Товарищ капитан. Часть 2. Суда не будет

Глава 1

— Здравствуй, Дмитрий Иванович, — произнёс Соколовский.

— Приветствую, — сказал я.

Уселся на обитое замшей сидение — оставшийся снаружи Рома Кислый закрыл дверь автомобиля. Значительно тише не стало: в машине были приоткрыты окна. В салоне звучала тихая музыка; её то и дело дополняло рычание и дребезжание, что издавали автомобили, проезжавшие по дороге мимо припаркованного на краю тротуара «BMW 525».

Я вдохнул пропитанный запахом кожи, табачного дыма и мускусным ароматом мужского парфюма воздух. Отметил, что салон автомобиля «BMW» заметно отличался от салона Димкиной «копейки». Примерно так же, как номер в московской гостинице «Космос» отличался от давно не знавшей ремонта комнаты ленинградской коммуналки, где проживали Битковы.

Я посмотрел на сидевшего рядом со мной Лёшу Соколовского. Сейчас тот выглядел солидно: не как Лёша, а как Алексей Михайлович. Наряжен в серые брюки, серый пиджак (несмотря на жару) и в белую рубашку, из-под воротника которой свисал тонкий бордовый галстук. Причёска с глубоким боковым пробором скрывала высокий лоб и визуально сужала Лёшино широкое лицо.

Точный возраст Соколовского я не вспомнил. Знал только, что он был на пять-шесть лет старше меня (Владимира). Выглядел Лёша сейчас лет на сорок. Тёмные круги вокруг глаз, сеточка мимических морщин. Поредевшие волосы на голове, чуть припорошенные крупинками перхоти. Заметная холка в области седьмого позвонка, рубашку оттопыривал уже вполне солидный живот.

Карие глаза Соколовского хищно блестели. Лёша смотрел на меня — будто прицеливался. Большим пальцем левой руки он поглаживал массивный золотой перстень, что красовался на месте обручального кольца (на перстне сверкал похожий на бриллиант камень). На левом запястье Лёшиной руки поблёскивали импортные позолоченные часы.

— Дмитрий Иванович, — произнёс Соколовский, — ты прекрасно справился с работой. Правда. Выше всяких похвал. Поздравляю. Друзья из Ленинграда порекомендовали мне тебя, как профессионала самого высокого уровня. Очень авторитетные люди замолвили за тебя слово. Лишь поэтому я к тебе и обратился. Признаюсь, я поначалу в твои способности не поверил.

Лёшин голос звучал тихо, спокойно, вкрадчиво.

Соколовский взмахнул кистями рук — плавно, будто чуть заторможено.

— Правильно говорят, что нет пророка в своём отечестве, — сказал он. — Кто ж знал, что и в нашем Нижнерыбинске проживают такое таланты, такие… мастера своего дела. Ты приятно меня удивил, Дмитрий Иванович. Правда. Теперь и я с чистой совестью порекомендую тебя своим приятелям, которым понадобятся твои услуги. А может, даже стану между вами посредником.

Лёша хитро сощурил глаза. Он замолчал. Смотрел на меня, словно дожидался моего ответа.

— Благодарю, — сказал я.

Соколовский с прежней медлительностью в движениях прикоснулся к портфелю, который стоял между нами на сиденье. Сунул в портфель руку, медленно вынул из него пухлый белый конверт. Вручил его мне.

— Здесь всё, — сказал Лёша. — За вычетом аванса, разумеется.

Я приоткрыл конверт — увидел внутри него две пачки «павловских» сторублёвок. Те самые пачки, которых недоставало в Димкином тайнике под паркетом. Сунул конверт в карман жилета (которым прикрывал рукоять ПМ).

«Хватит ещё на один хороший холодильник, — подумал я. — Неплохо зарабатываешь, Дима».

— Я на выходных пообщался с друзьями из Сочи, — сообщил Лёша. — Они сказали, что менты не увидели в смерти Васи Седого никакого криминала. Квалифицировали её, как несчастный случай. Ты просто волшебник, Дмитрий Иванович. Сработал быстро и качественно. Не расскажешь мне, как всё прошло? Там, в Сочи. Я имею в виду… он сказал что-то перед тем, как…

Лёша замолчал — посмотрел через моё плечо на дежурившего снаружи у машины Кислого.

Едва слышно добавил:

— … Перед тем, как ты выбросил его из окна.

Я наблюдал за тем, как всё так же медленно Лёша Соколовский вынул из портфеля красно-белую пачку с сигаретами «Marlboro» и металлическую зажигалку. Он сунул сигарету в рот, закурил. К витавшим в воздухе запахам добавился запашок бензина. От кончика сигареты по салону автомобиля зазмеилась серая струя табачного дыма: она взлетела к потолку и поползла к приоткрытому окну.

Мне показалось, что молчание затянулось.

Понимал: сейчас время для моего ответа.

— Нет, — сказал я.

Именно так: коротко и по-военному чётко ответил бы Димка. Я прекрасно помнил, как мой старший брат разговаривал с посторонними. Он выдавал им однозначные ответы, не усложнённые сопутствующей информацией. Я спокойно выдержал пристальный взгляд Соколовского, не отвёл глаза. Помнил, что я теперь — Димка. А Димка всегда сдерживал при посторонних свои эмоции.

— Дмитрий Иванович, — сказал Лёша, — я помню наш с тобой прошлый разговор, когда мы обсуждали условия твоей работы. Ты тогда особенно выделил, что не работаешь в нашем городе. Помню, помню. Ты мне это трижды повторил. С одной стороны, мне это твоё правило нравится. Потому что мои конкуренты не воспользуются твоими услугами. Но с другой…

Лёша затянулся дымом, сжал губы, на две секунды задержал дыхание. Выдохнул в окно, вслед проехавшему мимо «BMW» дребезжащему кузовом грузовику. Снова взглянул на меня и сощурился. Отёки под его глазами слегка разгладились. Соколовский сунул сигарету в рот, зажал её между губами. Вынул из портфеля три пачки сотенных банкнот, показал их мне.

Лёша взял сигарету в левую руку.

— Здесь тридцать тысяч, — сообщил он. — Это только аванс. В три раза больше твоего обычного тарифа. Хочу, чтобы ты сработал здесь, в нашем городе. Один раз. В качестве исключения. Тут особый случай. Очень важный и срочный заказ. Нужен профессионал твоего уровня. Убей этого гада. Он у меня поперёк горла стоит. Хуже, чем Вася Седой.

Соколовский протянул мне деньги, сказал:

— Будет это несчастный случай или самоубийство — мне всё равно. Реши сам. Тебе виднее. Лишь бы только этот гадёныш сдох. И чтобы никто не заподозрил убийство. Иначе сразу подумают на меня. Стапудово! А мне сейчас это ой как не нужно. Только не в этом случае. Дмитрий Иванович, сделай так, чтобы ни одна собака после не подкопалась!

Я не пошевелился.

Смотрел своему собеседнику в лицо и гадал: это я сейчас хотел заехать Лёше кулаком в нос, или это желание досталось мне в наследство от Димки?

Димка бы сдержал свои эмоции…

Соколовский всё ещё держал три пачки денег в руке, приподнятой на уровень груди. Смотрел мне в глаза. Словно давил на меня своим взглядом. Вот так же и в прошлой жизни он однажды уже смотрел мне в лицо. Требовал тогда, чтобы я вернул ему деньги, похищенные из его конторы на городском рынке — случилось это незадолго до того, как убили Надю.

Я ответил:

— Нет.

Мой голос прозвучал спокойно, а «нет» твёрдо — мне так показалось.

Комок сигаретного пепла откололся от кончика сигареты, упал на Лёшину штанину и скатился по ней на пол. Соколовский положил деньги на сиденье около меня. Вынул из портфеля ещё две пачки. Одну за другой он уронил их рядом с первыми тремя. Внимательно следил за моей реакцией на появление денег. Показал на кучку банкнот дымящейся сигаретой.

— Дмитрий, здесь пятьдесят тысяч, — сказал он. — Это только аванс. Ещё сто тысяч ты получишь после завершения дела. Завершить его до середины августа. Пятнадцатое число — это крайний срок. Сработай так же хорошо и чисто, как в Сочи. И сразу станешь очень богатым человеком. Я с уважением отношусь к твоим принципам. Поэтому и заплачу тебе кучу денег за работу в Нижнерыбинске.

Я покачал головой.

Посмотрел Лёше в глаза — отметил, что они сейчас блестели ярче, чем камень на Лёшином перстне. Соколовский затянулся дымом — он не спускал с меня глаз и будто не замечал, как падали куски сигаретного пепла на его штанину. Словно ждал, когда я вспомню и осознаю, кто он такой: сейчас Лёша Соколовский крышевал всех кооператоров города и при этом состоял в городском совете Нижнерыбинска.

Я повторил:

— Нет. Не интересует.

Спросил:

— Будут ещё вопросы?

Отодвинул от своего бедра пачки сотенных банкнот.

Лёша ухмыльнулся — продемонстрировал мне ямочку на щеке. Выбросил недокуренную сигарету в окно. Одну за другой убрал пачки денег в портфель. Лишь теперь он заметил пепел на своих штанах. Небрежно стряхнул его себе под ноги. Я увидел, как нервно дёрнулась жилка у него на шее. Соколовский дохнул на свой перстень, потёр его пальцем. Стрельнул в меня недовольным взглядом.

— Принципиальный… — сказал он.

Хмыкнул и с печальными нотками в голосе добавил:

— Жаль. Очень жаль.

Соколовский щёлкнул пряжкой портфеля. Уронил на неё руку с золотым перстнем.

— Ладно, — произнёс он. — Как скажешь, Дмитрий Иванович. Уважаю твоё решение.

Лёша покачал головой.

Задумчиво посмотрел мне в лицо и сообщил:

— До встречи, Дмитрий Иванович. Найду тебя… когда понадобишься мне снова. Но если ты вдруг передумаешь, то позвони мне сам. Номер моего домашнего телефона у тебя есть. Кто бы у меня дома ни снял трубку, лишнего не говори. Просто скажи, что хочешь со мной встретиться. Я перезвоню тебе и назначу встречу.

* * *

«…Как больно, милая, как странно…» — всплыли у меня в памяти строки стихотворения, когда я выбрался на улицу из салона «BMW 525». Я мазнул прощальным взглядом по чисто вымытому тёмно-синему кузову немецкого автомобиля. Вспомнил, с какой завистью мы с коллегами в прошлом тысяча девятьсот девяносто первом году посматривали на этот автомобиль Лёши Соколовского. Тогда Лёшин «BMW» виделся нам эдакой недостижимой мечтой на колёсах. Теперь же я оценивал его на твёрдую четвёрку (для нынешних времён): как говорится, видали и получше (пусть и в другой жизни). Я подумал о Димкиной «копейке» — вздохнул.

Кислый удостоил меня хмурого взгляда, рванул к водительской двери. Я вспомнил, что Рома Кислый в конце восьмидесятых годов занимался тяжёлой атлетикой, побеждал на областных соревнованиях. Он стал телохранителем Лёши Соколовского в прошлом году: после того, как на Лёшу покушались конкуренты из Зареченска (рабочего посёлка, отделённого от Нижнерыбинска рекой). Мои коллеги по работе тогда шутили, что Соколовский прятался за широкой спиной Кислого, словно за баррикадой. Спорили, пробьёт ли пуля из табельного пистолета лобную кость на черепе Кислого (тогда никто из нас это так и не проверил).

Я поправил за поясом рукоять пистолета. Одёрнул жилет — полученный от Лёши Соколовского конверт оттягивал левый внутренний карман. «Жизнь Васи Седого стоила тридцать тысяч рублей, — подумал я. — Дешевле, чем два холодильника». Услышал, как сыто зарычал «BMW». Наблюдал за тем, как автомобиль Соколовского плавно тронулся с места. Видел, как он без особого труда догнал только что проехавший мимо него белый «Москвич-2140», легко обогнал его и резво помчался в направлении перекрёстка. Посмотрел на шагавшего ко мне Вовку. Ещё сидя в салоне автомобиля я приметил: Вовка стоял на углу моего дома и посматривал на «BMW».

Брат подошёл ко мне. Мы пожали друг другу руки.

Вовка показал рукой в направлении перекрёстка, где с десяток секунд назад свернул на улицу Комиссарская «BMW 525».

— Димка, — сказал он, — что за дела у тебя с Лёшей Соколовским? Это же он был в машине? Я видел Кислого.

Я снова ощутил, как оттягивали мой карман две пачки сторублёвых купюр.

— У нас с Алексеем Михайловичем чисто деловые отношения, — ответил я. — Они касаются моей работы, Вовчик.

— Какая может быть работа… с Соколовским?

Владимир нахмурился — я сообразил, что на его месте поступил бы так же.

Я хмыкнул.

Сказал:

— У нас не всегда есть выбор с кем работать, Вовчик. Мы работаем с разными людьми. И я. И ты. Разве не так?

Брат посмотрел на меня, неуверенно ответил:

— Наверное.

— Не наверное, а точно, — сказал я, хлопнул брата по плечу. — Работа на сегодня закончена, Вовчик. Идём, я напою тебя чаем.

* * *

Деньги я вручил брату не те, которые только что получил от Лёши Соколовского (этот конверт я незаметно сунул в шкаф) — пачку сотенных купюр для Вовки я приготовил заранее: положил её посреди стола в комнате. Владимир смущённо взял в руки пачку, взвесил её в руке (будто пересчитал купюры «на вес»). Я прекрасно понимал его реакцию. Подобную сумму в виде наличных денег он ещё ни разу не держал в руках. Такие деньги (в пересчёте на нынешние зарплаты) я впервые получил, когда продал свой автомобиль, отмытый от Надиной крови. Тогда я выглядел столь же смущённым, как теперь Вовка. И так же раздумывал над тем, как унести с собой такую кучу денег: сунуть в карман, или положить в сумку. В тот раз я сунул деньги в карман куртки — Вовка положил пачку купюр в барсетку.

Вместе с деньгами я отдал Владимиру и все найденные в Димкиной квартире талоны (и на продукты, и на сигареты, и на водку). «У меня спецпаёк», — таинственно сообщил я Вовке, отвергшему поначалу моё щедрое пожертвование в виде неровно нарезанных листов бумаги с чёрными типографскими оттисками и с синими печатями. А вот от чашки чая мой младший брат (теперь я называл его так даже мысленно) не отказался. Тем более что чай в Димкиных закромах я нашёл очень даже неплохой чай: индийский (такой у нас в городе сейчас не продавали даже по талонам). К чаю я предложил брату вчерашний белый хлеб и банку сгущённого молока (тоже из Димкиных запасов). Вновь мысленно пообещал себе, что прогуляюсь на городской рынок и затарюсь продуктами у местных кооператоров.

После чаепития Вовка поинтересовался, не наведаюсь ли я к нему сегодня в гости.

Я мысленно представил ямочки на щеках Лизы. Улыбнулся.

Кивнул и ответил:

— С удовольствием.

* * *

Поймал себя на том, что две секунды задерживал дыхание при виде припаркованной около подъезда Вовкиной машины: красного автомобиля ВАЗ-2106, в котором я ездил семь лет, пока не пересел в инвалидное кресло-коляску. Я больше не считал его своим. Потому что без сожаления продал его много лет назад (продажей занимался Женька Бакаев). Тогда, перед продажей (как и сейчас), этот автомобиль не вызывал у меня приятных эмоций. Я с удовольствием избавился от него. И не только потому, что нам с Лизой нужны были деньги. Цвет этой машины и тогда, и сейчас ассоциировался у меня с Надиной кровью, которая «тогда» забрызгала окна и буквально залила в автомобиле переднее пассажирское сидение и коврик на полу.

— Едешь? — спросил Вовка.

Я вышел из оцепенения, кивнул. Уселся в пассажирское кресло — в то самое кресло, в котором умерла Надя.

«Надя не умерла, — мысленно уточнил я. — И в ближайшее время точно не умрёт».

— Это, конечно, не «BMW», как у Лёши Соколовского, — сказал Вовка. — Но вполне рабочая лошадка. Я только год назад в ней движок перебрал. И новые тормозные колодки в мае поставил.

Я невольно усмехнулся: вспомнил, как намаялся с этими колодками.

— Не знаю, рассказал ли тебе Соколовский… — произнёс Владимир, когда завёл мотор.

Он ухмыльнулся, поправил зеркало заднего вида.

— Зинченко сегодня утром на планёрке назвал Лёшу Соколовского мелким бандитом, — сообщил Вовка. — Представляешь? А ещё Лев Олегович пообещал своему главному инженеру, что тот не досидит на своём месте даже до сентября. Потому что он «дружит не с теми людьми». Эти его слова за пол дня облетели весь город. У нас в отделе их смаковали уже в обед. И все уверены, что Зинченко при помощи своих московских связей раздавит Лёшу, как клопа. Так и говорили, между прочим. Теперь все ждут, когда нашему начальству из столицы пришлют команду устроить Соколовскому травлю. И когда к нам явится подкрепление из столицы…

Я слушал брата и вспоминал, как обсуждал судьбу Лёши Соколовского тогда, в прошлой жизни. Мы с коллегами в тот раз тоже не сомневались, что Лев Олегович Зинченко, директор Нижнерыбинского металлургического завода, Лёше не по зубам. Были уверены, что скоро в Нижнерыбинске высадится десант наших коллег из Москвы. И у нас появится новый председатель Союза кооператоров. Уже представляли Алексея Михайловича Соколовского сидящим в автозаке с блестящими браслетами на руках.

Но жизнь тогда распорядилась иначе: Лев Олегович Зинченко утонул в реке, когда отдыхал в выходные на даче. Главный инженер вскоре занял его место. А председатель у нашего городского Совета кооператоров остался прежний.

«Ты просто волшебник, Дмитрий Иванович», — вспомнил я слова Лёши Соколовского.

ВАЗ-2106 дёрнулся и покатился вдоль дома.

* * *

Вовка распахнул передо мной калитку.

Я вошёл во двор. Отметил, что всё в этом дворе выглядело хорошо знакомым, родным. Напомнил себе, что явился не домой.

Переступил лежавшие на земле подгнившие вишни. Увидел сидевшую во дворе за столом Лизу.

Лиза была наряжена в бежевый сарафан. Босоногая. Прижимала к груди светловолосую куклу Барби. Она поздоровалась со мной. Говорила тихо, будто бы нерешительно. Словно не обрадовалась моему появлению.

Я удивлённо приподнял брови. Мне показалось, что племянница выглядела растерянной, испуганной.

— Привет, пап, — сказала Лиза.

Она посмотрела на остановившегося рядом со мной Вовку, махнула ему рукой.

Я заметил, что мой брат насторожился при виде дочери (так же, как и я).

— Что случилось? — спросил он.

Лиза кивнула на дом и сообщила:

— Пап… там мама. Она плачет.

Глава 2

— … Вова, ты представляешь, они Фролова ещё неделю назад отпустили! — воскликнула Надя. — Просто закрыли дело! Ты понимаешь⁈ Недостаточно улик, они говорят! Как такое вообще возможно⁈

От звуков её голоса задребезжали оконные стёкла и стёкла на дверях серванта. Надя всплеснула руками. Она нервно прошлась по гостиной от стены до стены. Я отметил: Вовкина жена уже не лила слёзы. Это в очередной раз мне напомнило о том, что теперь я не Владимир Рыков. Потому что я прекрасно помнил: при посторонних Надя никогда не рыдала. «Ты для неё почти посторонний, — мысленно напомнил я сам себе. — Ты сейчас всего лишь брат её мужа. Не муж». О том, что Надя недавно плакала, напоминали сейчас лишь её опухшие веки. Но в её голосе слезливости я не слышал.

— … Пять месяцев работы! — говорила Надя. — Я всё подготовила! Бумажка к бумажке! Не подкопаешься! Ему восемь лет светило, не меньше! И это с учётом всех смягчающих обстоятельств. Там не могло быть разночтений!..

Я сидел на диване в тесной гостиной, следил за мерявшей шагами комнату Вовкиной женой. Мой младший брат уселся рядом со мной. Он изредка задавал Наде вопросы: не из любопытства — так он показывал, что слушал её внимательно. Я смотрел на раскрасневшееся лицо Нади и вспоминал, что в прошлый раз этот разговор проходил не так. Мы тогда с женой вместе сидели на диване напротив телевизора. Надя плакала и едва ли не на ухо шептала мне жалобы. Я гладил её по спине, носовым платком смахивал с её лица капли влаги. Тогда мы в комнате были вдвоём, без Димки.

— … Вова, теперь ты понимаешь, почему меня буквально вынудили уйти в отпуск? — спросила Надя. — И откуда появились вдруг эти путёвки в профилакторий. Ты хорошо поработала, Наденька, говорили они. Ты заслужила хороший отдых…

Я увидел, как Надя в очередной раз разрубила ребром ладони воздух. Подумал о том, что в прошлый раз слышал примерно те же фразы. Но только тогда моя жена произносила их иным тоном: она не возмущалась — жаловалась. Вспомнил я и причину её жалоб. У неё было имя: Виктор Фролов. Надя занималась делом Фролова с начала этого года. Подробностей она мне не рассказывала. Но я и без её рассказов знал, что это Виктор Фролов (племянник бывшего первого секретаря Нижнерыбинского горкома КПСС) подозревался в убийстве своей жены. Надя ещё перед нашим совместным летним отпуском хвасталась, что Фролов «не отвертится»…

В прошлый раз Виктор Фролов тоже «отвертелся». Его освободили из-под стражи, когда мы с Надей плескались в море. А его дело тогда, как и сейчас, закрыли с вердиктом «из-за недостаточности улик». Потрясённая таким поворотом Надя говорила, что все собранные ею материалы «словно испарились». Появились новые отчёты экспертизы, свидетели изменили показания. Никто этого словно и не заметил. Кроме неё. Начальство отмахивалось от её возражений. Ей велели не лезть к Фролову. Отвечали, что у неё не переданных в суд дел предостаточно. Призывали не искать чёрную кошку в тёмной комнате, потому что «её там нет».

— … Нет, я этого так не оставлю, — говорила Надя. — Я снова подниму это дело, чего бы мне это ни стоило! Покажу им, что я не наивная девчонка, которую можно вот так запросто отодвинуть в сторону, как… как…

В прошлый раз Виктора Фролова не осудили. Это я хорошо запомнил. В девяносто втором он стал новым мэром Нижнерыбинска — его былые прегрешения все будто бы позабыли. В девяносто пятом Фролова застрелили во дворе его же дома. Женька Бакаев тогда рассказывал мне о том, как расследовали то резонансное преступление. В убийстве Фролова признался трижды судимый гражданин без определённого места жительства. Он сказал, что застрелил Виктора Фролова «из личной неприязни». Дело быстро передали в суд. Но подсудимый до суда не дожил — он скончался от быстро прогрессировавшего онкологического заболевания.

— … Вы понимаете, — говорила Надя, — ведь они же специально меня из города выпроводили…

Её нижняя губа дрогнула — Надя закусила её, умолкла.

Я прикоснулся рукой к плечу брата и сказал:

— Вовчик, кажется, Лиза меня звала. Выйду во двор. Спрошу, чего она хочет.

Вовка кивнул. Но не посмотрел на меня. Он не спускал глаз с лица своей жены.

— … Вова, я ведь столько сил потратила на это дело…

Надя проводила меня взглядом. Её глаза влажно заблестели. Она шагнула к мужу.

Мне показалось, что она всхлипнула, когда я переступил порог кухни.

* * *

Лизу я застал во дворе.

Она всё так же сидела за столом, в тени от кроны вишни. Возилась с игрушечной Барби. Моя племянница делала это с видимым интересом и с удовольствием. Лиза будто намеренно своими действиями опровергала слова родителей о том, что она «давно переросла игры в куклы».

Лиза заметила меня, радостно встрепенулась.

— Мама ещё кричит? — спросила она.

— Кричит.

Я уселся за стол рядом с племянницей. Спиной к дому.

— Дима, ты правильно сделал, что ушёл от них, — сказала Лиза. — Теперь мама выплачется папе. И успокоится.

Она дёрнула плечами.

— Ты так думаешь? — спросил я.

— Всегда так бывает. Вот увидишь. Скоро будем ужинать.

Лиза улыбнулась — я полюбовался на её ямочки. Отметил, что волосы на голове моей племянницы заплетены в такие же косы, какие были и на голове куклы. Снова почувствовал запах французских духов — сообразил, что Лиза опять воспользовалась невнимательностью матери и добралась до её парфюма.

— Дима, я тут подумала и решила, что не буду следователем, — сообщила Лиза. — Не хочу рыдать как мама.

Она обернулась, бросила взгляд на приоткрытую дверь веранды, вздохнула.

— Лучше я буду писательницей. Как ты и сказал. Напишу книгу про Барби. Или две. Много книг! Интересных.

Лиза мечтательно улыбнулась.

— Получу письма от читателей, — сказала она. — В них меня не будут ругать. Нет. Там напишут, что я молодец. Скажут, что я очень умная и талантливая. А ещё я буду раздавать автографы! Дима, ты когда-нибудь раздавал автографы?

Лиза запрокинула голову, взглянула на меня.

Её глаза блеснули — это в них отразились пробившиеся к нам сквозь листву вишни лучи солнца.

Я кивнул.

— Было дело. Раздавал. Давно.

Махнул рукой.

— Здорово!

Моя племянница мечтательно зажмурилась.

— Придумаю себе красивую подпись, — сказала она. — Как у мамы. Даже лучше. И буду ставить её на своих книжках. Вот так.

Лиза поводила перед собой указательным пальцем, словно его кончиком сделала в воздухе размашистую надпись. Тут же погладила по голове куклу. Снова улыбнулась, будто увидела вокруг себя толпы поклонников и услышала их похвалы.

На стол перед нами упала вишня. Лиза вздрогнула, вернулась из грёз в реальность. Хлопнула себя ладонью по лбу.

Взглянула на меня и заявила:

— Дима, я же главное тебе не показала! Подожди здесь!

Она резво вскочила и устремилась к входу в дом, унесла с собой Барби.

Я услышал, как на веранде, а потом и в доме под её ногами заскрипели половицы.

Вернулась она без куклы. Но с тонкой тетрадью в зелёной обложке. Протянула её мне.

— Вот, — сказала она. — Это я сочинила. Про Барби. Прочти. Потом. Когда вернёшься к себе домой.

Я пролистнул страницы тетради — обнаружил, что все они исписаны Лизиным почерком (сейчас он ещё не превратился в красивые, но непонятные завитушки).

— Это, правда, я написала, — сказала Лиза. — Сама. Ни откуда не списывала. Честно!

Я перевернул тетрадь, увидел на обложке, что в ней двенадцать листов.

Переспросил:

— Ты всё это написала сегодня?

Лиза кивнула.

— Ну да. Папы и мамы не было. Ты не пришёл. Мне было скучно. И вот…

Она показала рукой на тетрадь.

— Я вспомнила твои вчерашние истории. И сочинила свою. Записала её для тебя. Посмотришь? Пожалуйста!

Взяла меня за руку.

Я тряхнул головой.

— Конечно.

— Там могут быть ошибки, — произнесла Лиза тихим голосом. — Димочка, исправь их, пожалуйста. Ладно? Ты же взрослый.

Она взмахнула длинными ресницами.

— Договорились, — сказал я.

Лиза улыбнулась.

Она выпустила мою руку и заявила:

— Я люблю тебя, Дима!

Лиза резко приблизилась ко мне и чмокнула меня в щёку. Она тут же провела по моей щеке пальцем, будто вытерла с моего лица следы от губной помады. Показала рукой на дом.

— Они там, кстати, уже целуются, — сообщила Лиза. — Скоро выйдут к нам. Минут через десять. Поужинаем, наконец.

* * *

Ужинал я вместе с братом и его семьёй.

У него во дворе. Не у себя.

Сидел за столом под вишней, лицом к Наде (которая на меня почти не смотрела — как обычно, скромно опускала взгляд). Радовался, что звонкий голос Лизы то и дело называл меня по имени («Димочка»). Лиза будто сознательно напоминала мне, кто я теперь такой. Она разместилась за столом рядом со мной. Задавала тон застольной беседе. Потому что её родители сейчас были неразговорчивы.

О работе мы не говорили. Но Лиза посветила папу и маму в свои планы. Объявила им, что «после школы» не пойдёт по их стопам. Сказала, что разочаровалась в маминой профессии. Призналась, что станет знаменитой писательницей. Рассказала, что сегодня уже написала одну историю. «Очень интересную!» Заявила, что не покажет свою «книгу» родителям, «пока её не прочитает Димочка».

— Димочка сказал, что у меня обязательно получится, — сообщила она. — Мои книжки всем понравятся. Мне будут писать письма с благодарностями. Я буду раздавать автографы! Правда, Дима?

Лиза легонько толкнула меня локтем.

Я ответил:

— Обязательно, получится. Я в этом даже не сомневаюсь. Дарья Донцова обзавидуется.

— Кто такая Дарья Донцова? — спросила Надя.

Вовка и Лиза вскинули брови — у них это очень схоже получилось.

Я пожал плечами. Почесал плечо, о которое пару секунд назад разбилась вишня.

— Лет через десять узнаете, — пообещал я.

* * *

К чтению Лизиного рассказа я приступил, когда вернулся домой. Заварил свежий чай, поставил чашку с чаем на журнальный столик. Уселся в кресло около окна. Взглянул на фотографии родителей, что стояли за стеклянными дверцами серванта. Подумал вдруг, что папа и мама наверняка бы тоже с интересом прочли сочинение своей единственной внучки. Поэтому я отсалютовал им парящей чашкой, сделал глоток горячего напитка и открыл зелёную тетрадь. Вновь с удовольствием полюбовался на пока не испортившийся почерк своей… племянницы. Вернулся взглядом к выведенным вверху страницы словам.

— Елизавета Рыкова, — объявил я. — «Барби и свадьба Кощея Бессмертного». Роман.

После слова «роман» я улыбнулся, сделал очередной глоток из чашки. Вспомнил, что моя уже взрослая дочь тоже упрямо величала свои детективные повести «романами». Взглянул на сервант. Папа и мама внимательно смотрели на меня с чёрно-белых портретов. Они терпеливо дожидались, когда я продолжу чтение. Я почувствовал движение прохладного воздуха, выглянул на улицу — увидел там тёмную крышу дома и почти чёрное небо. Через открытое нараспашку окно в комнату проникали звуки улицы: рычание моторов, голоса проходивших под моими окнами людей, едва различимые звуки музыки.

Вернулся взглядом на страницу тетради, сказал:

— Продолжим. И так…

Откашлялся — прочистил горло.

— В Тёмном-претёмном лесу жил страшный злодей, — прочёл я. — Звали его Кощеем Бессмертный. Он был очень старым. Ему уже исполнилось пятьдесят лет. Но он себя старым не считал. Потому что редко смотрел в зеркало и занимался физкультурой. Кощей жил один. И часто по вечерам скучал. Поэтому он однажды решил жениться…

* * *

— … И жили они долго и счастливо, — прочёл я.

Коснулся взглядом тщательно выведенного крупными печатными буквами внизу страницы слова «КОНЕЦ». Это слово занимало единственные не заполненные текстом «романа» строки.

Посмотрел на фотографии родителей и от себя добавил:

— Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец.

Закрыл тетрадь, положил её на журнальный стол. Смочил горло остывшим чаем, о котором я позабыл уже после прочтения первой страницы «романа». Усмехнулся, качнул головой.

Пробормотал:

— У Дарьи Донцовой будет серьёзный конкурент. Точно вам говорю.

Прогулялся в уборную. По пути, в прихожей, я заметил мелькнувшее в зеркале Димкино отражение. Отметил, что на лице моего старшего брата застыла ироничная улыбка.

Из уборной я вернулся к висевшему в прихожей зеркалу. Теперь уже внимательно взглянул на своё отражение: отражение моего старшего брата. Димка не улыбался, выглядел серьёзным.

Я почти две минуты рассматривал Димкино лицо. Внимательно изучил пока едва заметную сетку мимических морщин, выпирающие скулы и ямочку на подбородке. Посмотрел брату в глаза.

Сказал:

— Я всегда думал, что ты, брат, офицер КГБ. После того звонка. Помнишь?

Хмыкнул и добавил:

— Теперь оказалось, что ты ещё и наёмный убийца. Мне сказали, это ты убил Васю Седого. Смерть Льва Олеговича Зинченко, директора металлургического завода, тоже твоя работа?

Я покачал головой и спросил у собственного отражения:

— Так может, и тех грабителей в Заречном ты положил? Что ещё я узнаю о тебе, Димка?

* * *

Утром я, наконец, поехал на городской рынок. В прошлой жизни я бывал там нечасто, если не наведывался туда по работе. Потому что моя зарплата в девяностом и девяносто первом годах ещё не приспособилась к рыночным отношениям. На этот раз меня на рынке в первую очередь поразили не цены (они меня не особенно впечатлили: я пока не привык к современным реалиям). Меня (неприятно) удивила сама атмосфера Нижнерыбинского городского рынка.

В моей памяти ещё не померкли воспоминания о супермаркетах будущего, где всё было чисто и красиво. Вид копошившихся в мусорных контейнерах крыс (всего в десятке метров от рядов с молочной продукцией), не настроили меня на щедрые покупки. Витавший в прохладном утреннем воздухе запах свежего мяса, к которому добавился аромат овощной гнили, не пробудил аппетит. Поэтому я обошёл стороной скоропортящуюся продукцию.

Ситуация с продуктами питания в стране не показалась мне бедственной, после осмотра заполненных товаром рыночных прилавков. Скорее, бедственной выглядела ситуация с заработными платами граждан. Я вспомнил цифру нынешнего Вовкиного оклада — соотнёс её с рыночными ценами. Подумал о том, что моему младшему брату Вовке, его жене и его дочери не помешала бы сейчас помощь со стороны зажиточного дяди Димы, подрабатывавшего убийствами.

Поэтому я закупал на рынке продукты в две сумки. В одну складывал то, чего недоставало в моём холодильнике (но что я хотел бы там найти). В другую складывал печенье, мёд, халву, банки со сгущённым молоком, плитки шоколада, конфеты и пачки с индийским чаем — подарки для племянницы. Ведь она же у меня единственная и любимая, да ещё и перспективная писательница. Продуктовые подарки для Лизиных родителей я не приобрёл: пожалел Вовкину гордость.

Уже с двумя заполненными сумками я прогулялся мимо здания администрации рынка (того самого, которое уже в этот четверг ограбят дерзкие гастролёры). Взглянул на украшенные решётками из металлических прутьев окна и на куривших около главного входа в здание толстошеих охранников. Охранники травили друг другу анекдоты, пускали в воздух клубы дыма, смачно сплёвывали себе под ноги. По сторонам они почти не смотрели. Вели себя спокойно и беспечно.

— С такими сторожами любой дурак справится, — пробормотал я.

Вновь провёл взглядом по решёткам на окнах здания администрации рынка. Покачал головой.

С купленными здесь же на рынке тряпичными сумками в руках, заполненными дефицитными сейчас продуктами, я побрёл к припаркованной на стоянке около рынка «копейке».

* * *

От городского рынка я направился к дому брата.

Вовка и Надя уже ушли на работу — во дворе дома я застал лишь плескавшуюся около уличного умывальника Лизу.

Племянница обрадовалась моему появлению. Но ещё больше её порадовали мои подарки.

Лиза с заразительным аппетитом жевала шоколадные конфеты. Запивала их лимонадом из стеклянной бутылки. С нескрываемым удовольствием слушала мои вполне искренние хвалебные оды её первому «роману».

— Сегодня я напишу ещё одну книгу, — пообещала Лиза. — Снова про мою Барби, ладно?

Она сунула в лежавший на столе бумажный кулёк руку, зашуршала фантиком конфеты.

— Пиши, — сказал я. — С удовольствием прочту твой новый рассказ.

* * *

В гостях у племянницы пробыл только полчаса. Не поддался на Лизины уговоры: не остался у неё на завтрак. Потому что на сегодняшний день запланировал ещё одно важное дело. От дома брата я поехал не домой.

На проспекте Ленина я остановил машину у тротуара, напротив массивной двери. Заглушил двигатель «копейки». Поднял взгляд, полюбовался на невзрачную вывеску со словами «Сберегательная касса», что висела над дверью.

У ведущих к двери каменных ступеней уже собрались люди. Я отметил, что сегодня здесь собрались только женщины. Взглянул на циферблат наручных часов — до открытия сберкассы оставалось почти две минуты.

Я окинул взглядом улицу и подумал: «Где же ты, Семён Петрович?»

Глава 3

«Московское время одиннадцать часов», — известил меня приятный женский голос из радиоприёмника. Я наблюдал в приоткрытое окно со стороны пассажира за тем, как распахнулась дверь сберкассы. Видел, как дежурившие у входа женщины (в основном, пенсионного возраста) выстроились в очередь. Зашумели, словно разволновались, и друг за другом ринулись в помещение. Я снова окинул взглядом улицу. Почти минуту внимательно смотрел в направлении ближайшей автобусной остановки.

«…Дорогие россияне! Граждане СССР! Соотечественники! — торжественно вещал из радиоприёмника голос диктора, зачитывавшего „Слово к народу“ (обращение группы политиков и деятелей культуры, опубликованное сегодня в газете „Советская Россия“). — Случилось огромное небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое, данное нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнут, ломаются, погружаются в небытие…»

Я выключил радио, потому что доносившийся из него пропитанный тревогой голос давил мне на нервы. Сунул в рот купленную на городском рынке шоколадную конфету, смял и спрятал в карман джинсов фантик. Вспомнил, что в прошлой жизни я читал это «Слово к народу» в газете (её раздобыл Коля Синицын). Мы обсуждали эту статью в отделе с коллегами, когда поступил вызов. Сюда, к сберкассе на проспекте Ленина тогда я поехал вместе с Женькой Бакаевым.

Вызов в тот раз поступил примерно за полчаса до полудня. Я снова взглянул на часы — сберкасса работала уже пять минут. Вынул из кармана жилета сложенные пополам сотенные купюры, сунул их в карман брюк. Снял жилет, положил его рядом с собой на пассажирское сидение. Ладонью смахнул скопившуюся на бровях влагу. Солнце почти взобралось в зенит, нещадно нагревало кузов «копейки», угрожая изжарить меня в салоне автомобиля, будто пирог в печи.

Я бросил взгляд на дорогу, отражавшуюся в зеркале заднего вида, распахнул дверь и выбрался на улицу. Зажмурился от яркого света. Ощутил на спине лёгкое дуновение ветра. Хлопнул дверью автомобиля, прошёл мимо капота своей «копейки». Ступил на тротуар и сразу же прошёл в похожую на островок тень от густой кроны росшего у дороги каштана. Заглянул через запылённое снаружи оконное стекло в сберкассу — суеты там не заметил. Снова огляделся по сторонам.

И тут же хмыкнул. Потому что увидел пожилого мужчину, неспешно шагавшего со стороны автобусной остановки в мою сторону. Мне показалось, что мужчина едва волочил ноги. Он был одет в коричневые сандалии, в мешковатые светло-серые брюки и в такого же цвета пиджак (несмотря на жару). Выглядывавшие из-под кепки на его голове седые волосы ярко блестели в солнечном свете (будто они состояли из серебристых искр). Поблёскивали и орденские планки на его пиджаке.

Мужчина шел ссутулившись. Его правое плечо было заметно выше левого. Смотрел он себе под ноги, словно не находил сил приподнять голову. Нёс длинный тонкий свёрток из старого покрывала. Прижимал его к правому плечу, крепко сжимал свёрток двумя руками. Я наблюдал за мужчиной издали, из тени под каштаном. Мужчина заметил меня не сразу. Он приподнял голову и посмотрел мне в глаза, когда до входа в сберкассу ему осталось пройти не больше двадцати шагов.

Мне показалось, что взгляд мужчины был усталым и в тоже время слегка испуганным. Я издали рассматривал его загорелое исчерченное полосами морщин лицо. Вспомнил, что он пенсионер, ветеран Великой Отечественной войны. И что ему в прошлом году исполнилось восемьдесят лет. Мужчина преодолел ещё пару метров. Он по-прежнему не сводил с меня глаз. Лишь тогда я сошёл с места и двинулся мужчине навстречу. Пенсионер вздрогнул, остановился.

Мне показалось: он затаил дыхание.

— Здравствуйте, Семён Петрович! — сказал я.

Стал у Семёна Петровича на пути. Преградил ему путь к входу в сберегательную кассу. Чуть развернул руки, показал ветерану войны свои пустые ладони. Нас разделяли сейчас примерно три метра исчерченного трещинами тротуара и тот свёрток, который Семён Петрович прижимал к груди. Я прикинул, что окажусь рядом с пенсионером раньше, чем он развернул бы покрывало на своей ноше. Семён Петрович понял это — тревога в его взгляде усилилась.

— Семён Петрович, продайте мне своё ружьё, — предложил я. — Ведь вы давно не ходите на охоту. Ваше ружьё пылится и ржавеет без дела. А мне оно пригодится. Я заплачу вам за него тысячу рублей.

Ветеран Великой Отечественной войны едва заметно пошевелил губами.

Я с трудом, но всё же расслышал его слова. Их до меня донёс изменивший вдруг своё направление ветер. Он подул Семёну Петровичу в спину, будто подтолкнул его ко мне навстречу.

— Какое ружьё?

— Вот это, которое вы держите в руках, — сказал я. — ИЖ-27. Вертикалка. Семьдесят пятого года выпуска. С длиной ствола семьсот тридцать миллиметров. С двумя патронами двенадцатого калибра. На утку.

Я пожал плечами и повторил:

— Оно ведь всё равно вам не нужно, Семён Петрович. А вот деньги вам наверняка пригодятся. Тысяча… нет, полторы тысячи рублей. Отдам вам их прямо сейчас. Они у меня в кармане лежат. Вот здесь.

Я прикоснулся указательным пальцем к правому карману брюк.

— Никакого обмана, Семён Петрович, — заверил я. — Вы сейчас отдадите мне своё ружьё. Возьмёте у меня полторы тысячи рублей новыми «павловскими» сторублёвками. И разойдёмся по домам.

Я улыбнулся — тут же представил, как обезоруживающе выглядела Димкина улыбка.

Сказал:

— Это хорошее предложение, Семён Петрович. Соглашайтесь.

Я сунул два пальца в карман, осторожно (без резких движений) вынул оттуда деньги. Заметил, что ветеран войны всё же опустил свой взгляд. Он посмотрел на зажатые в моей руке новенькие «сотни».

— У меня только два патрона, — тихо произнёс Семён Петрович.

Я снова услышал его слова лишь благодаря порыву ветра.

Я улыбнулся, посмотрел пенсионеру в глаза и заверил:

— Ничего, Семён Петрович. Двух патронов мне вполне достаточно.

Мужчина протянул мне свой свёрток.

Я принял из его рук двуствольное охотничье ружьё, завёрнутое в старое пропахшее нафталином покрывало. Зажал его у себя подмышкой. Отсчитал пятнадцать сотенных банкнот и сунул их в дрожащие руки пенсионера.

— Спасибо, Семён Петрович, — сказал я. — Вы мудрый человек. Желаю вам здоровья. И хорошего дня.

* * *

Завёл двигатель, махнул стоявшему на тротуаре под каштаном Семёну Петровичу рукой. Ветеран Великой Отечественной войны пристально смотрел на мою «копейку». Он словно не понимал, что только что произошло.

Я пропустил мимо своего автомобиля автобус — тот неторопливо двигался к остановке. Плавно нажал на педаль газа, отпустил сцепление. Послушная «копейка» сдвинулась с места и зашуршала шинами по шоссе.

Я поднёс правую руку к лицу. Почувствовал, что она пахла нафталином (как и та невзрачная старая тряпка, доставшаяся мне от ветерана Великой Отечественной войны в нагрузку к основной покупке). Улыбнулся.

Завёрнутое в покрывало охотничье ружьё теперь лежало в багажнике моей машины (я поместил его между сумкой с продуктами и запасным колесом). Я так и не взглянул на ружьё около сберкассы. Потому что оно меня сейчас почти не интересовало.

Хотя и на счёт его использования в будущем у меня в голове уже появились интересные планы. Вот только те планы родились ещё до покупки ружья; до того, как я обменял резаную бумагу из банка СССР на две человеческие жизни.

* * *

Этот вторник двадцать второе июля в прошлой жизни стал моим вторым рабочим днём после отпуска. Начался он с раннего завтрака в компании Нади, всё ещё не вернувшей себе хорошее настроение после освобождения из-под стражи Фролова. Продолжился прочтением «громкой» статьи в газете «Советская Россия». А после полудня мы с Женькой Бакаевым допрашивали свидетелей неудавшегося ограбления сберкассы на проспекте Ленина, завершившегося смертью двух человек. Свидетели тогда в один голос твердили, что сберкассу попытался ограбить восьмидесятипятилетний пенсионер, ветеран Великой Отечественной войны Семён Петрович Самойлов.

Они рассказали, что Самойлов вошёл в помещение сберкассы вскоре после начала её работы. Семён Петрович принёс с собой длинный свёрток, из которого уже в помещении достал двуствольное охотничье ружьё. Он направил своё оружие на молодую кассиршу и дрожащим голосом озвучил свои требования. Свидетели мне признались, что поначалу приняли поступок седовласого ветерана войны за шутку. Все, как один твердили, что поначалу они не испугались. Выходка старика некоторым даже показалась забавной. Многие женщины подумали, что при помощи такой нелепой уловки пенсионер попытался пройти к окошку сберкассы без очереди.

Возмущённые женщины ринулись к Самойлову, оттеснили его от кассы. Тогда лишь некоторые заподозрили «неладное» — по «странному» поведению пенсионера. Но и они «не до конца» поверили в серьёзность его намерений, пока не раздался выстрел. В помещении выстрел из ружья прозвучал оглушительно — посетители и служащие сберкассы притихли. Все запомнили, что у них от громкого звука заложило уши. И все как один сообщили: в помещении запахло пороховым дымом — его «кисловатый» запах некоторые сравнили с дымом от горящей хвои. Признались: они не сразу заметили, что заряд дроби угодил в шею пожилой женщины.

Лопухова Виолетта Викторовна до выхода на пенсию вела уроки истории в седьмой школе Нижнерыбинска. В тот день, двадцать второго июля, она пришла в сберкассу, что бы снять со сберкнижки деньги на подарок для внука. Но не успела: умерла от потери крови, вызванной огнестрельным ранением в шею. Я видел, как много было в помещении сберкассы в тот день крови на том месте, где умерла Виолетта Викторовна. А вот рядом с телом Самойлова тогда крови не было. Свидетели сказали, что Семён Петрович несколько секунд смотрел на истекавшую кровью женщину. Затем он уронил ружьё, устало уселся на пол… и умер от остановки сердца.

В тот же день я выяснил, что Самойлов проживал далеко от той сберкассы, которую пришёл грабить: едва ли не на другом конце города. Двадцать второго июля Семён Петрович добирался до сберкассы на проспекте Ленина почти час, хотя похожие сберкассы были и ближе к его дому. Женя Бакаев тогда предположил, что ветеран войны намеренно отправился так далеко — чтобы его поступок не увидели знакомые, которые все, как один, отзывались о Самойлове, как о честном человеке, как о герое и как о «коммунисте старой закалки». Примерно такую же характеристику Самойлову дал и участковый, с которым я на следующий день побеседовал.

Участковый рассказал мне, что последний год Семён Петрович Самойлов жил впроголодь. Его сын, Олег Самойлов, вернувшийся после очередной «отсидки», забирал у отца все деньги, продал из квартиры отца все ценные предметы. Да ещё и избивал родителя. Об этом участковому не раз сигнализировали соседи Самойловых. Но Семён Петрович на сына в милицию не пожаловался ни разу. «Вы просто не знали Семёна Петровича, — сказал мне тогда бывший однополчанин Самойлова. — Семёну гордыня не позволяла попрошайничать. А жрать он хотел. Вот Сеня и взял в руки ружьё. От безысходности. И с голодухи. Лучше был он тогда своего сына-уркагана пристрелил!»

* * *

В прошлой жизни я однажды посетил квартиру Семёна Петровича Самойлова (пообщался тогда с Олегом Самойловым).

Запомнил, что жили Самойловы в пятиэтажке на улице Лесная, на третьем этаже.

Теперь я отправился в гости к сыну Семёна Петровича снова (но уже с иными намерениями).

* * *

В квартире Самойловых не сразу среагировали на щебет звонка. Я простоял на лестничной площадке третьего этажа секунд тридцать, прежде чем в квартире прозвучал топот шагов. Топот смолк так же внезапно, как и возник. Щёлкнули дверные запоры. Дверные петли визгливо скрипнули. Дверь распахнулась резко: внутрь квартиры. В лицо мне дохнуло горьковатым запахом табачного дыма, кислым запашком пота и крепким душком алкогольного перегара. Я услышал бормотание радиоприёмника.

Увидел перед собой опухшее красное лицо Олега Самойлова, украшенное уже почти превратившейся в бороду щетиной. Отметил, что Олег на пару сантиметров выше меня ростом. И явно в полтора раза тяжелее: к своим сорока пяти годам Самойлов уже обзавёлся большим пивным животом, обтянутым сейчас тканью грязно-белой майки-алкоголички. Самойлов сфокусировал на моём лице свой взгляд. Выпятил вперёд тяжёлую нижнюю челюсть, поросшую чёрными и седыми волосами.

— Чё те надо? — пробасил он. — Ты кто?

«…Маленькая букашечка ползёт по земле тихонечко, — звучала из радиоприёмника в квартире песня „Соловей-разбойник“ в исполнении группы „На-на“. — А я соловей не пташечка, а я Соловей-разбойничек…»

— Привет, — сказал я.

Поставил ногу на порог квартиры и спросил:

— У тебя молоток есть?

— Что?

— Молоток.

— Ну… есть, — ответил Олег Самойлов. — И чё с того?

— Прекрасно, — сказал я. — Просто замечательно.

Ударил Самойлова в горло под кадык. В очередной раз отметил, насколько ловко у меня теперь получался этот приём. Толкнул в грудь вытаращившего глаза и захрипевшего Олега — тот попятился.

«…Немножечко покуражиться позволь Соловью-разбойнику…» — пела группа «На-на».

— Молоток, — произнёс я, — Это то, что нам с тобой сейчас нужно…

Шагнул в квартиру и прикрыл за собой дверь.

* * *

В скорую помощь я позвонил из таксофона на автобусной остановке (в квартире Самойловых не было телефона): набрал номер «03». Не сразу нашёл рабочий телефон — повезло мне лишь с третей попытки.

— … Улица Лесная, семнадцатый дом, квартира номер восемь, — продиктовал я. — Адрес записали? Примите вызов. Пострадавший Самойлов Олег Семёнович. Сорок шестого года рождения. Переломы рук и ног, сломана челюсть, повреждены лицевые кости, сотрясение мозга… если мозг там есть.

— …

— Баловался с молотком, — ответил я. — Несколько раз неудачно упал…

— …

— Девушка, да какие шутки? — сказал я. — Всё очень серьёзно. Приезжайте и убедитесь сами.

* * *

В гостях у Олега Самойлова я пробыл сорок пять минут — засёк время по наручным часам, во избежание повторной встречи с Семёном Петровичем.

От улицы Лесная я поехал домой. Выгрузил там сумку с купленными на городском рынке продуктами, пообедал.

Пил кофе, когда позвонил Вовка. Младший брат поинтересовался, наведаюсь ли я сегодня к нему в гости.

— Девчонки обрадуются, если ты появишься, — сказал он.

Добавил:

— У меня сегодня интересные новости появились. Не для телефонного разговора. Они касаются твоего воскресного подарка.

— Загляну, — пообещал я. — Вечером. С удовольствием.

* * *

После обеда я отправился в родительский гараж. Загнал туда «копейку». Спрятал на полке в навесном шкафу свёрток с охотничьим ружьём (предварительно вынул из вертикалки ИЖ-27 оба патрона). Снял с металлических крюков висевший на стене велосипед «Урал» — до покупки «копейки» это было любимое папино средство передвижения. Мы с Димкой тоже вдоволь покатались на нём в детстве. В прошлой жизни я подарил этот «Урал» Коле Синицыну. Потому что Колин велосипед украли со двора его дома в апреле девяносто второго года, а машину Синицын купил лишь незадолго до своей гибели: в девяносто пятом.

Я прогулялся вдоль гаражей, принёс от колонки ведро воды. Выкатил велосипед за гаражные ворота, вооружился тряпкой. Смыл толстый слой пыли, скопившийся за десяток лет на отцовском велосипеде «повышенной прочности». Папин чёрный железный конь заблестел, как новенький. Ножным насосом я накачал колёса до указанного на покрышке давления, закрутил на вентилях ниппелей колпачки. Подправил положение руля, чуть приподнял сидение. Вспомнил, как свалился с этого велосипеда, когда поехал на нём впервые (тогда я едва доставал ногами до педалей). На этот раз я прокатился вдоль гаражей без проблем.

«Копейку» я закрыл в гараже.

В гости к брату поехал на велосипеде.

* * *

Первой меня встретила Лиза.

Племянница обняла меня. Виновато посмотрела мне в лицо.

— Димочка, — сказала она, — я не дописала свой новый роман. Не успела. Прости.

Она пожала плечами.

— То мультики по телевизору показывали, — сказала Лиза. — То подружки отвлекали.

Племянница вздохнула.

— Но завтра я его обязательно закончу! — пообещала она. — Вот увидишь! Честное пионерское!

Наши голоса привлекли внимание Лизиных родителей.

Из дома выглянул Вовка. Удивлённо повёл бровями.

— Папин велосипед, — произнёс он. — Давно я его не видел.

Брат улыбнулся, пожал мне руку.

Спросил:

— Твоя «копейка» сломалась?

— Всё с ней нормально, — ответил я. — Она и ядерную войну переживёт.

Похлопал железного коня по раме и сообщил:

— Веду здоровый образ жизни. Совершаю велопрогулки.

Увидел улыбку на лице выглянувшей из дома Нади.

— Молодец, — с сомнением в голосе произнёс Вовчик.

Через полчаса мы уселись во дворе за стол.

Как обычно, я примостился по правую руку от хозяина дома. Надя — по левую сторону от Вовки, ко мне лицом. Лиза сидела рядом со мной, жевала порубленную на мелкие куски халву.

Вовка взглянул в сторону забора (поверх собачьей будки) и сообщил:

— Сегодня был обыск у нашего соседа. Того, что жил в двадцать четвёртом доме. Димка, твоя информация полностью подтвердилась. Мы обнаружили там настоящий оружейный склад. Женька Бакаев до хрипоты спорил с хозяином того оружия, какие из найденных в его доме образцов огнестрела рабочие. Он же у нас любитель всего стреляющего. Они с нашим соседом неплохо подискутировали на тему оружия. Интересный, оказывается, человек на нашей улице жил. Жаль, что он нашёл себе незаконное увлечение.

— В торговле и распространении оружия он не замечен, — сообщила Надя. — Будет только незаконное хранение и незаконное изготовление. До пяти лет. Судимостей у него раньше не было. Думаю, получит год. Самое большее — два.

— Вовремя мы прикрыли его мастерскую, — сказал Вовка. — Если случится так, как ты рассказывал…

— Обязательно случится, Вовчик.

— … Тогда мы запарились бы отлавливать весь этот арсенал по городу.

— Бед бы эти игрушки натворили немало, — сказала Надя.

Она вздохнула, опустила взгляд.

— А что вы узнали о Василии Яновиче Круминьше? — спросил я.

