. Рука Роузи выскользнула из пальцев Тедварда, и она свалилась на пол грудой бело-розового желе.

Глава 12

«Надеюсь, — думала Матильда, — мне удастся пережить все это и не сойти с ума». Она посмотрела на дрожащую и рыдающую Мелиссу, на бледное лицо Тедварда, склонившегося над Роузи.

— Все это чепуха, — сказала Тильда. — Роузи просто хвасталась перед Мелиссой. В Женеве она влюбилась в студента и практически жила в его ателье, или как это называется, так что это его ребенок. Роузи все мне рассказала.

Старая миссис Эванс резко вскинула голову, но тут же опустила ее. Тедвард это заметил и мрачно улыбнулся.

— Говорите, миссис Эванс. Что Роузи сообщила вам? Мне она рассказала, что ее соблазнил пожилой развратник, который напоил ее.

— Молодой рыбак, — кратко отозвалась миссис Эванс. — При лунном свете на озере.

Роузи застонала и подняла голову.

— Нам лучше отвести ее в кровать и дать ей успокоительное. — Тедвард снова улыбнулся, но совсем по-другому, и сказал Матильде: — За меня не волнуйся, дорогая. Я никогда не питал особых иллюзий насчет Роузи — думаю, в глубине души я знал, что она собой представляет. — Он пожал плечами. — Такие, как она, не в состоянии себя изменить.

Они отвели стонущую Роузи в ее маленькую комнату. Матильда догадывалась, что она предпочитает пребывание в обмороке необходимости говорить, но, оказавшись в кровати, Роузи прижала к щеке руку Тедварда и горько заплакала. Тильда оставила их вдвоем.

— Вероятно, Роузи уже сочинила новую историю, — сказала она Кокриллу, который вместе с Чарлзуэртом ждал внизу в кабинете. Чарлзуэрту, которому не терпелось услышать от Роузи подтверждение или опровержение виновности Тедварда, Матильда солгала, что Роузи уже дали успокоительное и она засыпает.

— Вы ведь можете расспросить ее утром? Это подождет?

Но утром Роузи отказалась говорить. Она спустилась в кабинет и села у камина, повторяя, что не будет разговаривать ни с кем, кроме Тедварда.

— Это невозможно, — сказал Чарлзуэрт. — Его допрашивают в полицейском участке, и чем дольше вы задержите меня здесь, тем дольше его продержат там. Одно ваше слово…

— Я все обдумала и ничего не скажу, пока не поговорю с Тедвардом.

— Хорошо, поговорите с ним по телефону.

— Со всеми скотленд-ярдовскими подслушивающими устройствами? Нет уж, спасибо. — Когда Чарлзуэрт удалился, грозя суровыми карами свидетелям, отказывающимся сотрудничать с полицией, Роузи сказала Матильде: — Я напишу ему. — Взяв пачку бумаги из ящика стола Томаса, она поднялась к себе в комнату.

Матильда с трудом заставила себя ответить ей — ведь из-за этой неразборчивой маленькой шлюшки Томас томился в тюрьме, а Тедвард стал (или не стал — это знает один Бог) убийцей. Она почувствовала облегчение, когда часа через два Роузи спустилась с конвертом в руке и заявила, что, поскольку все относятся к ней, как к преступнице, а Мелисса оказалась недостойной ее доверия, она лучше уйдет на весь день и обойдется без ленча.

— И не думай, Матильда, что я снова обращусь к тебе за помощью, — добавила Роузи, вскинув голову. -

— Вот и отлично, — отозвалась Матильда. — Это избавит меня от многих неприятностей.

«Конечно, — подумала она, — обращаться подобным образом с бедняжкой, которая так плохо выглядит, жестоко и недостойно, но сегодня я просто не в состоянии быть с ней ласковой». Она вовремя оттащила ребенка от переполненного чайника с кипятком и звонко его шлепнула. Эмма не обратила внимания ни на шлепок, ни на последующие виноватые материнские объятия и отошла в сторону, напевая мелодию собственного сочинения. Верная своему обещанию Роузи не появлялась до вечера, и Матильда сосредоточила внимание на пребывающем в беспорядке доме.

Она укладывала малышку в кровать на ночь, когда вернулся Кокрилл после утомительного дня.

— Простите, Кокки, я буду продолжать заниматься своими делами. Сядьте здесь, чтобы не путаться под ногами, и, ради бога, расскажите, что происходит.

Только что вымытая Эмма стояла, завернутая в белое полотенце, в ореоле золотистых волос. Кокрилл опустился в кресло-качалку.

— Полагаю, курить здесь нельзя?

— Курите, пожалуйста. Потом мы откроем окно. Только рассказывайте скорее.

— О Томасе я смог узнать только то, что больше он ничего не говорит. Завтра он увидится с адвокатом… как его?

— Мистером Грейнджером. Я видела его вчера. Наш мистер Верден сказал, что мы должны подыскать солиситора, «более подходящего для дел такого рода». Этот Грейнджер вроде бы симпатичный человек. Он обещал «заручиться помощью Джеймса Дрэгона». Ну и фамилия!{30}

— Это знаменитый королевский адвокат.

— Для меня он не может оказаться слишком знаменитым.

— Надеюсь, он не окажется для вас слишком дорогим.

— Мы всегда можем продать дом, — отмахнулась Матильда.

Кресло было чертовски неудобным. Кокки раскачивался взад-вперед, почти каждый раз отрывая от пола короткие ноги.

— Тедварда весь день продержали в участке.

— Что это означает?

— Бесконечные вопросы с небольшими перерывами, которые задают разные люди различными способами.

— Его еще не арестовали?

— У них уже есть один арестованный, — сухо сказал Кокрилл. — И я не вижу, за что они могут его арестовать. Тед Эдвардс мог проделать трюк с телефоном, но нет никаких доказательств, что он его проделал. Конечно он в этом признается, но признаний у них уже тоже более чем достаточно. Людей нельзя обвинить на основании их собственных, ничем не подтвержденных признаний.

— Только Роузи может подтвердить, ждала ли она Тедварда снаружи в машине или вошла в дом вместе с ним. Все зависит от этого.

— Она так ничего и не сказала?

— Абсолютно ничего. Роузи заявила, что напишет Тедварду письмо, и провела два часа в своей комнате, очевидно в муках творчества, так как она не в ладах с пером и чернилами, а потом удалилась с видом оскорбленной невинности. — Матильда посыпала розовое тельце ребенка белым порошком. — Могу сказать лишь то, что, когда я появилась на лестнице, Роузи, безусловно, была с Тедвардом — они стояли рядом, глядя на тело Рауля. Но, конечно, это не значит, что она не последовала за ним позже или что Тедвард не вышел привести ее, как он говорит.

— Как говорит Чарлзуэрт, — поправил Кокрилл.

— Кто бы ни говорил, это ничего не меняет. — Тильда присела на корточки у камина, глядя на огонь, держа одной рукой угомонившуюся на миг Эмму. — Знаете, Кокки, меня тошнит при одной мысли о Томасе в тюремной камере. Я никогда не могла выносить вида крови, несчастных случаев, даже мышей в мышеловке, мух на липучке и птиц, пойманных кошками. Но теперь я не могу думать даже о Рауле, живом или мертвом. У меня в голове только Томас и эта ужасная путаница с Тедвардом, Мелиссой, бабушкой и Роузи — черт бы побрал эту маленькую сучку! — Она развязала поясок халатика Эммы и шлепнула ее по попке. — Хотя у бедняжки свои неприятности — ребенок и все прочее.

— Что теперь с ней будет? — спросил Кокрилл.

— Один Бог знает.

— Вчера вечером я подумал, что Тед Эдвардс мог бы на ней жениться, но тогда он все еще считал ее голубкой, обманутой пожилым орлом с помощью алкоголя.

— После заявления нашей дорогой Мелиссы у него не осталось иллюзий, — сказала Тильда.

— Все дело в ревности, — вздохнул Кокки.

— Слава 6oiy, Томаса там не было — это разбило бы ему сердце.

— Рано или поздно он все узнает.

— Да, во время допросов все выплывет наружу. Бедняга ~ для него это еще одно ужасное потрясение. Но хорошо, что он не присутствовал вчера вечером, когда эта невротичка Мелисса устроила сцену, Роузи изображала обморок, а Тедвард выглядел, как смерть…

— Маленькая кокетка! — усмехнулся Кокки.

— Скорее маленькая нимфоманка.

— Я имею в виду ее истории, Матильда. Возможно, все они правдивы, но каждая блестяще выбрана для очередного слушателя. Вы могли бы посочувствовать первой любви двух молодых сердец в тисках эмоций, Тедвард услышал об опытном распутнике, старая леди — о сильном молчаливом мужчине, повалившем ее наземь в буквальном и переносном смысле. — Он покачал головой, голубоватая струйка сигаретного дыма вилась между его смуглыми пальцами. — Роузи куда более проницательна, чем о ней думают.

Эмма доела яблоко, почистила зубы и устроилась на руках у матери, готовясь слушать традиционную колыбельную.

— Простите, Кокки, за эту ужасную суматоху, в которой я вынуждена принимать участие. — Матильда фальшиво запела «Три слепых мышонка»{31}. ~ Теперь ты пой, дорогая, чтобы мама могла разговаривать.

— Еще! — потребовала девочка.

— Нет-нет, теперь пой ты.

— Хочу на горшок! — на тот же мотив запела Эмма.

— Ладно, хотя тема не слишком подходящая. — Тильда ополоснула горшок и, услышав негромкие шаги на лестнице, окликнула: — Роузи?

— Я иду к себе, — отозвался голос Роузи. — Ужинать я не буду.

— Не жди, что я подам ужин тебе в комнату, — предупредила Матильда.

Роузи заявила, что не хочет никакого ужина и что они не должны считать, будто могут сначала обращаться с ней, как с леди Годивой{32}, а в следующий момент приносить ей ужин.

— Очевидно, она имеет в виду, посылать ее в Ковентри, — пожала плечами Тильда. — Ладно, пусть делает что хочет.

Девочка продолжала петь, косясь на Кокрилла краем глаза, но он безжалостно игнорировал ее знаки внимания.

— О чем Роузи могла написать Тедварду?

— Полагаю, она хочет выяснить, надо ли ей поддерживать его «признание». Вчера вечером она вроде бы согласилась это делать — хотя ничего не сказала, но не стала возражать.

— Особого удивления она не выразила, — заметил Кокки. — Очевидно, они успели обсудить то, что он собирается сказать.

— Конечно это чепуха, — вздохнула Матильда. — Иногда мне кажется, что я согласилась бы на все, что бы помогло Томасу освободиться, но представить Тедварда в роли убийцы… — Она встала, и девочка тут же запела громче, давая понять, что не намерена ложиться спать. — Вы ведь не думаете, Кокки, что это могло произойти таким образом? Или все-таки думаете? В конце концов, это была ваша теория.

Кокрилл тоже поднялся — качалка откинулась назад и больно ударила его по ногам.

— Черт бы побрал эту хреновину! Прошу прощения. — Он положил сигарету на каминную полку и стряхнул пепел с рукава. — Не знаю, что и думать, Матильда. Никаких теорий у меня нет: я видел, что трюк с телефоном можно было проделать, и доказал это — вот и все. Как вы говорите, остальное зависит от Роузи.

— А кто может определить, говорит ли Роузи правду? — Она положила в кроватку Эмму, продолжавшую петь и смеяться, и устало добавила: — Интересно, что сейчас делает мой бедняжка!

Ее бедняжка в данный момент печально сидел на краю койки, слушая откровения усевшегося рядом джентльмена, изрезавшего даму разбитой бутылкой.

— Моя беда, док, в том, что у меня шизофрения. Вы врач и должны понимать это лучше тупоголовых копов. Меня из-за этого отчислили из армии, а с тех пор мне стало еще хуже. — Он констатировал это с явным удовлетворением. — Не удивлюсь, если порежу вас во время очередного припадка.

— Превосходно, — отозвался Томас. — Это избавит палача от хлопот.

«Но меня никогда не повесят, — думал он. — Они могут держать меня здесь сколько угодно, а тем временем правда будет ускользать с каждым часом: мелкие факты забываться, выводы становиться менее определенными, пока наконец не скроются окончательно песками времени. Я выйду отсюда, когда захочу — мне достаточно сказать одно слово, но и без этого они ничего не могут мне сделать. Я не признавался в убийстве и не лгал, а доказательств у них нет. Разве только автомобиль, но я всегда могу сказать, что забыл об этом. Тедвард мне поможет: он в состоянии доказать, что, хотя я никогда не видел Рауля Верне, пока не вошел в холл и не обнаружил их всех стоящими над его мертвым телом, у меня могла быть кровь на ботинках и, следовательно, на циновке в машине… Тедвард знает правду и в положенное время обо всем позаботится…»

«Они никогда меня не повесят», — думал Тедвард, стоя у окна своей комнаты и глядя на свинцовые воды канала. Они не предъявят ему обвинение, пока держат в тюрьме Томаса, и не освободят Томаса, пока не будут уверены, что дело против него рассыпалось или что дело против Тедварда не вызывает сомнений. Когда Томас подаст знак, что его добровольное самопожертвование может подойти к концу, тогда он, Тедвард, заговорит, и Томас будет свободен. Он скажет, что позабыл о машине Томаса, создал дело против себя, чтобы запутать следы и помочь Томасу, но что теперь в этом нет надобности, так как он внезапно вспомнил о машине. Что касается его самого, то Роузи вовсе не ждала в автомобиле. Они вместе вошли в холл лома на Мейда-Вейл и увидели Рауля Верне, лежащего мертвым на полу. Поверят они Роузи или нет, это правда, и им никогда не удастся доказать обратное. Дело против него — чепуха, желательная со всех точек зрения, кроме полицейской, ибо она отвлекла внимание от Томаса и от той персоны, которую Томас пытается защитить…

Но старую миссис Эванс им тоже не удалось бы повесить.

В доме на Мейда-Вейл миссис Эванс решила помочь полностью деморализованной Мелиссе, приготовив что-нибудь на ужин — например, простые креп-сюзетт{33}. Она приступила к делу вскоре после полудня, чтобы дать тесту время отстояться, но процесс шел медленно, и все вокруг было усыпано мукой. Теперь мука совсем не такая, как в дни ее молодости, думала миссис Эванс, рассеянно стряхивая ее со стола юбкой; ее хлопья летают повсюду, как снежинки. К тому же в доме не оказалось ни апельсинов, ни ликера, а Матильда не позволила ей взять даже полбутылки детского апельсинового сока. Сердито бормоча себе под нос, миссис Эванс бродила по кухне, приводя все в еще худшее состояние. Блины были маленькими и круглыми, а вафли тонкими, но они казались состоящими в основном из дырок, а это, очевидно, было неправильно. Под влиянием внезапной идеи миссис Эванс подошла к кухонному зеркалу, не без труда стащила с парика кружевную шапочку и попыталась соорудить на ее месте нечто вроде оладьи. Эффект был потрясающим — надо поскорее это запатентовать, так как преимущества несомненны. В голове у миссис Эванс вертелась целая серия остроумных реклам: подобные головные уборы дешевы, удобны, не требуют ни стирки, ни глажки, от них легко избавиться путем поглощения, они бесценны, если вас одолеет голод во время долгого путешествия поездом или блужданий в пустыне… Можно приготовить целую пачку в понедельник и пользоваться ею всю неделю. «Он оладью в день съедает, значит, прачка отдыхает!» Увлеченная полетом фантазии, миссис Эванс забыла о своем артрите и подняла правую руку, чтобы снять с головы оладью, но рука безвольно упала. Пока она медленно удаляла оладью и возвращала на место кружевную шапочку левой рукой, искорки смеха гасли в ее блестящих старческих глазах. Полицейские не так глупы и рано или поздно поймут, что она не могла поднять одну из своих немощных рук и размозжить человеку голову, не важно стояла она на лестнице или нет. Они не повесят ее за это преступление и не отправят ни в тюрьму, ни в психушку. «Мне придется придумать что-нибудь получше, — думала миссис Эванс, — если я собираюсь спасти его…»

Мелиссе повешение тоже не грозило. Съежившись на диване в полуподвале, она плакала от отчаяния, но только при мысли о тех ужасных вещах, которые наболтала вчера вечером, о том, как обманула доверие подруги, о презрительном выражении на лицах тех, кто всегда был добр к ней, а не из страха перед виселицей. В конце концов, ей было достаточно произнести одно слово, назвать одно имя, чтобы оправдать себя, — сделать это так же легко, как вчера вечером она перечислила хронику грехов Роузи, сообщить им ужасную правду, поведанную ей убийцей. Мелисса могла разоблачить убийцу, рассказать о признании, так что им никогда ее не повесить…

То же самое относилось и к Деймьяну Джоунсу. Полиция ничего не знала о нем — не знала о его внезапной склонности к хромоте, о том, как любимый жилец миссис Джоунс, мистер Херви, тащился вверх по лестнице, волоча ноги после утомительного рабочего дня, проведенного в поисках клиентов для своей страховой фирмы, о собрании в доме на Мейда-Вейл в тот туманный вечер. Полиция никогда не будет связывать Деймьяна с этим преступлением, так как лишь одна персона может сообщить им, что он был там, и эта персона не проронит ни слова. Так что его они не смогут повесить…

Матильде тоже не предстояло быть вздернутой, ибо у нее не было никаких мотивов для убийства Рауля, а если бы она его убила, то не позволила бы мужу ни одной минуты страдать вместо нее. Им никогда не повесить за это преступление ни Матильду, ни Деймьяна, ни Томаса, ни Тедварда, ни старую миссис Эванс, ни Мелиссу. И никогда не повесить Роузи…

Инспектор Кокрилл поднялся в маленькую комнату Роузи, освещенную только уличным фонарем. Роузи откинулась на подушку и произнесла голосом умирающей, что чувствует себя больной и ему лучше уйти.

— Я уйду, когда ты ответишь мне на один вопрос, — сказал Кокки, остановившись у ее кровати. — Только ты в состоянии помочь нам, Роузи: сказать, мог Тедвард убить Рауля Верне или нет? Я говорю не «убил ли он его», а «мог ли убить». А теперь скажи мне правду.

— Я очень плохо себя чувствую и не могу отвечать ни на какие вопросы, — отозвалась Роузи. — Пожалуйста, уйдите и дайте мне поспать.

— Это ведь я, Роузи, а не официальная полиция. Ты сама позвала меня на помощь, но я не могу ничего для тебя сделать, если не узнаю правду. Я не верю, что Тедвард мог убить Верне, но если ты не скажешь мне честно, входил он в дом один или нет, я не в состоянии продолжать.

Роузи закрыла глаза. Кокки схватил ее за плечо и привел в сидячее положение.

— Не играй со мной в игры, Роузи, не старайся выиграть время. Я не уйду из этой комнаты, пока не получу ответ.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — сердито сказала Роузи. — Оставьте меня в покое.

— Входил Тедвард в этот дом один или нет?

Она повернула голову на подушке, издав протяжный стон.

— Мне очень плохо. Я хочу спать.

— Я дам тебе поспать, когда ты произнесешь одно слово — да или нет.

— Я приняла снотворное и не могу разговаривать.

Кокрилл стукнул кулаком по столику у кровати.

— Перестань придуриваться! Да или нет?

— Да или нет — что? — пробормотала Роузи, проводя вялой рукой по лицу.

Он схватил ее за руку.

— Входил Тедвард в этот дом один?

Рука выскользнула из его пальцев.

