Не грози свахе!

1

Лла Халима Акуба Ниахате потянулась, исторгла из груди, необъятной, как Мать-природа, длинный вздох, протёрла глаза и лениво подняла голову с подушки. Над Одакво занимался новый день — наверняка такой же жаркий и неспешный, как и все предыдущие. Лла Ниахате зевнула, слушая доносившиеся с улицы звуки — сегодня всё как и вчера, и хвала Отцу-Солнцу.

Вот едва уловимый лязг железа и топот ног — стражники идут к воротам, заменять уставших за ночь товарищей. Пускай Одакво и невелик по размерам, но всё же это форт Гхайнны, империи, раскинувшейся на множество фарсахов, и стоит он на одной из двух древних Дорог колесниц. Здесь проходит множество торговых караванов, а кочевники именно этой дорогой каждый год перегоняют стада. Есть и разбойники, куда ж без них, и злые колдуны, наводящие порчу на стада и людей, и даже, бывает, воины древности поднимаются из могил, ведомые звуками тех, давно отгремевших битв! Стражникам стоит держать глаза и уши открытыми, а оружие — наготове.

Вот пастухи кричат протяжно, призывая хозяев выпустить коз. Нынче пастухам сложно — кочевники как раз расположились рядом с Одакво, заняв лучшие пастбища. Куда пойти с городскими козами? Ещё и племя идёт нехорошее, воровитое — у наместника с вождём кочевников стычка случилась в прошлом году, да и в позапрошлом... Скорей бы уже убрались — так нет, стоят у ворот, словно им там карамель из сахарного тростника сварили и подошвы намазали! Надо богам жертву принести, чтоб без неприятностей обошлось.

Лла Ниахате неохотно поднялась с постели. Спустилась на первый этаж, раскрыла ворота, и Однорогая, возбуждённо мекая, вырвалась на свободу. Пускай её теперь пастух ловит, это отродье Асаунте, бога-паука, стремящегося весь мир заплести в паутину злых чар! Пастух, в конце концов, обязан лла Ниахате — кто ему в конце прошлого сезона дождей высватал скромную и работящую жену? Таких мало на свете осталось. А что некрасива — так красоту нельзя съесть. Поверхность воды, как говорится, прекрасна, но засыпать на ней не следует.

— Эй, люди! — о, а это глашатай совершает ежедневный утренний обход. — Эй, люди Одакво, слушайте меня! Велика Гхайнна, и в длину она простирается на тысячу фарсахов, а в ширину на восемьдесят!

Понятно, новостей никаких, поэтому глашатай рассказывает то, что все уже слышали сотни и тысячи раз.

— Четыре барабана есть у Бога-властителя в столице Вайгхаду! И золотым он собирает к подножию трона легендарных потомков Динга, что возвысились над прочими, и в руках у них копья и мечи, пронзающие врагов, а серебряным собирает знать с четырёх сторон света! Если же зазвучит бронзовый, то простые воины все должны сорваться с места и прибыть в Вайгхаду, ну а железный звучит для рабов. И говорю я вам: нынче молчат все четыре барабана, посему спокойно отдыхайте и занимайтесь своими делами, но держите открытыми ваши уши и глаза, чтобы когда призовут вас в столицу, были готовы!

Сквозь дрёму лла Ниахате задумалась о величии своей страны, ведь фарсах — это расстояние, которое хороший конь шагом пройдёт за час! Постичь такой размах казалось решительно невозможным. Интересно, если орёл взмоет ввысь, туда, где его не каждый взгляд различит, сумеет он охватить взором всю Гхайнну?

Плеснув на лицо остывшей за ночь воды из бронзового кувшина, лла Ниахате бросила короткий взгляд в зеркало — вещь дорогую, подарок хха Нунгу, купца, которому она нашла жену хорошую, а заодно ещё пропавший караван из пятнадцати верблюдов. Глупец больше радовался каравану, но лла Ниахате точно знала, что для него важнее. Замужество как орех: пока не расколешь, внутренностей не увидишь. Но жена ему и впрямь досталась чудесная, за это лла Ниахате была готова ручаться.

Восходящее солнце пока что казалось ласковым — нежно гладило каменные стены форта, пускало весёлые лучики в окна домов, да и пустынный ветер ещё не стал жгучим. Пора было просыпаться, известное ведь дело — рано вставший всегда находит черепаху на обед.

Лла Ниахате в последний раз зевнула и пошла наверх — одеваться. Натянула на талию нитку бус-хнага для отгона злых духов, способных пробраться в женщину через нижние отверстия. Достала из ящика три чистых и свежих отреза ткани-кенге, самым длинным обернула бёдра, другим, ненамного меньшим — полную грудь, из третьего скрутила тюрбан. На руки и на ноги надела браслеты — много, ибо, как известно, один браслет не звенит. Повесила на шею три ожерелья — из деревянных и бамбуковых палочек, обозначающее род занятий, из медных и бронзовых монет — для красоты, и из деревянных фигурок-оберегов. Вдела в уши длинные серьги и удовлетворённо кивнула: хороша. Настоящая сваха, которой не стыдно принять просителя.

Тем более, проситель как раз мялся на пороге дома, держа в руках традиционную лепёшку из сорго — знак миролюбивых намерений и желания посоветоваться. Одет был подобающим образом: в самое лучшее. Нынче мало таких вежливых среди молодёжи, больше норовят забежать к свахе между работой и походом в таверну, а то и после таверны заходят, разя пальмовым вином и пивом на всю округу. На груди, невзирая на юный возраст просителя, красовалось ожерелье из когтей и зубов различных зверей — знак прохождения испытаний и посвящения во взрослые; в уши тоже продето по кости — стало быть, пришёл охотник. А вот короткое копьё и лук со стрелами мальчишка с собой не принёс. Ну и правильно сделал: не он охотится за невестой, это дело мудрой свахи.

Лла Ниахате озадаченно нахмурилась. Что-то было не так: парня она знала. Имени не помнила — много их тут бегает, молодых да резвых, каждого разглядывать — день попусту растратишь. Но невеста у юноши уже имелась, причём высватанная мимо свахи, по любви и сговору между семьями. На подобное многие обижались, однако лла Ниахате относилась ко всему мудро. За каждой монетой бегать — только корзину попусту рассыплешь.

Так почему же мальчишка здесь? Поссорился с невестой и хочет другую? В таком случае лла Ниахате помочь ему ничем не сумеет: сговор семейств — вещь серьёзная. Уж раз настоял на нём, то терпи и расхлёбывай всё то, что сам заварил.

Кто там, к слову говоря, невеста? Кажется, вторая дочь барабанщика. Хорошая девушка, вежливая, приличная, и собой недурна. Нет уж, высватывать для глупца другую приличная сваха ни за что не станет!

Преисполненная воинственных мыслей, лла Ниахате резко распахнула дверь.

— Думела, молодой хха, — поздоровалась она, храня, впрочем, суровый и неприступный вид. — Чем обязана визитом? Ты ищешь себе невесту?

Немного ошарашенный напором, молодой человек тем не менее поклонился и вежливо поздоровался:

— Думела, почтенная лла. У меня уже есть невеста, но её вчера похитили. Ты слывёшь в Одакво женщиной сведущей, способной отыскать на крокодиле золотую чешуйку, а на гиене серебряную шерстинку, и если среди ста коров одна отличается родимым пятном, то ты укажешь на неё и засвидетельствуешь, в чьём стаде она родилась и кому была продана. Я принёс лепёшку из сорго в знак своего смирения. У меня нет золота и серебра, но есть две шкуры льва и ещё несколько буйволиных, и все их я готов отдать тебе, если отыщешь мою невесту.

Лла Ниахате тут же сменила гнев на милость. Верность у молодых людей встречается редко, кроме того юноша хороший охотник, раз у него в таком возрасте уже имеется целых две львиных шкуры. Нужно помочь хорошему человеку, несущему на плечах столь великое горе.

— Проходи, — посторонилась она. — Выпьем чай редбуш, и ты расскажешь мне всё в подробностях.

Юноша только того и ждал. Он зашёл в дом, не забыв отряхнуть ноги перед порогом, и лла Ниахате окончательно уверилась в правильности сделанного ею выбора. Заодно вспомнила, что сегодня огромный барабан, расположенный на главном плацу форта, звучал странно, как будто надтреснуто. Неудивительно, когда семью барабанщика постигла печаль!

В Одакво было мало развлечений: глядеть, как порют провинившихся на плацу, да дважды в день слушать глашатая, а тот получал новости от барабанщика. С четырёх сторон света доносился рокот вестовых барабанов, с четырёх сторон света прилетали вести, добрые или злые, и чрезвычайно важно было, чтобы тот, кто знал секретный язык и тайные ритмы, всегда пребывал в добром здравии. Теперь же у него, оказывается, выкрали любимую дочь — какой позор для Одакво и его воинов, не сумевших защитить хорошую девушку!

Что ж, раз мужчины не в состоянии вступиться за честь дочери барабанщика, значит, городская сваха разберётся во всём сама.

Заварив чай редбуш и разлив его по пиалам, лла Ниахате указала гостю на подушки возле низенького медного столика, украшенного инкрустацией из красной древесины. Столик достался ей в подарок от военного кузнеца, хха Банну Афуоле — ни за что, просто так. Хороший человек этот хха Афуоле, душевный, жаль только, при встречах начинает заикаться и разглядывать песок под ногами. А то бы, глядишь, лла Ниахате и выведала, какие женщины ему нравятся, да подобрала супругу по душе.

Когда лепёшка сорго была преломлена и съедена, а чай редбуш выпит, лла Ниахате серьёзно сказала:

— Теперь говори, и ничего от меня не утаивай.

Юноша пылко ответил:

— Да пусть меня живьём обглодают чёрные муравьи, если в таком важном деле я стану скрытничать, почтенная лла! Меня зовут Тунка-Менин Йофи Тункара, и я охотник, живу на окраине Одакво и часто ухожу в сахель, на границу с пустыней, чтобы встретиться там один на один с дикими зверями. Моя семья и семья барабанщика Сафиату сговорились уже давно, когда мне было пять лет, а моей невесте, лла Соголон Афи Сафиату — всего три. Каждый день я вспоминал, что введу её в свой дом, и дом этот должен быть не из худших. Мы родились в один день недели, потому её второе имя — Афи, а моё — Йофи, и это значит, что нам светит одна звезда, связывая наши судьбы. И нет на земле Гхайнны, а может, и в соседних землях, девушки краше, чем моя Соголон!

Лла Ниахате про себя улыбнулась. Да уж, семьи не прогадали, заключая эту сделку, и брак явно обещал быть счастливым — на то указывали все приметы. Опытная сваха видела их и радовалась счастью молодых. Тем ужасней представлялось деяние того, кто похитил невесту. Он должен поплатиться за совершённое!

В таком воинственном настроении лла Ниахате слушала рассказ несчастного жениха.

— Вчера я пришёл в дом хха Сафиату, передать подарок его дочери, но встретил он меня очень холодно. Я удивился — между нами всегда были хорошие отношения — но не стал спорить с будущим свёкром, поклонился и ушёл, не увидевшись с моей Соголон. Шёл и пытался понять, что происходит. Грудь моя вздымалась от бури чувств, и рассудок туманился от горя. По пути мне повстречалась Текхайе, служанка из дома Сафиату. Мы разговорились — иногда я делаю ей мелкие подарки, чтобы она лучше заботилась о моей Соголон. Текхайе-то мне и рассказала о случившемся!

Юноша прервался и отхлебнул чаю редбуш. Лла Ниахате задумчиво кивнула. Стало быть, хха Сафиату скрывает пропажу дочери — как странно! Такое делают только если будущий зять подозревает семью и девушку в чём-то плохом, но даже слепой заметит, насколько Тунка-Менин влюблён в невесту. Значит, дело в другом...

— Что же рассказала тебе служанка Текхайе? — спросила лла Ниахате, когда собеседник как следует промочил горло чаем редбуш.

— Она рассказала, что молодая хозяйка пропала под вечер, а затем к хха Сафиату приходили странные люди, закутанные в плащи, и на лицах их были деревянные маски, как у жрецов Всеблагого Отца-Солнца. Но у нас в Одакво нет храма Всеблагого Отца, и давно никто из жрецов не приезжал в город...

— Э-э, это верно, — вставила лла Ниахате, — давненько их не видали.

— Так что вряд ли это были жрецы, а кто тогда — не знаю, и служанка Текхайе не знает тоже. Но после разговора с этими людьми хха Сафиату выпил целую тыквенную бутыль кактусовой водки, а затем горько плакал и даже швырнул в Текхайе деревянным башмаком. Потом, правда, извинился.

Лла Ниахате задумалась и налила себе ещё чашку чаю редбуш. Итак, хха Сафиату явно не обрадовался тому, что ему сказали таинственные люди. Но при этом не пошёл к наместнику или к ней, лла Ниахате, и не попросил о помощи. Плохо, очень плохо. И глупо. Ещё до заката весь Одакво будет знать, что в семействе Сафиату украли девушку. Плохо для семьи, плохо для девушки. Но почему-то барабанщику эта простая мысль в голову не пришла. Может, испугался сильно? Страх в голову ударил, всю мудрость отшиб? Лла Ниахате видала, как с людьми такое случается.

Ну, раз с хха Сафиату произошло что-то подобное, стало быть, ничего он не расскажет. До последнего станет отрицать. Лучше всего вернуть ему дочь, а потом уж постучать головой о барабан, ум вогнать обратно.

Тунка-Менин глядел на лла Ниахате просительно. Ладно же, дело свахи — устраивать свадьбы, и нехорошо ведь выйдет, если эта случится без её участия! Видимо, сами боги так решили, а кто такая лла Ниахате, чтобы отказывать богам?

— Хорошо, молодой хха Тункара, я верну тебе невесту, если она жива. Не пугайся, думаю, что жива. Нынче новолуние, кто станет приносить богам жертвы? А раз никто, значит, твоя Соголон нужна для другого, и уж в любом случае, пока Луна не вернётся на небо, девушку не тронут. За это время я разберусь во всём, иначе не зваться мне лучшей свахой в Одакво!

На самом деле лла Ниахате была в Одакво единственной свахой. Юная лла Амината Нунгу, прислужница в доме у свахи, только-только начала обучаться профессии, и сейчас разве что сплетни подходящие могла своей наставнице принести. Но говорить об этом лла Ниахате не стала. Ни к чему.

— Ты не только лучшая сваха, ты лучшая женщина в Одакво, клянусь Всеблагим отцом! — глаза Тунки-Менина блестели. — Я отдам тебе две львиные шкуры, когда моя Соголон вновь окажется в моих объятьях!

— Пары буйволиных шкур и двух рогов будет довольно, — строго сказала лла Ниахате. — Тебе ещё свадьбу играть, а затем жену кормить. Давай заключим договор, и отправляйся домой, жди от меня новостей. Никому не рассказывай, о чём мы с тобой говорили, это важно. Спросят родители или их родители — поклонись и почтительно отвечай, что такова была моя воля; остальным и этого не сообщай, не их дело.

— Э-э, лла, я так и сделаю, клянусь всеми богами!

Лла Ниахате плюнула на ладонь, и Тунка-Менин сделал так же. Затем они обменялись рукопожатием, и тем самым скрепили договор. Молодой охотник ушёл, а лла Ниахате задумалась, теребя ладонью полный подбородок.

Вариантов-то, как ни крути, было немного. Или девушку похитили разбойники, или старый хха Сумаба Диаваре, сластолюбец и распутник, владелец лавки с пряностями и лавки с тонкими хлопковыми одеждами, перекупавший задёшево товар у караванщиков, порастратившихся на Дороге колесниц. Пять жён уже у старого греховодника, а он всё не уймётся! И зачем ему новая жена? По дням недели он их, что ли, распределяет? А последний день выходной?

Нет, ещё красотку Соголон могли украсть кочевники. Но лла Ниахате никак не могла понять: зачем кочевникам девица из города? Стадо пасти не умеет, одеяла из шкур быстро не сошьёт. Разные глупцы утверждали, что городские женщины куда лучше кочевых, поэтому кочевники крадут их просто из-за убогости своего разума и скудости духа, но лла Ниахате в подобную чушь не верила. Каждый хорош на своём месте. Попугаю нужна самка попугая, носорогу — самка носорога. Если даже самый распрекрасный вожак антилоп вздумает соблазнить крокодилицу, выйдет только конфуз и обед для крокодилицы. Ничего больше. А раз это понимает лла Ниахате — значит, понимают и кочевники. Они столько лет живут в сахеле и всё не умирают, стало быть, что-то помимо черепа внутри их голов есть.