— Нашли мы этого Круминьша, — сказал Вовка. — Через паспортный стол Женька его разыскал. На улице Красных комиссаров живёт. Это за городским рынком. Завтра к нему наведается Коля Синицын. С фотоаппаратом. Сделает пару кадров с ним на фоне городских пейзажей. К себе мы этого Яновича пока не пригласим. Покажу его фотографию потерпевшей гражданке Лосевой. Надеюсь, она его опознает. А послезавтра к нам в город приедет Паша Бондарев. С фотороботом. Покажу этого Круминьша и ему.

— Проводницы его опознают, — заверил я. — Не сомневайся, Вовчик.

Владимир вздохнул.

— Было бы неплохо, — сказал он. — Мы с Пашей договорились, что посидим в четверг вечером у меня дома. О работе поговорим. Вспомним прежние времена. Заглянешь к нам в четверг вечером, Димка?

Я ответил:

— Не смогу, Вовчик. Исчезну на два дня.

Я заметил, как встрепенулась сидевшая рядом со мной Лиза. Она уронила на стол руку с конфетой (не донесла её до рта). Смотрела на меня удивлённо и едва ли не обиженно.

И Лиза, и Вовка вопросительно приподняли брови.

— Снова поедешь в командировку? — спросил брат.

Я покачал головой, сказал:

— Нет. Отправлюсь на велопрогулку. На обязательную. Вернусь домой в пятницу днём. Так что пару дней меня не ищи.

Вовка кивнул.

Племянница всплеснула руками.

— Димочка, а как же мой роман? — воскликнула она.

— Заеду к тебе за ним завтра днём, — ответил я. — Как и обещал.

Глава 4

Утром я снова занялся приведением в порядок папиного железного коня. Во время вчерашней поездки к младшему брату я обнаружил, что передвигался на велосипеде очень шумно: дребезжали щитки колёс, тарахтела цепь, жалобно скрипели педали и «потёртое» седло. Прохожие при моём приближении настороженно оборачивались. Поэтому я после завтрака вооружился инструментами и маслёнкой, провёл «Уралу» техническое обслуживание. Совсем бесшумным велосипед «повышенной прочности» не стал. Но после ТО он уже не так громко и многоголосо жаловался на свою несчастную жизнь.

Ещё вчера я решил, что в путь отправлюсь с Димкиным туристическим рюкзаком на спине. Сунул в него заполненную кипячёной водой семилитровую пластмассовую канистру и сухой паёк на двое суток. Положил туда же упакованный в видавший виды футляр бинокль Б-8 (нашёл его среди Димкиных вещей) и чистую футболку. Сверху всех этих предметов примостил в рюкзак завёрнутый в старые штаны от советского спортивного костюма пистолет. Импортные полуботинки я в этот раз оставил дома — нацепил на себя вместо них белые кроссовки «Адидас» (уже заметно потрёпанные, но пока относительно целые).

Выкатил велосипед из подъезда дома ровно в полдень. Солнце нещадно жарило, на небе я не заметил ни единого облака. Листва на росших во дворе деревьях и кустах неподвижно застыла: ветра не было. Три седовласые женщины уже сидели около подъезда в тени от древесных крон. Обсуждали последние новости. При моём появлении они на пару секунд умолкли, проводили меня строгими взглядами. Но вскоре снова заговорили: вслух удивились, что я «куда-то намылился в такую жару». Я лихо взмахнул ногой, уселся в седло. Направил железного скакуна в сторону шоссе.

* * *

Лиза встретила меня около калитки.

Она всплеснула руками и сказала:

— Димочка, я уже дописала роман. А тебя всё нет!

Мы с племянницей обнялись — на этот раз торопливо, потому что Лизе не терпелось показать мне очередную тетрадь, заполненную рукописным текстом от корки до корки.

Я сунул тетрадь себе за пазуху (под футболку). Пообещал, что прочту Лизино творение уже сегодня. Заверил, что поделюсь с племянницей своими впечатлениями от прочитанного в пятницу.

— Димочка, а куда ты поедешь? — спросила Лиза.

Она сощурила глаза.

— В сторону Зареченского, — ответил я.

Лиза всплеснула руками.

— Так это же далеко! Димочка, подожди минутку.

Племянница рванула к крыльцу дома, в два прыжка взобралась по ступеням, забежала в веранду. Вернулась она через полминуты. Водрузила мне на голову, будто корону, белую панаму с широкими полями.

Полюбовалась на меня.

На её щеках появились ямочки.

— Вот, — сказала Лиза. — Теперь хорошо. Теперь я спокойна.

Она посмотрела мне в глаза и строгим голосом сообщила:

— Мама говорит, что на улице сейчас можно гулять только в головном уборе.

* * *

Я не обманул Лизу: я действительно поехал в сторону посёлка Зареченский — точнее, в сам посёлок.

Потому что давно решил: ограбление администрации городского рынка состоится и в этой новой реальности.

* * *

В прошлой моей жизни грабители вломились в здание администрации городского рынка в четверг под вечер. При нападении они застрелили двоих охранников. Унесли с собой две набитые деньгами сумки. Мы с Колей Синицыным выезжали в тот четверг на место преступления (меня «дёрнули» туда уже из дома). Видели тот бедлам, что устроили налётчики: стреляли они в людей Лёши Соколовского из переделанных в обрезы охотничьих ружей. Резиденция Соколовского на рынке (именно Лёшиной резиденцией, по сути, и являлось здание администрации городского рынка) в тот день была залита кровью.

Итог нападения: двое раненных охранников и двое убитых. Грабители во время налёта не пострадали. Зато опустошили большой металлический сейф, что стоял в Лёшином кабинете. Сумму похищенных в его кабинете денежных средств Соколовский сообщил мне дважды. Один раз сказал её для протокола. Второй раз он её назвал, когда потребовал эти деньги у меня. Причем, в приватной беседе Соколовский озвучил на порядок большую сумму, чем та, которой Лёша лишился во время ограбления официально. Тогда мне эта цифра показалась запредельно большой. Не выглядела она несущественной для меня и теперь.

Поиски грабителей «по горячим следам» значительных результатов не принесли. Мы выяснили, что нападавших было трое. Узнали, что преступники уехали с рынка на бежевом автомобиле «Москвич-427» с кузовом «универсал». Известили о приметах автомобиля все милицейские посты на выездах из города и в районе. Но там отчитались, что в четверг вечером похожие машины мимо них не проезжали. Выжившие охранники заявили, что видели налётчиков впервые. А Лёша Соколовский твердил, что его деньги украли не «местные»: «местные», с его слов, на такую «самоубийственную авантюру» не решились бы.

В тот четверг я вернулся домой поздно вечером. А на следующий день в отделении узнал от Женьки Бакаева, что ему домой ночью позвонил неизвестный человек, мужчина. Он сообщил, что видел подозрительных людей в посёлке Зареченский, на острове. Те «чужаки», со слов звонившего, приехали в посёлок вчера на бежевом «Москвиче»: на том самом, который сейчас разыскивала милиция Нижнерыбинска. Своё имя человек не назвал. Утром Бакаев отнёсся к звонку, как к розыгрышу (потому что позвонили не дежурному, а Женьке домой). Сказал, что голос бдительного гражданина походил на голос «всем известного шутника» Коли Синицына.

Но Николай Синицын клятвенно заверил товарища майора, что сегодня ночью спал дома («как младенец») и розыгрышей не устраивал. Он сообщил, что ближайший ещё не изувеченный вандалами таксофон находился в двух кварталах от его дома. Признался, что такие утренние марш-броски совершал нечасто и только по очень веской причине. Женькино утреннее ворчание он такой причиной не признал. Коля напомнил нам, что телефон в его квартиру (как и ко мне домой) пока не провели. Заявил, что он любит пошутить, но придумал бы шутку поинтереснее, чем будить коллегу и пудрить ему мозг ложной рабочей информацией.

В тот день мы всё же поехали в Зареченский.

Нашли там три трупа.

А уже на следующий день мне на работу позвонил Лёша Соколовский. Он обвинил меня в том, что я присвоил украденные у него деньги. Лёша сказал, что «так просто» мне это «не спустит».

* * *

На велосипеде путь до посёлка Зареченский оказался долгим. Я натёр с непривычки кожу на ягодицах о жёсткое велосипедное седло. Футболка у меня на спине (под рюкзаком) и подмышками пропиталась потом. Но время пути я рассчитал правильно: приехал в посёлок до окончания рабочего дня, когда жители Зареченского поедут с работы (из города) домой.

Проехал через мост — ожидаемо обнаружил, что дневная жара разогнала с берега всех рыбаков. Речка уже обмелела. Выглядела она сейчас вдвое уже, чем весной. В девяносто первом году её берега казались дикими и неухоженными. На месте будущего песчаного пляжа красовались камыши и принесённые сюда в половодье коряги.

Лизина панама прекрасно спасала мою голову от солнечных лучей, а моё лицо от любопытных взглядов. Я представил, как Вовчик с коллегами через пару дней будут опрашивать местных, не появлялись ли в посёлке «незнакомые люди». Те им ответят, что видели тут странного мужика на велосипеде, с большим рюкзаком и в дурацкой белой шапке.

За мостом я уверенно свернул влево. Маршрут на остров я прекрасно помнил. Ещё из прошлой жизни знал, что «островом» зареченские жители называли часть своего посёлка, отделённую от основного скопления домов узким бурным ручьём. Ручей впадал в реку. Он был примерно метровой ширины. Через него дорога на остров шла по деревянному мосту.

На острове стояли всего четыре дома. Они теснились между ручьём и оврагом. Занимали походившую на квадрат площадь. От берега реки до двух ближайших островных домов было примерно два десятка метров. На этой площади (от проходившей у заборов дороги до берега) расположились огороды, которые сейчас выглядели заброшенными, поросшими сорной травой.

Я проехал через мост, преспокойно направил свой велосипед к заборам. Заборы рядом с домами окрасили совсем недавно. Я отметил это ещё в прошлый раз. Прекрасно помнил, что все четыре дома на острове сейчас пустовали. Их хозяева в эти дни отдыхали на морском побережье. Поэтому я преспокойно подкатил к калитке ближайшего дома, слез с велосипеда.

* * *

Тогда, мы через мост из досок не поехали. Оставили мою «шестёрку» на берегу ручья. Пошли на остров пешком. Втроём: я, Женя Бакаев и Коля Синицын. Прислушивались и приглядывались. Переговаривались в полголоса. Коля не убирал руку с рукояти табельного пистолета. Позже я сообразил, что только Синицын в тот день изначально верил, что утренний анонимный звонок Бакаеву не был розыгрышем. Мы с Женькой воспринимали тот выезд, как прогулку на природу. Наше отношение к той поездке изменилось, когда во дворе дома (смотревшего на речной берег и граничившего с оврагом) мы увидели бежевый «Москвич» с кузовом «универсал».

Коля выразил тогда нашу общую реакцию на находку двумя словами:

— Блин горелый…

* * *

Место для наблюдательного пункта я придумал, когда писал в прошлой жизни книгу «Суда не будет» (сюжет которой был основан на событиях, произошедших в Нижнерыбинске в июле девяносто первого года). Тогда герой романа поначалу проник не во двор, где стоял автомобиль преступников. Свой пункт наблюдения он расположил в соседнем доме на чердаке. То решение и теперь мне показалось вполне разумным. Хотя цель моего появления в посёлке Зареченский отличалась от целей главного героя книги. Калитка дома со стороны основной части посёлка не просматривалась. Поэтому я не торопился: вскрыл замок на ней за полторы минуты.

Закатил во двор дома велосипед, прикрыл калитку и по-хозяйски огляделся. Отметил, что сарай удачно заслонял двор от чужих взглядов со стороны ручья. Убедился, что кусты малины мешали просматривать этот двор со двора соседей. Прислонил велосипед к забору, отнёс рюкзак на крыльцо дома. Убедился, что сейчас (как и тогда) сарай в этом дворе заперт лишь на металлический крюк. В пропахший гнилыми овощами сарай я спрятал свой велосипед. Вернулся к входу в дом, взглядом отыскал на земле в шаге от крыльца плоский камень — достал из-под него ключ (этот тайник «тогда» обнаружил вездесущий Коля Синицын).

Замок я открыл без проблем. Дом поприветствовал меня скрипом дверных петель, духотой и запахом валерианы. Я громко чихнул, поставил на пол в узкой прихожей рюкзак и подошёл к окну. Примерно пять минут смотрел через щель в тюлевых занавесках в сторону забора и калитки. Никакого движения там не заметил. Как не услышал и «посторонних» звуков в доме. Я заскрипел деревянными половицами — прошёл в гостиную. Отметил, что теперь мне этот дом на острове уже не виделся столь просторным, как в прошлый раз (когда мы наведались сюда с Колей). Я пересёк первый этаж и поднялся по лестнице.

В комнате на втором этаже я переодел футболку, натянул трико. Там же я оставил рюкзак — лишь вынул из него футляр с биноклем и повесил его себе на шею. На чердак взобрался уже в образе обнищавшего спортсмена (на правом колене штанов обнаружилась дыра). Дверь чердака нашёл не запертой. Ссутулившись, пробрался под низкой притолокой. Вдохнул запах мышиной шерсти и мышиного помёта. Окинул взглядом наклонные стены, соединявшиеся у меня над головой. Снова чихнул от пыли: на чердаке хозяева дома если и делали уборку, то в прошлый раз это случалось ещё в восьмидесятых годах.

Сознательно сегодня не взял с собой фонарь: чтобы не «засветиться» на чердаке. Поэтому дверь на чердак я оставил приоткрытой. Свет сюда поступал лишь со стороны ведущей на второй этаж дома лестницы, да из двух чердачных окон. К одному такому окошку я и направился. Посматривал под ноги, переступал разбросанные на полу предметы и уклонялся от встреч с пересекавшими чердак деревянными балками. Доски под ногами скрипели и слегка пружинили. Из тёмных чердачных углов доносились шорохи. Я всё же добрался до окна без приключений. По пути меня лишь слегка припорошило пылью.

Я подобрался к стене, повернул защёлку на оконных рамах и приоткрыл створки. В помещение чердака хлынул яркий солнечный свет. Я поприветствовал его очередным чихом. Лишь сейчас оценил тот слой пыли, что покрывал на чердачном окне стёкла. Подумал, что через такие стёкла не сразу и разглядишь, день на улице или ночь. Сквозь щель между створками я выглянул на улицу. Убедился, что не ошибся: из того окошка хорошо просматривался соседский двор, где мы с коллегами в той, в прошлой моей жизни в пятницу двадцать шестого июля нашли бежевый автомобиль «Москвич-427».

— Прекрасно, — пробормотал я. — Всё, как на ладони.

Почти пять минут я через бинокль изучал соседский двор и окна соседского дома. Следов пребывания гастролёров их Белгородской области (пока несостоявшихся налётчиков на резиденцию Лёши Соколовского) там не заметил. Поставил футляр с биноклем на балку около окна. Оконные створки оставил приоткрытыми. По собственным следам на пыльном полу чердака я вернулся к двери. Сделал в уме пометку, что перед уходом все эти отпечатки моих ног размажу по полу веником. Спустился в комнату на втором этаже, которую выбрал в качестве своей временной берлоги.

* * *

В прошлый раз мы так и не выяснили, когда гастролёры появились в посёлке. Мы с коллегами опросили многих жителей Зареченского — никто из опрошенных нами тогда граждан не видел автомобиль налётчиков в посёлке ни в среду, ни в четверг (словно тот перемещался по улицам Зареченского в шапке-невидимке).

Наши мнения тогда разделились. Коля Синицын твердил, что преступники подыскали место для своего укрытия в посёлке заранее. Говорил, что они прибыли к нам из своей Белгородской области ещё в среду вечером. Переночевали уже на острове. И в четверг днём, со свежими силами отправились «на дело».

Женька Бакаев склонялся к тому, что гости из белгородщины прибыли в наш район утром. Именно поэтому уже рванувшие на работу жители посёлка не обратили на их машину внимания. Он же первый и предположил, что преступники выбрали в посёлке дом не случайно — им помог проживавший в нашем городе сообщник.

Я тоже поддержал тогда версию Женьки о наводчике из местных жителей. Потому что по действиям грабителей на рынке видел: преступники явно понимали, куда приехали. Пальбу они открыли сразу же на входе в здание. К кабинету с сейфом налётчики шли целенаправленно, будто бывали в резиденции Лёши Соколовского неоднократно.

Я выдвинул версию, что в Зареченский бандиты впервые приехали уже после налёта на администрацию рынка: в четверг под вечер. Предположил, что тут они пережидали милицейские облавы. А может, ещё и дожидались встречи со своим подельником, который явно жил в нашем городе (или в Зареченском) и был вхож в резиденцию Соколовского.

* * *

Кто из нас был прав — это я тогда не выяснил.

Поэтому я и прибыл на свой наблюдательный пост в среду днём. Не для того, чтобы узнать время прибытия гастролёров в посёлок. А потому что так я гарантированно занимал свой пост в доме до их появления.

В комнате на втором этаже я развесил свою одежду: джинсы, футболку. В центре стола поместил канистру с водой. Разложил на покрытой скатертью столешнице продукты.

Света в комнате было мало — я взглянул на покрытую матрасом кровать, зевнул. Но всё же пересилил сонливость. Прихватил с собой Лизину тетрадь, спустился на первый этаж.

Снова прогулялся к окну в прихожей. Пару минут смотрел в сторону забора. Не заметил там никакого движения. В очередной раз отметил, что убежище на острове — неплохая идея.

Подумал: «Вряд ли гастролёры сами до этого догадались». Вернулся в гостиную, уселся на диване около окна. Раскрыл тетрадь, полюбовался на Лизин почерк.

Вслух прочёл:

— Елизавета Рыкова. «Барби против космических пиратов». Роман.

Хмыкнул и продолжил чтение:

— В один прекрасный летний день над городом Ленинград появился космический корабль. Он был очень красивым. Серебристым. Ярко блестел на солнце. Походил на огромную летающую тарелку…

* * *

Небо на улице уже окрасилось в цвета заката, когда я в очередной раз поднялся на чердак и в бинокль осмотрел двор соседнего дома.

Бежевый автомобиль «Москвич-427» я там снова не увидел.

— Вечером они не приехали, — пробормотал я. — Коля ошибался.

Сунул бинокль в футляр.

Зевнул.

Подумал: «Явятся ночью? Нагрянут утром, как говорил Женька? Или впервые приедут сюда уже после того, как обчистят сейф в кабинете Лёши Соколовского?»

Глава 5

Ночью я на чердак не поднимался.

Уснул в комнате на втором этаже ещё до того, как на улице стемнело.

Ночью мне снилось, что я вместе с Вовкой, Надей, Лизой и Сашей Лебедевой гонял по улицам Ленинграда космических пиратов.

Открыл глаза — увидел, что за окном рассвело. Посмотрел на циферблат наручных часов и прикинул, что примерно через десять часов гастролёры из Белгородской области ворвутся в здание администрации Нижнерыбинского городского рынка и расстреляют там из обрезов четверых подручных Лёши Соколовского.

Вспомнил, как Саша Лебедева у меня спросила: «Дмитрий, но ведь ты же предотвратишь это преступление? Ты же не позволишь, чтобы те два охранника на рынке погибли?»

* * *

Александра Лебедева задала мне этот вопрос в поезде, когда мы ехали в Москву. Вечером. Через десять часов после того, как я убил Ларионовского мучителя.

Я посмотрел тогда Саше в глаза и ответил:

— Позволю. Они умрут. Как и в прошлый раз.

— Но… почему?

Саша приподняла правую бровь.

— Такие изменения будущего я не планирую.

— Дмитрий, я… не понимаю, — сказала Лебедева.

Она пожала плечами, скрестила на груди руки.

Вагон покачнулся — Саша ударилась плечом о стену.

— Всё очень просто, — сказал я. — Считаю, что эти парни сами выбрали свою судьбу, когда примкнули к банде Соколовского. Они не белые и пушистые. Они обученные бойцы, каких под началом Лёши сейчас ходит примерно три десятка. Вполне возможно, что это именно они в девяностом году расстреляли в ресторане «Кавказ» Лёшиных зареченских конкурентов.

— И что с того?

— В посадке, в трёх километрах от посёлка Зареченский, в девяносто седьмом году милиционеры нашли целое кладбище безымянных могил. Там люди Соколовского хоронили тела своих жертв. Об этом рассказали подручные Соколовского на суде. Были на том кладбище и захоронения конца восьмидесятых годов, и свежие, сделанные в середине девяностых.

Я покачал головой.

— Девяностые только начались, Саша. Бандитских разборок в ближайшем будущем будет много. В том числе и у нас в Нижнерыбинске. Сколько, по-твоему, человек убьют те два бойца из бригады Лёши Соколовского, которых я спасу на рынке? Чем жизнь этих людей ценнее тех жизней, которые эти охранники с рынка отнимут в будущем?

— А если они никого не убьют? — спросила Александра. — Такое ведь возможно.

Она прикоснулась пальцем к родинке над своей губой, словно скрыла её от моего взгляда.

— Возможно и такое, — сказал я. — Признаю. Вот только те события на рынке напрямую связаны с убийством Нади. Я так считаю. Поэтому я не вмешаюсь в них. Иначе всё запутаю в известном мне будущем. Сейчас я знаю, что и когда произойдёт. Подготовлюсь к тем событиям. Тут важно расставить приоритеты. Я их для себя расставил. Понимаешь?

— Не уверена, — ответила Александра.

Я покачал головой и сообщил:

— Саша, я не вмешаюсь в судьбы тех охранников с рынка. Я так решил. И не передумаю.

* * *

Утром я бежевый автомобиль из чердачного окна снова не увидел. Хотя рассмотрел в бинокль все места перед соседним домом, где тот автомобиль могли спрятать. Сделал это скорее от безделья, чем из необходимости. Потому что прекрасно помнил: в прошлый раз «Москвич-427» не прятали — он преспокойно стоял по центру двора, когда мы с Колей и Женькой явились сюда, на остров.

В своей книге «Суда не будет» я рассказал, как троица доблестных милиционеров ворвалась в занятый преступниками дом — с криками и с предупредительной стрельбой в воздух, как и полагалось положительным героям. Троица преступников встретила милиционеров выстрелами из обрезов. Преступники промахнулись. И были наказаны за неповиновение: всех троих милиционеры арестовали.

В реальности же всё случилось иначе. Мы проникли в тот двор тихо, по-кошачьи. С табельными пистолетами наизготовку. Но не выстрелили ни разу. Обнаружили, что преступников убили до нашего появления на острове. Всех троих. Из пистолета Макарова. Эксперты сообщили, что гастролёры умерли рано утром: примерно через час после того, как неизвестный позвонил Женьке Бакаеву.

Именно это обстоятельство тогда нас спасло от обвинений в убийстве подозреваемых. Хотя подозрений в расстреле налётчиков с нас оно полностью не сняло. В рапортах мы все трое едва ли не поминутно описывали, чем занимались в то утро до появления в отделении. Как это часто делали герои моих романов, состоявшие в законспирированном отряде по борьбе с преступностью «Белая стрела».

Ещё тогда мы доказывали начальству, что никаких денег в доме на острове не нашли. Пропажа денег, мне тогда показалось, всех взволновала больше, чем убийство пятерых человек за неполные сутки. О тех деньгах мы писали в рапортах. О них нас расспрашивали сослуживцы (парней из отдела волновало, какую именно сумму мы прикарманили). В пропаже денег меня обвинил Соколовский.

В моём романе сумки с деньгами милиционеры нашли в багажнике автомобиля. Какая там была сумма, они не узнали: не снизошли до подсчёта. Благородные советские милиционеры не присвоили бандитские деньги. Они разожгли из найденной у гастролёров наличности большой костёр — я смаковал в своей книге его описание: в деталях рассказал читателям, как горели те «кровавые» деньги.

* * *

Днём я снова взял в руки Лизину тетрадь. Отыскал в доме карандаш, подправил в «романе» орфографию и пунктуацию. Не без удивления отметил, что при первом прочтении не заметил множество ошибок.

По собственному опыту я знал: обычно подобное случалось, когда читатель увлекался рассказанной ему историей. Я снова от корки до корки прочёл Лизин рассказ. Вновь, как и при первом прочтении, часто улыбался.

Взглянул на слово «КОНЕЦ» на последней странице тетради. Ухмыльнулся и покачал головой. Подумал о том, что новая история у моей племянницы получилась даже лучше, чем её же рассказ о Кощее Бессмертном.

* * *

За три часа до нападения на резиденцию Лёши Соколовского я в очередной раз поднялся на чердак.

Простоял у приоткрытых створок окна почти три четверти часа. По десятому разу рассмотрел все закоулки соседнего двора.

Понаблюдал и за окнами дома. Признаков пребывания в доме людей не обнаружил.

В бинокль я разглядел, что замок на соседских воротах по-прежнему не взломан. Вспомнил, что его (как и дверной замок) в прошлый раз гости из Белгородской области безжалостно раскурочили.

Взглянул на часы.

Вновь упаковал бинокль в футляр.

Подумал, что был прав, когда ещё в прошлой жизни предположил: гастролёры впервые появились на острове уже после вторжения в здание администрации Нижнерыбинского городского рынка.

* * *

Бежевый автомобиль «Москвич-427» подъехал к воротам соседей ровно в шесть часов вечера.

Я дожидался его, стоя у приоткрытого чердачного окна; с биноклем в руках. Видел, как почти одновременно распахнулись три двери автомобиля. Из них появились люди — я в бинокль хорошо разглядел их лица. Вспомнил всех троих. Память даже чётко подсказала, в какой позе и где именно мы нашли их тела в прошлый раз.

Всех троих тогда убили в доме. Двоим выстрелили в грудь: точно в сердце. Третьему сперва продырявили живот. И только потом уже ему пробили пулей сердце. Всем этим гостям из Белгородской области тогда сделали контрольные выстрелы в голову: точно промеж глаз. Восьмой патрон убийца унёс вместе с пистолетом.

Пока все трое были живы; и веселы. Они шумно переговаривались.

Мужчины извлекли из багажника машины большой, похожий на кувалду молоток. Разбили им замок на воротах — проделали они это, не таясь. Двое стазу же устремились к веранде дома. Третий вернулся к машине, уселся за руль и загнал автомобиль во двор. Он поставил «Москвич-427» на то самое место, где мы эту машину в прошлый раз и обнаружили.

Я наблюдал за тем, как явившиеся в соседний двор мужчины достали из салона автомобиля две сумки (тяжёлые, как мне показалось). Они обменялись громкими восклицаниями. Один из мужчин понёс эти сумки к крыльцу дома — в бинокль я разглядел на его лице счастливую улыбку. Двое других задержались около автомобиля.

Они вынули из багажника машины ещё две сумки — даже я на чердаке услышал, как звякнули стеклянные бутылки. «Пиво и водка», — вспомнил я. Рядом с мёртвыми телами мы «тогда» нашли пивные бутылки и пять пустых бутылок из-под водки «Столичная». Эксперты говорили, что в крови всех троих убитых гастролёров обнаружили большое содержание алкоголя.

— Поработали, — пробормотал я. — И тут же отметили это дело. Молодцы, мужики.

Будто в ответ на мои слова мужчины во дворе напротив моего наблюдательного поста громко захохотали.

В тёмных углах чердака зашуршали напуганные человеческим смехом мыши.

Я опустил бинокль и произнёс:

— Гуляйте, мужики. Веселитесь. Жить вам осталось чуть больше одиннадцати часов.

* * *

Я снова приложил к глазам бинокль и снова взглянул на ворота соседнего дома. Сместил взгляд чуть в сторону, посмотрел на калитку. За время моего вечернего почти непрерывного наблюдения в соседский двор никто не входил (после того, как там появились гости из Белгородской области). Хотя я всё ещё надеялся: сообщник белгородских гастролёров всё же появится и покажет мне своё лицо.

Около чердачного окна я стоял, не шевелясь — словно изображал манекен. А вот обосновавшиеся по соседству со мной гастролёры не скрывали своё присутствие. В доме напротив моего наблюдательного поста горел свет, в сгущавшихся сумерках всё ярче светились его окна. Мужчины, не таясь, бродили по двору: то наведывались к своей машине, то ходили в стоявшую около сарая будку-туалет.

Я то и дело слышал их голоса. Хотя ничего интересного так и не подслушал. Всё меньше обращал на обосновавшихся рядом со мной мужчин внимания. Всё больше следил за подступами к входам в их двор. Две сумки денег в прошлой жизни мне казались подходящим мотивом для убийства. Другие мотивы мы тогда и не рассматривали. Разве только предполагали месть со стороны Лёши Соколовского.

Но Соколовский тогда лишь усмехнулся в ответ на это предположение. Он всерьёз потребовал, чтобы я вернул ему похищенные двадцать пятого июля в его резиденции деньги — те самые, которые сейчас находились в доме на острове. «В пятницу утром этих денег там уже не будет, — подумал я. — Интересно, сумки с деньгами унесли убийцы? Или деньги забрал тот, кто явился сюда уже после них?»

* * *

На этот раз я не улёгся спать, когда стемнело. Поужинал в комнате на втором этаже (в темноте). За сутки я хорошо изучил маршрут от чердачного окна до двери — теперь уверенно ходил по чердаку без света. Вновь и вновь отмечал, что занявшие соседний дом гости из Белгородской области не скрывали своё присутствие на острове. Они даже не занавесили окна в комнатах, где расположились: я то и дело замечал из своего наблюдательного пункта мелькавшие там человеческие фигуры.

Зарево заката ещё не погасло, но я уже понял: лица бродивших по двору людей я в темноте не разгляжу даже в бинокль. Сообразил, что с чердака дома я ночью мало что увижу, даже если таинственный сообщник гастролёров всё же появится. Замерший во дворе автомобиль «Москвич-427» не походил на куст или на холм лишь потому, что в его окнах отражался лунный свет. Но марку этого автомобиля я бы сейчас точно не определил. Разве что сообразил бы: у него кузов «универсал».

Понял, что ночью в темноте и без помощи фонаря я вряд ли отличу «Москвич» от «Запорожца». На чём бы ни приехали убийцы илисообщник гастролёров, я с чердака рассмотрю лишь форму фар автомобиля. Пойму (быть может) количество приехавших в нём людей — да и то лишь по голосам и по хлопкам дверей. Поэтому я теперь смотрел не только во двор соседей. Я всё чаще рассматривал с высоты чердака и двор того дома, где притаился в засаде. Прикидывал, как проберусь ночью к забору.

Пришёл к выводу, что мне повезло: двор не захламлён и хорошо скрыт от взоров соседей густыми кустами малинника. Проблемой будет лишь быстро пройти внутри дома. Первый и второй этажи (как я помнил) заставлены мебелью — в спешке я могу устроить там настоящий погром. Поэтому уже в полночь я аккуратно поставил футляр с биноклем на деревянную балку. Спустился с чердака и отправился на разведку. Едва ли не на ощупь знакомился с преобразившимся во мраке маршрутом.

* * *

Обитатели соседнего дома всё не успокаивались.

Ближе к трём часам ночи я пришёл к выводу, что гастролёры точно не готовились к утреннему побегу из посёлка. Они не спали, то и дело выходили во двор. Я слышал их громкие голоса — мужчины вели себя шумно: перекрикивались, смеялись, ругались. Они разве что не запускали фейерверки, чтобы сообщить всему посёлку о своём присутствии.

Я в очередной раз подумал, что остров очень удачная локация для ночёвки таких шумных гостей. Здесь даже они в итоге не привлекли к себе внимание жителей Зареченска. Во время опроса местных жителей (тогда) ни один из них не пожаловался милиционерам на шум с острова и не сообщил, что видел или слышал ночью в посёлке посторонних людей.

* * *

Ночью я в очередной раз взглянул на циферблат наручных часов — в это время из-за облака выглянула луна. Я почувствовал, как вдруг развеялась моя сонливость. Потому что примерно десять минут назад неизвестный мужчина позвонил домой Жене Бакаеву и сообщил тому, где сейчас находились ограбившие Лёшу Соколовского гастролёры. Я улыбнулся, взглянул на окна соседнего дома. Те по-прежнему светились. Расположившиеся в том доме мужчины не спали: я пару минут назад видел всех троих — они выходили на крыльцо (теперь они уже ленились идти через весь двор до туалета).

Я снова приложил к глазам бинокль и посмотрел в темноту около соседского забора. Рассмотрел там очертания приоткрытых ворот. Подумал о том, что время моего ожидания подошло к концу. Напомнил себе, что веселившимся сейчас в доме по соседству мужчинам жить осталось недолго. Тот, кто их тогда убил… и убьёт теперь… появится с минуты на минуту: в течение ближайших сорока минут. Я опустил бинокль, потёр глаза. Беззвучно зевнул и посмотрел на небо. Отметил, что луна нырнула за очередную тучу (будто спряталась в засаду) — на улице вновь сгустилась ночная тьма.

* * *

Приближение автомобиля я не услышал. Я заметил свет фар — он разрезал темноту: будто выстрелила световая пушка со стороны ручья. Свет даже отразился в стекле чердачного окна. Я в очередной раз чихнул (теперь я делал это совершенно беззвучно). Сместился вправо, плечом прижался к стене. Пальцем прикоснулся к оконной створке, сдвинул её примерно на сантиметр. Прижал к глазам холодный бинокль. Взглядом сквозь линзы бинокля отыскал острые верхушки на штакетнике забора. Увидел, что свет за забором становился всё ярче: его источник приближался — я уже не сомневался, что на остров заехал автомобиль.

«Вот и всё, вот и кончилось тёплое лето…» — мысленно пропел я строки из песни Андрея Державина. Опустил бинокль, взглянул на окна соседнего дома. Там всё ещё горел свет. Судя по положению мёртвых тел, «тогда» гастролёры при встрече со своим убийцей не спали — сидели в одной из комнат за столом. Женька тогда предположил, что они кого-то ждали: кого-то, кто должен был явиться под утро. Уж очень странным ему показался тот факт, что гастролёры не улеглись спать, даже когда допили всё спиртное. Чёткого подтверждения этой его версии мы не нашли — поэтому она так и осталась лишь предположением.

Я расслышал шуршание, что издавали колёса приближавшегося автомобиля. Источник света проехал мимо забора дома, в котором я устроил свой наблюдательный пункт. Добрался до соседского. Замер около приоткрытых ворот, и… свет погас. Пространство за забором снова погрузилось во тьму. Я видел лишь верхушки штакетника, что выделялись на фоне тёмной поверхности реки. А теперь ещё и угадывал очертания замершего за забором автомобиля — легковушка с кузовом типа «седан». Услышал, как дважды хлопнули двери автомобиля. Скорее вообразил, а не рассмотрел две появившиеся из машины человеческие фигуры.

— Двое, — тихо произнёс я.

Опустил бесполезный пока бинокль. Заметил, как тёмные фигуры беззвучно вошли во двор через приоткрытые ворота. То ли представил, то ли действительно проследил за их передвижением до самого крыльца дома. С высоты чердака не определил рост и габариты вторгнувшихся на соседний двор людей. Даже не был пока уверен, что оба визитёра — мужчины. Заметил, как человеческие фигуры мелькнули под окнами около крыльца. В бинокль рассмотрел их со спины: прикрытые головными уборами головы, широкие плечи, обтянутые тёмной тканью одежды. Походка замыкавшего шествие человека мне показалась знакомой.

Глава 6

Я убрал бинокль от лица, удивлённо приподнял брови, как это делал мой младший брат Владимир. Скорее по привычке, чем из необходимости сунул бинокль в футляр и положил его на балку. Вход в соседний дом с этого чердака не просматривался. Крыльцо полностью его от меня заслоняло. Поэтому я лишь представил, как мужчины (теперь я в их половой принадлежности не сомневался) поднялись по ступеням к двери и вошли в дом. В моём воображении они плотно прикрыли за собой входную дверь. Но стук двери и скрип дверных петель я не услышал. Потому что уже шагал по чердаку в направлении выхода.

До лестницы я добрался быстро. Не свернул себе по пути шею и не врезался лбом в деревянные балки — сказались тренировки. По ступеням спустился стремительно, будто хорошо натренированный пожарный. Свет, что проникал через завешанные тюлевыми занавесками окна, выделял на стене сами оконные проёмы. Но он почти не освещал комнаты. По коридору на втором этаже я прошёл, ориентируясь по собственным воспоминаниям — зрение тут было почти бесполезным. Я без травм и промедлений спустился вниз. На первом этаже стало чуть светлее. Там я ускорился, за считанные секунды добрался до прихожей.

У двери на улицу я остановился, поправил за поясом рукоять пистолета. Сделал глубокий вдох — успокоил сердцебиение растворённым в воздухе прихожей запахом валерианы. Приоткрыл входную дверь и подобно бестелесной тени скользнул во двор. Едва ощутимый ветерок прикоснулся к влажным волосам на моём затылке — волна холода прокатилась вдоль позвоночника под футболкой, рванула от головы и добралась до копчика. На крыльце задержался лишь на мгновение: там я почувствовал себя стоящим на всеобщем обозрении, будто в полдень посреди городской площади. Известил округу о своём появлении скрипом ступеней.

Спустился во двор и в пять шагов добрался до кустов малины. Запах валерианы окончательно выветрился из ноздрей. Его потеснили ароматы трав и едва различимый запашок табачного дыма. Слева от меня, за заборами, шумел ручей. Вода в нём ударялась о прибрежные камни — в ночной тишине этот плеск был легко различим. Как и стрекотание цикад, что доносилось со стороны берега реки. Но все эти звуки вдруг затмил хлопок выстрела. Он прозвучал приглушённо. И тут же повторился — там же, где и первый выстрел: в соседнем доме. Я повернул на звук голову. Снова выстрел. И ещё. Стреляли из пистолета Макарова.

«…Семь, — мысленно сосчитал я. — Так же, как и тогда».

Примерно десять секунд я не двигался с места, прислушивался. Восьмой выстрел не прозвучал. «Его, действительно, не было», — подумал я. Вынул из-за пояса пистолет. Затвор на нём я передёрнул ещё на чердаке. Теперь же я прикоснулся пальцем к флажку предохранителя. Но не сдвинул его: пока. Прошёл вдоль прикрытого малинником забора к калитке. В среду днём я оставил её не запертой (не по небрежности — предусмотрительно). Теперь я приоткрыл её, но со двора не вышел. Лишь высунул наружу голову и посмотрел на вполне различимые с такого расстояния очертания замершей около ворот соседнего двора машины.

Секунд пять я присматривался — около автомобиля никого не заметил. Если вместе с теми двумя мужчинами, что недавно вошли в дом, сюда явился и третий гость, то он себя сейчас никак не проявлял. Он сейчас не шуршал шагами, не курил и не маячил рядом с автомобилем на фоне неба. С расстояния в пять шагов я всё же определил модель автомобиля (потому что видел такую много раз) — ВАЗ-2106. Цвет машины не рассмотрел. Сообразил лишь, что он точно не белый. Мысленно отметил, что рядом с забором соседнего двора сейчас вполне мог стоять красный Вовкин автомобиль. Вот только «тогда» я сюда на нём не приезжал.

Я не пошёл на дорогу — вернулся к малиннику. Остановился у самого угла забора. Отсюда я сквозь планки штакетника видел автомобиль и даже просматривал площадку около соседских ворот. Ствол пистолета наклонил к земле. Чуть запрокинул голову. Замер. Снова прислушался к плеску воды и к стрекотанию цикад. Почти пять минут эти звуки доминировали над прочими. Пока я не услышал скрип дверных петель — донёсся он с той же стороны, где не так давно прозвучали выстрелы. Простонали деревянные ступени (на крыльце). Шаги я не услышал: мужчины прошли по двору бесшумно. Чуть слышно простонали справа от меня ворота.

— Брось сумки в багажник, — сказал Лёша Соколовский.

Его тихий голос прозвучал примерно в семи метрах от меня.

— Алексей Михайлович, ворота прикрыть? — спросил Рома Кислый.

Я убедился, что не ошибся, когда там, на чердаке, опознал его массивную фигуру в спортивном костюме.

— Сам прикрою, — ответил Соколовский. — Прячь сумки. Заводи мотор. Поехали. С минуты на минуту сюда менты нагрянут. Если этот туповатый майор Бакаев меня внимательно слушал.

Я вновь услышал, как застонали ворота. На фоне стрёкота цикад различил хлопок багажника и щелчок зажигалки. Увидел, как крохотный язык пламени на секунду осветил лицо Лёши Соколовского, стоявшего около красной (!) «шестёрки». Лёша затянулся табачным дымом (кончик сигареты ярко засветился), поднял глаза — мне показалось, что он взглянул на меня. Автомобиль покачнулся — в него забрался Кислый. Хлопнула водительская дверь. Лёша толкнул рукой створку ворот. Бросил взгляд в сторону дома, где сейчас лежали три бездыханных человеческих тела. Выпустил в его сторону струю табачного дыма.

В «шестёрке» зарычал мотор. Этот звук затмил и голоса цикад, и музыку ручья. Лёша сунул сигарету в рот, зажал её между губ. Забрался на заднее пассажирское сидение и шумно прикрыл дверь. Его лицо внутри салона я не видел — смотрел на светившийся там огонёк прикуренной сигареты. Попятился ближе к кустам в тот самый миг, когда автомобиль светом фар развеял вокруг себя темноту. Я шагнул вглубь малинника — ВАЗ-2106 вздрогнул и попятился в направлении деревянного моста. Яркий свет фар мазнул по поросшей травой земле, по забору, по зарослям малинника. Я зажмурился и едва сдержал чих.

Видел, как машина резво развернулась на площадке около огородов. Взглядом проводил её до деревянного моста через ручей. Всё же чихнул — громко, не таясь. Тыльной стороной ладони потёр нос. Приоткрыл калитку и шагнул на дорогу. Наблюдал за тем, как свет автомобильных фар всё больше отдалялся от острова, двигался по поселковой дороге вдоль берега реки. Я сунул пистолет за пояс, вздохнул. Прогулялся до забора соседей — взглянул на ворота. Отметил: вот в таком же положении мы тогда ворота и нашли. Лёша Соколовский плотно прикрыл их створки тогда, как и сейчас. Я отметил, что в окнах дома гастролёров уже не горел свет.

Покачал головой, усмехнулся и пробормотал:

— Ай да Лёша…

* * *

Я задержался на острове в посёлке Зареченский ещё на полчаса, когда вновь остался там в одиночестве. За это время я уничтожил все следы своего пребывания в доме. Даже затёр веником протоптанную на пыльном полу чердака тропинку. Проделал это без спешки и уже с включенным светом. Теперь я не прятался; потому что помнил: Вовка с коллегами явятся на остров только днём. Но в дом к соседям я так и не наведался. Чтобы там всё осталось в точности, как и в прошлый раз: три бездыханных тела в одной комнате рядом с пустыми бутылками, никаких следов убийцы и никаких сумок с деньгами.

Выкатил из сарая папин велосипед. Представил, как поступил бы я «тогда», если бы действительно нашёл в доме с трупами две набитые деньгами сумки. Усмехнулся. Потому что пришёл к выводу: я бы точно их в тот раз не присвоил. Да и вряд ли бы сжёг, как это сделали герои моей книги. Я стряхнул с рамы и с седла велосипеда паутину. Подумал о том, что нынешний «я» с удовольствием разжёг бы во дворе дома на острове денежный костерок. Покачал головой, поправил на голове Лизину панаму. Расправил на плечах широкие лямки рюкзака, который теперь (с пустой канистрой) казался почти невесомым.

Не поленился, запер калитку на замок. Отметил, что на небе у горизонта уже появились яркие краски рассвета. Именно из-за этого похожего на пожар зарева я спешился на мосту, разделявшем посёлок и город. Прислонил велосипед к деревянным перилам. Облокотился о них и сам. Отметил, что пока я ехал с острова, зарево на небе стало заметно ярче. Оно отражалось на поверхности реки, от чего увеличилось вдвое. Невольно вспомнил, как совсем недавно я смотрел на окрашенное в предрассветные краски небо за окном, лёжа на кровати в гостинице «Космос». Рядом со мной тогда лежала Саша Лебедева.

От размышлений меня отвлёк всплеск рыбы под мостом. Я улыбнулся, зевнул. Потёр глаза. Невольно прикинул, как долго сейчас буду ехать до своего нынешнего дома. Эта мысль меня совершенно не расстроила, а только придала мне бодрости. Потому что я поеду домой не в инвалидном кресле-коляске. Я провёл рукой по раме велосипеда, будто погладил по холке коня. Бросил прощальный взгляд на уже проявлявшиеся из ночного мрака крыши домов в посёлке Зареченский. Покатил велосипед по мосту. Лихо взобрался на него, будто опытный наездник; крутанул педали и поехал в сторону города.

* * *

На улице уже рассвело, когда я ввалился в Димкину квартиру (с рюкзаком на плечах и с велосипедом в руках). Сразу направился в ванную комнату, струями воды смыл с себя грязь и часть усталости. Но душ лишь прибавил мне сонливости.

От завтрака я отмахнулся. Мимолётно взглянул на себя в зеркало (в прихожей) — увидел там зевающего Димку. Добрался до кровати и заскрипел пружинами. Прикрыл глаза и тут же задремал под пение пробудившихся за окном птиц.

* * *

Ни в пятницу вечером, ни в субботу утром я из квартиры не выходил.

Едва ли не всё это время простоял около стола в комнате.

Пачкал чернилами страницы очередного блокнота и пальцы на руках. В какой-то момент даже почувствовал себя прежним: писателем Владимиром Рыковым, которого читатели и издатель торопили с написанием очередного детективного романа.

От ощущения дежавю меня избавил лишь тот приятный факт, что я не сидел в инвалидном кресле-коляске. Теперь я считал едва ли не за благо онемение ступней от долгого стояния у стола и постанывание коленных суставов.

Ни в пятницу, ни в первую половину субботы Вовка мне не позвонил. Меня это не удивило: я помнил, в каком цейтноте провёл в прошлой жизни двадцать шестое и двадцать седьмое июля девяносто первого года.

В полдень я всё же отложил в сторону ручку и решительно закрыл блокнот; пообедал. Затем вновь удивил сидевших у моего подъезда женщин, когда в полуденный пик жары отправился на велопрогулку.

Прокатился до гаража, где повесил на настенные крюки велосипед (хорошо проявивший себя в поездке на остров в посёлке). Вновь пересел на Димкину «копейку» и отправился на центральный телеграф.

* * *

В помещении междугородного переговорного пункта я в очередной раз отчётливо прочувствовал тот факт, что очутился в прошлом. Остановился в трёх шагах от входа, окинул взглядом просторное помещение. Ощутил, что оказался то ли на вокзале, то ли в библиотеке. Люди сидели на креслах около окон: одни читали газеты, другие тоскливо посматривали на двери телефонных кабинок, откуда в это время доносились громкие голоса. Часть граждан расселись на стулья около столов и торопливо заполняли телеграфные бланки.

«Маша! — доносился из кабинки под номером восемь мужской голос (он будто пытался без помощи телефонной связи докричаться до находившегося в другом городе абонента). — Послезавтра приеду! Послезавтра! Да! На Витебский вокзал! Нет, не на Московский! На Витебский, поняла⁈ Да! Встречайте!..» В другой кабинке женщина поздравляла некоего Славу с днём рождения — звуки её голоса переплетались со звуками голоса общавшегося с Машей мужчины и со звонкими детскими криками, что звучали в двенадцатой кабине.

Мужчина пенсионного возраста шуршал газетой, будто проверял её на прочность. Сидевшая с ним по соседству женщина то и дело тяжело вздыхала. Занимавший кресло у самого входа мальчишка шмыгал носом. Я прошёл через зал — суровые взгляды граждан проводили меня и словно просканировали по пути. Я занял очередь к окошку. Прикинул, сколько граждан было в очереди передо мной. Уселся на пустующий скрипучий стул, забросил ногу на ногу — тут же почувствовал на себе осуждающие взгляды пожилых людей.

Вскоре разобрался, что большая очередь скопилась здесь неслучайно. В одном и том же окошке и заказывали междугородние переговоры, и отправляли телеграммы. С улыбкой подумал о том, что женщина оператор за окошком выполняла функцию обычного мобильного телефона. И тут же напомнил себе, что мобильный телефон сейчас — не такое уж обычное дело (особенно в Советском Союзе). Полюбовался на финиковую пальму, что росла в центре зала в большой деревянной кадке. Взял со стола «бесхозную» газету.

«Российская газета» за сегодняшний день. Пробежался взглядом по первой странице. «Сенсация, — гласил заголовок, — на пленуме ЦК КПСС сенсации не произошло, или Как Горбачёву удалось „укротить“ партийную номенклатуру?» Я сместил взгляд на «События дня». Увил там надпись «Пушки делайте сами». Прочёл первые строки: «Закончился визит в нашу страну японской делегации, которая занималась вопросами конверсии. Гости посетили оборонные предприятия ряда городов России…» Я бросил газету на стол.

Пробормотал:

— Японцы на оборонных предприятиях. Ну и бардак творится у нас в стране… товарищи.

* * *

В зале ожидания международного переговорного пункта я просидел полтора часа. За это время сыграл две партии в шахматы с остроносым пенсионером (одержал две уверенные победы). Из разговора женщин узнал о том, что в магазине на улице Танковая завтра «выбросят» «крышечки для банок» (по одной упаковке в руки). Явившиеся с отцом школьники рассказали нам десяток анекдотов на политические темы (явно подслушанные дома «на кухне»). Хмурая пенсионерка поделилась с очередью инсайдом о том, что в Советском Союзе скоро закроют все коммерческие магазины, а «всех этих хапуг» кооператоров отправят в лагеря, как при Сталине.

— Рыков! — прозвучало объявление. — Ленинград. Десятая кабина.

Я не дослушал рассказ сидевшего в двух метрах от меня кудрявого черноволосого мужчины о его службе в Советской армии. Мужчине «посчастливилось» нести срочную службу в Группе советских войск в Германии. Уже четверть часа он вещал о своих армейских приключениях двум сидевшим рядом с ним подросткам. Говорил он громко — его слушала вся очередь. Я прошёл к десятой кабине. Приоткрыл дверь, вдохнул аромат женских духов (до меня здесь общалась с родственником из Владимира большеглазая шатенка). Шагнул в кабину, снял трубку (отметил, что та всё ещё хранила тепло женской ладони). Не услышал в динамике трубки гудков.

Произнёс:

— Алло.

— Алло? — тут же промурлыкал мне в ответ женский голос.

— Здравствуй, Саша, — сказал я. — Рад тебя слышать.

Александра Лебедева узнала мой голос. Она тут же назвала меня по имени и засыпала ворохом вопросов: «Откуда ты звонишь? Как у тебя дела? Почему так долго не звонил?» Её голос звучал бодро и радостно. Саша стойко выслушала мои стандартные ответы на её стандартные вопросы. Перешла к вопросам личным. Я заверил её, что тоже соскучился. Признал, что вспоминаю о ней. Сказал, что в Нижнерыбинске «решил» пока не все «вопросы». Заверил Лебедеву, что «всё идёт, как надо». Рассказал, что у моего брата и у его семейства пока «всё в порядке». Сообщил, что мой план не изменился, что я «как раз» успешно работаю над его осуществлением.

— Я так за вас рада!..

Выслушал Сашины рассказы о её Ленинградских буднях. Узнал, что в начале этой недели в газете опубликовали Сашину статью о махинациях бывшего депутата Ленсовета Васильева (ныне покойного). Александра заверила, что статья наделала в Ленинграде «много шума», потому что Лебедева разоблачала в ней не только Васильева, но и других состоявших сейчас при власти в городе на Неве товарищей. В шутливой форме Саша сообщила, что теперь опасается новых покушений. Она весело описала, как всю неделю отбивалась от звонков с завуалированными под упрёки угрозами и от поздравлений. Сообщила, что устала от телефонных звонков.

На мой вопрос ответила:

— Нет, с папой… на тему твоего предсказания пока не говорила…

Она сказала, что её отец сейчас очень занят на работе — она с ним не часто «на этой неделе» виделась и общалась. Сообщила, что до «тех событий» ещё есть время. Заверила, что обязательно придумает, как и когда «правильно и убедительно» преподнесёт отцу полученную от меня информацию. Я вслух согласился с Лебедевой, что «время ещё есть». Вновь выслушал перечисление тех внешне безобидных вопросов обо мне, которые генерал-майор КГБ Виталий Максимович Корецкий задавал своей дочери. Александра озвучила их, едва ли не как шутку. Сообщила мне и о том, что Сашина мама «обязательно» испечёт для меня печенье с корицей.

Взглянул на часы — сообразил, что примерно в это время я в «ту субботу» вернулся домой.

Сообщил Александре, что время нашей беседы истекло.

— Дима, но ведь мы же с тобой увидимся снова? — спросила Лебедева.

Мне показалось, что она шмыгнула носом.

— Очень этого хочу, — ответил я. — Но не обещаю. Саша, ты сама знаешь, почему.

* * *

От центрального телеграфа я поехал домой. По пути притормозил около автобусной остановки, приобрёл у торговавших там женщин два букета гладиолусов. Подкатил на «копейке» к своему дому, продемонстрировал сидевшим около подъезда любопытным женщинам, что снова переквалифицировался из спортсмена велосипедиста в автолюбители.

Поднялся в квартиру, взял там тетрадь с Лизиным «романом», пестревшим теперь моими карандашными исправлениями. Прихватил из холодильника кулёк с шоколадными конфетами (я изначально купил его в понедельник на городском рынке, чтобы чуть позже вручить племяннице). Прикинул, что за столом во дворе у Вовки уже собралась вся «банда».

Сообразил, что прекрасно помню ту встречу с друзьями. Женька Бакаев тогда приехал первым. Чуть позже прикатил на велосипеде Коля Синицын. Лиза в доме смотрела телевизор. А Надя уселась за стол вместе с нами. Тогда мы в основном говорили о работе. И о моём вчерашнем разговоре с Соколовским — Лёша мне в пятницу вечером позвонил на работу.

«Интересно, — подумал я, — на этот раз он Вовке тоже позвонил?»

Сам себе вслух ответил:

— Позвонил. Если только я своей велопрогулкой на остров не изменил будущее.

Глава 7

Припарковал свою «копейку» около забора Вовкиного дома, рядом с «Запорожцем» Бакаева. Выбрался из салона и тут же заметил отличие новой реальности от той, которую помнил. Во дворе Вовкиного дома, неподалёку от ворот стоял (грустно склонившись вбок) мотоцикл «Ява-350» (модель 634). Его чисто вымытые вишнёвого цвета бока празднично блестели. На руле мотоцикла висел красно-белый мотошлем «интеграл» с откидывающимся визором (похожий на тот, что засветился в фильме «Приключения электроника»). У калитки я заметил, что мотоцикл не новый. Но смотрелся он неплохо. Выглядел броско и нарядно.

Я вошёл во двор — на букетах гладиолусов в моих руках тут же скрестились взгляды сидевших за столом милиционеров. Я громко поздоровался со всеми. Вручил один из букетов смущённой Наде, неуверенно поднявшейся из-за стола мне навстречу. Поцеловал жену своего младшего брата в щёку. Вовка в шутку протянул руку за вторым букетом. Я с серьёзной миной на лице пожал её. Затем обменялся рукопожатиями с Колей Синицыным и с Женькой Бакаевым. Поздравил Синицына с покупкой мотоцикла. Увидел, что не ошибся: Николай после моего поздравления едва ли не засветился от радости и от гордости.