— Конечно входил, — сказала она наконец, снова подняв руку и положив ее на сердце детским жестом. — Пожалуйста, Кокки, уйдите и дайте мне поспать. Я все вам рассказала. Да, он входил сюда один. — Ее глаза снова закрылись, а рука соскользнула на простыню.

— Хорошая девочка, — удовлетворенно произнес Кокрилл и вышел из комнаты.

Они никогда бы не повесили Роузи, ибо она кричала «Волки?» слишком часто, и тот, кто даже теперь мог спасти ей жизнь, удалился, ни о чем не подозревая и оставив ее умирать.

Глава 13

Инспектор Кокрилл, временно постаревший от потрясения, приковылял к телефону и позвонил Чарлзуэрту.

— Приходите немедленно, — кратко сказал он. — Роузи Эванс мертва.

— Мертва? Роузи Эванс? Каким образом она могла умереть?

— Престала дышать. — Кокки в слепой ярости швырнул трубку на рычаг.

Матильда, больная и заплаканная после ужасной ночи, выполняла домашние обязанности в ступоре горя и раскаяния — горя о внезапно оборвавшейся юной жизни, о еще недавно здоровом теле, теперь лежащем неподвижно, о Томасе, чье сердце будет разбито, и раскаяния в своем необдуманном гневе, в недостатке понимания, терпения и любви. Тедвард сидел в кабинете, стиснув руками голову, серый и неподвижный, как камень. Мелисса внизу громко рыдала, заявляя, что это ее вина. Старая миссис Эванс сидела наверху у кровати мертвой внучки, погруженная в тихое горе человека, который пережил многих. Врач, вызванный ночью Тедвардом, ходил взад-вперед по гостиной с давно потухшим камином, повторяя снова и снова, что он очень сожалеет и сделал все возможное, но к тому времени, как он прибыл сюда, было уже слишком поздно. Матильда принесла ему кофе.

— Простите, но больше ничего нет — в доме некому готовить, кроме меня.

— Ради бога, дорогая миссис Эванс, обо мне не беспокойтесь!

— Потом я постараюсь наскрести какой-нибудь завтрак.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — повторил врач.

— Вы сообщили инспектору Чарлзуэрту…

— Мне пришлось сообщить ему, что причина смерти, на мой взгляд, — чрезмерная доза какого-то абортифациента. Я не мог этого не сделать.

— Конечно, — беспомощно вздохнула Тильда. — Мне кажется, мы уже достаточно вынесли без того… — Она умолкла, не сказав: «Без того, чтобы Роузи умерла, поставив нас в такое положение».

Приехал Чарлзуэрт, скрывая беспокойство вспышкой активности, градом вопросов, запретов и распоряжений. Врач представился ему.

— При сложившихся обстоятельствах доктор Эдвардс чувствовал, что не должен самостоятельно принимать меры. Кажется, он близкий друг семьи, а тут еще история с убийством… По-моему, он был прав.

— В котором часу вы прибыли сюда?

— В два часа ночи. Миссис Эванс услышала, как девушка двигается наверху где-то после полуночи, и поднялась к ней, но, по-моему, дело уже тогда зашло слишком далеко. У девушки была сильная рвота. Они многое сделали до моего приезда, но положение было безнадежным.

— Не знаете, она что-нибудь говорила?

— Мне — ничего. Когда я ее увидел — и, по-видимому, когда миссис Эванс вошла к ней, — она уже была без сознания. Кажется, они не знают, что произошло.

— Как ей удалось раздобыть абортифациент?

Доктор продемонстрировал большой белый носовой платок, превращенный в сверток, и медленно развязал узел.

— Я обнаружил это в мусорной корзине в ее комнате и решил передать представителям власти — вытащил их и завернул в платок. Это не составило труда, так как все были заняты больной. — Он выглядел пристыженным. — Конечно это выглядит подлым, но что мне оставалось делать?

Дюжина крошечных белых пакетиков, которые используют фармацевты, с надписью: «Яд! Принимать по назначению врача», а также с именами и адресами разных аптекарей.

— Вероятно, очень маленькие дозы, — сказал доктор. — Сами по себе они безвредны. Но целых двенадцать!..

— Должно быть, она обошла несколько аптек. — Чарлзуэрт прочитал адреса: Пэддинггон, Бейсуотер, Уэстборн-Гроув, Мраморная Арка… — По ним можно проследить ее маршрут.

— Но где она достала столько рецептов?

Рецепты Роузи достала у Томаса. Они были выписаны на бумаге с отпечатанным сверху и написанным от руки внизу его именем — двенадцать рецептов на маленькую дозу патентованного средства. Все аптекари заявили, что вчера к ним приходила молодая леди и показала должным образом оформленный рецепт. Если у полиции имеются сомнения, они покажут оригиналы… Двенадцать рецептов, собранные вместе, привели к смерти их предъявительницы…

В сумочке у Роузи лежал тринадцатый рецепт двухдневной давности. Внизу виднелись слова: «Повторить один раз». На нем стоял штамп аптеки на Мейда-Вейл, но за второй дозой не обращались. Чарлзуэрт лично посетил аптекаря, а потом показал рецепт Тедварду.

— Вы дали это Роузи Эванс?

Тедвард все еще неподвижно сидел в кабинете, где Матильда разводила огонь. Он поднял небритое лицо и устремил на Чарлзуэрта мутный взгляд.

— Ну и что?

— Это абортифациент.

— Знаю. Она была беременна и не хотела рожать.

— Вы имеете в виду, что помогали ей избавиться от ребенка?

— Идите к черту. — Тедвард вновь погрузился в апатию.

Чарлзуэрт взял его за плечо и резко встряхнул.

— Она умерла из-за этого лекарства.

— Оно не повредило бы и мухе.

— Смотря в какой дозе.

— Рецепт выписан на две маленькие дозы, которые не принесли бы ей ни вреда, ни пользы, даже если бы она приняла их сразу. Но я велел ей принимать лекарство в течение трех дней. — Тедвард посмотрел на рецепт более внимательно. — Вторую дозу она так и не оплатила.

— Зачем вы вообще выписали ей это лекарство, если от него нет никакой пользы?

Тедвард вновь стиснул голову руками.

— О боже! Я выписал ей это, потому что она не давала мне покоя, надеясь, что это удержит ее от обращения к шарлатанам. Лекарство так же безвредно, как аспирин.

— Тогда почему вы не выписали ей аспирин?

— Потому что Роузи не была дурой, — кратко ответил Тедвард.

Матильда, сидя на корточках, откинула прядь волос испачканной сажей рукой.

— Каким образом маленькая доза лекарства Тедварда могла привести к смерти?

Чарлзуэрт положил на стол двенадцать рецептов. Матильда вытянула шею, чтобы разглядеть их со своего места у камина.

— Но это рецепты Томаса!

— Да, верно.

Чарлзуэрт повернул их таким образом, чтобы она могла легко прочитать их.

— Но Томас не дал бы их ей — он никогда не стал бы выписывать двенадцать рецептов одновременно. И вообще он ничего не знал о ребенке… — Тильда испуганно уставилась на рецепты. — Они датированы вчерашним днем!

— Да, — кивнул Чарлзуэрт. — Все до единого.

— Но вчера Томас был в тюрьме! И позавчера тоже! — Внезапно она вскинула голову. — Роузи взяла пачку его писчей бумаги — сказала, что хочет написать Тедварду, — и пробыла в своей комнате два часа… — Матильда повернулась к Тедварду. — Она написала тебе?

— Нет, — ответил Тедвард. — О чем ей было мне писать?

— Потом Роузи спустилась, держа что-то в руке — я подумала, что это конверт, — и ушла на весь день. Вернувшись, она сразу пошла к себе, и когда Кокки поднялся к ней, уже была в постели и сказала, что плохо себя чувствует… У нее был рецепт Тедварда, она скопировала его двенадцать раз на писчей бумаге Томаса и подписалась его именем. — Тильда присмотрелась к подписям. — Конечно, сразу видно, что это подделка, но аптекари не могли этого знать. Им было не с чем сравнивать. Рецепт был на именной бумаге и на небольшую дозу… — Она облегченно вздохнула и закрыла лицо руками. — Томас тут совершенно ни при чем.

— Следовательно, все в порядке? — со свирепой иронией осведомился Тедвард. — Если Томас ни при чем, то какое имеет значение все остальное? — Он встал, шатаясь, вышел в холодный январский сад и сел на каменную скамейку под безлистным тутовым деревом, снова стиснув голову руками. Они видели, как Эмма возбужденно подбежала к нему, склонив голову набок. Тедвард оттолкнул ее так резко, что она упала и, поднявшись, с плачем убежала в дом. Он даже не посмотрел ей вслед.

Если бы только, думал Кокрилл, они все не жалели его, потому что он встал и ушел, оставив Роузи умирать! Кокки подозревал, что в глубине души сам жалеет себя, но он так давно покрывал защитной броней маленькую матрицу жалости в своем иссохшем старческом сердце, что не ощущал себя способным на подобного рода эмоции. Куда больше их сочувствия Кокрилл оценил бы простое признание того, что он поступил так, как поступил бы каждый из них, зная Роузи, что это было вполне естественно. Но нет! Сидя в день похорон в гостиной, наполненной удушающим запахом лилий, и стараясь не смотреть на урну с прахом, они одолевали его своей великодушной жалостью!

— Ради бога! — сказал Кокки Чарлзуэрту. — Давайте пойдем в паб и выпьем на свежем воздухе.

Но в пабе, с кружками пива в руках, они заговорили о том же — действительно ли Роузи так плохо себя чувствовала в тот момент, когда говорила об этом Кокриллу; в какое время она должна была принять яд, чтобы дойти до этой стадии; как, почему, кто…

— Мы с вами, как пара старых сов, — сказал Чарлзуэрт.

— Совы славятся тем, что видят в темноте, но для меня тем вечером в ее комнате было слишком темно.

Дознание было отложено, «дабы позволить полиции провести дальнейшее расследование».

— Хотя я понятия не имею, что еще мы можем обнаружить.

— Я достаточно хорошо знал Роузи Эванс, — сказал Кокрилл. — И должен признаться, что не представляю ее придумавшей и осуществившей все это.

— Но в противном случае…

— В противном случае, кто-то подал ей эту идею либо с целью помочь, либо наоборот…

— Кому могло понадобиться убивать Роузи Эванс?

— Понятия не имею, — ответил Кокки. — А кому могло понадобиться убивать этого бедного безобидного лягушатника?

Розовые неоновые лампы освещали просторный бар в эдвардианском стиле; на деревянных полках за стойкой поблескивали бутылки. Они сидели в нише, обитой уродливой красной тканью.

— Давайте вначале примем милосердную точку зрения. Доктор Эдвардс без всяких дурных намерений дает ей первоначальный рецепт, а она, по чьему-то совету или без оного, придумывает блистательный способ добыть большее количество и принимает случайно смертельную дозу.

— Или намеренно, — мрачно добавил Кокрилл.

— Самоубийство? Но почему?

— Она была беременна и не хотела рожать. Никто ей не помогал — все потеряли к ней интерес, будучи занятыми убийством. Старый преданный друг, на которого Роузи все еще могла рассчитывать, внезапно узнал, что она всего лишь нимфоманка. Об этом узнали все, и ее акции упали до нуля. — Кокрилл опустошил кружку и со стуком поставил ее на стол. — Не то чтобы я этому верил — Роузи не принадлежала к типу самоубийц.

— Так часто рассуждают. — Чарлзуэрт неожиданно стал выглядеть куда старше своих лет. — Но у молодежи кишка тонка. Сегодня они кипят энергией, а завтра впадают в отчаяние.

— Но это был не внезапный приступ отчаяния, а тщательно продуманный и осуществленный план. — Кокрилл собрал кружки и направился с ними к стойке. Чарлзуэрт наблюдал, как он возвращается с полными кружками, пробираясь сквозь толпу боком, как краб, и не расплескав ни капли. — Нет, самоубийство отпадает.

— Тогда, все еще с милосердной точки зрения…

— Милосердие тут ни при чем, — прервал Кокки. — Не будем обманывать себя. Это не было ошибкой. Предположим, кто-то хотел помочь Роузи избавиться от ребенка и, зная, что доза, предписанная доктором Эдвардсом, неэффективна, подсказал ей способ раздобыть двойную, тройную или даже четверную дозу. Но не двенадцатикратную! Никто в здравом уме не пошел бы на такой риск.

— Ей могли посоветовать меньшую дозу, а она подумала, что чем больше, тем лучше.

— Только не в двенадцать раз.

— Тем не менее Роузи приняла двенадцатикратную дозу.

— По совету кого-то, кому она доверяла, — настаивал Кокрилл.

Чарлзуэрт задумался.

— Мы говорим о любителе? — спросил он.

— Мы говорим о Матильде Эванс, старой миссис Эванс и Мелиссе Уикс.

— Но это мог быть не любитель, а врач.

Кокки молча пожал плечами.

— Я имею в виду, — продолжал Чарлзуэрт, — доктор Эванс мог ей это посоветовать, прежде чем его арестовали. Ничто не доказывает, что он не знал о ребенке.

— Мог, — согласился Кокрилл. — И он, и доктор Эдвардс могли ей это посоветовать. Никто из них не мог законным путем выписать Роузи дозу, достаточную для прерывания беременности, но они могли придумать такой способ, чтобы помочь ей, не подвергая себя риску. Но если так чудовищно ошибиться не мог даже любитель, то профессионал тем более. — Круглая жестяная баночка, в которой Кокки хранил табак, скатилась со скользкого сиденья и со звоном упала на пол. — Черт бы ее побрал! — Кокрилл поднял баночку и выпрямился, прижав руку к пояснице. — Я стар, и мои кости стали чувствительными. Они чувствуют, что это убийство…

Но кем оно совершено? Убийцей Рауля Верне, или в маленькой группе обычных людей, находящейся в доме на Мейда-Вейл, скрываются двое убийц? Матильдой Эванс? Но Матильда ни секунды не верила, что Рауль Верне был соблазнителем Роузи: она считала, что ее любовником был молодой студент. И какой смысл Матильде убивать Роузи, да еще по тщательно подготовленному плану? Только потому, что, «залетев», Роузи навлекла беду на всю семью?

Старой миссис Эванс? Но она не могла поднять искалеченную руку, чтобы нанести удар, а убивать Роузи у нее также не было причин, ибо миссис Эванс верила в историю о сильном молодом рыбаке с Востока и считала внучку не слишком виноватой.

Тогда Мелиссой Уикс? Мелисса едва ли стала бы так жестоко мстить соблазнителю Роузи. Что касается самой Роузи Эванс, то что Мелисса могла против нее иметь, кроме того, что Роузи, возможно, увела у нее дружка, разрушив очередную надежду? Томас был в тюрьме, когда план убийства Роузи осуществился; к тому же он всей душой любил младшую сестру и ничего не знал о ее любовных связях. Или Тедвард?..

— Не знаю, убил ли он француза, — сказал Кокки, — но можете ли вы представить его убийцей девушки? Тедвард был влюблен в нее, когда она была еще подростком. Конечно, он узнал, что Роузи обманывала их всех, и если он убил Верне, то он убил его абсолютно незаслуженно. Но даже в таком случае… Понимаете, если Тедвард посоветовал Роузи этот план с рецептами, то сделал это в тот вечер, когда отвел ее наверх, якобы дать ей успокоительное. Только потому, что он в ней разочаровался? Это не выглядит убедительным. — Кокрилл покачал головой, и жестяная баночка снова скатилась на пол. — Но мои кости чувствуют, — добавил он, подняв ее, — что это было убийство, убийство с помощью совета, совершенное неизвестным лицом или лицами.

Два дня спустя на возобновленном дознании присяжные, озадаченные множеством возможностей и альтернатив, выбрали именно эту — наиболее возбуждающую — и вынесли соответствующий вердикт.

Глава 14

Обозначенные таким образом, как неизвестные лицо или лица, обитатели дома на Мейда-Вейл вместе с Тедвардом, похожим на призрака в старом поношенном пальто, которое за ночь, казалось, стало ему велико, столкнулись с возникающими в подобных случаях рутинными проблемами. Интервью, вопросы, ответы, инструкции, полиция, любопытные, вездесущая пресса… Не проходило и дня, чтобы их имена не появлялись в газетах с весьма неточными деталями частной жизни, серыми нечеткими фотографиями, вводящими в заблуждение заголовками, неверно интерпретированными «воспоминаниями» друзей. Если правда, что аппетит приходит во время еды, думала Матильда, то публика вскоре наестся до голодного состояния. Все с нетерпением ожидали нового появления Томаса в магистратском суде.

Томас ждал этого дня столь же нетерпеливо: в любом случае, он стал бы перерывом монотонного существования в тюремной камере в обществе друга, претендующего на шизофрению. Однако было не слишком приятно вновь оказаться на узкой скамье подсудимых, где некуда девать ноги, спиной к зрителям, сидящим совсем близко. Спокойный джентльмен, представляющий генерального прокурора, усердно зубрил свои записи; место защиты занимали солиситор обвиняемого, мистер Грейнджер, и явно обеспокоенный молодой барристер{34}, представляющий мистера Джеймса Дрэгона. Публика теснилась на галерее, похожей на длинное узкое стойло, расположенной чуть выше уровня пола. Томас заметил в толпе Деймьяна Джоунса — со стороны парня было весьма достойно прийти сюда…

Джентльмен из генеральной прокуратуры поднялся и без запинки произнес свою краткую речь. Убитый соблазнил сестру заключенного — во всяком случае, по его мнению, — который заранее подстроил себе ложное алиби, заявив, что ездил посетить больного ребенка в доме, оказавшемся необитаемым; орудие убийства принадлежало обвиняемому, который, будучи врачом, должен был знать, как и куда нанести удар; наконец, в автомобиле подсудимого обнаружены следы крови жертвы, которые не могли там оказаться, если он не был убийцей. Обвиняемый, по его же признанию, вернулся домой вскоре после обнаружения тела, поставил машину в гараж, прежде чем войти в дом, и больше к ней не подходил. Каким же образом следы крови убитого оказались в машине?

— Таковы аргументы обвинения, — закончил джентльмен из прокуратуры. «И чертовски неубедительные аргументы», — подумал он, садясь на место.

Свидетели, свидетели, свидетели… Инспектор Чарлзуэрт, инспектор Кокрилл, нервная и взволнованная Матильда, не сводящая глаз с Томаса, эксперты, выступающие вне очереди, так как у них срочные дела и они хотели бы освободиться как можно скорее, если его честь не возражает… «Я тоже хотел бы освободиться как можно скорее», — усмехнулся про себя Томас, интересуясь, когда суд предпочтет и предпочтет ли вообще когда-нибудь, чтобы он не слишком эффективно затягивал петлю на своей шее. Нервная и запинающаяся Мелисса, нервная и очаровательная бабушка, Тедвард…

Он шагал медленно и тяжело, как старик. Томас вспомнил о Роузи и сразу помрачнел.

— Клянусь именем Всемогущего Бога, что мои показания в этом суде будут правдой, всей правдой и ничем кроме правды… Да, я прибыл в дом вместе с Роузи… с мисс Эванс около без двадцати пяти десять… Да, я оставил машину на дороге… Да, я вынул ключ зажигания — должно быть, машинально, я всегда так делаю…

Клерк быстро записывал, заполняя страницы крупными, широко расставленными буквами. Джентльмен из прокуратуры ждал с каждым новым вопросом, пока клерк не запишет предыдущий. Клерк то и дело говорил: «Одну минуту», и магистрат просил свидетеля говорить помедленнее, так как этот джентльмен должен записать все, что он скажет. Потом клерк монотонной скороговоркой зачитывал показания, и свидетель подписывал их, ища очки и с трудом царапая по бумаге предоставленной полицейским судом ручкой…

Наконец поднялся защитник Томаса Эванса.