Итак, остаются хха Диаваре и разбойники. Или хха Диаваре, нанявший разбойников для того, чтоб те похитили ему шестую жену. Впрочем, нанять старый сластолюбец мог и кочевников.

К самому хха Диаваре идти бесполезно — мало того, что раскричится на весь Одакво о всяких бесстыдницах, влезающих без спросу в чужие дела, так ещё и спрячет Соголон куда подальше. А вот разбойников можно и навестить. Вот только не сейчас, а вечером, когда Отец-солнце прекратит мучить своих детей, поджаривая их заживо. Пока можно проверить мысль о кочевниках, укравших девушку для мерзкого старикашки. В Одакво уже долгое время жила ньянга — лла Джуф, колдунья родом из кочевого племени. Когда-то ей понравился городской стражник, который был на двенадцать лет младше её самой, и она вышла за него замуж. Стражнику пришлось согласиться на брак — бедолага понимал, что случится, вздумай он противиться. Какое-то время супруги жили в согласии, затем мужчине понравилась совсем молоденькая девушка. Обычное для мужчин дело, но колдунья не смогла этого стерпеть, и стражник заболел, а там и вовсе помер. Люди, конечно, понимали, что случилось, но доказательств не было, а ньянга приносила городу пользу — например, когда убили одного из проходивших купцов, она велела покойнику подняться и стать умокву — ни живым, ни мёртвым. Тот послушался и рассказал об убийце, который, к слову, оказался его помощником из того же самого каравана. Наместнику не пришлось выплачивать родственникам купца отступное.

На самом деле, лла Ниахате тогда уже почти вычислила преступника и добыла нужные улики. Но одно дело — слова женщины, пусть даже уважаемой свахи, а другое — показания самого убитого. Второму веры куда больше!

Да, определённо нужно поговорить с ньянга. Если кочевники невиновны, то лла Джуф поможет снять с них подозрения и тем сбережёт мир между племенами, а если виновны, то лла Ниахате сумеет разглядеть правду, даже если та будет скрыта за семью покрывалами или замурована в каменной стене.

2

Приняв решение, лла Ниахате кивнула своим мыслям, залпом допила чай редбуш и поднялась с места. Её помощница, лла Нунгу, уже пришла и сейчас возилась с тестом, чтобы к обеду испечь лепёшки из сорго. Хорошая девочка эта Амината Нунгу, старательная. Со временем выдающейся свахой станет.

— Думела, — кивнула помощнице лла Ниахате. — Что нового в городе?

— Думела, лла. Говорят, у десятника Кукурая свинья сбежала — а может, и помог ей кто сбежать. Двое солдат напились кактусовой водки и буянили, отказались на пост идти, швырялись в своего начальника сандалиями. Завтра их на главном плацу порка ждёт, всех желающих зовут посмотреть.

Лла Ниахате кивнула. Новостей из столицы давно не приходило, от скуки и сильной зевоты у людей уже челюсти наизнанку выворачивались, так что народу завтра в форт набьётся немало. Может, и самой сходить? Там ведь хха Афуоле, хоть будет с кем поболтать...

Из необъятной, как любовь Всеотца, груди лла Ниахате вырвался возмущённый вздох. Ну что за человек этот хха Афуоле, даже в её мысли умудрился пролезть! Не до него сейчас: нынче надо думать, как барабанщику дочь вернуть.

Лла Нунгу закончила тем временем перемывать косточки местному люду, не забыв пройтись по бородавке на щеке наместника, которую тот всячески пытался извести и пользовался для этого новыми и новыми средствами на потеху всему городу. Теперь она пошла трещать о кочевниках, поставивших шатры прямо на пастбище — ну и куда городским пастухам теперь, спрашивается, коз девать? Да и сами кочевники мало того что дурно поступили, так ещё и глупо — их скотине тоже к траве доступу нет! Странные люди, может, браги из перебродивших фруктов перепили?

— Странные, — кивнула лла Ниахате, размышляя о своём. Согласилась она и с тем, что брагу нужно уметь готовить, да и фрукты собирать спелые, но не гнилые, а иначе не удовольствие получится, а мерзкая бурда, да ещё и живот вдобавок вспучит. Лла Нунгу посмотрела на хозяйку испуганно и пробормотала:

— Лла, а вы здоровы ли? Говорят, в прошлом караване один погонщик странной хворью болел — по всему лицу его прыщами обсыпало, да и лихорадило знатно. На светлокожих прыщи видней, так все и заметили...

— Я здорова, — оборвала помощницу лла Ниахате. — То есть, говоришь, в городе спокойно? Проблем нет? Ну, не считая кочевников.

— Не считая — да, — подтвердила лла Нунгу, глядя всё так же испуганно. — Хотя как их не считать, этих костегрызов? Но если не считать, то да, конечно, лла Ниахате. Как скажете.

— Тогда я пошла, — подвела итог лла Ниахате. — Сегодня ты за меня побудешь на хозяйстве. Если кому свататься приспичит — скажи, пускай завтра приходят. А лучше послезавтра — в новолуние такие дела не делаются, а то брак будет как ночь тёмный. Так и передай.

И вышла за дверь, не слушая сбивчивых уверений лла Нунгу о том, что передаст, обязательно передаст, всё дословно обскажет и от себя добавит... Такие вещи слушать не следовало, а то всю дорогу потом гадай, что же чрезмерно ретивая лла Нунгу добавит от себя, и как разгребать последствия.

Жара тут же обрушилась на лла Ниахате тяжёлым грузом. Горячий воздух обжёг гортань, на лбу и в подмышках выступил пот. И это ещё раннее утро — что же в полдень-то будет! Стены домов, казалось, подрагивали — пустынный ветер ещё не дул в полную силу, но и лёгких порывов оказалось достаточно, чтобы над растрескавшейся землёй задрожало марево.

Старики рассказывали о том, как Всеотец-Солнце первой женой по сговору взял злую и иссушённую Пустыню, долго жил с ней, однако был этот брак бесплодным. Потом он встретил Воду, влюбился, и от их союза произошло всё живое. Но старшая жена возненавидела младшую, страшной клятвой поклявшись истребить её и её потомство. С тех пор так и ведётся — дыхание Пустыни губительно для живых, немногие могут хотя бы сутки выдержать её мучительно жаркие объятья. Вода же продолжает поить детей своих, а Солнце светит любому, кто готов жить честно, не прячась в ночных тенях.

Лла Ниахате поторопилась добраться до ближайшего тенистого участка, а затем до следующего и до следующего. Она жадно хватала ртом воздух, утирая пот и давая себе священный зарок: после визита к колдунье обязательно посидеть у городского колодца, а может даже зайти в таверну и хлебнуть прохладного пива. Совсем немного — только чтобы унять дрожь в ногах и зашедшееся частыми ударами сердце.

Разумеется, хха Афуоле тут был совершенно ни при чём. Сердце встрепенулось вовсе не из-за того, что он вышел навстречу полуодетый, в одной лишь набедренной повязке и тяжёлом кожаном фартуке, а мышцы его блестели от пота. Вот до чего непристойный человек этот хха Афуоле! Расхаживает по Одакво в таком непотребном виде. И что ему понадобилось здесь? От кузницы до дома лла Ниахате путь неблизкий, ой, неблизкий! Казалось бы, зачем по жаре туда-сюда шастать? Но нет, ходит, заставляет женские сердца чаще би... то есть, смущает людей своим видом. Непотребным, разумеется. Почти что развратным.

Мысли всякие вызывает. Ненужные. Скорей бы женился уже, глупости из головы выбросил.

Сама лла Ниахате была замужем трижды. В первый раз её, совсем ещё молоденькую девушку, выдали за старика, четвёртой женой. Не слишком плохая жизнь оказалась, со старшими жёнами она поладила, а мужу, в его-то возрасте, мягкие подушки да перетёртое в пыль мясо были куда важней, чем любовные утехи. Жаль только, через два года старик помер и пришлось возвращаться в отчий дом. Там лла Ниахате прожила недолго: родне лишний рот совсем был не по нраву, так что выдали её замуж второй раз быстро — и траурного покрывала положенный срок проносить не успела.

Второй муж попался не то чтоб плохой — просто руки любил распускать. Во многих семьях такое принято, только лла Ниахате подобного терпеть не желала. Уж на что её батюшка строг был, но пальцем никогда ни сыновей, ни дочерей не трогал. Думала молодая жена, как с бедой разобраться, думала — а только ничего лучше не придумала, нежели взять палку да начать отмахиваться. Жизнь в семье стала совсем жуткой, лла Ниахате спать рядом с мужем боялась — а ну как прирежет в темноте? Но трусоват оказался мужчина, а может, совесть проснулась (хоть и сомнительно, что так) — в любом случае, он предпочёл развод.

После второго брака лла Ниахате в отчий дом не вернулась. Устроилась к местной свахе служанкой, а заодно и училась ремеслу. Правда, внезапно ей понравился парень из соседнего села, и обучение пришлось прекратить. Старая сваха предупреждала её, что парень не так уж и хорош, но разве влюблённому сердцу прикажешь? Опьянев от свободы и возможности решать по-своему, лла Ниахате вышла замуж в третий раз.

Пожалела об этом не сразу, однако довольно быстро. Нет, новый муж её не бил — и думать ни о чём подобном не думал — но выпивал почти ежедневно, а в хмелю беспрестанно ругался с молодой женой. И дом ему был недостаточно чистым, и помыслы супруги далёкими от благочестивых, и одевалась лла Ниахате неправильно, и смотрела недостаточно почтительно. Поутру, протрезвев, он каялся и просил простить его, клятвенно обещая больше ничего подобного не говорить и пальмового вина в рот не брать. Вот только держались эти клятвы недолго — примерно до вечера, когда собутыльники собирались в таверну и зазывали его с собой.

Чего только лла Ниахате не пыталась сделать, чтобы спасти брак! И старалась содержать дом в порядке, а себя — в благочестии, и к колдунье ходила, и мужа пилила, когда первых два способа не сработали... Под конец ей надоело. Думала уже не о том, как помириться с любимым, а о том, как хорошо б было, если б поскорей всё закончилось. Да и любовь прошла — какая уж тут любовь, если при виде дорогого ранее лица хочется лишь отвернуться, а то и вовсе уйти из дома!

Старая сваха зазывала обратно. Говорила, что в чужих горестях лла Ниахате разбирается куда лучше, чем в своей собственной, а значит, суждено ей стать хорошей свахой, сводить вместе подходящих людей. Да вот только одна беда: попробуй-ка, поезди в соседнее село без разрешения супруга! Он и без того ругался, что жена посторонним людям уделяет куда больше времени, чем собственному дому. В общем-то, правду говорил: когда семья постыла, на сторону смотреть приятней, чем у себя в ненавистном дому горшки чистить.

Что ж, вздохнув, призналась себе лла Ниахате, ей и впрямь не судилось стать хорошей женой этому человеку. Может, он и неплох, да только буйволу жить с буйволицей, а волку — с волчицей. Нужно разбегаться, пока до чего дурного не дошло.

Во хмелю муж постоянно пугал разводом — разумеется, в трезвом виде от этих своих слов постоянно отказывался. Оно и понятно: грызня грызнёй, но какая другая за пьяницу пойдёт? Свободные женщины переборчивы, а юные девушки полностью зависят от семей. Ни один глава рода не отдаст женщину за выпивоху, разве только горбатую какую или хромую, да и насчёт той призадумается. Вдобавок, за жену, как ни крути, нужно выкуп собирать, а откуда у пропойцы лишние деньги, когда и нужных-то не наберётся?

Вот и поступай, как знаешь.

Лла Ниахате долго думала. Ещё дольше копила денег на то, что придумалось. Нелегко ведь собирать деньги, когда в доме живёт мужчина, которому сколько ни дай — всё мало! А поесть готовить нужно — и себе, и ему. Вдобавок, налоги заплатить, не то из хижины вышвырнут. Оставаться без крыши над головой с обузой в виде выпивохи лла Ниахате точно не желала.

Наконец, день настал. С утра лла Ниахате была к мужу ласкова, стерпела все придирки, подала на завтрак просяных лепёшек с мёдом и словно бы ненароком оставила на полке три медяка. Расчёт оказался верным: когда муж уходил «по делам», деньги прихватил с собой. Тогда лла Ниахате приступила ко второй части плана, и пригласила в дом жреца, с которым договорилась заранее. Было б о чём договариваться: за горшок дикого мёда и десять мелких монет этот подлец гиену бы матерью признал, не то что поучаствовать в небольшой семейной сваре! Именно такой для успеха задуманного и требовался.

Когда муж на заплетающихся ногах пришёл домой, всё уже было готово. Много ли нужно пьяному для того, чтобы вспылить? Вида жреца, сидящего за столом и грызущего запечённый батат, вполне хватило. Слово за слово — и мужчина завёл вечную свою песню о разводе. Именно этого лла Ниахате и ждала. Жрец тут же ухватился за сказанное, быстренько провёл обряд — и с того момента ничего больше мужа с женой не связывало, боги отвернулись от их брака. Хотя лла Ниахате часто думала, что боги отвернулись от них куда раньше.

Утром, протрезвев, муж содеянному ужаснулся, да только было поздно. Счастливая лла Ниахате уже собрала вещи и в тот же день ушла из дома. Вернулась к старой свахе, была ей предана всё то время, пока старуха жила. Даже вела дело, когда её учительница слегла и больше не вставала. Два года преданно ухаживала за старухой, а когда та наконец умерла — продала дом и всё имущество, уехав из села в самую глушь, о которой только слышала на своём веку. То есть в Одакво.

Как она и думала, свахи там отродясь не бывало, так что лла Ниахате пришлась в городе ко двору. Впрочем, любому человеку, готовому помогать другим людям, обычно радуются. Лла Ниахате поначалу снимала комнату, но довольно быстро купила дом и зажила в нём в своё удовольствие. Завела помощницу, честно обучала мастерству, как её саму когда-то старая лла Акубе. И всё бы было хорошо, если б не этот несносный хха Афуоле! И идёт ведь прямо посреди улицы, не жарко ему, и не обойти ни слева, ни справа!

Рассерженная лла Ниахате поспешила навстречу кузнецу. Когда она поравнялась с ним, хха Афуоле поклонился и пробормотал:

— Думела, почтенная лла. Мне бы... поговорить.

Такая застенчивость в исполнении могучего мужчины другой женщине показалась бы донельзя умилительной. Но только не лла Ниахате! Она упёрла руки в бока и грозно вопросила:

— О чём ты хочешь поговорить со мной, хха Афуоле? Хочешь, чтобы я подобрала тебе приличную одежду?

Кажется, кузнец немного испугался. Он судорожно втянул воздух в широкую грудь и замахал руками, точно небольшая мельница:

— Нет-нет, что ты. Что ты, лла, я знаю, куда идти за одеждой. Но мне бы... ну...

— Ну? Говори уже, не видишь, что я тороплюсь?

— Жену, — выпалил кузнец, отчаянно смущаясь. — Жену бы мне. Вот.

Странное дело, но у лла Ниахате что-то сильно заныло в груди. С чего бы это, спрашивается? Она же сваха, её дело — сводить вместе людей да радоваться! Наверное, просто пожалела ту несчастную, которая выйдет замуж за хха Афуоле. Виданное ли дело — муж чуть ли не голышом ходит! Ох, придётся же бедолаге поработать ножницами да иглой!

— Жену, значит... — протянула лла Ниахате, и кузнец закивал в ответ:

— Да, лла, именно. Жену. Самую хорошую.

Ишь ты, ещё и самую хорошую! Чего удумал!

Но лла Ниахате закивала, словно кузнец высказал правильную и нужную мысль.

— Жена — это хорошо, хха Афуоле. Жениться каждый мужчина должен, а такой статный да видный, как ты — тем более. Жениться, деток завести, род продлить... Только чего ж ты, хха Афуоле, в таком виде да посреди улицы к свахе с этим важным делом подходишь? Неужто родители тебя не учили порядкам, исстари заведённым в славной Гхайнне? А? Ну скажи, скажи — учили?