Вовка заявил, что рад моему приходу. Пригласил меня за стол. Но я ответил, что сперва повидаю любимую племянницу (махнул букетом цветов, тряхнул тряпичной сумкой, где лежала тетрадь с «романом» и кулёк с конфетами). Надя указала на дом — я направился к веранде. И уже на пороге отметил новое отличие сегодняшнего дня от «прошлого». В доме сейчас было тихо: молчал телевизор. Хотя я точно помнил, что в прошлый раз Лиза до позднего вечера не отходила от телеэкрана. С букетом наперевес я пересёк веранду, прихожую и кухню. Вошёл в гостиную, увидел свою племянницу сидящей на диване с толстой книгой в руках.

Светловолосая, синеглазая кукла в платье цвета голубой металлик сидела на диване рядом с Лизой. И тоже смотрела в книгу, словно тоже увлеклась чтением. Лиза нервно покусывала нижнюю губу, водила указательным пальцем по странице. Меня она заметила не сразу. Подняла глаза, когда услышала рядом с собой скрип половиц. Первым делом она взглянула на гладиолусы. Примерно пять секунд Лиза разглядывала их, словно соображала, что именно я держал в руках. Затем посмотрела на моё лицо и восторженно выдохнула: «Димочка!» Племянница резво соскочила с дивана и крепко сжала в объятиях мою талию.

При этом она случайно закрыла книгу. Я увидел на обложке книги надписи: «Виктор Гюго. Собор Парижской Богоматери». Подумал: «Любимая книга Нади». Вспомнил, что в прошлый раз Лиза осилила этот роман уже после смерти матери. Да и то не сразу — когда училась в восьмом или в девятом классе. Тогда она отозвалась о книге Гюго двумя словами: «На любителя». Хотя к тому времени уже одолела (по собственному желанию) «великое пятикнижие» Достоевского и все книги из серии «Библиотека приключений», что были в городской библиотеке. Я выждал, пока племянница меня отпустила, вручил ей цветы и конфеты.

Лиза приняла букет с серьёзным видом, обронила:

— Димочка, подожди минутку.

Поспешила на кухню — я услышал, как она загрохотала там посудой.

Вернулась Лиза уже без цветов. Сообщила, что поставила их в воду. Посмотрела на тетрадь с «романом» «Барби против космических пиратов», которую я держал в руке.

Заглянула мне в глаза и тихо спросила:

— Димочка, ты прочёл?

— Конечно, — ответил я. — Даже два раза. И оба раза читал с огромным удовольствием.

Лиза улыбнулась, показала мне ямочки на щеках.

Я добавил:

— Честно тебе скажу: пока это твоё лучшее творение. Ты очень быстро прогрессируешь.

Лиза тряхнул косичками и заявила:

— Следующая книга будет ещё лучше. Димочка, вот увидишь!

— Жду её с нетерпением, — сказал я. — Когда мне за ней зайти?

Лиза задумалась, закусила нижнюю губу.

— Давай… не завтра? — сказала она. — В понедельник вечером. Нет, во вторник.

Она рукой указала на диван и сообщила:

— Хочу прочесть маминого Гюго. Выясняю, что именно маме в этой книге так понравилось.

Мне послышались в Лизином голосе грустные ноты.

— И как? — спросил я. — Интересный роман? Тебе он нравится?

Лиза дёрнула плечом.

— Ничего так…

Она чуть скривила губы и пояснила:

— Я только начала его. Но… читать можно. Хотя это точно не мой любимый Жюль Верн.

Племянница развела руками, печально вздохнула. Посмотрела мне в лицо.

Я увидел в её глазах отражение своей головы, над которой словно нимб светилась электрическая лампа.

— Димочка, — сказала Лиза, — ты же говорил, что я должна понять интересы своего читателя.

Она указал рукой на книгу «Собор Парижской Богоматери» и сообщила:

— Вот. Я разбираюсь.

* * *

С Лизой я пробыл в гостиной три четверти часа.

За это время мы обсудили с племянницей её рассказ «Барби против космических пиратов». Я вслух прочёл Лизе те моменты из рассказа, которые мне особенно понравились. Указал на особенно часто встречавшиеся в тексте орфографические ошибки — озвучил соответствующие правила русского языка, которые Лиза пока в школе не проходила. Лиза кивала головой и обещала, что непременно исправится. Сказала, что «возьмётся» за изучение правил русского языка самостоятельно (чтобы не краснеть перед читателями).

Вздохнула, погладила меня по руке и заявила:

— Как хорошо, что у меня есть ты, Димочка. Тебя я нисколечко не стесняюсь. Честное слово.

Она махнула рукой.

— А ошибки — это не страшно. От них я скоро избавлюсь. Вот увидишь, Димочка.

* * *

По пути во двор я увидел в кухне Лизин букет.

Племянница поставила его не в вазу.

Гладиолусы печально смотрели в окно кухни из большой эмалированной кастрюли.

* * *

Я скрипнул досками ступеней, спустился из веранды — голоса во дворе тут же стихли. Вовка повернул голову. На его щеках пылал румянец, будто мой младший брат только что явился с мороза. Похожий румянец я заметил и на лице Женьки Бакаева. У Коли Синицына всё лицо было красным, точно после парилки. Надя ко мне не обернулась. Но я заметил, как напряглись мышцы на её спине. Отметил: на столе снова стояла банка с красным вином (как и «тогда»). В большой алюминиевой миске увидел овощной салат. Что было в кастрюле, не рассмотрел. Но вспомнил, что в «тот раз» Надя потушила картошку с кусками добытой мною «вчера» синюшной курицы.

Женька Бакаев сдвинулся в сторону и передвинул вслед за собой тарелку (с картошкой), освободил место за столом между собой и Вовкой, напротив Нади. Надя тут же установила там чистую тарелку и стакан. Вовка указал на них рукой и сказал, чтобы я присаживался. Мне почудилось, что Синицын и Бакаев посматривали на меня настороженно. Но в глазах брата я настороженности не заметил. Я прошёл мимо Владимира, хлопнул его на ходу по плечу (так обычно поступал Димка). Уселся на лавку, поймал на себе взгляд Нади — Вовкина жена тут же опустила глаза. Синицын привстал, наполнил мой стакан вином насыщенного тёмно-рубинового цвета.

Вовка выждал, пока Николай усядется на место и спросил:

— Так что он тебе ответил?

— Ну… — промычал Коля.

Он взглянул на меня. Словно прикидывал, о чём стоило при мне говорить, а о чём следовало промолчать.

Я увидел, как Вовка в изумлении вскинул брови. Заметил, как он взглянул сперва на Синицына, затем на Бакаева.

— Мужики, вы чего? — спросил он.

Указал на меня вилкой.

— Это же Димка, мой брат! Какие от него могут быть секреты?

Женька Бакаев кашлянул и сказал:

— Действительно. Какие тут могут быть секреты? КГБ все наши секреты узнаёт раньше нас.

Он одним глотком наполовину опустошил свой стакан.

Синицын неуверенно произнёс:

— Ну, Верка сказала…

Коля посмотрел на меня, выдержал двухсекундную паузу.

— … Люди Соколовского вчера прочёсывали посёлок, — сообщил он. — К ней тоже заходили. Расспрашивали…

Я по-хозяйски наполнил свою тарелку тушёной картошкой и салатом, с удовольствием приступил к ужину. Слушал рассказ Коли Синицына и вспоминал, что уже слышал его «тогда». Сегодня (как и в ту субботу двадцать седьмого июля девяносто первого года, которую я однажды уже пережил) все разговоры за этим столом так или иначе касались милицейской работы. Точнее, милиционеры говорили о тех событиях, что произошли в Нижнерыбинске за последние три дня: о нападении на администрацию городского рынка (резиденцию Лёши Соколовского) и о трёх трупах налётчиков, найденных в пятницу в посёлке Зареченский.

Убедился, пока доел первую порцию картошки, что нынешние события на рынке и в посёлке Зареченский ничем не отличались от прошлых. Снова в деле о налёте на городской рынок имелись два мёртвых и два раненых охранника. Опять исчезли деньги из сейфа Лёши Соколовского. Случился ночной звонок неизвестного мужчины на домашний телефон Бакаева. Вовка, Коля и Женя вчера днём побывали в посёлке Зареченском на острове и отыскали там три трупа. Личности трупов уже установили (там же в доме нашли документы убитых). Бакаев ещё вчера вечером позвонил в Белгородскую область по месту прописки гастролёров.

Я уже сейчас мог сказать, что именно в ближайший понедельник сообщат Бакаеву белгородские коллеги. Вот только теперь я видел тот ответ в ином свете. Я прикидывал, что связывало Лёшу Соколовского с теми тремя временно безработными уголовниками. Пока не решил: сам Соколовский организовал налёт на свою резиденцию, или же Лёша вовремя распознал в рядах своей организации предателя. Над этой дилеммой я размышлял со вчерашнего дня. Но так и не пришёл к однозначному ответу. Хотя и не вспомнил, чтобы примерно в это время исчез один из Лёшиных подручных. А он наверняка бы исчез, если бы Соколовский распознал в нём предателя.

Коля Синицын замолчал — мы отсалютовали друг другу стаканами, выпили по порции креплёного спиртом вина. Я воспользовался паузой в разговоре милиционеров, похвалил картошку. Вовка поддержал мою похвалу и тут же толкнул тост «за умелую хозяйку». Надя смущённо улыбнулась, но выпила вместе с нами. На меня она почти не смотрела. Впрочем, как не поглядывала Вовкина жена и на Колю с Женей. Бакаев вытер ладонью с губ следы вина и тихим голосом продолжил прервавшийся разговор. Он деловитым тоном сообщил, что Лёша Соколовский уже оповестил городских кооператоров о пятидесятипроцентном увеличении взносов с первого августа.

— Вот же сволочь! — воскликнул Синицын. — Деньги лопатой гребёт. А ему всё мало.

— Денег всегда мало, — заметил Бакаев.

Вовка указал на меня вилкой.

— Кстати, Димка, — сказал он. — Мы с Надей на прошлой неделе присмотрели себе холодильник. В коммерческом магазине около городского рынка. Двухкамерный. Этот… как его…

Вовка щёлкнул пальцем. Взглянул на жену.

— Минск, — подсказала Надя.

Мой младший брат кивнул и сказал:

— Точно, «Минск». Семнадцать тысяч за него просят. Шкуродёры. Мы бы ещё в пятницу его купили, если бы не этот случай на рынке. Он нам все карты спутал. Из-за него у меня и нормальных выходных теперь нет.

Вовка вздохнул, заглянул в стакан.

— Димка, деньги, что останутся, я тебе отдам, — сказал он.

— Рыков, ты уже говорил брату про звонок Соколовского? — спросил Бакаев.

Вовка скривил губы и махнул рукой. Пригубил стакан, сделал из него большой глоток.

— Что за звонок? — спросил я.

Владимир поставил стакан на стол, хмыкнул.

— Ерунда, — сказал он. — Просто у Лёши Соколовского от расстройства крыша поехала…

Вовка вкратце пересказал мне свой вчерашний разговор с Соколовским. Я отметил, что его нынешняя беседа с Лёшей ничем не отличалась от той, которую я запомнил. «Всё же Лёша позвонил», — подумал я. Вспомнил, что завтра утром сюда, во двор этого дома, явится Рома Кислый и потребует у Вовки вернуть деньги (которые в пятницу ночью он и Соколовский увёзли в сумках с острова). У нас с Кислым «тогда» состоялся разговор на повышенных тонах. Кислый угрожал мне. Он словно позабыл тогда, что я капитан милиции. От удивления я даже не среагировал поначалу на тон Кислого. Затем всё же опомнился… но Рома вовремя включил заднюю.

Я сказал:

— Вовчик, если хочешь, я побеседую с ним.

Надя подняла на меня глаза — я заметил в её взгляде тревогу.

Мой младший брат беспечно отмахнулся от моего предложения.

— Димка, да перестань ты, — произнёс он. — Это же всё не серьёзно. Разве не понятно? Лёша надавил на меня, чтобы мы активнее разыскивали его грязные деньги. Возомнил себя самой большой лягушкой в нашем болоте. Мелкий гадёныш. Дождётся, что мы с парнями лапки-то ему повыдёргиваем.

Коля Синицын ухмыльнулся, кивнул. Я расслышал его ответ: «Легко!» Женька Бакаев промолчал. Краем глаза я заметил, что он нахмурился. Надя всё ещё рассматривала моё лицо. Я подумал, что в этой жизни она так долго на меня ещё не смотрела. Память непрошено воскресила картину: Надя сидела справа от меня на пассажирском сидении «шестёрки», смотрела мне в глаза (вот так же, как и сейчас), а из её приоткрытого рта вытекала и струилась к подбородку струя тёмной крови. Я почувствовал, пробежавший по моей спине вдоль позвоночника холодок. Будто наяву ощутил боль в плече и в пояснице. Ощутил во рту солоноватый привкус.

— Поговорю с Соколовским, — пообещал я (скорее Наде, а не Вовке).

* * *

После ужина мы разговорились о Колином мотоцикле. Эту тему первым затронул Вовка. Появление мотоцикла стало отличием сегодняшнего вечера. Синицын откровенно хвастал своим новым средством передвижения. Будто был не у друга в гостях, а на вечеринке в женском общежитии. Коля ещё за столом с нескрываемой гордостью расписывал нам возможности своего железного скакуна. Тогда-то мой младший брат и предложил, чтобы Николай продемонстрировал нам своё новое средство передвижения в деле.

— Давай-ка, Коляша, я твою «Яву» сам опробую, — предложил Вовка. — Уж больно красиво ты о ней рассказываешь. Наврал, небось, с три короба. А она у тебя и с этого двора-то не выедет.

Мой младший брат хитро усмехнулся — Синицын, как обычно, поддался на его провокацию. Вовка и Коля пошли к мотоциклу. Спорили, бурно жестикулировали. Мы с Женькой Бакаевым переглянулись и… последовали за ними с трёхсекундным запозданием (залпом допили вино из своих стаканов). И только затем к нашему шествию присоединилась Надя. Вовка к тому времени уже примерял на себя модный мотоциклетный шлем. Коля Синицын рванул к воротам, торопливо отодвинул внутрь двора их правую створку.

— Он с места-то хоть сдвинется? — подтрунивал Вовка. — Или мы его отсюда сразу потащим в ремонт?

Без помощи Синицына он покатил мотоцикл к дороге. Вовка завёл мотоцикл с первой же попытки. При этом он горделиво взглянул на жену и кокетливо поправил ремешок шлема. А вот с места мой младший брат тронулся неуклюже: мотоцикл под ним дёрнулся — мне показалось, что Вовка лишь чудом удержал его и не позволил ему завалиться на бок. Я вспомнил, что не ездил на мотоцикле с начала восьмидесятых годов. Да и тогда я не был асом — вполне уверенно ездил лишь на «смирном» стареньком «ИЖ Планета».

Вовка вернул Николаю «Яву» в целости — я заметил, как Синицын радостно улыбнулся. Но длилась Колина радость недолго. Я тоже воспользовался моментом: заявил, что тоже опробую возможности мотоцикла. Волнения перед общением с железным конём я не почувствовал. Словно ездил на мотоциклах чаще, чем в инвалидном кресле-коляске. Настроил под себя шлем. Завёл мотоцикл ещё до того, как Синицын возразил мне или одобрил мою просьбу. Лихо запрыгнул в седло — мотоцикл резко сорвался с места.

Я понял в первые же секунды поездки, что чувствую себя в роли мотогонщика вполне уверенно. Словно ездил на мотоциклах регулярно. Или же это делал раньше мой старший брат Димка. Мотоцикл в считанные секунды развил неплохую скорость: без малого восемьдесят километров в час. Быстрее я по этой улице не поехал, пожалел свои локти, колени и Колин «Ява-350». Объезжал дыры в дорожном покрытии, как заправский гонщик экстремал. Резко поворачивал, почти не снижая скорость и рисуя шинами на асфальте.

Завершил прогулку по кварталам — вернул Синицыну мотоцикл едва ли не с сожалением. Заметил на Колином лице капли влаги, будто в ожидании меня Николай проделал от скуки комплекс физических упражнений. Увидел ироничную улыбку на Вовкином лице. Услышал, как Женька Бакаев сказал: «Это ж КГБшник. Я же говорил тебе, Николаша. Их и не такому учат. Ничего бы с твоим мотоциклом не случилось». Я передал мотошлем Бакаеву, отошёл от хорошо показавшего себя на трассе между домами железного коня.

— Отличный мотоцикл, — сказал я. — Прекрасное приобретение. Замечательное вложение денег.

Коля Синицын снова просиял улыбкой. Он даже не дёрнулся, когда к мотоциклу подошёл Бакаев.

Женька Бакаев проехался на мотоцикле чинно, не торопясь. Будто отправился не на гонку, а на экскурсию по улице. Не проявил он особых эмоций и по возвращении. Лишь сказал, что «техника рабочая». Передал мотоцикл… Наде. Надя надела на голову шлем, умело завела двигатель. Я заметил на Вовкином лице такое же удивление, какое ощутил сам. Раньше не подозревал, что Надя ездила на мотоцикле. Вовкина жена сделала круг вокруг квартала. Без спешки, как и Бакаев. Вернула мотоцикл Коле — её глаза задорно блестели.

— Всё! — сказал Синицын. — Покатались, и хватит. Как малые дети, честное слово.

Коля нахмурил брови.

Майор Бакаев кивнул и скомандовал:

— Допиваем вино, мужики, и расходимся по домам.

* * *

По возвращении домой я сразу же взял в руки Димкину записную книжку (она сиротливо лежала в прихожей на полке под зеркалом, куда я её примостил). Пролистнул её от корки до корки. Помнил: Лёша Соколовский сказал, что у Димки есть номер его домашнего телефона. Вот только в записях брата фамилию Соколовский я не отыскал. Зато нашёл номер с пометкой «Л. С. Д.» Сам номер знакомым не выглядел (в прошлой жизни я Соколовскому не названивал). Но помечавшая его аббревиатура вполне годилась для записи Лёшиного номера: «Лёша Соколовский, домашний». Те более, что рядом на странице имелся и номер с пометкой «Л. С. Р.», что вполне могло обозначать: «Лёша Соколовский, рабочий (или „резиденция“, как мы называли здание администрации городского рынка)».

Я набрал номер — после второго гудка мне услышал женский голос.

— Алло? — спросила женщина.

— Здравствуйте. Мне нужен Алексей Михайлович Соколовский.

— Алексей Михайлович сейчас не может подойти к телефону, — объявила женщина. — Что ему передать?

— Пусть перезвонит Рыкову Дмитрию Ивановичу.

— Хорошо. Я передам. Продиктуйте ваш номер.

Я назвал цифры.

— Хорошо, — повторила женщина. — Алексей Михайлович перезвонит вам. Если сочтёт нужным.

Глава 8

Телефон в моей квартире ожил лишь в воскресенье, через три четверти часа после полудня. По пути в прихожую я взглянул на циферблат наручных часов. Прикинул, что в это время, но в прошлое двадцать восьмое июля девяносто первого года, у меня уже состоялся разговор с Ромой Кислым.

Кислый тогда покинул мой двор примерно в полдень. Я запомнил этот момент, потому что по воскресеньям в двенадцать часов дня Надя обычно кормила нас обедом — строго по расписанию. В тот раз мы пообедали чуть позже: когда обсудили с женой мой разговор с прихвостнем Лёши Соколовского.

Я выждал, пока телефон издаст очередную трель, и лишь тогда снял трубку.

Услышал в динамике шипение человеческого дыхания.

— Рыков, — сказал я. — Слушаю.

— Здравствуй, Дмитрий Иванович, — вкрадчиво произнёс Соколовский. — Говорят, ты искал меня? Раньше перезвонить тебе не смог. Дела не отпускали, как ты сам понимаешь.

— Есть разговор; не по телефону, — в Димкиной манере отчеканил я.

Я не видел сейчас Лёшино лицо, но буквально почувствовал: Соколовский улыбнулся.

— Всегда рад пообщаться с умными людьми, — заявил Лёша. — А тебя, Дмитрий Иванович, я считаю очень умным. Приезжай… эээ…

Я молчал; выжидал, пока мой собеседник изобразит раздумья.

— … Ко мне домой, — сказал Соколовский. — Сегодня. Часикам к шести. Посидим, поболтаем. Немецким пивом тебя угощу. Ты любишь немецкое пиво, Дмитрий Иванович?

— Нет.

— Ну… есть наша, советская водка. Ледяная. Под маринованные грибочки хорошо пойдёт. Мне в начале недели грибочки свежие привезли. Из Закарпатья. Мой адрес знаешь? Я живу…

— Знаю, — сказал я. — Приеду. В шесть.

Положил на рычаги трубку. Посмотрел на Димкино отражение в зеркале. Во взгляде старшего брата мне почудился ледяной блеск. Я подумал о том, что на меня Димка вот так никогда не смотрел. Я помнил его совсем другим. В моём присутствии старший брат обычно выглядел весёлым, немного циничным. Но я не никогда не видел его злым.

Смотревший на меня из зеркала Димка не казался злым и сейчас. Вот только теперь я понимал: это его внешнее спокойствие было обманчиво. Или не было? «Это не Димка злится, — мысленно сказал я сам себе. — Это разозлился ты, Вовчик». Димка среагировал на мои мысли ироничной улыбкой. Или так на них отреагировал я?

* * *

После разговора с Соколовским я пробыл дома меньше четверти часа. За это время я нарядился в свежую выглаженную белую рубашку. Натянул чистые синие джинсы с изображением орла на патче и с надписью «Montana». Повертел в руке пистолет, но всё же покачал головой и сунул его под сидение кресла. Остановился напротив зеркала, засучил на рубашке рукава, поправил воротник.

Подумал о том, что в таком виде хорошо было бы двинуть на свидание с молодой красоткой, а не на встречу с хитросделанным провинциальным бандитом. Смоченным под краном носовым платком я протёр стекло на циферблате наручных часов, а затем носы кожаных туфель. В Димкиной манере подмигнул собственному отражению и взял с полки ключи от «копейки».

* * *

От дома я свернул в сторону городского рынка.

На рынке порадовал продавцов своей щедростью: за десять килограммов конфет заплатил примерно ту же сумму, какой в начале восьмидесятых годов мне хватило бы на выкуп половины ассортимента гастрономического магазина.

С уже разложенными по бумажным кулькам конфетами я поехал в гости к племяннице.

* * *

Во дворе Вовкиного дома я застал своего младшего брата и его жену. Они сидели за столом под вишней. Лицом к лицу. Тихо переговаривались, будто готовившие свержение власти революционеры.

Вовка и Надя замолчали, услышав скрип калитки. Синхронно повернули головы в мою сторону. Я заметил, что Вовка выглядел раздражённым: он хмурился, поигрывал желваками на скулах.

Надя тоже хмурила брови. Она нервно покусывала губы — те выглядели яркими, будто накрашенные помадой. Испуг в Надином взгляде я не заметил — увидел в нём обеспокоенность и решимость.

Я помахал Вовке и Наде кульками конфет (взял с собой только два — остальные оставил в машине для следующих визитов к Лизе). Громко и бодро поздоровался. Подошёл к столу.

Сказал:

— Ну и вид у вас, товарищи родственники. Будто вы привидение увидели. Вы меня ни с кем не перепутали?

Надя посмотрела на мужа — будто мысленно его подтолкнула.

Вовка усмехнулся, покачал головой.

— Привет, Димка, — сказал он. — Это мы с Надей всё ещё под впечатлением. От недавней беседы с одним… не очень хорошим, но очень наглым человеком. Злимся. Делимся друг с другом праведным негодованием.

Я подошёл к Вовке, пожал ему руку. Надя взглянула на кульки с конфетами.

Я не ответил на её молчаливый вопрос, спросил:

— Что за человек? Я его знаю? Чем он вас разозлил?

Вовка усмехнулся.

— Димка, ты мне не поверишь, — сказал он. — Всё тот же марлезонский балет продолжается. Только теперь уже вторая его часть. Не менее странная и неожиданная, чем первая.

Брат покачал головой.

— Ты Рому Кислого помнишь? Это подручный Лёши Соколовского. Большой такой.

Я кивнул.

— Видел такого. Заметная личность. Объёмная.

— Вот эта самая объёмная личность к нам буквально два часа назад вломилась во двор. Вот сюда.

Мой младший брат указал рукой в направлении собачьей будки.

— Вломился? — переспросил я.

Вовка пожал плечами.

— Ну… не вломился, а вошёл, — сказал он. — Но с претензиями. С теми же, какие мне в пятницу высказал по телефону его хозяин Лёша Соколовский. По поводу пропавших денег. Димка, ты представляешь такое? Он. Мне. Бросил предъяву.

Мой младший брат вскинул брови. Надя накрыла его руку ладонью.

— Димка, ты понимаешь, до чего мы уже докатились? — спросил Владимир. — Бандит явился домой к капитану советской милиции и предъявил ему свои претензии. Угрожал! Понимаешь? Такое ведь никому и не расскажешь. Не поверят.

Вовка покачал головой.

Надя похлопала мужа по руке — так она всегда подсказывала, что я «завожусь».

На стол с глухим стуком упала подгнившая вишня. Её сейчас словно никто и не заметил.

Вовка развёл руками и сообщил:

— Вот такие вот дела, брат. Обсуждаем теперь с товарищем следователем, должны ли мы отреагировать на такое хамство. И если должны, то как. Может, ты нам подкинешь дельную мысль? Сразу тебе говорю: деньги Соколовского я не брал.

Я улыбнулся — открыто и спокойно, как это часто делал Димка.

— Расслабьтесь, товарищи родственники, — сказал я. — Для честного советского милиционера реагировать на выходки преступных элементов — это дурной тон. Расслабьтесь. Лёша Соколовский скоро одумается. Вот увидите.

Я демонстративно спрятал за спину кульки с конфетами и заявил, что иду к племяннице.

— Дима, ты её закормишь этими конфетами, — сказала Надя. — Первого сентября она в школьное платье не влезет.

Я улыбнулся и заверил:

— Влезет, не переживай. От пары конфет она не растолстеет. Да и вообще не растолстеет. Лиза в Вовкину маму пошла. Та всю жизнь была худой. Лиза и взрослая будет есть, сколько захочет. Не задумываясь о лишних килограммах. Точно вам говорю.

* * *

Лиза сидела за письменным столом. Работала над новым романом.

На столешнице рядом с ней возвышалась гора из конфетных фантиков.

— Димочка! — воскликнула она. — Как хорошо, что ты пришёл! Я почти дописала новую книгу. Я её ещё вчера вечером начала. И сегодня пораньше встала, чтобы написать побольше.

Она кончиком шариковой ручки указала на книжный шкаф, где на полке уже стояла книга Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери».

Заявила:

— А это я не осилила. Прости.

Лиза вздохнула.

— Не смогла, — призналась она. — Пусть у меня будет на одного читателя меньше. Раз уж маме нравится такая тягомотина.

* * *

Надя просидела с нами во дворе за столом чуть больше часа — потом она ушла в дом. Мы с Вовкой остались под вишней. Обсуждали политику и криминальную обстановку в стране. Я заметил: при общении с Владимиром у меня ни разу не возникло ощущение, что я разговаривал сам с собой. Вовка со стороны выглядел менее знакомым мне человеком, чем та же Надя или Лиза. Изредка я улыбался, когда мой младший брат озвучивал свои взгляды на те или иные события. Чувствовал, что разговаривал с человеком значительно менее опытным, чем считал себя сейчас. Вовка будто не замечал мои снисходительные усмешки, как и положено младшему брату.

Лизино «почти дописала» вылилось в итоге в четыре часа. Я уже собирался уходить, когда племянница вынесла из дома свой новый «роман». Она торжественно вручила мне тетрадь, бросила горделивый взгляд на отца. Мне привиделась в Вовкином взгляде тень ревности. Я тут же признался сам себе, что эта тень там действительно была. Я «тогда» на самом деле немного ревновал свою дочь к Димке. Потому что понимал: из-за работы я уделял Лизе слишком мало внимания. Да не радовалась она при виде меня так бурно, как это делала при встрече с моим старшим братом. Я поцеловал племянницу в щёку. Попрощался с выглянувшей из дома Надей.

Пожал Вовке руку и напомнил:

— Вовчик, подрежь усы на клубнике. И полей огород. Пока здесь снова не собралась твоя банда.

— Я думал, ты с нами посидишь, — сказал Вовка.

Он развёл руками.

Я покачал головой.

— Не могу, Вовчик. Работаю сегодня вечером. У меня ненормированный рабочий график.

* * *

От Вовкиного дома я поехал едва ли не на другой конец города.

Всё в той же белой рубашке и в синих джинсах.

Жилет я сегодня с собой не взял, потому что оставил дома пистолет.

* * *

В прошлой жизни я в гости к Лёше Соколовскому не захаживал. Но его домашний адрес знал. Даже с полдюжины раз рассматривал Лёшин дом со стороны, когда проезжал мимо него (смотрел на его крышу поверх сложенного из кирпича высокого забора). Председатель Союза кооператоров Нижнерыбинска проживал в трёхэтажном особняке на улице, названной в честь Надежды Константиновны Крупской. Эта улица буквально прижималась к берегу реки. И состояла она из частных домов, в которых раньше обитала элита Нижнерыбинска (высшие городские чиновники, партийные работники, директора и заведующие предприятий).

Летом улица утопала в зелени из-за обилия садов. Рядом с домами тут росли не только плодовые деревья, но и голубые ели, и даже две пальмы (которыми их владельцы очень гордились). КПСС в городе ослабила свои позиции. Её представители освободили несколько домов. Теперь на улицу Крупской перебрались и «новые русские» — такие, как товарищ (пока ещё) Алексей Михайлович Соколовский. Впрочем, поправил я сам себя, термин «новый русский» пока ещё не вошёл в обиход. Впервые его озвучат примерно через год, седьмого сентября девяносто второго года в газете «Коммерсант» (я однажды поинтересовался этим вопросом).

Я помнил, что рядом с участком Соколовского река делала небольшой поворот. Улица там тоже изгибалась, будто её намеренно прокладывали подобно руслу реки. Пальмы около Лёшиного дома не росли. Но над забором возвышались три верхушки молодых елей. Это я не вспомнил — увидел, когда медленно ехал вдоль высокого и массивного каменного забора на своей «копейке». Заметил, что дорога на улице Крупской была не в пример прочим городским: ровная. На асфальте темнели заплатки — некоторые выглядели свежими, явно сделаны были уже в этом месяце. Трава на газонах не выгорела, казалась яркой и сочной.

Ворота в ограждавшем Лёшин участок заборе сверкали празднично-жёлтой окраской.

Я направил к ним автомобиль.

Через калитку тут же выглянул насупленный, будто рассерженный моим появлением мужчина лет двадцати пяти в синем адидасовском спортивном костюме. Он брезгливо посмотрел на мою «копейку».

— Рыков, — обронил я в приоткрытое окно. — Меня ждут.

Мужчина вздохнул (мне показалось: он расстроился). Вернулся во двор, шаркая подошвами кроссовок по земле. Примерно минуту я наблюдал за тем, как мужчина неторопливо отодвигал створки ворот.

Подумал: «Дом в три этажа. Голубые ели. Охрана. А ворота вручную открывают. Мелко плавает Лёша Соколовский».

Привратник махнул рукой, указал мне на дом. Он тут же опустил голову и побрёл к похожему на большую будку строению, что с внутренней стороны двора прижималось стеной к забору. Я чуть подал газу, медленно въехал во двор. Проехал мимо засаженных бархатцами клумб, мимо вазонов с анютиными глазками. Добрался до каменных ступеней, что вели к высоким двустворчатым дверям главного входа. Полюбовался на две украшенные свежим птичьим помётом скульптуры, изображавшие в полный рост древнегреческих (или древнеримских?) женщин — они стояли на зелёном газоне около дома, в окружении цветущих кустов роз.

Я заглушил двигатель, поставил «копейку» на ручной стояночный тормоз. Увидел, как из дома чинно вышел Рома Кислый. Спортивный костюм он после нашей прошлой встречи сменил… на другой спортивный костюм: синий с яркими красными вставками. Кислый сейчас выглядел учителем физкультуры (только свистка на груди не хватало) — он не походил на грозного охранника или на дворецкого. Роман спокойно и с показным равнодушием посмотрел на меня с высоты крыльца. Я поднялся к нему — Кислый не протянул мне руку для приветствия. Роман не поздоровался и устно. Он сквозь зубы сказал, чтобы я следовал за ним. Повёл меня в дом.

В прошлой жизни я видел интерьеры особняков «новых русских» только на фотографиях в интернете. Перешагнул вслед за Кислым порог и тут же подумал о том, что обстановка на первом этаже дома Лёши Соколовского не имела с теми роскошными интерьерами ничего общего. Лёшин дом изнутри выглядел уютным и будто бы чуть потрёпанным; с претензией на роскошь, но та претензия смотрелась уж очень по-советски. Я взглянул на обитые деревянными панелями стены (похожие я видел в коридорах гостиницы «Космос» в Москве), прошёл по пёстрому ковру. Полюбовался на висевшую под потолком хрустальную люстру.

— На второй этаж, — сказал Кислый.

Он первый ступил на деревянные ступени — я отметил, что в тех домах «из интернета» лестницы между этажами выглядели мраморными. Мазнул взглядом по картинам, что висели над лестницей (никакой русской живописи — только пейзажи иностранных городов). Выглянул на ходу в окно, заметил там блестящую рябь волн на поверхности реки. На первом этаже (ещё у входа) я уловил ароматы кухни (жареный лук, подгоревшее масло, чеснок). Но с каждым шагом по лестнице их всё больше вытеснял запах табачного дыма. В воздухе второго этажа этот запах доминировал. Там к нему добавился и запашок мужского парфюма.

На третьем этаже воздух почти очистился от запахов. Стал свежим, почти как на улице в саду. Я заметил в коридоре настежь открытые окна. Обнаружил, что через них вид на реку был ещё лучше, чем из окна первого этажа. Я разглядел на берегу реки беседку, деревянный причал, покачивавшуюся на прибрежных волнах лодку с мотором (всё это было на участке Соколовского). Рома Кислый на красоты реки из окна не взглянул. Он остановился около обитого чёрной кожей дивана, упёрся взглядом в моё лицо. Запоздало поинтересовался, есть ли у меня оружие. Я ответил ему, что пришёл не на стрельбище. Лёша насупился, указал рукой на диван.

— Жди, — сказал он и побрёл по узкому коридору.

Я не смотрел ему вслед — снова повернулся к окну.

Около дома Соколовского река выглядела широкой: раза в два шире, чем около посёлка Зареченский. В двухтысячных годах Женя Бакаев мне рассказывал, что примерно в этом месте один из наших Нижнерыбинских предпринимателей организовал яхт-клуб (здесь, на улице Крупской): за собственные деньги он почистил речное дно и сдавал на прокат небольшие парусные суда. Женька планировал, что однажды тоже туда приедет и научится «ходить под парусом». Пообещал, что прокатит по реке и меня. Те слова Бакаева так и остались обещаниями. Вместо катания по волнам, пенсионер Бакаев проводил своё свободное время за игрой в «World of Tanks».

Я стоял у лестницы на третьем этаже и посматривал на реку ровно десять минут (специально засёк время). Словно хозяин дома позабыл о моём визите. Или же он дал мне возможность проникнуться «роскошью и красотами» его жилища. Я не сходил с места. Отметил, что картина из облаков в небе над рекой полностью сменилась за то время, пока я дожидался начала «приёма». Громкий крик чайки за окном слился со скипом приоткрывшейся двери, что прозвучал в конце коридора. Я повернул голову — увидел шагавшего ко мне Кислого. Тот замер в трёх шагах от меня. Упёрся в моё лицо хмурым взглядом и сказал, что Алексей Михайлович меня ждёт.

Кислый вновь развернулся и жестом поманил меня за собой.

Я снова зашагал за ним следом — на этот раз к двери кабинета Лёши Соколовского.

На ходу я улыбнулся и мысленно отметил, что Рома сегодня не блистал вежливостью. Кислый сегодня ни разу не назвал меня по имени и отчеству. Я подумал: «А ведь тогда он был очень даже вежливым, когда смотрел в дуло моего пистолета».

Глава 9

В кабинете Соколовского было пять шкафов с книгами — это первое, что я отметил, кода вошёл туда вслед за Кислым. Книги на полках стояли ровно и красиво; расставленные по сериям, с новенькими и не потёртыми корешками. Ещё на полках я разглядел хрустальные вазы и стаканы. На стенах увидел фотографии людей в скромных позолоченных рамках. Заметил на стене у входа большую политическую карту СССР с пометками в виде красных флажков. В воздухе кабинета витал запах кофе и табачного дыма.

Лёша Соколовский восседал спиной к занавешенному тюлевой шторой окну: в громоздком кресле за массивным «начальственным» столом. На алых подлокотниках и на спинке его кресла блестела золотая вышивка. На полке у окна за Лёшиной спиной я увидел глобус, гипсовый бюст похожего на Карла Маркса мужчины и подставку с изготовленной в виде ружья бутылкой. На столешнице перед Лёшей я заметил хрустальную пепельницу с пятью окурками и пустую кофейную чашку на белом блюдце.

— Здравствуй, Дмитрий Иванович, — произнёс Соколовский. — Рад, что ты заглянул. Я, признаться, уже сам подумывал навестить тебя.

Лёша взмахнул руками. На его перстне блеснул похожий на бриллиант камень.

Я отметил, что Соколовский не привстал при моём появлении — напротив, он откинулся на спинку кресла.

— Присаживайся, Дмитрий Иванович.

Лёша указал мне рукой на стул с деревянной спинкой, что стоял по другую от него сторону стола. Тот стул в кабинете Соколовского выглядел инородным элементом, словно его доставили сюда из другого помещения.

Я присел — стул подо мной чуть слышно пискнул и заскрипел.

Рома Кислый приблизился ко мне на шаг, замер справа от меня на расстоянии вытянутой руки. Он загородил от меня сразу два шкафа с книгами.

— Вижу, Дмитрий Иванович, ты пришёл ко мне с пустыми руками, — произнёс Соколовский.

Он покачал головой.

— Без букета, — сказал я. — Но по делу.

Соколовский усмехнулся.

— Признаться, я думал: ты привезёшь мне деньги, — сообщил он, — которые присвоил твой младший брат. Мои деньги.

В последней фразе Соколовский выделил интонацией слово «мои».

Я улыбнулся и спросил:

— Присвоил? Откуда такие мысли, Алексей Михайлович? С чего ты взял, что Вовчик тебя обокрал?

— Ой, не надо!..

Лёша взмахнул рукой. Он посмотрел мне в лицо, указал на меня пальцем.

Сказал:

— Дмитрий Иванович, не приписывай мне тех слов, которые я не говорил. Я не называл твоего брата вором.

Соколовский выдвинул ящик стола, медленно (будто намеренно не совершал в моём присутствии резкие движения) вынул оттуда пачку сигарет «Marlboro» и металлическую зажигалку. Закурил.

Он вновь откинулся на спинку кресла и сощурил глаза. Смотрел на меня сквозь облако табачного дыма.

— Дмитрий Иванович, ты наверняка слышал, что случилось в четверг на рынке, — сказал Лёша. — Какие-то заезжие твари постреляли моих людей. И обчистили сейф в моём рабочем кабинете. Украли средства нашего городского Союза кооператоров. Там были большие деньги, Дмитрий Иванович. Очень большие. За которые я, как председатель Союза, нёс и несу ответственность.

Соколовский затянулся табачным дымом, задержал дыхание. Не спускал с меня глаз.

Справа от меня переступил с ноги на ногу Рома Кислый. Под его тушей скрипнул накрытый ковром паркет.

— Я ответственный человек, Дмитрий Иванович, — сказал Соколовский. — Я дорожу своей репутацией. Поэтому все украденные из моего рабочего кабинета средства я, разумеется, уже вернул в кассу Союза. Взял их из собственных сбережений. А ещё я залез в долги к друзьям и к знакомым. Тех налётчиков я бы обязательно нашёл. И спросил бы с них… за всё. Но так уж получилось…

Лёша сделал паузу, склонился над столом и постучал сигаретой по краю пепельницы.

— … Так уж получилось, что менты… наша городская милиция вышла на этих тварей раньше меня, — сообщил он. — Признаю: они иногда неплохо работают. Когда чувствуют запах наживы. А в этот раз куш был очень большой. Правда. Менты всегда хорошо улавливают запах денег. Вот они и нашли тех залётных тварей раньше меня. Выследили их, как те собаки-ищейки.

Соколовский усмехнулся и пожал плечами.

Сказал:

— Мне бы радоваться удачам наших ментов. Но только вот какое дело, Дмитрий Иванович. Случилась странная вещь. Менты нашли уже трупы тех тварей, что прикончили моих людей. Обнаружили их в Зареченском, на острове, мёртвыми — так они говорят. Случилось это на следующий день после ограбления на рынке. Но менты не нашли мои деньги, как бы странно это не прозвучало.

Лёша снова хохотнул и пояснил:

— Они сказали, что денег рядом с трупами грабителей не было. Вот так вот, Дмитрий Иванович. Такие дела.

Соколовский взмахнул рукой — в воздухе перед ним закружили чешуйки сигаретного пепла.

Я не сдержал ухмылку.

Лёша ткнул в мою сторону сигаретой и сказал:

— Вижу, тебе это тоже показалось смешным, Дмитрий Иванович. Вот и меня слова ментов… развеселили. Потому что две сумки с деньгами — это не иголка в стогу сена. Затеряться они не могли. Без посторонней помощи. А я залез в большие долги после этого ограбления, как ты уже знаешь. Поэтому я бросил на поиски тех сумок все свои силы. И кое-что выяснил…

Лёша выдохнул в потолок дым.

— … Кое-что очень любопытное, — сказал он.

Соколовский вновь ткнул сигаретой в пепельницу.

— Чаю не хочешь, Дмитрий Иванович? — спросил он. — Или кофе? Может, пиво или коньяк?

Я покачал головой.

Напомнил:

— Что ты выяснил, Алексей Михайлович?

Соколовский шумно вздохнул. Он опустил взгляд; стряхнул с халата на своей груди то ли пепел, то ли частички перхоти.

— Вот это я и хочу с тобой обсудить, Дмитрий Иванович, — сказал Лёша.

Он посмотрел на меня из-под бровей. Будто бы с грустью и виновато.

— Мои люди прошерстили посёлок, — сказал Соколовский. — Они опросили там чуть ли не всех жителей. И выяснили интересный момент. Несколько зареченских сказали одно и то же: ночью, под утро, в посёлок приезжал автомобиль. Он свернул с моста в сторону острова. И меньше чем через час вернулся через мост обратно в город. Знаешь, Дмитрий Иванович, какую машину они видели?

Лёша выдержал паузу, но я не порадовал его вопросом.

— Ночью в Зареченский приезжал ВАЗ-2106, — сообщил он, — красного цвета. Такой же, на каком ездит капитан милиции Владимир Рыков, твой младший брат. Я лично поговорил с теми людьми. Правда. Если желаешь, я назову тебе их имена и адреса. Они в один голос говорили мне, что видели в посёлке ночью красную «шестёрку». Она ездила ночью на остров, где прятались те твари.

Соколовский шумно выдохнул и произнёс:

— Дмитрий Иванович, ты скажешь, что это ничего не доказывает? И будешь прав: на красной шестёрке у нас в городе ездит не только твой брат. Но только он и его коллеги уже на утро чудесным образом узнали, где спрятались те залётные грабители. А действительно ли только утром менты раздобыли те сведения? Хороший вопрос, правда? Кто и зачем расстрелял тех преступников на острове?

Лёша затушил в пепельнице сигарету, покачал головой.

— Это сделали менты, — сказал он. — Больше некому. Тех залётных ублюдков искали только мы и милиция. Всё. Больше они никого не интересовали. Мои люди получили указание только найти тех грабителей. Они бы не ослушались моего приказа. И уж точно не прикоснулись бы к моим деньгам. Но менты тех тварей нашли раньше нас. Молодцы, что ещё сказать. Умеют работать, когда захотят. Вот только…

Соколовский покачал головой.

— Почему они не арестовали преступников? — спросил Лёша. — Я бы, разумеется, с теми поквитался. Потом. Но если уж менты нашли их раньше меня, то зачем пристрелили? Не для того ли, чтобы… замести все следы моих денег? Я понимаю: такие деньги вскружили бы голову кому угодно. Не только твоему брату. Там было в разы большая сумма, чем я предлагал тебе, Дмитрий Иванович, за… новую работу здесь, в городе.

Соколовский откинулся на спинку кресла, пальцем потёр камень на перстне.

— Ведь у меня есть связи и в милиции, Дмитрий Иванович, — сказал Лёша. — Я давно сотрудничаю с ментами, у которых звёзды на погонах покрупнее, чем у твоего брата. Правда. Без этого сейчас никак. Поэтому я могу вернуть свои деньги не только обычным способом: ведь понимаю, что с ментами так лучше не поступать. У меня есть вариант получить вполне законным путём похищенные из кассы Союза кооператоров деньги.

Соколовский постучал пальцем по сигаретной пачке. Тряхнул вторым подбородком.

— На действия ментов тоже есть управа, Дмитрий Иванович, — заявил он. — Закон в нашей стране один для всех. Как бы это странно ни звучало. Я предоставлю своим ментам свидетелей. Те опишут им машину твоего брата. Я отправлю парней, и те просеют землю вокруг острова по песчинкам. Они наверняка найдут там ствол, из которого в пятницу завалили на острове грабителей. А на стволе найдутся и пальчики стрелка.

Лёша выразительно взглянул мне в глаза, спросил:

— Чьими они окажутся, Дмитрий Иванович? Как ты считаешь? Найдут там отпечатки пальцев капитана Владимира Рыкова? Или пальчики его подельников? А может, тот пистолет и вовсе сейчас лежит в багажнике машины твоего брата? Мне нужно только снять трубку и сообщить об этом куда следует, как положено честному советскому гражданину. Правда. Я так бы и поступил, Дмитрий Иванович. В любом другом случае.

Лёша Соколовский взглянул на свои ладони, вытер их о халат на груди.

— Но капитан Рыков, — сказал он, — это твой брат. Я помню об этом, Дмитрий Иванович. Если я отправлю его за решётку, то наверняка испорчу наши с тобой дружеские и рабочие отношения. Не хочу этого, честное слово. Я их очень ценю. Правда. Поэтому я согласен на уступку. Ни для кого другого я бы на такое не пошёл. Но тебя я уважаю, Дмитрий Иванович. Предлагаю: убеди своего брата, чтобы он вернул мне деньги. Или…

Он замолчал, вновь сощурил глаза. Мне показалось, что круги под Лёшиными глазами стали темнее.

— Или что? — спросил я.

Справа от меня вновь скрипнул паркетом Рома Кислый.

Я заметил, как Лёша положил правую руку на край не полностью задвинутого в стол ящика.

— Я понимаю, что семья, — сказал Соколовский, — это очень важно. Для всех. Не только для тебя. Поэтому я помогу тебе, Дмитрий Иванович. Как твой друг. И просто, как хороший человек. Хочу, чтобы ты отработал те деньги, которые присвоил твой младший брат. В конце концов, это всего лишь деньги. Если желаешь, подели их с братом. Оставите их себе, как плату за услугу. За ту самую услугу, в которой ты мне недавно отказал.

Последнюю фразу Лёша произнёс тихим голосом, словно опасался: наш разговор подслушают.

Соколовский смотрел мне в глаза. Я не отводил взгляд, прислушивался к сопению стоявшего рядом со мной Кислого.

— Слушаю тебя, Алексей Михайлович, — сказал я. — Что тебе нужно? И что конкретно ты предлагаешь? Говори прямо. Без намёков.

Лёша взглянул на свой перстень.

— Ну… без намёков, так без намёков, — сказал он.

Соколовский вновь упёрся взглядом в мою переносицу.

— Мои деньги находятся у твоего брата, Дмитрий Иванович, — заявил он. — Я это точно знаю. Спор на эту тему считаю напрасной тратой времени. Никакого ущерба для своей репутации в этом обстоятельстве я не вижу. Потому что твой брат взял их не у меня. Считаю, что сейчас он лишь хранит их, как улику. Временно. Но деньги есть деньги. Они мои. Терять их я не намерен. Но!..

Леша оттопырил вверх слегка изогнутый указательный палец.

— … Сейчас я предлагаю эти деньги тебе, Дмитрий Иванович, — сказал он, — как плату за работу. Работу назначу тебе сложную и срочную. Срок её исполнения, как я уже говорил, до середины августа. Однако и оплата за неё соответствующая. Правда. А в качестве премиальных я тебе обещаю, что ни один из зареченских не вспомнит о ночном визите твоего брата в посёлок.

Соколовских опустил палец, направил его на Кислого.

Продолжил всё так же тихо:

— Рома побеседует со свидетелями. Роман Андреевич бывает очень убедителен. Все зареченские забудут, что видели в пятницу ночью красную «шестёрку». Гарантирую это. Мои ребята пошарят на острове и найдут тот самый пистолет, из которого вальнули грабителей. Отдам его тебе. Тогда вопросов к твоему брату в будущем точно не возникнет. Ни у меня, ни у ментов — ни у кого.

Лёша провёл ладонью по своей голове, словно проверил целостность косого пробора в причёске.

— Как тебе моё предложение, Дмитрий Иванович? — спросил он.

— Пока я его не услышал, Алексей Михайлович, — ответил я.

Скрестил на груди руки.

Видел сквозь тюлевую занавеску в окне, как за спиной Соколовского покачивались на ветру ветви яблони.

— Оплата — это замечательно, — сказал я. — Но я не оценил твою щедрость. Или жадность. Потому что ты не озвучил главное. Что за работа? Мне нужна конкретика, Алексей Михайлович. Срок я услышал. Пока не понимаю, большой он или короткий. Потому что нет всей информации. Чётко поставь задачу: назови имя. Только тогда поговорим с тобой об оплате.

Лёша улыбнулся. Раскинул руки, будто захотел меня обнять.

— Вот это уже деловой разговор, — произнёс он.

Соколовский сунул руку в ящик стола, медленно вынул оттуда большой чистый конверт без марок. Сдвинул чуть в сторону пепельницу, положил конверт на стол и подтолкнул его ко мне. Я накрыл конверт ладонью, не позволил ему соскользнуть на пол. Вынул из него чёрно-белую фотографию. На фото я увидел мужчину в отлично пошитом тёмном костюме. Худощавого, почти лысого. Тот стоял около светлого автомобиля ГАЗ-24 «Волга». Выглядел он серьёзным, слегка усталым.

Я поднял глаза на Соколовского.

— Это Зинченко, — сказал Лёша. — Лев Олегович. Директор Нижнерыбинского металлургического завода. Того самого, рядом с которым проживает твой младший брат. Живёт Лев Олегович на моей улице, в доме номер четыре. У него на участке новый коричневый забор. Ты наверняка видел этот забор, когда ехал сюда. Зинченко женат. Его дети сейчас живут в Ленинграде. Есть любовница.

Соколовский достал из ящика небольшой блокнот. Пролистнул его, вырвал страницу. Протянул этот листок мне.

Я взглянул на бумагу, уронил её на конверт.

— Это координаты любовницы, — пояснил Лёша. — Живёт одна. Работает на заводе.

Соколовский потёр камень на перстне. И тут же взмахнул кистями рук.

— Вот и всё, — сказал он. — Зинченко в июне вернулся из отпуска. Насколько я знаю, ехать пока никуда не собирается. Поэтому его нужно… сработать здесь, в Нижнерыбинске. За это я плачу очень щедро, Дмитрий Иванович. Обещаю, что больше я к тебе с подобной просьбой не обращусь. Все следующие заказы будет строго за пределами нашего города. Но сейчас…

Лёша придвинул к себе пачку «Marlboro», сунул в рот сигарету, чиркнул зажигалкой. Сделал глубокую затяжку, выпустил струю дыма в сторону висевшей на стене карты Советского Союза.

— Так уж сложилась ситуация, Дмитрий Иванович, — сообщил Соколовский. — Я уважаю твои принципы. И поддерживаю твоё нежелание работать в Нижнерыбинске. Но Зинченко — это особый случай. Правда. Я не могу ждать. Тут уж либо я, либо он. На кон поставлена моя репутация. Она важнее денег, Дмитрий Иванович. Даже таких больших, какие… хранит твой брат.

Лёша сощурил правый глаз. Поднёс сигарету к губам, затянулся, задержал дыхание. Выпустил дым через нос. Он не спускал с меня глаз: смотрел на меня сквозь повисшую над столом дымовую завесу.

Я снова взглянул на фотографию директора Нижнерыбинского металлургического завода. Вспомнил: в прошлой жизни я видел этого мужчину с десяток раз. Но лично с ним так и не познакомился.

— Понятно, — сказал я.

Спрятал фотографию Зинченко и страницу из блокнота в конверт, положил конверт на край стола. Взглянул на ветви яблони за окном. Усмехнулся и покачал головой.

Повторил:

— Теперь понимаю.

Соколовский ткнул сигаретой в пепельницу — в воздухе над столом закружили светло-серые чешуйки.

— Вот тебе и конкретика, Дмитрий Иванович, — сказал Лёша. — Что скажешь? С Васей Седым ты управился быстро и умело. На этот раз мне нужно, чтобы с Зинченко тоже произошёл несчастный случай. Такой, чтобы ни одна собака за заподозрила убийство. Сгодится и самоубийство. Но это уже на твоё усмотрение. Лишь бы меня с этим событием ничего не связывало.

Соколовский кашлянул, нервно затушил сигарету. Стряхнул со своих пальцев пепел.

— Если тебе для этого дела понадобится моя помощь, — сказал он, — обращайся. Либо напрямую ко мне, только не по телефону. Либо к Роману Андреевичу.

Лёша кивнул головой — указал на Кислого. Рома Кислый переступил с ноги на ногу, посмотрел на меня сверху вниз.

Я показал рукой на пачку «Marlboro», сказал:

— Угости сигаретой, Алексей Михайлович.

Соколовский подтолкнул пачку в мою сторону. Я привстал со стула, левой рукой вынул сигарету и повертел её между пальцев.

Правой рукой я придвинул к себе хрустальную пепельницу.

— Зажигалку, — произнёс я.

Посмотрел при этом не на Соколовского — взглянул на лицо Ромы Кислого. Стиснул в руке край пепельницы, выпрямился. Без замаха ударил пепельницей Кислого в прикрытый вторым подбородком кадык. В воздух взметнулось облако сигаретного пепла. Кислый крякнул, схватился за горло. Я снова махнул рукой, разжал пальцы: метнул пепельницу в голову Соколовскому. Рукой опёрся о столешницу, прыгнул. Увидел, как хрустальный снаряд угодил Лёше в лоб.

Соколовский дёрнулся. Шумно выдохнул. Его голова ударилась затылком о спинку кресла. Пепельница отскочила от неё. Но упала она на пол уже после того, как я перепрыгнул через стол. Я схватил Соколовского за руку: за ту самую, которой он всё же вынул из ящика стола пистолет. Отобрал у Лёши оружие. Пальцем я сдвинул на Лёшином ПМ флажок предохранителя. Повернулся к хрипевшему Кислому. Направил ствол пистолета на его грудь и выстрелил Кислому в сердце.

Глава 10

Выстрел из пистолета Макарова прозвучал в кабинете Лёши Соколовского непривычно громко. Рома Кислый посмотрел мне в лицо. В его взгляде я заметил обиду. Взгляд Кислого помутился. Ромины ноги подогнулись. Кислый обмяк и повалился на пол. После выстрела из ПМ звук его падения громким мне не показался. Я схватил сидевшего в кресле Соколовского за волосы. Поднёс к его виску ствол пистолета. Увидел, как из рассечения на Лёшином лбу выступила капля крови и скользнула между бровями к переносице.