— Доктор Эдвардс, когда вы прибыли к дому, то видели стоящую там машину моего подзащитного?

— Нет, — ответил Тедвард.

— Вы говорили нам, что вышли из своей машины и направились в дом?

— Да.

— Мисс Роузи Эванс последовала за вами? — продолжал адвокат, ловко избегая вопроса, сразу ли она за ним последовала.

— Да.

— А потом вы увидели подзащитного, вошедшего в холл через парадную дверь?

— Да, минут через десять после моего прихода.

— Вы заметили, как он прореагировал на присутствие мертвого тела в холле?

— Он казался удивленным и потрясенным, — ответил Тедвард.

— Как если бы увидел мертвеца впервые?

— Да, безусловно.

— А что вы сделали потом, доктор Эдвардс?

— Ну, кто-то предложил, чтобы, так как телефонный шнур порвался при падении убитого, я поехал в полицию, поэтому я вернулся к своей машине.

— Понятно. А в тот раз вы видели какой-нибудь автомобиль, стоящий снаружи?

Прислонившись к стене, Чарлзуэрт беспокойно переминался с ноги на ногу. От ответа на этот вопрос зависело многое. Если Томаса Эванса отдадут под уголовный суд, как быть с доктором Эдвардсом, с его признанием, с подтверждением Роузи этого признания, с фальсифицированным телефонным звонком? Похоже, они позволили делу зайти слишком далеко — после вердикта по поводу смерти Роузи им следовало отозвать обвинение против Томаса и начать все заново. Но они этого не сделали, а теперь отвечать за все придется ему, Чарлзуэрту. И по заслугам — он слишком поспешно обвинил Томаса Эванса. Тед Эдвардс намекнул, что может оправдать Томаса, но если он не сделает это теперь… Чарлзуэрт горячо молился небесам с просьбой вмешаться…

И небеса вмешались. Мертвая рука Роузи, которая при жизни так безжалостно бросалась маленькими пешками, протянулась из урны с прахом, подобрала одну пешку и бросила на солнце свободы, а другую — на место первой. Тедвард вложил свою руку в мертвую руку возлюбленной и позволил ей вести его за собой…

— Да. В тот раз снаружи стояла машина Томаса Эванса.

— Хотя минут десять-пятнадцать назад ее там не было?

— Да.

— Вы хорошо знаете эту машину?

— Да, я знаю ее много лет.

— Понятно. Разумеется, вам известно, что мой подзащитный заявил полиции, что, приехав домой, как обычно, поставил машину в гараж?

— Да, — сказал Тедвард. — Очевидно, в суматохе он об этом забыл. — В ответ на замечание магистрата, что они не должны озвучивать мысли подсудимого, он поправился: — Скажем, в суматохе я сам забыл об этом.

— Вы забыли, что видели машину подзащитного снаружи дома, когда поехали за полицией?

— Да. И как только вспомнил, сообщил полиции, — сказал Тедвард, который поведал об этом полиции, как только счел это полезным для остальных и ни секундой раньше.

— А когда вы вернулись с полицией…

— Машины там уже не было.

— Значит, за это время доктор Эванс вышел и поставил ее в гараж?

— Полагаю, что да.

— Вы знаете, что мой подзащитный уверенно заявляет, что больше не выходил из дома?

— Да.

— Что он поставил машину в гараж и запер его, прежде чем вошел в дом?

Полицейские свидетели позади Тедварда застыли как вкопанные, в зале суда стало тихо. Тедвард знал, что секунданты мистера Чарлзуэрта готовы бросить полотенце, признав себя побежденными. Ему казалось, что он видит, как мертвая рука Роузи снимает петлю с шеи Томаса и набрасывает на его шею. Тедвард поднял голову и произнес четко и громко:

— Доктор Эванс ошибается. Он не мог этого сделать. Когда я подъехал к дому, то в тумане проскочил чуть дальше входа. Мой автомобиль не могли передвинуть — я оставил его запертым. Он вернулся к своей машине, чтобы поставить ее в гараж, после того как вошел в холл, поэтому на его ботинках была кровь. — Тедвард улыбнулся и обратился к Томасу в нарушение всех судебных правил: — Моя машина стояла прямо поперек входа в твой гараж, старина.

Мертвая рука Роузи затянула петлю.

Глава 15

В итоге на скамье подсудимых в зале номер один Центрального уголовного суда, более известного как Олд-Бей- ли, оказался Тедвард. Судьей был мистер Риветт, обвинителем — сэр Уильям Бейнс, а защитником — мистер Джеймс Дрэгон…

Тедвард стоял у подножия узкой лестницы, ведущей на скамью подсудимых, — сутулый пожилой мужчина в мешковатом костюме. В нем не осталось и следа былой улыбчивости, дружелюбия, юношеской энергии, надежности и силы — только призрачная претензия на прежнюю веселость, производящая жуткое впечатление. «Достойный парень», — говорили два тюремных надзирателя, которые доставили его в суд и должны были сидеть рядом с ним на скамье подсудимых. Они уже начали принимать ставки на осуждение, или оправдание, или, в случае первого, на отложенную казнь, или немедленное приведение приговора в исполнение. Ставкам предстояло колебаться во время процесса, особенно до и после речей обвинителя и защитника и заключительной речи судьи, а более всего между уходом и возвращением присяжных. К последнему дню каждый в тюрьме рассчитывал заработать хотя бы пару сигарет на судьбе Эдвина Роберта Эдвардса, обвиняемого в том, что 23 ноября прошлого года он… и так далее и тому подобное Но пока что он казался двум надзирателям весьма достойным парнем.

Они стояли, держа Тедварда за руки, под таким углом лестницы, чтобы видеть сигнал сверху. Послышались три глухих стука и шарканье нескольких ног.

— Пошли, приятель, — сказал один из надзирателей, дружески подтолкнув Тедварда. Широкие плечи конвоиров почти касались выложенных плитками стен, когда они поднимались по узкой лестнице от площадки, пахнущей пылью и дезинфекцией, где в разные стороны тянулись ряды камер, к скамье подсудимых. Из огромного купола наверху зала суда струился свет на белые стены, дубовые панели, резное дерево и кожу, на море розовых лиц, белых париков, черных мантий… Тедварду казалось, что он попал из общественной уборной в лондонский парк — прошло шесть долгих недель с тех пор, как он последний раз видел лица свободных людей.

После появления судьи все вновь заняли свои места. Мистеру Риветту было значительно больше семидесяти, но он так и не привык к делам об убийстве. Обычные преступники это одно, повторял он своим коллегам, а убийцы — совсем другое. Очень часто они становились ими по воле случая. Каждый раз, когда он подбирал черную квадратную шапочку{35} и, неся ее скомканной в руке, как женщина носит перчатки, проходил через дверь зала, возвещаемый тремя ударами, в красной мантии и маленьком парике с косичкой на собственных седых волосах, его желудок переворачивался вверх дном. Это требовало наличия разнообразных таблеток в жестяной баночке, именуемой «моей невротической шкатулкой», чье отсутствие на столе клерка рядом с судейским столом могло превратить в убийцу самого мистера Риветта. Подняв голову, он встретил беспокойный взгляд человека на скамье подсудимых и с тоской подумал: «Еще один славный парень!»

Тедвард стоял между двумя конвоирами на высоте пары футов над уровнем остального зала и на одном уровне с помостом напротив, где стояли семь резных деревянных стульев с черными спинками для судьи, а также лорд-мэров, шерифов или олдерменов{36}, которые могли присутствовать по обязанности или по желанию. Так как это не был первый день судебной сессии, лорд-мэра в зале не наблюдалось, но шериф в старинной синей мантии, отороченной потертым черным мехом, сидел на крайнем стуле, поигрывая висевшей на шее цепочкой из блестящих дисков. Шериф смотрел на довольно непрезентабельную фигуру на скамье подсудимых, тем не менее носившую клеймо, которому он завидовал, и думал: «Надо же — джентльмен!» Ибо сам он таковым не был.

Между двумя джентльменами на помосте и скамье подсудимых находился длинный стол с коричневыми пакетами с вещественными доказательствами, конвертами и папками, за которым сидели полицейские офицеры и эксперты, личный солиситор Тедварда, мистер Грейнджер, а чуть дальше джентльмен, проводящий организаторскую работу для прокурора. Вдоль правой стены тянулись скамьи, расположенные повышающимися рядами. На первой сидели защитник и обвинитель с их помощниками; позади них — барристеры в мантиях и париках, слушающие дело из интереса или ради расширения кругозора, еще дальше — модно одетые женщины, умудрившиеся получить престижные места, рассчитывая попасть в завтрашние газеты. Выше находилась галерея для обычных зрителей. На свидетельском месте справа от судьи стенографист быстро работал авторучкой за своим столиком, а на двух скамьях рядом торжественно восседали двенадцать присяжных, разглядывая человека, которого им, возможно, предстоит обречь на смерть. Некоторые из них были довольны своей важной ролью, а некоторые — только возмущены. Они внезапно получили письма, требующие их присутствия в зале суда, причем в течение двух- трех дней просто ожидая, когда на них падет жребий, позволяющий участвовать в очередном процессе. Конечно, дело об убийстве было более увлекательным, чем те, которые им приходилось выслушивать до сих пор, — мошенничества, подлоги и тому подобное, — хотя и среди них встречались весьма пикантные… Ниже располагались полицейские и судейские чиновники, а еще ниже теснились джентльмены из прессы. Повсюду слышалось шиканье, но хотя все старались соблюдать тишину, зал был сконструирован и обставлен таким образом, чтобы сделать это как можно более трудным.

На узких скамейках у холодных стен лестничной площадки второго этажа часами сидели Томас, Матильда, старая миссис Эванс и Мелисса, с неохотой ожидая вызова в качестве свидетелей обвинения и пытаясь убедить себя, что это не кошмарный сон, что Рауль Верне и Роузи мертвы и что они находятся на процессе, где обвиняемым в убийстве является их ближайший друг. Люди, поднимающиеся по широкой каменной лестнице, бросали на них взгляды, интересуясь, кто они такие.

В зале номер один судебный клерк встал и что-то пробормотал. Если бы кто-нибудь мог его слышать, то узнал бы, что Эдвин Роберт Эдвардс обвиняется в убийстве Рауля Венсана Жоржа Мари Верне на Мейда-Вейл в Лондоне 23 ноября прошлого года. Возвысив голос, клерк добавил:

— Итак, Эдвин Роберт Эдвардс, виновны вы или невиновны?

Тедвард уже прошел через это в магистратском суде, но там его дело всего лишь передали в уголовный суд, а здесь решался вопрос жизни и смерти.

— Невиновен, — ответил Тедвард не своим голосом. Конвоиры взяли его за руки и снова усадили на деревянный стул. Сидя там с едва возвышающимися над барьером скамьи подсудимых головой и плечами, он чувствовал, что теряет последние остатки достоинства. Однако нельзя же стоять столько времени, сколько будет длиться процесс — три дня или еще дольше… Мысли метались в его разгоряченной голове, словно маленькие рыбешки. Через два-три дня он, возможно, узнает, сколько ему осталось жить. Сколько раз ему самому приходилось произносить смертный приговор… Успокаивал ли жертву уютный треск огня в печи его старой приемной? Имели ли значение тщательная подготовка, обещание дружеского участия и помощи до последнего момента? Все же это лучше, думал Тедвард, чем стоять здесь при ярком свете и слушать, что через несколько недель тебя повесят за шею и будут поддерживать в таком состоянии до самой смерти… Он оторвался от мыслей о доме, так как они вызывали видение Роузи, свернувшейся в большом кресле у огня и поглаживающей глянцевую черную шерсть кошки. Теперь белые руки Роузи стали частью кучки серого пепла в резном деревянном ящике, как распорядиться которым, никто толком не знал.

Корону представлял генеральный прокурор сэр Уильям Бейнс, и многие надеялись, что он успешно справится со своей задачей. Сейчас ему предстояло изложить суть дела перед судьей, который и так все о нем знал, и присяжными, которых следовало попросить притворяться, будто они не читали в газетах все подробности, дабы дело предстало для них в виде чистого листа, куда они могли наносить факты и цифры, почерпнутые из показаний свидетелей. Едва дождавшись, пока суд усядется, прокурор встал, подцепил ботинком заднюю сторону скамьи и, слегка раскачиваясь, обратился к судье и присяжным, напомнив последним, что он, как представитель обвинения, должен установить с помощью свидетелей виновность, а не невиновность подсудимого. Обвинение утверждает, что подсудимый Эдвардс ударом по голове убил человека, которого считал соблазнителем любимой им девушки. Корона не обязана доказывать мотив — для присяжных важны доказательства, что подсудимый совершил это преступление, а не почему он его совершил. Но в данном деле мотив абсолютно ясен, и это важно, так как в противном случае присяжные могли бы подумать, что обвиняемого с убитым ничто не связывало. Он не знал этого человека до дня преступления и, возможно, никогда не слышал его имени, но, если принять во внимание мотив, предложенный короной, становится очевидным, что факты говорят в пользу виновности подсудимого. Ибо Рауль Верне в действительности не являлся соблазнителем девушки, и прокурор позднее попытается доказать, что обвиняемый Эдвардс был единственным человеком, который мог предполагать обратное.

— Думаю, — продолжал сэр Уильям, переступая на другую ногу, — мне лучше начать с третьей недели прошлого ноября, когда Роузи Эванс вернулась после шестимесячного пребывания в Швейцарии. — Он поведал им об откровениях Роузи и реакции на них членов семьи, быстро обрисовал обстановку в ветхом доме на Мейда-Вейл, старую леди в комнате наверху, молодую женщину в полуподвале, любящего брата и куда менее снисходительную невестку, повседневную рутину, необычную лишь в том, что распорядок дня ребенка соблюдался с неукоснительной регулярностью вплоть до половины десятого вечера, когда мать поднималась в детскую позаботиться о его нуждах… Присяжным и всему суду представилось сентиментальное видение Матильды (еще не появлявшейся в зале), сидящей у камина и кормящей грудью свою малютку. Позднее они были немало потрясены, узнав, что малютке больше двух лет.

Эта неуклонная традиция была известна всем, в том числе и подсудимому, что вполне удовлетворяет обвинение…

Спустя сорок минут прокурор заявил, что начинает вызов свидетелей, которые должны подтвердить сказанное им (по мнению присяжных, в этом не было никакой необходимости, так как мысленно они уже отправили Тедварда в камеру смертников), освободил стиснутую судорогой ногу из неудобного положения и со стуком опустился на скамью, после чего приподнялся на миг и добавил:

— Я вызываю Матильду Эванс.

Матильда, обычно одетая в черное, так как это помогало ей выглядеть более худой, приобрела темно-синий костюм, потому что появляться в черном на процессе Тедварда было бы… Короче говоря, она купила синие жакет, юбку и шляпу. Чувствуя себя ужасно толстой в этом наряде и громко стуча каблуками новых туфель по полированному линолеуму, Матильда проследовала за приставом мимо скамьи подсудимых, по узкому проходу между центральным столом и скамьями присяжных и вверх по ступенькам к свидетельскому месту, напоминавшему кафедру под балдахином. Голова у нее кружилась, перед глазами все плыло, но она подняла взгляд, стараясь сосредоточиться и освободить мозг от ступора перед грядущим испытанием. Наконец туман рассеялся, и Тильда увидела перед собой хорошо знакомое лицо — худое, изможденное и несчастное, но в то же время сильное и ободряющее, смотрящее на нее с любящей улыбкой, словно говоря: «Смелее, все будет в порядке!» Слезы кольнули ее веки, и она снова опустила глаза. Пристав в черной мантии вложил ей в руки Библию, она произнесла присягу хриплым голосом и вернула ему книгу.

Матильда уже прошла через это в магистратском суде и была знакома со странными методами, к которым должен прибегать обвинитель с целью получить от свидетеля нужную информацию, при этом не задавая вопросов, которые вкладывали бы ответы ему в рот. «А на следующий день вы видели кого-нибудь?.. В то утро вы делали что-нибудь?..» Тильда признала, что Рауль Верне был ее другом (она слегка отклонилась от присяги, описывая природу их дружбы, но успокоила совесть мыслью, что клятва относится только к важным фактам, а это не имеет к делу никакого отношения), что он звонил ей утром в день своей гибели и сказал, что хочет поговорить с ней. Нет, они так и не приступили к этому разговору… Обвинителю это может казаться странным, но француз слишком уважает свое пищеварение, чтобы портить обед неприятной беседой.

— Вы ведь знаете, каковы французы, — сказала Матильда, обретая свойственную ей непринужденность, поскольку туман рассеялся окончательно, и она видела в сэре Уильяме довольно привлекательного мужчину, который пытался заставить ее (как и многие другие привлекательные мужчины) признать то, что ей не хотелось признавать. — Они вечно беспокоятся о своем желудке.

Почему ей казалось, что беседа предстоит неприятная? Ну, так обычно бывает, когда люди заявляют мрачным тоном, что хотят с вами поговорить. Тильда посмотрела на судью, строго и отчужденно восседающего за большим столом чуть правее черно-золотого меча, висящего под королевским гербом, и ей на мгновение почудился знакомый блеск в его глазах. Она чувствовала, что старая магия начинает действовать, что судья уже завоеван, а присяжные будут завоеваны, и что несмотря на весь ум сэра Уильяма, суд на ее стороне. Сэр Уильям, в свою очередь, заметил, как блестят ее глаза, и насторожился. Матильда была свидетелем обвинения, но человек на скамье подсудимых был ее другом.

Наконец они подошли к времени убийства.

— Затем вы пошли — куда?

— Я пошла наверх.

— Что вы там делали?

— Ну, сначала я зашла к моей бабушке — вернее, бабушке моего мужа — помочь ей приготовиться ко сну…

Пара минут с бабушкой, пять минут одна в своей комнате, приводя себя в порядок, снова у бабушки еще пять минут, а потом в детской, пока часы не пробили половину десятого. Идя в детскую, она крикнула вниз, что скоро спустится, но ответа не получила. Нет, холл оттуда не был виден.

— Вы были наверху — как долго?

— От двадцати до двадцати пяти минут.

— В течение этого времени вы слышали какую-нибудь суету или возню в холле?

— Нет, — сказала Матильда. — Но понимаете…

— Просто отвечайте на вопрос, миссис Эванс.

Матильда слегка покраснела и сжала губы. «Я своего добился, — подумал сэр Уильям, — и должен закрепить успех». Однако он был слишком умен, чтобы давить на свидетельницу или задавать дополнительные вопросы, сделав ясным смысл. Защита волей-неволей осуществит это за него во время перекрестного допроса.

— А позже вы слышали что-нибудь в холле?

— Нет, — удивленно ответила Матильда.

— Вы ничего не слышали?

— Да.

— Но ведь вы не пребывали в кромешной тишине. Когда вы что-то услышали?

— Когда открыла дверь и стала спускаться в холл, — ответила Тильда с достойным сожаления злорадством.

«И поделом тебе», — подумал Джеймс Дрэгон, наблюдавший за коллегой с видом жалостливого удивления, не оставшегося незамеченным присяжными. Поднявшись для перекрестного допроса, он начал прямо с этого пункта.

— Когда вы были наверху, то не слышали никаких звуков с нижнего этажа?

— Никаких, пока я не спустилась и не застала в холле доктора Эдвардса и Роузи.

— Вы не слышали, как они прибыли?