Хха Афуоле съёжился, словно не на улице стоял, а на армейском плацу, и пороли его сейчас нещадно.

— Прости меня, почтенная лла. Я действительно... забылся. Солнце в голову ударило. Я завтра зайду, можно?

— Нельзя, — строго отвечала лла Ниахате, а когда у кузнеца удивлённо расширились глаза, добавила: — Нельзя в полнолуние. Дурной знак. Послезавтра заходи.

И немного покривив душой, добавила:

— Послезавтра рада видеть буду. Только по-приличному заходи. Оденься хоть, а не как сейчас...

Не договорила и пошла дальше по улице, не слушая сбивчивых заверений кузнеца, что послезавтра он сделает всё по правилам. Крокодилу, живущему в реке, ясно: ничего кузнец по правилам не сделает. Глупые люди на такое неспособны.

И подумать только: ещё вчера, да чего там — сегодня даже хха Афуоле казался городской свахе человеком разумным и в общении приятным! Сейчас лла Ниахате всем сердцем не любила наглого выскочку-кузнеца. Жениться, удумал тоже! Да кому он нужен, такой...

Такой красивый, внезапно подсказало сердце, и лла Ниахате сбилась с шага. Красивый? Ой, тоже мне красивый, словно мерин сивый! А сердце продолжало отстукивать в такт: «Кра-си-вый, кра-си-вый...»

Да даже если и красивый — что с того? И вообще, не до него сейчас. Подыщет она ему жену, подыщет. Даже самую лучшую, если заплатит хорошо. Но не сегодня. И не завтра. Сегодня у неё другое дело — с дочкой барабанщика разобраться.

Искать пропавшее лла Ниахате научилась ещё в детстве. Вот у сестры её талант был готовить так, что вся семья к простой просяной каше сбегалась, точно к угощению прямиком с императорской кухни. А у неё самой — дар находить потерянное, причём неважно, какую вещь потеряли. В детстве, впрочем, дар этот приносил лла Ниахате одни проблемы. И колдуньей её считали, и воровкой (дескать, сама украла — вот и знает, куда положила). Может, лла Ниахате и вовсе бы забросила подобные занятия, но старая сваха, которая её обучала, постоянно теряла вещи и нуждалась в заботе. Лла Акубе не только не ругала ученицу, когда та рыскала по дому в поисках позабытой иглы или куда-то подевавшейся миски, но и говорила:

— Боги наградили тебя, Халима Ниахате, великим талантом наградили тебя боги!

Лла Ниахате пожимала плечами, улыбалась смущённо:

— Ай, ну что такое говорите, разве же это талант?

— Талант, — серьёзно отвечала старуха. — Не гневи богов, девочка, прими судьбу достойно. Крокодил не может сбросить свой панцирь: он в нём родился. Так и ты не вправе отказаться от данного тебе богами. И радуйся: не многим выпадает такая интересная доля.

Вот уж чему радоваться лла Ниахате не хотела совершенно, но помалкивала, чтобы не сердить старую сваху, которую полюбила всем сердцем. Сейчас же, когда в Одакво к ней подчас обращались и люди наместника, она, наконец, поняла: да, лла Акубе говорила верно. Мудрость старых людей хотя и не похожа на полноводный поток, зато в этом древнем кувшине сокрыто по-настоящему драгоценное вино. Теперь лла Ниахате в полной мере осознала правоту наставницы.

И сейчас требовалось приложить все старания, чтобы помочь несчастным влюблённым воссоединиться. Вот есть же на свете несправедливость! И семьи согласны, и молодые люди друг к другу тянутся, но нет, нужно их разлучить, не дать сойтись, жить счастливо, деток родить! Лла Ниахате терпеть не могла такого. Она костьми ляжет, но сведёт Соголон с Тунка-Менином!

Это решение окончательно помогло лла Ниахате забыть о непутёвом кузнеце и сосредоточиться на делах куда более важных. В частности — на визите к колдунье, лла Джуф.

3

О ньянга говорили всякое — и доброе, и злое. Не без причины, поскольку ньянга не были ни злыми, ни добрыми. Они могли вызвать дождь и погубить урожай, вылечить и навести порчу, поднять мертвецов и успокоить их. Делали это ньянга за плату, а потому вина и ответственность за их поступки лежала только на том, кто обратился к колдуну. Если ньянга начинал заниматься волшбой просто так, или преследуя свои собственные цели, то вскорости он сходил с ума, и уже другие колдуны останавливали безумца, заставляя его навеки потерять способности. При этом жизнь или смерть бывшего колдуна уже не имели никакого значения — лла Ниахате доводилось однажды видеть пускающего слюни и мычащего мужчину, слепо шарящего руками вокруг себя. Ему кидали объедки, и он грыз их, точно пёс. Лла Ниахате спросила тогда у знакомых, кто этот несчастный, и ей ответили, на всякий случай сплюнув и сотворив знак-оберег от злых духов:

— Бывший ньянга. На его скот напал мор, и он начал лечить своих коров. Теперь духи отвернулись от него, он совсем беспомощен. Скоро помрёт, наверное.

Лла Ниахате тогда удивилась несправедливости жизни. Бедный человек даже дурного никому сделать не хотел! Но магия едина для всех, и духи беспощадны к нарушителям её законов.

Скорее всего, лла Джуф не пыталась обмануть духов, но и тех пожертвований, которые ей доставались, хватило, чтобы жить в большом трёхэтажном доме, обнесённом каменным забором. С железных острых кольев, равномерно вбитых в этот самый забор, грозно скалились черепа. В ночное время провалы их глазниц светились холодным зелёным светом, сейчас же они выглядели вполне себе мирно — насколько может выглядеть мирно человеческий череп.

Со двора доносились обыденные звуки мирной жизни: квохтали курицы, замычала корова, всхрюкнула свинья... Да уж, с лёгкой завистью подумала лла Ниахате, ньянга хорошо устроилась. Ей и воров-то бояться не нужно: какой дурак полезет обносить колдунью? Но зачем тогда забор? Что лла Джуф скрывает?

Впрочем, если подумать, ньянга может не дом охранять от воров, а город от того, что прячется в доме. Не случайно половина черепов обращена глазницами во двор!

Лла Ниахате постучала в калитку, обитую бронзовыми листами. Звук вышел гулким и зловещим, как и положено, когда стучишься к ньянга. Во дворе моментально всё затихло, лишь кудкудакнула разок заполошная курица — и смолкла, будто кто ей глотку передавил. А затем калитка медленно, со скрипом распахнулась.

Разумеется, за ней никого не было. Лла Ниахате пожала плечами и направилась к дому по дорожке, выложенной чёрными плитами. Когда она наступала на каждую из них, та на миг вспыхивала красным, а затем медленно гасла. В итоге лла Ниахате шла словно по горящим углям или по каплям крови.

Во дворе было пусто: ни куриц, ни свиньи, ни коровы. Невидимые они, что ли? А может, мёртвые вообще? Или это духи голос подают?

Удивляться лла Ниахате удивлялась, а вот бояться не спешила. У неё на шее и на бёдрах висели очень сильные мути — обереги, что дал ей заезжий колдун, когда она нашла ему череп его учителя. Известное дело: после смерти ньянга как бы не совсем умирают, а могут оставлять свою душу и память в какой-нибудь кости. Покойный ньянга сильный был, сумел в черепе остаться. И обиделся на ученика за недостаточную почтительность. Улетел — и поминай, как звали. Никакая магия не поможет: уж учитель-то все повадки и приёмы ученика знает! А без черепа возвращаться домой колдуну тоже никак. Всё село на смех поднимет — дескать, вот ведь какой растяпа, с черепом договориться не сумел! Что теперь, целое село убивать? Колдун, понятное дело, мог и так поступить, да только в селе тесть с тёщей жили. Их со свету сведёшь — жену тоже убивать нужно, а жена хорошая, жалко.

Как лла Ниахате тот череп повсюду искала! А как, найдя, уговаривала обратно вернуться, какие золотые горы сулила! Уламывала больше пары суток, зато и награду получила отменную — пока на ней эти мути, никто не в состоянии сглазить городскую сваху, или же заслать к ней злых духов, чтобы те по своему обыкновению принялись всячески вредить.

Похоже, лла Джуф это понимала. Открыла дверь в дом, не успела лла Ниахате постучаться. Глядела колдунья неприязненно, губы поджала, но не хамила и не ругалась.

Выглядела лла Джуф куда старше своих лет — волшба накладывает отпечаток на ньянга, старит их очень рано. Зато и живут колдуны по сотне лет, а то и дольше — на сколько магии хватит. Седые волосы лла Джуф торчали из-под чёрного тюрбана неопрятными пучками, большой плоский нос занимал почти всё лицо, а маленькие хитрые глазки, казалось, хотели нанизать посетительницу на два невидимых ножа. Но та сдаваться не собиралась.

— Здравствуй, соседка! — радостно сказала лла Ниахате. Конечно, ньянга жила на другом конце Одакво, но в одном ведь городе, а стало быть — соседи. — Как поживаешь?

Лла Джуф явно озадачилась, но всё же неприветливо проскрипела:

— И тебе здравствовать. Зачем пришла?

— Ну как же «зачем»? Ты ньянга, великая и грозная, — лла Ниахате изо всех сил старалась выглядеть абсолютно серьёзно. — По делу пришла, принимай давай. Вот тебе лепёшка из сорго, видишь, я с миром иду. С тебя чай.

Колдунья явно не была рада такой посетительнице, но законы у магии строги: ньянга должны выслушать каждого, кто к ним приходит по делу. Потом, ежели условия не подходят, можно и отказать просителю. Видимо, лла Джуф подумала именно об этом, поскольку растянула губы в улыбке, которая изо всех сил притворялась приветливой, да только выходило у неё плохо.

— А-а, ну если по делу, так давай, проходи, дорогая гостья. Соседям, кхм-кхм, я помочь всегда рада. Уй, какая лепёшка хорошая! Сама пекла?

— Служанка моя, — с достоинством отвечала лла Ниахате. — Сама я давно уже не готовлю. Мужа нет, детей нет, зачем стараться?

— Верно, всё верно, — захихикала лла Джуф. Смех её походил на кваканье ядовитых жаб, когда те с началом сезона дождей ищут себе пару. — Умна ты, соседка, ох, умна! Ну, давай чаю выпьем, иди сюда.

— Ай, соседка, — отвечала на то лла Ниахате, следуя за колдуньей вглубь дома, — как бы ни была я умна, до тебя мне далеко. Ты с духами разговариваешь, они тебе, небось, поведали всю мудрость земли и неба!

«Вот только поняла ли ты эту мудрость, старая дурёха?» — мысленно вопросила при этом лла Ниахате. Вслух ничего подобного, разумеется, не сказала. Ни к чему оно — говорить ньянга, что именно ты о ней думаешь!

— Ну-ну, соседка, к чему столько лести? — пуще прежнего разулыбалась лла Джуф. — Сладкими словами мою цену не собьёшь, беру я за услуги дорого.

— Соседка, — притворно нахмурилась лла Ниахате, — ай, зачем обижаешь? У меня и деньги есть, и шкуры, и еды — полон подвал! Заплачу полную цену, ведь понимаю, чьи услуги хочу купить. Чай, не дворника нанимаю во дворе подмести!

— Это верно, соседка, это верно! Духи — они уважение любят.

— Да конечно, соседка! Вот я и пришла к тебе со всем своим уважением, чтоб ты им пода... — лла Ниахате осеклась. Ну надо же, как злые духи за язык поймали! Эх, осторожней надо быть, осторожней!

— Что-что, соседка? — лла Джуф поднесла руку к уху. — Стара я стала, глуховата, не дослышала.

— Подарок говорю, чтоб ты им поднесла. Духам. От моего имени, — быстро ответила лла Ниахате. Лла Джуф с кислой улыбкой кивнула. Весь её вид говорил: «Ну ладно, выкрутилась».

Колдунья провела лла Ниахате в комнату, которая ясней ясного свидетельствовала о богатстве хозяйки дома. Пол весь был устлан львиными шкурами, причём не старыми, вытершимися, а совсем-совсем новыми. Ноздри лла Ниахате раздулись, почуяв едва уловимый запах дубильных веществ. Стало быть, кто-то совсем недавно сделал лла Джуф крупный заказ. Но во всём Одакво вряд ли можно отыскать человека настолько богатого, чтобы заплатить десятком львиных шкур!

Стены комнаты были обиты шёлком, доставляемым из очень далёких стран и стоившим немыслимо дорого. На ткани неведомый художник изобразил странных людей с белой кожей и узкими глазами, одетых в диковинные наряды. Они бродили среди лесов, играли на неведомых музыкальных инструментах и танцевали дивные танцы.

Одна из стен была свободна от обоев, и на ней висело множество рогов — буйволиных, газельих, оленьих... Рядом был привешен факел, закреплённый в держак из чистого золота, изображавший морду леопарда. Два рубиновых глаза неотрывно следили за гостьей.

— Ай, соседка, — впервые лла Ниахате не кривила душой, — воистину, боги благословили тебя. И люди тебя любят. Какая же красота!

— Брось, соседка, — лла Джуф притворно засмущалась. — Хотя красиво, признаю. Люблю, чтоб было красиво. Ладно-ладно, идём чай пить. Ты какой любишь? Ты мне обязательно должна сказать, чтоб я тебя угостила, как следует. Эй, там!

Существо, вперевалочку появившееся из соседней комнаты, человеком назвать нельзя было никак. Разве что бывшим человеком. Лла Ниахате прекрасно помнила, что её собеседница умеет создавать умокву — восставших из мёртвых созданий. Да только одно дело помнить, а совсем другое — увидать на расстоянии вытянутой руки.

Сердце лла Ниахате заколотилось, точно безумное, когда умокву подошёл к лла Джуф и рухнул перед ней на колени. Он казался большим, очень большим, с серой кожей, кое-где свисающей с тела. Всей одежды на нём было — набедренная повязка, а потому кое-где лла Ниахате увидала швы, скреплявшие умокву вместе. Швы, надо сказать, выглядели не то чтоб очень аккуратно, сама лла Ниахате шила куда лучше. Почему-то это наблюдение её успокоило. Не так идеальна колдунья, как хочет казаться!

— Я редбуш люблю, соседка, заваренный крепко-крепко, чтоб выпила — и день новыми красками засиял. Твой слуга умеет такой заваривать?

Показалось — или лла Джуф пару мгновений выглядела разочарованной? Что, решила напугать незваную гостью? Не на ту напала! Впрочем, овладела собой колдунья почти сразу, махнула рукой небрежно:

— Мой слуга весьма ловок и расторопен. Эй, ты! — на сей раз лла Джуф повернулась к умокву. — Слыхал, что сказала моя соседка? Пойди и сделай! А мне — как обычно.

Умокву неловко встал и куда-то утопал, очевидно приволакивая левую ногу. Пока его не было, лла Ниахате разломила лепёшку, а лла Джуф достала тарелки, сделанные явно не в Одакво — здесь никто не изготавливал посуду из фарфора. Поговорили о погоде, видах на урожай в центральных округах Гхайнны и о выходках сына наместника, парня крайне воровитого и не видящего разницы между своим и чужим. Сейчас он чем-то обидел кочевников — те и обосноваться толком не успели, как молодой хха Кукурай заявился с дружками — такими же молодыми балбесами — в стойбище и что-то оттуда уволок. Лла Ниахате кочевников не любила, но вельможное ворьё не любила ещё сильней, так что негодование кочевников вполне разделяла, о чём и сообщила, добавив по адресу хха Кукурая ещё с десяток нелестных эпитетов. Лла Джуф выглядела довольной.

Как раз на обсуждении наместничьей семейки явился умокву, державший в каждой руке по большому пузатому чайнику. Опасно кренясь, обошёл хозяйку, выставил чайники на стол и убрался, повинуясь мановению руки лла Джуф.

— Так что, соседка, — произнесла колдунья, когда чай был, наконец, выпит, а лепёшка съедена. — Рассказывай, какое там у тебя дело.

— Очень важное и очень серьёзное, — самым убедительным голосом произнесла лла Ниахате. — Помоги мне найти пропавшую девушку. Её жених все глаза проглядел, да и семья, небось, плачет-горюет...

— Девушку? — лла Джуф явно насторожилась. — Девушки в наше время непослушны до крайности. Удрала куда-нибудь с любовником, вот и все дела. Время придёт, вернётся, да ещё и не одна, а с приплодом.