Я наклонился к Лёшиному уху и сказал:

— Сиди спокойно, Соколовский. Расслабься. Сегодня я пришёл не по твою душу.

Окинул взглядом комнату. Отметил, что к запаху витавшего в кабинете табачного дыма добавился кисловатый запашок сгоревшего пороха. Увидел, что над письменным столом кружил сигаретный пепел. Заметил, что пепельница укатилась под стол. Окурки замерли на столешнице — два угодили в кофейную чашку. Упал на ковёр и конверт с фотографией директора Нижнерыбинского металлургического завода. Он сейчас лежал на полу рядом с лужицей крови, которая уже появилась около тела Ромы Кислого.

— Сколько человек в доме? — спросил я. — Один около ворот. Сколько ещё?

Прикоснулся стволом к Лёшиному виску.

— Двое, — сказал Соколовский.

Он дёрнул головой, но я за волосы удержал её около пистолета. Капля крови пробежала по Лёшиному лицу. Следом за ней скользнула ещё одна. Из раны на лбу Соколовского тут же выглянула третья. Облако из пепла улеглось на столешницу и на ковёр. С десяток чешуек приземлились на Лёшин халат. Соколовский замер, чуть запрокинув голову. На его шее, под дулом пистолета, вздрагивала жилка. Я выпустил из руки Лёшины волосы. Сдвинул большим пальцем предохранитель. Заметил, что Соколовский вздрогнул.

— Не нервничай, Лёша, — сказал я. — И людям своим скажи, что всё в порядке. Когда они сюда явятся.

Я убрал пистолет за спину, сунул его за пояс. Стряхнул с рукавов рубашки пепел. Отошёл к окну.

Лёша развернул кресло.

Я взглянул на его окровавленное лицо, сказал:

— У тебя здесь есть аптечка?

Соколовский мазнул рукой по подбородку, посмотрел на свою ладонь — там остался кровавый след.

— Ты с ума сошёл, Рыков? — спросил он.

Вскинул на меня глаза.

— Понимаешь, что я с тобой сделаю? — сказал Соколовский. — С твоим братом ментом тоже…

— Ты будешь сидеть тихо и молчать в тряпочку, Алексей Михайлович, — заявил я. — Залатаешь царапину на своём лбу, когда выпроводишь отсюда своих людей. Затем выслушаешь меня. И сделаешь всё то, что я тебе скажу.

Я убрал руки за спину. Кивнул — указал на дверь, из-за которой уже доносился грохот шагов. В кабинет, словно по моей команде, вломились двое молодых мужчин (привратника с ними не было). Они замерли у порога. Сощурились от яркого света, что светил им в лица из окна. Взглянули на Соколовского. Посмотрели на меня. Скрестили свои взгляды на спине мёртвого Ромы Кислого. Я не увидел у них в руках оружия. А их кулаки меня не впечатлили. Заметил, как нахмурил брови Соколовский.

— Пошли вон отсюда! — рявкнул Лёша.

Мужчины дёрнулись.

— Но…

— Вон отсюда! — повторно крикнул Соколовский.

Он вскинул руку, испачканными в крови пальцами указал на дверь.

И уже спокойно добавил:

— Я позвоню, когда понадобитесь. Что непонятного? Закройте дверь.

Мужчины синхронно кивнули головами.

— Конечно, Алексей Михайлович, — произнёс тот, что уже подавал голос.

Парочка попятилась к выходу. Они столкнулись плечами в дверном проёме. Всё же протиснулись в коридор. Мазнули по кабинету любопытными взглядами. Захлопнули дверь. Лёша вынул из кармана носовой платок, размазал по лицу кровавые капли, прижал платок к рассечению на лбу. Он опустил глаза на Рому Кислого. И тут же посмотрел на меня. Я прошёл мимо стола, взял за спинку стул и оттащил его ближе к окну. Установил его рядом с креслом Соколовского, в шаге от головы Кислого.

— Чего ты хочешь? — спросил Лёша.

Он смотрел на меня из-под бровей, прижимал к голове платок. Взъерошенные волосы на его голове топорщились в стороны, больше не прикрывали залысины. Камень на персте ярко блестел.

— Хочу, чтобы ты знал, Алексей Михайлович. Я больше не выполняю заказы частников. С этим я завязал. Я теперь снова работаю на государство. Понимаешь? Так что разбирайся со своим Зинченко самостоятельно.

Я заметил на рукаве своей рубашки каплю крови. Вздохнул.

Сообщил:

— К тебе, Алексей Михайлович, я сегодня пришёл по делу. Вот по этому делу.

Показал рукой на тело Кислого. Расстегнул на рукаве пуговицу, аккуратно подвернул испачканную кровью манжету. То же самое проделал и на втором рукаве.

— Найдёшь себе другого телохранителя, Алексей Михайлович, — сказал я. — Роману Андреевичу Ильину, которого ещё называли Ромой Кислым, вынесен смертный приговор. Я только что привёл его в исполнение. Понимаешь?

Соколовский скривил губы. Посмотрел на затылок Кислого. Перевёл взгляд на моё лицо.

— Приговор? — сказал он. — Какой ещё приговор? Кто его вынес?

Я пожал плечами, ответил:

— Этого я тебе, Алексей Михайлович, не скажу. Знай только, что Роман Ильин виновен в изнасиловании трёх несовершеннолетних девиц. Одну из которых, семнадцатилетнюю Оксану Поликарпову, он задушил. Случилось это тринадцатого апреля этого года. Ты выбрал себе в телохранители не того человека, Алексей Михайлович. За что только что и пострадал.

Я указал рукой на лоб Соколовского и заявил:

— Ничего личного. Так уж вышло. Я только выполнил свою работу.

Лёша хмыкнул, пробежался взглядом по столешнице, но пачку с сигаретами там не нашёл.

— Как уже говорил, — сказал я, — к тебе, Алексей Михайлович, у меня тоже есть дело. Точнее, не у меня, а у той организации, которую я представляю. Но услышишь ты о нём от меня.

Соколовский сунул руку в ящик стола, вынул оттуда новую пачку сигарет. Распечатал её. Закупил.

— Что за организация? — спросил он.

— Её официальное название тебе, Алексей Михайлович, ни о чём не скажет, — ответил я. — Но в народе… и в твоей среде её называют «Белая стрела». Слышал о такой?

Соколовский мотнул головой.

Сказал:

— Нет. Не слышал.

Лёша выдохнул в сторону двери табачный дым.

— Мы правительственная организация, — сообщил я. — Созданная в преддверии предстоящего сокращения, а потом и отмены смертной казни в нашей стране. Уже со следующего года всё меньше смертных приговоров будут приводить в исполнение. А ближе к двухтысячному году таких упырей, как Рома Кислый, согласно Венской конвенции, и вовсе перестанут расстреливать. Государству придётся расходовать средства на пожизненное содержание таких преступников в тюрьмах. А это накладно.

Я пожал плечами.

Указал пальцем в потолок.

— Там, на самом верху, — сказал я, — принято решение, что теперь над подобными нелюдями суда не будет. Приговор им выносят за пределами стен суда. Происходит это без обычных проволочек. Затем такие специалисты, как я, приводят этот приговор в исполнение. Понимаешь? К ним приходит не милиция — к ним являются люди, хорошо обученные убивать. Как именно это происходит, ты, Алексей Михайлович, только что сам увидел. Роман Ильин понёс наказание за убийство Оксаны Поликарповой. Всё.

Я развёл руками.

Сообщил:

— Я намеренно убил Рому Кислого здесь и сейчас. Чтобы ты, Алексей Михайлович, отнёсся серьёзно к моей просьбе. Роман Ильин познакомился со своей будущей жертвой на молодёжной дискотеке в парке «Пионер». Там он заманил девицу к себе в машину. Что произошло дальше, я тебе уже рассказал. Добавлю только, что тело несовершеннолетней Оксаны Поликарповой твой бывший телохранитель зарыл у посадки, рядом с Лисьей балкой. Там, где вы год назад хоронили зареченских. Помнишь?

Рука Соколовского дёрнулась — в воздухе кабинета вновь закружили крупинки пепла.

Лёша затянулся дымом. Задержал дыхание, будто успокаивался.

— Нашей организации в настоящий момент нет дела до бандитских разборок, — сказал я. — Вы прекрасно справляетесь с сокращением своего поголовья и без нашей помощи. Поэтому мы временно не замечаем ваши правонарушения. За исключением тех случаев, когда от ваших действий гибнут обычные люди. Такие, как Оксана Поликарпова. Приговор у нас только один, Алексей Михайлович — смерть. Поэтому постарайся, чтобы в будущем твои дела не задевали рядовых граждан. И следи за своими подручными.

Соколовский хмыкнул. Он стряхнул с сигареты пепел себе под ноги, на ковёр.

— Алексей Михайлович, ты несёшь ответственность за своих людей. Как руководитель. Понимаешь? Расхлёбывать неприятности после их выходок придётся именно тебе. Как в случае с Ромой Кислым. А как ты хотел? Раз уж Роман Андреевич Ильин был твоим подчинённым, то часть вины за его преступления лежит на тебе. На смертный приговор эта вина не тянет. Пока. Но тело девчонки нужно найти и вернуть родителям для захоронения на кладбище. Это и есть моё дело к тебе, Алексей Михайлович.

Я вынул из-за пояса пистолет, указал стволом на Соколовского.

Лёша замер в кресле, лишь дымилась сигарета у него в руке.

— Срок выполнения этого дела: до пятницы, — сказал я.

Передёрнул затвор — патрон выпрыгнул из пистолета и упал на ковёр, замер по соседству с окурком.

Лёша развёл руками.

— Как я её найду? — спросил он.

— Это твоя проблема, Алексей Михайлович. Но Кислый не в одиночку хоронил ту девицу. Подумай, кто ему помогал. Расспроси своих людей. До ночи с четверга на пятницу у тебя ещё полно времени. Найдёте тело девчонки. И там уже решай сам. Либо передай его своим друзьям из милиции. Либо перезахорони тело и сообщи мне его новое место нахождения — дальше я разберусь. Но только помни: если ты не справишься, то в пятницу утром около Лисьей балки будут рыскать милиционеры.

Я взмахнул пистолетом, сказал:

— Милиционеры работаю хорошо не только при запахе наживы, как ты говорил. У них тоже есть семьи. Они понимают, что значит потерять ребёнка. В поисках тела Оксаны Поликарповой они перепашут всю балку и всю посадку около неё. Особенно, если поступит такое указание сверху. Они найдут не только девчонку, как ты понимаешь. И тогда у тебя станет несравнимо больше причин для волнения, чем сейчас. Поэтому отнесись к этому делу серьёзно, Алексей Михайлович.

Я снова передёрнул затвор. Затем проделал это ещё пять раз — патроны из ПМ разлетелись по кабинету. Соколовский снова вздрогнул, взглянул на тот патрон, который замер в луже крови около тела Кислого. Поднял на меня глаза. Соколовский наблюдал за тем, как я вынул из кармана джинсов носовой платок и тщательно протёр им пистолет. Лёша затянулся табачным дымом. Я положил ПМ на столешницу рядом с кофейной чашкой. Лёша коснулся разряженного пистолета взглядом.

— Вот и всё, Алексей Михайлович, — сказал я. — Других дел у меня к тебе пока нет.

Встал со стула.

Тут же добавил:

— И да… заканчивай эту комедию с похищением денег и с наездами на моего младшего брата. Это лично я тебе советую. Та троица преступников из Белгородской области была под колпаком у нашей организации. Там, в посёлке Зареченский, в доме на острове, в ночь с четверга на пятницу находился наш наблюдатель. Убедиться в этом несложно: на чердаке дома остались следы от его пребывания. Наш человек видел и красную «шестёрку», что приезжала на остров под утро, и тебя, и Рому Кислого.

Я улыбнулся.

— Я только всё хотел спросить, Алексей Михайлович. Почему в гастролёров выстрелили семь раз? Почему зажали восьмой патрон? Или на этот патрон у тебя были другие планы?

Примерно пять секунд мы с Лёшей смотрели друг другу в глаза. Затем Соколовский дёрнул плечом.

— В магазине оставалось только семь патронов, — сказал он. — Восьмой выстрел был пристрелочным. Я израсходовал его на пустыре около моста в город.

Я кивнул головой.

— Ясно. Тогда прими бесплатный совет, Алексей Михайлович. Не трогай пока Зинченко. Повремени с этим до сентября. А там, глядишь, он и сам исчезнет с твоего горизонта. В Москве назревают интересные события. Скажу тебе по секрету: Советский Союз доживает последние месяцы, если не дни. Скоро Министерства СССР отойдут от реального управления. Ельцин повсюду продвинет своих людей. В том числе и на директорское кресло нашего металлургического завода. Понимаешь?

Соколовский сощурился. Смотрел на меня.

У него перед лицом извивалась в воздухе струйка серого табачного дыма.

— Иногда полезно просто посидеть у реки, Алексей Михайлович, — сказал я. — И тогда ты увидишь, как по ней проплывёт тело твоего поверженного врага.

Мысленно я добавил: «Если сам до этого доживёшь».

Я шагнул в направлении двери и заявил:

— Жду от тебя известия о местонахождении тела убитой девчонки, Алексей Михайлович. Найди его. Жду отчёт о твоих успехах до вечера четверга. Время на поиски истечёт в ночь с четверга на пятницу. Ровно в полночь, как в сказке про Золушку.

Лёша махнул рукой — блеснул камень на его перстне.

— Я понял тебя, Дмитрий Иванович, — тихо сказал Соколовский. — Я всё решу. Что мне делать с… этим?

Он показал сигаретой на тело Романа Ильина.

Я наклонился, прикоснулся двумя пальцами к шее Кислого. Пульс на ней не обнаружил.

— Теперь это твоя проблема, Алексей Михайлович, — сказал я. — Разберись сам. Ты в таких делах опытен. Не мне тебя учить. Знаю только, что в земле около Лисьей балки ещё полно места.

* * *

Я вышел из кабинета Соколовского. Прошёл по этажу до лестницы, рядом с которой на кожаном диване сидели мужчины, прибегавшие в Лёшин кабинет на звук выстрела. Они проводили меня взглядами, но с дивана не встали. Я без помех спустился на первый этаж особняка. Вышел на улицу, где у входа в дом одиноко стояла моя «копейка».

Не задержал меня и хмурый привратник. Он (опять же, вручную) распахнул перед капотом моей машины створки ворот. Я выехал на шоссе и повернул в направлении своего дома. По пути домой я взглянул на тот самый забор, о котором мне рассказывал Соколовский. Подумал: «А ведь в прошлый раз Димка, похоже, всё же убил Зинченко».

* * *

Дома я первым делом прошёл к столу в комнате и открыл блокнот. Пролистнул его до абзаца, начинавшегося со слов: «Роман Андреевич Ильин, Рома Кислый. 13 апреля 1991 года убил в городе Нижнерыбинск Оксану Поликарпову, 17 лет. 1 мая 1992 года…» Я посмотрел на имена и фамилии двух других девиц, в известном мне прошлом ставших жертвами Ромы Кислого. Отметил, что до абзаца с перечислением преступлений Ильина я добрался вне очереди. Подумал: «Лучше раньше, чем никогда». Перечеркнул абзац двумя почти параллельными косыми линиями. Закрыл блокнот и бросил его поверх двух других.

Снял рубашку, взглянул на испачканную кровью манжету. Вспомнил, как неоднократно описывал в своих романах способы быстро и без особых усилий убрать кровь с одежды. В моих книгах герои к этим способам прибегали неоднократно. Потому что не чурались крови преступников. В моих романах они тёрли кровавые пятна на своих одеждах хозяйственным мылом под холодной водой; использовали соль, лимонный сок, белый уксус и перекись водорода. Я сообразил: лимонного сока у меня сейчас дома не было. А вот прочие способы вполне годились. Я решил, что испробую их на практике. Но сделаю это чуть позже.

Бросил рубашку на кресло, прошёл в прихожую. Остановился напротив зеркала. Потрогал пальцем шрам-вмятину у себя под ключицей. Поднял глаза — увидел точно такое же белое пятно и под ключицей отражавшегося в зеркале Димки. Димкин взгляд показался мне спокойным, слегка уставшим. Привычной иронии в глазах старшего брата я сейчас не заметил. Сколько не пытался, но так и не вспомнил о том, чтобы Димка «тогда» разговаривал со мной о пропавших деньгах Лёши Соколовского. Мне тогда казалось, что старший брат и вовсе не знал о той моей проблеме. Я не обратился к нему за помощью. А он мне помощь не предложил.

Я посмотрел Димке в глаза и сказал:

— Значит, ты поверил тогда Соколовскому? Ты поверил, что это я украл Лёшины деньги? Как же так, брат? Почему ты просто со мной не поговорил? Ведь у меня не было от тебя тайн. Я бы тебе всё честно рассказал. Разве ты не знал об этом? Почему ты не заехал ко мне после того разговора с Соколовским? Ведь у тебя же он тоже состоялся. Я в этом не сомневаюсь. И ты поверил Лёшиным словам. Ведь так, брат? Ты поверил в то, что я вор!.. Ведь так? Иначе бы ты, брат, не убил Зинченко.

Я протянул руку к зеркалу — Димкино отражение сделало то же самое. Я прижал ладонь к ладони брата. Но почувствовал лишь холод стеклянной поверхности.

— Мы мало с тобой, брат, общались «тогда». У тебя появились тайны, которые ты от меня скрывал. Теперь я это точно знаю. А мне скрывать было нечего. Тем более от родного брата. От тебя, Димка. Неужели ты думал, что я не рассказал бы тебе о деньгах… если бы действительно тогда их прикарманил? Или ты решил, что я тебе солгу? Потому и не расспросил меня? Тебе проще было рассчитаться с Соколовским, чем поверить моим словам? Почему, Димка? Я… правда, не понимаю.

Я покачал головой — Димка в зеркале сделал то же самое. Этот его жест походил на просьбу о прощении.

— Я не злюсь на тебя, брат, — сказал я. — Честное слово. Ты не поверил в мою невиновность. Но ты меня защищал. Спасибо, Димка.

Увидел, что мой старший брат в зеркале ухмыльнулся — невесело, будто скептически.

— Ты выполнил условия Лёши Соколовского, — сказал я. — Те самые, которые он озвучил мне сегодня. Директор металлургического завода умер в субботу третьего августа. Утонул. Несчастный случай. Женька Бакаев говорил, что ничего криминального в той смерти не обнаружили. Всё случилось, как и хотел Соколовский. Да и Лёшиных денег я не брал. Он это прекрасно знал. Понимаешь? Получается, что у Соколовского тогда не было причины для моего устранения.

Димка в зеркале вскинул брови — раньше я за ним такой привычки не замечал.

— Но на меня покушались уже в понедельник, пятого числа, — произнёс я.

Пожал плечами — Димка отреагировал на мои слова тем же жестом.

Я помассировал тонкую белую полосу шрама между средним и указательным пальцем на своей руке — Димка так делал время от времени; сделал он это и сейчас.

— Не вижу в этом никакой логики, — сказал я. — К тому времени у Лёши ко мне уже не было никаких претензий. Даже официально. Он ведь устроил всю эту подставу с деньгами только ради тебя, Димка. Чтобы ты убил Зинченко. Разве не так? Не удивлюсь, если окажется: он сам вызвал из Белгородской области ту троицу. Разыграл целую пьесу, чтобы только ты, брат, выполнил его задание. Директор завода умер, деньги остались у Соколовского. Так какого чёрта в меня стреляли?

Глава 11

Вечером я всё же постирал рубашку. Лайфхак с использованием холодной воды и хозяйственного мыла не принёс желанного результата. Сколько я ни тёр манжету под проточной холодной водой, но пятно так и не исчезло. Перешёл к другому способу: к тому, который герои моих детективов использовали чаще всего (на который расходовалось больше времени). Я минут пять втирал в пятно обычную поваренную соль. Пока на ткани манжеты не появилась соленая кашица. Рецепт требовал, чтобы та кашица пролежала на пятне не менее часа. На это время я вернулся в комнату, завалился на диван под торшером и открыл новый Лизин «роман».

Усмехнулся: поймал себя на том, что мне действительно интересно, в какую историю на этот раз попадёт Лизина кукла Барби. Название нового произведения моей племянницы звучало многообещающе: «Барби, охотница на дракона». Я на десяток секунд задумался: нужна ли перед словом охотница запятая, или туда напрашивалось тире. Но затем махнул рукой — признал за Лизой право на писательский произвол. Пролистнул страницы; убедился, что Лиза выдержала прежний объём произведения: исписала всю тетрадь. Прочёл первые строки: «Папа и мама подарили Барби на день рождения большое и блестящее охотничье ружьё…»

— Многообещающее начало, — пробормотал я. — Мне уже нравится.

* * *

«…Барби забросила ружьё на плечо и посмотрела вслед улетающему Ужасному Дракону».

Я опустил взгляд на последние строки Лизиного романа — на них красовалось составленное из больших печатных букв слово «КОНЕЦ». Моргнул.

Спросил вслух:

— Куда это он полетел? Какого чёрта? Стреляй уже!..

Я посмотрел на стену комнаты, где чуть вздрагивали тени от бахромы, украшавшей абажур торшера. На мгновение мне показалось, что там я увидел улетающего дракона. Тут же сощурил глаза, будто целил в дракона из охотничьего ружья. Но не из той вертикалки ИЖ-27, что лежала у меня в гараже — из мощного и «блестящего» ружья, полученного Барби от родителей.

Усмехнулся, закрыл тетрадь и положил её на тумбочку. Взглянул на часы и убедился, что час давно прошёл. Поплёлся в ванную комнату, где уже хорошо просолилась манжета белой рубашки. Но в прихожей я вдруг замер. Посмотрел на Димкин силуэт в зеркале — увидел позади него освещённую светом из торшера комнату и тёмный прямоугольник окна (на улице уже стемнело).

— Вальтер, — сказал я. — Ну конечно…

Резко развернулся, вновь перешагнул порог. Ударил рукой по выключателю на стене — зажёг все три лампы на люстре под потолком. Свет от люстры разогнал полумрак, что ещё мгновение назад, будто вуаль, прятал за собой фотографии моих родителей. Со стен исчезли тени от бахромы, заблестела посуда на полках в серванте. Окно превратилось в зеркало — я увидел в нём Димку.

На отражение брата я смотрел лишь пару мгновений, пока шёл к столу. Вытащил из стопки на столе нижний блокнот, положил его перед собой. Пальцем торопливо листал страницы, смотрел на первые слова в каждом абзаце (все они начинались с имён и фамилий). Отметил, что перечёркнутые абзацы встречались редко. Были абзацы большие, почти на страницу — такие меня сейчас не интересовали.

— Вот! — сказал я.

Ткнул пальцем в страницу. Заинтересовавший меня абзац был небольшим. Я прочёл: «Василий Шумилин, Вася Малой. 1960 года рождения. 3 февраля 1995 года убил в г. Нижнерыбинск семью Лаптевых: двух взрослых, троих детей. 5 февраля 1995 года убил майора Николая Синицына. Убит при задержании. Есть подозрения: совершил ещё несколько убийств, но это так и не доказали».

Я постучал кулаком по столу — в серванте задребезжали стёкла. Задрожало стекло и на окне, словно отражавшийся там Димка таким образом привлекал к себе моё внимание. Я взглянул на слегка размытое отражение лица своего брата. Отметил, что Димка хмурился. Я покачал головой — брат в окне повторил мой жест, будто он усомнился в реалистичности промелькнувшей у меня в голове идеи.

— Вальтер, — повторил я.

Смотрел при этом на чуть искажённое оконным стеклом Димкино отражение.

— В меня и Надю тогда стреляли из пистолета «Walther P38», — сказал я. — Пистолет был ещё довоенного производства. Эксперты сказали, что его восстанавливали. Ещё тогда предположили, что Вальтер стал находкой чёрных копателей. Помнишь? Почему я раньше об этом не подумал? У Васи Малого старший брат был чёрным копателем. В девяностом… в прошлом году он погиб в Ленинградской области от взрыва старого снаряда. А Вася освободился… примерно два месяца назад. Всё сходится.

Я опустил взгляд на блокнот, но тут же вновь взглянул на окно.

Мне почудилось, что я заметил в Димкиных глазах сомнение.

— Вася Малой грозился, что поквитается со мной, когда я его брал, — сообщил я.

Кивнул головой одновременно с Димкой.

— Согласен: многие во время задержания говорили то же самое, — сказал я. — Не только мне. Женька и Коля получали таких угроз не меньше. Но ты, брат, сам посмотри, как идеально всё сходится. Вася Малой месяц как освободился. Это раз. Он обещал, что расправится со мной — это два. Малому человека убить, что чаю выпить… помнишь, что Женька рассказывал?

Я указал себе за спину, на дверь.

— Малой ночью проник в дом Лаптевых. Тем раньше принадлежали продуктовые магазины на улице Советская и на Краснознамённой. Связал взрослых. На глазах у родителей зарезал троих детей. Одного за другим, как кроликов. И это после того, как Лаптевы отдали ему все свои заначки. Потом он убил и взрослых. Женька говорил, что там, в квартире, крови было, как на скотобойне.

Я вздохнул — вспомнил, как расстроился тогда, что не присутствовал на задержании Шумилина.

— А потом он зарезал Колю Синицына. Женька говорил, что Коля уже повалил Малого на пол. И вдруг охнул и схватился за бок. Малой трижды проткнул ножом Синицыну печень. Прежде чем Бакаев прострелил ему голову. Синицын умер ещё до приезда скорой. А меня там не было. Понимаешь? Помню, как рыдала на похоронах Колина невеста. Как её звали? Яна Терентьева?

Мне показалось, что Димкины глаза блеснули.

Почти минуту мы с братом смотрели друг другу в глаза — Димка моргнул первым.

Я пожал плечами и сообщил:

— Сомневаюсь, брат, что в меня тогда стреляли по приказу Лёши Соколовского. Теперь, сомневаюсь. Да и этот Вальтер…

Мне почудилось, что я услышал в голове голос известного в будущем телеведущего.

Повторил вслух его слова:

— Совпадение? Не думаю.

* * *

Ночью я долго не спал: выуживал из памяти сведения о Василии Шумилине. Вспомнил, что старший брат Васи Малого учился в одном классе с Женькой Бакаевым. От Бакаева я тогда и узнал об увлечении Васиного старшего брата. В девяностом Бакаев ездил на похороны. Рассказал нам на следующий день, что на Кисловском кладбище похоронили его школьного приятеля. «В закрытом гробу несли, — уточнил тогда Женька, — то, что от этого дурика осталось». Тогда-то Бакаев нам и сообщил, что покойный был старшим братом «того самого» Васи Малого, которого я арестовал в восемьдесят пятом.

Женька рассказал, что покойный Шумилин-старший увлекался «копательством». Об этом ему на похоронах поведали их общие знакомые. Те сообщили, что Шумилин-старший проводил отпуска с лопатой в руках на местах, где во время Великой Отечественной войны шли бои. Бакаев сказал, что тогда (в девяностом году) старший брат Васи Малого вёл раскопки в Ленинградской области вместе с двумя другими «чёрными копателями». Они рылись в старых окопах. Взрыв снаряда убил двоих — третий копатель во время похорон Шумилина-старшего залечивал ранения в Ленинградской больнице.

Васю Малого в девяносто пятом «брали» в посёлке Зареченский. Женька Бакаев подробно расписал мне каждую минуту той операции — сделал он это у меня дома, в этой самой квартире, за день до Колиных похорон. Он будто зачитывал мне отчёт, говорил сухие слова. Но его голос тогда предательски дрожал. С его слов, Синицын в тот день всё делал правильно, как всегда. Мы много раз вместе проводили задержания, ещё до того, как я уселся в инвалидное кресло. Все они было по одному и тому же сценарию. Разве что в прежние дни металлические браслеты на запястья преступников чаще всего надевал я.

* * *

В понедельник днём я отправился в гараж. Провёл там инвентаризацию папиных инструментов (Димка ими почти не пользовался). Привёл в порядок верстак. Смазал большие слесарные тиски, покрывшиеся за время своего бездействия рыжим налётом ржавчины, словно плесенью. И лишь тогда достал свёрток с охотничьим ружьём. Вынул из него ружьё ИЖ-27, повертел его в руках. Ружьё новым не выглядело. Но и не разваливалось в руках от частого и неаккуратного использования.

В своих детективных историях я раз пять описывал, как то или иное охотничье ружьё превращали в обрез. Дважды я рассказывал, как переделывали двустволки едва ли не в пистолеты — получались уродливые пугачи, способные грохотать и «метать молнии», но снаряд из которых стартовал без должного разгона. В интернете твердили, что стрелять из таких пугачей дальше, чем на десять метров, дело бесполезное. Называли такие обрезы «нечистой работой, уровня гопников».

Недрогнувшей рукой я укоротил семидесятисантиметровый ствол почти втрое. Хотя в том же интернете советовали сохранить полметра ствола. Цевьё я не тронул. Но безжалостно отрезал приклад. Взвесил обрезок ружья в руке. Прикинул, как поведёт он себя при стрельбе. В интернете обещали сильную отдачу. Почти час я доводил свои переделки «до ума». Полученное изделие выглядело корявым уродцем. Но показалось мне вполне компактным, похожим на старинные пистоли.

Я взялся за обрез двумя руками, вообразил перед собой мишень. Прикоснулся пальцем к спусковому крючку. Представил яркую вспышку и грохот.

Усмехнулся и пробормотал:

— Сойдёт для сельской местности. Мне как раз пугач и нужен.

* * *

Из гаража я направился к Лизе.

Застал свою племянницу во дворе — она встретила меня у калитки. Лиза посмотрела на пакет с конфетами в моей руке, на тетрадь с рассказом «Барби, охотница на дракона». Взглянула мне в лицо, всплеснула руками.

— Димочка, ну, наконец-то ты пришёл! — воскликнула она. — Уже вся извелась, испереживалась!

Она вцепилась холодными пальцами в мою руку.

Спросила:

— Ну⁈ Димочка, тебе понравилась моя новая история?

Я честно ответил:

— Очень понравилась.

И тут же сообщил:

— Только мне кажется, что это не рассказ. Это первая глава романа. Требую продолжение!

Лиза вскинула брови.

— Какое продолжение? — спросила она.

Племянница выпустила мою руку. Неуверенно улыбнулась.

— Хочу узнать, куда полетел тот дракон, — заявил я. — Почему он не взял Барби с собой? Лиза, ты просто обязана рассказать, встретятся ли Ужасный Дракон и Барби снова.

* * *

Мы с Лизой разместились во дворе под вишней. Сидели за столом, пили чай с конфетами. Вишня то и дело роняла на столешницу рядом с нами провялившиеся на солнце ягоды. Изредка над нашими головами планировали, будто крохотные самолёты, опавшие с дерева листья. В доме непрерывно бубнил телевизор. Но мы не обращали на его бубнёж внимания. Мы с Лизой беседовали о литературе. Не о той, которую преподавали в школе — о той, которая нравилась современным читателям.

Я рассказывал племяннице о способах построения длинных историй на примере короткого романа. Объяснил, чем сюжет произведения отличался от фабулы. Сказал, что такое экспозиция и зачем она нужна (если нужна). Растолковал Лизе, чем экспозиция отличалась от завязки. На примере известных нам с Лизой приключенческих историй показал, как происходило в них развитие действия. Указал, где действия перешли в кульминацию. Объяснил, как в развязке авторы «расставляли все точки».

Племянница слушала меня с интересом — её чай то и дело остывал до того, как она о нём вспоминала. Я смотрел Лизе в глаза и вспоминал, как однажды мы с ней уже вели подобные беседы. Вот только тогда она была постарше: к тому времени моей дочери исполнилось семнадцать. В том нашем разговоре она то и дело вслух подвергала мои слова сомнениям, опираясь на услышанные (в школе на уроках) рассуждения дилетантов от литературы. Называла меня тогда не Димочкой, а «папулей».

Спорила Лиза со мной и сегодня. Не так активно, как «тогда»; но всё же подвергала мои слова сомнению. Я тоном мудрого наставника те сомнения развеивал, опираясь на свой опыт и логику. Время от времени я вставал из-за стола и ходил на кухню, подогревал там на двухкомфорочной электроплите чайник. Напоминал себе этими нечастыми прогулками, что «сейчас — это не тогда». Испытывал при этом противоречивые чувства. Потому что вспоминал: теперь я не прикованный к креслу инвалид… но и не Лизин отец.

На тетрадных страницах мы с Лизой расписали примерный план её будущего сочинения о Барби и Ужасном Драконе. Теперь я тоже это пока воображаемое творение называл романом (хотя литературные «знатоки» наверняка обозвали бы его повестью). Видел, с какой лёгкостью Лиза придумывала фабулу романа — я чуть помог ей с трансформацией фабулы в сюжет. Мы с Лизой подготовили синопсис произведения. При работе над ним я выступал лишь на вспомогательных ролях — в роли группы поддержки.

Шум мотора Вовкиной «шестёрки» послужил финальным свистком для нашего литературного забега. Мы с Лизой синхронно повернули головы и увидели красный ВАЗ-2106, который остановился на улице около забора. Тут же взглянули друг другу в глаза — в прошлой жизни мы делали так часто. Лиза опустила взгляд на исписанные её от руки тетрадные листы (она безжалостно «повыдирала» их из школьных черновиков). Поспешно собрала листы в стопку, подняла их со стола и прижала к груди.

Лиза взмахнула ресницами.

— Димочка, ты только родителям не говори, — тихо сказала она, — о моём большом романе. Хочу, чтобы он стал для них сюрпризом. Пусть они прочитают его целиком. Когда я его доделаю. Знаю: маме он точно понравится. А папе… Может, тогда папа и поверит, что я после школы стану настоящей писательницей.

Лиза понесла свои конспекты в дом. Вовка распахнул ворота и загнал «шестёрку» во двор. Из машины вышла Надя. Она одёрнула подол чёрной юбки, расправила на груди белую блузу. Надя увидела меня, натянуто улыбнулась. Я отметил, что у неё опухшие веки, будто Надя только что лила слёзы. Память по этому поводу промолчала: я не вспомнил, что происходило в понедельник двадцать девятого июля девяносто первого года (когда тот случился для меня впервые). Надя поздоровалась со мной и ушла в дом.

Ко мне подошёл Вовка. Брат пожал мою руку.

Он посмотрел своей жене вслед и сказал:

— Опять только что рыдала. В машине, пока ехали домой. Да ещё и эта духота… Это была одна из самых долгих поездок в моей жизни. Надя все никак не успокоится из-за дела Фролова. Получила сегодня за это взбучку от начальства. Да и я уже… с трудом сдерживаюсь. В последнее время мы с ней только о Фролове и говорим. Веришь ли, Димка: мне и самому этот Фролов уже по ночам снится.

«Было такое дело, — подумал я. — Помню».

Вовчик ухмыльнулся, присел рядом со мной на лавку. Тыльной стороной ладони смахнул испарину со лба.

— Сумасшедший день сегодня был, — сообщил он. — Утром задержали твоего Василия Яновича Круминьша. Пашка Бондарев привёл своих проводниц. Ты был прав: они его опознали. Причём, уверенно. А вот наша потерпевшая, гражданка Инна Вениаминовна Лосева, сомневается. Говорит, что похож. Но она в этом не уверена. Плохо, говорит, рассмотрела его тогда.

Владимир махнул рукой.

Рядом с ним о столешницу ударилась вишня.

— Показаний проводниц нам за глаза хватит, — заявил Вовка. — Поедет этот Вася Круминьш на зону, никуда не денется.

— Кстати, о Васях, — сказал я. — Вовчик, ты Васю Малого помнишь?

Вовка на пару секунд задумался. Затем кивнул.

— Это который Василий Шумилин по паспорту? — спросил он. — Мы его с Колей Синицыным в восемьдесят пятом году брали. За непредумышленное, кажется. Шустрый малый. Доставил нам тогда хлопот. В Сегеже сейчас сидит, насколько я помню. У него ещё брат вместе с Женькой Бакаевым в школе учился. Погиб в прошлом году. Брат Малого погиб, я имею в виду.

— Уже не сидит Малой, — сообщил я. — Выпустили его месяц назад.

Вовка вскинул брови.

— Серьёзно? — сказал он.

Владимир пожал плечами.

— Не слышал об этом. И где он сейчас?

— Вот это меня как раз и интересует, — сказал я. — Мне нужен нынешний адрес Васи Малого. Добудешь?

Вовка неуверенно кивнул.

— Конечно. Завтра узнаю, если успею. С этим Круминьшем у меня сейчас дел по горло…

— Нужно завтра, брат, — сказал я. — Это срочно.

Владимир дёрнул плечом.

— Ладно, Димка, — сказал он. — Узнаю. Завтра в первой половине дня тебе позвоню.

* * *

Телефонный звонок разбудил меня во вторник в половине девятого утра.

На улице уже рассвело. За окном громко щебетали птицы.

Позвонил Вовка. Он сообщил, что Вася Малой вернулся в Нижнерыбинск. Владимир заверил, что Малой проживал сейчас по месту прописки: в квартире своего старшего брата.

— Записывай адрес, — сказал Вовка.

Глава 12

Василий Шумилин проживал на улице Рыбная, которая пересекалась и с улицей Советская, и с улицей Краснознамённая (на которых через год-два пока ещё здравствовавшее семейство Лаптевых откроет свои торговые точки). Магазины Лаптевых я помнил весьма смутно. В прошлой жизни я редко покупал продукты так далеко от дома: и от родительского (где обосновался, став инвалидом), и от дома, где жил сейчас Вовка со своей семьёй. Но вот улица Рыбная ассоциировалась у меня с некими старыми воспоминаниями, которые я сегодня утром так и не выудил из памяти. Там то ли проживали мои одноклассники, то ли родственники коллег по работе.

К дому Васи Малого я подъехал на машине под конец рабочего дня. Рассчитывал, что в это время движение там оживится — на мою «копейку» и на меня местные не обратят внимания. Обнаружил, что Шумилин проживал в новостройке: эти девятиэтажные дома возвели в начале и в середине восьмидесятых годов. Васина девятиэтажка находилась в самом начале из ряда однотипных зданий. Стояла она у перекрёстка, где параллельно к ней расположились пятиэтажные хрущёвки Строительного переулка. Машину около Васиного подъезда я не засветил — прошёл к нему пешком. Дневная уже жара чуть схлынула. Тени удлинились. Появился ветер.

У входа в подъезд меня встретила обычная картина: на лавке под кроной молодого каштана сидели немолодые женщины, наряженные в давно утратившие былые яркие цвета халаты. Женщины при моём появлении замолчали, проводили меня взглядами до двери. Я прошёл мимо них с каменным лицом — для создания казённого вида прихватил с собой Димкину книжицу-ежедневник (с важным видом держал её в руке на уровне груди). Рубашку я ещё в машине по-военному застегнул на все пуговицы. Поэтому теперь выглядел то ли ответственным бухгалтером, то ли милиционером в штатской одежде. Вошёл в подъезд и без задержки зашагал по ступеням к лифту.

Уже по номерам на почтовых ящиках я сообразил, что моя задача вдруг упростилась. Вспомнил ещё об одном Васе: о Василии Седом, недавно скончавшемся в солнечном городе Сочи. Подумал о том, действительно ли Седого убил Димка, или с Седым на самом деле произошёл в Сочи несчастный случай. Сам себе мысленно сказал: «Да разве теперь это узнаешь?» Замер около кабины лифта, взглянул по сторонам. На этаже в подъезде насчитал четыре квартиры. Прикинул, что Малой проживал на девятом этаже. Ухмыльнулся, качнул головой. Но всё же прокатился в лифте — обнаружил, что не ошибся. Сообразил, что окна квартиры Малого выходили не во двор.

На девятом этаже я не задержался — лишь огляделся и пешком по ступеням спустился вниз. Всё с той же казённой надменностью прошагал мимо обсуждавших мировые проблемы женщин. Свернул за угол дома, забрался в свой припаркованный у края тротуара автомобиль. Тут же открыл нараспашку окна, впустил в салон запахи пыли, выхлопных газов и древесной листвы. Сверился с часами. Прикинул, что Вовка и Надя явятся домой в течение часа. Пропустил мимо «копейки» громыхавший бортами грузовик. Тронулся с места. На перекрёстке повернул на Строительный переулок — здесь было значительно больше деревьев, чем на улице Рыбная.

Но домой или к Вовке я сразу не поехал. Остановил автомобиль около разделявшего проезжую часть и тротуар бордюра за перекрёстком (в Строительном переулке). Потому что заметил шагавшую от автобусной остановки молодую женщину. «Грудь третьего размера… почти, а талия, как у настоящей балерины», — прозвучали у меня в голове сказанные однажды Колей Синицыным слова. Я услышал их будто наяву. Сложил руки на руль и смотрел на дефилировавшую по тротуару черноволосую красотку в светло-зелёном сарафане. Сообразил, что говорил Николай вот об этой женщине, на которой он «тогда» так и не женился: о Яне Терентьевой.

Женщина прошла мимо моей «копейки», лишь мимолётно задела взглядом мой ВАЗ-2101. Но я рассмотрел её хорошо. Подумал: «Пока не третий размер — уверенный второй. Но талия точно, как у балерины. Симпатичная женщина». Терентьева сместилась к краю тротуара, обошла скамейку и заполненную мусором урну. Она вошла в тень от кроны тополя, повернула во двор пятиэтажного дома. Я сообразил, откуда я помнил об улице Рыбная: в моей прошлой жизни о ней неоднократно упоминал Коля Синицын. Коля говорил, что его невеста жила в пятиэтажке на пересечении улицы Рыбная и Строительного переулка. Называл Коля и её точный адрес…

Я нахмурился. Потому что сообразил вдруг, что номер дома и номер квартиры, где проживала Яна Терентьева, начисто испарились из моей памяти. Дёрнул головой, хмыкнул. Без особого труда вспомнил имена и фамилии жертв очередного маньяка, память услужливо выдала и даты тех убийств. Но адрес бывшей (будущей?) невесты Синицына я не вспомнил. Подумал: «Как это? Что за ерунда?» Я снова бросил взгляд на часы. Мимо меня проехал автобус, выдохнул в лобовое стекло моей «копейки» струю тёмных выхлопных газов. Я даже в салоне уловил неприятный запах. Торопливо вручную поднял стёкла на окнах и тут же заглушил двигатель.

Пробормотал:

— Я точно знал её адрес. Коля мне его говорил. Даже не один раз…

Выбрался из машины.

Видел, как Яна подошла к первому подъезду пятиэтажки и распахнула дверь — услышал скрип пружин. Отметил, что лавки около подъезда не было, хотя следы от неё на земле увидел. Я бросил ключи от «копейки» в барсетку. Поспешил к двери, за которой только что исчезла Терентьева. Вспомнил, как рыдала Яна на Колиных похоронах. Тогда её успокаивал отец (пока ещё только будущий депутат городского Совета Нижнерыбинска). Тогда, на кладбище я перекинулся с Яной лишь парой слов. Виделся с ней на Колиных поминках в ресторане «Кавказ» — с тех пор не встречал её ни разу. Но слышал, что после Колиных похорон Яна Терентьева уехала в Казань.

Я буквально вбежал в подъезд — за пару секунд до того, как вверху (на третьем или на четвёртом этаже) захлопнули дверь. Я замер у лестничного пролёта, провёл взглядом по рядам почтовых ящиков. Память по-прежнему молчала: номер Яниной квартиры будто спрятался в слепую зону. Я медленно зашагал по ступеням, на ходу расстегнул барсетку и отыскал там Димкино поддельное удостоверение с надписью на красной корочке «Министерство внутренних дел СССР». Снова застегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Пригладил волосы на голове. Взобрался на второй этаж и решительно вдавил кнопку дверного звонка четвёртой квартиры.

Дверь мне отрыл высокий худой мужчина. Он взглянул на меня сверху вниз, пригладил пальцем свои пышные усища.

Я поздоровался с ним и тут же открыл у него перед лицом удостоверение.

— Капитан Нестеров, оперуполномоченный, уголовный розыск, — представился я.

Щёлкнул корочками, убрал удостоверение в карман рубашки.

Строго посмотрел мужчине в глаза — тот втянул и без того едва заметный живот, перестал сутулиться.

Я заявил:

— Мне нужна гражданка Яна Терентьева. Она в этой квартире проживает?

— Эээ… — протянул мужчина.

— Позовите её, — потребовал я.

Мужчина затаил дыхание.

И вдруг он просиял, ответил:

— Янка? Так она не здеся живёт! Вы этажом ошиблись, товарищ капитан!

Он высунул руку из квартиры и пальцем указал в покрытый трещинами серый потолок.

С потолка в подъезде пугливо взлетела муха и заметалась в воздухе на лестничной площадке.

— Вам на четвёртый этаж надо, товарищ милиционер, — сказал мужчина. — У ней десятая квартира! Тама, наверху, на четвёртом этаже.

Усатый глуповато улыбнулся.

Я слегка нахмурился, кивнул.

Произнёс:

— Благодарю за подсказку, гражданин. Честь имею.

Тряхнул перед лицом мужчины барсеткой, щёлкнул каблуками немецких полуботинок и выполнил воображаемую команду «кругом». Чеканя шаги, зашагал к ступеням. Отметил, что усатый наблюдал за мной, высунувшись из квартиры. Я замер посреди лестничного пролёта. Взглянул на дверной проём четвёртой квартиры. Сощурился. Заметил, что усатый мужчина вновь вздрогнул и втянул голову в плечи. Он отпрянул за порог, торопливо прикрыл дверь. Я поднялся на площадку между третьим и четвёртым этажами, остановился около окна. Мысленно повторил: «Десятая квартира». Три минуты наблюдал за тем, как покачивал за окном ветвями тополь.

К десятой квартире я не пошёл — вышел из подъезда и направился к своей «копейке».

* * *

К дому Шумилина я вернулся уже затемно. Намеренно подошёл к нему со стороны улицы. Запрокинул голову и убедился, что в квартире Васи Малого горел свет. Отметил, что свет фонарей со стороны тротуара не дотягивался до подстриженного газона у дома. Газон и заасфальтированная дорожка (что находилась у самой стены) прятались в полумраке. Я прошёл мимо них (пошуршал ногами по траве), послушал голоса людей и звуки телевизоров, что доносились из приоткрытых окон.

Добрёл до угла дома, повернул голову. Ещё издали я заметил: скамейка около нужного мне подъезда пустовала. Не горел рядом со скамейкой и фонарь. Высаженный рядом с подъездом каштан и припаркованный около фонарного столба автомобиль сейчас походили на прятавшихся в темноте странных существ (они чуть заметно шевелились — это покачивались на дереве ветви). Я прошёл к подъезду, потянул на себя дверь. Она легко открылась, поприветствовала меня скрипом проржавевшей пружины.

Почувствовал на первом этаже запах табачного дыма. Словно только что здесь устраивала перекур большая компания граждан. Но голосов я не услышал. Подошёл к двери лифта и костяшкой пальца вдавил кнопку — в шахте лифта раздался тоскливый гул. Десять секунд спустя двери лифта с устрашающим грохотом распахнулись. Я снова ткнул пальцем в кнопку. Створки торопливо захлопнулись, пол подо мной задрожал. В щели между створками замелькал горевший на лестничных площадках свет.

На девятый этаж кабина лифта поднялась будто из последних сил. Финальные сантиметры она преодолевала с печальным скрежетом. Двери пусть и с двухсекундной задержкой, но всё же распахнулись. Я вышел на лестничную площадку — там в ту же секунду погас свет. Но я прикоснулся к кнопке выключателя. Свернул в направлении квартиры Васи Малого. Первым делом подошёл к двери Васиных соседей. Отлепил от своего запястья заранее приготовленный клочок лейкопластыря, заклеил им дверной глазок.

Лишь после этой махинации я всё же вернул на лестничную площадку свет. Шагнул к Васиной квартире и кулаком надавил на кнопку дверного звонка.

За дверью прозвучала канареечная трель.

Трель стихла. Я не шевелился, ждал. Пристально смотрел на яркую точку, что светилась за стеклом глазка.

Едва только она погасла, я раскрыл удостоверение и продемонстрировал его смотревшему на меня жильцу квартиры. Услышал приглушённые дверью ругательства. Звонко щёлкнул дверной замок.

Дверь приоткрылась — я увидел Малого.

* * *

В среду утром я вновь проснулся от дребезжания телефонного звонка.

Звонил мой младший брат.

— Димка, ты знаешь, что вчера вечером Вася Малой выпал из окна своей квартиры? — спросил Вовка. — Мне только что об этом рассказали.

Я зевнул и ответил:

— Теперь знаю.

— Димка, ты ничего не хочешь мне объяснить?

— В каком смысле?

— Я только вчера нашёл для тебя адрес этого Шумилина.

— Помню. Спасибо.

— Это всё, что ты мне скажешь?

Я посмотрел на своё отражение в зеркале, потёр глаза.

— Вовчик, чего ты от меня хочешь?

— Ты был у Шумилина?

— Ты бы меня ещё про Васю Седого спросил.

— Причём тут Седой? — сказал Вовка.

— Он тоже из окна выпал, — ответил я. — В Сочи. Ты разве не слышал об этом?

Пару секунд в динамике трубки звучало только Вовкино дыхание.

— На что ты намекаешь? — спросил Владимир.

Я сказал:

— Вирус по стране ходит. Эпидемия началась. Вот они и падают.

— Кто?

— Васи, — ответил я. — Уже второй Вася за месяц вообразил себя перелётной птицей. Но далеко не улетел.

Я увидел, что Димкино отражение в зеркале зевнуло.

Вздохнул.

— Димка, мне не до шуток, — сказал Владимир. — Ты имеешь… ко всему этому какое-то отношение?

— Я имею желание ещё немного поспать.

Я в очередной раз зевнул — громко.

Сказал:

— Позже поболтаем, Вовчик. Я вечером к вам заеду.

* * *

После разговора с братом я не вернулся в постель. Ещё до полудня я приехал на городской рынок.

Прогулялся на рынке мимо здания администрации (рядом с ним теперь дежурил целый отряд хмурых охранников). В мясном павильоне купил литровую банку мясных обрезков (уже источавших запах тухлятины). Прошёлся вдоль цветочного ряда, приобрёл там семь веток разноцветных кустовых роз (получился большой веник, но красивый).

По пути с рынка я заглянул в билетную кассу кинотеатра «Металлист».

Дежурившие у касс «предприниматели» продали мне там два «лучших» билета на вечерний сеанс.

* * *

К дому Коли Синицына я отправился под конец рабочего дня.

Помнил, что Синицын нередко сбегал с работы пораньше. Но мотоцикл Николая около его дома я не увидел. Дверь квартиры мне Синицын не открыл. Поэтому я вернулся в «копейку». Почти сорок минут сидел в машине около Колиного подъезда.

Синицын остановил мотоцикл в трёх шагах от моего автомобиля. Проделал он это лихо, будто за ним сейчас наблюдали поклонницы. Коля заглушил двигатель. Снял мотошлем. Зажмурил глаза и взглянул на мою «копейку». Махнул мне рукой.

Я выглянул из окна и сказал:

— Привет, Коля. Присядь в машину. Есть разговор.

* * *

Николай поёрзал в пассажирском кресле. С любопытством взглянул на букет роз, что лежал в салоне «копейки» на заднем сидении (в моем автомобиле сейчас пахло, как в цветочном магазине). Синицын пожал мне руку, примостил у себя на ногах мотошлем. Окна в машине я оставил приоткрытыми. Во дворе звонко кричали дети, чирикали сновавшие в кронах деревьев воробьи. Я обменялся с Николаем парой вступительных фраз («Как дела?», «Хорошо»). И лишь тогда перешёл к делу.

Я пристально посмотрел Синицыну в лицо и спросил:

— Николай, ты хочешь сегодня вечером сходить в кино вместе с очень красивой молодой женщиной?

Николай усмехнулся, по-гусарски провёл пальцем по своим тонким усам.

— Блин горелый… конечно хочу, — ответил он. — Всегда готов. Неужели из Ленинграда приехала твоя генеральская дочка и привезла для меня подругу?

— Лучше, — ответил я.

Вынул из кармана два билета в кинотеатр «Металлист».

— Начало сеанса в двадцать один час, — сообщил я. — Сегодня показывают «Одиссею капитана Блада».

— Классный фильм. Я его уже два раза смотрел.

— Посмотришь ещё.

— Само собой.

Синицын кивнул головой и улыбнулся.

Я посмотрел на часы и сказал:

— Времени ещё полно. Успеваешь.

Коля снова кивнул, постучал ладонью по шлему.

Я указал за окно и спросил:

— Мотоцикл не украдут, если ты на час оставишь его во дворе?

Синицын помотал головой.

— Даже пальцем мою кобылку никто не тронет, — заявил он. — Тут все знают, что она моя.

Он грозно сжал кулак.

— Тогда мы с тобой сейчас прокатимся, — сказал я. — Познакомишься со своей будущей спутницей. Ей двадцать пять лет. Зовут её Яна Терентьева. Слышал о такой?

Коля помотал головой.

— Не-а, — сказал он. — Но имя мне нравится. Яна. Дмитрий, ты говорил: она красивая?

— Тёмные волосы, симпатичное лицо. Грудь второго размера… а может, и больше. Талия тонкая, как у балерины.

Я показал руками, какая у Терентьевой талия.

— Есть только один нюанс, — уточнил я. — Яна работает во второй городской больнице. Она патологоанатом.

Коля нахмурил брови.

— Она не любит ментов? — спросил он.

— К милиционерам она относится нормально. Без предубеждения.

— А… в чём тогда проблема?

— Она работает патологоанатом, — повторил я. — Ты знаешь, что это за профессия.

— Понятное, дело, — ответил Синицын. — Она трупы режет. Поэтому не любит мужчин?

Коля нервно закусил губу.

— Тебя не смущает её профессия? — уточнил я.

Николай пожал плечами.

— Нет. Нормальная профессия. Не опасная.

— Тогда проблем нет, — сообщил я. — Поехали. Готов?

— Конечно, готов.

Я завёл двигатель «копейки».

— Куда поедем? — спросил Николай. — К ней? Я познакомлюсь с этой Яной прямо сейчас?

— Ну а чего тянуть? — сказал я. — До начала сеанса осталось чуть больше трёх часов.

* * *

По пути к Строительному переулку я пересказал Синицыну всё, что помнил о Яне Терентьевой. Сообщил ему, где Яна училась и когда закончила обучение. Вспомнил, что Терентьева сейчас вела научные изыскания: готовилась к работе над кандидатской диссертацией. Рассказал, что Яна не была за мужем (помнил, как Терентьева «тогда» радовалась, что впервые наденет свадебный наряд). Проинформировал Колю о нынешнем месте работы Яниного отца и о его планах балатироваться в городской Совет. Признал, что работа Терентьевой отпугивала потенциальных женихов.

Коля слушал меня внимательно, сохранял серьёзное выражение лица (будто при разговоре с подозреваемым). Задавал уточняющие вопросы. Изредка посматривал мне в лицо (задумчиво). В прошлой жизни я часто возил Синицына на своей машине (когда мы с Колей вместе работали). Вид сидящего в салоне (по правую сторону от меня) Николая казался мне сейчас привычным, словно после предыдущей такой поездки не прошло уже больше трёх десятков лет. Я свернул с проезжей части во двор, подогнал «копейку» к тому самому дому, где вчера беседовал с высоким усатым мужчиной.