— Нет.

— Ни как подъехал автомобиль, ни как открылась парадная дверь?

— Нет, не слышала. Но окно было закрыто, пока малышка не легла в кровать.

— А раньше вы были в комнате старой миссис Эванс?

— Да, но оттуда я тоже ничего не слышала.

— Следовательно, этот человек мог быть убит в холле в любое время в течение двадцати пяти минут, пока вы были наверху, и вы бы ничего не услышали?

— Но ведь он и был убит в это время, не так ли? — отозвалась Матильда. Она уже видела мистера Дрэгона во время кошмарных приготовлений к суду над Томасом и знала, чего от него ожидать.

— Вы посмотрели вниз в холл и… Опишите своими словами сцену, которую вы увидели.

Сцена эта застыла навек в памяти Тильды, как муха в янтаре. Она сама, стоящая на повороте лестницы, положив руку на перила, распахнутая настежь парадная дверь, сквозь которую клубится серый туман, обволакивая, как в сцене на ведьминой пустоши из «Макбета», Тедварда и Роузи, вцепившуюся в его рукав; оба резко поднимают головы, глядя на нее, а у их ног лежит длинное худое тело в слишком ярком костюме, коричневых туфлях острыми носами к полу, полосатых голубых носках и с размозженной головой…

— Они стояли совсем рядом друг с другом… Я сочла само собой разумеющимся, что они вошли вместе… Нет, ничто не говорило, что она вошла после него… Они оба выглядели испуганными…

— А когда доктор Эдвардс сказал, что этот человек мертв?

— Думаю, почти сразу же. Я спросила: «Он мертв?», а доктор Эдвардс ответил: «Боюсь, что да» или что-то вроде того.

— Доктор Эдвардс говорил, сколько времени он был мертв?

— Говорил, что, по его мнению, совсем недавно. Он сказал: «Его убили не тогда». Полагаю, доктор Эдвардс имел в виду, что не во время телефонного разговора. «Он умер всего минуту или две назад».

— Минуту или две?

— Да.

— Учитывая обвинение против моего подзащитного в гом, что он сам убил этого человека минуту назад, это выглядело рискованным признанием с его стороны?

Прокурор перевернул пару страниц своих записей и сделал заметку на полях — планы заключительной речи быстро мелькали у него в голове, как разговоры мистера Джингля{37}: «Ловкий ход: другой доктор мог прийти в любой момент, полицейский врач тоже — подтвердить время смерти; в любом случае, это стало бы известным — лучше назвать его самому…»

— Было какое-нибудь упоминание о телефонном звонке?

— Да, он сказал — не помню, как и когда, — что, должно быть, прошло полчаса с тех пор, как Рауль Верне позвонил, сообщив, что его ударили, и, очевидно, с тех пор он лежал без сознания…

Стенографист, быстро строчивший пером за своим столиком под свидетельским местом, был, возможно, единственным в зале, кто обрадовался, когда Матильда с легким поклоном судье отошла к сиденью слева от скамьи подсудимых. Он молился, чтобы небо послало ему следующего свидетеля, который изъяснялся бы кратко, так как после очаровательного многословия Матильды у него болела рука. Молитва была услышана, ибо следующим оказался Томас Эванс, а менее болтливого свидетеля было трудно вообразить. Томас выглядел сердитым, как всегда, когда чувствовал себя не в своей тарелке, и отвечал тихим ворчливым голосом. Он был очень бледен и, поскольку во время ожидания в коридоре, то и дело проводил пальцами по волосам, они теперь стояли торчком. Да, он давно знает обвиняемого и является его партнером. Да, у него была сестра по имени Роузи Эванс. Да, она умерла. Да, обвиняемый знал ее с детских лет. Да, обвиняемый был старше ее лет на двадцать…

— Он любил вашу сестру?

— Да.

— У вас есть причины полагать, что он был влюблен в нее?

— Да. — Томас посмотрел туда, где сидел Тедвард, и его взгляд говорил: «Что я могу сделать, старина? Они вызвали меня повесткой, и я поклялся говорить правду, а ведь это правда, не так ли?»

Они перешли к сообщению, записанному на бумаге у телефона. Оно было там, когда он пришел домой в тот вечер. Он едва его запомнил — переписал имя и адрес в записную книжку и бросил бумагу в камин. Да, в камине горел огонь. Нет, это не было обычной процедурой, так как сообщения, как правило, записывались в блокноте, а он, естественно, не кидал каждый раз блокнот в огонь. Нет, это сообщение было на листочке бумаге, лежащем на блокноте. Нет, это не слишком необычно — если кто-то принимал сообщение по одному из параллельных аппаратов наверху, он записывал его на первом подвернувшемся клочке бумаги и оставлял его на блокноте. Обвинитель может считать это небрежностью, но мы не живем в ежечасном ожидании предъявления вещественных доказательств на процессе по делу об убийстве… Судья сделал Томасу замечание, и он пробормотал извинение, но выражение его лица говорило: «Тогда скажите, чтобы этот чертов дурак тоже воздержался от комментариев».

Суд слышал от Матильды Эванс, что доктор Эдвардс приходил к ним в дом тем утром. Могла ли записка на клочке бумаге быть написана его почерком?

— Она могла быть написана чьим угодно почерком, — ответил Томас. — Там имелись только адрес и пара слов о диагнозе печатными буквами.

— Является ли обычным писать подобные сообщения печатными буквами?

— Вы не видели почерк моей секретарши, — сказал Томас.

— Мог доктор Эдвардс знать о привычке вашей секретарши записывать сообщения печатными буквами?

— Мог.

— Он постоянно посещал ваш дом?

— Да.

— Значит, почти наверняка знал это?

— Да, — мрачно повторил Томас, и мысли сэра Уильяма вновь забегали на манер мистера Джингля: «Пришел в дом — услышал, что того человека ожидают с визитом, — принял решение — оставил записку в приемной — молоток — огнестрельное оружие…» Но до молотка и огнестрельного оружия они еще не добрались, поэтому он прекратил «джинглировать» и сосредоточился на задаче добиться от Томаса подтверждения, что Тедвард должен был знать, где лежит молоток и во время его поисков мог наткнуться на оружие. Что касается тумана… Прокурор еще не пришел к выводу, был ли туман необходим для плана Тедварда. Матильда признала, правда нехотя, так как не понимала, к чему может привести этот вопрос, что уже утром имелись признаки густого тумана к вечеру. Он мог заставить остальных подтвердить это, а потом не воспользоваться этими сведениями, если они ему не понадобятся. Томас признал, что утро «выглядело туманным».

Присяжные искренне жалели обвинителя, так как защитник смотрел на него, словно говоря: «Бедняга, неужели ты не можешь придумать ничего получше?» Они сидели двумя терпеливыми рядами по шесть человек, честно пытаясь запомнить каждый ответ на каждый вопрос, абсолютно не понимая, к чему все это ведет, за исключением того, что подсудимый, безусловно, виновен, хотя им не следует принимать решение до самого конца. Ясно одно: мистер Дрэгон отнесся с презрением к вопросам насчет тумана, которыми засыпал доктора обвинитель. «Доктор Эванс, вы не претендуете на звание предсказателя погоды?.. Когда, говорите, вы подумали, что будет туман?.. Значит, вы не могли на это рассчитывать?.. Фактически, вы просто подумали, что это возможно?..»

(«Туман иногда полезен — помог ввести старика Джеймса в заблуждение — он никак не отразился на плане — оставил девушку в машине — закрыл дверь холла — не могла ничего видеть…» Конечно, туман помог на более длительный период устранить с пути Томаса Эванса, но, но ведь преступление было запланировано на более ранний срок — вероятно, на четверть десятого, когда Матильда Эванс поднималась наверх; опоздание Роузи задержало их до последнего момента. «Даже так — не все потеряно — если в детской не будет света, можно отказаться от плана — телефонный звонок сойдет за необъяснимую шутку…»)

Без пяти час судья посмотрел на часы под галереей для публики и вежливо сказал сэру Уильяму, что, если у него нет возражений, возможно, пора сделать перерыв. Сэр Уильям, знавший о судейских проблемах с пищеварением во время предыдущего процесса по делу об убийстве, сразу же согласился. Конвоир прикоснулся к плечу Тедварда, тот пробудился от ступора и встал. Судья поднял двумя пальцами черную шапочку, поклонился суду и получил ответные поклоны, в том числе от тех, кто не был обязан это делать, поскольку его вежливый жест не был обращен, к ним. Шериф приподнял отороченную мехом мантию и встал у двери, пропуская судью, надеявшегося, что на ленч ему приготовили что-нибудь диетическое. Надзиратели снова взяли Тедварда за руки и отвели в камеру, пахнущую пылью и дезинфекцией, где его ожидал ленч, явно не грозящий расстройством пищеварения. Он съел его, сидя в одиночестве за маленьким столом на единственном деревянном стуле.

Тедварду показалось, что Роузи подошла к двери его камеры, сказала, что очень сожалеет, видя его здесь, тем более что это целиком и полностью ее вина, и протянула ему руку. Он схватил ее и увидел, что она состоит из белорозового пепла, похожего на сигаретный, который сразу же рассыпался. «Какого черта! — с раздражением подумал Тедвард, прогоняя видение. — Через несколько недель я тоже буду мертв!» Роузи выглядела такой живой и реальной, но стоило ему прикоснуться к ней, как она превратилась в грязь и прах…

Даже после всего, через что они уже прошли во время появлений Томаса и Тедварда в магистратском суде, им казалось фантастичным во время перерыва между заседаниями сидеть в ресторане и есть ленч среди обычных людей, которые глазели на них, зная, что это важные свидетели на процессе доктора Эдвардса — «того парня, который прикончил француза, огрев его по голове мастоидным молотком. Я уверена, что нашего Эрни в больнице обрабатывают такой же штукой. Если бы я знала, что они колотят молотком бедного ребенка, то ни за что бы не отпустила его туда…» Кокки сидел вместе с ними — его вызвали как частное лицо, в качестве присутствовавшего в доме в ночь смерти Роузи.

— Да, я знаю, что вы уже давали показания об этом, Тильда. Вероятно, они после перерыва будут расспрашивать и Томаса. Им нужны показания всех присутствовавших — ведь могут возникнуть расхождения… — Он оборвал фразу, когда официантка принесла им тарелки с куриной запеканкой.

— Это похоже на кипяченые носовые платки, — сказала Матильда. — Ну, не важно… — Когда девушка отошла, она обратилась к Кокриллу: — Вы уверены, что они потом не станут спрашивать вас об этом?

— Я буду давать показания как последний, видевший Роузи живой, — холодно отозвался Кокки и снова взмолился про себя, чтобы они не жалели его, потому что он встал и ушел, оставив Роузи умирать. — Ее имя будет всплывать постоянно, и нужно формальное объяснение причины ее отсутствия в суде.

— А если они спросят вас, что она сказала о Тедварде? — неуверенно сказал Томас.

— Я уже говорил вам, что они не могут этого делать. Матильда уставилась на нетронутую тарелку.

— Но если бы они сделали это, Кокки, вы бы не сказали… Тедварду конец, если это прозвучит в суде.

— Надеюсь, Кокки сумеет этого избежать. — Старая миссис Эванс наградила его улыбкой, которой пользовалась всю жизнь. Эта улыбка давала понять мужчинам, что раз они такие умные, сильные и добрые, женщинам остается только полагаться на них, и все будет в порядке. — Кокки не больше всех нас хочет, чтобы бедный Тедвард пострадал.

— Какие же вы все упрямые, — сердито проворчал Кокрилл. — То, что сказала мне Роузи, не является свидетельством, потому что она не говорила это в присутствии обвиняемого. Они не могут меня об этом спрашивать.

— Но вы сообщили инспектору Чарлзуэрту, — с негодованием сказала Мелисса.

«В жизни не видел, чтобы явного убийцу так защищали свидетели обвинения», — подумал Кокки.

— Дитя мое, полиция слышит много вещей, которые не могут быть заявлены в суде. Правила дачи показаний очень строги.

Томас намотал на вилку несколько волокон тушеного цыпленка и с отвращением положил остальное на тарелку.

— А как насчет «заявления умирающего», Кокки? Это не применимо к данной ситуации?

— «Заявление умирающего» является таковым, если человек знает, что собирается умереть. Закон считает, что в таком случае он говорит правду.

Томас положил нож и вилку, отодвинув от себя тарелку.

— Понятно. Разумеется, нам неизвестно, знала ли Роузи, что собирается умереть.

— Факт, что в последний момент она сказала правду, предполагает, что знала, — ответил Кокрилл.

Выбор пудингов был скудный, и все они не вызывали аппетита.

— Пожалуйста, принесите нам печенье, сыр и кофе — мы очень спешим. — Матильда обратилась к Кокриллу, понизив голос, чтобы ее не слышали за соседними столиками: — Откуда вы знаете, Кокки, что это была правда?

— А чего ради она стала бы лгать?

— Блистательная идея Чарлзуэрта, — промолвил Томас, — состояла в том, что Тедвард убил Роузи — или позволил ей отравить себя, — чтобы помешать ей сказать это.

— Бедняга Тедвард, который был готов достать для Роузи луну с неба, — вздохнула Тильда.

— Все потому, что я рассказала ему о всех ее любовниках. — Нервные пальцы Мелиссы теребили угол салфетки, на которой лежал нетронутый кусок ветчины.

Матильде было жаль девушку — она выглядела бледной и измученной, с темными кругами под глазами, в которых светились страх и отчаяние. Томас не хотел быть жестоким, но он не мог выбросить из головы мысль, что Мелисса явилась орудием, разрушившим последние остававшиеся у него счастливые иллюзии.

— Тедвард не мог убить Роузи из-за этого и тем более таким образом: придумав план и тщательно его осуществив, Мелисса, — сказала Матильда. — Если бы он возненавидел Роузи из-за твоих слов, то мог поднять на нее руку сразу же, в момент потрясения. Но Тедвард не возненавидел ее, хотя, возможно, перестал любить так, как любил прежде. Ты была там и могла это видеть.

— Чарлзуэрт мог бы сказать, что это была комбинация двух факторов, — пожал плечами Кокрилл. — Тедвард не стал бы убивать Роузи, даже спасая собственную шею, потому что любил ее. Но перестав любить Роузи, он мог ее убить.

— Да, но его шея тут ни при чем. — Томас взял счет, посмотрел на него и отложил, так и не поняв, что означают эти цифры. — Все, что могла сказать Роузи, это что Тедвард вошел в дом раньше ее — иными словами, что он мог убить Верне. Это не означало приговор — полиция должна была создать против него дело, которое все равно бы сварганила, так как даже если бы Роузи заявила, что они вошли в дом вместе, никто бы не стал полагаться на ее слова. — Он снова взял счет и на сей раз полез в карман за пачкой скомканных купюр, которая соответствовала его понятиям о ношении денег. — Роузи, не задумываясь, солгала бы ради Тедварда, если бы захотела. Она никогда не позволила бы ему пройти через это, начала бы противоречить сама себе и спасла бы его. Ей бы это удалось — она могла бы «вспомнить», что Тедвард вошел в дом всего на долю секунды раньше нее, или наврать что-нибудь о звонке, что сделало бы трюк с телефоном невозможным. — Официантка принесла сдачу, Томас бросил пару монет на тарелку и поднялся. — Что бы ни заставило Роузи сказать такое о Тедварде в последнюю минуту, она бы в конце концов все равно солгала, чтобы спасти его. — Он надел пальто. — Пошли — мы опаздываем. — Остальные собирались еще пять минут.

Судья Риветт посмотрел на часы в своей комнате напротив зала суда и потянулся к «невротической шкатулке». В коридоре обвинитель, защитник и их коллеги тщательно поправляли парики, чтобы ничто не мешало пробыть в них два часа: недавно их предупредили, что привычка снимать и надевать парики в зале суда является дурным тоном. Публика на галерее толкалась и вытягивала шеи, а внизу модно одетые леди с трудом протискивались на сиденья. Присяжные, разбившиеся на отдельные группы во время ленча, гуськом возвращались на свои места. Кокрилл, Мелисса и старая миссис Эванс возобновили утомительное ожидание в коридоре, а Матильда заняла прежнее место в зале. Пристав стоял наготове рядом с Томасом, ожидавшим возвращения на свидетельское место. Надзиратель на скамье подсудимых собирался подать сигнал Тедварду подниматься по узкой лестнице, как будто дело происходило на стадионе перед началом соревнования. Три громких стука возвестили о появлении судьи — суд поднялся, поклонился и сел снова. Тедвард начал подниматься, а Томас направился к свидетельскому месту. Сэр Уильям, держа в руке пачку бумаг, зацепил одной ногой скамью позади и задал очередной вопрос, как будто предыдущий прозвучал всего минуту назад. Снаружи январские сумерки медленно опускались на огромный купол, продавцы газет писали красным мелом на рекламных табличках: «ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ НА МЕЙДА-ВЕЙЛ: МИССИС ЭВАНС ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ», а у входа собралась небольшая толпа в надежде узнать ее по газетным фотографиям, когда она будет спускаться на тротуар, или увидеть, как откроются большие черные ворота и темный закрытый фургон повезет убийцу и других преступников назад в тюрьму. Вообще-то, такому незаурядному злодею следовало бы выделить отдельный автомобиль со шторками на окнах, скользящий по переулкам к Брикстону, но зрители не были в этом уверены и, на всякий случай, рассказывали дома, что «видели убийцу». Мама, папа и маленькая Руби были в восторге, и это давало тему для разговора после скучного рабочего дня.

Глава 16

— Мы как десять негритят, Мелисса, — сказала старая миссис Эванс, сидя на скамье в коридоре, усталая и замерзшая. — Остались только ты и я. «Один изжарился — другой остался одиноким», — процитировала она, задумчиво добавив, что в Америке это называют не «изжариться», а «испечься».

— Что называют «испечься»? — рассеянно переспросила Мелисса, слишком напуганная предстоящим испытанием, чтобы внимательно следить за словами чокнутой старухи.

— Подвергнуться перекрестному допросу, — объяснила миссис Эванс.

— Это не страшно, если говоришь правду, — отважно заявила Мелисса.

— Всю правду и ничего кроме правды.

— И если вам нечего скрывать.

— А кому в этом мире нечего скрывать?

— Например, вам, миссис Эванс, — польстила ей Мелисса.

Старуха посмотрела на свои кольца, поблескивающие бриллиантами и сапфирами, и переменила тему.

— Как ты думаешь, Мелисса, кто убил этого человека?

Мелисса пожала плечами.

— Полиция утверждает, что доктор Эдвардс. Разве этого не достаточно?

— Для меня — нет, — ответила миссис Эванс. — Еще недавно они говорили, что это сделал Томас, но ведь это не так, верно?

— Тогда кто остается? — спросила Мелисса. Она принесла с собой журнал, надеясь, что ей дадут спокойно его почитать и, когда она приняла решение относительно своего плана кампании, выбросить грядущее испытание из головы вплоть до самого его начала. Однако, сидя на жесткой холодной скамье рядом со стеклянными дверями, за которыми судили невиновного, казалось недостойным читать разную чепуху о девушках, выходящих замуж за своих боссов, и графинях, улучшающих цвет лица. — Но ведь это не имеет значения, так как они не осудят доктора Эдвардса, не так ли?

— Почему не осудят? — резко спросила миссис Эванс.

— Вы же только что сказали, что не верите в его виновность.

— Дитя мое, кого заботит, во что я верю? Я ведь не одна из присяжных, и, как ты сама сказала, кто остается?

— Для присяжных — все остальные, — отозвалась Мелисса. — Им ничего о нас не известно.