«Странно, — лла Ниахате внимательно поглядела на собеседницу. — Почему ты так волнуешься? Почему не хочешь помочь? Другим же не отказывала, я-то знаю!». Вслух же городская сваха произнесла, помотав головой:

— Нья, она совсем не такая. Помоги мне, лла, а я в долгу не останусь.

— И как зовут пропавшую? — ньянга ещё сильней насторожилась.

— Соголон её зовут. Дочка нашего барабанщика.

Колдунья на миг застыла, словно прислушиваясь к чему-то, затем резко бросила:

— Нья, соседка, я тебе не помогу.

— Подумай, соседка, я цену хорошую дам...

— Никакая цена того не стоит. Духи против. Не ищи эту девчонку, и я не стану. И не спорь с духами, соседка, им видней.

Лла Ниахате поднялась, уперев руки в бока. Глаза её гневно сощурились.

— Духи, значит, — протянула она. — Злых ты духов слушаешь, соседка, ох, каких же злых! Таких духов из города изгонять надо. Метлой поганой!

Лла Джуф тоже вскочила:

— Ты что несёшь, соседка, а? Что несёшь? Духам перечить посмела?

— Что я несу — то всё моё. Унесу, не бойся, не надорвусь по дороге. Может, дашь мне с этими духами самой поговорить? Вдруг договоримся? Ну а что, ты же ньянга, ты можешь показать смертным мир духов, вот и пропусти меня туда, а дальше я уж сама как-нибудь! Такой мой второй заказ. Тоже откажешь?

— И откажу, не сомневайся! — лла Джуф стояла напротив лла Ниахате, глаза её метали молнии, длинный нос, казалось, заострился, став похожим на саблю. — Дома у себя командуй, а здесь я себе перечить и сомневаться в моих словах не позволю! А будешь наглеть, так я... — колдунья подняла было руку, но странно дёрнулась и охнула, точно обожглась.

— Ага-ага, — покивала лла Ниахате. — Мой мути создан очень могучим ньянга, и содержит серьгу другого ньянга, ещё более могущественного. И злого... — вспомнив переговоры со зловредным черепом, сваха убеждённо закончила: — Очень злого! Злющего-презлющего! Тебе такой злой не стать, сколько ни старайся!

— Я злая, — оскалилась лла Джуф. — Ух какая злая! Самая злая в Одакво! Ты и не представляешь, на что я в гневе способна. А те, кто представляет, об этом червям могильным рассказывают!

— Ха-ха, очень смешно, — лла Ниахате выпятила вперёд могучую грудь. — Но даже если и так, сиди дома, на мертвецов своих злись. А я найду девушку, и никто мне не помешает!

— Ах ты... — лла Джуф хотела было снова замахнуться, но вовремя опомнилась, и закричала, указывая на дверь: — Вон, вон отсюда! Мертвецов на тебя натравлю, им твой мути не помеха!

— Рассказывай, — фыркнула лла Ниахате, которая во время долгого разговора с черепом узнала о колдовстве столько всего, сколько в жизни знать не желала. А вот поди ж ты — пригодилось! — Им-то, может, и не помеха, а по тебе ударит, ой, ударит... Но ты не волнуйся так, а то бородавка на носу вскочит. Я уйду, уйду, вот прямо сейчас и хлопну дверью. Ноги моей не будет в доме, где не хотят помочь несчастным влюблённым! Проклят такой дом, помяни моё слово, и живущие в нём тоже прокляты.

Уже направляясь к дверям, чувствуя, как гневный взгляд колдуньи прожигает ей спину, лла Ниахате невинно добавила:

— Да, к слову: чай редбуш твой умокву готовить совершенно не умеет. Скажи ему, чтоб не жадничал, когда в следующий раз заваривать его станет.

И действительно от души хлопнула дверью, наслаждаясь взрывом ругательств и проклятий, прозвучавших с той стороны. Жара опалила городской свахе лицо, ветер швырнул в ноздри горсть пыли, но оно всё равно того стоило!

Увы, всё в мире проходит, прошёл и гнев лла Ниахате. Когда она добралась до собственного дома, пот катил с неё градом, одежду можно было выжимать, зато голова наконец-то заработала, как надо.

«Это я глупо поступила, — сказала самой себе лла Ниахате. — Очень глупо. Не стоило мне ругаться с ньянга. Ладно, мне она ничего не сделает, но девушка-то беззащитна! А ещё умокву злой колдуньи способны притащить под мои окна кучу свиного дерьма. Это не будет считаться нанесением вреда, и мути не поможет. Что ж, значит, нужно отыскать Соголон до того, как лла Джуф додумается хорошенько мне навредить!»

4

Зайдя в дом, лла Ниахате первым делом сменила одежду. Затем налила себе настоящего, правильно заваренного чаю редбуш и поинтересовалась у помощницы, как дела.

— У нас-то всё тихо, — поведала ей лла Нунгу. — А вот у наместника проблемы.

— Вот как, — лла Ниахате удивлённо приподняла бровь. — И что же случилось у наместника?

Лла Нунгу только и нужно было, что разрешение потрещать в своё удовольствие.

— Ой, лла, — затараторила она. — К нам заходил разносчик овощей, принёс корзину батата, так мы с ним поговорили немного.

«Знаю я твоё немного», — подумала лла Ниахате, но продолжала внимательно слушать.

— Он рассказал, что сын наместника, молодой хха Кукурай, украл у кочевников не просто ценность какую-то, а тотем, в котором содержится душа первого вождя племени. И теперь кочевники никуда от городских стен не уйдут, пока им этот тотем не возвратят.

— Ничего себе! — охнула лла Ниахате. Тут же живо вспомнился разговор с лла Джуф, и городская сваха помрачнела. Судя по всему, неприятности избрали Одакво для того, чтобы тут поселиться. — И что наместник?

— А что наместник! — лла Нунгу только рукой махнула. — Молодой хха ведь сын его любимой жены! Спросил у молодого хха, правда ли то, что сказали пришедшие в город послы кочевников. Тот, конечно, начал от всего отпираться.

— И наместник ему поверил?

— Ой, лла Ниахате, я не знаю, поверил наместник на самом деле или нет. Но вслух объявил, что дело закрыто и сын его невиновен. Послов едва ли не взашей из форта выпихали, а они кричали ругательства разные и проклинали наместника вместе с его семьёй.

— Плохо, — покачала головой лла Ниахате.

— Да уж куда как плохо! — охотно согласилась лла Нунгу. — Шатались по Одакво, словно пьяные, только под вечер убрались, когда уже думали городскую стражу на них натравить. И что теперь делать — непонятно. Где скотину выпасать, как купцов встречать, где сено косить? Они ж не просто так обещали, что никуда не уйдут, верно? От слова своего вряд ли отступятся!

Лла Ниахате вздохнула:

— Всё ты верно говоришь. Жаль, не могу пока ничем им помочь, у меня другое дело на руках. Ну да решу его — и пойду, поговорю с вождём кочевников. Вдруг договоримся?

— Ох и смелая же вы, лла! — восхитилась лла Нунгу. Затем внезапно хлопнула себя по лбу: — Ой, совсем я глупая стала, за этой болтовнёй о наместнике о главном забыла! Хха Афуоле заходил, подарок вам принёс!

С этими словами лла Нунгу достала красивый черепаховый гребень с вырезанным на его ручке сложным орнаментом. Торжественно преподнесла его хозяйке и явно удивилась кислому выражению, появившемуся у той на лице.

— Это он подлизывается, — буркнула лла Ниахате, тем не менее, осмотрев гребень. И впрямь красивый... — Хочет, чтоб я ему жену нашла.

— Быть не может! — округлила глаза лла Нунгу. — Все ж знают, что он...

Не договорив, она захихикала, прикрывая рот ладонью.

— Все знают, а я — нет, — пробурчала лла Ниахате. — Впрочем, знать ничего о нём не хочу. А этот гребень...

Она помолчала, взвешивая гребешок в руке. Красивый, тяжёлый, возвращать не хочется.

— Потом сама ему отдам. При встрече.

Лла Нунгу разохалась:

— Зачем отдавать? Ну не сложится — всё равно же заработали! Вовсе даже незачем отдавать.

— Довольно тебе, — махнула рукой лла Ниахате. — Мне снова идти надо, дай воды попить и с собой что-нибудь.

— Ох, лла, да куда ж вы пойдёте? Солнце уже через половину небес прошло, вечер скоро!

— Вот именно, — со значением покивала лла Ниахате. — Вечер — это хорошо.

И, не слушая дальнейших причитаний лла Нунгу, отправилась седлать ослика.

Путь её лежал за стены Одакво — туда, где дорога делала резкий крюк, виляя между насупленными скалами, иссушёнными жарким ветром пустыни. Их неприветливые склоны напоминали морщинистые лица старцев, осуждающих молодость за то, что она молода, а зрелость — за то, что она не молодость. Растительность не удерживалась на голых камнях; лишь там, куда ветер столетиями заносил по горсточке пыли за бурю, примостились колючие кустарники, цепляющиеся за любой выступ, точно женщина за мужа, которого силком забирают в армию.

Самое то место для бандитского лагеря. По крайней мере, так на прошлой неделе уверял лла Ниахате начальник городской стражи, любивший под хмельком похвалиться немыслимыми подвигами, совершёнными «ну вот только вчера».

Описание подвигов лла Ниахате, как водится, благополучно пропустила мимо ушей — известное дело, если мужчина за день не убил сто львов и тысячу врагов, то он должен это выдумать, иначе не мужчина. А вот про лагерь запомнила.

Солнце уже касалось горизонта, и его косые лучи заставляли скалы отбрасывать длинные и мрачные тени. Ослик, терпеливо и кротко везущий нелёгкую ношу, нервно дёргал ушами, но пока вёл себя смирно. Вокруг было тихо, лишь слышался шорох песка, ссыпавшегося с какого-то склона, да вдалеке задумчиво, точно пробуя голос, взвыла гиена.

Судя по всему, никто не желал нарушать мир и покой этого места.

Лла Ниахате проехалась между скал раз, другой, третий. Ослик уже начал недоумённо коситься на хозяйку, а разбойники всё не желали появиться. Кажется, пора было предпринимать решительные меры.

Остановив ослика прямо посреди прохода, лла Ниахате слезла, покрепче намотала на руку узду и зычным голосом вскричала:

— Ну, вы, отродья змеи, крокодилово семя! Я долго должна ждать? Меня здесь собираются грабить или как?

Какое-то время лишь тишина была ей ответом. Тогда лла Ниахате набрала в грудь побольше воздуха и продолжила гневную обличительную речь:

— Да что же это такое, люди добрые, вы посмотрите только на этих ленивых мерзавцев! Каждый день в поте лица своего трудятся горшечники и пастухи, охотники могут сутками выслеживать дичь, а пекари — снабжать лепёшками жителей Одакво. Стража заботится о безопасности горожан, купцы ходят с караванами и продают товары в лавках, даже золотари — и те приносят пользу, и только проклятые разбойники не желают оторвать зад от набитой травами подушки и пойти ограбить мирную женщину, которая, между прочим, уже устала ездить туда-сюда в ожидании! Почему такое пренебрежение своими обязанностями вошло у вас в привычку, негодные вы трутни? Где ваш стыд, неужто и его заложили ростовщику? Он, к слову говоря, тоже не ленится, а вы, наложники вонючих гиен, скоро его разорите своим бездельем! Где вас носит, пёсьи дети?

«Дети... дети...» — металось между скалами эхо, пока лла Ниахате продолжала клеймить позором нерадивых разбойников. Ослик флегматично шевелил ушами и всё норовил ухватить подол накидки своей наездницы, дабы всласть его пожевать, но пока в неравной борьбе с ветром терпел поражение за поражением. Наконец, когда лла Ниахате слегка утомилась и закрыла на секунду рот, между камнями началось некоторое шевеление. Со склона осыпалось с характерным шорохом и стуком несколько булыжников, и на дорогу спрыгнул здоровенный детина, облачённый в шаровары не первой свежести и жилетку из кожи. На груди его виднелись старые шрамы, оставленные когтями диких зверей и вражескими копьями, клочковатая борода топорщилась в разные стороны, а волосы, обильно смазанные жиром, были уложены по обычаям его племени в двенадцать кос, падавших разбойнику на спину и плечи. На поясе у детины висела кривая сабля и не меньше полудюжины ножей, ещё парочка торчала из наплечных ножен, а за спиной красовался колчан со стрелами — лук, видать, остался лежать где-то между камней, там, где бандит устроил засаду на мирных и беззащитных путников.

Выглядел разбойник смущённо и даже пристыженно — ни дать ни взять ребёнок, застигнутый за кражей сладких бататов у строгой матушки.

— Лла, — проникновенно начал он, — ну вот что вы такое говорите? Чего требуете от нас, простых головорезов? Ограбить вас — помилуйте, лла, ну что такого ужасного мы вам сделали, за что так жестоко хотите с нами обойтись? Разве ж я когда-то проявил к вам неуважение? Неужто мои предсвадебные дары, поднесённые свахе, показались вам ничтожными?

— Нормальные дары, — фыркнула лла Ниахате, — как там, кстати, Намандже себя чувствует?

— Благодаря вашим молитвам и вашей милости, лла, моя жена здорова, недавно родила первенца, так что мне теперь нужно кормить семью. Если я прогневаю богов и нападу на вас — кто позаботится о них, лла?

— Ладно, ладно, — на самом деле, лла Ниахате чувствовала себя немного неловко. — Хорошо, можешь меня не грабить, только на вопросы ответь.

— Милость ваша, лла, простирается до небес, и доброта ваша безупречна, — торжественно провозгласил мужчина, и уже другим, будничным голосом добавил: — Тогда лла, может, того... сходим, угощу вас, а? Раз грабить не надо. В знак моей к вам признательности.

— А и давай, — усмехнулась лла Ниахате. — С таким предложением я ни за что спорить не стану.

Из-за скал послышался одобрительный гомон, и атаман разбойников под радостные крики помог лла Ниахате взгромоздиться обратно на ослика.

— Тут недалеко проехать, и тропка будет, — пояснил он чуть смущённо. — Она от дороги не слишком-то видна, но неплоха, осёл так точно пройдёт. Ведёт прямиком к лагерю.

Уже совсем стемнело. Горячий ветер, дующий из пустыни, стих, и мир отдыхал от дневного зноя, благословляя всех богов за долгожданную прохладу. Простой люд давным-давно лёг спать, и даже разбойников, как с усмешкой подумала лла Ниахате, отнюдь не прельщала идея проводить эту прекрасную ночь в трудах неправедных. Куда лучше выпить чаю редбуш со знакомой свахой! И повод есть: их ведь попросили о чём-то рассказать, а свахе помогать сам Всеотец велел в какой-то из книг. Или не книг, но какая разница? Повод есть, остальное приложится.

Убывающая луна светила тускло, а звёзды не могли рассеять мрака вокруг. Вожак разбойников, однако, прекрасно ориентировался в темноте, ступал уверенно, и ослик слушался его, не пытаясь капризничать. Лла Ниахате пропустила момент, когда они сошли с дороги, и теперь с опаской посматривала на тёмные громадины скал, со всех сторон нависающие над тропкой. Но всё обошлось благополучно, и вскорости впереди замаячил неяркий свет костра.

«А грамотно эти сорвиголовы замаскировали лагерь! — думала лла Ниахате, пока ослик неторопливо перебирал копытами. — Случайный человек нипочём не заметит!». И вправду: место, где обосновались разбойники, со всех сторон было окружено скалами. Узкая тропинка, которая туда вела, виляла из стороны в сторону, словно взгляд неверного мужа, пойманного с поличным. Сам же лагерь находился на удобном маленьком плато посреди гор, где ушлые разбойники построили несколько хижин, собранных из всякого мусора, и один большой склад, накрытый большим куском ткани и защищавший награбленное от дождя и палящего солнца. Награбленного, как философски заметила лла Ниахате, было как-то маловато, но непохоже, чтоб хозяев лагеря это беспокоило. Они явно гордились своим жильём и наперебой показывали гостье, как же замечательно им удалось здесь обустроиться. Лла Ниахате старательно со всеми соглашалась и вертела головой по сторонам.