Показал Синицыну на дверь подъезда.

— Здесь она живёт, — сообщил я. — Четвёртый этаж. Десятая квартира.

Отобрал у Николая мотошлем, вручил Коле букет из роз.

— План такой, — сказал я. — Звонишь в дверь. Спрашиваешь Яну. Предъявляешь ей своё удостоверение…

— Удостоверение-то зачем?

— Чтобы она не приняла тебя за мошенника. Милиционеры у нас пока ещё пользуются уважением. Поэтому она сразу тебя не прогонит. Говоришь ей, что она самая прекрасная женщина из всех, кого ты за свою жизнь видел. Даришь ей букет. Приглашаешь на вечерний сеанс в кино. Билеты ей покажи, чтобы она не приняла твои слова за шутку. Скажи, что через пару часов за ней зайдёшь. Не вламывайся к ней в квартиру. Не дожидайся её ответа. Сразу же уходи.

— Эээ… а ты?

— Что я?

— Мне казалось, что ты нас познакомишь, — сказал Николай.

— Разве я такое говорил?

Я вскинул брови (в точности, как это делал Колин друг, мой младший брат).

Сообщил:

— Мы с Яной Терентьевой не знакомы. Это ты меня с ней познакомишь, когда сделаешь её своей невестой.

Коля потёр усы.

— Не понял, — сказал он.

— А что тут не понятного? — спросил я. — Букет и билеты у тебя есть. Иди и закадри девчонку. Или ты испугался?

— Нет, но…

Синицын усмехнулся, посмотрел на меня.

— Ну, ты даёшь, Рыков, — сказал он. — Сразу видно, что ты Вовкин брат: такой же шутник. Эти шуточки у вас в крови.

Он покачал головой и спросил:

— Думаешь, этот твой план сработает?

«В прошлый раз ты с ней так и познакомился, — подумал я. — Только тогда это был твой план».

— Сработает, — заверил я. — Если поведёшь себя уверенно, как настоящий мужчина.

— Это я могу, — сказал Синицын. — Это я запросто.

Он склонил голову, понюхал розы.

Николай повернул в мою сторону лицо и спросил:

— Дмитрий, а зачем тебе это?

— Что именно?

— Ну… вот это всё. Ты купил цветы. Купил балеты в кино. Места хорошие, я заметил. Ты, скорее всего, ещё и приплатил за них спекулянтам сверх обычной цены. Теперь отдал всё это мне. Вместо того чтобы самому пойти к этой Яне. Я бы ещё понял, если бы так поступил твой брат. Дмитрий, зачем тебе это?

Николай дёрнул руками — букет вздрогнул.

— Действую в корыстных целях, разумеется, — признался я. — В понедельник мне понадобится твой мотоцикл. На весь день.

Коля усмехнулся. Дёрнул плечами — букет в его руках задрожал.

— Я бы и так тебе его дал, — сказал Синицын.

— А я бы в любом случае тебя сюда привёз.

Почти пять секунд мы с Николаем мерились взглядами.

— Ладно, — сказал Синицын. — На весь понедельник мой мотоцикл — твой. Даже если у меня сейчас ничего не получится.

— Получится, — сказал я. — Если ты всё же оторвёшь свою задницу от кресла и пойдёшь к Терентьевой.

Глава 13

Синицын ушёл. Я наблюдал за тем, как Коля решительно распахнул дверь подъезда и с букетом в руке шагнул через порог. Отметил, что Николай не оглянулся на меня в поисках поддержки. Увидел, как на лобовое стекло «копейки» спланировал зелёный тополиный лист. Ветер протянул его по стеклу и бросил на тротуар. В салоне всё ещё ощущался аромат роз. Такой же, какой был двенадцатого июля во дворе Ларионовского мучителя. Я подумал: «Там на клумбах розы тоже были красивые».

Откинулся на спинку кресла, сложил руки на рулевое колесо. Представлял, как Коля Синицын сейчас поднимался по ступеням. Не сомневался, что Коля проделает всё правильно. Помнил: Николай никогда не тушевался при женщинах. Скорее, он в общении с ними был даже чрезмерно уверенным в себе и дерзким. Так о нём и говорила «тогда» на поминках Яна Терентьева. Я улыбнулся. Потому что вспомнил, как Николай нам с Женькой рассказывал о своей первой встрече с Яной.

В прошлый раз Синицын впервые увидел Терентьеву во второй городской больнице, куда явился проведать приятеля. Увидел, но не познакомился с ней. Он узнал от приятеля имя «симпатичного доктора». Тот его и просветил на тему того, кем работала Терентьева. Помню, как Коля ухмыльнулся и заявил нам, что у Яны самая лучшая профессия. Сказал, что при любой другой профессии эта «роскошная женщина» вышла бы замуж задолго до знакомства с ним, с Синицыным.

Доктора Терентьеву Коля в больнице не побеспокоил. Но наведался в отдел кадров и выяснил Янин домашний адрес (тогда-то я от него и услышал о перекрёстке Строительного переулка и улицы Рыбная). Коля в тот раз не пожадничал: на следующий день купил букет цветов, приобрёл билеты в кино — сделал всё по моему сегодняшнему сценарию. Вечером Николай заявился к Терентьевой домой. Вручил слегка ошалевшей от неожиданности Яне букет и заявил, что вечером они идут в кино.

Меня Синицын со своей новой подругой познакомил уже через пару дней после их первого свидания. Они явились ко мне домой. Мы пили чай, беседовали. Уже тогда мне показалось, что Синицын и Терентьева будто бы знакомы всю жизнь. Они прекрасно понимали и дополняли друг друга. Вскоре Николай всё же купил машину. И уже через три месяца после того первого знакомства сделал Яне предложение. Стребовал с меня и с Женьки обещания, что мы явимся на его свадьбу…

* * *

Мои размышления прервал скрип ржавой пружины. Я повернул голову и увидел буквально вывалившегося из подъезда Колю Синицына. На щеках и скулах Николая пылал румянец, будто после посещения парилки. Коля смахнул со лба испарину. Он взглянул в мою сторону — на его лице расцвела довольная улыбка. Николай вытер о рубашку на своей груди ладони. Потёр пальцем усы. К моей «копейке» он подошёл с видом победителя. Но его мутноватый взгляд сообщил, что победа далась Синицыну нелегко. Я взглянул на часы — Коля пробыл в подъезде чуть больше семи минут.

Николай ввалился в салон, шумно выдохнул.

— Всё, сказал, — сообщил он. — Через два часа приду за ней. Пойдём в кино.

Он взглянул на меня, снова улыбнулся и сообщил:

— Красивая. Там не второй размер, а почти третий! Чего это я раньше на приём к патологоанатому не ходил?

Синицын нервно посмеялся над собственной шуткой.

В благодарном порыве он протянул мне руку. Крепко сжал мою ладонь.

— Дмитрий, спасибо, — сказал он. — Сделаю тебя крёстным отцом нашего первого ребёнка. Обещаю!

Он снова провёл левой ладонью по лбу.

Сообщил:

— Давно я так не волновался. У меня даже уши вспотели.

Николай хохотнул — я подумал, что Коля сейчас выглядел охмелевшим.

— Всё будет хорошо, — заверил я. — После кинотеатра поведёшь её в ресторан. В «Кавказ», он там недалеко. Это будет уже хороший задел на будущее. Не сомневаюсь, что вы с Яной найдёте общий язык.

Коля кивал головой едва ли не в ответ на каждую мою фразу.

— Как у тебя сейчас с деньгами? — спросил я. — Потянешь вечер в ресторане?

Николай снова кивнул — по инерции.

— Никак, — весело ответил он. — Я полный банкрот. В кармане только мелочь звенит и мышь повесилась.

Синицын хмыкнул и сообщил:

— Я ещё и в долги влез, когда мотоцикл покупал.

Коля шумно выдохнул (сквозь плотно сжатые зубы).

— Ясно, — произнёс я.

Открыл бардачок и достал оттуда свою барсетку. Вынул из барсетки сложенные пополам сторублёвые купюры и протянул их Николаю.

Тот взял у меня деньги, но тут же помотал головой.

— Нет, Дмитрий, — сказал он. — Это уже слишком. Деньги я у тебя не возьму. Тем более, такую большую сумму.

Деньги мне Синицын не вернул. Он развернул купюры. Секунд десять смотрел на них.

Коля стрельнул в меня взглядом и спросил:

— Сколько тут?

— Три тысячи рублей, — ответил я. — Хватит для похода в ресторан. Даже не на один раз.

Синицын вздохнул.

— Дмитрий, ты понимаешь, — сказал он, — что я не скоро отдам тебе такую сумму?

Коля махнул купюрами.

— А в следующем году, как ты обещал, наши деньги обесценятся. Сколько тогда я буду тебе должен?

— Нисколько, — ответил я. — Я не даю тебе деньги в долг. Я же не ростовщик. Но и не разбрасываюсь деньгами. Три тысячи рублей это плата. Если мы с тобой, конечно, договоримся.

Я заметил, что Коля насторожился.

— Плата за что? — спросил Синицын.

Он нахмурился.

— За тот пистолет, который ты спрятал в сарае около дома своих родителей, — сообщил я.

Николай едва заметно вздрогнул, будто по его телу пробежал слабый электрический разряд.

— Откуда ты знаешь про пистолет? — спросил он. — Вовка проболтался⁈

Синицын дёрнул головой и сам себе ответил:

— Не может быть. Я ему про пистолет пока не рассказывал. Женька тоже не знает…

Коля на пару секунд замер, задумался.

— Блин горелый, — произнёс он. — Так Женька угадал? Комитетчики действительно нас под колпаком держат? Вот это номер! А я ещё посмеялся над Бакаевым. За что нам такая честь? Диссидентов среди нас выявляете? Или вы в нашем отделении американских шпионов ловите? А может, вы себе стукачай таким макаром вербуете?

Синицын ухмыльнулся, покачал головой.

— Коля, — сказал я, — вот зачем тебе сейчас этот пистолет? В следующем году оружие рекой хлынет с военных складов. Все бандиты страны обзаведутся собственными арсеналами. Так что ты во время задержаний припрячешь себе столько оружия, сколько захочешь. Если понадобится — ты и гранатомет раздобудешь. Точно тебе говорю.

Я кивнул головой и добавил:

— Пистолет тебе, Коля, сейчас ни к чему. Кого ты из него вальнёшь? Разве что соседку, которая днём и ночью стучит по батарее. Но с ней ты справишься и другими средствами. Если пожелаешь. А вот деньги тебе понадобятся. Твоя зарплата проигрывает в гонке с ценами. Тем более с теми, которые на рынке. Три тысячи тебе сейчас пригодятся.

Синицын взглянул на деньги в своей руке. Скривил лицо, будто те вдруг обожгли ему пальцы.

— Вы мне торговлю оружием, что ли впаять хотите? — спросил он.

Я улыбнулся. Выждал, пока мимо «копейки» проходила мамочка с коляской.

Посмотрел мамочке вслед и снова взглянул на Синицына.

— Николай, — сказал я, — тебе сейчас нужны деньги. И нет никакой надобности в незаконном хранении оружия. Разве не так? Причём тут КГБ? Комитет не устраивал бы ради тебя танцы с бубнами. Они бы попросту нашли у тебя дома микроплёнку с чертежами секретной подводной лодки или ядерного реактора. Пистолет — это слишком мелко, не находишь?

Коля потёр усы.

— Я снова тебе повторяю, Николай: пистолет нужен мне. Тебе необходимы деньги. Вот эти. И времени на споры у тебя сейчас нет. Точнее, у меня времени сейчас полно. Но тебя через пару часов ждёт Яна Терентьева. Поэтому я предлагаю тебе не затягивать со сделкой. Провернём её прямо сейчас. До Зареченского отсюда рукой подать.

Синицын закусил губу. Он взглянул на подъезд, в котором находилась квартира Терентьевой.

Коля сложил купюры пополам и сунул деньги себе в карман.

— Ладно, — сказал он. — Только патронов у меня нет.

Синицын взглянул на меня и спросил:

— Пистолет-то тебе зачем?

— Нужен, Коля. Просто нужен. Едем к дому твоих родителей?

Синицын неуверенно повёл плечом. Он чуть запрокинул голову и посмотрел в окно, будто отыскивал взглядом окна четвёртого этажа. Вздохнул, повернул ко мне лицо и махнул рукой.

— Поехали, — сказал Николай.

* * *

На поездку от Строительного переулка до посёлка Зареченский мы потратили почти двадцать минут.

Минут пять я дожидался Николая в салоне «копейки», припаркованной около деревянного забора.

Коля вернулся в машину с тряпичной сумкой, протянул её мне.

— Исправный, — сказал он. — Я проверил. Но без патронов.

Я бросил сумку с пистолетом на заднее сидение, где лежал сейчас мотошлем. Взглянул в зеркало заднего вида, завёл двигатель. Повернулся к Николаю.

Посмотрел на бледного Синицына и сказал:

— Дверь нормально закрой, Коля. Возвращаемся в город.

* * *

Из посёлка Зареченский я привёз Николая во двор его дома, где своего хозяина дожидался вишнёвый мотоцикл «Ява-350».

Ответил отказам на Колину просьбу через час доставить его вновь в Строительный переулок. Посоветовал, чтобы Синицын вызвал такси: ведь на том же такси ему предстояло везти Терентьеву к кинотеатру.

* * *

В моей квартире зазвонил телефон, едва только я вставил ключ в замочную скважину.

Я вошёл в квартиру, положил Колину сумку на полку около зеркала. Снял трубку и поднёс её к уху.

— Слушаю.

— Здравствуй, Дмитрий Иванович, — прозвучал в динамике голос Соколовского.

Я ответил на Лёшино приветствие.

Посмотрел в зеркало на своё отражение: на Димку.

— Я выполнил твою просьбу, Дмитрий Иванович, — сказал Соколовский. — Мы нашли её. Запиши ориентиры.

Димка в зеркале нахмурился.

— Говори, Алексей Михайлович, — ответил я. — Запомню…

* * *

Я вошёл во двор Вовкиного дома, увидел там Надю. Вовкина жена развешивала на верёвке около сарая мокрое бельё. Я поздоровался. Узнал от Нади, что мой младший брат сейчас смотрел в доме телевизор. Ещё она мне сообщила, что Лиза расстроилась — потому что решила: я сегодня уже не зайду к ней в гости.

Вместе с Надей я дошёл до веранды. Из дома доносились звуки телевизионной рекламы («Если в вашем цехе душно, если в офисе жара, то видать пора настала заключать договора…»). Надя пошла в прихожую — я задержался на ступенях. Услышал, как Вовкина жена громким голосом известила Лизу, что я пришёл.

Тут же раздался радостный крик моей десятилетней племянницы и топот ног. Лиза выбежала на веранду, врезалась в меня, обняла меня руками. От неё снова пахло мамиными французскими духами. Лиза шмыгнула носом, потёрлась лицом о мой живот. Призналась: она уже решила, что я сегодня к ней не приду.

— Что значит, не приду⁈ — притворно возмутился я. — Я ведь ещё не получил новую главу твоего романа!

Посмотрел племяннице в глаза и спросил:

— Ты ведь написала её?

— Конечно!

— Неси скорее, — потребовал я. — Сегодня перед сном обязательно её прочту.

* * *

Лиза отправилась в душ (пока вода, нагретая за день в бочке над душевой кабиной, не остыла). Надя суетилась в кухне — из дома то и дело доносилось позвякивание посуды. Мы с Вовкой остались во дворе вдвоём. Мой младший брат сидел на своём привычном месте (лицом к собачьей будке и к калитке). Я разместился лицом к веранде (уже привыкал к этому месту). К вечеру усилился ветер. Листья вишни шелестели у нас над головами. Бомбардировка подвяленными на солнце ягодами усилилась (обычно она продолжалась до середины августа). Телевизор в доме не умолкал: «…С вентиляторным заводом заключать договора…»

— Похоже, Димка, ты был прав, — сказал Владимир. — Это эпидемия. По предварительному заключению, Вася Малой выпал из окна без посторонней помощи. Что тебе от него понадобилось? Зачем ты его искал?

Вовка приподнял брови.

Я махнул рукой, ответил:

— Теперь это не имеет значения. Рождённый ползать летать не может. Забудь о Малом, Вовчик.

Мой младший брат поднял со стола вишню, бросил её в стоявшее около веранды ведро.

— Пока забуду, — ответил Вовка. — Но снова вспомню о нём, если в том случае найдут криминал.

Я тоже продемонстрировал свои баскетбольные навыки: моя вишня тоже приземлилась в ведро.

— Как у тебя дела с Лёшей Соколовским? — спросил я.

Вовка пожал плечами.

— Нет у меня с ним никаких дел, — ответил он.

Тут же добавил:

— Не звонил он мне больше. И Кислый больше не появлялся.

Я кивнул и поинтересовался:

— Вовчик, ты дело Оксаны Поликарповой помнишь?

Мой младший брат повёл бровями.

— Что за Оксана?

— Девчонка, которая пропала в апреле этого года, — сказал я. — В последний раз её видели на дискотеке в парке «Пионер».

Вовка кивнул.

— Понял, о ком ты говоришь. Её делом Женька Бакаев занимается.

Владимир взял со стола очередную вишню.

Он спросил:

— Димка, с чего вдруг ты об этой Поликарповой заговорил?

Мой младший брат метнул вишню — та ударилась о ведро и покатилась по двору. Вовка скорчил недовольную мину.

— Передай Бакаеву, чтобы прокатился до острова в посёлке. Там, в овраге около домов, он найдёт свежую могилу. Около неё стоит крест из веток. Так мне сказали. Женька увидит его издалека…

— Могилу?

На Вовкином лице вновь пришли в движение брови.

Владимир приподнял руки.

— Ты хочешь сказать, что там…

— Там похоронена Оксана Поликарпова, — сообщил я. — Точнее, туда её перезахоронили. Вчера или сегодня.

— Тааак… — протянул Вовка.

Он облокотится о стол. Посмотрел на меня в упор — примерно пять секунд мы с ним мерились взглядами.

Младший брат снова проиграл (как и всегда): он моргнул и шумно вздохнул.

— Это уже серьёзно, Димка, — заявил он. — Откуда у тебя такая информация?

Я потёр шрам на руке, сказал:

— У меня нет никакой информации. Даже не надейся, Вовчик. Организуй анонимный звонок. Тому же Бакаеву, например. Как в случае с трупами на острове. Езжайте к оврагу, чтобы проверить поступившие от анонимного источника сведения. Не мне тебя учить, как легализовать полученные от информаторов данные.

Вовка поёрзал на лавке.

— Так не пойдёт брат, — сказал он. — Тут дело серьёзное. Нам понадобятся…

— Ничего вам не понадобится, кроме лопаты.

— На что ты намекаешь?

Я наклонился и поднял с земли вишню — мой новый бросок пришёлся точно в цель.

Младший брат этого будто бы не заметил: он пристально смотрел мне в лицо.

— Убийцу вы не поймаете, — сказал я. — Точно тебе говорю. Но если постараетесь, то вы его вычислите. Оксану Поликарпову убили тринадцатого апреля. Её завлекли в машину — там, в парке «Пионер». Сперва девчонку изнасиловали, затем задушили. Тело Поликарповой захоронили за городом. Теперь его просто перенесли в другое место.

Вовка постучал пальцем по столу.

— Кто перенёс? — спросил он. — Кто её убил? Что тебе известно?

Я развёл руками.

Ответил:

— Понятия не имею, кто именно перезахоронил её теперь. Но убил её хорошо известный тебе Роман Андреевич Ильин…

— Рома Кислый?

Мой младший брат встрепенулся, будто вставший на след охотничий пёс.

— Кто это подтвердит? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Снова расспросите друзей Поликарповой: тех, что были с Оксаной в парке на дискотеке. Были с ней в тот вечер, я имею в виду. Только сразу скажи, Вовчик, чтобы они не боялись. Рома Кислый им не отомстит. И Лёша Соколовский за своего бывшего телохранителя не заступится. Это я тебе гарантирую.

— Откуда такая уверенность?

— Гарантирую.

Вовка всё ещё сверлил моё лицо взглядом.

— Ты сказал… бывший телохранитель? — произнёс он. — Соколовский его уволил?

— Вроде того.

— Где сейчас Кислый? Димка, ты это знаешь?

— Догадываюсь.

Из дома вышла Надя с большой алюминиевой миской в руках. Она сошла с крыльца и выплеснула из миски мыльную воду в углубление под забором.

Мы с Вовкой наблюдали за тем, как Надя вернулась в дом.

— Где он? — спросил Владимир.

— Там, где с тринадцатого апреля находилось тело Оксаны Поликарповой, — ответил я. — Мне так кажется. Но это не точно.

— Хочешь сказать, что он…

— Мёртв, — сказал я. — В этом не сомневайся, брат. Это стопроцентно достоверная информация.

— Хм…

Вовка скрестил на груди руки. Чуть склонил на бок голову.

— Соколовский об этом знает? — спросил он.

Я кивнул.

— Это… Лёша его убил?

— Нет.

— А кто?

Я поднял руки.

— Ты слишком много спрашиваешь, Вовчик. Разберись с уже полученной информацией.

Я посмотрел младшему брату в глаза и сказал:

— Повторяю, брат: я тебе ни о чём не говорил — на меня не ссылайся. Понимаешь?

— Понимаю.

— Найдите тело девчонки, Вовчик. Постарайтесь.

Я встал из-за стола и сообщил:

— Завтра вечером я к тебе снова загляну. Расскажешь, как прошли поиски.

* * *

Вечером дома я развернул на столе полученный от Коли Синицына свёрток. Обнаружил внутри него пистолет Макарова (как Коля в прошлой жизни и говорил). Разобрал пистолет — убедился, что тот в хорошем состоянии. Зарядил в ПМ найденный в Димкином тайнике (под паркетом) магазин с патронами.

Посмотрел на своё отражение в тёмном оконном стекле.

Пробормотал:

— В субботу опробую.

Завернул пистолет в тряпку и спрятал его под сидение кресла: туда же, где сейчас лежал и Димкин ПМ.

* * *

В пятницу (второго августа) я снова проснулся утром от трели звонка. Только на этот раз голосил не телефон — позвонили в дверь.

Я вышел в прихожую, посмотрел в глазок. Увидел на лестничной площадке Колю Синицына.

Николай держал в руке бутылку.

На Колином лице блистала радостная улыбка.

Глава 14

Бутылку с молдавским коньяком «Белый аист» Синицын вручил мне ещё у порога в квартиру — в качестве благодарности «за вчерашний вечер». Николай не заметил мою ироничную улыбку, крепко пожал мне руку. Он сообщил, что узнал мой адрес «у Вовки». Сказал, что Бакаев и мой младший брат «укатили» с утра пораньше на проверку анонимного звонка, поступившего сегодня под утро Женьке домой. Признался, что ему «в такой день» не сиделось в отделении. А коньяк Николай купил для меня ещё вчера вечером, когда ужинал в компании «прекрасной» Яны Терентьевой в ресторане «Кавказ».

Коля беспрекословно выполнил мои указания («сними обувь, помой руки, проходи на кухню…»), сыпал на меня подробным отчётом о своих вчерашних похождениях. С его слов, Яна Терентьева оказалась едва ли не сошедшим с небес ангелом (с «третьим» размером груди и с «осиной» талией). Вчера вечером она всё же отправилась с Колей в кино. Николай признался, что поначалу их беседы «шли со страшным скрипом». Но потом Коля и Яна отыскали общую тему: обсудили прошлогоднее двойное убийство в семнадцатом доме на улице Кирова. Разговор на эту тему будто прорвал затор в общении.

— Блин горелый. Дмитрий, это такая шикарная женщина! А как она целуется!

Коля закатил глаза и потряс кулаками.

Он снова взглянул на меня и сообщил:

— Не поверишь, Дмитрий, но она обожает мотоциклы! Сегодня вечером мы поедем с ней на речку.

Синицын хитро усмехнулся. Провёл пальцем по усам.

— Сегодня вечером я к твоему брату не приду, — сказал он. — Домой тоже ночевать не явлюсь, как и этой ночью.

Он вздохнул и спросил:

— Может, мне вообще… переехать к ней? Как ты считаешь?

Коля не ждал моего ответа. Он указал на меня пальцем.

— Дмитрий, не забудь: ты станешь крёстным нашего первенца. Это я тебе гарантирую!..

Я слушал почти не умолкавшего Синицына и готовил завтрак. Коле не сиделось на месте. Он бурно жестикулировал, расхаживал по кухне. Рассказывал мне о своём вчерашнем походе в кино и о «невероятном» вечере в ресторане «Кавказ», проведённом в обществе прекрасной дамы. Синицын не скупился на похвалы в адрес Яны — в точности, как и в прошлой жизни. Я почти не сомневался, что примерно в таком же ключе сейчас Терентьева расхваливала Николая перед своими подругами. Ещё «тогда» нас с Женькой Бакаевым эти их перекрёстные похвалы позабавили. Повторились они теперь и в этой новой реальности.

Коля буквально фантанировал эмоциями. Упомянул Синицын в своих слегка сумбурных речах и о моем младшем брате. Он признался, что «Вовке и Женьке» о свидании с Терентьевой пока не рассказал. Потому что побоялся «сглазить». Заверил, что познакомит Яну со своими друзьями в воскресенье (во время традиционных посиделок во дворе «у Вовки Рыкова»). Он сообщил, что едва не проболтался друзьям о свидании с Терентьевой уже сегодня. Но его «спас» тот ночной анонимный звонок Бакаеву, в котором неизвестный «доброжелатель» сообщил о «якобы» найденной в посёлке рядом с островом «безымянной могиле».

Коля махнул рукой и заявил:

— Зря они туда поехали. Я им так сразу и сказал. Посуди сам: ни один нормальный убийца не закопал бы трупешник на таком видном месте. И уж точно не пометил бы могилу крестом. Ерунда это всё. Наверняка там кто-то из зареченских своего дохлого пса зарыл. Или Бакаева снова разыграли. Кто-то из своих. Чтобы Женька не сидел в отделении, а шарился за городом на солнцепёке.

Синицын пожал плечами.

— Не понимаю, зачем они вообще туда попёрлись, — сказал он. — Отправили бы на остров наряд, раз уж им так приспичило проверить анонимку. Или участковому бы в посёлок информацию сбросили. Пусть поработает. Я бы так и сделал. Но для Бакаева этот остров в посёлке будто мёдом помазан. В прошлый раз они с твоим братом там три трупа нашли…

Коля вдруг замолчал. Погладил пальцем усы.

Синицын поднял на меня глаза и спросил:

— Или они считают: деньжата Соколовского всё ещё где-то там, на острове?

Николай хмыкнул.

— Блин горелый, — произнёс он с ухмылкой. — Тоже мне… кладоискатели.

Я поставил на стол перед Николаем тарелку с глазуньей.

Синицын покачал головой и заявил:

— Новый геморрой они там найдут, а не Лёшины деньги. У нас в отделе сейчас все только и шепчутся о том, куда Вовка Рыков дел две сумки с деньгами Соколовского. Говорят, что Лёша Соколовский просто так бы на него не подумал. Ведь ни меня, ни Женьку Бакаева Соколовский в краже денег не заподозрил. Значит, был повод. Только не понятно, какой.

Коля пожал плечами. Он оторвал взгляд от яичницы, посмотрел на меня.

— Дмитрий, ты бы поговорил с братом, — сказал Синицын. — Дело-то серьёзное. Лёша отморозок ещё тот. Ему человека убить, чти два пальца об асфальт. Вон что с Васей Седым случилось. Из окна выпал. Сам. Ага. Все в это так и поверили. Вот и Вовка… никто потом ничего не докажет. Твой брат и сам это понимает. Не зря же он теперь повсюду пистолет с собой таскает.

Николей кивнул в сторону дверного проёма, словно там сейчас стоял мой младший брат.

— О чём поговорить? — спросил я.

— Ну…

Николай замолчал. Переключил своё внимание на тарелку с завтраком.

— Так…

— Коля, ты веришь, что мой брат прикарманил деньги Соколовского? — спросил я.

Синицын усмехнулся.

— Да ты что? — сказал он. — Нет, конечно. Вовка не мог. Когда? Он всё утро был у меня на виду. Я одновременно с ним узнал о том ночном звонке Бакаеву. Скорее уж это Женька Бакаев… мог. Это ведь именно наш майор проведал о той норе гастролёров на острове раньше нас всех. На месте Лёши Соколовского я бы тряс деньги именно с него. Просто…

Николай вздохнул, нервно подёргал себя за усы.

Он заглянул мне в глаза.

— Тогда, в девяностом, когда Лосев меня в живот пырнул, — сказал Николай, — у меня всю неделю было такое же ощущение.

Коля постучал себя ладонью по животу (под солнечным сплетением).

Сообщил:

— Вздрагивало вот тут. Будто нерв какой дёргался. Почти неделю не успокаивалось. Покуда нож в меня не воткнули. Вовка тогда вместе со мной был. Он меня тогда и спас. Врачи сказали, что ещё бы чуть в сторону на пару миллиметров… или скорая бы позже приехала… в общем, я чудом тогда выжил. А теперь вот опять. Дёргается, зараза. Не проходит.

Коля Синицын покачал головой.

— Херня какая-то случится, — произнёс он. — Точно тебе говорю. Уже считай неделю не проходит. Вздрагивает. Вовка надо мной посмеялся. К врачу отправил. Говорит, что это у меня после езды на мотоцикле. Бакаев сказал, что это я так предчувствую майорскую звезду. Но кто ж его знает… началось-то это, когда Вовке позвонил Соколовский.

Синицын ковырнул вилкой яичницу. Он приступил к еде. Жевал с аппетитом. Нахваливал мои кулинарные способности. Николай снова перевёл разговор на тему своего вчерашнего свидания с Яной Терентьевой. Я слушал его… и вспомнил, что в прошлый раз Синицын тоже о своём животе говорил. Перед тем, как застрелили Надю. Вот только в девяносто пятом его живот промолчал. Когда Николая убили. Или же Николай тогда нам с Женькой о своём предчувствии попросту не рассказал? «Вообще… интересно получается, — мысленно произнёс я. — Кто бы меня… Вовчика сейчас ни убил, убийцей всё равно посчитают Лёшу Соколовского».

* * *

Коля Синицын пробыл у меня в квартире почти час. Вот так же он приезжал ко мне сюда и в той жизни, после того как я выбыл из строя и уселся в инвалидное кресло. Сегодня мы с Николаем договорились, что мотоцикл он подгонит мне в понедельник утром: приедет на нем к моему гаражу. Я пообещал, что на «копейке» довезу Синицына в тот день до отделения.

Я заверил Николая, что ни словом не обмолвлюсь перед братом о Яне Терентьевой (не испорчу запланированный на воскресенье «эффект неожиданности»). Коля мне в свою очередь поклялся, что не сообщит моему младшему брату ни о переданном мне пистолете, ни о том, что я на весь понедельник стану счастливым обладателем мотоцикла «Ява-350».

* * *

Днём я прогулялся в посадку за городом — нарезал там веток для раколовок.

На обратном пути задержался на берегу реки. Искупался.

Около центрального телеграфа я не остановился. Хотя сегодня дважды проехал мимо него. Ещё вчера я решил, что позвоню Саше Лебедевой уже после… понедельника.

* * *

Вечером я снова наведался домой к брату. Побеседовал с племянницей (обсудил с Лизой содержание второй главы и получил от неё тетрадь с продолжением). Дождался Вовку, узнал у брата о результатах сегодняшних раскопок в овраге за островом («нашли тело женщины, личность выясняем»). Сообщил младшему брату о том, что видел сегодня Николая Синицына — не рассказал подробности нашей встречи. Сказал Владимиру о Колином «предчувствии».

Вовка усмехнулся и уточнил:

— Ты про его живот, что ли, говоришь? Он уже и тебе на него пожаловался? Тоже мне… нашёл предсказателя.

Мой младший брат метнул в ведро вишню.

— Не пойму, с чего это Колька за меня так переживает? — сказал он. — Ведь это его в прошлый раз пырнули в живот, а не меня.

Вовчик усмехнулся.

Я потёр пальцем белую полосу шрама на руке.

Спросил:

— А если предположить, что Колины опасения не беспочвенны?

— В каком смысле?

Владимир вскинул брови.

Я взглянул на приоткрытую дверь веранды, откуда доносились голоса Нади и Лизы. Вновь повернулся к брату.

— Что если на тебя действительно готовят покушение?

Вовка хмыкнул и махнул рукой.

— Смеёшься надо мной? — сказал он. — Или намекаешь на те бредовые претензии Лёши Соколовского?

Я щелчком пальца отправил в направлении ведра приземлившуюся рядом со мной на столешницу вишню. Та провалилась в ведро, будто мяч в баскетбольное кольцо.

— Мысль о Соколовском приходит в первую очередь, — согласился я. — Другие предположения у тебя есть?

— Да какие предположения? Ты издеваешься?

Владимир облокотился о стол.

— А если подумать? — спросил я.

Вовка пару секунд разглядывал моё лицо, будто считал: я вот-вот улыбнусь.

Затем он кивнул и сказал:

— Ладно. Если ты, брат, настаиваешь… Вася Малой мне угрожал.

Владимир пожал плечами.

— Но это было давно, — добавил он. — Да и нет больше Васи: выпал он из окна… случайно.

Мой младший брат придвинул к себе вишню и щелчком пальца отправил её… мимо ведра.

Вовка разочарованно вздохнул.

— Какие ещё варианты приходя на ум? — спросил я.

— Какие к чёрту… варианты.

Вовчик покачал головой.

— Мне много кто угрожал, — сказал он. — Но это всё несерьёзно было. Понимаешь? Да и сидят ещё те угрожальщики.

Мой младший брат развёл руками.

— Так что, кроме Лёши Соколовского, других угроз Колиному животу я не вижу.

Вовка фыркнул.

Он скрестил на груди руки и заявил:

— К врачу Синицыну нужно. К мозгоправу. Чтобы головы нам не морочил.

Я вновь щелчком пальца отправил вишню в полёт — попал точно в ведро.

Подумал: «Вот и я других реальных опасностей, кроме угроз Малого и Соколовского, тоже не вспомнил».

* * *

Стемнело. В траве проснулись цикады. Во дворе соседей будто нехотя тявкал пёс.

Я пожал своему младшему брату на прощанье руку, когда Лиза всё же спросила:

— Димочка, а ты с нами завтра утром на рыбалку поедешь? Пожалуйста! Я тебе свою любимую удочку дам.

Лиза схватила меня за руку, словно испугалась: я уйду до того, как она услышит мой ответ.

Вовка и Надя переглянулись. Они смотрели друг на друга примерно секунду.

Мой младший брат перевёл взгляд на меня.

— Да, Димка, — неуверенно произнёс он, — ты завтра не занят? Может, и правда… съездишь с нами на рыбалку? Туда, за поворот реки, где мы с папой в семидесятом году сазанов ловили. Я тогда ещё в камышах ногу распорол. Помнишь?

Я посмотрел на Надю — та опустила глаза.

Лиза крепко сжала мою руку.

— Димочка! — воскликнула она. — Поехали! Пожалуйста!

Я взглянул на лицо племянницы и ответил:

— Завтра я совершенно свободен. Конечно, поеду. С удовольствием.

* * *

От Вовкиного дома я отправился в гараж.

Забрал оттуда папину сетку для рыбы и завёрнутый в покрывало обрез. Уже дома я зарядил в изуродованное мною ружьё ИЖ-27 оба патрона, спрятал его в рюкзак. Вместе с обрезом положил в рюкзак и Колин пистолет.

* * *

В субботу утром за мной заехал Вовка — на рассвете.

Я ждал его на углу своего дома с рюкзаком и со связкой палок в руках, зевал и потирал глаза.

Мой младший брат указал пальцем на палки и поинтересовался:

— Димка, а это ещё что такое? Забор будешь строить?

— Раколовки это, — ответил я. — Раков наловлю, как папа нас учил. Пока вы будете сазанов таскать.

Вовка иронично хмыкнул.

— В нашей реке раков нет, — заявил он. — Разве ты забыл? За ними на пруды нужно ехать.

Мой младший брат покачал головой. Но всё же примотал раколовки к багажнику на крыше «шестёрки».

Надя предложила, чтобы я занял её место впереди, около водительского сидения.

Но этому воспротивилась Лиза.

Моя племянница заявила:

— Димочка поедет рядом со мной! Мы с ним в пути поболтаем.

— Не возражаю, — ответил я.

Уселся рядом с племянницей.

Лиза тут же улыбнулась, придвинулась ко мне и прижалась плечом к моей руке.

* * *

По пути к реке в салоне автомобиля говорили в основном я и Лиза. Мы с племянницей обсуждали литературу. Не ту, которую изучают в школе. А такую, какую следовало бы там изучать. Я пояснил Лизе (а заодно и Вовке с Надей), что классическая нынче литература раньше была очень даже коммерческой. Рассказал, что Пушкин и Достоевский получали за свои произведения неплохие по тем временам деньги. Поведал родственникам историю о том, как Фёдор Михайлович Достоевский в спешном порядке строчил роман «Игрок», чтобы расплатиться с кредитором. Поделился с ними и прочитанными в интернете историями из жизни Великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина (о том, как азартный поэт проигрывал в карты главы из романа «Евгений Онегин»).

От рассуждений о прошлом мы перешли к обсуждению будущего. Я предсказал Лизе, что уже скоро прилавки книжных магазинов заполнятся переводными изданиями иностранных книг. Но затем читатели обратят внимание и на отечественных писателей — в том случае, если те не возомнят себя новыми Чеховыми и Пришвиными, а скрасят досуг читателей написанными в современном стиле интересными историями. Пояснил Лизе, что в романах её любимого Жюля Верна неспроста так много описаний природы и животных. Ведь в жюльверновские времена немногие читатели в Европе представляли, как выглядят те же крокодилы и страусы. Сказал, что сейчас нужда в подобном описательстве отпала. Ведь страусами и крокодилами теперь мало кого удивишь.

Лиза со мной спорила. Особенно когда я коснулся в разговоре романов её обожаемого Жюля Верна. Племянница доказывала мне, что манера письма классика приключенческой литературы до сих пор актуальна. Приводила мне цитаты из книг «Таинственный остров» и «Пятнадцатилетний капитан» в доказательство своей правоты. Я тут же разбирал эти цитаты на слова и наглядно показывал племяннице, что без красивостей и энциклопедических подробностей истории Жюля Верна для современных читателей не утратили бы своей привлекательности. Слушал Лизины возражения — вспомнил, что на эту же тему мы с ней спорили и раньше, в моей прошлой жизни, когда Лиза уже отбросила мысли о поступлении на юрфак и всерьёз задумалась о писательстве.

— Такое чувство, что я в школе побывал, — заявил Вовка, когда наш автомобиль свернул к реке. — От ваших разговоров у меня даже голова разболелась.

Владимир хмыкнул и заявил:

— Теперь я понимаю, о чем вы каждый день по два часа спорите в доме. Литераторы, блин.

Он бросил на меня взгляд через зеркало заднего вида, усмехнулся.

— Димка, тебе бы лекции по литературе читать, — сказал он. — Не удивлюсь, если ты и сам сейчас книжку пишешь, как Лиза.

* * *

Владимир поставил машину на том же месте, где и тогда: в пяти метрах от прорубленного в камышах прохода к воде, около кустов шиповника. Заглушил двигатель. Я вспомнил, что этот проход к воде много лет назад первым прорубил наш отец. С тех пор его подвиг повторяли другие рыбаки: проход так и не зарос камышом. Я отметил, что пока мы ехали к реке, уже рассвело. Выглянул в окно. Увидел, что над водой ещё клубился похожий на облака туман, а на траве поблёскивали капли росы. Камыши почти не шевелились. Да и на воде около берега пока не было волн. Я прислушался. Не различил стрёкот цикад. Но услышал, что из прибрежных зарослей доносились голоса птиц: тревожные, звучавшие подобно предупреждению об опасности.

«В тот раз мы к этим предупреждениям не прислушались», — подумал я.

Первой из машины выбралась Лиза. Она спрыгнула на землю и потянулась, как после сна. Громко зевнула.

— Красота-то какая! — воскликнула Лиза. — Папа, скорее доставай мою удочку! Сегодня я первая поймаю рыбу!

Глава 15

В прошлой жизни эта рыбалка стала последней, на которую я ездил вместе с Надей. Моя жена любила подобные выезды на природу. Хотя рыбу она ловила редко. Обычно Надя поначалу бродила около берега и любовалась природой. Затем она расстилала на берегу покрывало и загорала. Чуть позже Надя готовила нам завтрак. В тот раз позавтракать мы планировали овощами и бутербродами с печёночным паштетом (мы привезли его из Крыма). Я думал, что на обед сварю уху из пойманной рыбы. Лиза намеревалась запечь на углях картошку. Всё начиналась тогда в точности, как и сегодня. За исключением того, что в тот день с нами не поехал на рыбалку Димка.

В тот раз я его не пригласил. Мы с братом давно не выбирались на природу. Да и вообще встречались с ним нечасто: уж точно не каждый вечер, как теперь. На этой неделе я не однажды ловил себя на мысли: был бы тогда рад, если бы Димка заглядывал ко мне домой вот так же, как я сейчас навещал Вовку. Я видел, что младшего брата мои частые визиты не напрягали — к ним даже привыкла его жена. Лиза же теперь ждала меня с нетерпением — особенно в те дни, когда я возвращался с очередным прочитанным «романом» или главой. Она теперь не сидела весь день напролёт у телевизора, а всё чаще засиживалась за письменным столом.

— Димка, чего ты там размечтался? — окликнул меня брат. — Выбирай себе удочку. Или ты всерьёз вознамерился ловить раков?

* * *

Я вынул из автомобиля свой рюкзак, отвязал от багажника заготовки для раколовок. Заготовки отнёс к камышам. Там же поставил банку с протухшим мясом, которую купил на рынке. Расстегнул наброшенную поверх футболки рубашку и сунул за пояс на спине полученный от Синицына пистолет (эту мою манипуляцию ни Вовка, ни Надя, ни даже Лиза не заметили). Я поставил на землю у своих ног рюкзак, наблюдал за тем, как Вовка собирал бамбуковые удочки.

Эти удочки нам достались в наследство от папы. Ни я, ни Димка не были заядлым рыболовом, не тратились на покупку рыболовного снаряжения. Димка и в детстве был равнодушен к рыбалке — он ездил туда с нами за компанию. Мне же хватало и доставшихся от папы (с детства привычных) снастей. Я разве что покупал новую леску, да делал из гусиных перьев поплавки — те самые, из которых сейчас мой младший брат выбирал поплавок для Лизиной удочки.

— Димочка, а ты чего стоишь? — спросила отыскавшая меня взглядом Лиза. — Вот-вот клёв начнётся! Ты всё пропустишь!

Она всплеснула руками. В старой Надиной кофте и в белой панаме (из-под которой торчали две косички) она выглядела сейчас забавно. «Эта кофта лет через семь станет ей маловата», — отметил я.

Владимир откусил кусочек лески, сплюнул его на землю у своих ног. Поправил резинку на поплавке. Указал рукой на двухколенные бамбуковые удилища, разложенные на земле около автомобиля.

— Димка, выбирай любую, — сказал он.

— Только вот эта, с красненьким поплавочком, моя! — заявила Лиза.

Она показала на удочку, которую держал в руках Вовка. Повернула голову, посмотрела на Надю. Та стояла около машины, смотрела с высокого берега поверх камышей на ещё клубившийся над рекой туман.

Спросила:

— Мама, а ты опять всю рыбалку на коврике пролежишь?

Надя обернулась. Мазнула по мне смущённым взглядом.

С вызовом ответила:

— Обязательно. Пролежу. На коврике. Я вашу рыбалку не люблю, ты же знаешь. Мне рыбу жалко.

Лиза усмехнулась и сказала:

— А чего её жалеть? Она же скользкая!

Вовка и Надя переглянулись, обменялись улыбками.

Владимир вручил Лизе удочку.

— Иди на наше место, — сказал он. — Сейчас я ещё две удочки соберу и приду к тебе.

Он прикоснулся к плечу дочери и с притворной строгостью сказал:

— Только всю рыбу не вылови до моего прихода! Хорошо?

Я сообразил, что в прошлый раз сказал Лизе эту же фразу.

Тогда Лиза вот так же хитро улыбнулась и ответила «Не хорошо, папочка…»

— Не хорошо, папочка! — сказала моя племянница. — Обязательно всех сазанов поймаю. Тебе оставлю только мелких карасиков.

Она забросила удочку на плечо, прошаркала по земле подошвами тяжёлых резиновых сапог, подошла ко мне.

Подсказала:

— Бери вон ту, с поцарапанным удилищем, — подсказала она мне. — Папа в прошлый раз на неё больше поймал, чем на ту длинную.

Вовка взглянул на дочь, покачал головой. Надя усмехнулась.

Лиза пожала плечами, посмотрела на родителей.

— А что такого? — спросила она. — Так и было! Я же не обманываю.

Племянница нахмурила брови, взяла меня за руку.

Сказала:

— Ну их!.. этих родителей. Они вредные. Только о себе и думают. Идём, Димочка. Поможешь мне вытаскивать из воды стокилограммовых рыбёшек.

* * *

Мы с Лизой спустились с высокого берега. Прошли по ещё влажной земле, украшенной многочисленными собачьими и птичьими следами. Остановились около прорубленного в камышах окна (шириной примерно в два метра). Я вдохнул витавший у воды травянисто-пряный запах. Отметил, что водная гладь между двумя стенами из камышей походила на зеркало. Я увидел в ней своё отражение, по которому то и дело пробегали шустрые водомерки. Димкино лицо на поверхности воды выглядело серьёзным, едва ли не хмурым. Я пригладил волосы на голове. Отмахнулся от нудно пищавших около моих ушей комаров. Услышал шуршание в камышах — там вспорхнула оставшаяся для нас незамеченной мелкая птица. В десятке метров от нас в реке всплеснула рыба.

— Димочка, смотри, как я умею, — сказала Лиза.

Она взмахнула удочкой — грузила и крючок (с ещё шевелившимся красным дождевым червём) плюхнулись в воду точно посреди прорубленного в камышах окна, в трёх метрах от берега. Яркий красный поплавок сперва упал на бок. Но он тут же дёрнулся и наполовину ушёл под воду, своей острой вершиной уставился вверх (будто вообразил себя камышом). Лиза радостно улыбнулась, положила удочку на торчавшие из воды рогатки. Бамбуковый кончик удилища клюнул воду — по водной поверхности побежали круги, догоняя и обгоняя любопытных водомерок. Лиза помахала перед лицом руками, при этом она не отводила взгляда от торчавшего из воды красного поплавка. Будто тоже знала, что первый клёв сегодня случится уже через пару минут.

Она повернулась ко мне и прошептала:

— Дима, смотри, смотри. Сейчас начнётся.

Я почувствовал, как Лиза вцепилась холодными пальцами в мою руку. Подумал о том, как сегодняшнее появление около реки моего старшего брата скажется на Лизином улове. Насколько Димкино присутствие на берегу изменит результаты той хорошо запомнившейся мне рыбалки? Я сунул руку за спину, поправил рукоять пистолета. Не сводил глаз с торчавшего из воды красного поплавка. Прислушивался к доносившимся со стороны машины голосам Вовки и Нади. Сейчас они казались весёлыми — я не различил в них тревожных ноток. В тот раз наш «отдых у реки» тоже начался с веселья. Мы с Надей поначалу шутили, смеялись. Я вспомнил, как Лиза тогда вдруг с берега закричала: «Папа, я поймала карасика!» Прежде чем…

Лиза дёрнула меня за руку и тихо сказала:

— Дима, он дёрнулся. Ты видел? Кажется, клюёт.

Она указала на поплавок — тот будто бы по её указке нырнул под воду. Лиза подхватила с рогаток удочку, бултыхнула её тонким концом по воде. Взмахнула бамбуковым удилищем — окатила меня и себя сверкающими брызгами. Леска натянулась. Красный поплавок взлетел над водой. Вслед за ним из воды появился коричневато-зеленоватый комок с длинными шевелящимися усами и полетел моей племяннице в лицо. Лиза взвизгнула, уклонилась от летевшей на неё добычи. Но удилище из рук она не выпустила. Пропахший тиной усатый комок промелькнул у меня рядом с глазами. Я заметил, что он ещё на лету отцепился от червя. Проследил за его падением: он ударился о берег у самой воды. Замер в углублении, оставленном на земле Лизиным сапогом.

— Рак! — воскликнула моя племянница. — Димочка, это же рак!

Она вскинула брови.

— Ничего себе! — сказала Лиза. — А папа говорил, что они тут не водятся.

Лиза взглянула на меня и неуверенно сообщила:

— Димочка, я поймала рака.

— Поздравляю с первой добычей, — сказал я.

— Спасибо. А… что с ним делать?

Я наклонился и поднял рака с земли, показал его племяннице.

Рак грозно растопырил клешни и вновь пошевелил усами.

— Какой страшнючий, — сказала Лиза.

Потёрла ладонью кончик своего носа.

— Отнесу его наверх, брошу в сетку для раков, — сообщил я. — Справишься тут без меня?

— Конечно, — уверенно ответила Лиза.

Она подняла с земли удилище; убедилась, что червяк всё его висел на крючке.

Я придержал племянницу за плечо.

Сказал:

— Если услышишь вдруг громкие хлопки, то не пугайся. Ладно?

— Какие ещё хлопки? — спросила Лиза.

Взмахнула ресницами.

— Выстрелы, — сказал я. — Из охотничьего ружья. Неподалёку отсюда сейчас на уток охотятся.

Лиза взглянула на камыши. Нахмурила брови.

— Они стрелять будут? — сказала она. — Зачем? Всю рыбу нам распугают!

Племянница покачала головой.

Я спросил:

— Не испугаешься?

— Нет, конечно.

Лиза заглянула мне в лицо и попросила:

— Димочка, ты только возвращайся поскорее. Ладно? С удочкой.

Я улыбнулся.

— Рыбу с тобой сегодня папа удить будет. А я приехал к реке за вот этими страшными усатыми чудовищами.

Я показал племяннице грозно раскрывшего клешни рака.

— Не такие они и страшные, — сказала Лиза.

К раку она не подошла, но вытянула шею, чтобы лучше его рассмотреть.

— Сейчас налажу раколовки и стану неподалёку от вас, — сообщил я.

Указал рукой на камыши, заявил:

— Видел вон там неплохое местечко. С удочкой там тесновато. А вот раколовки там станут просто идеально.

Лиза тоже взглянула на камыши, печально вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Тогда поторопи папу. А я и для тебя поймаю сегодня одного сазана.

Я подошёл к вырубленным в крутом склоне ступеням. Рак у меня в руке затрепыхался. Он будто почувствовал, что мы удаляемся от воды. Я отмахнулся от комаров; услышал, как плюхнулся в реку поплавок Лизиной удочки. Отметил, что Лиза забросила крючок на то же место, где поймала рака. Вспомнил, что в прошлый раз вслед за раком она выловила серебристого карася (размером с её ладонь). Сообразил вдруг, что не слышу голоса Вовки и Нади. Взглянул вверх, преодолел подъём в три прыжка. Увидел, что Вовчик и его жена замерли около «шестёрки». Они стояли спиной к реке. Плечом к плечу. Мой младший брат сжимал в руке колено от бамбукового удилища. Я проследил за направлением Вовкиного взгляда.

Подумал: «На этот раз они пришли до того, как Лиза поймала карасика».

* * *

В прошлый раз я заметил их, когда моя рыбачившая в камышах дочь прокричала:

— Папа, я поймала карасика!

Тогда я поднял голову (менял на разложенных около автомобиля снастях грузила). Но не повернулся на голос дочери. Потому что слева от себя заметил неподвижную Надю — она стояла около дверей машины, спиной к реке… и будто бы не дышала. Я сместил взгляд в сторону и увидел в десятке шагов от себя собак.

В той стае было примерно два десятка особей. Все, как на подбор, крупные. Дворняги. Украшенные шрамами — на некоторых я заметил ещё не зажившие раны. Звери стояли будто выстроивший по начерченной на земле линии. Все, кроме здоровенного широкогрудого пса, походившего на среднеазиатскую овчарку.

Пёс стоял чуть впереди других собак. Он чуть склонил к земле голову, скалил клыки. Смотрел на меня — Надю вожак будто бы не замечал. Собаки утробно зарычали. Не двигались с места. Я почувствовал, что сжимаю в руке толстое колено от бамбукового удилища. Сам не понял, как оно оказалось у меня в руке.

Повернулся к стоявшей у машины Наде и произнёс:

— Пистолет. В бардачке.

Я услышал шорох за спиной. Скосил взгляд — заметил поднявшуюся по склону Лизу.

— Папочка, смотри! Я поймала!..

Вожак громко утробно тявкнул — шерсть на его холке вздыбилась.

Лизин голос тут же утонул в громком и злобном многоголосом собачьем лае.

Из-за спины содрогавшегося от лая собачьего вожака выскочила невысокая рыжая псина. Она не лаяла. Псина молча метнулась к Надиным ногам. Она клацнула зубами в десятке сантиметров от Надиной голени. Но не добралась до неё. Потому что я ударил её бамбуковой палкой в шею. Опрокинутая на бок псина жалобно взвизгнула.

За моей спиной вскрикнула Лиза (я не запомнил, что именно она тогда прокричала). Рыжая псина вскочила на лапы и тут же отпрыгнула в сторону — уклонилась от моего нового тычка. Надя попятилась. Собаки дёрнулись в нашу сторону. Они лаяли, разбрызгивали слюну из оскаленных пастей. Голос вожака звучал громче других.

Я заметил, как Надя приоткрыла дверь «шестёрки». Дёрнул палкой — рыжая псина снова отскочила под защиту своих крупных сородичей. Я услышал за спиной жалобные причитания своей дочери. Стоял на месте. Смотрел на лапы собачьего вожака. Видел, как их когти рыхлили землю. Держал в поле зрения всю собачью стаю.

Отметил тогда, что расстояние между мной и собаками становилось всё меньше. Звери раззадорили сами себя. Они смотрели на меня и на палку в моей руке. Рычали. Лаяли. А потом прозвучал выстрел. Громко. Хлёстко. Его звук будто затмил собачий лай. Псы замерли и замолчали. Тишину нарушал лишь голос жалобно скулившей у меня за спиной Лизы.

Вожак фыркнул, дёрнулся. Повернулся и трусцой побежал вдоль собачьего строя. Он словно после выстрела вдруг утратил к нам интерес, вспомнил о своих важных собачьих делах. Псы поворачивали ему вслед морды. О нас они будто бы позабыли (даже рыжая псина). Один за другим они сходили с места и уходили вслед за своим вожаком…

* * *

Собачьего вожака я узнал даже спустя тридцать четыре года.

Да и его стая выстроилась сейчас так же, как и в прошлый раз.

Я шагнул к лежавшему у самого обрыва рюкзаку и выхватил из него обрез. Выпрямился, вскинул руку под углом в сорок пять градусов к земле. Нажал на спусковой крючок.

Из короткого ствола вырвалось пламя. Уши мне заложило от грохота. Поэтому второй выстрел мне показался лишь эхом первого. В воздухе зависло облако серого дыма.

Я бросил обрез на землю, достал из-за пояса пистолет. Передёрнул затвор и сдвинул флажок предохранителя. Но тут же опустил ПМ, направил его ствол на землю у своих ног.

Потому что широкогрудый собачий вожак уже повернулся ко мне спиной. Он будто посчитал меня не стоящим его внимания. Вслед за вожаком уходили прочь и другие собаки стаи.