— Они ведь читали газеты. Я знаю, что им велели «выбросить это из головы», но это невозможно. Они не могут забыть, что полиция с самого начала считала это «внутренней работой» и что оставшихся подозреваемых можно пересчитать по пальцам на руке! Разумеется, они читали о том, что Томаса обвинили и освободили и что я с моим артритом не могла ударить человека по голове, поэтому остаетесь только ты и Матильда. И они все знают о твоем алиби с этим бельгийским принцем. Хотя нет, кажется, он поляк. Он так и не объявился, верно?

Мелисса сердито повернулась к ней.

— Что вы имеете в виду?

Миссис Эванс выглядела озадаченной.

— В чем дело, дитя мое? Я только сказала…

— Если полиция приняла мое алиби…

Некоторое время миссис Эванс сидела молча, глядя на сверкающие камешки.

— Я пыталась сообразить, Мелисса, — заговорила она наконец, — почему мне казалось, будто этот человек бельгиец. Теперь я вспомнила: бельгийцем ведь был Рауль Верне, не так ли? Он приехал сюда из Брюсселя и собирался вернуться туда. — Старуха положила руку на запястье Мелиссы. — Когда ты окончила школу в Брюсселе, дитя мое?

Рука в униформе распахнула стеклянную дверь зала суда, и голос громко произнес:

— Следующий свидетель — мисс Мелисса Уикс…

Свет в деревянном балдахине над головой превращал гладкие волосы Мелиссы в бронзовый шлем. Лишенная иных доспехов, она нашла в нем убежище, опустив голову так, что волосы прикрывали половину лица, говоря едва разборчивым шепотом и вцепившись дрожащими руками в барьер свидетельского места. Застенчивость, дошедшая до крайности, с раздражением думал сэр Уильям. У него было к Мелиссе всего несколько рутинных вопросов, и она уже дважды проходила эту процедуру в магистратском суде. Судья, шаря в баночке указательным пальцем в поисках нужной таблетки, ч поднял взгляд и недовольно заметил, что свидетельнице нечего бояться и следует говорить громче, так как все должны слышать ее ответы. (Впрочем, подумал он, они не имеют никакого значения — присяжные уже знают свой вердикт, и ни она, ни кто другой не изменят их мнение.) Не будет ли свидетельница любезна повернуться к обвинителю, дабы он задал вопрос снова и они расслышали ее ответ? Сэр Уильям почти выкрикнул свой вопрос, как будто призыв говорить громче был обращен к нему. Мелисса хриплым голосом ответила, что, услышав шум в холле, поднялась из полуподвала и увидела доктора Эдвардса, миссис Эванс и Роузи, стоящих там и смотрящих вниз. Потом она увидела лежащее на полу тело, только на этот раз носы туфель торчали вверх, и она решила, что его, очевидно, перевернули на спину…

В зале воцарилась тишина. Словно по мановению волшебной палочки злой феи сначала обвинитель, потом судья, затем присяжные, свидетели, чиновники, обвиняемый и его конвоиры на скамье подсудимых застыли как вкопанные. Это напоминало затишье перед землетрясением, когда вся природа задерживает дыхание в преддверии грядущей катастрофы. Наконец судья щелкнул крышкой своей баночки, склонился вперед и произнес голосом, столь же резким, как недавний щелчок.

— Что значит «на этот раз»? Вы имеете в виду, что уже видели тело раньше?

Мелисса дрожала с головы до ног, ее лицо было мертвенно бледным, широко открытые глаза смотрели невидящим взглядом, рот открывался и закрывался без единого звука, челюсть вздрагивала, как у кошки, наблюдающей за мухами на оконном стекле, покуда ей не удалось вымолвить единственное слово:

— Да.

Эдвин Роберт Эдвардс невиновен в убийстве Рауля Венсана Жоржа и так далее и тому подобное, ибо если Мелисса видела лежащее в холле тело, прежде чем машина Тедварда подъехала к дому, дело против подсудимого разваливалось на глазах…

Обвинитель и защитник вскочили на ноги, ища указаний судьи, который некоторое время сидел, глядя на баночку в руке, а затем открыл ее и заменил пищеварительную таблетку.

— Пусть свидетельница сядет и отдохнет. — Он подал знак женщине-полицейской, неуверенно стоящей у ступенек, ведущих к свидетельскому месту. — Думаю, ей нужно выпить воды… или вы хотите чего-нибудь более стимулирующего? — Судья повернулся и свесился с другого подлокотника кресла. — Ну, сэр Уильям, этого не было в письменных заявлениях?

— Нет, милорд, — печально ответил прокурор.

— Тогда возникает вопрос… — Судья Риветт опустил подбородок на ладонь и задумался, но его ленч стал перевариваться куда легче при мысли, что ему не придется выносить смертный приговор человеку, долгие часы сидевшему на скамье подсудимых с поникшей головой и опущенными плечами.

Впрочем, голова Тедварда уже не была поникшей. Теперь он сидел прямо, сверкая глазами на изможденном лице. Зал вокруг него кипел истерическим возбуждением. Тильда вцепилась в руку Томаса, стараясь заглянуть за ограду скамьи подсудимых и обменяться торжествующим взглядом с обвиняемым. Модные леди без особого успеха пытались объяснить друг другу смысл сказанного свидетельницей. На галерее молодой человек с бледным лицом пробивался сквозь протестующую толпу, глядя на столь же бледное лицо Мелиссы. ч

Консультации закончились. Сэр Уильям пожал плечами и сел с печальной улыбкой. Джеймс Дрэгон поднялся для перекрестного допроса.

— Может быть, свидетельница хочет отвечать сидя? — спросил судья.

Публика застыла в напряженном ожидании, ибо, хотя первый акт был несколько затянутым, теперь действие явно ускорилось. Мелисса молча покачала головой в ответ на предложение судьи и встала, откинув с лица волосы, которые тут же свесились снова.

— Мисс Уикс, — обратился к ней Джеймс Дрэгон, — вы заявляете, что, когда поднялись в холл и застали всех стоящими над телом Рауля Верне, вы не в первый раз увидели тело?

— Да, — прошептала Мелисса.

— Значит, вы видели его раньше?

— Да.

— Насколько раньше?

— На две или три минуты.

— Не могли бы вы ответить точнее?

— На три минуты, — шепнула Мелисса.

— Возможно, вы своими словами опишете, при каких обстоятельствах увидели тело в холле? — Адвокат посмотрел на судью и прокурора. «Как видите, — говорил его взгляд, — я не могу добиться объяснения с помощью вопросов, так как сам не знаю, о чем мы говорим».

— И я уверен, вы постараетесь, чтобы мы услышали ваши слова, — благожелательно добавил судья.

Мелисса снова отбросила назад волосы и вскинула голову.

— Я поднялась в холл… Нет, сперва я вышла прогулять собаку через дверь полуподвала возле гаража в передней части дома. А потом я поднялась в холл по лестнице из полуподвала и увидела его лежащим там… — Она умолкла.

— Понятно. Вы увидели его лежащим там…

— Да. Он лежал лицом вниз и головой к бюро, протягивая к нему руку, как будто поскользнулся и упал, стоя рядом с бюро. В другой руке у него была телефонная трубка.

Прокурор порылся в своих бумагах.

— Может быть, милорд, присяжные желают взглянуть. Вещественное доказательство номер шесть — полицейская фотография тела в том виде, в каком оно было обнаружено. Разумеется, оно уже было перевернуто, когда его увидела полиция.

Присяжные уже успели привыкнуть к фотографиям мертвого тела Рауля Верне — они передавали друг другу снимок, изучая его по двое, как люди, сидящие рядом в церкви, смотрят в сборник гимнов. Мелисса описала положение тела достаточно точно.

— Итак, вы поднялись из полуподвала, где, как мы слышали, находится ваша комната, в холл. Почему?

— Почему?

— Да, почему вы поднялись туда?

— Я… ну, просто поднялась, — сказала Мелисса. — Понимаете, я прогуляла пса, и он захотел наверх. Я подумала, что ему надо попить в кухне — он всегда пьет после прогулки.

— Вы долго с ним гуляли?

— Нет, только прошлись по дороге между двумя деревьями. Туман был слишком густой.

— Ясно. Пес захотел пить, и вы повели его наверх в кухню?

— Да, а когда я поднялась в холл, то увидела… мертвое тело.

— Вы сразу поняли, что это мертвое тело?

— Ну… да. — Мелисса с сомнением пожала плечами.

— Каким образом?

— Он лежал неподвижно, и вся голова… Это было ужасно!

— Что вы сделали?

— Я? Ну, спустилась назад. — Мелисса снова перешла на шепот.

— Не бойтесь, мы просто хотим точно знать, что произошло. Что вы сделали потом?

— Я очень испугалась, увидев его в холле. Но я ничем не могла ему помочь — ведь он был мертв. По крайней мере, так я думала. Тем более что я слышала, как вошел доктор Эдвардс и сразу же сказал: «Он мертв». — Она с торжеством посмотрела на мистера Дрэгона.

— Вы слышали, как вошел доктор Эдвардс и сразу же сказал: «Он мертв»? — медленно переспросил Джеймс Дрэгон. — К кому же он обращался?

— К Роузи Эванс, — ответила Мелисса.

Воцарилось долгое молчание. Джеймс Дрэгон стоял, цепляясь большими пальцами за рукава своей мантии и бешено ища несоответствия и препятствия, с которыми ему придется иметь дело теперь. Генеральный прокурор откинулся назад, сунув руки в карманы и «джинглируя» заключительную речь. Мелисса была его свидетелем — он не мог подвергать ее перекрестному допросу; ему оставалось только обрушить поток презрения на ее рассказ, когда придет время обращаться к присяжным. «Подруга обвиняемого — впечатлительная девушка — шанс помочь — ей некому противоречить — неподтвержденное свидетельство — невероятная история…» Сэр Уильям шепотом добавил своему ассистенту, что кое-что здесь звучит неубедительно. К примеру, намерение напоить собаку…

— Вы видели доктора Эдвардса и Роузи Эванс? — снова заговорил мистер Дрэгон.

— Нет, я спускалась по лестнице в полуподвал, когда услышала, как они вошли и он сказал это, а потом… ну, я прокралась вниз, так как была слишком испугана, чтобы встречаться с ними.

— А затем вы снова поднялись и притворились, будто в первый раз увидели тело?

— Да.

(«Верне убили, пока она выходила с собакой — Эдвардс возвращается к машине, чтобы, привести Роузи, — девушка поднимается в холл — он возвращается с Роузи — она спускается…»)

— Давайте немного вернемся назад, мисс Уикс. Когда вы гуляли с собакой, снаружи дома стояла машина?

— Нет, — ответила Мелисса.

— Вы можете быть в этом уверены — учитывая туман?

— Ну, машины доктора Эдвардса там не было, если вы это имеете в виду. Она ведь должна была стоять поперек входа в гараж, а я шла как раз туда, так что наткнулась бы на нее.

— А после этого вы сразу поднялись наверх?

— Да, бегом. — Мелисса добавила, что пудель Габриель мчался вверх по лестнице, и ей пришлось бежать следом.

За такой краткий промежуток времени обвиняемый не мог совершить преступление и вернуться за девушкой. Если история Мелиссы правдива, обвинение рассыплется в пух и прах…

— Теперь, мисс Уикс, я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Вы не обязаны отвечать ни на какие вопросы, которые могут инкриминировать вам что-либо. Но вы поставили нас в очень сложное положение: мы не знаем, о чем можем вас спрашивать, а о чем нет, но если ответ может повлечь для вас неприятности — я имею в виду уголовную ответственность, — то вы просто ничего не говорите, и я не буду настаивать. На таких условиях вы можете объяснить нам, почему никогда не рассказывали эту историю раньше?

— Я боялась, — прошептала Мелисса.

— Чего вы боялись?

— Ну… у меня было алиби, но они не могли найти Станисласа, и я опасалась, что они подумают, будто я была одна в доме, когда этого человека убили.

— Но разве в доме не находились еще двое?

— Это ничего не меняло, так как они были наверху.

— Вы увидели труп и подумали, что вас могут обвинить?

— Да, — устало подтвердила Мелисса.

— Но ведь вы заявили в магистратском суде, что никогда раньше не видели этого человека. Почему вы думали, что вас могут заподозрить в его убийстве?

(Худая маленькая ручка, похожая на птичью лапку, крепко сжимает ее руку костлявыми пальцами… «Когда ты окончила школу в Брюсселе, дитя мое?»)

— Я… я защищала другого человека, — в отчаянии сымпровизировала Мелисса.

— Хорошо, нам незачем упоминать его имя в суде, — поспешно сказал адвокат. — Потом вы можете информировать полицию, и они предпримут соответствующие меры. Вы ничего не сказали, потому что защищали кого-то еще. За счет обвиняемого?

— Доктор Эдвардс не стал бы возражать. Он всегда помогал людям. И я знала, что он сочувствует тому, кто убил Рауля Верне, так как считает, что тот соблазнил Роузи. А кроме того, я никогда не думала, что дело дойдет до этого… — Мелисса окинула взглядом зал, человека на скамье подсудимых, судью в алой мантии, юристов в черных мантиях и белых завитых париках. — Трудно предугадать сразу, что невиновного человека могут отдать под суд и отправить в тюрьму…

Судья склонился вперед.

— Э-э… (как зовут свидетельницу — мисс Уикс?)… знаете, мисс Уикс, мы не должны допускать в суде то, что называем «комментариями». Мы были терпеливы с вами, но постарайтесь ограничиться ответами на вопросы и сохраняйте спокойствие. Никто вас ни в чем не обвиняет. Вы заявляете, что… сказали неправду, дабы защитить третье лицо. Что касается третьего лица, пока этого достаточно — в случае надобности, полиция займется им позже. Вы назвали нам причину сокрытия правды, и теперь мы просим убедить нас, что ваша вторая история правдива. — Он махнул рукой мистеру Дрэгону. — Задавайте вопросы и как можно короче.

Но Мелисса не слышала ни слова. Она стояла, прижав руки к барьеру свидетельского места, ее плечи обмякли, голова поникла, волосы свисали на глаза. «Они не верят мне… Они скажут, что я это сделала… Я не могу ничего доказать… Вся эта ложь…» Она защищала «третье лицо»… Выходит, ради этого «третьего лица» Тедвард был готов пожертвовать жизнью…

Адвокат задал вопрос, Мелисса подняла голову и испуганно посмотрела на него. Губы отказывались ей повиноваться, язык прилип к зубам, челюсть снова начала вздрагивать. Она уставилась перед собой, игнорируя замечания судьи, и пролепетала, что они могут обо всем спросить Матильду Эванс. Пусть спросят ее, не была ли она любовницей Рауля Верне, не говорила ли по телефону в день его гибели насчет того, что будет разочарована, если он не станет заниматься с ней любовью, не сказал ли он ей, что они могли бы этим заняться, но он должен поговорить о делах…

— Я слушала по параллельному аппарату, — всхлипывала Мелисса, не обращая внимания на протесты. — Я не положила трубку и все слышала… Спросите ее, не сообщил ли он ей в тот вечер, что был любовником Роузи, и не убила ли она его из ревности… Она избавилась от всех, чтобы остаться с ним наедине… Она положила у телефона записку с сообщением, чтобы убрать с дороги мужа… И она могла позвонить доктору Эдвардсу… Возможно, она не хотела убивать Рауля Верне, а просто ударила его… Она никогда не выносила вида крови и страданий, поэтому не могла оставить его лежать там…

Внезапно Мелисса свалилась в обморок, повиснув на барьере места свидетелей, как тряпичная кукла с болтающимися руками. После секунды гробовой тишины, сверху раздался пронзительный голос:

— Это ложь! Она сказала мне, что сама его убила!

Судья Риветт подумал, что если это удовлетворит обвинение и защиту, то сейчас подходящий момент для перерыва на ленч.

По распоряжению инспектора Кокрилла полицейские отошли в сторону — привычка к власти сильна, а привычка к повиновению заставляет признавать власть; лишь потом им пришло в голову, что он не имеет никакого права отдавать приказы. После этого Кокки сказал кое-что инспектору Чарлзуэрту.

— Вы будете чародеем, если вам это удастся, — сказал ему Чарлзуэрт.

Толпа на галерее сновала взад-вперед вокруг возбужденного юноши с бледным лицом и всклокоченными курчавыми волосами. Судейские чиновники застыли как вкопанные, забыв о Мелиссе. Конвоиры на скамье подсудимых опомнились, поспешно взяли Тедварда за руки и повели вниз — сквозь стеклянные панели он поймал взгляд Матильды, изо всех сил старающейся привлечь его внимание, улыбнулся, пожал плечами, словно говоря: «Бог знает, что все это значит», и, продолжая улыбаться, исчез из поля зрения. Кокрилл подошел к Матильде и взял ее за руку.

— Кокки! Вы слышали, что сказала эта сучка?

— Слышал, — отозвался Кокрилл. В его глазах светилась злорадная усмешка. — Это отучит вас, девочка моя, флиртовать с сомнительными иностранцами.

— Она подслушала разговор… Томас, дорогой, ты хоть понимаешь, как все происходило на самом деле?

— Я знаю твои штучки, — сказал Томас. — Как говорит Кокки, пусть это послужит тебе уроком.

Они пробирались к двери сквозь толпу, которую приставы тщетно пытались выпроводить из зала суда.

— А что имел в виду этот человек на галерее, Кокки? «Она сказала мне, что сама его убила». Это был Станислас? Я толком не могла его разглядеть.

— Сейчас это не важно, ~ сказал Кокки. — Идите и ешьте ваш ленч. Томас, уведите ее отсюда. Я должен остаться здесь, но постараюсь чем-нибудь занять старую леди. Вы только перевозбудите и расстроите ее, а судья больше не потерпит истерик.

Матильда застыла как вкопанная.

— Неужели бабушке все-таки придется давать показания?

— Она следующая. Идите.

Матильда медленно двинулась дальше.

— Но, Кокки, зачем продолжать все это? Разве теперь они не должны отпустить Тедварда?

— Дорогая моя, это процесс по делу об убийстве. Присяжные обязаны вынести вердикт, а они не могут этого сделать, не выслушав показаний. По-вашему, судья встанет и скажет: «Знаете, ребята, давайте закроем лавочку»?

— Иногда процесс прекращают посередине, — заметил Томас, следуя за ними.

— Не в таком запутанном деле. Судья должен выслушать свидетелей и официальный вердикт. А если вы двое не поторопитесь, то не увидите этого, так как не успеете вернуться с ленча.

Толпа вынесла их из зала на широкую лестничную площадку. Бабушки уже не было на скамейке в углу.

— Я временно занял комнату и присмотрю за ней, — сказал Кокки. — В ресторанах слишком много сплетен и суеты. — Он начал подниматься по лестнице и обернулся. — О Мелиссе позаботятся — не беспокойтесь о ней.

— Не собираюсь беспокоиться, — мрачно отозвалась Матильда.

Хотя инспектору Кокриллу удалось «временно занять комнату» в Центральном уголовном суде, инспектор Чарлзуэрт не смог этого сделать. Он прижал свою жертву в углу коридора и там ею занялся. Мистер Грейнджер, солиситор, переданный Тедварду после неудавшегося процесса Томаса Эванса, был приглашен присутствовать в интересах своего клиента. Сержант Бедд стоял рядом.

— Итак, приятель, — заговорил Чарлзуэрт, — что все это значит?

Деймьян являл собой воплощение загнанного оленя — точнее олененка.

— Для начала мне лучше предупредить вас, что я коммунист.