Поглядеть и впрямь было на что. Подходы к лагерю разбойники не только скрыли, но и старательно расставили повсюду ловушки, миновать которые без провожатого казалось совершенно невозможным. Вдобавок, они сплели из верёвок и лиан несколько лестниц, чтобы в случае крайней нужды женщины и дети сумели выбраться из окружённой крепости. Пожалуй, для выкуривания здешнего люда из лагеря понадобилась бы целая армия!

Когда лла Ниахате сказала об этом главарю разбойников, тот расцвёл широкой щербатой улыбкой. На его грубом лице появилось выражение истинного удовольствия.

— Лла совершенно права, — заявил он. — Здесь мы все в безопасности, равно как и наши жёны и дети. Да и чтоб нас найти, придётся сильно потрудиться.

— А сами вы, я смотрю, не сильно-то трудиться любите, — не удержалась лла Ниахате от шпильки, кивнув на весьма скудные сокровища, хранящиеся под навесом. Вожак разбойников пожал плечами:

— Времена нынче сложные, — сказал он. — Стоящие караваны ходят редко, да и на охрану купцы не скупятся. Прямо не торгаши, а великие воины, все до единого! Смотреть противно.

В доказательство своих слов он сплюнул себе под ноги и хмуро поморщился.

— Нападать на такие смысла нет — только людей зря положишь. Но и на тех, у кого караван из пары ослов состоит, тоже охотиться бессмысленно, да и недостойно настоящего мужчины. Пусть себе идут, может, разбогатеют, тогда и ограбим. Вот и получается, что сидим почти без денег. Но мы не голодаем, — вожак кивнул на костёр, где булькала аппетитно пахнущая похлёбка. — Дичи вокруг хватает, да и пряные травы всегда можно собрать.

— Твои слова мудры, — кивнула лла Ниахате, и вожак разбойников вновь разулыбался. — А как насчёт иных источников дохода?

— Каких это? — нахмурился главарь. Изумление его выглядело искренним.

— Ну, к примеру, девиц воровать и богатым старикам продавать...

— Ну уж нет, лла! — возмутился разбойник, и собравшиеся вокруг бандиты поддержали его негодующими возгласами. — Об такую гадость ни я, ни люди мои рук марать не станем, а если узнаем, что кто другой подобным занимается, то найдём его и разукрасим, как Всеотец черепаху! Да чтобы я... Да чтобы мы... — мужчина явно не находил подходящих слов, такое его переполняло возмущение. Лла Ниахате поспешила сгладить ситуацию:

— Э-э, хорошо, я тебе верю! Никогда на тебя всерьёз и не думала. Просто девушка пропала в Одакво, хорошая девушка, сама бы не сбежала, у неё жених любящий, семья порядочная...

— Ты поэтому здесь, да? — обида главаря разбойников, похоже, не могла пройти так легко. — Чтобы проверить, не мы ли украли?

— Нья, глупостей не говори! Конечно, не поэтому, — обижать невиновных лла Ниахате не собиралась, пускай даже и придётся покривить немного душой. — Просто ты на дороге сидишь, сверху на проезжающих глядишь, всё обо всех здесь знаешь. Расспросить хотела, ничего больше. А ты сразу крик поднял. Чем вопить да руками махать, лучше подумай: не видал ли на дороге чего подозрительного? Телегу крытую или людей, которые, к примеру, большой ковёр везли?

— Да ковёр бы мы отобрали, он нам самим нужен... — глава разбойников явно остывал и теперь наморщил лоб в раздумьях: — Вообще, конечно, на дорогах много непотребства творится, лла, ой, много! И мы взаправду многое видим. Только вот никто нас не спрашивает.

— Теперь я спросила. Рассказывай давай.

— И расскажу! — приосанился разбойник. — Вот, к примеру, контрабанда. Много её здесь, лла, ой, много! Шастают туда-сюда. Соль несут, золото... Соль мы себе иногда забираем, а золото куда девать? Купцы, которым оно нужно, здесь редко ходят, да и мы... хм... не торговцы...

Контрабанда лла Ниахате не интересовала совершенно, как и происшествие с торговцем горшками и женой кожевенника — хотя в качестве сплетни сгодится, надо будет лла Нунгу пересказать... Видимо, разбойник это тоже осознал, поскольку на миг замолк растерянно. И тут голос из задних рядов собравшихся вокруг зевак громовым шёпотом подсказал:

— Ты про умокву давай, про умокву! Вот страсти так страсти!

— Про умокву? — приподняла бровь лла Ниахате, и атаман разбойников воспрял духом:

— Ага, как же я про них запамятовал, ведь совсем на днях было, и двух ночей не прошло! Вот же дырявая моя голова! Хотя нет, это я не забыл, это я просто почтенную лла не хотел пугать, уж больно история-то жуткая! Уж на что я храбрец из храбрецов, а как вспомню — мурашки по коже.

— Ты себя не расхваливай, ты по делу говори, — буркнули из толпы, и главарь разбойников нахмурился:

— Ничего я не расхваливаю, вы там, небось, вообще со страху обмочились бы. Ладно, лла, слушайте, коль вам так охота. Каменное кладбище знаете?

— Кто ж его не знает? — хмыкнула лла Ниахате. Старое кладбище в Одакво и впрямь было известно всем, за исключением, разве что, грудных младенцев. Захоронение и впрямь древнее, почтенное, оставшееся с тех времён, когда империя Гхайнна только-только зарождалась на западе континента, а в здешних местах вовсю хозяйничали кочевые племена. Одно из них то ли решило осесть, то ли просто возникли проблемы в пути, но старейшины, как повествовалось в легендах, велели сделать остановку возле реки, ныне пересохшей, чьё русло нынче использовалось в качестве дороги и всё ещё было хорошо заметно среди скал. И вот здесь-то на племя напала непонятная хворь. Она косила всех без разбора: здоровых сильных мужчин и немощных старцев, женщин и детей, даже, как говорили, скот ложился на землю и умирал от этого дивного поветрия. Из огромного племени в живых осталось несколько человек. Они похоронили сородичей в одной яме — вырыть могилу каждому сил не было ни у кого — и натаскали к общей могиле камней, полностью покрыв ими огромный курган. Лла Ниахате полагала, что вырыть могилу каждому в целом вышло бы легче и быстрей, но кто их знает, этих древних! Может, традиции у них такие, или духи чего нашептали... В любом случае, выжившие потом ушли, поклявшись более никогда не возвращаться на проклятую землю, а Каменное кладбище осталось, и через пару столетий сюда пришли люди, построившие нынешний Одакво.

Нет, древние кости гхайннцы, само собой, не трогали. К чему? Мало ли какие страшные проклятья можно ненароком потревожить! Да и земля возле Каменного кладбища оказалась каменистой и совершенно бесплодной, так что город строился в стороне. Дети иногда бегали к древней могиле, проверяли себя на храбрость — но на то они и дети. Мертвецы их не трогали, а если и съели пару-другую пострелят из кочевых племён, так в самом Одакво ни о чём подобном не слышали.

— В общем и целом, местечко довольно тихое, — подытожила итоги своих раздумий лла Ниахате, и все разбойники поглядели на неё с почтительным испугом.

— До поры до времени было тихим, — осторожно согласился вожак. — Но вот на днях шли мы... кхм... из города, в общем, шли...

«Видать, от хха Кодбе», — подумала лла Ниахате. Этот тип с вечно бегающими глазками, с волосами, смазанными свиным жиром, пронырливый и злокозненный, славился тем, что не отличал своего от чужого, и с радостью покупал ворованные вещи. К городской свахе он, впрочем, относился уважительно, и никогда не отказывался отдать то, что лла Ниахате было поручено найти. Просто идти к нему следовало быстро, иначе ворованное изменялось до неузнаваемости. Иногда лла Ниахате с тоской думала о том, какой же великолепный ремесленник мог выйти из хха Кодбе. А так притащат его когда-нибудь на площадь для казней и вспорют живот, а в глотку нальют расплавленного свинца — обычная расплата для пособников бандитов. Пока, впрочем, хха Кодбе умудрялся как-то уворачиваться от цепких лап правосудия. Может, он с наместником в доле состоит? Или с кем-то из наместничьих сыновей — тоже людишки не из лучших...

В любом случае, возвращаясь из города разбойники внезапно увидали шевеление на Каменном кладбище и пошли поглядеть, что там и как. Всегда ведь есть вероятность наткнуться на заплутавшего бедолагу, отбившегося от каравана и жаждущего поделиться своим добром с другими людьми!

Увы, счастье в этот раз отвернулось от банды, и вместо богатого купчишки они наткнулись на оживших мертвецов.

5

— Ай, лла, здоровенные такие! — вдохновенно описывал встречу главарь разбойников. — Каждый на полголовы меня выше, а я ведь парень немаленький!

— Да на полторы головы, на полторы! — взволнованно сообщили из толпы, и лла Ниахате поняла: в глазах преследуемой мыши кошка всегда окажется размерами с гору. — И плечи широченные, во-от такие!

Говоривший широко развёл руки в стороны, глаза его дико блестели. Главарь разбойников хмыкнул и отмахнулся:

— Ну, не настолько всё-таки, лла, не верьте этому трусу. Но здоровенные, этого не отнимешь. Шли гуськом, один за другим. Кости погромыхивали, в глазницах зелёным горело... Старые трупы, лла, сейчас таких браслетов, как на их руках, нигде не найдёшь. Ох, красивые браслеты, по кости резаные! За хорошие деньги можно бы продать... Только вот у мертвецов никто не возьмётся их отбирать, ни одна живая душа.

— Точно-точно! — поддержала толпа. — Верно атаман говорит! Дураков нет!

— А куда шли? — поинтересовалась лла Ниахате. Руки её подрагивали, но вовсе не от страха, просто в голове у лла бродили странные догадки... Нет, пока рановато что-либо предполагать, нужно узнать побольше.

— Так к городу же! — выпучил для убедительности глаза вожак. — К самому Одакво!

— Понятно... А сколько их было?

— Целая толпа! — уверенно сообщили из задних рядов собравшихся.

— Две дюжины!

— Нет, три!

— Десять полных рук!

— Цыц! — рявкнул вожак. — Развопились тут, точно плакальщицы на поминках! Полдюжины их было, лла, и ни единым мертвецом больше. А возле города их ждали.

— Кто ждал? — подалась вперёд лла Ниахате, и атаман разбойников уверенно припечатал:

— Вестимо кто, колдун! Выдал каждому мертвецу по плащу и в город завёл.

Новость о мертвецах, разгуливающих по Одакво во главе с неким колдуном, разумеется, взволновала почтенную сваху. С присущим ей энтузиазмом она принялась расспрашивать:

— Хорошо, а как выглядел колдун?

Увы, здесь лла Ниахате поджидало полное и абсолютное разочарование. Атаман разбойников разглядеть таинственного вредителя не сумел, а от помощников, в каковые пыталась набиться едва ли не половина лагеря, толку было мало. Нет, они честно старались, и потому история обрастала всё более жуткими и красочными подробностями. Так лла Ниахате узнала, что глаза колдуна пылали, точно два факела, а из его рта торчали устрашающие клыки. На лбу, само собой, красовались рога в количестве от двух до шести (тут мнения разделились). Изо рта вырывалось пламя. В этом месте лла Ниахате позволила себе усомниться в открытую, но разбойники заверили её, что колдун изрыгал чудовищнейшие проклятья (некоторые из бандитов попытались их воспроизвести — получилось и впрямь чудовищно, даже вожак пару раз вздрогнул), потому пламя и стало заметным. В общем, картинка вышла просто загляденье, и вычислить колдуна среди прочих, зашедших в Одакво, людей можно было в два счёта — разумеется, если бы отродье бога-паука не маскировалось под обычного человека.

— Но самое главное, лла, произошло на следующее утро, — поведал атаман разбойников. Услышанное от товарищей явно впечатлило его, и теперь он разговаривал исключительно зловещим шёпотом, причём время от времени срывался на завывания. — Когда наши женщины утром направились мимо Каменного кладбища за водой, они обнаружили там пять скелетов!

— И не побоялись женщин-то отправлять к ручью? — не выдержала лла Ниахате. — Сами, небось, со страху носу из лагеря не казали!

Мужчины явно смутились, а жена вожака разбойников, молодая полная женщина, укачивающая младенца, засмеялась и махнула рукой:

— Так утро же, лла! Утром никакая нечисть не страшна. И вообще, мы с собой копья взяли, и луки со стрелами. Поверь, лла, против наших вооружённых женщин побоится выступить любой мертвец!

Лла Ниахате тоже рассмеялась, хотела пошутить в ответ и внезапно замерла с открытым на полуслове ртом.

— Пять скелетов, говоришь?

— Пять, — уверенно кивнула женщина, и другие поддержали её согласными возгласами. — И возле каждого из них деревянная миска с остатками еды. Точно извинялся кто за такую непочтительность к мёртвым.

— И цветы свежие между камнями... — припомнила старая женщина со шрамом, спускающимся с щеки на подбородок. Остальные закивали:

— Верно, верно!

— Совсем свежие цветы, даже на пустынном ветру не завяли!

— Но почему цветы? Странно это. Цветами умокву не одаряют...

— А поднято было шесть мертвецов... — тихонько пробормотала себе под нос лла Ниахате, но её услышали.

— Точно, шесть, — атаман разбойников поскрёб затылок. — Ну, извини, лла, за одним вот видишь, не уследили!

И он развёл руками так искренне и огорчённо, точно именно его назначили стеречь свежеподнятых умокву, а вот он взял да и не уберёг вверенное его попечению имущество.

Лла Ниахате, однако, было не до его переживаний. Странные мысли крутились у почтенной свахи в голове — те самые мысли, которые предшествуют обычно раскрытию преступлений. Почтенная сваха чувствовала, как разрозненные кусочки мозаики становятся на своё место, превращаясь в стройную картину.

Некоторых кусочков всё же недоставало, и потому лла Ниахате оставила размышления на потом, усилием воли вернувшись в реальность и выслушав все предположения разбойников о невесть куда подевавшемся умокву — у обитателей лагеря была богатая фантазия, и на отсутствие воображения они не жаловались. Лла Ниахате воспринимала их догадки с тем же бесконечным терпением, с каким лекарь слушает больного простудой пациента о возможности наличия у него жёлтой, чёрной и прочих лихорадок, а также наложения на него проклятья всеми колдунами Гхайнны одновременно. Заодно её память обогатилась новыми байками о похождениях господина сборщика налогов, новых нарядах старшей жены наместника и прочих событиях, произошедших в Одакво. Сейчас они казались бессмысленными, однако лла Ниахате осознавала: со временем большинство из них ей пригодится. Не для расследования преступлений, так для поисков подходящей жены тому или другому жителю Одакво.

Время было позднее, и лла Ниахате с удовольствием приняла предложение заночевать в лагере. Там она с комфортом выспалась в лучшем шатре, принадлежащем атаману, а с утра с аппетитом позавтракала, снова взгромоздилась на ослика, тоже успевшего отдохнуть, и вожак бандитов с почётом отвёз её на большую дорогу.

По пути лла Ниахате продолжала напряжённо размышлять. Итак, некто поднял полдюжины умокву, а затем уложил обратно пятерых. Но зачем? Умокву не поднимают лишь затем, чтобы поиграть с ними в догонялки или заставить их выпечь печенье. Для всего есть причины...

— Для всего... — пробормотала лла Ниахате. Вожак разбойников, уже было уходивший по тропке, удивлённо обернулся, но увидал лишь, как ослик неторопливо увозит свою ношу по направлению к Одакво.

Проезжая мимо кочевников, лла Ниахате внимательно вглядывалась в просыпающийся лагерь. Показалось, или скотоводы действительно сворачивают палатки? Может ли такое статься, что скоро они, на радость всем горожанам, отправятся на новые пастбища?

Да, палаток точно стало меньше, а повозки, казалось, заполонили собой поляну. Но только означало ли это скорый отъезд? Или что-то другое, весьма почтенную сваху обеспокоившее.

Дома лла Ниахате уже ждали. Лла Нунгу не находила себе места всю ночь, о чём и поведала хозяйке, сопровождая свою печальную историю охами, вздохами и причитаниями. Под конец она добавила:

— Я даже к кузнецу зашла, он тоже искал вас целую ночь! Такой добрый человек...

Брови лла Ниахате сами собой взметнулись вверх:

— Ты что сделала? Да как ты могла?

— А что такого? — невозмутимостью лла Нунгу, казалось, можно стены красить. — Этот мужчина всегда рад помочь. Бегал, старался. О, а вот и он!

И в самом деле, в окне лла Ниахате увидала кузнеца. Хха Афуоле устало брёл, едва передвигая ноги, и во взгляде его явственно читалась безнадёжность. Чьё сердце не дрогнет при виде столь горького отчаяния! Лла Ниахате покачала головой, вздохнула во всю мощь своей необъятной груди, распахнула ставни и крикнула:

— Эй, хха Афуоле, давай, заходи в дом!

Кузнец вскинул голову, глаза полыхнули надеждой.

— Лла! — воскликнул он, подбегая к двери, которую заботливо распахнула лла Нунгу. — Где ты была? Что стряслось?

— На всю улицу я об этом кричать не стану, — ворчливо заявила лла Ниахате. — Заходи, поговорим. Лла Нунгу, в доме есть, что поесть?

— Да откуда же, хозяйка? Говорю: всю ночь туда-сюда бегали, людей расспра... — лла Нунгу заметила, как едва заметно сдвинулись брови лла Ниахате, вздохнула и быстро произнесла: — Сейчас что-нибудь найду.

— Другое дело, — кивнула лла Ниахате. — Ладно, ты, хха Афуоле, пока располагайся, я заварю чай редбуш, а там и поболтаем. Чувствую, и мне есть, о чём вам рассказать, и вам тоже имеется, о чём мне поведать.

Когда лла Ниахате решала что-либо, остальным приходилось повиноваться. Лепёшки появились на столе с поистине пугающей скоростью — ну да, лепёшки вчерашние, но разогретые и обильно смазанные маслом. Чайник закипел точно в срок — не успел кузнец снять сапоги и устроиться поудобней на мягкой подушке возле столика. Лла Нунгу подала также засахаренные фрукты и мягкую пастилу, для такого случая торжественно извлечённую из погреба. Подумав, девушка принесла также кувшин вина. В конце концов, справедливо рассудила она, не захотят — не нальют. Лла Ниахате покосилась на расторопную служанку, однако ничего не сказала.

Хха Афуоле определённо нервничал, оказавшись так близко от свахи: постоянно моргал, не знал, куда девать огромные ручищи-лопаты и то и дело сглатывал. В другое время лла Ниахате обязательно заинтересовалась бы таким поведением, но сейчас она казалась погружённой в свои мысли, словно отсутствующей. Так оно на самом деле и было, и никакой глупый кузнец не мог отвлечь её от по-настоящему важных размышлений! Хотя его присутствие в доме... да ещё когда ему прямо велели не приходить... смущало, да. И раздражало. Немного. Именно так, раздражало, а не что-нибудь ещё! Лла Ниахате не собиралась забывать его непристойного поведения, поэтому не подбадривала и вообще не обращала на кузнеца внимания больше, чем он того заслуживал. Пусть хоть весь испереживается, ей-то что за дело?

Расставив блюда на столе, лла Нунгу хотела было удалиться (разумеется, недалеко — из-за двери очень удобно подслушивать, да и на зов хозяйки, если что, быстро прибежать), но лла Ниахате удержала её за локоть.

— Погоди-ка. Присядь рядом, ещё пригодишься.

Нечего и говорить, что лла Нунгу охотно выполнила приказ. Когда ещё выпадет случай поглядеть, как работает городская сваха, когда не сводит вместе жениха с невестой, а занимается другими своими делами! Ну а потом можно будет всласть посплетничать с подружками, куда же без этого!

— Итак, лла Нунгу, — начала лла Ниахате, — скажи-ка мне: сколько послов от кочевников приходило к наместнику?

Лла Нунгу задумалась, но вместо неё в разговор внезапно вступил хха Афуоле. Кузнец явно горел желанием помочь, и лла Ниахате вновь пришла в голову мысль, что из него ещё может получиться путный человек. Если, конечно, он постарается. Или женится на хорошей девушке.

От последней мысли почему-то веяло тухлятиной.

— Шестеро их было, — тем временем уверенно сказал кузнец, не догадывавшийся о переживаниях лла Ниахате. — Старейшина и пятеро его охранников. Здоровые лбы, явно лучшие из лучших. Я там рядом стоял, на случай, если вдруг чего понадобится, видел всё ясно и в подробностях.

— Как интересно... — пробормотала лла Ниахате. — А пятерых, значит, вернули...

— О чём ты, лла? — недоумённо нахмурился кузнец, и лла Ниахате рассеянно махнула рукой:

— Ай, хха, о своём я, совсем о своём. — Теперь ты, лла Нунгу, скажи мне: когда сын лла Джуф приезжал её навещать?

Помощница сдвинула брови, посчитала что-то, шевеля губами, и ответила:

— Да тогда же, когда старейшина их племени с телохранителями наведывались к наместнику. А что, лла?

Глаза лла Ниахате сделались совсем отсутствующими, она покивала собственным мыслям и пробормотала себе под нос:

— Для всего есть причины...

Затем встряхнулась, огляделась по сторонам, словно впервые зашла в свой собственный дом и обернулась к хха Афуоле:

— Мне твоя помощь нужна, кузнец. Причём дело может оказаться опасным. Справишься?

Спина хха Афуоле, до того момента чуть сутулившегося, внезапно распрямилась. Он гордо задрал вверх подбородок и завопил, заставив женщин подпрыгнуть:

— Помочь лла — величайшая для меня честь! — затем, снизив голос, кузнец добавил, слегка пожав плечами: — А вот справлюсь или нет — не знаю. Стараться буду изо всех сил.

— Ну, пока и так сойдёт, — кивнула лла Ниахате, после того как потрясла головой: просто удивительно, что за звуки способна издавать глотка мужчины! — Вот что мы сделаем, хха: ты со своими помощниками вечером будешь ждать меня возле главной площади форта. Вооружитесь, как только сумеете. Наверняка в твоей кузнице найдётся, чем.

— Хорошо, лла, — кивнул кузнец. Он был серьёзен и сосредоточен. Ни о чём не спрашивал, и лла Ниахате сейчас мысленно благодарила его за это. То, что она затеяла, ей и самой казалось безумием. Но...

В конце концов, кочевники заслужили немного справедливости. И неважно, обернётся она для них наказанием или наградой. Скорее всего, и тем, и другим одновременно. Но если рассуждать по справедливости, так они и заслужили и то, и другое.

Вздохнув уже неизвестно в который раз, лла Ниахате продолжила:

— Пойдём на площадь, где барабан. Нужно будет тихо идти, предупреди своих. Там подождём немного. Увидим, что случится.

— Да, лла, — тихо ответил кузнец.

— Знаешь, хха Афуоле, я честно надеюсь, что вообще ничего не случится. Да вот только новолуние — плохое время. И надеяться-то я надеюсь...

— Я тебя понял, лла. Амулеты брать?

Подумав немного, лла Ниахате кивнула:

— Пожалуй что и возьми, хха. Никогда не знаешь, как дела обернутся.

— Это ты, лла, верно говоришь, — покивал кузнец. Затем поднялся и поклонился: — Благодарю за угощение. Как солнце сядет, соберу людей и буду ждать тебя, где сказано.

Ещё раз отвесив поклон, хха Афуоле развернулся и пошёл. Теперь весь его вид выражал не отчаяние или озабоченность, а сосредоточенную решимость. Кузнец знал, наконец, что от него требуется и был намерен исполнить просьбу лла Ниахате.

Едва он скрылся за дверью, как лла Нунгу подбежала к хозяйке. Девушка не скрывала любопытства:

— Ай, лла, так где же вы были? Что делали? И зачем кузнецу нужно ждать вас у площади?

— А ну, цыц! — прикрикнула на служанку лла Ниахате. — Вот ведь неугомонная! Всё-то тебе нужно знать. Не расскажу, пока не научишься держать язык за зубами.

— Лла, да ну что вы такое говорите! Ну когда я разбалтывала то, о чём вы велели помолчать?

Лла Ниахате добросовестно обдумала слова лла Нунгу. По всему выходило, что ни за чем подобным девушка замечена не была. Другой разговор, что обо всём остальном — о чём молчать не велели — знал на следующий день весь Одакво...

— Хорошо, поверю тебе. Но гляди: обо всём, что сейчас скажу, нигде и никто не должен знать!

Лла Нунгу отчаянно закивала: на миг лла Ниахате показалось, будто голова преданной служанки сейчас оторвётся и покатится по полу.

— Клянусь, клянусь душой и жизнью, лла: я буду молчать, словно мертвец на погосте, и никто не вырвет у меня ни полсловечка!

— Ай, не клянись такими вещами, неправильно это! Ладно, — лла Ниахате уселась поудобней, и лла Нунгу тут же примостилась напротив неё. — Слушай. Сын наместника обидел кочевников, забрал у них редкую вещь — об этом ты знаешь. И знаешь, что лла Джуф, наша ньянга, родом именно из этого племени.

— Верно, верно, лла! Все об этом знают.

— Но ты когда-нибудь задумывалась, почему кочевники всё ходят и ходят мимо Одакво? Что им здесь, мёдом намазано? Пустыня близко, ни воды толком нет, ни еды. А они всё ходят, и стойбище разбивают даже.

— Нья, лла, — верная служанка казалась озадаченной. — Никогда я о таком не думала. Кочевники же! Сумасшедшие люди, всем известно...

— Пфф! — лла Ниахате презрительно дёрнула плечом. — Вот ещё не хватало! Такие же люди, как мы. Просто у них предки здесь похоронены. На Каменном кладбище.

6

Глаза лла Нунгу выпучились сами собой, а лла Ниахате вдохновенно продолжала:

— Легенды гласят, будто их предки поклялись никогда больше сюда не приходить, да только чушь это. Как можно не почитать души умерших родственников? Вот они и ходят таким сложным путём, чтобы поклониться своим прадедам. Цветы им дарят. А ещё — реликвия эта, похищенная сыном наместника, наверняка связана с покойниками. Потому и важна: без неё нельзя показаться на глаза умершим.

— Вот же глу... — лла Нунгу осеклась, затем быстро собралась с мыслями и затараторила: — Вот же неразумный наместник, покрывает человека, укравшего такую ценную вещь! Это ведь почти как могилы расхищать! Не простят такого мертвецы, ни ему, ни сыну его безрассудному не простят!

— Верно, — согласилась лла Ниахате. — А значит, пришла пора расставить всё по местам. Сделать так, чтоб обе стороны оказались если не в выигрыше, то хотя бы не в большом проигрыше.

— Ой, лла, и умная же вы! Но только как такое провернуть?

Лла Ниахате усмехнулась:

— Если честно, то я и сама до конца не знаю. Знаю одно: кочевники сейчас в отчаяньи, пойдут на любые меры. Их нужно остановить, пока не случилось чего дурного.

— Да, но как?

— Не знаю, — повторила лла Ниахате, а затем развернулась и пошла к себе, на второй этаж. Там переоделась: достала из ящика ткани тёмные, точно душа ростовщика, и накрутила их на грудь и бёдра; сняла часть браслетов, включая те, что с колокольчиками, а взамен надела всего один — широкий и тяжёлый, с выступающими железными шипами. Какой же бандит это ей преподнёс? Ах да, всё тот же главарь разбойников. Сказал, что может пригодиться против разных негодяев. Ну, негодяи или нет, а вот, пригодилось.

Из другого сундука лла Ниахате достала накидку, совершенно сливающуюся по цвету с темнотой, царящей за окнами. Затем задумчиво поглядела на шкатулку, которую всегда держала запертой. Решительно кивнув, достала ключ и, поковырявшись в замочной скважине, распахнула деревянную крышку.

Шкатулка была выстлана алым шёлком, напоминающим по цвету свежую кровь, а посередине лежал обёрнутый погребальными пеленами детский палец. Оберег-мути, сочащийся чёрной магией. Подарок из тех, которые лучше бы не принимать, но куда деваться, если ненароком спасла жизнь не тому человеку? Откажешься от благосклонности колдуна — огребёшь неприятностей на всю оставшуюся жизнь, недолгую и исключительно неприятную. Этот мути лла Ниахате всегда держала в стороне от прочих и надеялась в жизни никогда им не воспользоваться.

Может, и сейчас не придётся, и после ночной вылазки амулет займёт прежнее место, да там и останется до конца долгой жизни своей нынешней хозяйки...

Помедлив, лла Ниахате взяла палец и сунула себе на грудь, поближе к сердцу. Кожу тут же обожгло неприятным холодком, в ушах на миг зашумело, тени в комнате качнулись и вновь затихли. Всё. Теперь лла Ниахате была полностью готова. Набросила на плечи почти невесомую накидку и под причитания лла Нунгу вышла в безлунную ночь.

Пустынный ветер, изрядно похолодавший с дневных часов, тут же рванул накидку. Удержав её и процедив сквозь зубы пару проклятий злым духам, норовящим лишить честную женщину дорогой собственности, лла Ниахате продолжила путь.

Город, такой оживлённый днём, казался вымершим. Сколько лла Ниахате ни вертела головой по сторонам, но не смогла увидать в чернеющих провалах окон даже одной-разъединственной завалящей лучины, а тучи, которые неслись по тёмному небу, заслоняли свет звёзд. Идти приходилось чуть ли не на ощупь, время от времени касаясь почти растворившихся во мгле стен. Иногда лла Ниахате казалось, что ночь, спустившаяся на Одакво, длится не пару часов, а целую вечность, а когда она закончится, на месте цветущего города будут полыхать неистовым жаром барханы, да одинокий коршун станет кружить в поблекшем небе, тщетно ожидая падали. Но всё это, разумеется, оказалось лишь игрой не в меру распалённого воображения. Форт вздымался на прежнем месте, и когда пара одиноких звёзд проглядывала в просвет между тучами, то его очертания возвышались над домами, как горы высятся над деревьями. Лла Ниахате продвигалась в верном направлении, и вскорости достигла запертых ворот, украшенных массивными бронзовыми щитами в обрамлении тяжёлых деревянных брусьев.

Едва она собралась постучать в эти двери, как сверху раздалось:

— Пст, пст... Взгляните сюда, почтенная лла!

Лла Ниахате подняла голову. Во тьме едва виднелась человеческая фигура. Невозможно было даже разобрать, мужчина это или женщина. Спрашивать лла Ниахате не собиралась — она терпеливо ждала, что будет дальше, и, наконец, дождалась: со стены спустилось некое подобие качелей. Сиденье, рассчитанное на женщину почтенную и объёмную, покачивалось на двух крепких цепях и казалось мягким. Когда лла Ниахате коснулась его рукой, то убедилась: оно набито мягкой травой, обтянутой поверху буйволиной кожей. Почему-то это умилило женщину — такая забота заслуживала восхищения и уважения!

Наверху что-то поскрипывало — возможно, деревянная лебёдка.

Лла Ниахате уселась на сиденье и покрепче ухватилась за цепи. Раскачиваясь и скрипя, качели начали подниматься вверх. Интересно, подумала лла Ниахате, почему стражники не слышат этого шума? Тут ведь не то что привратников — половину города разбудить можно!

Разгадка оказалась простой: именно стражники и крутили лебёдку, пыхтя и отдуваясь. Лла Ниахате недоумённо нахмурилась. Разве не разумней немного приоткрыть ворота?

— Рычаг заклинило, лла, — смущённо признался один из стражников в ответ на прямой вопрос. — А без рычага, вручную, тут человек десять с трудом управляется. Утро наступит — тогда починим рычаг, а до тех пор так пускай будет. Надеюсь, вы не ушиблись нигде?

— Нет, — величественно покачала головой лла Ниахате. — Но испорченный рычаг — тоже часть заговора. Очевидно, те, кто это сотворил, надеются скрыться иным путём, и успеть скрыться, пока стража отворяет ворота. Кузнец, ты здесь?

— Здесь, лла, — от стены отделилась тень, и кузнец, смущённо переступая с ноги на ногу, предстал перед лла Ниахате.

Хха Афуоле тоже переоделся: сейчас на его внушительном торсе красовалась кожаная куртка с нашитыми поверх неё костяными пластинами, а на руки кузнец надел длинные перчатки из буйволиной кожи. На плече хха Афуоле нёс боевой молот, и его стальное навершие мрачно поблёскивало в неярком свете факелов.