Облако пороховых газов медленно плыло по воздуху в сторону видневшихся вдалеке кустов шиповника.

У моих ног в траве барахтался усатый рак.

За спиной у меня прозвучал голос Лизы:

— Димочка, я поймала карасика!

* * *

В одной из моих книг («Кодекс зверя») главный герой столкнулся со стаей одичавших собак. Образ её вожака в романе я срисовал с того самого широкогрудого пса, который в девяносто первом году увёл свою стаю от моей машины после выстрела из ПМ. Я перечитал тогда множество статей в интернете. Везде утверждали, что при встрече со стаей бродячих псов не существовало оптимальной линии поведения. В интернете говорили, что звуковые отпугиватели действовали лишь на трусливых особей. Твердили, что единого метода защиты от нападения стаи бездомных собак не существовало. В один голос доказывали: первым всегда нападал вожак. Писали, что именно от поведения вожака зависело поведение всей стаи.

В романе «Кодекс зверя» я описал ту самую встречу с собаками у реки, после которой наша субботняя рыбалка завершилась, едва начавшись. Сцена получилась яркой и эмоциональной. Девятилетний сын главного героя романа (в точности, как Лиза) заявил, что не останется в тот день на берегу. На него не подействовали уговоры и заверения в том, что псы не вернутся. Парень прятался в машине, пока герой книги и его супруга собирали вещи. В романе мальчик за утро выудил из реки лишь мелкую рыбёшку и рака. Его родители не намочили лески своих удочек. Мальчик оправдывал своё нежелание рыбачить словами моей десятилетней дочери. Так же, как и моя дочь, он всю свою жизнь потом вздрагивал при звуках собачьего лая.

* * *

Вовка всё ещё сжимал в руках бамбуковую палку. Но смотрел он не на собак (чьи удалявшиеся фигурки маячили в высокой траве). Мой младший брат разглядывал лежавший на земле в трёх шагах от него обрез.

Я спрятал за спиной ПМ, подошёл к краю обрыва. Взглянул на замершую у самой воды Лизу. Та показала мне трепыхавшегося на конце лески серебристого карася: точно такого же, какого она поймала и в прошлый раз.

— Димочка, смотри, какой блестящий! — похвасталась племянница.

Она отмахнулась от комаров и тут же спросила:

— Димочка, ты слышал, как грохотало? Стреляли! Близко! Я сперва подумала, что это гром!

Племянница покачала головой.

Висевший на леске карась раскачивался, подобно маятнику часов.

— Всё нормально, — сказал я. — Не бойся. Они уже ушли.

Махнул рукой в ту сторону, куда удалилась собачья стая.

— А я и не боюсь, — сказала Лиза. — Сейчас ещё одну рыбёшку поймаю. В тысячу раз больше этой.

Лиза бросила карася в сетку, снова закинула удочку — в тоже место, где выловила две предыдущие добычи. Положила удочку на рогатки, присела на корточки. Я отметил, что испуганной она не выглядела.

Я повернул голову и увидел, что Вовка поднял с земли обрез.

Он показал пугач мне и сказал:

— Серьёзная вещь. Димка, откуда это у тебя? Ты будто не на рыбалку, а на войну приехал.

Я взмахнул пистолетом, улыбнулся.

Ответил:

— Ерунда. С такой штуковиной на войну не пойдёшь. Ею только собачек пугать.

Я посмотрел вслед уходящей собачьей стае. Подумал о том, что Лиза теперь не будет вздрагивать при виде собак. А рыбалка сегодня всё же состоится. Быть может, Лиза вытащит из воды своего желанного сазана. А я проверю, не обманул ли меня в прошлой жизни Коля Синицын. В девяносто третьем году Синицын утверждал, что на этом самом месте он поймал за половину дня три ведра раков.

Я поднял с земли всё ещё трепыхавшуюся Лизину добычу. Поднёс её к своему лицу. Посмотрел усатому существу в глаза. «Там полно этих раков!» — мысленно повторил я Колины слова. Отметил, что Синицын, конечно, тот ещё фантазёр, но раками он меня тогда накормил. Причём, неплохими: крупными, побольше этого. Решил: вот сейчас и проверю, тут их Коля наловил или купил на рынке.

Глава 16

Обрез охотничьего ружья я разобрал на части. Вовка наблюдал за моими действиями, но вопросов о моём оружии больше не задавал. Он (как и я) прекрасно понимал, что Димка бы на них не ответил. Мой старший брат наверняка отшутился бы или вовсе проигнорировал неугодные ему вопросы. Я бы теперь поступил так же, как Димка. Но Вовчик благоразумно сдержал своё любопытство. Он задумчиво взглянул вслед убежавшей собачьей стае. Затем бросил взгляд на мой ПМ и на берег реки, где рыбачила его дочь. Вынул из бардачка в машине и нацепил на себя кобуру с пистолетом (я хранил её там же в прошлой жизни после наездов Лёши Соколовского и Ромы Кислого). Надя заметила его манипуляции, посмотрела мужу в глаза и кивнула (так она обычно соглашалась с моими действиями).

Я прошёлся вдоль берега, утопил в реке части обреза (в разных местах). Затем подобрал с земли две мятые ржавые консервные банки и прогулялся к кустам шиповника. Вовкину машину отсюда я не рассмотрел. Подвесил банки на ветки кустов, словно новогодние игрушки на ёлку. Отошёл от них на десяток метров, достал ПМ. Вскинул руку и дважды нажал на спусковой крючок. Стрелял, почти не целясь. Как тогда, в кабинете Лёши Соколовского. Выстрелы-щелчки пистолета показались не такими ух громкими после грохота пугача. Обе банки слетели с веток и покатились по земле. Я хмыкнул, подобрал с земли гильзы. Подошёл к банкам и убедился, что они слетели с веток не случайно. Спрятал за пояс пистолет и вернулся на берег. По дороге к машине я бросил стреляные гильзы в воду за камыши.

* * *

Раколовки я собрал, как учил нас с братом папа. Закрепил на вершине каждой из палок капроновую нить. К концам нитей прикрепил по куску протухшего мяса. Запашок у моих снастей был не самым приятным. Я заметил, как следившая за моими действиями Надя брезгливо поморщила нос. Вовка к тому времени уже спустился на берег к дочери. Я то и дело замечал, как взлетали над камышами тонкие концы бамбуковых удилищ. Слышал радостные возгласы своей племянницы.

Я надел подаренную мне Лизой панаму, вручил Наде свой пистолет. Вовкина жена не отказалась от оружия. Она взвесила пистолет в руке, поинтересовалась количеством патронов в магазине. Я сообщил ей, что два патрона только что израсходовал на пристрелку. Надя кивнула, проверила положение флажка предохранителя. Она прогулялась вместе со мной до спуска к камышам. Передала мне раколовки, когда я добрался до кромки воды. Пожелала мне удачи и смущённо отвела взгляд.

* * *

В камышах я не скучал. Потому что Коля Синицын меня всё же тогда не обманул (хоть и слегка приукрасил действительность). Нити на раколовках натягивались регулярно. Я то и дело поднимал на поверхность привязанные к палкам куски мяса, за которые крепко держались клешнями зеленовато-коричневые раки. Вода в реке была тёплой. Я регулярно опускался в неё по самый подбородок — прятался там от круживших надо мной мелких кровососов. Дважды отрывал от ног пиявок. Наблюдал за танцами водомерок. Хорошо рассмотрел проплывшую по поверхности реки у самой моей груди небольшую гадюку.

Металлическая сетка постепенно наполнилась добычей. Копошившиеся в ней раки толкали друг друга клешнями, грозно помахивали длинными усами. До полудня из воды я выбрался лишь однажды — позавтракал бутербродами с «крымским» паштетом, а заодно и разузнал, как шла ловля рыбы у Лизы и у Вовки. Надя мне сообщила, что её муж и дочь наловили уже килограммов пять карасей. Но заветные сазаны пока обходили их крючки стороной. Я вернулся к раколовкам — собрал со дна жадно державшихся за наживку раков. Ближе к полудню уже заметил, что добыча едва помещалась в сетку.

А потом услышал громкий Лизин крик.

— Дима!

Мне показалось, что из воды я выпрыгнул подобно черноморскому дельфину. По отвесному земляному склону я взобрался почти мгновенно. За три секунды я домчался до того места, где в камышах рыбачили Лиза и Вовка.

Опустил взгляд и увидел внизу на фоне бликующей поверхности реки радостное лицо своей племянницы. Лиза держала в руках большого сазана. Я заметил: на щеках племянницы появились ямочки, а Лизины глаза светились от счастья.

— Димочка, смотри, какую рыбину я поймала! — сказал Лиза. — В ней килограммов пять, не меньше! Я сама её выловила! Честное слово! Папа только на берег её вытащил, чтобы она не сломала удочку.

* * *

Вовка и Надя приняли решение, что уху они сварят дома. Я не сомневался, что такому решению поспособствовал утренний визит стаи собак. Больше собаки нас сегодня не побеспокоили. Но мы о них не забыли (изредка слышали вдалеке их лай). Поэтому решили, что пообедаем в городе (в доме моего младшего брата).

Лиза возвращалась в Нижнерыбинск радостная и счастливая, чувствовала себя героиней. Пойманный ею сазан оказался единственным. Прочий улов рыбаков состоял из серебристых карасей и парочки крупных окуней. Но ещё мы увезли от реки примерно полтора десятилитровых ведра раков, один из которых тоже был Лизиной добычей.

* * *

У Вовки я задержался до вечера. Поделился с младшим братом известными мне рецептами ухи на костре (дома уху варила Надя). Попробовал пожаренное на сковороде мясо сазана — Лиза внимательно следила за моей реакцией.

Вернулся в свою квартиру уже затемно. Сегодня вечером я остался без новой порции Лизиных сочинений (племянница пообещала, что новая глава будет уже завтра). Поэтому я посвятил вечер чистке пистолетов.

* * *

В воскресенье (четвёртого августа) я привёл в порядок свои записи. Отметил: написанного за прошедший месяц текста хватило бы для издания его отдельной книгой. Я рассортировал блокноты по кучкам. Три блокнота запечатал в большой конверт, оставил на нём пояснительную запись. Положил в отдельный конверт и стопку тетрадных листов — записанная на них инструкция по объёму текста тянула на небольшую повесть. Блокнот с нарисованным на обложке Московским Кремлём я минут пять вертел в руках, задумчиво посматривал на голубое небо за окном. Но потом всё же запечатал в отдельный конверт и его. Сделал на нём пометку: «Деньги».

* * *

Вечером я снова явился к Вовке. Не увидел у забора «Запорожец» Бакаева. Не рассмотрел во дворе и мотоцикл Синицына. Ещё у ворот я почувствовал запах варёных раков (Вовка вчера пообещал, что сварит их по моему рецепту: на пиве, с добавлением лаврового листа и душистого перца). За столом под вишней меня дожидалась лишь племянница (после вчерашней рыбалки у Лизы покраснел кончик носа). Она сообщила, что «никто ещё не приехал». Вручила мне зелёную тетрадь с новой главой своего романа — проследила за тем, как я отнёс тетрадь в машину (чтобы не забыл её и не потерял).

Мы с Владимиром уселись во дворе. Выпили по бутылке пива «Ячменный колос» до того, как у забора припарковался автомобиль Бакаева. На этот раз Женька пришёл без традиционной банки вина. Но принёс гирлянду из сушёных бычков, которых в начале июня поймал на Каховском водохранилище. Вовка при виде рыбы махнул рукой и заявил, что рыба нам сегодня не понадобится. Женька поводил носом, шумно втягивая воздух. Улыбнулся и уверенно заявил: «Раки». Он уронил связку бычков на стол, потёр ладонью о ладонь. Недовольно посетовал на то, что «этот Синицын» опять опаздывал.

Коля Синицын подкатил к воротам на четверть часа позже оговоренного времени. Я почти не сомневался, что Николай намеренно опоздал, чтобы Вовка и Женька оценили эффектность его появления. Коля приехал сегодня к моему брату не один. Раньше Синицына с мотоцикла соскочила наряженная в джинсы и в серую блузу женщина (с «почти третьим» размером груди и с «талией балерины»). Яна и Коля вошли во двор плечо к плечу. Оба в красно-белых мотоциклетных шлемах и с улыбками на лицах. Мне показалось, что Яна улыбалась смущённо. А вот в белозубой улыбке Коли Синицына я смущения не заметил.

Вовка и Бакаев переглянулись.

— Это уже интересно, — произнёс Женя.

— И неожиданно, — добавил мой младший брат.

Я вспомнил, что при первом знакомстве с Яной Терентьевой мы с Женькой «тогда» произнесли эти же фразы.

Пиво с раками стало прекрасной заменой «традиционному» креплёному вину. «Ячменный колос» лишь поначалу казался мне кисловатым. Но затем я «распробовался» — вкус ракового мяса неплохо сочетался с этой пивной «кислинкой». Надя, как обычно, составила нам за столом компанию. Мне показалось: её порадовало появление в нашем коллективе ещё одной женщины. Уже через полчаса после появления во дворе Тереньевой и Синицына наш коллектив разделился. Яна и Надя активно друг с другом общались, отсев от мужской части компании на другой конец стола.

Я сообразил, что в моей прошлой жизни они так и не познакомились. Яна «тогда» видела мою жену лишь на фотографиях. А ещё мы с Терентьевой в той, в прошлой жизни, ни разу не танцевали. Я решил, что сегодня исправлю это упущение, когда Вовка вынес из дома кассетный магнитофон «Соната М-216». В прошлом году мы… они с Надей купили этот магнитофон, как подарок на очередную годовщину своей свадьбы. Обошёлся он в двести шестьдесят рублей (десять рублей я тогда приплатил «сверху»). Узнал я и кассету, которую мой младший брат извлёк из пластмассового подкассетника.

«Немного теплее за стеклом, но злые морозы…» — зазвучал из динамиков голос Юры Шатунова. Вовка тут же пригласил на танец свою жену. Синицын рванул к Яне. Мы с Женей Бакаевым достали из стоявшего у ствола вишни ящика по бутылке пива. На веранду вышла Лиза. Она не спустилась по ступеням, а подошла к перилам. Улыбнулась. Наблюдала за тем, как танцевали её родители. Я вспомнил, что «Белые розы» — любимая Надина песня. Моя жена мечтала, что однажды мы с ней попадём на концерт группы «Ласковый май» и послушаем, как молодые парнишки споют эту песню со сцены «вживую».

«Люди украсят вами свой праздник…» — пел тонкий мальчишеский голос. Мы с Женькой отсалютовали друг другу бутылками (пиво мы принципиально пили «из горла»). Я взял из тарелки рака. Оторвал раковую шейку, посмотрел на довольные лица танцующих Нади и Вовки. Вспомнил, что в прошлой жизни мы с женой в последний раз танцевали не в это воскресенье, а ещё в июле (в Крыму мы трижды посетили огороженную решётчатым забором танцплощадку). Посматривал я и на Синицына, плясавшего рядом с Яной. Коля смотрел своей Терентьевой в глаза, будто гипнотизировал её взглядом.

Какая песня прозвучит вслед за «Белыми розами» я вспомнил, когда ещё звучал голос Шатунова. Ведь это я много лет назад делал записи на эту кассету. «Ты пришёл такой ненужный…» — запела Алла Пугачёва. Вовка и Коля вернулись за стол. Яна и Надя остались на пяточке около собачьей будки, где сегодня была танцплощадка. Мой младший брат и Синицын открыли пиво, потянулись за раками. Я наблюдал за тем, как их подруги выплясывали под пение Аллы Борисовны. Смотрел на Яну и на Надю. Но вспомнил вдруг о Саше Лебедевой. «Во вторник ей позвоню», — напомнил я сам себе.

Вовка и Женя расспрашивали Колю о том, где он «раздобыл такую красавицу». Синицын рассказал им правду. С той лишь поправкой, что не упомянул о моей роли в их с Яной знакомстве (по моей просьбе). Коля гордо описал, как явился к Терентьевой домой с букетом цветов и пригласил её в кино. Рассказал, как поцеловал Яну по пути из ресторана. Вовка и Женька поочерёдно похлопали своего «отчаянного» приятеля по плечу. Принялись вспоминать о том, как «много лет назад» они познакомились со своими жёнами — Коля Синицын в очередной раз слушал рассказы своих друзей и снисходительно улыбался.

Под песню в исполнении Александра Серова я всё же станцевал с Яной Терентьевой. Мы с Женькой скомандовали Коле и Вовке «отбой» и рванули на танцплощадку к их женщинам. Бакаев успел к Наде первый. Поэтому я положил свои руки на талию Яны. Терентьева улыбнулась мне, скосила взгляд на притворно хмурившегося Синицына. Я заметил улыбку на лице танцевавшей справа от меня Нади. «…А может снова всё начать?» — пел Александр Серов. Яна Терентьева лукаво усмехнулась, склонилась к моему уху и сказала: «Спасибо вам, Дмитрий. За Колю». Я ухмыльнулся и кивнул ей в ответ.

В начале следующего танца ловкий Бакаев переметнулся к Яне Терентьевой. Я мазнул взглядом по лицу замершей на танцплощадке Нади и вернулся за стол под вишню. Вовкину жену пригласил на танец теперь уже искренне расстроенный Синицын. Лиза не следила за плясками родителями — вернулась в дом. Мы с младшим братом наблюдали за танцами, сидя за столом. Пили пиво, ели раков, общались. От бесед на тему преступников и преступлений я отказался. Сказал Вовке, что на подобные разговоры у меня сейчас не было настроения. Поговорили о футболе. Затем я поинтересовался планами брата на завтрашний день.

— Да всё, как обычно, — ответил Владимир. — Заберу Надю с работы, поедем домой.

Он пожал плечами. И вдруг вскинул брови.

— Хотя нет, — заявил Вовка. — Завтра же у неё примерка юбки. Точно.

Мой младший брат усмехнулся.

— Надя в Керчи юбку себе купила, — сообщил он. — Нужного размера не было. Поэтому взяла большой. В среду мы ездили к швее. Завтра к ней снова наведаемся, проверим результаты. К половине шестого. Так что домой вернёмся позже.

Я мысленно отметил, что планы Вовка и Нади на понедельник пятое августа остались прежними. Такими же, какими они были «тогда» и у меня. Я встретил тогда жену. Повёз её к швее. Теперь Владимир и его жена снова окажутся на «том самом» перекрёстке в «то самое» время. Я слушал рассказ своего младшего брата о крымских винах. Вспомнил, как капала кровь с подбородка умиравшей Нади. В прошлый раз я наблюдал ту сцену всего пару секунд. Пока сам не потерял сознание. Подумал: «В прошлой жизни мы с Надей перешитую юбку так и не увидели. Потому что к швее мы в тот понедельник не доехали».

* * *

Домой меня в воскресенье вечером отвёз Женя Бакаев. По пути я расспросил Бакаева о его детях. Предсказал Женьке, что его старший сын окончит юрфак, но не станет ни адвокатом, ни милиционером — он будет известным в Москве ресторатором. Пообещал, что младший Женькин сын (Сергей Бакаев) станет прокурором. Он не поедет к брату в Москву, а останется в Нижнерыбинске рядом с родителями. Бакаев в шутку меня спросил, в каком звании он уйдёт на пенсию. Я в ответ пожал плечами. Ответил, что «теперь» у Женьки будет возможность дослужиться и до генерала. Если только он не станет «обычным безработным долларовым миллионером», потому что такая возможность у него в будущем тоже обязательно появится.

Перед сном я прочёл очередную главу Лизиного романа. Почти на полчаса она отвлекла меня от реальности. Я исправил в тексте дочери орфографические ошибки — отметил, что их стало значительно меньше. Прикинул, какие журналы сейчас напечатали бы Лизину историю. В том, что роман вполне сгодится для печати, я уже не сомневался: мои первые тексты были ничем не лучше, но их всё же напечатали на бумаге. На ум мне пришёл журнал «Юность». Все прочие варианты показались спорными. Но я журналы позднего СССР почти и не помнил. Литературой я заинтересовался, будучи гражданином Российской Федерации. Я положил Лизину тетрадь на тумбочку и подумал о том, что по поводу журналов проконсультируюсь с Лебедевой.

* * *

В понедельник рано утром я встретился с Колей Синицыным. К тому времени на улице ещё было не жарко. Я стоял у двери гаража, подставлял лицо свежему ветру. Николай не подвёл меня: подкатил ко мне на мотоцикле, заглушил двигатель, ловко спрыгнул на землю. Он погладил свою «вишнёвую лошадку» по слегка запылившемуся металлическому боку.

Коля пожал мою руку, вручил мне ключи от мотоцикла и свой модный мотошлем. Я закатил мотоцикл в гараж, закрыл ворота. Синицын воздержался от расспросов. Он лишь спросил, довезу ли я его до отделения. Я ответил, что выполню своё обещание. Напомнил Николаю, чтобы он сегодня воздержался от рассказов о нашей сделке при общении с моим младшим братом.

К «родному» ОВД мы с Колей поехали на моей «копейке». По пути беседовали о вчерашних танцах и о том, как «парни обалдели» при виде Яны Терентьевой. Я предсказал Синицыну, что отец Яны в недалёком будущем станет депутатом нашего Горсовета. Но Коля отмахнулся от этого известия и заявил, что он и сам не засидится в «простых капитанах».

Я остановил машину у тротуара напротив входа в отделение милиции.

Мы с Колей попрощались.

— Удачной службы, Николай, — сказал я.

Синицын кивнул и произнёс:

— Дмитрий, ты… это… скажи, если нужна моя помощь.

Николай потёр пальцем усы.

Я улыбнулся и ответил:

— Всё будет хорошо, Коля. Я справлюсь.

Глава 17

Из окна автомобиля я посмотрел на знакомую картину: над дверью отделения трепыхался на ветру красный флаг, и красовалась вывеска с крупными синими буквами «МИЛИЦИЯ». Я наблюдал за тем, как Коля Синицын будто нехотя шёл к крыльцу с потрескавшимися каменными ступенями. Вспомнил, как я в последний раз поднимался по этим ступеням пятого августа тысяча девятьсот девяносто первого года… но не в этой жизни. С того дня я за эту дверь не входил.

Хотя Коля и Женька «тогда» описывали мне те изменения, что происходили в «нашем» ОВД. Первое время я едва сдерживал желание увидеть подтверждения их рассказов собственными глазами. Вот только я так ни разу и не прикатил на своей скрипучей коляске туда, где многие ещё помнили Владимира Рыкова, как подвижного и энергичного опера (а главное — ходячего). Разве что приезжал «на работу» в своих снах. Теперь же я отметил: эти ступени меня больше не манили.

Я поднял глаза и отыскал взглядом окно своего кабинета. Решёток там не было, как на первом этаже. За стеклом угадывались жёлто-коричневые шторы. В тот раз я приехал на работу позже Синицына — этот факт я хорошо запомнил. Я пробежался глазами по припаркованным во дворе автомобилям, Вовкину красную «шестёрку» не увидел. Место, где я ставил автомобиль, сейчас пустовало. Я посмотрел на часы — примерно в это время я на работу обычно и приезжал.

Вовку я не дождался.

Бросил прощальный взгляд на красный флаг и на слово «МИЛИЦИЯ». Включил левый поворотник.

От здания ОВД я поехал на городской рынок.

* * *

Во двор Вовкиного дома я вошёл с набитой гостинцами сумкой. Передал племяннице конфеты, шоколадки и халву. Лиза напоила меня чаем. Мы с ней обсудили прочитанную мной вчера вечером главу. Я показал племяннице допущенные ею в тексте ошибки. Дал пару советов по развитию сюжета. Немного посплетничали мы и о Лизиных родителях. Лиза мне призналась, что её мама всё ещё злилась и лила слёзы, когда оставалась с папой наедине. Я вспомнил, что в прошлой жизни происходило почти так же: Надя так и не смирилась с постигшей её на работе неудачей (с «разваленным» за время её июльского отпуска делом Фролова). А при очередном упоминании фамилии Фролов у меня в те дни тут же нервно вздрагивало правое веко.

Время сегодня тянулось медленно — мне так казалось.

Я то и дело посматривал на циферблат часов, но стрелки там едва двигались.

Домой я вернулся после полудня. Пообедал, хотя не чувствовал аппетита. Снова проверил Колин ПМ. В Димкином шкафу отыскал тёмно-синий спортивный костюм неизвестного производителя с китайскими иероглифами на текстильной нашивке. На Димке этот костюм я никогда не видел. Поэтому примерил костюм около зеркала. Подумал, что выгляжу модно и современно в нынешних советских реалиях. Невольно усмехнулся при виде отражавшегося в зеркале Димки (в образе школьного физрука). Отметил, что рукоять спрятанного за поясом пистолета почти не топорщилась из-под кофты. Высокий ворот скрыл мой подбородок. Я представил, как помучаюсь в этом костюме на почти тридцатиградусной жаре, усмехнулся.

Ровно в пятнадцать ноль-ноль я вышел из дома.

За полчаса до окончания Надиного рабочего дня я подъехал к зданию прокуратуры. Сегодня я приехал к прокуратуре не на автомобиле, а на мотоцикле. Проехал мимо главного входа и остановился у подстриженных кустов в соседнем дворе. Спрятался под кроной тополя от прямых солнечных лучей. Мотошлем не снял, хотя чувствовал, как по вискам катились капли пота. Но визор на шлеме всё же приподнял — открыл доступ к своему лицу для едва ощутимого ветерка. Заглушил двигатель, поставил мотоцикл на подножку. Демонстративно взглянул на часы. Тут же пробежался будто бы скучающим взглядом по окрестностям. Вовкин автомобиль я не увидел. Не заметил я поблизости и чёрно-оранжевый мотоцикл «ИЖ Планета Спорт».

* * *

В прошлой жизни я не однажды воскрешал в памяти «тот день». Даже описал его в своём романе «Суда не будет» — в том самом, который я так и не подержал в руках в виде бумажного экземпляра. Для моего героя (как и для меня) тот понедельник начался вполне обыденно. В конце рабочего дня герой полагал, что основные события дня уже позади. Считал, что он всего лишь дождётся у прокуратуры жену, отвезёт её к швее на первую примерку платья (в той книге была не юбка, как в моём случае).

Был такой же жаркий день, как и сегодня. Рабочие проблемы остались на работе. В бардачке машины у героя романа лежал ПМ (на всякий случай). Он так же, как и я «тогда», просидел в машине почти полчаса, пока на ступенях прокуратуры ни появилась его супруга. Так же, как и я, он не видел, что за его машиной следили. Его жена в тот день снова была без настроения. Короткий диалог с ней не доставил никакого удовольствия — лишь добавил градус появившейся от жары раздражительности.

В книге «Суда не будет» главный герой немного поспорил с женой на тему грядущего школьного родительского собрания. Но в реальности мы с Надей в тот день эту тему не поднимали — жена вновь рассказывала мне о своих попытках реанимации дела Фролова. Я хорошо помнил, как Надя хмурила брови и трясла кулаком, пересказывая мне свой разговор с начальником. Помню, как свернул на шоссе. Момент, когда за нашим автомобилем пристроился мотоцикл «ИЖ Планета Спорт», я не запомнил.

Помять подсказала, что в тот день в моей машине пахло выхлопными газами. Я ещё утром по пути на работу заметил это. Проконсультировался днём с Женькой Бакаевым. Тот посоветовал не «шутить с этим делом», а на выходных отогнать машину «к мужикам на гаражи» (к автослесарям, подхалтуривавшим мелким ремонтом автомобилей). Витавший в салоне неприятный запах злил меня тогда не меньше, чем рассказы жены об её «борьбе за справедливость».

Помню, что сдержал раздражительность и пересказал Наде весь комплект новых анекдотов Коли Синицына, которые выслушал сегодня в отделе. Поначалу жена пропускала их мимо ушей, всё ещё мусолила в голове мысли о работе. Но после анекдота о четырёх тополях всё же улыбнулась и она. Этот анекдот я позже добавил и в книгу «Суда не будет». Там главный герой романа так же рассказал его своей раздражённой неприятностями на работе супруге за пять минут до её смерти.

'Маленький мальчик спросил у отца:

— Папа, а что такое «пьяный»?

— Это такой человек, — ответил ему отец, — который посмотрел бы на вон те два тополя и сказал бы, что их четыре.

— Я понял, папа, — сказал мальчик. — Только там не два тополя, а один'.

Простенький анекдот всё же отвлёк тогда Надю от мыслей о ненавистном мне Фролове (чего не сделали предыдущие четыре анекдота о приключениях Петьки и Василия Ивановича). Помню, как я порадовался Надиному смеху. Мне тогда почудилось, что запах выхлопных газов в салоне будто бы ослаб, а солнце за окнами автомобиля словно засветило ярче. Я сыпал новыми анекдотами вплоть до того момента, когда мы остановились на светофоре у перекрёстка. Вот тогда я и заметил мотоцикл.

Я посмотрел на жену и увидел, что в метре от нашей «шестёрки» замер чёрно-оранжевый «ИЖ Планета Спорт». Обратил на него внимание, потому что мотоцикл той же модели был у моих соседей по дому (но только окрашенный в бело-голубые цвета). Я отметил тогда, что чёрный и оранжевый цвета делали «ИЖ Планета Спорт» нарядным; в такой расцветке он выглядел будто бы дороже. На самого же мотоциклиста я взглянул, когда тот уже соскочил на землю и выхватил пистолет.

«Невысокий, худощавый, в чёрной футболке с длинными рукавами и в синих трико, с черным мотошлемом „интеграл“ на голове», — так я позже описал мотоциклиста. Ещё я запомнил, как ярко блестел на солнце опущенный визор шлема. Этот блеск тогда скрыл от моего взора прятавшееся за прозрачным пластиком визора лицо мотоциклиста. Хорошо я рассмотрел и пистолет, ствол которого мотоциклист направил на лобовое стекло моей «шестёрки» — это был немецкий «WaltherP38».

Помню, как я дёрнулся и взмахнул рукой — потянулся к ящику для перчаток, где лежал спрятанный в кобуру мой ПМ. Окна на передних дверях в моей машине были приоткрыты. Поэтому пистолетные выстрелы прозвучали громко и чётко. Я увидел отверстия в лобовом стекле. Почувствовал, как Надя вскрикнула и вцепилась в мою руку. Грохот выстрелов звучал снова и снова, будто на перекрёстке между замершими у светофора автомобилями металось эхо. Я дотянулся до бардачка…

Но не открыл его: помешала Надя. А ещё я почувствовал боль в боку и в спине. Будто мне сделали укол. Словно меня проткнули длинной раскалённой иглой, которая вошла в мой бок над тазовыми костями и пронзила поясницу, застряла между позвонками. Я увидел Надино лицо. Прочёл во взгляде жены удивление. Услышал её шёпот: «Почему?» Заметил на губах Нади кровь. Похожие на тёмные зёрна граната капли крови падали с Надиного подбородка на белую блузу.

* * *

Я встряхнул головой, прогнал воспоминания о том, как умирала Надя. Снял перчатки, сдержал желание поправить за поясом пистолет. Повертел головой. Будто невзначай коснулся взглядом того места, где пятого августа девяносто первого года в своей прошлой жизни я припарковал автомобиль. Красного ВАЗ-2106 там не увидел. Я перевёл взгляд на окна дома, рядом с которым поставил мотоцикл. Снова посмотрел на часы. Отметил, что сегодня Вовка опаздывал. Подумал, что Вовкино опоздание пока не имело значения. Оно говорило лишь о том, что мой младший брат меньше просидит на жаре в салоне машины, ожидая свою жену.

«ИЖ Планета Спорт» вблизи здания прокуратуры я всё ещё не заметил. Но я не видел его тут и в прошлый раз. Пока дожидался Надю «тогда», я вдоволь налюбовался на окрестности. Наверняка обратил бы внимание на оранжево-чёрный мотоцикл. Потому что других ярких цветов рядом с прокуратурой не было, если не считать голубое небо и зелёную листву. Сейчас Колин вишнёвый мотоцикл «Ява-350» выглядел здесь броским пятном. Я не сомневался, что Вовка его увидит. Поэтому спрятал от взгляда брата регистрационный номер мотоцикла. Нарочно не снимал шлем. Нарядился в незнакомый моему младшему брату синий спортивный костюм.

Красная «шестёрка» появилась со стороны проспекта Ленина. В прошлой жизни я бессчётное количество раз ездил этим маршрутом. Сидевший за рулём «шестёрки» Вовка не смотрел по сторонам. Я задел взглядом его раскрасневшееся от жары лицо и тут же направил своё внимание на шагавших по тротуару двух светловолосых девиц (те заметили вишнёвый мотоцикл, виляли бёдрами, кокетливо поправляли причёски). Краем глаза я следил за тем, как ВАЗ-2106 проехал мимо прокуратуры и свернул во двор пятиэтажки. Не дождавшиеся моего внимания девицы разочарованно вздохнули. Я представил, как Вовкин автомобиль сейчас объезжал двор.

Девицы метнули в меня прощальный взгляд через плечо. Я подумал о том, что Яне Терентьевой повезло: молодые девицы не охомутали до встречи с ней разъезжавшего на вишнёвом металлическом скакуне Колю Синицына. Но тут же сообразил, что на меня девицы посматривали сейчас постоянно, даже когда я шёл пешком. Невольно удивился тому, что при таком внимании со стороны женщин Димка к тридцати пяти годам не обзавёлся женой. Я отбросил мысли о женщинах, когда со двора пятиэтажки выехал развернувшийся Вовкин ВАЗ-2106. Я проследил за тем, как «шестёрка» подкатила к тротуару напротив входа в прокуратуру.

Я качнул головой. Потому что отметил: все мои действия за этот месяц привели лишь к тому, что Вовка сегодня задержался на работе на двенадцать минут. Я не сомневался, что дальше события пойдут по уже известному мне сценарию. Быть может, сегодня не будет анекдотов. Но отсутствие анекдотов никак не скажется на дальнейшем маршруте Вовкиного автомобиля. Вот только появление убийцы всё ещё было под вопросом. Лёша Соколовский претензий к моему брату не имел. Вася Малой благополучно вывалился из окна. Я надеялся, что стрельба на перекрёстке проспекта Ленина и улицы Щорса не случится — Вовка и Надя преспокойно доедут до портнихи.

В кроне тополя над моей головой чирикали прятавшиеся от людей и от солнца птицы. У подъезда пятиэтажки за моей спиной собралась компания из четверых мальчишек пионерского возраста. Мальчишки рассматривали издали Колин мотоцикл и громко обсуждали отличия мотоциклов «Ява» и «Днепр». Мимо меня прошли пыхтевшие сигаретным дымом мужчины. Они тоже царапнули любопытными взглядами по вишнёвому боку Колиного металлического скакуна, обменялись репликами. По моему лицу под шлемом катились капли пота. Я стойко игнорировал их; словно наслаждался жарой и духотой, сидя на деревянной полке в парилке сауны.

В прошлый раз я не засёк точное время, когда из прокуратуры появилась моя жена. Исправил это упущение сейчас, когда на улицу вышла жена моего младшего брата. Смотрел на Надю с иного ракурса. Но всё же испытал дежавю: на загорелом Надином лице застыло знакомое недовольно-обиженно-сердитое выражение. Надя прошла к машине, постукивая каблуками. Уселась в салон. «Вова, ты представляешь, — будто бы снова услышал я её голос, — он велел мне заниматься работой! Будто дело Фролова моей работой не было!..» Скрип ржавой металлической пружины на двери подъезда за моей спиной напомнил мне зубной скрежет моего младшего брата.

Как и в прошлый раз, красный автомобиль ВАЗ-2106 с места тронулся не сразу. Вовка сейчас (как и я «тогда») успокаивал свою расстроенную жену (которая в его присутствии вовсе не казалась «железной леди»). Я будто наяву услышал звучавшие в Надином голосе жалобно-слезливые ноты. Так жена раньше разговаривала только в моём присутствии. Теперь она подобный тон использовала в присутствии моего младшего брата. Я выждал две минуты и лишь тогда надел кожаные перчатки и завёл мотоцикл. Застоявшийся на месте «Ява-350» радостно взревел мотором, распугал прятавшихся в листве тополя воробьёв — те улетели к домам через дорогу.

Вовкина «шестёрка» просигналила мне о начале движения левым указателем поворота. Я забрался на сидение мотоцикла, упёрся ногами в тротуар и убрал подножку. Взглянул на почтительно следивших за моими действиями мальчишек. Приложил руку к мотошлему, поприветствовал парней по-военному. Те радостно улыбнулись и повторили мои действия: коснулись кончиками пальцев своих растрепанных волос. Мотоцикл подо мной дрожал и утробно рычал. Но с места он не двигался. Мимо кустов проехал Вовкин красный ВАЗ-2106. Я рассмотрел в его салоне расстроенную Надю и хмурого Вовчика. Автомобиль двинулся к проспекту Ленина.

Я смотрел «шестёрке» вслед. Но всё ещё выжидал. Мотоцикл подо мной недовольно ворчал, вздрагивал. Мне почудилось: Колин железный конь проявлял недовольство моей медлительностью, а проходившие мимо прохожие посматривали на меня с осуждением, точно я в их присутствии издевался над животным. Вовкин автомобиль скрылся из поля моего зрения. Следом за ним никто не поехал. Словно сейчас никто, кроме меня, не следил за капитаном милиции Владимиром Рыковым. Я опустил визор, поправил шлем. Будто бы невзначай прикоснулся к спрятанной под спортивной кофтой рукояти пистолета. Решительно поддал газу и выехал со двора.

Мотоцикл разогнался в считанные секунды. Я вспомнил слова Коли Синицына: «Моя лошадка запросто сто двадцать километров в час скачет. Я вчера в этом убедился. Летел по шоссе, будто бы на ракете. Только не для наших дорог такая скорость. Ямку не заметишь… и всё, приплыли. Так что ты поосторожнее, Дмитрий. Не увлекайся скоростью. Посматривай под колёса…» Выбоины на дорогах Нижнерыбинска встречались действительно часто. В этом я убедился, пока ездил на своей «копейке». Поэтому я и теперь не проверил Колины слова: не разогнался даже до сотни. Ринулся в погоню за автомобилем брата на скромных девяноста километров в час.

На проспект Ленина я свернул будто бы на гоночной трассе. Взвизгнувший тормозами зелёный «Москвич-2140» отчаянно просигналил мне вслед. Я словно на компьютерном симуляторе гонок легко обогнал дребезжащий автобус ЛиАЗ-677 и неспешно катившиеся по дороге легковушки. Красную «шестёрку» брата я впереди пока не видел. Но не сомневался, что догоню её ещё до «того самого» светофора. Я легко опередил сердито рычавший горбатый «Запорожец», будто тот не ехал, а стоял посреди дороги. По встречке обошёл бежевый ГАЗ-24 «Волга». Проскользнул в узкий просвет между двумя ехавшими параллельными курсами ВАЗовскими «пятёрками».

Мотоцикл вёл себя послушно, не изображал дикого жеребца. Дорожное покрытие на проспекте Ленина выглядело относительно целым — нечастые выбоины и трещины проблем мне не доставили. Я промчался мимо замерших на автобусной остановке людей, мимо поворота в сквер, мимо памятника Ленину, мимо четырёхэтажного здания «Универмага». Отметил, что до пересечения проспекта Ленина и улицы Щорса осталось проехать два квартала. Я обошёл рейсовый автобус и заметил впереди красное пятно — Вовкину «шестёрку». Увидел, что с отставанием в три метра от Вовкиной машины ехал чёрно-оранжевый мотоцикл «ИЖ Планета Спорт».

«Вот и стрелок нарисовался, — подумал я. — Кто ж ты, блин, такой? Чем тебе не угодил Вовка Рыков?»

Глава 18

Я обогнал по встречной полосе белый ВАЗ-2107, чуть сбросил скорость и пристроился в колонну за украшенной «шашечками» машиной такси. Солнце светило мне в спину — моя тень то и дело совала свою голову под колёса ехавшей впереди меня машины. Я выровнял дыхание, унял участившееся было сердцебиение. Почувствовал, как по виску скользнула очередная капля пота. Прикинул, что меня и прятавшего голову под чёрным мотошлемом мотоциклиста сейчас разделяло чуть больше десяти метров.

«Чёрный шлем, чёрная футболка, чёрно-оранжевый мотоцикл», — именно так я описал Бакаеву Надиного убийцу. Я взглядом сверлил мотоциклисту спину между лопаток. Почувствовал, как давит мне в поясницу пистолет. Прикинул, что без проблем бы сейчас всадил все восемь пуль из магазина ПМ в позвоночник мотоциклиста. На ходу, без промаха и без жалости. Вспомнил Надин вопрос: «Почему?» Отметил: «ИЖ Планета Спорт» не сближался с Вовкиной машиной, он чётко выдерживал трёхметровую дистанцию.

Моя тень на дороге вновь угодила под колесо такси. Зеркала машин сверкали, будто праздничные гирлянды. В безоблачном небе кружили чайки, словно я ехал не по проспекту Ленина в Нижнерыбинске, а по дороге на морском побережье Крыма. Из-за корпуса такси то и дело выглядывала Вовкина машина. Я замечал в её салоне затылок своего младшего брата и модную причёску Нади. Вовкина жена вертела головой — я то и дело видел сквозь стекло машины её профиль. Будто бы наяву слышал Надин голос.

Моя память воскрешала те фразы, которыми Надя на меня сыпала «тогда». Перемешивала их с анекдотами Коли Синицына. Вспоминал я и Надин смех. Тот, который звучал буквально за пару секунд до первого выстрела из пистолета «Walther P38». Я увидел, что наездник мотоцикла «ИЖ Планета Спорт» выпрямил спину и чуть приподнял голову в чёрном мотошлеме. Он будто бы взглянул на круживших впереди над дорогой чаек. Я тоже посмотрел вперёд и вверх, заметил приближавшиеся впереди огни светофора.

Я сбросил скорость на мгновение позже, чем это сделал таксист — моя тень вновь заглянула под колесо автомобиля. Вспомнил, что примерно в это же время я в прошлой жизни рассказывал Наде анекдот о ночной прогулке Штирлица по крыше Рейхстага. Тогда моя жена уже не хмурила брови, а из её голоса исчезли ноты обиды. Я завершил тогда анекдот словами «на следующий день его „чудо“ покраснело и распухло», когда чуть вдавил в пол педаль тормоза: увидел впереди жёлтый огонёк на светофоре.

Подумал о том, рассмешил ли и Вовка свою жену и теперь? Или моё вторжение в их жизнь всё же внесло изменение в ту беседу, которую мой младший брат и его супруга сегодня вели (в салоне автомобиля) по пути к дому портнихи? Я повернул руль и протиснулся в просвет между такси и белым «Москвичом». Коснулся коленом двери «Москвича». Услышал гневную тираду его водителя. Вырулил на свободное пространство в пяти метрах позади замершего у перекрёстка автомобиля моего младшего брата.

Автомобили замерли, рычали моторами. У меня за спиной всё ещё громко возмущался водитель «Москвича» (он бушевал, будто я коленом не погладил, а протаранил его машину). Я не обернулся. Увидел, что на светофоре вспыхнул красный огонёк. По улице Щорса перед нами двинулся жёлтый автобус. Я отметил, что «ИЖ Планета Спорт» у перекрёстка тоже сократил дистанцию до красной «шестёрки»: он почти поравнялся с Вовкиной машиной. Его наездник одновременно со мной откинул подножку.

Я сунул руку за спину под кофту, нашёл там рукоять пистолета. Заметил, что остановившийся рядом с автомобилем моего младшего брата мотоциклист огляделся. Он не задержал на мне взгляд. Хотя и заметил меня. Недолго он рассматривал и таксиста. Мотоциклист соскочил на землю (резво, торопливо), ловко выхватил из-за пояса пистолет: тот самый «Walther P38». Он шагнул мимо окна, за которым сидела Надя. Повернул спрятанное под блестевшим на солнце визором лицо. Заглянул в салон Вовкиной «шестёрки».

Рассматривал ли сейчас Вовка чёрно-оранжевый «ИЖ Планета Спорт», как это делал «тогда» я? Такая мысль промелькнула у меня в голове, когда я сдвинул большим пальцем флажок предохранителя и взмахнул рукой. Нажал на спусковой крючок, едва только указал стволом ПМ на плечо мотоциклиста. Пистолет дёрнулся в моей руке, издал хлёсткий хлопок. Ещё не взявший наизготовку свой «Вальтер» мотоциклист дёрнулся — будто я испугал его громким звуком (как тех собак в субботу на берегу реки).

Мотоциклист повернул голову. Я снова не увидел за прозрачным, но блестящим визором его лицо. Пальцем нажал на спусковой крючок — теперь я указал стволом ПМ на спрятанный под тканью чёрной футболки живот. Мотоциклист вновь вздрогнул, на шаг попятился. Я отметил, что он утратил интерес к сидевшим внутри «шестёрки» людям. Он смотрел теперь на меня. Наблюдал, как я слез с мотоцикла и в третий раз выстрелил (снова целил в живот). Третий хлопок мне показался не столь громким, как два предыдущих.

Я вдохнул пропитанный пороховыми газами воздух и зашагал к автомобилю брата. Каждый пройденный метр я отмечал новым выстрелом. Подсчитывал хлопки, будто замерял собственный пульс: «…Пять, шесть…» Слышал звон падавших на дорогу стреляных гильз. После седьмого выстрела я всё ещё целил в мотоциклиста, который выронил пистолет и грохнулся на колени. Я целил в чёрный мотошлем. Прошёл мимо дверей красной «шестёрки» брата. Не заглянул в салон. Следил за мотоциклистом.

Отметил, что в Колином ПМ остался последний патрон, когда мотоциклист всё же повалился на спину. Я подошёл к нему, когда он расстегнул ремешок и сбросил с головы шлем. Увидел слипшиеся пряди волос на его лбу, приплюснутый нос и «поломанные» уши. Мужчина тяжело дышал, из уголков его рта вытекали две струйки крови. Он заглянул в ствол ПМ. Перевёл взгляд на меня. При виде меня он оскалился, будто силился по-собачьи рыкнуть. На его верхней челюсти блеснула металлическая коронка.

Я опустил пистолет, но не тронул предохранитель. Отбросил визор мотошлема, вдохнул запах крови, сгоревшего пороха и выхлопных газов. Посмотрел лежавшему на дороге мужчине в глаза.

— Здравствуй, Серый, — сказал я.

Мужчина сдавленно кашлянул, повернул голову и сплюнул на асфальт ком перемешанной со слюной крови. Дышал он часто, натужно. Издавал при дыхании резкие свистящие звуки.

— Привет… легавый, — ответил Серый.

С земли на меня смотрел Арбузов Сергей Геннадьевич (так значилось в его паспорте, который я передал через Сашу Лебедеву генералу Корецкому). Серый снова усмехнулся. На его губах блеснула кровь.

— Так и знал, что ты меня грохнешь, — тихо произнёс Арбузов.

Я носком кроссовка отбросил к переднему колесу «шестёрки» «Вальтер». Увидел, что губы распластавшегося на земле Арбузова снова пошевелились. Я склонился над Серым — услышал его слова.

Арбузов произнёс:

— Скажи, легавый… я умер?

Он натужно улыбнулся.

Я посмотрел ему в глаза и ответил:

— Да, Серый. Ты умер.

Арбузов скривил губы.

— Хреново, — произнёс он. — Это очень хреново. Век воли не видать.

Серый вздрогнул, будто ощутил разряд тока.

Я спросил у него:

— Кто заказал тебе моего брата?

Посмотрел Арбузову в глаза.

— Кого? — переспросил Серый.

— Кто заказал тебе Рыкова Владимира Ивановича? — повторил я.

Серый дёрнул головой и ухмыльнулся. Точно его повеселил мой вопрос.

— Нееет, легавый, — протянул он. — Не его. Тут ты промахнулся.

Арбузов оскалился. Между его зубов надувались и лопались кровавые пузыри.

— Не его, — повторил Серый. — Её. Рыкову Надежду. Следачку.

Он дёрнул левой рукой, словно потянулся к своему сердцу. Локтем размазал по асфальту кровавую лужу.

В небе над нами прокричали чайки.

— Кто её заказал? — спросил я.

Снова склонился над шумно дышавшим Арбузовым.

— Але…

Слова Серого потонули в его надрывистом кашле.

— Брось оружие! — прозвучал у меня за спиной голос капитана милиции Владимира Рыкова. — Брось, я сказал! Подними руки! Отойди от него! Быстро! Повернись!

Я расставил руки, указал в небо стволом ПМ. Прижимал палец к спусковому крючку. Стоял к своему младшему брату спиной, чувствовал между лопатками пристальный взгляд его пистолета.

Склонился над Серым и потребовал:

— Повтори!

— Алексей Соколовский, — едва слышно произнёс Арбузов. — Следачку заказал Алексей Соколовский.

Он закашлял, разбрызгивая вокруг себя кровавые брызги.

Я не удержался, выдохнул:

— Да ладно⁈

Серый снова кашлянул, сплюнул кровавый ком. Посмотрел мне в глаза, улыбнулся.

— Век воли не видать, легавый, — произнёс он. — Соколовский…

Арбузов захлебнулся кровью, широко раскрыл рот, выгнулся дугой.

— Брось пистолет! — потребовал Вовка. — Обернись!

Я заметил, что на светофоре снова загорелся жёлтый огонёк. Машины позади и справа от меня взревели моторами, будто за секунду до старта на гонках. У меня над головой истошно завопили чайки.

Серый опустил поясницу на асфальт, нашёл меня взглядом.

— Добей, легавый, — прошипел он. — Больно…

По его губам хлынула кровь. Арбузов затрясся от кашля, поскрёб скрюченными пальцами по асфальту. Машины справа от меня пришли в движение за секунду до того, как на светофоре зажёгся красный свет.

Я всё ещё удерживал пистолет стволом вверх. Увидел, как рванули к улице Щорса автомобили. Белый «Москвич» и такси объехали стоявшие на дороге мотоциклы и рванули наутёк, будто в порыве паники.

Я медленно развернулся, зажмурился от яркого солнечного света. Увидел пристально смотревшую на меня сквозь лобовое стекло Надю (живую). Перевёл взгляд на лицо своего младшего брата.

Вовка стоял у капота своей «шестёрки» с пистолетом наизготовку. Стволом ПМ он указывал на мою грудь. Я заметил на лбу у Владимира те самые складки морщин, которые так не нравились мне в будущем.

Я улыбнулся и сказал:

— Привет, Вовчик. Опусти пистолет. Пока не испортил мне спортивный костюм.

— Димка⁈

Мне показалось, что Владимир отшатнулся. Его руки дёрнулись — ствол ПМ сместился в сторону (теперь он смотрел на моё правое плечо). Я чуть склонил голову, чтобы брат лучше рассмотрел моё лицо.

— Убери оружие, — сказал я.

Вовка опустил руки — чёрный глаз-дуло его пистолета будто бы осмотрел меня с головы до ног. Он уставился в землю около носов моих кроссовок. Владимир хмурился. Не спускал с меня глаз.

Я тоже опустил пистолет. Заметил, что автомобили аккуратно объезжали нас, будто бы огибали место аварии. Водители и пассажиры машин с любопытством посматривали на нас через приоткрытые окна.

— Димка, что происходит? — спросил мой младший брат.

У меня за спиной вновь зашёлся в булькающем кашле Сергей Арбузов. Я оглянулся — в тот самый миг, когда Серый вновь выгнулся и засучил по земле ногами. Я повёл пистолетом, выстрелил Серому в сердце.

Арбузов снова вздрогнул и тут же обмяк.

Я повернулся к брату, поднял руку и направил ствол пистолета на Вовкино лицо.

Мой младший брат вскинул брови.

— Брось пистолет, Вовчик, — сказал я.

Владимир чуть дёрнулся, заглянул мне в глаза — я прочёл в его взгляде удивление и обиду.

Мой младший брат покачал головой.

— У тебя закончились патроны, Димка, — сказал он. — Это был восьмой выстрел.

— Знаю, — ответил я. — Но этого не знают свидетели. Те, кто на нас с тобой сейчас смотрит.

Ствол моего пистолета пришёл в движение, нарисовал перед лицом Вовки воображаемую окружность. Владимир взглянул мне за спину на объезжавшую нас бежевую «Волгу». Машины сигналили, но не останавливались.

— Напишешь в рапорте, что твой пистолет заклинило, — сказал я. — Поэтому ты в меня не выстрелил. А после я взял тебя на мушку и разоружил. Понимаешь? Брось пистолет, Вовка, не глупи.

Мой младший брат разжал пальцы. ПМ вывалился у него из руки и звякнул о дорожное покрытие около переднего колеса «шестёрки». Я шагнул вперёд и отбросил Вовкин пистолет под машину.

— Ты меня не видел, Вовчик, — заявил я. — Скажешь, что мотоциклисты устроили перестрелку. Лицо хозяина «Явы» ты плохо рассмотрел. Придумаешь что-нибудь, брат. Не мне тебя учить.

Владимир повторил:

— Димка, что происходит?

Вовка скосил взгляд на «шестёрку»; жестам велел, чтобы его жена осталась в салоне. Он опёрся кулаком о капот машины, смотрел мне в лицо. Будто бы не замечал направленный на него пистолет. В небе над дорогой громко прокричали чайки, они словно возмутились бездействием капитана милиции Владимира Рыкова (или им не понравилось, что я направил на Вовку пистолет?). Машины сигналили нам. Но не останавливались. Я прислушивался к биению в моей груди сердца — оно отсчитывало секунды.

— Это было покушение на твою жену, брат, — сказал я. — На следователя прокуратуры Надежду Рыкову.

— Что?

Вовка вновь вскинул брови.

— Надю хотели убить, — сказал я. — Понимаешь?

Владимир взглянул мимо меня — туда, где на дороге лежало тело Серого. Я отметил, что чайки всё ещё кружили над нами, словно падальщики заметившие на земле долгожданную добычу.

— Покушение? — сказал Вовка.

Он стрельнул взглядом сквозь лобовое стекло автомобиля — посмотрел на свою жену. Я на шаг отступил от него, но пистолетом всё ещё указывал на живот своего младшего брата.

Сообщил:

— Я сваливаю, Вовчик. Сейчас нет времени на болтовню. Скоро сюда явятся твои коллеги. Я позже тебе всё объясню. Не сегодня. Договорились? Загляну к тебе домой завтра вечером. Всё расскажу. Обещаю.

Следом за мной от Вовкиной машины попятилась и моя тень. Я взглянул на сидевшую в салоне Надю (побледневшую, но живую и даже не раненную), улыбнулся ей. Задел взглядом тело Сергея Арбузова, лежавшее на дороге в тёмно-красной луже крови. Обошёл «ИЖ Планета Спорт», добрался до Колиного мотоцикла. Щёлкнул флажком предохранителя, сунул пистолет за пояс. Одёрнул кофту, поправил перчатки. Заметил, что светофор поглядывал на меня с перекрёстка зелёным глазом — он пока не мигал.

Вовка не сошёл с места, следил за мной — хмурился, покусывал губы. Я отметил, что для моего младшего брата и для его жены будущее уже кардинально изменилось. Потому что никакого запаха крови в салоне Вовкиной «шестёрки» сейчас не было — там по-прежнему «мирно» попахивало выхлопными газами. Вовка сейчас не лежал без сознания, навечно запомнив так и прозвучавший сегодня последний Надин вопрос. Он хмуро смотрел на меня и напряжённо гадал, не сошёл ли его брат Димка с ума.