— О’кей, вы коммунист, — кивнул Чарлзуэрт. — Как ваше имя?

— И, как коммунист, я не думаю ничего хорошего о британской полиции.

— Полагаю, как коммунист, вы не думаете ничего хорошего о британцах вообще. А теперь ваше имя и адрес?

Сержант Бедд облизнул кончик шариковой ручки — Чарлзуэрт подарил ее ему на прошлое Рождество, но тот никак не мог привыкнуть к тому, что эта штука не карандаш. Он записал в книжечке имя — Деймьян Джоунс — и килбернский адрес.

— Хорошо, — сказал Чарлзуэрт. — Что вы собираетесь мне сообщить?

— Я должен кое-что вам передать. — Деймьян полез в оттопыренный карман макинтоша и достал оттуда большой коричневый ботинок. Держа его подмышкой, он сунул руку в другой карман и извлек пару. Чарлзуэрт взял оба ботинка и повертел их в руках.

— Что это такое?

— Пара ботинок, — сердито ответил Деймьян.

— Кому они принадлежат?

— Мистеру Херви. Он живет в пансионе моей матери или, как она говорит, является ее платным гостем. — Деймьян вложил в голос все презрение к подобному снобизму.

— Понятно, сказал Чарлзуэрт. — И какое же отношение имеют ботинки мистера Херви к убийству Рауля Верне?

— На них его кровь, — объяснил Деймьян.

Чарлзуэрт снова перевернул туфли и посмотрел на подошвы. Ботинки были новыми, но их недавно носили — они выглядели еще не совсем высохшими после вчерашнего дождика.

— Я не вижу на них никакой крови.

— Естественно, — сказал Деймьян. — Я ее стер. Но ведь следы всегда остаются в швах и других местах, не так ли?

Чарлзуэрт передал туфли Бедду.

— Займитесь ими. Итак, Джоунс, эти туфли принадлежат мистеру Херви — постояльцу в доме вашей матери. Они были испачканы кровью Рауля Верне, и вы стерли кровь.

— Да, — кивнул Деймьян. — Дело в том, что я носил их тогда.

Снова оказавшись на свидетельском месте, Мелисса заявила, что раз люди, которых она все это время так преданно защищала, пытались спрятаться за ее юбками, то теперь она будет говорить правду, всю правду, ничего кроме правды, и да поможет ей Бог! Не зная, что Деймьян все еще прижат в угол коридора и не может ее слышать, она поведала всю историю той ужасной ночи. Никто не останавливал и не прерывал ее — она была свидетелем, дающим показания, и имела право быть выслушанной. Судья и прокурор могли только обменяться взглядом и беспомощно пожать плечами. Процесс уже напоминал сумасшедший дом — оставалось лишь следить, чтобы его безумие придерживалось в рамках, предписанных законом. Поэтому Мелисса, обратив взгляд к галерее, вновь переживала события вечера гибели Рауля Верне, перестав шептать, запинаться и прятать лицо за прядями волос, забыв. о черной шапочке и алой мантии судьи, о белых париках и черных мантиях, о присяжных и зрителях, о сидящем внизу стенографисте, усердно записывающим вслед за ней…

Во всем была виновата Роузи. Она шла по жизни весело и бездумно, словно танцуя на цветущем лугу, и все смотрели на нее, думая, как она очаровательна! Но никто, никто не замечал сломанных и изувеченных цветов под ее толстыми белыми ногами, никто не думал, кому они принадлежали. Многие из них были цветами Мелиссы — глупыми белыми полевыми цветами надежд и иллюзий, безжалостно растоптанными беспечными ногами. Но потом появился Станислас, Роузи уехала в Швейцарию, и все было чудесно. Правда, Роузи перещеголяла историю о Станисласе с его таинственным прошлым своими похождениями в Женеве, но Мелисса предпочитала свидание со Станисласом свиданию с родильным домом, и оно было назначено на вечер того четверга. Правда, собрался туман, но это не должно было остановить Станисласа. Уверенная, что он зайдет за ней, как было условлено, Мелисса оделась («Надень зеленое, дорогая, — мне нравится, когда мои женщины носят зеленое»), но потом выбрала другой зеленый наряд и, наконец, в половине восьмого, лихорадочно поменяв перо в шляпке, стала ждать стука в дверь полуподвала. Она слышала, как Роузи спускается по ступенькам крыльца и, ругаясь, сражается с задвижкой ворот, и подумала, что если Роузи смогла выйти, то Станислас придет наверняка. Шаги Роузи стихли в тумане.

Спустя час, расстроенная и подавленная, но все еще не потерявшая надежду Мелисса в десятый раз подошла к воротам и прислушалась, вглядываясь в окутанную туманом дорогу и напрягая слух. Но не было слышно ни шагов, ни голоса — даже постоянный шум лондонского транспорта стал редким и приглушенным. Мелисса двинулась по тротуару, нащупывая рукой садовую ограду домов на Мейда-Вейл. «Дойду до перекрестка, — думала она. — Так я не смогу с ним разминуться». Все было лучше, чем ждать дома — в конце концов, она могла встретить Станисласа и побыть с ним чуть больше времени.

Чуть выше на перекрестке стояла телефонная будка. Мелиссе пришло в голову позвонить ему и узнать, не вернулся ли он домой. Она не хотела звонить из дому, так как наверху была миссис Эванс со своим дружком, а Станислас тем временем мог постучать в дверь полуподвала и, не получив ответа, уйти. Мелисса ощупью направилась к будке, ища в сумочке монеты. В будке кто-то был. Она поднялась чуть выше и стала ждать. «Через минуту-две я спущусь к будке и кашляну у двери», — думала Мелисса. Вероятно, какая-то парочка забралась туда из-за тумана. В такие ночи на Мейда-Вейл не попадешь в телефонную будку — они все заняты тискающимися парочками…

В будке действительно были двое. В ответ на кашель Мелиссы послышался мужской голос с деланным американским акцентом: «О господи, кто-то хочет позвонить! Нам придется прерваться и выйти в холодную ночь, малышка». Женский голос с таким же псевдоамериканским акцентом сказал, что было приятно познакомиться. Они вышли рука об руку и, не взглянув на Мелиссу, зашагали вниз. «Что теперь?» — спросил мужской голос. А девушка ответила, что она должна идти, так как из-за него уже на час опоздала на встречу. Он предложил, что позвонит ей завтра, но девушка сказала, что завтра ей будет стыдно своего непристойного поведения, и она не сможет посмотреть ему в глаза, так что им лучше разойтись как в море корабли и не пытаться узнать, кто они такие, потому что она вообще-то не из тех, кто знакомится с мужчинами в тумане и… и занимается с ними любовью в телефонных будках. Тогда мужчина спросил, где она занимается любовью, так как ему хотелось бы там побывать, и добавил, что проводит ее, поскольку все равно испортил ей свидание, а семь бед один ответ… Американский акцент постепенно исчезал, пока они спускались с холма, скрываясь в тумане, и последние жалкие полевые цветы Мелиссы были растоптаны высокими каблучками Роузи.

Она вошла в будку и набрала другой номер. Не было смысла звонить Станисласу — теперь Мелисса точно знала, что его нет дома.

Деймьян Джоунс, однако, был дома. Он проводит собрание, сказала его мать, которая толком не знала, кто лидер в их организации.

— Не важно, — заявила Мелисса, — Я хочу с ним поговорить.

Но мисс Джоунс предпочитала не мешать собранию.

— Скажите ему, что это товарищ, у которого серьезные неприятности, — настаивала Мелисса.

Деймьян, который, надо отдать ему должное, любил своих ближних и искренне желал убедить их разделить все поровну между собой, сразу же вышел узнать, кто этот самозваный товарищ, попавший в беду. Мелисса, горько рыдая, поведала ему историю обмана и предательства, не называя имен, но намекнув на аристократа из-за моря.

— Я приду, как только смогу, — пообещал Деймьян и вернулся на собрание. Австрийские беженцы выразили мнение, что ему следует немедленно бежать на помощь соблазненной даме — их карие глаза наполнились слезами при мысли о покинутой красавице. Валлийский интеллектуал, выяснив, что участники события принадлежат к разному полу, утратил интерес к делу и холодно заявил, что партия прежде всего. Сердитые юнцы, убедившись, что в истории замешан только один мужчина, да и тот деградировавший иностранный аристократ, шумно предлагали отправиться поддерживать своего лидера на случай драки. Было двадцать минут десятого, когда Деймьян наконец от них избавился и добрался сквозь туман на Мейда-Вейл.

— Двадцать минут десятого? — переспросил Чарлзуэрт. — Вы в этом уверены? — Удалось установить, что телефонный звонок Тедварду состоялся в восемнадцать минут десятого.

— Точнее двадцать две минуты, — сказал Деймьян. — Я посмотрел на часы, ожидая, пока Мелисса откроет дверь, потому что мне понадобилось чертовски много времени, чтобы добраться туда. — Он добавил, что «опасался самоубийства, так как она была в жутком состоянии».

Сержант Бедд отметил в записной книжке время 21.22. Полицейским хорошо, думал мистер Грейнджер, они привыкли весь день стоять на ногах, но почему бы им не найти для разговора место, где можно сесть? Он не понимал, каким образом все это касается его клиента, а суд уже давно возобновился после перерыва на ленч, и одному Богу известно, какие показания дает сейчас эта девушка. Повторила ли она, что Тедвард и Роузи вошли вместе и обнаружили тело в холле?..

— Вы имеете в виду, — спросил Чарлзуэрт, — что были тем вечером в доме Эвансов?

— Только около десяти минут, — ответил Деймьян, великодушно добавив, что полиция не имела никакой возможности это выяснить. Никто, кроме Мелиссы, не знал, что он был там; на собрании ее имя не упоминалось; мать не знала, кто его вызвал; в таком тумане никто не мог увидеть его на улице, а если в доме остались отпечатки пальцев, так ведь он был там и утром. — Это не ваша вина — вы никак не могли до этого докопаться.

— Благодарю вас, — усмехнулся Чарлзуэрт. — Вы меня успокоили. Надеюсь, мое начальство будет придерживаться той же точки зрения.

— Что произошло, когда вы пришли в квартиру девушки? — вмешался мистер Грейнджер, который хотел вернуться в зал суда, а не слушать обмен любезностями.

— Ну, Мелисса была в истерическом состоянии — вы сами видели, на что она способна, — и я не мог толком разобрать, о чем она говорит. Но Роузи рассказала мне о ней, поэтому я вскоре понял что к чему. Но чего вы не поняли, — с презрением добавил Деймьян, — так это что Рауль Верне пришел туда вовсе не из-за Роузи, а из-за Мелиссы.

— Из-за Мелиссы? — переспросил ошарашенный Чарлзуэрт.

— Конечно. Должно быть, она познакомилась с ним за границей, где пробыла довольно долго. — Сам Деймьян никогда не покидал Англию. — Очевидно, он приезжал сюда и виделся с ней и здесь, так как она была за границей слишком давно, чтобы ожидать ребенка теперь. Короче говоря, Роузи рассказала мне о ней, и я посоветовал прислать ее к нам — мы бы быстро нашли ей работу в партии, так как всегда заботимся о детях, рожденных вне уз обветшалых традиций, хотя сейчас у меня нет времени вдаваться…

— Слава богу, — заметил мистер Грейнджер, глядя на часы.

— …И, разумеется, Мелисса, оказавшись брошенной и преданной, обратилась ко мне.

— Понятно. — Чарлзуэрт стоял, держа руки в карманах и слегка покачиваясь взад-вперед. — А Роузи, конечно, умудрилась забеременеть одновременно с ней?

— По-видимому, это и заставило Мелиссу ей довериться. — Деймьян поджал губы, всем видом выражая разочарование и потрясение, вызванные падением и смертью Роузи, которые могли уменьшить только страх за самого себя в течение последних ужасных недель.

— Роузи, рассказывая вам о Мелиссе, называла ее имя?

Деймьян задумался.

— Едва ли — она говорила просто «подруга», как часто делают женщины. Но Роузи сказала, что я очень хорошо знаю эту подругу и что она была за границей. Конечно, я сразу понял, что это Мелисса.

— Роузи тоже была за границей, — заметил Чарлзуэрт, ~ и куда более недавно. И вы ее также хорошо знали, верно? Вам никогда не приходило в голову, что Роузи рассказывала вам о себе, а не о Мелиссе и Рауле Верне?

— Конечно нет, — просто ответил Деймьян. — Если это не была Мелисса, зачем ей было убивать этого типа?

Итак, дуэль продолжалась. Мелисса стояла на свидетельском месте, обратив бледное лицо в сторону галереи, а Деймьян ежился в холодном углу коридора… Бедной малютке пришел в голову план отомстить Роузи, отобрав у нее «возлюбленного». Отсюда призывы к рыцарским качествам Деймьяна, туманные намеки на страсть, боль и отчаяние, на таинственное прошлое, инкогнито и недавнее предательство… Мелисса плакала, обнимала Деймьяна, клялась, что все мужчины сволочи и скоты, кроме него, что он единственный достойный парень, которого она когда-либо встречала, и что больше она ни разу не заговорит ни с каким другим мужчиной…

Послышалось царапанье в дверь полуподвала. Мелисса резко подняла голову и прислушалась. Станислас! Он вернулся — возможно, с ложью на устах, но вернулся к своей истинной любви!.. Оттолкнув Деймьяна, она выбежала в коридор, захлопнув за собой дверь.

Но это оказался всего лишь пудель Габриель, царапающийся в дверь, так как ему хотелось погулять. Несколько секунд Мелисса стояла неподвижно, охваченная горечью стыда и разочарования.

— Ладно, — наконец сказала она пуделю. — Пошли.

Мелисса даже не удосужилась надеть пальто — лучше умереть от бронхита или пневмонии, покончив с этой жалкой жизнью. Она зашагала по короткой подъездной аллее к гаражу и свернула на улицу.

Деймьян, внезапно освободившийся от истерических объятий, шумно выдохнул, почесал подбородок и задумался о том, во что он ввязался. У женщин часто меняется настроение, и если он не будет осторожен, Мелисса перенесет свою привязанность на него. Конечно, при всей ее истерии она, вероятно, девушка страстная, и Деймьян подумал, что, сохраняя чистую, но безответную любовь к Роузи, он мог бы снизойти до более взаимных отношений с Мелиссой. Парни всегда так поступают и, похоже, выходят сухими из воды. Австрийские товарищи знакомятся с девушками в автобусах, в метро, на вечеринках, соблазняют их, а потом бросают, и девушки не устраивают из этого трагедию… Но если Мелисса так себя ведет, будучи соблазненной и покинутой, то лучше держаться от нее подальше! Чего ради она вдруг умчалась с воплем «Станислас!»? Очевидно, решила застрелить этого пария, с усмешкой подумал Деймьян. Открыв дверь, он высунул голову в коридор посмотреть, что происходит.

Там никого не было. Деймьян окликнул Мелиссу, но она не ответила. Наверху, на первом этаже, горел свет. Он быстро поднялся по лестнице и выглянул в холл…

Дойдя до середины подъездной аллеи, Мелисса увидела свет, когда парадная дверь распахнулась и окутанная туманом фигура спустилась с крыльца и двинулась к воротам. Звуки быстрых, но неуверенных шагов становились все слабее, пока не стихли вовсе…

Следующим вечером они сидели на скамейке возле церкви на Хэмилтон-Террас.

— Полиция еще не приходила к тебе домой, Деймьян?

— Нет. Они не должны прийти, если только ты не сказала…

— Я не упоминала твоего имени и никому не говорила, что ты был там вчера вечером.

— А о чем они спрашивали тебя, Мелисса?

— Только где я провела вечер…

Она солгала им о том, где провела вечер, а Деймьян велел ей ничего не говорить о том, что он был в их доме. Потом он сунул руки в карманы — чтобы не касаться руки убийцы — и зашагал прочь. Мелисса догнала его, робко притронулась к рукаву и сказала «спасибо» — не за его сострадание и не за то, что он не «настучал» на нее полиции, а за то, что, будучи истинным рыцарем, убил человека, который, как ему казалось, причинил ей вред.

— Как насчет ваших пальто и шляпы? — осведомился Чарлзуэрт. — Вы же не оставили их в доме.

— Шляпы на мне не было — я никогда ее не ношу, а пальто она не дала мне времени снять.

— Ясно. А ботинки мистера Херви? Как он вообще пролез в эту историю? Или он Белый Кролик{38}?

— Белый Кролик? — переспросил Деймьян. — Нет, он один из наших жильцов.

— И это его ботинки?

— Теперь его.

— Вы имеете в виду, что во время убийства они были вашими?

— Да. Понимаете, после убийства я поменял их…

— Потому что на них была кровь?

— Да. Я… ну, споткнулся о труп, когда выбегал из холла… Очевидно, я был немного потрясен, — виновато сказал Деймьян.

— И испачкали ботинки кровью?

— Да. Если на обувь попала кровь, бессмысленно пытаться смыть ее, — объяснил Деймьян тупоголовому британскому полисмену. — А избавляться от испачканной обуви тоже нет смысла, потому что другие люди о ней знают. Мать начала бы спрашивать, куда я дел свои ботинки, тем более что они были совершенно новые. Поэтому единственным способом было спрятать их туда, где люди бы видели их, но не обращали на них внимания. У мистера Херви были такие же ботинки, как у меня, — когда он приобрел их, то посоветовал мне купить такие же и повел меня в свой магазин. Ничто не могло связывать убитого француза с мистером Херви, и я подумал, что, если полиция когда-нибудь свяжет его со мной, то они могут прийти и посмотреть на мои ботинки, но не станут смотреть на ботинки мистера Херви. Поэтому я тайком поменял их, написав на его ботинках чернилами мои инициалы. Очевидно, нога мистера Херви на полразмера меньше моей — все это время его ботинки мне чертовски жали и натерли жуткие мозоли. А мои, должно быть, оказались бедняге велики. — Деймьян простодушно смотрел в глаза Чарлзуэрту.

— Если это все, — вмешался мистер Грейнджер, ~ то разбирайтесь сами, а я возвращаюсь в зал.

Чарлзуэрт рассеянно кивнул. Деймьян, измученный потоком слов, воспользовался паузой, чтобы оценить эффект.

— Что теперь будет с Мелиссой, инспектор?

— Кто знает, что будет с ней и с вами? — Чарлзуэрт пожал плечами.

— Ну, мне все равно, что будет со мной. Не знаю, как я мог выдать то, что она расправилась с этой скотиной. Во Франции к ней бы отнеслись снисходительно — назвали бы это «преступлением на почве страсти». Думаю, даже доктор Эдвардс и Томас Эванс примирились бы с этим. Но когда она начала обвинять Матильду, которая спасает птиц от кошек и вытаскивает мышей из мышеловок, я не мог выдержать. Что случится теперь?

— Ну, для начала мы проверим вашу историю…

— Проверите?

— Вы, кажется, не сомневаетесь, что ее примут безоговорочно.

— Но, черт возьми, ведь это правда!

— Во всяком случае, объяснение.

— Объяснение чего?

— Того факта, что на ваших ногах была кровь Рауля Верне.

— Но я же сказал вам, что его убила Мелисса!

Чарлзуэрт улыбнулся и пожал плечами.

— В данный момент она, несомненно, говорит то же самое о вас.

Деймьян умолк — его лицо выражало детскую обиду и испуг. Наконец он расправил плечи, скривил рот в злой усмешке и протянул руки для воображаемых наручников.

— Понятно. Так вот в чем состоит ваша игра. Убрать с дороги еще одного опасного красного!