— Этих людей, — кузнец кивнул на стражников, — я сам отобрал, лла. Я им доверяю. Кроме того, мои подмастерья тоже наготове, и помогут вам во всех начинаниях.

— Отлично. Тогда нам пора на площадь с барабаном. Только идём тихо, — лла Ниахате для наглядности приложила пухлый палец к губам. — Очень тихо. Те, кто нас там поджидает, ничего не должны заподозрить.

— Хорошо, — кузнец сурово поглядел на стражников, и те разделились: часть осталась у ворот, а часть присоединилась к маленькой процессии. Лишь один из них, самый молодой, не выдержал и всё-таки спросил:

— Но кто поджидает нас на площади, лла?

— Надеюсь, кочевники, — вздохнула лла Ниахате. — Однако может быть всякое. Один мертвец так и не вернулся на место своего упокоения, стал умокву, бедолага. Очень древний мертвец, очень сильный умокву может получиться, если знать, как правильно его поднять.

Стражники поёжились. Хха Афуоле, напротив, хранил гордое молчание. Лла Ниахате покачала головой, недовольно поджала губы:

— Эй, кузнец, не делай вида, будто тебе всё равно. Верно рассчитывай силы, не то надорвёшься.

У одного из стражников вырвался короткий смешок, тут же перешедший в кашель, стоило кузнецу бросить на него грозный взгляд. Даже в неверной пляске теней, отбрасываемых факелами, видно было, как краска залила щёки хха Афуоле. Однако он быстро справился с собой и коротко поклонился:

— Буду иметь в виду и благодарю за науку, лла.

Лла Ниахате не стала делать вид, что ей не понравилось поведение хха Афуоле. Вот умеет же, если постарается!

По дороге к группе присоединилось ещё четверо — судя по внешнему виду и по тем почтительным взглядам, которые они бросали на кузнеца, это были подмастерья хха Афуоле. Тот приветствовал новоприбывших коротким кивком и пересказал то, что сообщила лла Ниахате. Среди молодёжи возникло волнение. Один — крепкий малый, вооружённый молотом и метательными дротиками — с явной дрожью в голосе спросил:

— Но как мы справимся с умокву?

— Это, — с достоинством ответила лла Ниахате, — уж моё дело. Вы с кочевниками справьтесь, чтоб ни один не сбежал!

Палец, спрятанный на груди, обжёг кожу. Лла Ниахате очень надеялась, что его не придётся применять, но если всё-таки время пришло, то она справится, справится безо всяких сомнений!

— Хорошо, лла, — раздался нестройный хор голосов.

— Подходим, — перебил всех кузнец. — Гаси факелы! Дальнейшую часть пути идём в темноте. И глядите под ноги, чтоб никто не испортил дела! Лла, обопрётесь об мою руку?

Отказываться лла Ниахате не стала. Пока тушили факелы, она заметила несколько завистливых взглядов, брошенных на кузнеца. Это согрело душу. Всё-таки она ещё достаточно хороша для того, чтоб на неё заглядывались и молодые!

Да только что проку в подобном? Кто позарится на женщину, которая трижды выходила замуж, а детей всё нет и нет? Наверняка бесплодна, а может, и проклятье какое наложено! Лла Ниахате досадливо цокнула языком, а на встревоженный взгляд кузнеца ответила лёгкой усмешкой — и покрепче сжала его локоть.

Главная площадь форта утопала во тьме. Большой барабан смутно виднелся на её противоположном краю, рядом с помостом для казней. Сколько же новостей он передал на своём веку! И теперь его используют столь кощунственным образом... Почтенную сваху затрясло от негодования.

— Где-то в нём замаскированная дыра, — шёпотом сказала она. — Окружите барабан со всех сторон, а затем ты, кузнец, ударь по нему своим длинным молотом. Только смотри, не порви, бей осторожно!

— Не волнуйся, лла, — голос кузнеца был едва слышен, но его горячее дыхание опаляло щёку лла Ниахате. — Я справлюсь. Ну, ребята, за дело!

Кузнец отнял руку и повёл маленький отряд исполнять заранее согласованный план. Лла Ниахате осталась в арьегарде.

Направляющиеся к барабану тени — изломанные, искривлённые, топорщившиеся разнообразным оружием, — и сами напоминали злых духов, летающих в ночи. Приходилось то и дело напоминать себе: они союзники, неплохие, в общем, ребята, а их предводитель так и вовсе... Что именно «вовсе» лла Ниахате додумывать не стала. Слишком уж много чести для кузнеца, право слово! Лучше сосредоточиться на том, что предстоит совершить.

Тени окружили барабан — и затем раздался первый гулкий удар.

Лла Ниахате не знала азбуку барабанной дроби — за исключением разве что самых примитивных обозначений — и сомневалась, что кузнец знает. Но сейчас молот выстукивал общеизвестный сигнал тревоги. В окнах форта начали загораться огни; город тоже проснулся: лла Ниахате видела, как забегали по улицам маленькие светлячки — люди с факелами. И тут шкура у подножия барабана приподнялась — оттуда вывалился наполовину оглушённый кочевник.

Следует признать, что слабаком ни он, ни те, что появились вслед за ним, не были. Охнул один из подмастерьев — его достало короткое копьё. Другой взмахнул молотом...

— Живыми! — теперь кузнецу не нужно было сдерживать громовой голос. — Брать их живыми!

Раскаты гулкого баса эхом отразились от стен, сменившись рёвом — кочевники пошли в последнюю, отчаянную атаку. Кузнец пригнулся и метнул молот. Он ударил по ногам двух нападающих, заставив тех с воем упасть. Ещё одного хха Афуоле, прыгнув вперёд, оглушил ударом могучего кулака. С остальными сражались подмастерья и стражники. Битва шла с переменным успехом — кочевников было меньше, но они дрались так отчаянно, словно от этого зависели не только их жизни, но и жизни всего племени.

А может, так и есть, внезапно подумала лла Ниахате. Бочком-бочком прокравшись вдоль стены, она нырнула в барабан — нелёгкое дело для женщины её комплекции, но отнюдь не невозможное.

Первое, что она нащупала, была нога, которая отчаянно лягнулась.

— Ух! Полегче! — вырвалось у лла Ниахате, потому как нога чувствительно врезала ей в грудь. Ей ответили отчаянным мычанием, и у городской свахи возникла потрясающая догадка.

— Соголон? — тихонько спросила она. Мычание стало утвердительным, и спустя несколько секунд связанная девушка, извиваясь всем телом, сумела приподняться, встретившись взглядом с нежданной пришелицей.

— Лежи тихо, Соголон, — шепнула лла Ниахате, — сейчас я тебя развяжу.

Девушка притихла, но мычать не перестала. Голова её мотнулась в сторону. Во тьме лла Ниахате, разумеется, ничего не увидала, но протянула туда руку, и пальцы её сомкнулись на небольшой статуэтке.

В самом деле, кто сказал, что тотем, в котором заключена душа первого вождя, обязан быть большим? Трёх четвертей локтя вполне достаточно.

Палец ребёнка вновь обжёг холодом грудь: похоже, статуэтку вырезали из человеческой кости. Судя по выщербинам на ней, мастер умер давным-давно. Слишком давно, чтобы вещь не стала могущественным артефактом. Да ещё и заклинатель, небось, попался не из последних...

Лла Ниахате вздохнула и уселась поудобней, положив статуэтку себе на колени. Нужно было для начала развязать Соголон.

Битва меж тем подходила к концу. Судя по крикам и топоту множества ног, стража и наместник, наконец, разобрались, где нарушается порядок, и прибыли как раз в нужный момент. Теперь надо выбраться отсюда с девушкой и...

— Их ждёт колдунья! — отчаянно прошептала Соголон, стоило ей освободиться и выплюнуть кляп. — У неё мертвец!

— Плохо дело, — пробурчала лла Ниахате. — Похоже, это ловушка, чтоб собрать всех вместе. Ладно, девочка, оставайся пока здесь. Тут для тебя самое безопасное место. Старый барабан не даст в обиду дочь барабанщика.

— А вы, лла?

Ещё один вздох вырвался из груди свахи — груди, необъятной, как разум мудреца.

— А что я, дитя? Попробую остановить это безумие, раз уж больше некому.

Не слушая дальнейших причитаний Соголон, лла Ниахате выбралась из недр барабана, крепко сжимая в руке статуэтку. И вовремя: хотя стражники и окружили кочевников (сопротивлялось уже только двое), за спиной наместника выросла слабо светящаяся фигура. Ночь придавала умокву сил — он вырос и раздался вширь, из плеч и шеи торчали костяные шипы, а пальцы заканчивались острейшими когтями. И один такой коготь как раз поглаживал шею наместника.

На какое-то время все замерли. В полной тишине слышался лишь тихий хрип — это наместник пытался дышать. Получалось не очень и через раз: на шее виднелась уже алая полоса, и капли крови пятнали белоснежный воротник иноземной рубахи, привезённой из какой-то далёкой страны и стоившей целое состояние. Потом сложно будет отстирывать, мимолётно подумала лла Ниахате и возвысила голос:

— Эй, колдунья? Ты здесь? Давай, выходи: то, что ты ищешь — у меня!

Когда лла Ниахате подняла руку вверх, статуэтка засияла, точно маленькая звезда. Умокву воздел на неё глаза и разразился утробным воем.

— Ну? — требовательно крикнула лла Ниахате. — Буду говорить только с тобой, соседка, остальные пускай слушают!

Лла Джуф появилась из тьмы. Сейчас седые волосы колдуньи были распущены, на лбу красовалась диадема, украшенная черепом гиены. В пустых глазницах черепа роились зелёные огоньки. Накидку из гиеньих шкур, наброшенную на обнажённые тощие плечи колдуньи, трепал холодный ветер — может, пустынный, а может, тот самый, что порой вырывается из мира мёртвых и заставляет живых принимать неверные решения.

— Что ж... соседка, — голос лла Джуф звучал куда более хрипло, чем обычно. Лла Ниахате понимала: колдовство отнимает у ньянга много сил, особенно если магия чёрная, а дела с мертвецами — они черней некуда. — Говори, говори, соседка, почему бы и не послушать? Ты, по слухам, сильна в своём деле, вот и проверим. Но если соврёшь хотя бы в малом — он умрёт.

Умокву утробно заворчал, и вторая лапища, на которой ещё болтались остатки кожи, обхватила пухлый живот наместника и ткнула когтём в богато расшитый халат. Мужчина тоненько завизжал.

Что же делать? Рисковать или нет? Мысли неслись в голове лла Ниахате быстро, словно стадо антилоп, спасающихся от львиного прайда. Стоит ли тянуть время, если кровавый финал неизбежен?

Детский палец внезапно завибрировал, и статуэтка отозвалась мерцанием в такт. Колдунья охнула, а почтенную сваху осенило: вот он, шанс! Если сейчас заключить договор, то старой ньянга придётся его выполнить, ибо они обе говорят перед лицом старых духов, хозяйничающих в эту ночь новолуния. И лла Джуф прекрасно поняла только что, какую роковую ошибку совершила.

— Ладно, — кивнула лла Ниахате. — Но если я расскажу правду, соседка, то ты отпустишь этого человека и сама уберёшься из города. Можешь вместе с племенем. Я не кровожадна, духи мне свидетели!

Статуэтка вновь замерцала. Лла Джуф не отрывала глаз от её сияния. В свете факелов видно было, как сильно колдунья побледнела.

— А тотем? — лежащий на земле кочевник с усилием поднял голову. — Наш... тотем...

— Тотем я б вам отдала, — хмыкнула лла Ниахате, — да только вот стоит мне его передать, как соседушка моя тут же спустит мертвеца с цепи. Что, правду я говорю, а, лла Джуф?

Колдунья презрительно скривилась, но ничего не ответила. Стало быть, лла Ниахате угадала.

Ох, опасную же игру она затеяла! Ну да делать нечего: слово дано, духи ждут, кто выиграет, кто проиграет. Теперь главное — не соврать ни словом, ни вздохом.

7

— С чего же начать? Наверное, с того, что я не знаю, как на самом деле образовалась эта огромная могила, и почему умерли те, кто там похоронен. Но знаю, что из кости вождя был вырезан этот тотем, дабы вождь навсегда остался с племенем.

— Когда началась эпидемия, — помолчав, бросила лла Джуф, — вождь Маган заключил сделку с духами. Он отдал свою жизнь за жизни остальных. У вождя было здоровье носорога и тело льва, он мог прожить ещё долго, очень долго. Он умер страшной смертью, но племя выжило.

— Зачем же тогда говорили, что живые никогда не приблизятся к мёртвым? — требовательно спросила лла Ниахате. — Зачем эта ложь?

Колдунья фыркнула:

— Глупая женщина! Чтобы обмануть духов болезни, зачем же ещё? Но пока выглядит так, словно это я рассказываю, а ты слушаешь. Должно быть наоборот!

Умокву взрыкнул. Лла Ниахате покладисто кивнула головой:

— Ладно, хорошо, и будет наоборот. Эта история старая, а наша началась, когда сын наместника украл статуэтку, вырезанную из кости вождя Магана. Эй, наместник, не вздумай даже возражать! Так было. Духи, царящие в ночь новолуния, не потерпят лжи. Убьют тебя даже без умокву.

— Так было, — хрипло пробормотал наместник. — Прошу прощения за своего беспутного сына.

— Поздновато ты прощенья начал просить, — злобно оскалилась колдунья. Лла Ниахате поспешно прервала её: кто их знает, этих ньянга, вдруг не дослушают, разбирайся потом со злыми духами и с не менее злыми дознавателями из столицы! И вдруг новый наместник окажется ещё хуже нынешнего?

— Когда молодой остолоп сделал это, он, разумеется, не подозревал, насколько кость вождя важна для племени. Он хотел лишь развлечься и поглумиться над кочевниками. И поначалу племя не желало ссориться с жителями Одакво. Кочевники решили было всё закончить миром, отправились к наместнику с жалобой. Но их не выслушали.

— Он посмеялся над нами точно так же, как его сын! — выкрикнул один из лежащих на земле. — Это правда!

Статуэтка вновь полыхнула в руке лла Ниахате. Духи услышали. Что ж, эта часть истории оказалась лёгкой. Дальше будет сложней.

— Правда-то правда, — вздохнула сваха, — но сына своего наместник впоследствии допросил с пристрастием, и взбалмошный мальчишка сознался. Уж не знаю, под давлением ли отца, или и впрямь не видел в своём дрянном поступке ничего особенного...

— Он раскаял... — горло наместника на миг перехватило, лицо пошло синюшными пятнами. — И не подумал раскаиваться, даже не подумал! — выкрикнул наместник срывающимся голосом. Затем гулко, утробно закашлялся, на губах появились кровавые пузыри.

— Духи простили тебя на этот раз, — холодно произнесла лла Джуф. — Но впредь и не думай лгать! За своё преступление поплатишься жизнью.

— Ну да, раскаяться мальчишка и не подумал, — скорбно поджала губы лла Ниахате, — однако статуэтку отцу отдал. И ты, соседка, об этом каким-то образом прознала!

Лла Джуф надменно сложила руки на груди:

— Да мне в тот же день сообщили! Немало я услуг оказала людям из форта, ох, немало! Один отплатил мне этим известием.

И вновь статуэтка вспыхнула, рассыпав вокруг себя сноп ярких искр. Лла Ниахате кивнула:

— Верно, соседка, верно. Ты узнала о том, что наместник забрал тотем себе — и в тот же день поведала об этом своим братьям по крови.

— Я... я хотел вернуть тотем! — дрожащим голосом выкрикнул наместник. — Просто когда пыль уляжется и на сына моего перестанут косо смотреть. Подкинуть на дорогу, мол, духи принесли!

— Духи не карают тебя, — удивлённо произнесла лла Джуф. — Стало быть, говоришь правду.

Лла Ниахате вздохнула:

— Что ж, каковы бы ни были намерения, ты, наместник, ничем их не выказал, позволив делам идти своим чередом. Кочевники решили, что ты такой же коварный и жадный, как твой пустопорожний сын, а значит, нужно пробраться в форт и выкрасть драгоценный тотем. Для этого они притворились, будто второй раз пришли к тебе просить об одном и том же. Знали, что ты их прогонишь, и не рассчитывали пробить стрелами сочувствия сердце, подобное пустынному бархану, в котором выгорело всё живое. На самом деле они готовили тебе западню, наместник. Для этого ньянга Джуф подняла из могилы шестерых мертвецов. Воскресить их, полагаю, было легче, чем прочих — общая кровь помогала.

— Наши мёртвые с радостью нам помогают, — гордо провозгласила колдунья. Лла Ниахате кивнула:

— Так и есть, соседка, так и есть. Некие люди видели, как ты поднимаешь мертвецов, — упоминать о том, кем же были эти «некие люди», лла Ниахате благоразумно не стала. Умолчание не есть ложь, духам не к чему придраться. — Ты провела мёртвых в Одакво и спрятала в собственном доме. Затем к тебе пришли кочевники, твои братья по крови. Никто не удивился: как не навестить старшую, если давно её не видели? Невежливо ведь посетить здешние места и не выказать почтения могущественной ньянга! Там они поменялись с мертвецами одеждой — отдали им плащи с капюшонами и платки, что закрывают лицо. Так из города под видом кочевников ушли мёртвые, а живые спрятались у тебя дома! Одного не пойму: ты же оставила себе одного из умокву, как городская стража обсчиталась-то? В город зашло шестеро, а вышло, получается, пятеро, разве нет?

Вопрос был задан вовремя: статуэтка нагрелась так, что обожгла ладонь. Ещё чуть-чуть — и лла Ниахате солгала бы в своём рассказе. Колдунья же, откинув голову назад, расхохоталась:

— Умна ты, соседка, ох, умна! — это, как поняла лла Ниахате, относилось не только к истории, но и к последним словам городской свахи. — Правду про тебя говорили, теперь я это вижу. Но отвечать тебе не стану, сама догадайся!

Лла Ниахате глубоко вздохнула. У, старая ведьма! Что же делать? Можно, конечно, ничего не спрашивать и ничего не придумывать — духи примут такой ответ. Лёгкий путь... но правильный ли? Отказаться от брошенного вызова — не такой была лла Ниахате, чтоб ступить на эту дорогу!

— Ладно же, соседка, попробую догадаться. Есть три пути: ты могла создать призрака... — статуэтка задрожала, и лла Ниахате поспешно продолжила: — Нет, не могла. Слишком уж стара для подобных трюков. Шестерых мертвецов поднять — это не чашку чаю выпить, много сил уходит. На призрака не хватит.

Губы колдуньи дрогнули. Казалось ещё чуть-чуть — и старая ньянга злобно зашипит, словно чёрная мамба. Стало быть, лла Ниахате угодила в точку. Но как тогда получилось то, что получилось?

— Второй путь: ты кого-то подкупила... — на сей раз лла Джуф едва не улыбнулась злобно. Вот ведь как хорошо уметь читать по лицам: сразу понятно, когда оступаешься и попадаешь ногой в замаскированную кучу носорожьего навоза! — Но и этого ты не сделала... А! Поняла! Именно мертвецы выкрали несчастную Соголон и привели в твой дом! Потом же ты одурманила девушку, заставив её исполнять всё, что ни скажут! Вот так Соголон с ними и ушла. Но перед этим кочевники переоделись в жрецов Всеблагого Отца-Солнца, нацепили деревянные маски и навестили старого барабанщика. Они велели ему украсть тотем, чтобы обменять его на дочь! Так хха Сафиату и поступил...

Статуэтка ярко засияла, на миг осветив площадь: растерянные лица стражников, мрачные физиономии кочевников, перепуганного насмерть наместника... Последний, впрочем, тут же нахмурился и подал голос:

— Вот как? Ах, мерзкий барабанщик! Его надо казнить!

— Смилуйся над ним, — сурово отвечала лла Ниахате. — Не соверши твой сын святотатства, хха Сафиату не пришлось бы выручать попавшую в беду дочь. Желаешь казнить его — сперва казни собственное дитя: его вина не меньше, ведь оба украли одну и ту же вещь.

— Ладно, ладно, почтенная лла, — тут же пошёл наместник на попятный. — Но хотя бы выпороть барабанщика надо. Своего сына я уже...

Поскольку наместник не стал задыхаться и не упал замертво, он не врал. Посему возражать лла Ниахате не стала. Вместо этого продолжила рассказ:

— Думаю, сегодня вечером Соголон, ведомая чарами, снова пришла к тебе домой, соседка. Никто не знал о её пропаже, кроме меня и её близких, поэтому стража её не остановила. Подумали, небось, что девушка ходила к жениху. Хха Сафиату тем временем надрезал барабан, чтобы кочевники спрятались туда, а также положил под него украденную статуэтку. Так планировали совершить обмен. Кочевники — люди по-своему честные: свою часть сделки они исполнили, и даже не стали мстить наместнику, просто хотели уйти. Одного не могу понять: как им удалось бы? Не зря ведь заклинили городские ворота! Стойбище наверняка уже собралось и готово покинуть поляну. Но вот из крепости ты, соседка, как намеревалась их вывести?

— И этого не скажу, — огрызнулась колдунья. — Догадайся!

Лла Ниахате покачала головой:

— Ох, соседка, нельзя быть настолько недоброй. Что ж... полагаю, умокву, которого ты оставила в доме, выбран был не случайно. Он и тотем как-то связаны, и эта связь должна помочь.

Новая вспышка — и усталый голос кочевника:

— Почтенная двоюродная бабушка, не стоит играть в эту игру дальше. Женщина, стоящая перед нами, наверняка пользуется любовью богов. Ты проиграла, так что покажи ей.

Колдунья злобно зашипела, но всё же нехотя кивнула:

— Ладно, сваха. Боги и впрямь на твоей стороне, а духи и ньянга подчиняются богам. Но для того, чтобы мы ушли, ты должна отдать тотем.

Лла Ниахате спокойно кивнула, подошла к ближайшему кочевнику и протянула ему амулет. Кто-то из стражников протестующе вскрикнул, но кузнец его утихомирил, промолвив степенно:

— Разве не знаете, что почтенная лла всегда поступает правильно?

— Верно! — послышалось со стороны подмастерьев, и этот возглас мгновенно подхватили те городские стражники, что стояли поближе к хха Афуоле:

— Да-да, верно!

— Э-э, правду говорит кузнец!

— Делай, что должно, почтенная лла, мы тебя поддерживаем!

Лла Ниахате улыбнулась — впервые за эту долгую-долгую ночь. Вот ведь правду говорят: любая тьма рано или поздно рассеется, и даже маленькая свеча способна развеять самую густую мглу. Она не солгала — теперь пришло время получать награду.

Кочевник принял тотем бережно, двумя руками. Неловко покачнувшись, встал, и, приволакивая ногу, подошёл к колдунье. Лла Джуф поклонилась статуэтке, негромко сказав:

— Этот тотем хранит в себе душу вождя Магана, а этот умокву хранит в себе его кровь. Перед тобой — первенец Магана, Кокурай-Мамади.

Услыхав имя, данное давным-давно и отнятое смертью, умокву отпустил наместника — тот шустро отпрыгнул в сторону, потирая горло, — и шагнул вперёд. Лла Джуф воздела вверх статуэтку и ударила ей мертвеца прямо в лоб. Там образовалась дыра — сначала небольшая, едва заметная, она быстро начала расширяться, поглощая тело умокву. В воздухе повис запах гари. Стражники и наместник схватились за амулеты, а колдунья подошла к дыре и начала растягивать её руками. Пальцы старой ньянга задымились, но она не обращала на это ни малейшего внимания, сосредоточившись на странной песне, в которой не было слов, но лишь хриплые стоны и негромкий вой. Колдунья тянула дыру вниз, к земле, точно шкуру, вывешенную для просушки, и ей удавалось её странное дело!

Лла Ниахате не знала, была ли она единственной, кто заметил, как сквозь дыру донёсся запах конского навоза, послышалось ржание и негромкие разговоры кочевников, готовых пуститься в далёкий-далёкий путь...

— Дверь к стойбищу, — пробормотала она, и один из кочевников, развернувшись, согласно кивнул:

— Именно так, лла. Наши мёртвые помогают нам. Кровь и плоть вождя помогают нам. И духи тоже нам помогут — особенно теперь, когда тотем вновь в руках старшей сестры. Не беспокойся, лла, она уйдёт с нами, как и было обещано.

— Не сомневаюсь, — кивнула лла Ниахате. — Что ж, удачи вам в вашем путешествии!

— И тебе удачи, женщина, отмеченная богами...

Один за другим кочевники проходили сквозь дыру в родное стойбище. Последней в дыру шагнула колдунья, бросив на лла Ниахате неприязненный взгляд, однако ничего не сказав. Уже по ту сторону она достала толстую иглу, вдела в неё невидимую нить и начала зашивать прореху в пространстве. Когда последний стежок был сделан, воздух со свистом взвихрился, подняв пыль. Все закрылись рукавами, а когда отняли руки от лиц, площадь выглядела, как раньше. Дыра схлопнулась. Лишь несколько хлопьев густого чёрного пепла упали на камни, которыми была вымощена площадь.

Только тогда наместник очнулся.

— Как же... как же так? Схватить их! Казнить! Всех казнить!

Стражники бестолково метались по площади, выискивая врага, который давным-давно был далеко отсюда. Кто-то бросился открывать ворота и вернулся с уже известной всем новостью, что ворот заклинило... Над всем этим загремел зычный голос кузнеца:

— Остановитесь! Вы хотите навлечь на себя немилость духов?

— Что? — наместник, кажется, не до конца разобрался в происходящем. — Немилость духов? Да как ты сме... что ты имеешь в виду?

— Ночь не закончилась, господин, — спокойно и рассудительно произнёс кузнец. — Да вы и сами понимаете: если пожелаете наказать кочевников за эту кражу, духи заберут у вас сына. Такова справедливость новолуния. Поэтому лучше успокоиться...

Дальше лла Ниахате не слушала. А кузнец-то, оказывается, мастер заговаривать зубы! Наместник наверняка успокоится — он человек в сущности незлобивый, всего лишь семью хотел защитить. Если не ночные духи, так боги это наверняка учтут.

Широко зевнув, лла Ниахате потёрла глаза. Ух и ночка же выдалась! Всем ночам ночка. Хорошо, что она закончилась, и все остались живы. Ну да, старика барабанщика выпорют — надо же наместнику на ком-то злость согнать! Но хха Сафиату и сам виноват: нечего скрывать пропажу дочери! Хорошо хоть кочевники порядочные попались, девушку не обидели, а случись кто другой — что тогда делать прикажете? Рыдать, обнявшись?

Ладно, жить барабанщик останется, да и Соголон, скорей всего, с утра окажется в объятьях жениха, так что свою задачу лла Ниахате выполнила: невесту Тунка-Менину вернула. Надо бы юноше намекнуть, когда он с оплатой заявится, что сваха тоже не против на свадьбе погулять. Теперь она жениху с невестой не чужая, а к их судьбе прямое отношение имеет!

Ну да это случится после, а теперь спать пора. Ох, как же хочется спать...

Лла Ниахате и не помнила толком, как стражники, собравшись гурьбой, всё-таки открыли ворота форта. Не помнила, как добралась до дому. Помнила лишь, как оттолкнула руки лла Нунгу, оставшейся в доме дожидаться хозяйку, и не дала себя раздеть. Детский палец вновь отправился в заветную шкатулку. Время его не пришло — и хорошо, что не пришло! Вот бы никогда и не приходило...

И было утро. Глашатай шёл по улицам, выкрикивая:

— Слушайте, слушайте жители Одакво! Эй, люди Одакво, слушайте меня! Нынче ночью храбрый наш наместник сражался с тысячей духов, пробравшихся тайком в форт! Духи эти спрятались в старый барабан, осквернив его, а потому наместник повелел натянуть и высушить десять буйволиных кож, согнуть десять прямых стволов и создать новый, а старый со всем почтением сжечь!

— Ну, вот, — пробормотала сонно лла Ниахате, поднимая руку, чтобы защититься от солнечных лучей, проникших в комнату сквозь неплотно задёрнутые занавеси, — ночь новолуния закончилась, духи уснули крепко-крепко. Теперь можно врать, сколько влезет. Барабан ему теперь виноват, ха!

Внизу глашатай продолжал красочно расписывать битву наместника с демонами. Когда великий герой уничтожил четвёртую их сотню, лла Ниахате решила, что заснуть уже толком не удастся, и открыла глаза. На пятой сотне она умылась, к середине седьмой — оделась. На восьмой сотне спустилась вниз, подумав: вот интересно, всех злых духов наместник уложит сам, или всё же поделится с городской стражей? Как выяснилось, жадным наместник не был, и девятую сотню, подустав, добивал вместе с подчинёнными. Зато последних сто задушил собственными руками!

— Ох-ох-ох, — выдохнула лла Ниахате, — ничему-то этот человек не учится. Покарают его когда-нибудь небеса. Ну да не в этот раз.

Закончив с описанием великих подвигов наместника, совершённых в ночь новолуния, глашатай объявил, что порка барабанщика Сафиату состоится после полудня, а далее перешёл к обычным восхвалениям далёкого Бога-властителя из столицы, держателя четырёх барабанов. Можно было и вовсе пропускать это мимо ушей.

Лла Нунгу тихонько дремала возле очага, и лла Ниахате не стала её будить: сама выпустила, пускай и с опозданием, отчаянно вопящую Однорогую (вот ведь отродье бога-паука!), и коза резво припустила по улице.

— Пастбище найдёт, не потеряется, — пробормотала лла Ниахате... и застыла, встретившись взглядом с хха Афуоле.

Интересно, сколько времени кузнец торчит возле её дома? Он хоть немного успел выспаться? Судя по одежде — вряд ли.

Ночью хха Афуоле здорово помог, поэтому лла Ниахате решила быть с ним любезной.

— Думела, хха. Заходи в дом, выпьем чаю редбуш. Расскажешь, зачем пришёл.

Кузнец, однако, остался стоять на месте. Выражение лица его было самым решительным. С таким идут на битву, внезапно подумалось лла Ниахате.

— Эй, хха Афуоле, да что случилось-то? Неужто тебя вчера умокву потерял, и теперь ты и ходить не можешь, и дара речи лишился?

На подначку кузнец не отреагировал. Стоял прямо, затем внезапно отвесил поклон, переломившись в пояснице и заставив лла Ниахате испуганно отпрянуть.

— Лла, я обязан попросить тебя сосватать мне женщину. Лучшую женщину в мире.

В сердце лла Ниахате словно оборвалась невидимая струна. Стало холодно и пусто. Лучшую женщину, значит? Ну-ну.

Впрочем, хорошо уже и то, что умокву этого мерзавца не покусал. Она, лла Ниахате, совсем никому не желает зла. Даже дураку, стоящему перед ней.

А кузнец всё говорил и говорил, будто не замечая, каким отстранённым стало лицо собеседницы.

— Она прекрасна, лла. Она похожа на полноводную реку в сезон дождей, готовую напоить собой даже пески пустыни. Её сердце — сердце львицы, верной в любви, милостивой к близким и безжалостной к врагам. Её тело... — тут кузнец запнулся и скороговоркой пробормотал: — Тело тоже идеально. Она...

Хха Афуоле выпрямился во весь немаленький рост, набрал в грудь воздуху и почти выкрикнул:

— Она сваха в Одакво, и небеса не видывали свахи и женщины лучше неё! И зовут её...

Лла Ниахате слушала и чувствовала себя так, словно её омывает тёплыми водами река, упомянутая кузнецом. Солнце не жарило, а ласкало кожу, и день был таким чудесным, что чудесней его не бывало в мире!

— Имя ей лла Халима Акуба Ниахате, — закончил кузнец, а затем понизил голос и умоляюще поглядел на собеседницу: — Так что, лла, сосватаешь мне её?

Прежде чем ответить, лла Ниахате улыбнулась, и улыбка её была шире, чем сама Великая Гхайнна, которая, как известно, имеет в ширину восемьдесят фарсахов.

— Я подумаю, кузнец, — наконец ответила она. — Сложную ты мне поставил задачу, немало времени на неё уйдёт...

— Но разве ты не лучшая сваха в Одакво? — возразил хха Афуоле и тоже улыбнулся — весело и с явным облегчением. Затем рассмеялся, и лла Ниахате присоединилась к этому заливистому смеху.

А сверху на них смотрел Отец-Солнце, даруя своё благословение тем, кто может светиться от счастья, невзирая на козни всех злых духов.

Content

Не грози свахе!

1

2

3

4

5

6

7