Мотор Колиного мотоцикла послушно взревел. Чайки-падальщицы возмущённо закричали, набрали высоту. На светофоре замигал зелёный огонёк — он будто бы меня поторапливал. Я убрал ногой подножку, пропустил мимо себя бежевый ВАЗ-2104. Отметил, что водитель «четвёрки» на меня не взглянул — он рассматривал лежавшее на дороге в кровавой луже тело Серого. По вискам под мотошлемом скользнули холодные капли пота. Я поддал газу, мотоцикл подо мной дёрнулся и покатился к перекрёстку.

Я проехал мимо красной «шестёрки», мимо чёрно-оранжевого «ИЖ Планета Спорт». Мой младший брат по-прежнему стоял около капота своего автомобиля. Я проехал и мимо него. Почувствовал на себе взгляды Вовки и его жены. Сердце в моей груди билось ровно и спокойно. Я заметил, как светофор просигналил мне золотисто-жёлтым взглядом. «Ява-350» ускорил ход, будто спешил прошмыгнуть мимо закрывавшейся двери. Я пристроился за голубым «Запорожцем», свернул вслед за ним на улицу Щорса.

* * *

В прошлый раз милиционеры частично выяснили маршрут, по которому скрылся расстрелявший меня и мою жену мотоциклист. Он проехал четыре квартала по улице Щорса, свернул в переулок Каштанов. Там он заехал во дворы, по ним добрался до улицы имени Клары Цеткин. От неё мотоциклист рванул в направлении посёлка Зареченский. Сейчас я двинулся в точности тем же путём, каким в прошлый раз покидал перекрёсток Сергей Арбузов — человек, в моей прошлой жизни убивший мою жену Надю и Сашу Лебедеву.

В прошлый раз черно-оранжевый мотоцикл «ИЖ Планета Спорт» в посёлке никто не запомнил, будто расстрелявший мою машину мотоциклист свернул, не доехав до моста через реку. Но я заехал на мост. Убедился, что жара разогнала с берега рыбаков — лишь метрах в двухстах от моста в реке плескались люди (там был небольшой песчаный пляж, который посещали жители Зареченского). Я проехал по мосту до середины. Остановился, словно залюбовался вдруг похожими на рыбью чешую блестевшими на солнце волнами.

Огляделся — людей поблизости не увидел. Как не заметил и чаек. Подкатил мотоцикл к перилам, достал из-под кофты пистолет. Перила моста были гладкими и тёплыми. Я провёл по ним рукой, разжал пальцы. Колин ПМ полетел навстречу с рекой. Я проводил его взглядом. Под воду пистолет ушёл почти беззвучно. По речной поверхности побежали круги, словно там всплеснула некрупная рыба. Я расстегнул и снял кофту, повязал её себе вокруг поясницы. Мою прикрытую теперь лишь футболкой спину погладил тёплый ветерок.

В посёлок я не поехал.

Развернул на мосту мотоцикл и неторопливо покатил в город.

* * *

От моста я направился к дому Коли Синицына. Николай заметил моё появление во дворе (он будто бы дежурил у окна в ожидании моего появления). Минут двадцать мы с Синицыным стояли под кроной каштана — я описывал Николаю свои впечатления от езды на мотоцикле «Ява-350» (честно признался, что впечатления были положительными, почти восторженными). Выслушал Колины планы на вечер (в них часто звучало имя Яны Терентьевой). В очередной раз пожал Николаю руку.

Домой я доехал на попутке. Дежурившие у подъезда женщины встретили меня спокойно, не просигналили своим встревоженным видом о милицейской засаде. Я вежливо с ними поздоровался (вежливее, чем обычно). Поднялся на свой этаж. В квартиру своего старшего брата я вошёл ненадолго. Переоделся в джинсы, в рубашку и в жилет. Сунул за пояс Димкин пистолет. В прихожей посмотрел в зеркало — отметил, что выражение Димкиного лица сейчас казалось совершенно спокойным.

До гаража я прогулялся пешком. Не спешил. Потому что прекрасно помнил по прошлой жизни распорядок сегодняшнего дня Лёши Соколовского. В прошлый раз Коля Синицын и Женька Бакаев едва ли не рентгеновскими лучами просветили Соколовского на предмет причастности его к расстрелу моей машины. Коля и Женька точно установили, что сам Лёша в меня и мою жену не стрелял. Они выяснили Лёшины передвижения по городу в тот понедельник почти поминутно.

В прошлое пятое августа девяносто первого года Соколовский до вечера задержался в своей резиденции на рынке, где пробыл весь день на виду. Затем в сопровождении ныне покойного Ромы Кислого он отправился в ресторан «Кавказ», куда ездил каждый вечер, и куда (как я подозревал) Лёша поедет и сегодня. В свой дом на улице Крупской («тогда») Соколовский вернулся уже затемно (когда Надя уже умерла, а я лежал на хирургическом столе в больнице). Я предположил, что сегодня Лёша вернётся домой в то же время.

Свою «копейку» я оставил в гараже. Но покинул гараж не пешком — я уехал на папином велосипеде. Крутил педали, посматривал по сторонам. Изображал велотуриста… вплоть до того момента, пока не подъехал к забору дома Лёши Соколовского. К воротам я не поехал, прокатился до колючих кустов шиповника, спрятал там велосипед. Солнце уже спустилось к горизонту, окрасило часть неба в кроваво-красноватые оттенки. Я окинул небо взглядом; осмотрел и улицу вокруг себя.

Перелез через забор.

* * *

На первом этаже в доме Соколовского сегодня пахло свежей древесиной. На втором этаже звучали приглушённые тонкими стенами голоса и тихая музыка. Третий этаж меня встретил ароматом женских духов и клубившимся у потолка табачным дымом.

Ковровое покрытие пола заглушило мои шаги.

До кабинета Соколовского я добрался никем не замеченный.

* * *

Лёша нагрянул в свой кабинет за два часа до полуночи. Соколовский принёс с собой свежий запах табачного дыма. Он щёлкнул выключателем, зажмурился от яркого света и увидел направленный ему в лоб ствол моего пистолета.

— Здравствуй, Алексей Михайлович, — сказал я. — Входи. Закрой дверь.

Глава 19

В кабинете Соколовского мало что изменилось с моего прошлого визита. Всё так же стояли ровными рядами на полках шкафов книги. Покачивалась на сквозняке белая тюлевая штора. С полки у окна высокомерно посматривал на дверь кабинета гипсовый бюст бородатого мужика. Блестела глянцевая поверхность стоявшего рядом с бюстом глобуса. В воздухе всё так же пахло табачным дымом и кофе, словно эти запахи были частью интерьера.

Но некоторые изменения за конец июля и начало августа в кабинете всё же случились. С ковра на полу исчезло оставленное Ромой Кислым кровавое пятно. Политическая карта СССР около входной двери украсилась парой новых флажков, словно в этом месяце её владелец захватил новые территории. На «начальственном» столе я заметил новую чистую хрустальную пепельницу — не ту, которой я в прошлом месяце зарядил Лёше Соколовскому в лоб.

Именно в эту пока ещё заметную отметину на Лёшином лбу я сейчас и указывал стволом своего пистолета. Соколовский моргнул, привыкая к осветившему кабинет яркому свету, заглянул в дуло ПМ. Я отметил, что его будто смазанный жиром лоб сейчас блестел подобно стоявшему на полке у окна глобусу. Припорошенный перхотью пробор на Лёшиной голове выглядел ровным, словно начерченным под линейку. На Лёшиных щеках пылал румянец.

— Алексей Михайлович, закрой дверь, — напомнил я.

Соколовский суетливо сместился в сторону (ближе к карте СССР), украшенной позолоченными часами рукой толкнул дверь. Громко щёлкнул дверной замок. Мне показалось, что Лёша вздрогнул, будто поначалу он принял тот щелчок за выстрел из пистолета. Но Соколовский быстро опомнился: он глубоко вдохнул, выпрямил спину (не избавился при этом от вдовьей холки). Запахнул халат — прикрыл волосатую грудь. Нахмурился.

— Здравствуй, Дмитрий Иванович, — сказал Лёша. — Неожиданная встреча.

Большим пальцем левой руки Соколовский потёр камень на золотом перстне.

— Встреча не запланированная, — согласился я. — Но необходимая. Проходи, Алексей Михайлович. Присаживайся в кресло.

Я шагнул в сторону, освободил для Соколовского путь к столу. Видел, как Лёша напрягся — он будто бы приготовился к схватке. Испуг выветрился из Лёшиного взгляда. Его сменило любопытство и негодование. Соколовский ухмыльнулся, дёрнул головой. Смотрел на меня с лукавым прищуром. Я покачнул пистолетом — указал им в сторону окна, где за письменным столом возвышалось шикарное алое кресло, украшенное золотой вышивкой.

— От чего ж не присесть, — сказал Лёша. — Присяду. День сегодня выдался непростой. Утомительный.

Он прошёл мимо меня; обошёл стол, чиркнул по краю столешницы кончиками пальцев. Тюлевая штора на окне изобразила парус: она выгнулась навстречу хозяину кабинета. Лёша привычным движением уселся в кресло, взгромоздил руки на алые подлокотники — будто взобрался на трон. Он посмотрел на меня поверх стола, сверкнул камнем на перстне. На своём рабочем месте Лёша явно почувствовал себя увереннее. Соколовский указал мне рукой на стул.

— Ты тоже не стой, Дмитрий Иванович, — сказал он. — В ногах правды нет. Располагайся. Чувствуй себя, как дома.

Соколовский ухмыльнулся.

Сказал:

— Вижу, что у тебя ко мне срочное дело. Иначе бы ты не нагрянул столь… неожиданно. Рассказывай, Дмитрий Иванович, что тебя ко мне привело. Помогу, чем смогу. А могу я очень многое. Правда. Да ты и сам это прекрасно знаешь. Чаю или кофе не хочешь? Или лучше коньяку для хорошего сна? Мне на днях прислали неплохой. Из Армении.

Я подошёл к стулу, сложил руки на его высокой спинке. Пистолет при этом всё ещё смотрел Соколовскому в лицо.

Лёше этот момент не понравился.

Соколовский дёрнул украшенной перстнем рукой и сказал:

— Дмитрий Иванович, убери пистолет.

Лёша прижал ладонь к груди. Покачал головой.

— Трудный был день, — признался он. — Мне сегодня знатно потрепали нервы. А ещё говорят, что я ничего не делаю и только деньги лопатой загребаю. Глупцы. Правда. Им бы мои заботы. Ещё и ты теперь… тычешь в меня стволом. Вижу, что у тебя, Дмитрий Иванович, ко мне серьёзный разговор. Так давай поговорим. Но обойдёмся без этих… понтов.

Лёша развёл руками — он снова продемонстрировал мне позолоченные часы и перстень с большим блестящим камнем. Соколовский отвёл взгляд от пистолета в моей руке (тот по-прежнему целил Лёше в лоб), посмотрел мне в лицо. Пару секунд мы с Лёшей бодались взглядами. Я тут же вспомнил, как мы с Димкой в детстве устраивали похожие баталии. Завершались они всегда с одним результатом. Соколовский опустил глаза. Он вздохнул, придвинул к себе пепельницу.

Лёша снова взглянул на меня исподлобья и сказал:

— Говори уже, Дмитрий Иванович. Что тебе нужно? Какой у тебя ко мне вопрос?

— Вопрос один, — заявил я. — Почему?

Замолчал, пристально посмотрел на Лёшу сверху вниз.

— Почему… что? — спросил Соколовский.

Он снова заглянул мне в глаза, дёрнул плечами и нервно продолжил:

— Не понимаю, Дмитрий Иванович. Поясни. Что значит это твоё «почему»?

Лёша пальцем погладил край пепельницы. Он постучал по нему ногтем указательного пальца — хрустальный звон я не услышал.

— Надежда Рыкова, — сказал я. — Следователь нашей городской прокуратуры. Жена моего младшего брата. Чем она тебе помешала?

Мне показалось, что Соколовский задержал дыхание. Я заметил, что у него на лбу (около аккуратно зачёсанных набок волос) выступили крохотные капли пота. Они блеснули в свете ламп, когда Соколовский дёрнул головой. Лёша сощурил глаза, нервно закусил нижнюю губу. Указательным пальцем Соколовский всё ещё постукивал по краю пепельницы, почти беззвучно. Так же беззвучно покачивалась штора, закрывавшая почти чёрный прямоугольник окна.

— Вот оно что… — едва слышно произнёс Лёша. — Понимаю.

Он убрал руку с пепельницы, потянулся к ящику стола. Тут же взглянул на пистолет.

— Закурю, — сказал Соколовский. — Не возражаешь?

Я покачал головой.

— Кури.

Лёша вынул из ящика стола красно-белую пачку «Marlboro», распечатал её. Уронил шуршащий целлофан на стол рядом с пепельницей. Вытряхнул из пачки сигарету, чиркнул металлической бензиновой зажигалкой, закурил. Пару секунд он задерживал дыхание, жмурил глаза. Я видел, как нервно дрожала жилка у него на шее. Соколовский шумно выдохнул. Посмотрел на меня сквозь серые клубы зависшего над письменным столом табачного дыма.

— Значит: это Серый проболтался, — сказал Соколовский. — Больше некому. Серый тоже ваш человек? Я имею в виду, он из… вашей организации? Из этой… как её…

Лёша пощёлкал пальцем, взмахнул дымящейся сигаретой. Облако дыма над столом пришло в движение, потянуло свои шевелящиеся полупрозрачные щупальца к приоткрытому окну.

— Нет, он не из наших, — ответил я. — Серый находился под нашим наблюдением.

— Понятно.

Соколовский усмехнулся, дёрнул головой.

— Получается, — сказал он, — это вы его сегодня…

— Это я его сегодня. Убил.

Мой голос прозвучал громко и резко. Лёша замолчал, снова направил свой взгляд на ствол ПМ. Он поднёс к губам сигарету и жадно затянулся дымом, будто выгадывал время на размышления.

— Да, мне рассказали о вашей перестрелке. Там, на дороге. Ты не ранен? Помощь не нужна? У меня есть…

— Не было перестрелки. Я его застрелил.

Соколовский выдохнул в потолок дым.

— Понятно, — произнёс он.

Лёша постучал сигаретой по пепельнице. В воздухе под клубами дыма закружили мелкие чешуйки пепла. Соколовский задумчиво пожевал губы, склонил на бок голову — под кожей у него на шее напряглась тонкая жила.

— Дмитрий Иванович, чего ты от меня хочешь? — спросил Соколовский. — Серый мёртв. Что тебе ещё нужно? Гарантии, что в нашем городе не появится другой Серый?

Лёша ухмыльнулся.

Я не почувствовал в его взгляде веселье.

Соколовский закашлял, будто подавился дымом. У него на глазах выступили слёзы.

— Чем тебе помешала жена моего брата? — повторил я. — Вот что меня интересует. Почему ты заказал её убийство? Зачем тебе это понадобилось, Алексей Михайлович?

— Это не я…

Соколовский вновь заткнул себе рот сигаретой. Он вдохнул полной грудью; сощурил правый глаз, рядом с которым проложил себе путь к окну сигаретный дым.

Лёша посмотрел мне в глаза, помотал головой.

— Я только нашёл исполнителя и сделал ему заказ, — сиплым голосом произнёс Лёша. — Лично у меня к следователю Рыковой не было никаких претензий. Вообще никаких. Правда. Но со мной связались очень важные люди. Они обратились ко мне с просьбой, чтобы я решил вопрос с Надеждой Рыковой. Полностью решил, понимаешь?

В голосе Соколовского прорезались грозные, решительные ноты.

Лёша взмахнул рукой — сверкнул камнем в перстне, сигаретным дымом прочертил в воздухе изогнутую линию.

— Это очень серьёзные люди, — заявил Соколовский. — Очень! Из столицы. Но они меня уважают. Так мне и сказали. Поэтому они не полезли в мой город со своими делами. Обратились ко мне за помощью. Потому что я здесь главный. Здесь я всё решаю. Они попросили, чтобы я разрулил проблемы очень уважаемого в нашем городе человека.

Соколовский откинулся на спинку кресла, снова приложил к губам сигарету.

Он выглядел уверенным в себе, едва ли не грозным. Теперь Лёша словно и не замечал направленный на него ствол пистолета.

— Дмитрий Иванович, ты понимаешь, о проблемах какого человека я говорю?

— Фролов.

— Точно. Фролов.

Лёша указал на меня перстнем и сигаретой.

— Ты знаешь, что Виктор Семёнович Фролов, племянник бывшего первого секретаря Нижнерыбинского горкома КПСС? — спросил Соколовский. — Его дядя сейчас в областном центре, на хорошей должности. Не на пенсии, как многие считают. У него большие покровители в столице. Которые многое могут. Очень многое, Дмитрий Иванович.

Соколовский усмехнулся, пожал плечами и сказал:

— Дмитрий Иванович, мы-то с тобой понимаем, что первые секретари КПСС только считаются бывшими. Они по-прежнему у власти. Пусть и называют себя теперь иначе. Вон они все: каждый день мелькают на экране телевизора. Да что я тебе объясняю? Ты и сам это всё прекрасно знаешь. Поменялись лишь названия партий. Люди во власти остались прежние.

Лёша склонился над столом, дотянулся сигаретой до пепельницы. Выставил напоказ свою покрытую чёрными волосами грудь.

— У этого Виктора Фролова случилось… недоразумение с женой, — сказал он.

Соколовских скривил губы и добавил:

— Я в подробности дела не вникал. Напряг свои связи в прокуратуре. Дело замяли. Недёшево мне это обошлось, скажу я тебе. Жадные пошли нынче менты. Возомнили себя кооператорами в законе. Всё вроде бы наладилось. Дело против Фролова закрыли. Все счастливы и довольны. А тут со мной недавно снова связались. Пожаловались на эту… следачку Рыкову.

Лёша развёл руками. Над столом вновь закружили чешуйки пепла.

— Никак не угомонится она с делом Фролова, — сказал Соколовский. — Воду мутит. Не успокаивается. Деньги не взяла. А я ведь через своих людей хорошие деньги ей предлагал! Правду тебе говорю, Дмитрий Иванович. Огромные деньжища твоей невестке сулил. Путёвку в Крым ей с моей подачи дали, между прочим. Просто за то, чтобы она спокойно на жопе сидела.

Лёша хмыкнул, покачал головой. Капли пота на его любу блеснули подобно камню на перстне.

— А она? — произнёс Лёша. — Она всё ещё суёт свой нос, куда её не просят. Вот так вот. Я с этим Фроловым, конечно, не сват и не брат. Но люди в Москве волнуются. Правда. Намекнули, что сами с ней разберутся… если у меня не получится. Так что не обессудь, Дмитрий Иванович. Выбора у меня не было. Ведь я же обещал. Слишком уж неугомонная жена у твоего брата.

Соколовский театрально вздохнул. Потряс сигаретой.

— Но теперь я понял, что поспешил, — заявил он. — Это хорошо, что Серый не справился с заказом. Правда. Не случилось непоправимое. Нужно было сразу посоветоваться с тобой. Прежде чем принимать кардинальные решения. В конце концов, она жена твоего брата. Жаль, что я сразу об этом не подумал. Тебя бы она послушала… послушает. Ведь так, Дмитрий Иванович?

Лёша заглянул мне в глаза. Он отмахнулся от колец дыма, зависших радом с его лицом.

— Дмитрий Иванович, — сказал Соколовский, — я хорошо заплачу за помощь. Достану для семьи твоего брата путёвки на конец августа в хороший сочинский санаторий. Организую для них внеочередные отпуска. Правда. С моими связями и влиянием в городе это будет несложно. Посоветуйтесь с братом. Озвучьте мне конечную сумму. Я не поскуплюсь. Ведь ты же меня знаешь…

— Сорок тысяч рублей, — сказал я.

— Сколько⁈

Лёша откинулся на спинку кресла, уронил на стол комок сигаретного пепла. Его удивление мне показалось наигранным. Я отметил, что Соколовский будто бы расслабился и даже слегка повеселел.

— Сорок тысяч рублей, — повторил я.

Лёша покачал головой, усмехнулся.

— Недёшево теперь следачки стоят, — сказал он. — Серый за свои услуги просил поменьше.

Соколовский развёл руками и заявил:

— Я не стану торговаться. Из уважения к тебе, Дмитрий Иванович. К тому же, мы с тобой не на рынке. Мы серьёзные деловые люди. Да и эта следачка… почти что твоя родственница. Поэтому ты назначаешь цену. Сорок, так сорок. Спорить не буду. Цена вопроса немалая, честно тебе скажу. Но и сам вопрос, согласись, непростой.

Я постучал рукоятью пистолета по спинке стула и заявил:

— Деньги сейчас.

— Разумеется!

Лёша поспешно затушил в пепельнице сигарету, отмахнулся от повисшего над столом дыма — тот будто бы по команде Соколовского сместился в сторону и подобно облаку поплыл по воздуху к окну. Лёша выдвинул ящик стола, взял из него большой ключ. Тут же соскочил с кресла и присел на корточки. Я обогнул стол, всё ещё держал Лёшу на мушке пистолета. Увидел, как Соколовский открыл ключом металлическую дверцу встроенного в стол сейфа. Скрипнули петли.

Соколовский нарочито медленно вынул из сейфа четыре пачки новеньких сторублёвых банкнот, перетянутых разноцветными тонкими резинками. Лёша складывал пачки на столешницу, одну за другой. Он то и дело посматривал через правое плечо на меня. Соколовский уложил на стол четвёртую пачку, на мгновение будто бы завис. Я предположил, что Лёша задумался над тем, куда подевался ещё днём лежавший в сейфе пистолет (тот самый ПМ, который я сейчас держал в руке).

Секунд десять я смотрел на замершего у приоткрытого сейфа Лёшу Соколовского. Держал большой палец на флажке предохранителя. Видел, как Лёша будто бы с неохотой запер сейф и оставил ключ в замочной скважине. Соколовский снова уселся в кресло, взглядом подсчитал лежавшие на столешнице пачки денег. Потёр пальцем камень на перстне. Лёша неторопливо и будто нехотя сложил пачки в две одинаковые кучки, сдвинул их к краю стола в мою сторону.

Соколовский поднял на меня глаза и сообщил:

— Здесь ровно сорок тысяч. Как ты и просил.

Лёша надул щёки и шумно выдохнул.

Из пепельницы взлетели и закружили в воздухе чешуйки пепла.

— Дмитрий Иванович, — сказал Лёша, — мы ведь с тобой договорились? Правда? Я выполнил твои условия? Дмитрий Иванович, пойми: я пообещал очень серьёзным людям, что улажу это дело. Любым способом. А я всегда выполняю обещания. Так всегда было. Так всегда будет. Ты гарантируешь, что следачка теперь забудет о деле Фролова?

Соколовский посмотрел на меня, будто начальник на подчинённого: требовательно, едва ли не грозно.

— Гарантирую, Алексей Михайлович, — ответил я. — Она не вспомнит. Не сомневайся.

Я опустил пистолет, дулом ПМ прикоснулся к столешнице рядом с двумя кучками сторублёвых банкнот.

— Алексей Михайлович, ещё мне нужен адрес Виктора Фролова, — сказал я. — Сейчас.

Постучал пистолетом по столу.

Лёша поправил на руке перстень. Взглянул на меня. Хмыкнул.

— Ну… можно и так, — сказал он. — Почему бы и нет.

Соколовский тряхнул головой и сообщил:

— Фролов живёт на моей улице. Там, ближе к мосту. В доме своего дяди. В двадцать девятом… кажется. Там двухэтажный дом, синий деревянный забор и большая шелковица у ворот. Около входа в сам дом посажена пальма. Ты увидишь её с улицы. Не ошибёшься. Виктор Семёнович сейчас проживает один. Но в доме два больших пса. Осторожно с ними.

Лёша взял в руку красно-белую пачку «Marlboro», вынул из неё сигарету.

Я кивнул и сказал:

— Алексей Михайлович, мне тоже нужны гарантии.

Соколовский с показным удивлением развёл руками — в ярком свете ламп сверкнули позолоченный браслет и камень на перстне.

— Гарантии чего? — спросил Лёша.

— Того, что информация о нашем с тобой разговоре не выйдет за пределы этого кабинета, — ответил я. — Не хочу, чтобы о ней узнал мой младший брат. Или твои московские друзья.

— Моего честного слова тебе не достаточно? — спросил Соколовский.

— Мне нужно нечто материальное.

Соколовский пожал плечами. Повертел между пальцами сигарету.

— Какими ты видишь эти гарантии? — спросил он.

— Написанными на бумаге.

Лёша пожевал нижнюю губу и ответил:

— Ладно.

Он вынул из ящика лист белой бумаги, положил его перед собой. Сменил в правой руке сигарету на шариковую ручку. Поднял на меня глаза — я прочёл в его взгляде вопрос.

— Диктуй, — произнёс Соколовский.

— Я, Алексей Михайлович Соколовский, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, действуя добровольно…

Лёша усмехнулся, но не прервал процесс письма.

— … Заявляю, что это я организовал убийство Васи Седого…

Соколовский вскинул голову.

— Что? — сказал он. — Причём тут Вася?

Я большим пальцем сдвинул на ПМ флажок предохранителя — Лёша перевёл взгляд с моего лица на пистолет.

— Притом, Алексей Михайлович, — сказал я. — Разглашение этой информации невыгодно ни тебе, ни мне. Ты согласен с этим? Вот только я сомневаюсь, что ты промолчишь о моём участии, когда тебя возьмут за жабры. Поэтому мне не выгодно тебя сдавать ни ментам, ни кому-либо ещё. Но и ты теперь трижды подумаешь, прежде чем меня подставишь. Это справедливо, не так ли?

Соколовский посмотрел мне в лицо и ответил:

— Пожалуй.

— Тогда пиши, Алексей Михайлович. Не отвлекайся.

Я пистолетом указал на лежавшую рядом с Лёшей бумагу.

Соколовский кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Пожалуй, тут ты прав. Дмитрий Иванович, повтори. Что ты там говорил о Васе Седом?

Лёша склонился над столом и размашистым почерком увековечил на белой странице продиктованные мною фразы.

— Сегодняшняя дата и подпись, — подсказал я.

Шагнул к Соколовскому. Понаблюдал за тем, как Лёша украсил страницу своим автографом.

Лёша сделал финальный росчерк на бумаге, уронил на стол ручку и с нескрываемым недовольством спросил:

— Что ещё?

— Это всё, — ответил я.

Приблизился к Соколовскому, схватил его за руку. Приподнял украшенную золотым перстнем руку на уровень Лёшиного лица, чтобы на ней остались следы пороха. Лёша вздрогнул. Но он не сопротивлялся — от неожиданности. В свете ламп блеснул глобус, сверкнули капли пота на Лёшином лбу. Чуть сместилась к краю стола написанная хозяином кабинета записка… предсмертная. Я поднёс пистолет к голове Соколовского и плавно нажал на спусковой крючок.

Глава 20

Растревоженный пистолетным выстрелом дом Соколовского я покинул через окно спальни на третьем этаже. Спустился вниз без особых проблем: выбранный мною маршрут будто бы изначально планировался архитекторами дома, как путь для быстрого и безопасного отступления. Через погружённый во мрак сад я добрался до забора, выбрался со двора Соколовского никем не замеченный. Порадовался тому, что мой велосипед всё же дождался меня за кустами шиповника.

Почти квартал я прошёл пешком. Прислушивался к многочисленным голосам прятавшихся в траве цикад, посматривал сквозь доски заборов во дворы домов на улице Крупской, любовался луной и звёздами. Всё ещё чувствовал запахи табачного дыма и сгоревшего пороха: они то ли задержались у меня в носу, то ли ими пропиталась моя одежда. Машины мимо меня проезжали нечасто. Пешеходов я не встретил — обитатели этого района будто бы не выходили по вечерам за ворота.

Я всё же взобрался на велосипед и медленно покатил по пологому склону. Ехал почти беззвучно. Недавно смазанный велосипед не скрипел — лишь тихо шуршали по асфальту шины. Фонари на улице Крупской светили исправно. Ямы на тротуаре встречались крайне редко. Пару раз я заметил перебегавших через дорогу ежей (на окраинах Нижнерыбинска они были частыми гостями). То и дело слышал за заборами звон цепей и лай собак (он будто бы указывал направление моего движения).

У дома с синим деревянным забором светили сразу три фонаря, один из которых стоял в трёх шагах от калитки (неподалёку от той самой шелковицы, о которую мне говорил Соколовский). За забором при моём появлении раздался зычный собачий лай — его тут же подхватил другой собачий голос (потоньше, с истеричными интонациями). Собаки со стороны двора бросались на забор по ходу моего движения, совали носы между досками, скалили клыки, клацали зубами и шипели.

Я остановился около калитки, спешился. Взглянул на номер дома — убедился, что Лёша правильно мне его озвучил. Псы во дворе дома ненадолго притихли, словно опешили от моей наглости. Но тут же с новой силой залились лаем. Они ударялись лапами о калитку, громыхали запорами, посматривали на меня в зазоры между штакетинами. Я положил на газон около забора велосипед. Поправил на спине за ремнём пистолет. Отыскал рядом с калиткой чёрную кнопку звонка, ткнул в неё пальцем.

Свет на крыльце дома вспыхнул лишь после третьего нажатия на кнопку звонка у калитки. Собачий лай за забором к тому времени уже напоминал хрипы и визги. Дверь дома приоткрылась. Я увидел шагнувшего на крыльцо невысокого толстяка. В прошлой жизни я видел изображения Виктора Фролова лишь на картинках, что красовались перед выборами девяносто второго года едва ли не на каждом столбе. Вынимал я тогда листовки с агитками Фролова и вместе с газетами из почтового ящика.

Я отметил, что лицо появившегося из дома толстяка вполне походило на известный мне образец. Хотя я и видел изображения Фролова тридцать с лишним лет назад. А вот звонкий голос толстяка я услышал впервые. Мужчина (внешне похожий на Виктора Фролова) окликнул собак — те поначалу не отреагировали на его призыв, силились снести забор. Мужчина окликнул их снова. Лишь теперь собаки отошли от калитки и будто бы нехотя побежали к мужчине навстречу, чиркая по асфальту во дворе когтями.

Я с улицы наблюдал за тем, как толстяк яростно отчитал испуганно прижавшихся животами к земле псов, похожих на помесь лаек и немецких овчарок. Видел, как мужчина неуклюже спустился по ступеням. Толстяк вразвалочку доковылял до забора (он за ремень придерживал при ходьбе свои брюки). Остановился напротив меня по другую сторону калитки, взялся руками за острые верхушки штакетин. Собаки подошли вместе с ним. Но сейчас они не лаяли, а лишь боязливо повизгивали.

— Ты кто такой? — спросил мужчина. — Чего тебе надо?

Его маленькие блестящие глазки осмотрели меня с ног до головы.

Собаки приглушённо тявкнули, будто поддакнули своему хозяину.

Я сообщил:

— Меня к вам прислал Алексей Михайлович Соколовский. Вы Виктор Семёнович Фролов?

— Да. Я. Фролов.

Толстяк тряхнул подбородками.

Я поочерёдно вынул из карманов четыре пачки сторублёвок и показал их Фролову.

— Алексей Михайлович просил, чтобы я передал вам вот это.

Я потряс пачками перед лицом толстяка.

— Что это? — спросил Фролов.

— Деньги. Здесь ровно сорок тысяч.

— Вижу, что деньги. Зачем они мне?

Фролов подтянул штаны, почесал указательным пальцем оба свои подбородка.

— Не знаю, — ответил я. — Велели вам передать.

Толстяк посмотрел мне в лицо. В его глазах отразился свет фонаря.

— Кто, говоришь, тебя прислал? — спросил Фролов.

— Алексей Михайлович Соколовский.

— Лёша?

— Алексей Михайлович.

Фролов снова осмотрел меня с ног до головы, пожал плечами.

— Ничего не понимаю, — сказал он. — Что это за деньги? Для чего? Что это Лёша удумал на ночь глядя?

Толстяк шумно выдохнул. Замершие у его ног собаки снова приглушённо тявкнули.

Я чиркнул по доскам забора прачками банкнот.

Сказал:

— Виктор Семёнович, пересчитайте деньги. В моём присутствии. Позвоните Алексей Михайловичу и сообщите, что получили из моих рук всю сумму.

Фролов уставился на пачки сторублёвок (я держал их в свете фонаря).

— Ничего не понимаю, — повторил он. — Почему сейчас?

— Алексей Михайлович велел, чтобы вы пересчитали…

— Да понял я! Это я понял. Я только не понимаю…

Фролов махнул рукой. Он прикоснулся к замку калитки. Но тут же одёрнул руку, будто одумался.

Фролов опустил глаза на замерших у его ног собак. Те замолчали и замерли — даже не скребли когтями по полу.

Ночную тишину нарушал лишь треск прятавшихся в траве цикад.

Фролов снова взглянул на меня, ухмыльнулся.

— Постой у калики немного, — сказал он. — Сейчас запру в вольер зверей. Чтобы не сожрали тебя. Они могут.

Толстяк хмыкнул и тут же пояснил:

— В дом пойдём. Не на улице же я буду деньги считать.

* * *

В доме Фролова я пробыл примерно четверть часа.

Запертые в вольерах собаки проводили меня яростным лаем. Бросались лапами на металлические решётки. Я отметил, что смерть своего хозяина они пока не почуяли.

* * *

До гаража я добрался на велосипеде. Ехал по тёмным городским улицам. Неторопливо крутил педали. Посматривал на окна домов и на проезжавшие по дороге автомобили. В гараже сменил велосипед на «копейку». Домой приехал уже после полуночи во вторник шестого августа: в тот самый день, когда в прошлый раз завершилась жизнь моего старшего брата Дмитрия.

Ещё в прихожей я почувствовал приятный запах кофе. Бросил пистолет на полку под зеркалом. Первым делом направился в кухню. Поставил на плиту турку с водой и молотым кофе, бросил туда щепотку соли. Лишь после этого пошёл в комнату. На ходу стянул с себя поднадоевшую за вчерашний день джинсовую жилетку. Щёлкнул выключателем… замер у порога комнаты.

Потому что увидел лежавший на столе конверт — совершенно незнакомый мне, без пометок в полях для адресов. Я отметил, что сам по себе этот конверт не выглядел странным. В похожие конверты я запечатывал блокноты и послания для своего младшего брата. Меня насторожил не конверт, а то обстоятельство, что вчера днём этот конверт на моём столе точно не лежал.

Я вернулся в прихожую, взял с полки пистолет. Передёрнул затвор, сдвинул флажок предохранителя. Заглянул в ванную комнату — оставившего на моём столе конверт человека там ожидаемо не увидел. Лишь заметил, как с календаря на двери мне улыбалась голая девица. Я провёл по фотографии девицы взглядом, снова поставил ПМ на предохранитель. Вернулся в комнату, подошёл к столу.

Усмехнулся. Потому что мой натренированный сочинительством мозг родил мысли о спорах сибирской язвы. Я положил ПМ на стол, взял в руки конверт и осмотрел его с обеих сторон — никаких пометок на нём не нашёл. Убедился, что конверт не пуст: почувствовал, что в нём лежал плотный лист бумаги: то ли открытка, то ли фотография. Вытряхнул на столешницу цветное фото.

Секунд двадцать я рассматривал лежавший на столе фотопортрет незнакомого мне мужчины. По привычке, я мысленно составил его описание: лет сорок-сорок пять, светло-русые волосы, кареглазый, с пожелтевшими от частого употребления кофе или курения табака зубами. Перевернул фото и увидел выведенные с обратной его стороны (синими чернилами, от руки) ровные печатные буквы.

— Антанас Арайс, — прочёл я вслух. — Ленинград. Гостиница «Москва» 508. До 15 августа.

Вскинул брови и повторил:

— Ленинград. Антанас Арайс.

Я снова посмотрел на фотографию. Слова «Антанас Арайс» и облик желтозубого мужчины не нашли в моей памяти никакого отклика. Я подумал о том, что в «прошлый раз» конверт с этой фотографией на столе брата я не видел. И уж совершенно точно, этот конверт не лежал на моём столе вчера днём, когда я собирался на слежку за Вовкой и его женой.

Я бросил взгляд на стопку блокнотов и запечатанных конвертов, которая лежала на углу столешницы. Не заметил, чтобы она сменила своё местоположение. Огляделся — в моей комнате всё выглядело так же, как и вчера. За исключением появившегося на столе будто бы из ниоткуда конверта с фотографией. Я снова взглянул на цветной фотопортрет мужчины.

Подумал: «Кто ты такой, Антанас Арайс? Зачем мне твоя фотография? До пятнадцатого августа… что?»

Словно в ответ на мои вопросы, из кухни донеслось шипение сбегавшего на плиту кофе.

* * *

Сегодня я впервые в этой новой жизни спал с пистолетом под подушкой. Во сне я снова стрелял в Серого. Вот только обнаружил: в машине вместе с Надей ехал не мой брат Вовка. Я видел сквозь лобовое стекло «шестёрки» как скалил в салоне желтоватые зубы тот человек с найденной у меня на столе фотографии.

Утром я снова сварил себе кофе (он помог мне окончательно проснуться). Затем я убедился, что конверт с фотографией мне не приснился. Осмотрел я и замочную скважину на своей двери — следов взлома на ней не обнаружил.

Заготовленные для Вовки и Нади конверты я сунул в Димкин коричневый портфель. Туда же положил и пачки сотенных банкнот. Дежурившие у подъезда женщины встретили меня привычными недовольными взглядами — я посчитал это обстоятельство хорошей приметой.

* * *

В зале переговорного пункта я застал уже знакомую картину. На стульях около окна сидели раскрасневшиеся от жары мужчины и женщины пенсионного возраста (на меня они взглянули с недовольством, будто на конкурента). Молодая мамаша поглядывала через оконное стекло на коляску, которая стояла на улице в метре от урны. Мамаша торопливо заполняла бланк телеграммы. Два светловолосых старшеклассника играли в карманные шахматы и обменивались короткими, но резкими репликами. Из телефонных кабинок доносились громкие голоса — говорившие по телефону люди будто перекрикивались друг с другом.

У самого потолка гонялись друг за другом три большие чёрные мухи. В воздухе витал букет из запахов парфюмерии, табачного дыма, чеснока и алкогольного перегара. Я занял очередь, примостился на стул спиной к окну. Во взглядах пенсионеров мне почудился вопрос: почему я не на работе, как все «нормальные люди». Но вслух мужчины и женщины его не озвучили. Они лишь шумно вздыхали и недовольно обсуждали то обстоятельство, что очередь «совсем не двигалась». Я пару минут понаблюдал за шахматной партией игравших в метре от меня парней. Затем развернул купленную только что в ларьке «Союзпечать» газету.

«…В Югославии резко обострилась ситуация в связи с провалом миссии „тройки“ представителей ЕС, пытавшейся заручиться поддержкой своего плана прекращения огня. В Хорватии возобновились вооружённые столкновения, есть жертвы…„. “…Руководитель компартии Чили Володя Тейтельбойм подтвердил, что в новом уставе партии не будет упоминания о марксизме-ленинизме…„. “…Полная драматизма и лишения одиссея 70 советских рыбаков в Нигерии подходит к концу…„. “…Новый вид услуг — прямой перевод валютных средств во Внешэкономбанк СССР — начали предоставлять со вчерашнего дня четыре ведущих государственных банка Тайваня…».

* * *

— Рыков-Ленинград-девятая кабина! — скороговоркой прокричал звонкий женский голос.

Я сложил газету, бросил её на пустовавший справа от меня стул. Заметил, как на неё жадно взглянул скучавший около входа седовласый мужчина. Я указал ему рукой на газету, кивнул — мужчина радостно улыбнулся. Я прошагал через зал до десятой кабины. Слушал по пути звучавшие за толстыми дверями кабинок мужские и женские монологи. В десятой кабинке на полу увидел два смятых фантика из-под конфет и написанный от руки рад цифр на стене (телефонный номер). Повернулся к двери спиной. Снял холодную металлическую трубку; дождался, пока в трубке прозвучал мурлыкающий голос Александры Лебедевой.

— Алло?

Я невольно улыбнулся и сказал:

— Здравствуй, Саша. Рад тебя слышать.

Почувствовал, что Лебедева обрадовалась моему звонку. Но услышал в её голосе и ноты тревоги. Александра обрушила на меня шквал вопросов. Я отвечал на них, не вдаваясь в подробности. Сообщил Саше, что мой младший брат и его жена живы. Сказал, что «всё прошло» примерно так, как я «предполагал». На вопрос о «тромбе» ответил Александре, что «ещё поживу». Выслушал град рекомендаций «о борьбе с тромбами», которые Лебедева раздобыла специально для меня. Пообещал, что «займусь этим вопросом». Лишь после этого моего заверения Саша рассказала мне о своих делах.

— Дима, он мне не поверил, — сообщила Александра.

Мне показалось, что её голос дрогнул.

— Папа. Я рассказала ему о твоём предупреждении. И о тебе.

Саша выдержала паузу.

— Дима, папа посмеялся надо мной, — сказала она. — Обозвал тебя шарлатаном. Дима, что мне делать?

Я опёрся плечом о стену кабины, рассматривал диск телефонного аппарата.

— Дима, ты слышишь меня?

— Слышу, — ответил я.

— Почему не отвечаешь?

Я будто бы наяву увидел, как Саша Лебедева сейчас стояла в прихожей своей квартиры (около телефонного аппарата «Panasonic») и нервно теребила серьгу на мочке левого уха.

— Какие у тебя планы на завтра? — поинтересовался я.

— Не знаю… — произнесла Александра, — я работаю над новой статьёй. А что?

Я услышал Сашин вздох.

— Даже работать сейчас спокойно не могу, — призналась Александра. — Всё думаю о том… о папе с мамой. Дима, как мне его убедить? Подскажи, пожалуйста. А лучше… приезжай. Ведь ты же закончил свои дела в Нижнерыбинске?

Я взглянул на часы.

— Сегодня закончу, — пообещал я. — Завтра к тебе приеду. Время в запасе ещё есть. Работай спокойно. Я поговорю с твоим отцом. Обещаю. Мне он поверит. Найду для него убедительные доводы. Всё будет хорошо, Саша. Не переживай.

* * *

От центрального телеграфа я заехал на городской вокзал. Обнаружил, что вид вагонов и билетных касс уже не вызывал у меня недовольство. Будто я хорошо отдохнул за те две недели, что прошли с момента моего прошлого путешествия в поезде.

Я постоял около расписания поездов. Прикинул, что на два ближайших рейса до Ленинграда уже не успею. Купил билет на поезд из Симферополя. Тот останавливался в Нижнерыбинске за четверть часа до полуночи, а прибывал в Ленинград вечером.

Будто бы по волшебству в кассе вокзала мне продали билет в купейный вагон (пусть и на «верхнюю полку»). Это за пол дня до посадки в самый разгар летних отпусков! Такое невероятное обстоятельство улучшило моё и без того неплохое настроение.

* * *

Но ещё больше меня порадовало общение с Лизой. В прошлой жизни этот самый день Лиза провела с родителями моей тогда уже покойной жены. Тёща мне после рассказывала, что дочь весь день лила слёзы. Но сегодня моя племянница улыбалась. Я улыбался ей в ответ. Слушал Лизины рассказы о придуманных ею за сегодняшнее утро сюжетных поворотах в романе о Барби. Любовался ямочками на её щеках. Пил чай с халвой, сидя во дворе дома своего младшего брата (под кроной вишни).

Ярко светило солнце, шелестел листвой ветер. Из радиоприёмника на кухне доносились музыка и звонкий мальчишеский голос, который пел: «…И в тридцать пять сердце опять не устаёт повторять: пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо…»

* * *

Вовка и Надя подъехали к забору своего дома чётко по расписанию. Я посмотрел сквозь штакетник забора на красную «шестёрку» и подумал о том, что в этой новой реальности Вовкина милицейская карьера продлилась как минимум на сутки дольше. Лиза открыла перед машиной родителей ворота. ВАЗ-2106 медленно закатился во двор, примостился в тени у стены сарая. Хлопнули дверцы.

Я отметил, что хмурое выражение лица моего младшего брата не соответствовало моему настроению и солнечному тёплому дню. Вовка пожал мне руку, посмотрел на меня выжидающе (будто он надеялся: я сходу пущусь в объяснения). Я подмигнул племяннице; отвесил комплемент Наде, замершей позади своего мужа (живой и на вид вполне здоровой, пусть и невесёлой).

Снова взглянул на Вовку и спросил:

— Как прошёл день?

Мой младший брат нервно усмехнулся.

— Ты ещё спрашиваешь? — сказал он. — В городе со вчерашнего дня чёрт знает что творится. Ты вчера…

Вовка проследил за тем, как Лиза вошла в дом.

Он понизил тон и продолжил:

— Ты вчера в центре города расстрелял человека! Димка, я уже сутки места себе не нахожу! Что, чёрт возьми, происходит⁈

— Присаживайтесь, — сказал я.

Рукой указал на противоположную от себя часть стола.

Вовка и Надя переглянулись. Они выполнили мою просьбу: уселись напротив меня плечо к плечу.

— Надеюсь, вы не очень голодны? — спросил я. — Потому что в двух словах я вам всё не объясню.

Владимир махнул рукой — у него на лбу снова проявились те, не красившие меня в прошлом, морщины.

— Потерпим, — сказал Вовка. — Рассказывай.

Я посмотрел на Надю — та наклоном головы поддержала слова своего мужа.

— Ладно. Рассказываю.

Я взял с лавки портфель, щёлкнул замками (те ярко блеснули). Вынул из портфеля и разложил на столешнице перед собой четыре пачки сторублёвых банкнот и три запечатанных конверта. Деньги сложил в две одинаковые по высоте стопки (как это сделал вчера покойный Лёша Соколовский). Конверты собрал в одну кучку; оставил вверху тот, на котором красовалась надпись «Деньги».

Посмотрел на Вовку и на Надю.

Вовка указал на деньги.

— Что это такое? — спросил мой младший брат.

Его жена подняла на меня вопросительный взгляд.

Я улыбнулся и пообещал:

— Сейчас объясню.

Глава 21

В окнах веранды, освещённых лучами уже спускавшегося к горизонту солнца, отражались ветви вишни. Из дома доносились лившаяся из радиоприёмника музыка и позвякивание посуды (это Лиза в очередной раз проверяла содержимое нового холодильника). В кроне вишни над нашими головами тревожно чирикала птица. Ветерок приносил с соседнего двора запах дыма — там Вовкины соседи жгли костёр из сухой травы и веток. Этот запах сейчас смешивался в воздухе с ароматом Надиных французских духов.

Мой младший брат и его жена сидели за столом напротив меня, будто изображали присяжных заседателей. Надя сегодня была в бежевой блузе, с вишнёвого цвета помадой на губах. Владимир хмурил брови, правой рукой потирал шею под воротником серо-голубой форменной рубашки (в прошлой жизни я ненавидел рубашки и редко застёгивал на них верхнюю пуговицу). Вовка и его жена смотрели на меня выжидающе. Они то и дело опускали взгляды на разложенные на столешнице предметы.

Я накрыл рукой пачки сторублёвых банкнот, сдвинул их на центр стола.

Сообщил:

— Эти деньги ваши. Забирайте. Здесь сорок тысяч.

— Димка, не надо, — сказал Владимир.

Он поднял руки и заявил:

— Мы тебе и так уже кучу денег должны…

— Это не в долг, — сказал я. — Вовчик, это ваши деньги. Их вам в качестве извинения передал Лёша Соколовский.

— Соколовский? — хором переспросили Вовка и Надя.

Мой младший брат и его жена переглянулись.

Я продолжил:

— Это не великий капитал. Но с его помощью вы без особых лишений переживёте ближайший девяносто второй год. Особенно, если подготовитесь к нему заранее. Не маленькие. Разберётесь. Только помните, что через год эти деньги сильно обесценятся. А через три года они и вовсе превратятся в фантики…

Владимир посмотрел мне в лицо.

— Димка, — сказал он. — Лёша Соколовский вчера вечером застрелился. Ты знаешь об этом?

Я кивнул.

— Знаю. Не переживайте: деньги он передал вам ещё при жизни.

— В предсмертной записке он признался, что убил Васю Седого, — сказал Вовка. — Говорю тебе это по секрету. Бакаев считает, что Лёшу совесть замучила.

— Вполне возможно, — произнёс я. — Замучила.

Постучал пальцем по столу — Надя и Вовка посмотрели на сторублёвки.

— Зачем Соколовский передал нам деньги? — спросила Надя. — Дима, о каких извинениях идёт речь?

Она накрыла ладонью руку мужа. Смотрела мне в глаза, не опускала взгляд.

— Вчера на дороге я застрелил человека. Помните?

Вовка хмыкнул. Дёрнул головой.

— Ещё бы, — сказал он. — Такое не забудешь. Устроил ты мне веселье. Спасибо, брат.

Я сообщил:

— Тот человек был наёмным убийцей. Я знал его под прозвищем Серый. Серого нанял Алексей Михайлович Соколовский. Соколовский заплатил Серому за убийство следователя прокуратуры Надежды Вадимовны Рыковой.

— Даже так? — сказал Владимир.

Вовка и Надя вновь обменялись взглядами.

Владимир снова повернулся ко мне и спросил:

— Димка, откуда у тебя такая информация? КГБ разрабатывал Соколовского?

Мой младший брат вскинул брови. Потёр шею под воротником.

Мне послышались в его голосе ноты сомнения.

— Это точная информация, — ответил я. — Не сомневайся, Вовчик. Соколовский мне лично признался, что заказал убийство твоей жены. Сказал: об этом его попросили люди из Москвы. Чтобы следователь Рыкова не ворошила дело Фролова.

— Виктора Фролова? — переспросила Надя.

Её голос прозвучал неожиданно резко. Мне рассказывали, что вот так же Надя разговаривала на работе.

Теперь уже Вовка погладил руку жены.

Я кивнул.

— Именно. Фролова собирались выдвинуть на должность мера нашего города. В следующем году.

Вовка и Надя вновь посмотрели друг другу в глаза. Они будто вели друг с другом безмолвный диалог.

Владимир пожал плечом, словно ответил на вопрос жены.

— Виктор Фролов сегодня ночью покончил с собой, — сказал мой младший брат. — В доме своего дяди.

Он указал рукой в сторону собачьей будки.

— Я уже слышал об этом.

— Фролов и Соколовский умерли примерно в одно и то же время, — сказал Вовка. — Димка, ты только что говорил: Лёша Соколовский признался, что хотел убить Надю? Когда это было? Кто подтвердит твои слова?

Я потёр шрам на руке, как это делал настоящий Димка. Посмотрел Владимиру в глаза.

Ответил:

— Лёша Соколовский сам мне об этом сказал. Вчера. За пару минут до того, как он умер. Свидетелей… нашей с ним беседы не было. Никто не видел, как я входил и выходил вечером из его кабинета.

На стол спланировал из кроны дерева зелёный лист, приземлился он рядом с пачками денег.

Вовка резко выпрямил спину и протянул:

— Тааак…

Он прижал ладони к столешнице. Будто вознамерился встать. Но он не сдвинулся с места. Не спускал с меня глаз. Надя засуетилась. Она бросила взгляд сперва на калитку, затем взглянула на веранду (позвякивание посуды в доме стихло, музыка сменилась голосами радиоведущих). Надя встала, прошла к дому и плотно прикрыла входную дверь. Доски ступеней под нею тихо скрипнули. Я смотрел, как Надя возвращалась к столу. Мой младший брат разглядывал моё лицо и постукивал пальцем по столешнице.

— Фролов… тоже тебе в чём-то признался перед смертью? — спросил Вовка.

Надя остановилась у него за спиной, положила руки на его плечи (будто успокаивала мужа).

Я покачал головой и заявил:

— Фролов не сказал ничего интересного. Но я его ни о чём и не расспрашивал. Зачем?

— Действительно.

Владимир ухмыльнулся. В его глазах отразились пробившиеся сквозь листву вишни солнечные лучи. Сверкнули и Надины глаза.

Вовка покачал головой.

— Ты так спокойно мне сейчас об этом говоришь… — произнёс он.

Я развёл руками.

— Я совершенно спокоен, Вовчик. Теперь, спокоен. Вы моя семья. Я отвечаю в том числе и за ваше спокойствие.

Вовка тихо выругался.

Надя похлопала его по плечу, поправила воротник на рубашке мужа.

— Димка, что, по-твоему, я должен со всем этим делать? Я милиционер. Ты забыл? Вчера ты на моих глазах застрелил человека. Теперь я вдруг узнаю, что с самоубийствами Соколовского и Фролова… не всё чисто.

Владимир шумно вздохнул и спросил:

— Димка, что ты творишь? Ты с ума сошёл?

— С самоубийствами Фролова и Соколовского всё нормально, — заверил я. — Никто не подкопается. Будь уверен. Я в таких делах разбираюсь. Так что расслабься, Вовчик. Просто живи. И радуйся, что твоя жена тоже жива.

— Димка, но ведь так нельзя…

— Можно, Вовчик. И нужно.

Я стукнул ладонью по столешнице.

Пачки сторублёвок не пошевелились — лист вишни подпрыгнул и сдвинулся в Вовкину сторону.

— Сегодня Надя лежала бы в морге, — заявил я, — а ты валялся бы на койке в отделении интенсивной терапии! Если бы я вчера не пристрелил Серого. Так было бы. Я знаю. И Соколовский с Фроловым не успокоились бы… если бы я их не упокоил.

Я посмотрел брату в глаза, сообщил:

— Вовчик, я знаю, о чём говорю. Я видел Надину могилу собственными глазами. Знаю, что после выстрелов Серого ты уже не встал бы на ноги. Ты на всю оставшуюся жизнь остался бы не ходячим инвалидом. Вот это вот — нельзя!

Я снова ударил по столу и добавил тише:

— Всё остальное можно и нужно. Когда дело касается моей семьи. Понимаешь, брат?

Вовка кивнул.

Надя снова уселась за стол рядом с ним.

— Понимаю, брат, — ответил Вовка. — Но существует закон. Закон гласит, что преступления нужно сперва доказать. Преступников судят. И лишь потом выносят им приговор. Если бы вчера арестовали этого Серого…

— То с Соколовским и с Фроловым вы бы всё равно ничего не сделали, — сказал я. — Надя не даст соврать. Она уже знает, как закрывают дела. Так же случилось бы и теперь. Меня такой вариант не устроил. Суда не будет, брат. Не в этом случае.

— Димка, ты не понимаешь…

— Дима прав, — сказала Надя.

Она прикоснулась к руке своего мужа, посмотрела ему в лицо.

Мне показалось, что Вовка онемел от неожиданности: раньше Надя меня никогда не прерывала.

— Прости, Вова, но твой брат прав, — повторила Надя. — Фролова бы не тронули. Да и Лёшу Соколовского тоже. Мы всё это уже проходили. Нам с тобой заткнули бы рот. В лучшем случае, предложили бы взятку.

Она указала на пачки сторублёвок, перевела взгляд на меня.

— Дмитрий, — сказала Надя, — ты сейчас говорил, что видел мою могилу. Что это значит?

Я рассматривал её миндалевидные глаза и чуть заострённый кончик носа. Вспомнил, что вот так же они выглядели на её надгробии. Только там Надя улыбалась, а на её щеках были заметны ямочки.

— В марте мы… вы с Вовкой посетили фотоателье на улице Космонавтов, — сказал я. — Там вы сделали несколько снимков. На одном из них ты улыбалась и выглядела очень счастливой. Эта фотография сейчас на полке вашего книжного шкафа стоит. Помнишь её? Вот с неё и скопировали портрет на твоё надгробие. Ты там получилась весёлой и очень красивой.