Чарлзуэрт подумал, что он себе льстит.

Свидетель-эксперт, ожидавший два дня, чтобы дать показания, и понимающий, что шанс сделать это сегодня становится все более призрачным, выскользнул из зала позвонить жене и велел ей послать ему телеграмму. Под конец затянувшегося пребывания Мелиссы на свидетельском месте прокурор поднялся и заявил, что доктор Брай- тли получил срочный вызов, и, если судья и защита не возражают, он бы хотел выслушать его показания теперь. Судья Риветт, подавив мысль, что в данной ситуации все свидетели могли бы одновременно занять отведенное им место и давать показания в унисон, ответил, что если защитник согласен… Мистер Дрэгон встал, произнес «конечно, милорд» и сел снова. Доктор Брайтли направился к свидетельскому месту, а Чарлзуэрт кивнул инспектору Кокриллу, встретился с ним в коридоре и достал сигарету.

— Если я сейчас не закурю, то свихнусь окончательно. Слушайте, что вы подразумевали, сказав: «Не беспокойтесь. Я все улажу».

— Только то, что я сказал, — ответил Кокки.

— Вы имеете в виду, что знаете…

— Не знаю. Только догадываюсь.

— Понятно, — разочарованно протянул Чарлзуэрт. Подходящее время играть в загадки! Похоже, старик уже пережил свой расцвет.

Кокрилл устремил на него из-под бровей озорной взгляд карих глаз. Не в первый раз ему приходится «все улаживать» для мистера Чарлзуэрта, но молодежь никогда ничему не учится.

— По-вашему, я не в состоянии это сделать?

— Каким образом, если вы даже не знаете убийцу?

— Я думаю, что убийца встанет в зале суда и все расскажет сам.

Томас, Тедвард, Деймьян Джоунс, Матильда, Мелисса, старая миссис Эванс…

— Да неужто?

— Надеюсь — при должной обработке.

— Томас Эванс был освобожден от подозрений; доктора Эдвардса наверняка признают невиновным; Мелисса и этот парень, Джоунс, исключают друг друга; старая леди не могла ударить Верне по голове. А Матильда Эванс… — Он сделал паузу. — Полагаю, откровениям этой девицы не следует доверять?

Коки пожал плечами и улыбнулся.

— Эти «откровения» повергли Матильду в панику — по-моему, она протестует слишком энергично. Но чем больше в них правды, тем менее вероятно, что она убийца.

Мистер Чарлзуэрт этого не понимал.

— Если Матильда была способна убить из ревности, — пояснил Кокрилл, — стал бы Верне ей признаваться, что забавлялся с Роузи? Он был иностранец, и ему незачем было встречаться с ней снова. Зачем тогда признаваться? Неужели он был так глуп?

— Но Роузи могла сама рассказать ей…

— Однако она этого не сделала, — возразил Кокки. — Она сказала, что отцом ее ребенка был кто-то другой, кого Матильда никак не могла принять за Рауля. Роузи смеялась при одной мысли, что старый и лысый Рауль Верне мог быть ее любовником. И даже если бы она сообщила это Матильде, Верне мог просто все отрицать, даже не приезжая сюда. В Женеве у Роузи было достаточно любовников.

— Вы, кажется, не слишком высокого мнения о чувстве чести этого джентльмена, — заметил Чарлзуэрт.

— Я весьма высокого мнения о его чувстве самосохранения и, следовательно, считаю, что чем более вероятно то, что он был любовником Матильды Эванс, тем менее вероятно, что он бы стал приходить к ней, напрашиваясь на то, чтобы она с ним расправилась.

— Разумеется, она могла это сделать.

— Между «могла» и «хотела» большая разница, — сказал Кокрилл. — Матильда могла это сделать, но едва ли хотела. Тед Эдвардс, возможно, хотел, но никак не мог, поскольку он, безусловно, не входил в дом раньше Роузи, а остальное время был с ней у себя дома или вел машину. Старая леди не хотела и не могла, потому что, во-первых, Роузи описала ей совсем другого соблазнителя, а во-вторых, она была не в состоянии поднять руку и нанести такой удар. Мелисса Уикс могла, но не хотела, так как, вопреки уверенности мастера Джоунса, не была соблазненной и покинутой Раулем Верне, а Деймьян Джоунс мог, но едва ли хотел. Ведь он думал, что соблазнили Мелиссу, а не Роузи, а Мелиссу он знал не настолько хорошо, чтобы мчаться убивать ее обольстителя.

— Джоунс якобы думает, что это сделала Мелисса. Но откуда мы знаем, что это правда, а не всего лишь прикрытие? Утром он был в их доме, мог подделать телефонное сообщение и взять молоток и пугач…

— А потом дождаться, пока Мелисса позвонит ему, и проделать все, не имея в запасе даже полминуты?

— Но больше у нас никого не остается! — воскликнул Чарлзуэрт.

— Только Томас Эванс, но вы его уже арестовали и отпустили.

— Против него нет доказательств. Мы не могли его задерживать.

— Вы обнаружите, что против убийцы нет никаких доказательств. Но тем не менее вы его получите.

— Его?

— Его или ее. Я не имею в виду непременно мужчину.

— Но вы знаете, мужчина это или женщина? По крайней мере, догадываетесь?

— Я могу сделать вывод на основе умозаключений. И вы тоже. — Кокки собирался что-то добавить, но в это время сквозь стеклянные двери быстро вышел доктор Брайтли, и он схватил Чарлзуэрта за руку. — Нам нужно вернуться в зал.

— К чему такая спешка? — отозвался Чарлзуэрт, попыхивая сигаретой.

— Очень даже к чему!

— Да, но объясните…

— Я уже все вам объяснил, — прервал Кокрилл. «Ох уж эта молодежь!» — сердито подумал он.

— Объяснили? Да вы не сказали ни слова!

— Я сказал вам, что надо спешить. Все должно быть решено в течение получаса, иначе… Неужели вы не понимаете? Роузи Эванс на смертном одре сказала мне, что Тед Эдвардс мог убить Рауля Верне…

— Но это не так, — возразил Чарлзуэрт. — Доказано точно, что из всех людей, замешанных в этом деле, только Эдвардс не имел никакой возможности убить Верне.

— Черт возьми, и я о том же! Тогда зачем ей понадобилось говорить мне, что он мог это сделать?

Кокрилл подтолкнул своего компаньона к двери, и в этот момент голос произнес имя, второй голос повторил его, а третий прокричал еще громче, подхватывая слоги, как палочку на эстафетной гонке.

— Вызывается миссис Эванс!

Облаченная в выцветшее черное платье и плоскую черную шляпу, с отчаянной и в то же время озорной решимостью в глазах, старая миссис Эванс шагнула в зал, двинулась по узкому проходу между скамьями и поднялась на свидетельское место. Не спеша положив на барьер перед собой сумочку и перчатки, она одарила подсудимого лучезарной улыбкой, словно сделавшей еще светлее и без того ярко освещенное помещение. Маленькие бриллианты и сапфиры поблескивали на вздрагивающих старческих руках, лежащих на барьере. «Нет больше любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»{39}, — думала миссис Эванс, поворачиваясь к обвинителю в ожидании атаки и не зная — единственная во всем зале! — что друг больше не нуждается в ее самопожертвовании, что подозреваемый уже не является подозреваемым, а обвиняемый — обвиняемым и что заключенный во всех отношениях, кроме формального вердикта, уже свободен.

— Поднимите книгу правой рукой и повторяйте за мной: «Клянусь именем Всемогущего Бога…»

Глава 17

Толпа на переполненной галерее расступилась, пропуская молодого человека, который вызвал сенсацию, заявив, что показания молодой леди со свисающими на лицо волосами лживы. Матильда и Томас сидели на расстоянии двух-трех мест от Мелиссы, не подавая виду, что знакомы с ней. Инспектор Кокрилл на узком сиденье ниже скамеек присяжных, втянув голову в плечи и опустив подбородок на грудь, испытывал мучительные чередования надежд и сомнений. Пристав терпеливо ожидал, положив руку на выступ свидетельского места. Миссис Эванс выразила сожаление, что не может это сделать.

— Не можете сделать что? — со вздохом осведомился судья Риветт.

— Не могу поднять книгу правой рукой, милорд. — Бабушка снова ослепительно улыбнулась. — Мне очень жаль, но идиотский артрит в правом плече не позволяет поднимать правую руку вовсе. — Она продемонстрировала это неудачной попыткой.

— Будет достаточно, если просто возьмете книгу в правую руку так, чтобы это было видно. — Судья откинулся на спинку кресла, скрестил руки на черном кушаке, поддерживающем алую мантию, и обменялся с обвинителем и защитником страдальческим взглядом, словно спрашивая, к чему все это приведет.

Сэр Уильям встал, подцепил каблуком заднюю сторону скамьи, ухватился обеими руками за края черной мантии и начал задавать рутинные вопросы, на которые, слава богу, следовало отвечать предельно кратко, предаваясь приятным размышлениям о перспективе свободной второй половины дня завтра. Учитывая, что дело против обвиняемого разваливается, процедура едва ли могла продлиться дольше.

— Ваше имя Луиза Джейн Эванс? — (Можно отправиться в Королевский автомобильный клуб и сыграть в гольф…) — Вы бабушка свидетеля Томаса Эванса? — (Или съездить к детям в школу…) ~ Вы проживаете вместе с ним в его доме? Вы помните вечер двадцать третьего ноября? Возможно, вы расскажете нам кратко, своими словами…

Миссис Эванс охотно пустилась в воспоминания об упомянутом вечере, начав с прибытия подноса с ее ужином.

— К Матильде — жене моего внука — пришел в гости этот француз. Поэтому я сидела у моего камина и читала Роберта Хиченса…

— Пожалуйста, миссис Эванс, придерживайтесь только существенных фактов.

Миссис Эванс с сожалением пожала плечами — пускай прокурор вспомнит, когда придет время, что это он, а не она, отверг Роберта Хиченса, как несущественный факт. В четверть десятого пришла Матильда помочь ей снять платье и волосы…

— Прошу прощения, миссис Эванс, очевидно, мы не совсем правильно расслышали.

— Помочь мне снять платье и волосы, — повторила бабушка и весело добавила: — Маленькую оладью поверх моих собственных волос — вернее места, где они отсутствуют, если вы понимаете, о чем я. — Она положила левую руку на плоскую черную шляпу и повернулась к присяжным, игнорируя протесты обвинителя. — Сейчас вы не можете ее видеть из-за шляпы, но если считать ее первой оладьей, то под ней вторая в виде кусочка белого кружева, а под ней третья, сделанная из волос, так что получается стопка оладий. Французы называют их креп-чего- то-там, но они пропитывают их топленым маслом и ликерами, что, несомненно, очень вкусно, но на мне выглядело бы несколько странно, не так ли? — По ее веселому лицу пробежала тень. — Простите, кажется, я несу ахинею. У меня часто путаются мысли.

— Старайтесь придерживаться событий, миссис Эванс. Мы хотим, чтобы вы рассказали нам очень кратко, что видели и слышали в тот вечер.

— Если подумать, то это походило на оладью, — задумчиво промолвила бабушка. — Маленькую белую круглую оладью, плавающую в сумраке…

Судья и прокурор обменялись взглядом полным отчаяния.

— Миссис Эванс, я просил рассказать, что вы видели в тот вечер.

— Но я это и рассказываю. Маленькую круглую белую оладью, плавающую в сумраке холла. — Она добавила, что в пустыне ночь наступает быстро, о чем бы они знали, если бы уделяли больше внимания Роберту Хиченсу.

Сэр Уильям пожал плечами с безнадежным видом.

— Думаю, милорд, нам придется…

Но судья сделал еще одну попытку.

— Давайте успокоимся, миссис Эванс, и постараемся не путаться. Вы говорите, что в тот вечер посмотрели сверху в холл, который не был ярко освещен, и увидели…

— Плавающую там маленькую белую оладью. — Миссис Эванс доверительно улыбнулось. — Только в действительности это была не оладья.

— Не оладья? — оживился судья Риветт. — Тогда что же вы увидели?

— Разумеется, лысую макушку этого француза, — ответила старуха, продолжая улыбаться.

Инспектор Чарлзуэрт рискованно наклонил свой стул назад и бросил через плечо Кокриллу:

— Этого вы и ожидали?

— Да. По крайней мере, это начало. — Но в его голосе не слышалось ни торжества, ни радости. — Теперь с вами все будет в порядке — вы спасли свою шкуру.

Но шкуру инспектора Чарлзуэрта спас инспектор Кокрилл, причем не в первый раз.

— Вы чудо, Кокки! Что вы сказали старухе?

— Я? Ни слова, — удивленно отозвался Кокрилл.

— А за ленчем?

— Она ела ленч в одиночестве — я прислал ей его сюда. Я весь день не видел ее и не разговаривал с ней.

Дискуссия вполголоса между судьей и обвинителем подошла к концу, и сэр Уильям снова поднялся. Пристав призвал к тишине, и Чарлзуэрт, все еще неудовлетворенный, опустил свой стул. Судья заявил сердито и абсолютно несправедливо, поскольку сам кипел от возбуждения и любопытства, что, если разговоры и шепот не прекратятся, он велит очистить зал от всех, кто не имеет отношения к делу, и попросил прокурора продолжать. Сэр Уильям вежливо осведомился, почему миссис Эванс отступает от своих же показаний, данных в другом суде. Миссис Эванс рассеянно переспросила, о каком другом суде идет речь, и пожаловалась, что в эти дни ее подводит память.

— Вы никому не говорили раньше, что видели покойного в тот вечер?

— Конечно, это было до того, как он стал покойным, — живо отозвалась миссис Эванс. — Все знают, что я видела его потом, когда спустилась в холл. Но тогда его лысина уже совсем не походила на круглую белую оладью!

— Да-да, — поспешно сказал прокурор. — Но вы говорите, что видели его раньше — прежде чем он умер?

— Только его макушку, когда я посмотрела вниз в холл.

— И сколько тогда было времени?

— Как только церковные часы пробили половину десятого, Матильда пошла сажать ребенка на горшок — сразу после того.

Судья Риветт вмешался, напомнив присяжным, что телефонный звонок якобы от Рауля Верне, сообщающий, что он подвергся нападению, состоялся в… где-то у него это записано… да, приблизительно в восемнадцать минут десятого. Он выпрямился, придерживая пальцем страницу, и внимательно посмотрел на старую миссис Эванс. Сэр Уильям в отчаянии переводил взгляд с судьи на защитника и снова на свидетельницу.

— Возможно, вам лучше и дальше рассказывать своими словами, миссис Эванс… Ваша честь, вы ведь понимаете, что я брожу в тумане?..

Старческий голос четко прозвенел в притихшем зале.

— На чем я остановилась?.. На том, что Матильда сняла мои волосы, и это привело нас к оладьям, не так ли? — Казалось, она рассказывает сказу о Золушке детям, собравшимся у камина. — Ну, это было около четверти десятого — как раз перед знаменитым телефонным звонком. Потом Тильда пошла к себе в комнату — очевидно, немного подкрасить лицо, а через пять минут вернулась. Я уже надела ночную рубашку, она помогла мне лечь в кровать и пошла к ребенку. Была половина десятого, так как мы слышали бой часов. Я сидела в кровати, читая Роберта… мою книгу, — поправилась миссис Эванс, виновато посмотрев на сэра Уильяма, — и внезапно услышала какой-то звук. Казалось, он доносился из холла. Я прислушалась, не идет ли Матильда, но она еще, по-видимому, была в детской, поэтому я встала с кровати посмотреть, в чем дело. Конечно, сначала я надела мои волосы и вставила зубы, чтобы выглядеть прилично. — Старуха хихикнула, объяснив, что едва не сказала «вставила волосы и надела зубы». Но в ее глазах блестели невыплаканные слезы одиночества и страха. Ведь она уже долгое время находилась на свидетельском месте, под безжалостным холодным светом ламп и взглядами сотен пар любопытных глаз, в зале, где окна располагались слишком высоко, чтобы можно было бросать в них вещи и облегчить душу…

— Почему вы так заботились о своей внешности, миссис Эванс? Кого вы ожидали увидеть?

Старуха взяла себя в руки.

— Кого? Разумеется, этого француза.

— Вы ожидали увидеть Рауля Верне?

— Больше никого в доме не было, верно? По крайней мере, я так думала.

— Вы думали, что слышите, как Рауль Верне двигается в холле? Что, по-вашему, он мог там делать?

— Я решила, что он ищет лестницу вниз в уборную, — просто ответила миссис Эванс и пожала плечами. Гостеприимство есть гостеприимство — в отсутствие хозяйки кто-то должен позаботиться, чтобы гость не бродил по дому в поисках места, где можно облегчить нужду. — Ведь бедняга мог мучиться.

— Поэтому вы посмотрели вниз через перила?

— Мне пришлось спуститься на несколько ступенек.

— И вы увидели…

Обвиняемый на скамье подсудимых тяжело поднялся и произнес громким четким голосом:

— И она увидела меня.

Упреки судьи, стакан воды для потрясенной свидетельницы, обмен невнятными репликами между судьей и обвинителем, возбужденное бормотание в зале… Матильда вцепилась в рукав пальто Томаса.

— Что это значит? Это какой-то кошмар!

— Они оба пытаются защитить друг друга — вот и все.

— Как она могла видеть Тедварда? Ведь он тогда был в машине с Роузи — мы оба это знаем.

— Конечно она его не видела. Он просто пытается помешать ей выдать себя.

Матильда еще сильнее стиснула рукав.

— Выдать себя? Томас, ты же не думаешь…

— Дорогая моя, кто-то ведь убил этого человека. По- твоему, чего ради я отправился в тюрьму, молчал о машине и прошел через весь этот ад? Когда ты поднялась к ней сообщить, что Рауля убили, она снова была в парике, не так ли? Ты сама мне это сказала. Правда, парик толком не был прикреплен — она не могла это сделать, — но надет на голову. Почему, если она просто сидела в кровати? z Бормотание в зале не утихало…

— Мне показалось странным, Томас, что она ничего не слышала из своей комнаты. Ведь у нее отличный слух.

— По-видимому, Верне вышел в поисках уборной. Она тоже вышла, посмотрела вниз, а потом взяла молоток и потихоньку спустилась в холл…

— Но молоток был в ящике бюро внизу…

— Либо там, либо в ящике комода на лестничной площадке — я неоднократно говорил это полиции.

— Она не могла вынести мысли, что Рауль был любовником Роузи. Ведь Роузи наплела ей какой-то вздор о сильном и молчаливом молодом рыбаке, поразившем ее воображение… Полагаю, любой мог понять, глядя сверху на лысую макушку Рауля, что он не мог отнести Роузи к озеру при лунном свете и увезти ее в лодке…

Приставы зашикали со всех сторон, обвиняемый вновь погрузился в молчание, а старая миссис Эванс отодвинула от себя стакан.

— Больше никакого питья! — воскликнула она с видом оскорбленной добродетели. — Никакого вашего золотистого вина, чтобы заставить умолкнуть воспоминания в моей голове и боль в моем сердце! Они бросают нас, — обратилась старуха к судье Риветту, который уставился на нее, вцепившись в подлокотники кресла, — а затем подносят нам пару бокалов шампанского и думают, что на этом все кончено. — Она добавила, как ранее Матильде вдень смерти Рауля Верне, что нет никого хуже офранцуженных арабов, и ослепительно улыбнулась: — Худшее с Запада навязано худшим с Востока. Недурная сентенция! Но ее трудно произнести — особенно с фальшивыми зубами.

Судья Риветт подумал, что свидетельнице пора удалиться, но миссис Эванс не намеревалась этого делать, пока не выскажется до конца, а свидетеля, дающего показания, правила запрещали удалять против воли. Вздохнув, он посоветовал ей вернуться к вечеру убийства. Она посмотрела через перила и увидела…

— Я увидела песчаную бурю, — сказала миссис Эванс, — и сквозь жалящий вихрь песка Мстителя с поднятой рукой, с лилией на груди и надписью на знамени: «Мститель за невинных». Но это был мираж. Я посмотрела снова и не увидела никого, кроме мерзкого предателя и соблазнителя. «Он сломал свою Английскую Лилию и оставил ее рыдать на золотых песках», — процитировала она. — Правда, в действительности я стояла на лестнице. Но Мадонна Лилия стала Тигровой Лилией, и один удар тигриной лапы… — Миссис Эванс со стуком опустилась на стул и обратилась к стоящей позади женщине-полицейскому: — Я снова болтаю чушь?

Сэр Уильям капитулировал. Он сел, отвесив поклон защитнику.

Судья подал мистеру Дрэгону знак подождать. Некоторое время он сидел молча, прижав ладони к вискам, потом приподнял парик с косичкой, пригладил редкие волосы, водрузил его на прежнее место и обратился к присяжным, напомнив, что ни от какого свидетеля в суде нельзя требовать показаний, могущих инкриминировать ему что-либо. Присяжные согласятся, что никто не предлагал свидетельнице давать показания, которые они только что слышали. Сейчас их должен интересовать только подсудимый — соответствующие органы власти позднее, несомненно, проверят, правдивы или ложны заявления свидетельницы. Но обвиняемый имеет право рассчитывать на справедливый суд, и судья считает, что им следует постараться как можно скорее завершить перекрестный допрос, после чего, поскольку миссис Эванс является последним свидетелем обвинения, защитник может вызвать своего клиента на свидетельское место давать показания в собственную защиту.

— В собственную защиту, — повторил судья, нахмурив брови и глядя на обвиняемого. — Дальнейшее я оставляю на ваше усмотрение, мистер Дрэгон, но, разумеется, буду помогать вам всеми силами в выходе из этой… э-э… крайне трудной ситуации… Миссис Эванс, вы не думаете, что вам в ваших же интересах лучше оставаться сидеть? Должно быть, это очень утомительно для вас…

Но миссис Эванс твердо решила довести до конца свое последнее появление на публике в достойном стиле. Конечно она устала так долго стоять, так много говорить, сохранять свой шаткий ум в ясности и держать в узде подлинную «чокнутость», способную, как она призналась Кокриллу, вытеснить «чокнутость» притворную, с помощью которой она боролась со скукой в ее одинокой комнате. Тем не менее она поднялась на больные ноги и, отчаянно цепляясь за барьер свидетельского места, обратилась к суду.

— Пожалуйста, не беспокойтесь из-за этого «инкриминирования самой себе». Я не вполне понимаю, что говорю — у меня бывают помрачения ума, — но если я сказала, что убила этого француза, то, думаю, это может быть правдой. Бедняга не причинил ни мне, ни кому-либо из нас никакого вреда, но я, вероятно, спутала его с каким- то персонажем книги. Он был смуглым, темноволосым, и я, очевидно, вообразила его завернутым в бурнус или как это называется, а туман, клубившийся вокруг него — песчаной бурей, и так как я недавно была… Короче, у меня опять началась путаница в голове… — Она повернулась к сэру Уильяму. — Я ведь говорила, чтобы вы не отмахивались так легко от Роберта Хиченса.

— Вопросов нет, — заявил Джеймс Дрэгон, внезапно садясь.

— Вопросов нет, — точно эхо, повторил сэр Уильям, хотя был переполнен вопросами, которые не мог задать, поскольку не имел права подвергать своего свидетеля перекрестному допросу. Однако он выжидательно посмотрел на судью Риветта.

И судья не подвел его.

— Хорошо, свидетельница свободна. Но прежде чем вы уйдете, миссис Эванс, не напомните ли вы нам, что вы говорили присяжным, когда оказались на свидетельском месте — насчет вашей правой руки?

Старая миссис Эванс сделала свое дело и была готова удалиться. Большая черная сумка висела на ее левой руке, а правая рука нервно комкала перчатки. Повернувшись, она устремила на судью полные слез глаза на бледном изможденном лице, потом посмотрела на-скомканные в черный шарик перчатки, наклонилась вперед и аккуратно бросила их через барьер.

— Попала! — заявила миссис Эванс, вытягивая шею, чтобы рассмотреть невидимую мишень на полу внизу. — В меткости мне не откажешь. Я постоянно практикуюсь, бросая разные вещи.

Отвесив легкий поклон и устало улыбнувшись, она тяжело оперлась на руку женщины-полицейского и покинула свидетельское место.

Защитник не смотрел на нее. Он медленно поднялся, держа в руке клочок бумаги.

— Милорд, я получил записку от моего подзащитного. Он желает признать себя виновным.

Глава 18

«Ваше имя Эдвин Роберт Эдвардс?»

«Да».

«Вы квалифицированный практикующий врач?»

«Да».

«Доктор Эдвардс, вы были близким другом семьи, проживающей на Мейда-Вейл?»

«Да»

«В том числе младшей сестры доктора Эванса, Роузи Эванс?»

«Она мертва, не так ли?»

«Да, Роузи мертва».

Но Роузи подошла к свидетельскому месту, опустив на барьер свои пухлые белые руки, глядя ему в лицо и протянув руку, которая превратилась в прах и пепел при первом его прикосновении, и сказала, что очень огорчена, видя его здесь, так как он попал сюда из-за ее скверного поведения в Женеве, но как он мог подумать хоть на миг, что этот старый неряха Рауль Верне был одним из ее бойфрендов? Да, один из них действительно был старым, опытным и поил ее шампанским, думая, будто соблазняет невинную девочку, но под словом «старый» она имела в виду тридцати-, возможно, сорокалетнего, но никак не восьмидесятилетнюю развалину с лысиной на макушке! «Полагаю, Тедвард, тебе просто не хватило времени его рассмотреть…»

— Доктор Эдвардс, вы когда-нибудь видели этого человека — Рауля Верне?

— Нет, — ответил Тедвард. — Вплоть до дня его смерти.

— И не слышали его имени?

— Нет. До того же дня.

— Не могли бы вы вспомнить, когда впервые услышали его?

— Матильда Эванс упомянула его мне в то утро. Она сказала, что он прилетел из Женевы и хочет ее видеть. Ей казалось, что он стыдится своего поведения с Роузи и хочет поговорить об этом. Я знал — по крайней мере, думал, — что Роузи соблазнил состоятельный пожилой мужчина… — Тедвард пожал плечами. — Когда Матильда поднялась наверх, оставив меня одного, я написал якобы телефонное сообщение, чтобы вечером выманить Томаса Эванса из дому, и ушел, прихватив молоток и огнестрельное оружие, когда проходил через холл…

Тень Роузи появилась вновь, говоря ему, каким умным оказался старый плюшевый мишка Тедвард, так быстро придумав свой план. Тедвард пробормотал, что у него уже вертелась у него в голове смутная мысль о шансе, который может предоставить ему сгущающийся туман.

— Шансе отомстить! — внезапно крикнул он, глядя в ее невинные голубые глаза и видя себя таким, каким казался в тот момент самому себе и потрясенной, изумленной старухе, смотревшей вниз из тени на лестнице после того, как услышала звук его машины, подъехавшей к парадной двери, и шаги в холле — казался рыцарем в сверкающих латах, мстителем с поднятой рукой и знаком сломанной лилии на груди. — Роузи давно сказала мне, что знала это, и сейчас снова пыталась сказать то же самое — что все знала и хотела пострадать вместо меня… Она знала, что я совершил ошибку, но…

Но Роузи думала о нем, как он сам думал о себе — как о Мстителе за Невинную. За невинную — как бы не так! За шлюху, растоптавшую лилии его иллюзий на мелкие кусочки, которые щедро раздавала каждому встречному похотливому субъекту.

— Я, врач, убил невинного человека из-за тебя, Роузи, — вслух произнес Тедвард в напряженном молчании зала. Его дрожащая рука ощупывала барьер свидетельского места в поисках ее рук, рассыпавшихся при каждом прикосновении. Он поднял усталую голову и устремил взгляд на алое пятно вдалеке, которое долгие дни служило символом чего-то, именуемого Правосудием и Воздаянием. — Она ушла, — объяснил Тедвард алому пятну. — Она умерла. — Это тоже было правосудием и воздаянием. — Они узнали о трюке с телефоном. Понимаете, я должен был иметь алиби. Я проделал это так, чтобы Роузи была со мной и чтобы мы вдвоем подъехали к дому… Но полиция разгадала трюк. Я думал, мне конец, и хотел, чтобы Роузи шала, почему я это сделал: тогда я верил в нее и хотел объяснить ей все, прежде чем меня арестуют. Я все ей рассказал. А потом… — Он поднес к лицу дрожащие руки. — Потом я узнал, что полиция поняла все неправильно: они думали, что я оставил Роузи в машине, вошел в дом, убил его и вернулся к ней. Они упустили один существенный момент, но Роузи теперь знала все. — Тедвард снова посмотрел на воображаемое пухлое лицо. — А ты никогда не могла хранить секреты, верно, Роузи?

И все же Роузи сохранила один секрет. Выболтав полдюжины тайн о невинном цветке, растоптанном тем или иным мужчиной, она хранила тайну о Роузи, продававшей свою невинность за бокал шампанского, за плавание под парусом на озере, за приключение в студенческой квартире… Но внезапно Роузи оказалась преданной своей наперсницей. Мелисса выдала грязные маленькие секреты Роузи — ее злой круглый рот стал трубой, трубящей о том, что Тедвард отомстил не за сломанную лилию, а за обычную проститутку.

— Шутка, — сказал он, опять устремив взгляд на алое пятно, но оно куда-то исчезло. За это время что-то изменилось: Тедвард оказался в знакомой комнатушке, пахнущей пылью и дезинфекцией, но каким-то образом обеспечивающей свободу от необходимости объяснять свои поступки…

— Шутка, — повторил он. Но тогда это не было шуткой. Тедвард помог Роузи подняться в ее спальню, шепча совет: «Постарайся достать несколько листов именной бумаги, скопируй на них рецепт, который я дал тебе, и пойди к разным аптекарям, но смотри — никому ни слова!..» «Почему я должен был умирать из-за нее, — вопрошал он голые стены камеры, — зная то, что я наконец узнал? Почему я должен позволить ей жить и рассказывать правду всем?» Ради Роузи он убил человека, который оказался абсолютно невиновным и заботившимся только о ее безопасности; ради нее позволил другу томиться в тюрьме; ради нее слушал старуху, дававшую ему понять, что она, спасая ему жизнь, готова пожертвовать своей свободой. Впрочем, все они защищали Роузи и думали только о ней, подозревая, но не порицая друг друга, так как верили в нее.

— Шлюха! — крикнул он вслух. — Дешевая, лживая шлюха с ее наивными глазами и простодушными откровениями…

Дверь открылась, и кто-то вошел в камеру — кто-то живой и невредимый. Вместе с ним попытался проскользнуть кто-то мертвый, но дверь закрылась, не впустив его… Тедвард поднял голову, глядя сквозь решетки пальцев, все еще прикрывавших лицо.

— Кокки? Это вы?

— Да, — ответил Кокрилл. — Вы меня узнаете? Отлично.

— Что произошло в суде? Как я оказался здесь?

— Вы… э-э… ненадолго отключились. Поэтому вас привели сюда.

— Я все им рассказал? — с беспокойством спросил Тедвард.

— Да. Вы ведь этого хотели?

— Я должен был рассказать, что это не миссис Эванс. Но судья, кажется, не принял моего заявления о виновности.

— Он не мог этого сделать, пока вы не оказались на свидетельском месте. Там вы могли говорить что угодно. Я очень сожалею…

На мгновение к Тедварду вернулось былое дружелюбие.

— Не беспокойтесь обо мне. Со мной все в порядке. — На его лице мелькнула тень знакомой улыбки. — Вы все время знали, не так ли?

— Только догадывался. Вы увели Роузи из теплой уютной комнаты в соседнюю. Зачем, если не для того, чтобы проделать трюк с телефоном?

— Так вы позволили старухе «признаться»? Специально послали ее давать показания, чтобы вынудить меня спасти ее?

— Я не посылал ее, а просто позволил ей это, не дав другим объяснить ей, что не было никакой надобности спасать вас — вот и все. Я знал, что она скажет, и знал, что, если сделает это, правда выйдет наружу.

— Вы могли подождать, — устало промолвил Тедвард.

— Нет, — покачал головой Кокрилл. — Именно это я и твердил Чарлзуэрту. Мы не могли ждать. Вскоре вы бы были оправданы, стали свободным человеком, и тогда вся правда в мире не могла бы ничего изменить.

Тедвард попытался унять дрожь в руках.

— По-вашему, правда так много значит?

— Да, — ответил Кокки. — Она священна. Если вы врач, ваша цель — сохранять жизнь, а если полисмен — добиваться правды.

Мутные серые глаза вновь начали блуждать, беспокойные руки — дрожать на маленьком столике, изможденное лицо — непроизвольно дергаться.

— Я… Они… Я не моту вспомнить происходящего в суде… — Перед ним опять возникли пепельно-серые руки и белое пухлое лицо. — Роузи здесь?

— Нет, — спокойно отозвался Кокрилл. — Роузи мертва.

— Если они меня убьют, — сказал Тедвард, — Роузи будет рядом. Где бы я ни оказался после смерти, там будет Роузи. Но они не должны меня вешать! — внезапно закричал он. — Я не хочу умирать!

— Вас не повесят, и вы не умрете. Вас отправят в… в спокойное место, где вы обо всем забудете и вновь обретете мир…

Но Тедвард подошел к решеткам камеры, просунул сквозь них руки и схватил ими пепельные руки Роузи.

— Не говори им ничего — не позволяй им узнать правду и приговорить меня к смерти. Не рассказывай никому, что я остановил машину в тумане и вышел «попытаться узнать, где мы находимся»… Не рассказывай никому, Роузи, каким долгим показалось тебе ожидание моего возвращения…

Библиографическая справка

«Лондонский туман»

Одной из причин достаточно короткой карьеры инспектора Кокрилла было падение интереса к детективам в середине 50-х годов. Поэтому многие авторы того времени довольно сильно отступают от привычных образчиков жанра. В «Лондонском тумане», например, после поспешного уверения читателя, что убийство все-таки произойдет, несколько первых глав излагаются в неуемно юмористическом стиле, что весьма нехарактерно для классического детектива.

И все же «Лондонский туман» — несомненно ярко выраженное детективное произведение. И конечно же здесь налицо элементы, роднящие его с уже отжившим свое классическим детективом — четко очерченный круг подозреваемых, а так же — не совсем официальный подход к расследованию. Чарлзуэрт «пригласил, как один мальчик другого, инспектора Кокрилла — сопровождать его на детскую вечеринку». И никто не упоминает о разрешении начальства на участие в расследовании полицейского из провинции.

«Кокки», который в этом романе именуется «Ужасом Кента», берется за расследование не из-за того, что считает, будто лучше разберется в деле благодаря близкому знакомству с подозреваемыми, а из желания утереть нос раздражающему его Чарлзуэрту.

Искусно выписанная детективная линия, тем не менее, не слишком оригинальна. В какой-то степени она является вариацией идеи из легендарного «Таинственного дела в Стайлз» Агаты Кристи. Так же наблюдается определенное сходство с романом Эллери Куина «Не расплатиться вовек». Драматические сцены в зале суда могли бы напоминать об адвокате Перри Мейсоне, если бы инспектор Кокрилл не являлся почти полной противоположностью этому герою!

Как это часто случается в романах с запутанным сюжетом, где выдвигаются версии против всех действующих лиц по очереди, персонаж, выбранный автором, может показаться не самым лучшим претендентом на убийцу. В результате получается, что решающим фактором обвинения оказывается эпизод, про который известно только читателям, а обстоятельство, которое должно было оказаться весьма важным для раскрытия дела — кто и зачем перевернул мертвое тело, — остается невыясненным. Уверенность Кокки в том, что преступник признается сам, возможно, была достаточно подкреплена психологической картиной преступления, но оставляет после себя ощущение рисовки пожилого инспектора перед молодым.

Не лишенный некоторых технических недочетов, роман тем не менее остается прекрасным образчиком увлекательного и хитроумного детектива — и, пожалуй, может претендовать на звание самого смешного детектива столетия.

Вышел в Англии в 1952 году.

Перевод выполнен В. Тирдатовым специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков

Комментарии

1

Медицинский инструмент для операций на мастоидном отростке височной кости.

2

Ах, Матильда, скажи «да» (фр.).

3

Ван Гог Винсент (1853–1890) — голландский художник-импрессионист.

4

Мелкая монета ряда франкоязычных стран.

5

Йодль — альпийский стиль пения.

6

То есть в стиле царствования английской королевы Виктории (1819–1901; на троне с 1837 года), отличавшегося строгостью нравов.

7

Хиченс Роберт Смайт (1864–1950) — английский писатель.

8

Рани — жена раджи; сари — индийская женская одежда.

9

Менестрели — белые певцы, исполнявшие негритянские мелодии и обычно загримированные под негров.

10

Период с 1811 по 1820 год — регентство принца Уэльского (будущего короля Георга IV) при его душевнобольном отце, короле Георге III.

11

Тогда… хорошо! (фр.)

12

В котором часу? (фр.)

13

Честное слово! (фр.)

14

Очень веселая, всегда веселая! (фр.)

15

Тогда, моя дорогая, до скорого свидания! (фр.)

16

Ах, какая беда (фр.).

17

Но я… (фр.).

18

Улица в фешенебельном лондонском районе Мейфер.

19

Американский фильм 1921 года с участием кинозвезды Рудольфа Валентино (Родольфо Гульельми; 1895–1926).

20

Беспорядочным бегством (фр.).

21

Средства, провоцирующие выкидыш.

22

Кент — графство на юго-востоке Англии.

23

Но, моя дорогая (фр.).

24

Коктейль, кухня, кофе — и теперь старики, дети… (фр.).

25

Тогда, Матильда, иди, иди, поскорее, пожалуйста… (фр.).

26

Лейк Вероника (Констанс Фрэнсис Мэри Окелмен; 1919–1973) — американская киноактриса.

27

Фарфоровые изделия, производимые в Лиможе, городе на юго-западе Франции.

28

Южный пригород Лондона, где находится тюрьма.

29

Солиситор — адвокат, дающий советы клиенту и выступающий в судах только низшей инстанции.

30

Dragon — дракон (англ.).

31

Популярная английская детская песенка.

32

Леди Годива — легендарная жена графа Ковентри, проехавшая по городу обнаженной, чтобы избавить жителей от налога.

33

Тонкие оладьи в соусе из апельсинового ликера.

34

Барристер — адвокат, имеющий право выступать в суде высшей инстанции.

35

Британский судья надевал черную шапочку, вынося смертный приговор.

36

Избирательные должности британских гражданских чиновников.

37

Персонаж романа Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба», разговаривающий краткими отрывочными фразами.

38

Персонаж сказки английского писателя Льюиса Кэрролла (Чарлза Латуиджа Доджсона, 1832–1898) «Алиса в Стране чудес», пролезший в узкую норку.

39

Ин. 15, 13.

Content

Брэнд Кристианна Лондонский туман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Библиографическая справка

Комментарии