Надя растеряно взмахнула ресницами. Но не отвела взгляда от моего лица.

— Димка, что ты несёшь? — сказал мой младший брат. — Какое надгробие?

Он снова приподнял брови.

Его лоб изуродовали ненавистные мне морщины.

— Из чёрного гранита, — ответил я. — Ты, Вовчик, сам выбрал этот камень. Потому что решил: мраморные памятники недолговечны, они быстро разрушаются от влаги и от холода. На похоронах жены ты не был. Потому что пули из пистолета Серого надолго уложили тебя в больничную койку. Но Женька Бакаев и Коля Синицын застолбили на Кисловском кладбище место и для тебя.

Я заметил, как Надины пальцы стиснули Вовкину руку.

Сообщил:

— Вот только тебя, Вовчик, в могилу рядом с женой не положили. Потому что в мае две тысячи пятнадцатого года в ту могилу опустили тело твоей дочери Лизы. Лизе Рыковой было тридцать лет, когда она умерла. Но для памятника ты, Вовка, выбрал её старый портрет. На нём она была двадцатилетней. Здоровой и красивой. Очень похожей на свою маму.

Я приподнял конверт с надписью «Деньги». Достал из-под него тот, где Димкиным почерком я написал «Лиза». Этот конверт был тоньше двух других. Но я считал его самым важным. Я аккуратно переложил его на середину стола — разместил рядом с пачками денег. Притихшие Вовка и Надя следили за моими действиями. Они задержали свои взгляды на конверте. Я уверен, что они прочли на нём надпись. Потому что Надя вдруг побледнела, а Вовка нахмурил брови.

— Что это такое? — спросил мой младший брат.

Он дёрнул рукой, указал на лежавший теперь рядом со сторублёвками конверт.

В глазах Нади я прочёл тот же вопрос, который озвучил её муж.

— Вовчик, ты же смотрел фильм «Гостья из будущего». И читал книгу Герберта Уэллса «Машина времени». Ты наверняка догадываешься, что идея путешествий во времени приходила в головы не только писателям фантастам. Учёные давно работают над этим вопросом. А правительства многих стран финансируют связанные с этими исследованиями эксперименты.

Мой младший брат улыбнулся — на его месте я отреагировал бы на подобные слова так же.

— Димка, ты хочешь сказать…

Я протянул руку к деньгам и к конверту, постучал по столешнице рядом с ними пальцем.

— Вовчик, я многое хочу тебе сказать. Но не имею права. Вот только есть вещи, о которых я не смогу промолчать. Чего бы мне это после ни стоило. Потому что я твой брат. Понимаешь? Потому что я люблю свою племянницу. Я не хочу, чтобы ты приезжал в инвалидном кресле-коляске на Кисловское кладбище и рассматривал там портреты своей жены и дочери.

Я заметил, что после моих слов Вовка стёр со своего лица улыбку. Я увидел, что Надя снова посмотрела на конверт. Надпись «Лиза» будто бы притянула к себе её взгляд.

— Смерть Лёши Соколовского наступила на месяц раньше положенного срока, — сказал я. — Лёшу зарезали бы в сентябре этого года в ресторане «Кавказ». Он зря надеялся, что ему простят смерть Васи Седого. Там же, в ресторане, трижды пырнули бы ножом и Рому Кислого. Вот только Кислый бы пережил то покушение. А после он изнасиловал бы и убил ещё двух девчонок.

Я вскинул вверх руки и сообщил:

— Но теперь Кислый лежит в безымянной могиле. С пулей в сердце. Девчонок он не убьёт. Разве это плохо? Лёша Соколовский уже не наймёт очередного киллера. Виктор Фролов не станет в следующем году мэром Нижнерыбинска. Я не уверен, что другой мэр будет лучше него. Но ради другого мэра не убьют неуступчивого следователя прокуратуры Надежду Рыкову.

Я пожал плечами и признался:

— Такой поворот событий меня устроил больше. А вас? В известном мне будущем Виктор Фролов дожил до девяносто пятого года. Лишь тогда его застрелили. За это время он наворотил много дел, за которые его следовало бы упрятать за решётку. Но суда над ним тогда не было. Как и теперь. Есть бабочки, которых нужно давить нещадно. К чему бы это после ни привело.

— В известном тебе будущем? — переспросил Вовка.

Я кивнул и ответил:

— Да. В известном мне будущем. Где Вася Малой третьего февраля девяносто пятого года убил в Нижнерыбинске семью Лаптевых: двух взрослых, троих детей. А пятого февраля того же года тот же Вася Малой убил майора Николая Синицына. Майора Коле в следующем году присвоят. Это к слову. Теперь Синицын, быть может, дослужится до полковника.

— Потому что Вася Малой выпал из окна, — сказал Вовка.

Он скрестил на груди руки.

— Вот именно, брат, — сказал я. — Выпал. Лаптевых теперь Малой тоже не убьёт.

Владимир покачал головой. Его лоб снова рассекли морщины.

— Димка, ты понимаешь, насколько странно звучат твои слова? — спросил мой младший брат.

Я улыбнулся и кивнул.

— Понимаю, Вовчик. Но мне на это наплевать. Ты сейчас не в больнице. Надя жива, пусть и хмурая. Со стороны Соколовского и Фролова вам теперь ничто не угрожает. Серый лежит в морге. Такое будущее мне нравится. Как бы странно мои слова не звучали. А то, что вы с Надей мне сейчас не верите… так это дело поправимое. Потому что… вот.

Я снова положил руку рядом с лежавшим в центре стола конвертом.

Мой жест вновь приковал к конверту внимание Вовки и его жены.

— Дмитрий, — едва слышно произнесла Надя, — что там внутри?

Я кончиком пальца подтолкнул конверт ближе к Надиным рукам.

Ответил:

— Там я подробно записал историю Лизиной болезни. В известном мне будущем болезнь распознали слишком поздно. Но Вовка и Лиза боролись с ней до последнего. Им помогали в этом многие хорошие люди, врачи. Я указал в своих записях их имена и место работы. Ещё вы там найдёте подробные рекомендации по лечению. Они вам пригодятся…

Я посмотрел Наде в глаза.

— … Если вы не пропустите моё предсказание мимо ушей. В известном мне будущем Вовка похоронил жену и дочь. Теперь его жена рядом с ним. Я очень надеюсь, что вы вместе с дочерью отметите тридцать первый Лизин день рождения. В прошлый раз Владимир его отмечал один, сидя в инвалидном кресле-коляске около могил на Кисловском кладбище.

Вовка посматривал на меня исподлобья.

Надя решительно придвинула конверт к себе, накрыла его ладонями. Скрыла от моих глаз надпись «Лиза».

— Дмитрий, я прочту всё, что ты там написал, — пообещала она.

Взглянула на своего мужа и уточнила:

— Мы прочтём.

Владимир дёрнул плечом. Он глазами указал на два других конверта.

Спросил:

— Что ещё ты принёс? Давай, брат, рассказывай. Мы теперь любым твоим историям поверим.

В голосе брата я уловил иронию.

Я придвинул к пачкам сторублёвок второй конверт: тот, где красовалась надпись «Деньги».

— Для лечения Лизы вам понадобятся деньги, — сообщил я. — Причём, большие. Поэтому я накидал список рекомендаций по улучшению финансового благополучия вашей семьи. Все они основаны на предсказаниях будущего. Изложенные там факты в очередной раз убедят вас отнестись предельно серьёзно и внимательно к содержимому первого конверта.

— Что там? — спросил Владимир. — Выигрышные комбинации номеров билетов «Спортлото»? Или координаты места, где спрятали царское золото?

Кончики его губ дрогнули, будто Вовка попытался улыбнуться. Его жена смотрела на меня по-прежнему серьёзно. Я отметил, что в этой новой жизни Надя ещё никогда не смотрела мне в глаза так долго.

— Там я оставил для вас рекомендации по покупке акций и… прочих пока непонятный вам вещей. Указал результаты многих спортивных соревнований, в том числе футбольных и хоккейных матчей. С их помощью вы неплохо заработаете на ставках. Между прочим, на этой зимней Олимпиаде наши хоккеисты возьмут золото. А сборная Испании по футболу получит золото Олимпиады летом.

— Чемпионами СССР в этом году станут спартаковцы? — сказал Вовка.

Он хитро сощурился.

Я покачал головой.

— Не угадал, Вовчик. Первыми станут ЦСКА. «Спартак» займёт второе место. Бронзу возьмёт «Торпедо».

— А киевляне?

Вовка приподнял брови.

Я пожал плечами.

— Этого я не помню. Но среди призёров в этом году их не будет.

— А в следующем?

— В следующем году не будет чемпионата СССР по футболу, — сказал я. — Потому что в конце этого года СССР распадётся на пятнадцать независимых государств. По числу нынешних республик.

Вовка и Надя переглянулись.

— Но ведь на референдуме вся страна проголосовала за сохранение Советского Союза, — сказала Надя.

— Проголосовала, — согласился я. — Но СССР это не спасёт. В конце этого месяца в Москве будет попытка государственного переворота. Позже её назовут «Августовский путч». Вся страна девятнадцатого августа будет смотреть по телевизору балет «Лебединое озеро». Но попытка сохранить СССР провалится.

Я развёл руками, пообещал:

— Новый год вы встретите уже в другой стране: в Российской Федерации. С Новым годом вас по телевизору поздравит Ельцин. А полки магазинов в канун праздника будут идеально чисты и пусты. Так что подготовьтесь к зиме заранее. Деньги для этого у вас теперь есть. Не жалейте их. Купите себе и дочери в коммерческом магазине подарки.

Вовка хмыкнул.

— Невесёлое будущее ты предсказал, брат, — произнёс он.

Я ответил:

— Какое видел, такое и описал.

Владимир дёрнул головой и спросил:

— А что ты нам принёс в третьем конверте?

Глава 22

Я взял в руки конверт, на который указал Вовка. Продемонстрировал его своему младшему брату и его жене. Выждал, пока они прочтут на нём надпись «Работа». Этот конверт был заметно толще и тяжелее двух других, которые я уже передал Владимиру и Наде. Я снова положил его перед собой на стол. Прижал его к столешнице ладонью. Посмотрел на освещённые солнечными лучами лица Вовки и Нади. Увидел в глазах своего младшего брата иронию. Отметил, что его жена выглядела сейчас совершенно серьёзной.

— Этот конверт оставлю тебе, Вовчик, на хранение, — сообщил я. — Спрячь его пока. Не открывай. Иначе испортишь жизнь себе и своей семье. Его содержимое тебя сейчас не касается. Пока это моя работа. Твоей она станет только в том случае, если я вдруг исчезну. Откроешь его, если я в течение трёх месяцев не подам о себе никаких вестей.

— Дмитрий, ты уезжаешь? — спросила Надя.

Я кивнул.

— Да. Сегодня ночью.

— Куда? — спросил Вовка.

— В Ленинград. Здесь я свои дела завершил.

— Лиза расстроится, — произнесла Надя.

Она опустила глаза.

— Я тоже буду по ней скучать.

— Едешь к генеральской дочке? — сказал Владимир.

Он усмехнулся.

— Да. Сейчас я ей нужен.

— На свадьбу пригласишь?

— Обязательно. Если она состоится.

Вовка сощурил глаза и спросил:

— Считаешь, генеральская дочка не выйдет за тебя? Или её папаша не даст добро на свадьбу?

Я покачал головой.

— Не в этом дело, Вовчик. Она согласится.

— Так в чём проблема?

Я усмехнулся и спросил:

— Помнишь, как написал Булгаков?

Надя вновь посмотрела мне в глаза и процитировала Булгаковского Воланда:

— Человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен.

— Всё верно, — сказал я. — Именно поэтому я оставлю этот конверт вам.

Вовка и Надя скрестили взгляды на спрятанном под моей рукой конверте.

— Что в нём? — снова поинтересовался Владимир.

— Там информация о том, что я сейчас считаю своей работой. Она станет твоей работой, Вовчик, если я вдруг… её не выполню. Там лежит информация об убийцах и маньяках. Списки с именами и адресами их будущих жертв, даты пока ещё не совершённых преступлений. Это важные сведения. Не хочу, что бы они остались… неотработанными. Понимаешь, брат?

Я убрал с конверта руку, сдвинул его на центр стола.

Сказал:

— Это копия. Такой же список есть и у меня. Здесь я написал только о тех преступниках, которых судить не нужно.

* * *

В гостях у брата я сегодня пробыл до темноты. Труднее всего было прощаться с Лизой. Я пообещал племяннице, что непременно прочту её оконченный роман, когда приеду из Ленинграда. Поцеловал в щёку Надю, пожал руку Вовке. Отогнал «копейку» в гараж. Вернулся домой — следов пребывание там посторонних людей не обнаружил.

Собрал в рюкзак вещи. Уложил туда же все оставшиеся у меня деньги, блокноты с записями и найденный сегодня на столе в комнате конверт с фотографией. Пистолет, паспорт на фамилию Нестерова и оба удостоверения с красными обложками я спрятал в тайник под паркетом. За полтора часа до полуночи я отправился на вокзал.

Курившие у входа в вокзал милиционеры мазнули по мне безразличными взглядами и продолжили беседу. Я не поприветствовал стражей порядка, хотя их лица показались мне знакомыми. Усмехнулся: сообразил, что приготовил для посадки в поезд паспорт. Молодая проводница у меня паспорт не потребовала — она лишь кокетливо мне улыбнулась.

* * *

Душное купе. Приветливые попутчики. Уже ставшие привычными разговоры.

— … Вот что делает коммунизм. Город был построен Петром! Так пусть и будет назван в его честь!

— Я ленинградец! Город-герой Ленинград, а не Санкт-Петербург!..

Перезвон стаканов в мельхиоровых подстаканниках. Перестук колёс. Мелькание фонарей за окном.

* * *

Я попрощался с проводницей и с попутчиками. Вышел на перрон, поправил лямки рюкзака. Отметил, что Ленинград встретил меня духотой, запахом креозота и гулом людских голосов. Дождь пока не шёл, да и облаков на небе почти не было. Я проводил взглядом группу загорелых девиц, вернувшихся с морского побережья; улыбнулся в ответ на их громкий заразительный смех. Пропустил мимо себя согнувшегося под тяжестью сумок и чемоданов черноволосого мужчину. Зажмурил глаза от света уже спустившегося к крышам домов солнца. Влился в шумный людской поток, неторопливо побрёл в сторону здания Витебского вокзала.

Над перроном пролетели испуганные воробьи. Следом за ними поплыли по воздуху клубы табачного дыма. Я взглянул на циферблат наручных часов. Покачал головой, потому что подумал: «Седьмое августа девяносто первого года». Вспомнил, что в этот день я в прошлый раз лежал в больнице. К тому времени я знал: Надю застрелили. Сообщили мне в «прошлое» седьмое августа и о том, что мой старший брат Димка уже почти сутки как был мёртв. Я потёр рукой грудь — с левой стороны, напротив сердца. Заметил стоявших у самого начала перрона двоих мужчин в строгих серых костюмах, будто явившихся сюда с деловой встречи.

Мужчины скользили цепкими взглядами по лицам приехавших в Северную столицу людей, словно высматривали знакомых. Они будто бы изображали стоявших на входе в административное здание охранников. Замерли, вытянувшись по струнке. Вертели головами. Посмотрели мужчины в костюмах и на меня. Вот только от моего лица они глаз не отвели. Оба наряженных в деловые костюмы мужчины напряглись. Они просканировали меня взглядами, словно проверили на предмет спрятанного огнестрельного оружия или бомбы. Молча (и даже не переглянувшись) они одновременно сошли с места и преградили мне дорогу.

Мужчина, который был чуть выше ростом своего коллеги, сунул руку в карман, достал оттуда удостоверение с красной обложкой.

Он раскрыл удостоверение у меня перед лицом и буркнул:

— Комитет государственной безопасности.

Говорил он тихо, но в радиусе двух метров от нас вдруг образовалось пустое пространство.

Нас будто окружил прозрачный непреодолимый купол. Спешившие к железнодорожному вокзалу советские граждане обходили этот купол стороной. Они не смотрели на нас, отводили взгляды.

Второй мужчина тоже заговорил.

Он спросил:

— Вы Дмитрий Иванович Рыков?

Мужчина уставился на мою переносицу, точно взглядом сверлил в этом месте отверстие. Он не моргал и будто бы не дышал. Его напарник не дождался моего ответа.

Он спрятал в карман пиджака красные корочки, протянул ко мне правую руку и потребовал:

— Гражданин, предъявите документы.

Я передал ему паспорт.

Мужчина лишь мельком заглянул в него. Он пробежался взглядом по странице с Димкиной фотографией. Посмотрел на моё лицо. Кивнул. Закрыл документ и сунул его в карман своего пиджака.

— Дмитрий Иванович, вы пойдёте с нами, — заявил мужчина.

Он резко развернулся и зашагал к вокзалу.

Его напарник шагнул в сторону — он будто бы пропускал меня вперёд.

Я усмехнулся и побрёл следом за своим паспортом.

* * *

Наряженные в строгие костюмы мужчины привели меня к припаркованному на тротуаре у здания Витебского вокзала чёрному автомобилю ГАЗ-24 «Волга» (по пути через вокзал они не обмолвились ни словом). Один из мужчин уселся в водительское кресло — другой небрежно сунул мой рюкзак в багажник и примостился на диван рядом со мной. В салоне автомобиля я почувствовал запах табачного дыма и одеколона (хотя от мужчин ни дымом, ни парфюмом не пахло). Увидел на коврике под ногами следы сигаретного пепла. Двигатель автомобиля взревел. ГАЗ-24 резко сорвался с места, выехал на дорогу и промчался мимо входа в вокзал.

В машине тихо бубнил радиоприёмник. Мои попутчики посматривали на дорогу. Меня они словно не замечали. Да и я не приставал к ним с расспросами — посматривал за окно. Видел, как мы повернули на улицу Дзержинского (которая уже скоро станет Гороховой). Отметил, что поехали мы не в сторону Большого дома на Литейном проспекте. Рассматривал давно не реставрированные фасады домов. Смотрел на примостившиеся около автобусных остановок ларьки, торговавшие всякой всячиной (но пока ещё не сникерсами и тампаксами). Заглядывал в лица шагавших по тротуарам людей (такие же хмурые, каким обычно было ленинградское небо).

Сегодня в городе на Неве было солнечно. Хотя солнце уже стыдливо спряталось за домами. Я отметил, что в этой новой жизни во второй раз стал свидетелем хорошей погоды в Северной столице — и это меньше чем за месяц. ГАЗ-24 пересёк реку Фонтанку через Семёновский мост. Я полюбовался на отражавшиеся в почти гладкой водной поверхности облака. Другие автомобили нас не обгоняли. Будто их отпугивал цвет «Волги». А вот мы словно опаздывали: наш автомобиль то и дело обходил конкурентов, беззастенчиво выскакивая на полосу встречного движения. За Каменным мостом через канал Грибоедова скорость нашего движения снизилась.

Повернули на улицу Плеханова. Ожидаемо. Там мы влились в общее размеренное движение. Наш чёрный ГАЗ-24 долго следовал за зелёным автомобилем «Москвич-2140», не шёл на опережение. Мне показалось, что водитель «Москвича» занервничал. Потому что он то и дело смещался ближе к тротуару, будто создавал нам условия для обгона. Я заметил впереди знакомую вывеску «Булочная». Увидел рядом с входом в магазин кабину таксофона, из которой Павел Битков в прошлом месяце собирался позвонить Серому. «Волга» медленно подкатила к знакомой арке, осторожно заехала в неё и доставила меня к парадной, где жила Александра Лебедева.

Водитель заглушил двигатель. Он первым выбрался из машины. Хранитель моего паспорта и я последовали его примеру. В окне над нашими головами шумно захлопнули форточку. Я запрокинул голову и отметил, что в окнах Сашиного дома уже горел свет. Светилось окно и в Сашиной квартире: на кухне. Мужчины в костюмах сопроводили меня до парадной, вошли туда следом за мной. Водитель нёс мой рюкзак. Хранитель моего паспорта тихим голосом велел, чтобы я замер на месте и приподнял руки. Он ловко обыскал меня, и лишь тогда мы зашагали по ступеням. Чеканили шаг. Вдыхали витавшие в воздухе парадной запахи мокрого бетона и табачного дыма.

Носитель моего паспорта приоткрыл дверь Сашиной квартиры (он не предупредил о нашем появлении ни стуком, ни нажатием кнопки звонка). По-хозяйски пригласил меня внутрь. Я перешагнул порог, сразу же отметил: в квартире тоже пахло табачным дымом. Но здесь я почувствовал и знакомый аромат розовых лепестков. Пробежался взглядом по прихожей — со времён моего предыдущего визита здесь почти ничего не изменилось: оклеенные чёрно-белыми обоями стены, хрустальные плафоны люстры, узкое прямоугольное ростовое зеркало, кованые крючки вешалки (где сейчас я не увидел Сашину дамскую сумку). Мои спутники, как и я, сняли обувь.

Мужчина, всё ещё державший в руке мой рюкзак, указал на дверной проём кухни.

— Дмитрий Иванович, вас там ждут, — сообщил он.

* * *

Сегодня в Сашиной кухне пахло не кофе, а табачным дымом. Сигаретный дым завис в виде тумана у потолка, неохотно перемещался к окну. Форточка на окне была приоткрыта — с улицы доносилось тревожное птичье чириканье. Штора чуть покачивалась. Рядом с ней лежала стопка картонных папок с растрёпанными завязками (не пустых, судя по их толщине). Там же я увидел стоящий на поддоне коричневый керамический горшок с цветущей фиалкой — раньше этот цветок стоял в Сашиной спальне. Заметил я и скопившуюся в раковине посуду: четыре чайные чашки и две тарелки. Из неплотно прикрытого крана капала вода. Всё это я рассмотрел, пробежавшись по кухне взглядом. Прежде чем посмотрел в глаза сидевшему за кухонным столом седовласому мужчине.

— Здравствуй, Рыков, — сказал мужчина. — Входи.

Я подумал, что тапки на его ногах плохо сочетались с бежевой рубашкой и брюками кремового цвета с наглаженными стрелками. Мужчина положил на край пепельницы дымящуюся сигарету (на столешнице я заметил чуть смятую пачку из-под сигарет «Союз Аполлон»). При моём появлении он уронил на стол стопку серых листов с отпечатанным на печатной машине текстом. Снял и положил сверху листов свои очки в тонкой золотистой оправе. Я отметил, что при искусственном свете его седые волосы приобрели желтоватый оттенок. Хотя на фотографии, которую я видел в интернете, его причёска казалась белоснежной. Мне показалось, что разрез глаз у седовласого мужчины был в точности, как у Саши. Вот только его глаза были не голубыми, как у Александры — скорее, светло-серыми.

— Здравствуйте, Виталий Максимович, — сказал я.

Перешагнул порог кухни.

Виталий Максимович Корецкий (генерал-майор КГБ, Сашин отец) отодвинул от себя пепельницу с ещё не докуренной сигаретой. Поставил её около стоявшей в блюдце наполовину пустой чашки. Снова посмотрел мне в лицо.

— Чай будешь? — спросил Корецкий.

Он указал рукой на газовую плиту.

— Сам себе налей, — скомандовал генерал-майор. — Рыков, ты не впервые здесь. Разберёшься.

Мой живот урчанием поддержал предложение Сашиного отца. Поэтому я прошёл к плите, поставил на огонь чайник. Отыскал в навесном шкафу чистую чашку. Заглянул и в холодильник — достал оттуда колбасную нарезку и плавленый сыр.

Виталий Максимович следил за моими манипуляциями молча, пыхтел сигаретой.

В кухню заглянул так и не вернувший мне паспорт мужчина. Он положил мой документ на стол перед генералом. Рядом с паспортом он аккуратно разложил на столешнице мои блокноты, конверт с цветной фотографией желтозубого мужчины и толстую пачку денег.

— Это всё, что было при нём, — сообщил мужчина. — Оружие и удостоверения в его вещах мы не нашли.

Я заметил, как генерал-майор КГБ кивнул.

— Молодцы, — сказал он. — Свободны. Оба. Вызову, когда понадобитесь.

— Так точно.

Мужчина покинул кухню, не удостоив меня вниманием.

Я проводил его взглядом, сунул в рот кусок колбасы.

Корецкий надел очки, заглянул в мой паспорт; пролистнул его, рассматривая в нём отметки. Выдыхал при этом в потолок струи табачного дыма. Затем он вынул из конверта фото; хмыкнул, прочёл надписи на его обратной стороне. Конверт с фотографией он уронил поверх паспорта. Лишь теперь заглянул в блокнот — он будто бы нарочно выбрал тот, где записи начинались с перечёркнутых абзацев. Я посматривал на то, как Сашин отец неторопливо перелистывал страницы. Слушал шуршание бумаги, чириканье птиц и всё усиливавшийся шум закипавшей воды в чайнике на плите. Видел, как Корецкий затушил истлевшую до фильтра сигарету и тут же прикурил новую. Я перекрыл на плите газ, налил чай. Поставил парящую чашку и тарелку с нарезкой на стол рядом с паспортом.

Генерал отвлёкся от чтения, поднял на меня глаза.

— Присаживайся, Рыков, — сказал он. — Не маячь над головой.

Я уселся на стул, сделал себе бутерброд. Пил чай, жевал бутерброд. Наблюдал за тем, как генерал-майор КГБ читал мои записи.

Корецкий вдруг накрыл страницу блокнота рукой и посмотрел на меня.

— Рыков, ты понимаешь, почему ты здесь? — спросил он.

Я торопливо прожевал хлеб с колбасой.

— Понимаешь, почему мы с тобой разговариваем тут, а не на Литейном? — добавил генерал-майор КГБ.

Он пристально посмотрел мне в лицо — я отметил, что его глаза всё же темнее, чем мне показалось изначально.

— Моя дочь беременна, — заявил Корецкий. — От тебя.

Я кашлянул, протолкнул застрявший в горле хлеб глотком чая.

Спросил:

— Не рановато ли такое утверждать?

Корецкий громко хмыкнул. Он затянулся табачным дымом. Посмотрел на меня сквозь стёкла очков.

— Вот и я так посчитал, — сказал Виталий Максимович. — Но Сашка утверждает, что не рано. Моя жена с ней согласна. Говорят, что женщины в этих делах разбираются получше нас, мужиков. Так что у тебя, Рыков, скоро будет сын. Во всяком случае, я на это надеюсь. Надоел мне этот бабский коллектив дома. Хочу внука.

Корецкий сощурил глаза.

— Или ты думаешь, что ребёнок у Саши будет не от тебя? — спросил он.

Генерал-майор постучал кончиком сигареты по краю пепельницы. Он снова сощурился. Не отводил глаз от моего лица, смотрел на меня сквозь туман из табачного дыма.

— Виталий Максимович…

— Я тоже надеялся, что ребёнок не твой, — перебил Корецкий. — Но Сашка твердит: дитя у неё будет либо от тебя, либо от святого духа.

Сашин отец громко хмыкнул.

— Честно тебе скажу, Рыков, — произнёс он, — кандидатура святого духа в отцы моего внука меня устроила бы больше, чем твоя. Вот только я старый коммунист: не к лицу мне такой зять. Да и в свидетельство о рождении ребёнка его не запишут. Поэтому ты, Рыков, единственный вариант. Да и Сашка… что-то в тебе явно нашла.

Корецкий недовольно скривил губы, указал на меня сигаретой.

— Женишься на ней, — заявил он. — Чтобы у моего внука всё в порядке было с родителями и с документами. Чтобы ни одна собака не тявкнула: моя дочь живот нагуляла. В начале сентября организую вам свадебную церемонию. В Сочи поедите на этот… как его… на медовый месяц. Достану вам путёвки в профилакторий. Понял меня, Рыков⁈

Я улыбнулся и ответил:

— Виталий Максимович, свою личную жизнь мы с Сашей решим сами, без ваших подсказок. Мы взрослые люди. На службе у вас не состоим. Обсудим с ней и беременность, и свадьбу. Вдвоём. Понимаете? Это не обсуждается. Виталий Максимович, здесь вам не там. Не Литейный. Но мнение ваше мы учтём. Где, кстати, сейчас ваша дочь?

Генерал-майор Корецкий откинулся на спинку стула и громко хохотнул, словно я рассказал ему анекдот.

— Учтут они… — произнёс Сашин отец. — Да куда ж вы денетесь⁈

Он дёрнул головой.

— Дочь моя скоро вернётся, — сообщил Корецкий. — Когда мы с тобой, Рыков, проясним кое-какие моменты.

Виталий Максимович затушил в пепельнице сигарету, взял с подоконника две картонные папки и положил их (одну рядом с другой) перед собой на столешницу, прикрыл ими мои блокноты.

— Вот это, — сказал он и накрыл правой рукой папку без пометок на обложке, — аналитическая записка, составленная моей дочерью. В ней Александра подробно описала и проанализировала историю своего знакомства с гражданином Дмитрием Ивановичем Рыковым, то есть с тобой. Сделала она это грамотно, как я её и учил. Сашка молодец.

Корецкий положил левую руку на другую папку и сообщил:

— Здесь внутри лежат выписки из личного дела майора КГБ в отставке Дмитрия Ивановича Рыкова. Их сделали по моей просьбе очень компетентные сотрудники. Я внимательно с этими выписками ознакомился. Так же, как и с запиской своей дочери. Сделал на основании прочитанного материала выводы. Так вот, Рыков…

Виталий Максимович чуть склонился над столешницей, посмотрел на мою переносицу и спросил:

— … Кто ты вообще такой?

Глава 23

Штора на окне едва заметно покачивалась. Стекло в окне кухни ещё не превратилось в зеркало. За ним пока виднелась покрытая кровельным железом крыша соседнего здания и торчавшие на ней (подобно иглам дикобраза) телевизионные антенны. Видел я за окном и подкрашенное в красные цвета заката небо. Отметил, что голоса птиц на улице раздавались всё реже.

— Расскажи мне о себе, Рыков, — велел Корецкий. — Кто ты? Откуда? Как познакомился с моей дочерью?

Я пожал плечами.

Ответил:

— Виталий Максимович, все мои рассказы уже зафиксированы в Сашиной записке. Повторять их — только тратить ваше время.

— Время у меня есть, Рыков, не беспокойся. Раз уж я сижу здесь, рядом с тобой — значит, я готов его на тебя потратить.

Ровно двенадцать секунд мы с Корецким бодались взглядами (эти секунды отсчитало моё сердце). Наблюдал я и за тем, как блестели седые волосы в причёске генерал-майора, как над его головой по воздуху проплывал серый табачный дым. Тёплая чашка с чаем согревала мою ладонь. Корецкий снова хмыкнул, откинулся на спинку стула. Поправил на переносице очки.

— Кстати, о Сашкиных записях… — сказал он.

Виталий Максимович резко повернулся к окну — я сделал глоток из чашки. Сашин отец взял с подоконника и положил перед собой на стол третью папку, наполовину накрыл ею первую и вторую. Я прикинул: в этой папке было поменьше бумаг, чем в той, где лежали выписки из Димкиного дела. Но выглядела она объемнее той, где находилась Сашина аналитическая записка.

— Я провёл расследование, — сказал Корецкий. — Неофициальное, разумеется.

Он похлопал по папке ладонью, сообщил:

— Вот здесь лежат документы, отчёты и фотоматериалы, собранные моими сотрудниками, проверившими Сашкины рассказы. Здесь много интересного. Некоторые моменты я пока не изучил, а лишь бегло просмотрел. Но уже вижу: косвенно все они подтверждают те выводы, которые сделала Саша. Многие Сашкины догадки мои люди подкрепили доказательствами.

Виталий Максимович взял в руку пачку сигарет «Союз Аполлон», но тут же брезгливо скривил губы и уронил пачку на стол. Я заглянул в пепельницу и подсчитал, что там лежали девять сигаретных фильтров — почти половина пачки. Корецкий взял свою чашку с остывшим чаем и залпом опустошил её, словно выпил сто граммов водки. Он снова поправил на лице очки.

— В этой папке лежат копии материалов из уголовного дела, которое завели по факту убийства Романа Курочкина. Этого Курочкина Саша в своей записке назвала Ленинградским людоедом. Есть здесь и копия отчёта о расследовании исчезновения в посёлке Ларионовка двух детей летом прошлого года. Бердникова, школьного учителя, к слову, пока не нашли.

Корецкий снова похлопал ладонью по папке.

— У Леонида Васильевича Меньшикова, доктора из Москвы, четырнадцатого июля этого года родился сын. Четыре килограмма, сто грамм. Назвали Виктором. С ребёнком и с его матерью всё нормально. Доктор Меньшиков по-прежнему ездит на работу в своей белой «пятёрке». Павел и Иннокентий Битковы признали, что готовили ограбление журналистки Лебедевой.

Виталий Максимович покачал головой.

— Они выразили желание стать осведомителями КГБ и спасать Родину от преступников и шпионов. Вот только младший Битков, который Павел, потребовал за спасение Родины нехилую зарплату. Такую не получаю даже я. Идиоты, одним словом. Не удивительно, что они согласились на авантюру этого уголовника Серого. В редакции газеты, где работает Саша, сменился главный редактор.

Корецкий говорил и смотрел мне в глаза — он будто бы считывал в них мои эмоции.

— Рыков, моя дочь сказала: ты хороший человек, — заявил Виталий Максимович. — Вот только по моим данным, ты уже не первый год подрабатываешь наёмным убийцей. Причём, заработал себе неплохую репутацию в криминальных кругах. Мне сообщили, что с начала этого года ты выполнил для бандитов два заказа. А ведь ты офицер, мой бывший коллега. Как же так?

Он покачал головой, спросил:

— Или ты не только бандит, но и предатель? Рыков, откуда у тебя эта фотография?

Корецкий ткнул пальцем в лежавший на столе конверт (с фотографией желтозубого мужчины).

— Зачем она тебе? — сказал он. — Какие у тебя дела с этим человеком?

Я пожал плечами, почесал шрам на руке.

Ответил:

— Никаких. Фотографию я нашёл на столе у себя в квартире. Понятия не имею, как она там оказалась.

Виталий Максимович наклонился к столу — стёкла его очков блеснули.

— Это уже не шутки, Рыков, — сказал Сашин отец. — Я знаю, кто этот человек. Это Антанас Арайс, журналист из Риги. Ещё семь лет назад его завербовало ЦРУ. Он находится в нашей разработке. Зачем он приехал в Ленинград? Какие у тебя с ним дела, Рыков? Ты понимаешь, что это уже не простой криминал? Тут совсем другая тема. Дима, это измена Родине!

Последнюю фразу Корецкий произнёс громко, едва ли её не прокричал.

— Шутки закончились, Дима, — сказал он. — Это ты моей дочери рассказывай про перемещение душ и про путешествия во времени. Саша женщина впечатлительная… временами. Да и ты ей понравился. Она тебе поверила. Но я-то тебя, Дима, давно знаю. Прекрасно представляю, на что ты способен. Так что не ломай комедию, Рыков. Объясни мне, наконец, что за игру ты затеял.

Корецкий нахмурил седые брови.

Я покачал головой.

— Виталий Максимович, вы утратили хватку. Генеральские погоны, как вижу, расслабляют. С измены Родине следовало начать наш разговор. Покричать, постучать кулаком по столу. А не планировать рождение внука и свадьбу дочери. Лучше расскажите, почему у меня дома появилась эта фотография. Я же видел: вас она не удивила. Это новый заказ? От кого?

Корецкий снял очки, положил их на папку с отчётами. Потёр глаза. Взглянул на меня.

— Дмитрий, я всё же надеялся: у нас состоится откровенный разговор, — сказал он.

— Я тоже на это надеюсь, Виталий Максимович.

Сашин отец откинулся на спинку стула, взял сигарету, закурил.

— Значит, ты придерживаешься прежней фантастической версии? — спросил он. — Или изображаешь потерю памяти?

— Фантастической, — сказал я.

— Вариант с амнезией выглядел бы более правдоподобно.

— Я учту ваш совет, Виталий Максимович. В дальнейшем.

Корецкий кивнул.

— Учти, Дима. Учти. Но и вариант с перемещением душ ты отыгрываешь талантливо. Молодец. Пока я не заметил в твоём поведении фальши. А я враньё чувствую за версту, ты это знаешь. На все мои действия ты реагируешь превосходно: в соответствии с выбранной линией поведения. Хотя я надеялся: ты рассмеёшься мне в лицо. Хорошая школа, советская.

Он поднёс сигарету к губам, затянулся дымом, задержал дыхание.

— В любом случае, Рыков, тебя обследуют врачи, — сказал Виталий Максимович. — Я пообещал это дочери. Я покажу тебя всем: начиная от психиатра, заканчивая проктологом. Поищем у тебя и тромбы, и опухоли в мозге. Узнаю, какая наследственность досталась моему внуку. Проверим, тот ли ты Дмитрий Рыков, которого я знал. Или тебя подменили инопланетяне.

Генерал-майор фыркнул. Его рука дрогнула. С кончика сигареты на папки осыпался пепел.

Я смочил горло глотком тёплого чая и сообщил:

— Виталий Максимович, смерть от тромба мне уже не грозит. Во всяком случае, не в ближайшее время. Тот тромб был не совсем таким, каким я описал его Александре. Тогда было сразу два тромба. Свинцовых, калибром девять миллиметров. Они оба попали моему брату в сердце, когда он поднимался на крыльцо больницы. Димка приехал туда, когда ему сообщили, что я очнулся.

Я посмотрел Корецкому в глаза.

— Моего брата в прошлый раз застрелили из того же пистолета, из которого днём раньше ранили меня и убили мою жену. «Walther P38». Убийцу тогда не нашли. В тот раз не выяснили и причину этих убийств. Теперь я думаю, убийство Димки было лишь результатом неудачного стечения обстоятельств. Лёша Соколовский стал тогда главным подозреваемым. Он испугался Димкиной мести.

Я развёл руками.

— Так что помощь врачей мне теперь не нужна. Киллер ликвидирован. Им, кстати, оказался тот самый Серый, которому заказывали и журналистку Александру Лебедеву. Заказчик убийства мёртв. Исчезла и причина нападения на моего брата и на его жену. Так что я теперь здоров и полон сил. Встречи с новыми тромбами любого происхождения не жду. Во всяком случае, пока.

Корецкий постучал сигаретой по краю пепельницы.

— Да, — казал он. — Перед твоим приходом я как раз знакомился с отчётом обо всех этих убийствах и самоубийствах, что случились в Нижнерыбинске на этой неделе. Смерть Фролова и Соколовского признают суицидом: я прослежу. Информация о ликвидации нашим сотрудником связанного с иностранными спецслужбами особо опасного преступника Серого уже передана наверх.

Виталий Максимович качнул головой.

— Дима, в случае с Серым ты сработал грязно, — заявил он. — Не ожидал от тебя подобной халатности. Что за фиглярство? Неужели не хватило фантазии? Устроил бы ему аварию. Или отравление. Ну… не знаю, ты в этих делах лучше меня разбираешься. А то затеял, видишь ли, ковбойские разборки средь бела дня посреди города. Нам из-за тебя теперь по шапке прилетит от начальства.

— Виталий Михайлович, в прошлый раз… когда моего брата застрелили, мне в январе девяносто второго позвонил человек. Мужчина. Его голос я не узнал. Он выразил мне соболезнования в связи со смертью брата. Сказал, что Димка был хорошим другом, прекрасным офицером и до самого конца преданно служил своей Родине. Это не вяжется с тем, что я узнал теперь.

Корецкий выжидающе смотрел на меня сквозь пелену табачного дыма.

— Виталий Максимович, вы… мы с вами знакомы? — спросил я.

— Я бы твоему брату не позвонил, — сказал Корецкий.

Он покачал головой.

— В то время вы уже умерли, — сказал я. — Вы…

— Да, Сашка мне передала твоё пророчество.

— Виталий Максимович, я приехал…

— Знаю, зачем ты приехал, — заявил Корецкий. — Рыков, у дочери от меня секретов нет. Учти это… на будущее. Скажу тебе так: моё самоубийство в моей квартире мог бы инсценировать только один человек. Кроме него, в мою квартиру с оружием никто бы не вошёл. Это абсолютно точно. Без вариантов. Он уже дал показания. Признался. Подтвердил твои предположения.

Сашин отец взмахнул сигаретой и добавил:

— Не дождутся, твари. Зубы об меня сломают. Так что моё самоубийство пока откладывается. Это ещё одна из причин, почему ты, Рыков, сейчас здесь. А не сидишь в камере подвала Большого дома вместе с моим старым другом и коллегой. Вот только сразу тебе говорю, Дима… или кто ты там на самом деле: я ещё не пришёл к окончательному выводу относительно тебя и твоих рассказов.

Корецкий ухмыльнулся.

— Но я представляю, кто бы позвонил твоему брату и выразил бы соболезнования в случае твоей смерти, — сказал он. — Я этому деятелю завтра же шею намылю. В воспитательных целях, разумеется. И да, мы с тобой давно знакомы. Говорю это, на тот случай, если у тебя действительно амнезия. Ты работал с моим другом в Смоленске, и теперь… работаешь со мной.

Я вскинул брови — вновь заметил у себя этот любимый «Вовкин» мимический жест.

Спросил:

— Разве Димка… разве я не ушёл со службы?

Генерал-майор указал на меня сигаретой.

— Ты вышел в отставку, Рыков, всё верно. Потому что этого потребовала сложившаяся в стране ситуация. Но это не значит, что ты не служишь Родине. Ты по-прежнему на службе, пусть и не по бумагам. Твоему брату правильно сказали тогда по телефону: ты был и станешься действующим советским офицером и защитником Родины…

Корецкий хмыкнул и добавил:

— … Даже если теперь у тебя вместо памяти в голове гуляет ветер.

Виталий Максимович положил сигарету в пепельницу. Он взял со стола конверт и вынул из него фотографию. Бросил её на столешницу передо мной.

Я опустил взгляд на изображение улыбчивого желтозубого мужчины.

— Вот это и есть твоя настоящая работа, Рыков, — сказал Виталий Максимович. — Враги Родины, которых мы теперь принимаем за друзей. Ты рассказывал Саше о книгах, которые ты сочинял в этом своём воображаемом будущем. Говорил моей дочери о неком спецотряде «Белая стрела», который отстреливал преступников. В реальности его, разумеется, не существует…

Корецкий замолчал, взял в руку сигарету. Затянулся дымом.

— … Но я сейчас курирую работу организации, по выполняемым функциям отчасти похожую на эту выдуманную тобой «Белую стрелу», — сказал генерал-майор КГБ. — Ты тоже состоишь в этой организации. По собственному желанию, а не по моему приказу. Подробностей я тебе сейчас не скажу. Пока мы не разберёмся с твоей памятью. Однако кое-что тебе всё же поясню.

Генерал-майор облокотился о столешницу. Бросил взгляд на фото прибалтийского журналиста. Внимательно посмотрел на меня из-под густых бровей.

— Твоё криминальное настоящее, Дима, — сказал он, — это хорошее прикрытие, которое обеспечит секретность нашей организации в случае провала очередной миссии. Цепочка расследования убийства приведёт не к офицеру КГБ. А к нашему бывшему сотруднику, ныне работающему на бандитов. Это будет обычный криминал, а не убийство по политическим мотивам.

Виталий Максимович дёрнул головой.

— На комитет сейчас… и уже не первый год оказывают давление. Политика нашего руководства теперь не всегда находит понимание среди патриотов нашей Родины. Врагов сейчас называют друзьями, хотя они по-прежнему вредят нашему государству. Вот с такими вредителями мы сейчас и боремся, Дима. За это меня и списали со службы… в том будущем, о котором ты говорил Сашке.

Столешница заскрипела — Корецкий постучал по пепельнице сигаретой и откинулся на спинку стула.

Я сделал глоток из чашки. Отметил, что взгляд Сашиного отца стал задумчивым.

— Рыков, о нашей с тобой дальнейшей работе мы поговорим позже, — сообщил Виталий Максимович. — Когда я окончательно разберусь во всём вот в этом.

Он снова положил руку на лежавшие перед ним на столе папки.

Сказал:

— Думаю, случится это после предсказанных тобой на вторую половину августа событий. Как ты их назвал? ГКЧП? Я решил, что понаблюдаю за этими событиями со стороны. В политику, Дима, я не полезу. Я понимаю: что-либо кардинально менять в нашей стране сейчас уже поздно. Поэтому буду рад… если твои предсказания через три недели сбудутся.

Он взмахнул сигаретой и спросил:

— Знаешь, почему?

— Почему, Виталий Максимович?

— Потому что тогда я совсем под иным углом взгляну и на все прочие твои, Дима, пророчества.

Корецкий затушил сигарету, собрал в стопку папки и вернул их на подоконник. Они тут же отразились, будто в зеркале, в оконном стекле (где до этого отражался горшок с фиалкой). Я отметил, что ни одну из своих папок Сашин отец передо мной так и не раскрыл. Словно он не сомневался: я поверю ему на слово. Корецкий придвинул к себе мои блокноты.

— Вчера и позавчера я много спорил со своим старым другом, — сказал он, — о положении дел в нашей стране. С тем самым другом, который готовил мою ликвидацию. Мы с ним не сошлись во взглядах на те перемены, которые произошли и происходят в СССР. Но я нисколько не сомневаюсь, что у нас с ним было бы единое мнение о том, что ты записал вот здесь.

Виталий Максимович постучал пальцем по странице раскрытого блокнота.

— Ленинградский людоед, Ларионовский мучитель… — произнёс он. — Я за то, чтобы все эти персонажи остались только на страницах приключенческих романов. В реальной жизни они не нужны. Это я говорю не только, как генерал. А как муж, отец и уже почти дед. Такие книжные персонажи, Дима, нам на улицах городов и сёл не нужны. Однозначно.

Корецкий снова ткнул пальцем в страницу.

Продолжил:

— Вот этот Александр Дорохов, например. Сашка с твоих слов записала его фамилию и год рождения. Сказала, что у тебя возникли сложности с поиском этого Курского душегуба. Я дал задание подчинённым. Они с ним справились за пару дней. В Курской области проживает почти два десятка Александров Дороховых. Но только один из них шестьдесят шестого года рождения.

Виталий Максимович хмыкнул.

— Как видишь, Дима, такие проблемы решаются очень просто. Координаты этого Дорохова я тебе предоставлю… чуть позже, когда мы с тобой всё же насладимся обещанным тобою балетом «Лебединое озеро» по телевидению. Ведь ты же понимаешь: к делам нашей организации я тебя теперь не подпущу. Даже если все врачи мне скажут, что ты полностью здоров и вменяем.

Корецкий покачал головой. Ткнул пальцем в блокнот.

— Ты сам затеял эти дела, Рыков, — сказал он. — Вот ты сам с ними и разберёшься. Не спеша, раз теперь ты не боишься тромбов. С моей помощью, разумеется. Я уверен, что и Сашка тебе поможет советами. Она женщина умная. Да ты и сам, думаю, это уже понял. Сашка, кстати, сейчас поехала к моей жене за твоим любимым печеньем с корицей. Скоро вернётся. А пока…

Виталий Максимович показал рукой на навесной шкаф.

— … Пошарь-ка, Рыков, вон в том шкафу, — сказал он, — который справа от мойки. Принеси на стол стаканы и бутылку коньяка. Я знаю, что коньяк у Сашки там всегда припрятан. Уверен, что дочь не расстроится, если мы с тобой его откупорим. Сейчас для коньяка самое время. Выпьем с тобой, зятёк, за встречу и за взаимопонимание. Обсудим, какое имя будет у моего внука.

Эпилог

Я обернулся, запрокинул голову и сказал:

— Серёжа, не так быстро. Не торопись. Рассмотрю окрестности.

Я зажмурился, сжал руками подлокотники кресла. Сергей посмотрел на меня сверху вниз, головой заслонил солнечный диск. Я заметил, что Сергей нахмурился (он всегда хмурил брови, когда проявлял упрямство). Но движение он всё же замедлил — моё кресло-коляска заскрипело чуть тише и уже не так резко нарушало царившую на Кисловском кладбище тишину (сегодня здесь не орали даже птицы). Заметно тише стало и шуршание гравия под колёсами кресла.

— Сегодня третье августа две тысячи двадцать пятого года, — будто бы сам себе вслух напомнил я. — Почти тридцать четыре года прошло. Как быстро летит время.

Я покачал головой.

— Очень быстро, — согласился Сергей. — Мы опаздываем. А ведь я предупреждал…

Говорил он тихо; хотя вокруг нас сейчас не было никого, кого потревожил бы его голос.

— Мы не опаздываем, а задерживаемся, — возразил я.

Сергей хмыкнул.

— Это ты генералу сейчас скажешь.

— Разумеется, скажу, — заверил я. — Или ты сомневаешься?

Я поёрзал в кресле, усаживаясь поудобнее. Уже заметил впереди знакомый памятник: большой чёрный камень с изображением стоящего в полный рост мужчины. Этот похожий на скалу памятник из гранита поставили Васе Седому в первую годовщину его гибели. Он был главной достопримечательностью на центральной аллее Кисловского кладбища. А вот Лёша Соколовский свой памятник так и не получил — на его могиле стояло лишь скромное надгробие, прятавшееся в тени от ветвей осины.

Я попросил Сергея, чтобы мы задержались около могилы Соколовского. Почти минуту я рассматривал Лёшин портрет, выбитый на сером камне. Отметил, что до годовщины Лёшиной смерти осталось три дня. Но на его могиле уже стояли цветы. На ухоженных клумбах около недавно окрашенной оградки цвели анютины глазки. Я махнул рукой — Сергей снова покатил мою коляску. На могилу Виктора Фролова я бросил лишь мимолётный взгляд. Заметил, что она по-прежнему выглядела заброшенной.

За могилой Фролова мы свернули с центральной аллеи. Я рассматривал таблички с фотографиями на крестах, портреты на каменных надгробиях. Все эти изображения казались хорошо знакомыми, потому что я следовал этим маршрутом уже не в первый раз. Многие могилы в этой части кладбища прятались в тени деревьев: во времена перестройки многие высаживали около могил свих умерших родственников ивы, рябины или берёзы. Было здесь много и кустовых растений: пионов и роз.

Я посмотрел в направлении высокой голубой ели — обычно именно она была моим ориентиром при перемещении по кладбищу. Заметил впереди Надю и Лизу. Увидел их и Сергей, потому что он ускорил шаг — моё кресло-коляска подпрыгнуло, когда наехало на торчавший из земли камень. Я снова сжал подлокотники. Недовольно поворчал — Сергей пропустил моё ворчание мимо ушей. Я почувствовал, как по вискам скользнули капли пота. От долгого сидения уже покалывало в пояснице.

— Дима! Серёжа!

Я увидел, что Лиза помахала нам руками. Услышал, как Надя цыкнула на дочь: потребовала, чтобы та не шумела на кладбище. Но сорокачетырёхлетняя Елизавета Владимировна лишь отмахнулась от маминых слов и заявила, что её крики «тут никому не помешают». Я отметил: за те полгода, что мы не виделись, Лиза и Надя почти не изменились. Только загар на их лицах стал темнее. Обрадовался встрече с родственниками и Сергей: он не сбавил шаг, не смотрел под ноги — моя коляска подпрыгивала, покачивалась и скрипела.

— Здравствуй, Дмитрий, — сказала Надя. — Привет, Серёжа.

Вовкина жена улыбнулась — показала нам ямочки на своих щеках.

Такие же ямочки нам продемонстрировала и её дочь.

— Димочка, я думала: тебе уже сняли гипс, — сказала Лиза. — А ты всё ещё сидишь в этой дурацкой коляске!

Она расцеловала меня в щёки.

— На следующей неделе снимут, — ответил я. — Снова сяду за руль.

— Димочка, ты поосторожнее теперь, — сказала племянница. — Ты ещё легко отделался после той аварии!

Лиза бросила взгляд на мои спрятанные под слоями гипса ноги и тут же подняла глаза на моего старшего сына Сергея. Она расставила руки. Сгребла смущённо молчавшего Сергея в объятия.

— Какой красавец мужчина! — воскликнула она. — Твоя жена никогда со мной не рассчитается за то, что я её с тобой познакомила!

Мой сын стёр со своих щёк губную помаду, спросил:

— Лизка, где ты своего муженька потеряла? Опять оставила его дома с детьми?

Лиза поправила на пальце обручальное кольцо и фыркнула.

— Младший опять заболел, — сказала она. — Мой ненаглядный его в пятницу снова накормил мороженым. Вот пусть теперь и расхлёбывает. Какие же вы мужчины бестолковые!

Племянница отошла в сторону — я увидел (за металлической оградой) могилы своих родителей и суетившегося рядом с ними Вовку. Подумал, что мой младший брат выглядел сейчас стройнее и моложе, чем я «тогда». Отметил, что на его загорелом лице теперь неплохо смотрелись даже некогда ненавистные мне морщины: они будто бы придавали моему младшему брату солидности. Вовка выпрямился, отряхнул испачканные землёй ладони, схватился за поясницу и шумно выдохнул.

Я помахал ему рукой и сказал:

— Привет, генерал.

Вовка покачал головой и ответил:

— Привет, Димка. Теперь я понял, почему ты позвал нас сюда именно сегодня. Пользуешься тем, что тебе ещё не сняли гипс? Любуешься теперь, как генерал МВД со своим радикулитом изображает садовника?

Я улыбнулся и пообещал:

— Серёжа тебе сейчас поможет. Как младший по званию.

— А почему вы вдвоём? — спросил Вовка. — Где твоя жена? Где твой младший?

— Они чуть позже появятся. Задержались у Сашиного отца. Ему вчера снова было плохо.

Вовка вскинул брови.

— Что-то серьёзное? — спросил он.

— Шавермой отравился, — ответил я. — Будет ему наука. Перестанет жрать непонятно где и непонятно что. В его-то годы.

— Ясно, — сказал Вовка.

Он развёл руками и сообщил:

— Я здесь уже почти закончил. Надя пересадила цветы. Лиза унесла мусор.

Вовка посмотрел на часы.

— Кстати! — сказал он. — Вы опоздали!

Я хмыкнул и ответил:

— Мы задержались, генерал Вовчик. По делу, между прочим.

— Это из-за какого такого неотложного дела вы заставили генерала вас ждать? — спросил Вовка.

Он схватился за поясницу и второй рукой.

— Мы с Серёжей в торговый центр заехали, — сказал я. — Заглянули в книжный магазин, и вот…

Я показал сперва младшему брату, а потом его жене и дочери свою покупку.

Объявил:

— Лизину новую книгу купили. Чтобы племянница оставила в ней свой автограф. Для моей коллекции.

Глянцевая обложка книги блеснула на солнце.

— Я и не знала, что книжка уже появилась в продаже, — заявила Лиза. — Мне авторские экземпляры пока не прислали.

— Не буду я ждать твоих авторских экземпляров, — сказал я. — Не факт, что тебе их до Нового года пришлют. Я не намерен столько ждать. Подпишешь мне эту.

Я ткнул указательным пальцем в книгу.

Взгляды моих родственников тут же скрестились на её яркой обложке.

Я тоже опустил глаза и прочёл: «Елизавета Рыкова. Новый роман из цикла „Белая стрела“. Товарищ капитан».

Конец

Уважаемые читатели! Спасибо Вам за поддержку!

Нажмите на сердечко («нравится»), если история развлекла Вас.

Подпишитесь на мою страницу АТ, чтобы не пропустить начало публикации новых книг!

До встречи!

Content

Товарищ капитан. Часть 2. Суда не будет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог