Семушкин Тихон Захарович

Чукотка

ОТ АВТОРА

Впервые на Чукотку я попал в 1924 году. С тех пор на протяжении более четверти века я поддерживаю связь с этим краем. За это время на Чукотской земле, среди чукотского народа, я прожил восемь лет. Последний раз мне пришлось посетить Чукотку в 1951 году. Трудно было узнать этот край — такие там произошли изменения. За двадцать лет, прошедшие с тех пор, как мы открывали там первую школу-интернат, Чукотка приняла совершенно другой облик.

Там, где среди камней, запорошенных снегом, с трудом пробиралась собачья упряжка, — стройными рядами, образуя улицы, стояли двухэтажные дома, освещенные электричеством; там, где мы на своих спинах (тогда практиковались на Севере авралы всего экипажа и пассажиров) таскали мешки с углем, разгружая бункер парохода, стояли механизированные причалы с электрифицированными кранами и транспортерами; если раньше мы приплывали сюда на грузовых пароходах и примерно в течение месяца пути жили на нарах трюмов и твиндэков, то теперь за восемь дней нас доставил сюда рейсовый великолепный пассажирский экспресс со всеми удобствами.

И когда в тумане наш пароход пришвартовался к причалу, нас встретил автомобиль, разбивая туман светом фар. Здесь уже были гостиница, ресторан, почта, банк и другие советские учреждения.

Мои попутчики, прибывшие сюда впервые, ехали на машине в гостиницу и относились к этому как к должному. Между тем меня все это поражало и радовало. Я восторгался и домами, причалами, и автомашинами, бегающими по Чукотской земле, и гостиницей.

Это особенно радовало потому, что я видел Чукотку в развитии, мог сравнить ее нынешнее с прошлым. Радовало то, что советские люди смогли утеплить холодную чукотскую землю, сделать ее такой же удобной, как земли умеренного климата.

Я привык за свои прежние зимовки, как раньше мы называли жизнь и работу здесь, мириться с несколько замедленным темпом жизни. Край, именовавшийся проезжими корреспондентами «собачьим царством» (единственным средством связи были собаки), теперь исчез. Здесь летали самолеты, как по нормально действующей воздушной магистрали. Если раньше нам на зимовку привозили комплекты центральных газет один раз в год, то теперь газеты из Москвы поступали сюда на пятый день, а иногда и на третий. Оторванность от Большой Земли исчезла, и люди, населяющие Чукотку, стали жить в едином темпе со всем многонациональным советским народом. На Чукотке издавалось уже около двадцати газет.

В хорошем номере гостиницы, где было тепло, светло и уютно, я сел в удобное кресло и невольно предался воспоминаниям.

1926 год. Я брожу по Чукотской земле в качестве руководителя статистико-экономической экспедиции. За зиму этого года, на собаках, на оленях, я проехал более двенадцати тысяч километров. Часто в пути заставала пурга. Собак нашей упряжки не видно. Нарта движется в пурге как будто сама, подгоняемая ветром. Мы едем молча, и только плечом я ощущаю спину своего каюра[2]. Настроение неважное. Хочется поскорей доехать до жилья, попасть в тепло. По рассказам каюра, в этом месте скалистый отвесный берег высотой метров четыреста.

Все чаще и чаще каюр останавливает упряжку и, бросив нас, то есть меня и собак, уходит проверить «дорогу». Он выбрасывает тормоз на длинной веревке вперед и идет за ним. Если веревка не вырывается из рук, каюр идет дальше и вновь забрасывает тормоз. А когда веревка вырывается — ясно, что в нескольких шагах обрыв.

На вершине скал иногда наметается снежный карниз, и горе путнику, если его собаки по неопытности своего хозяина попадают сюда: снег обрушивается, и нарта с седоками летит вниз. Часто в таких случаях снежная лавина хоронит и людей и собак. В таких местах лучше останавливаться до окончания пурги на ночевку.

— Пожалуй, ночевать надо! — кричит каюр. Он кричит громко, чтобы перекричать пургу.

И среди безграничного простора тундры мы останавливаемся на ночлег. На первых порах тебя охватывает жуть. В самом деле: какая тут ночевка, в этой белой и безжизненной пустыне? И все же под свист и вой бушующей пурги мы с трудом устанавливаем палатку. Мое положение сходно с положением щенка, которого выбрасывают на середину глубокой реки, чтобы он научился плавать. Вот и я барахтаюсь в этом бушующем снежном океане. Ветер, а вернее шквал, вырывает из рук полотнище палатки, и мы, как утопающие, хватаемся за концы ее, торопливо втыкаем в твердый снег колышки, укрепляем веревками. Наконец палатка готова. С какой радостью мы забираемся в этот полотняный домик! Мы чувствуем себя самыми счастливыми, так как укрылись и от ветра и от снега. На полу у нас оленьи шкуры, меховые спальные мешки. Появляется сундучок с продовольствием, горит стеариновая свеча, весело шумит примус. В углу лежит мочевой пузырь моржа, в котором мы возим керосин. Этот «бидон» не разобьется на ухабах, не даст течи.

Вскоре появляется горячая пища, чай, и мы с каюром поистине блаженствуем.

А пурга бушует, палатка хлещет полотнищами, как барабан.

С нами вожак и часть собак. Они лежат у входа и, сверкая глазами, слизывают и скусывают зубами с лап снег и наледь. Другие собаки — за палаткой, их давно уже занесла пурга.

Нередко пурга дует несколько дней подряд. Но время у нас не пропадает. Каюр учит меня чукотскому языку, я его — русскому. Он рассказывает мне о быте и нравах своего народа, я ему — о России. В общем, нам хорошо. Здесь даже можно вести дневник.

Но… сидя в удобном кресле, я думаю: а все же в чукотской гостинице лучше ночевать, чем в белой пустыне.

Завтра на самолете я окажусь в течение нескольких часов в другом конце Чукотки, за тысячу километров отсюда, и не нужно будет мерзнуть полмесяца, покрывая то же расстояние на собаках. Да и местные жители давно предпочитают самолет.

Здесь, на аэродроме, я встретил вылезшего из самолета моего старого приятеля чукчу Гивэв, который прилетел в банк. Гивэв — председатель колхоза, завтра он летит в окружной центр Анадырь на слет колхозников-зверобоев и оленеводов.

Из окна гостиницы я вижу всю бухту. Справа большой склон горы, еще покрытый снегом. Светлосиний серебристый перелив снега играет на солнце. Многочисленные гудки пароходов, ледоколов оглашают полярный воздух. Эти мощные корабли поддерживают навигацию почти круглый год. Я вспомнил свое первое путешествие на Чукотку, когда сюда приходил только один пароход в год!

И здесь, на этих далеких берегах, идет социалистическое строительство, и здесь, на этой холодной земле, советская власть строит ранее вымиравшему народу культурную и зажиточную жизнь.

Я вспоминаю своего приятеля Ульвургына. Он помогал нам организовать первую школу-интернат, с ним мы много ездили по Чукотской земле.

Огромная страна эта Чукотка! Мыс Дежнева — самая северо-восточная оконечность Азиатского материка. Гранитная скала. Отсюда мы с Ульвургыном в ясный, солнечный весенний день рассматривали горы Аляски.

Здесь узкий Берингов пролив отделяет Чукотку от Аляски, открытой, так же как и мыс Дежнева, русскими землепроходцами, храбрыми мореходами, которые в поисках новых земель еще в те времена доходили до Калифорнийских гор.

В самой узкой части пролива находятся в непосредственной близости друг от друга два скалистых острова: Большой Диомид, принадлежащий СССР, и американский — Малый Диомид.

Мне вспоминается, как Ульвургын, стоя на скале, показывал рукой на эти острова и говорил:

— Когда замерзнет море между островами, можно за полчаса доехать на собаках с нашего острова до американского Диомида.

Здесь как бы соприкасаются две огромные страны — СССР и США, два света — Старый и Новый, два мира — новый и старый, две системы — социализм и капитализм, простой казак Семен Дежнев и именитый принц Уэльский, чьим именем, совсем не по заслугам, назван открытый русскими мореплавателями мыс на Аляске.

Мои воспоминания о прошлом Чукотки неожиданно были прерваны стуком в дверь. В комнату вошла группа молодых чукчей в пиджачных костюмах и старик в оленьей кухлянке.

Лицо старика показалось мне знакомым, но припомнить его я не смог. Старик заметил это и сказал:

— Я сосед Ульвургына. Помнишь, моя яранга стояла рядом с его. Тмой меня зовут. Мой сын учился еще у тебя.

— Как же, помню, помню! — нарочито приподнято, как старому знакомому, сказал я.

— Только погиб мой парень на охоте. Провалился под лед, простудился сильно и умер. А вот они живут… Вместе с моим парнем учились.

Эти бывшие ученики нашей школы теперь работали в порту: Алихан, наш маленький лингвист, был наборщиком в местной газете; Локе — старшина портового катера; один — бухгалтер банка, другой — гидролог местной полярной станции. Все они стали уже возмужавшими людьми, у каждого своя семья. Жили они в портовых квартирах.

Они сидели полукругом, курили папиросы и рассказывали о других своих одноклассниках, которые работали учителями, председателями колхозов, в торговых организациях.

— А Таграй где? — спросил я.

— Таграй погиб, — сказал Алихан. — Был летчиком штурмовой авиации. Погиб в боях за родину, возвращаясь с боевого задания на горящем самолете. Сам я этот материал набирал — статья была у нас в газете. Набираю, а слезы у меня так и льются. Жалко! Хороший парень был. Я ведь с ним летал два раза.

— Только Таграй погиб?

— Нет, еще художник Вуквов из Уэлена. Он погиб на посту командира-артиллериста. Способный художник. Его работы были в Париже на выставке.

Как раньше мы не могли найти на Чукотке грамотного человека, так теперь, по рассказам моих гостей, на всем побережье не было ни одного неграмотного подростка. В округе работало много средних школ, педагогическое училище. Юноши и девушки, получив среднее образование, уезжают в высшие учебные заведения Петропавловска-на-Камчатке, Николаевска-на-Амуре, Владивостока, краевого центра Хабаровска, Москвы. Около трехсот студентов-северников учится в настоящее время в Ленинградском университете имени Жданова и в педагогическом институте имени Герцена. Растут кадры квалифицированных специалистов — детей чукотского народа.

Уже и теперь более половины всего педагогического персонала в чукотских школах — коренные жители Чукотки.

Для народов Севера долго существовало специализированное учебное заведение — Ленинградский институт народов Севера.

Сейчас положение с народным образованием в крае настолько изменилось, что нет никакой необходимости в специальных институтах.

Окончившие вузы уже работают на местах. Так, чукча Николай Никитин — ответственный редактор окружной газеты, Николай Гиутегин, окончивший в прошлом году институт имени Герцена, работает в окружном центре Анадырь заместителем редактора газеты «Советская Чукотка» и ответственным редактором «Блокнота агитатора». Многого достигли и другие.

Студент Ленинградского университета Рытхэу[3], уроженец селения Уэлен с мыса Дежнева, является первым чукотским писателем. Он сотрудничает в периодической печати, выпустил книжку в библиотеке «Огонек» и книгу «Люди нашего берега» в издательстве «Молодая гвардия».

Рост этого юноши прошел на моих глазах. Давно еще, в одну из первых моих поездок на Чукотку, я как-то проходил в полярную лунную ночь по чукотскому поселку. Луна светила ярко, стоял полный штиль. Я шел и прислушивался к отдаленному дыханию моря. Здесь же, поблизости, все было сковано льдом. Мое внимание вдруг привлек мальчик, бегавший вокруг яранги. Он был совершенно голый и поэтому бегал довольно быстро. Мальчик сделал несколько кругов и юркнул в ярангу. Меня это заинтересовало, и я пошел вслед за ним. Он сидел на оленьих шкурах и весело растирал свои ноги.

Я спросил, что бы это могло значить?

— Видишь ли, — сказал отец-охотник, — я проснулся и не знал: придется мне идти на охоту или нет. Если идти, то надо закусывать поплотней. А какая на улице погода, я не знаю. Вот он и бегал разглядывать обстановку. А то, что он голый, не страшно — пусть привыкает к холоду.

Молодой «метеоролог» интенсивно продолжал себя растирать и посмеивался, прислушиваясь к нашему разговору.

Потом я видел этого мальчика в начальной школе, затем в средней и, наконец, встретил его в Ленинграде. Он готовился получить диплом Ленинградского университета, он стал писателем.

На Чукотке выросли города, промышленные центры, рыбозаводы, промкомбинаты, костерезные мастерские. Многие жители, хотя далеко еще не все, перешли из яранг в домики с естественным освещением.

Исчезают обычаи удушения стариков, многоженства, исчезают суеверия и шаманизм.

В 1932 году был образован национальный Чукотский округ с пятью районами. Местное население политически и культурно выросло настолько, что самостоятельно руководит всей общественной, хозяйственной и культурной жизнью своих районов, своего округа. Окружным исполнительным комитетом Совета депутатов трудящихся руководит коренной житель Чукотки товарищ Отке. В свое время он получил образование в Ленинграде. Товарищ Отке дважды избирался депутатом в Верховный Совет СССР от Чукотского национального округа.

Под руководством Коммунистической партии и Советского правительства народы Чукотки идут по пути своего хозяйственного и культурного развития.

Выступая на сессии окружного совета в Анадыре, депутат-оленевод — чукча Тальвавтын сказал, выразив мнение своего народа:

— Я прожил на свете много лет. Мне кажется так: над всей нашей прошлой жизнью как будто лежал большой пласт снега и льда, как лежит он сейчас над охотниками по ту сторону пролива, на Аляске. А вот нам, чукчам нашего берега, партия коммунистов помогла выбраться из-под холодного пласта наверх, на солнце. И теперь ни лед, ни снег не мешают нам глядеть далеко вперед. Мы живем совсем новой, интересной, осмысленной жизнью, а будет она, наверно, еще лучше и интересней. Такие мои стариковские думы. Это я знаю хорошо, потому что глаза у меня есть. Вот они.

Тихон Семушкин

Москва

Февраль 1954 г.

КНИГА ПЕРВАЯ

НА ДАЛЕКИХ БЕРЕГАХ

ЭСКИМОСЫ

В сентябре 1928 года пароход «Астрахань» вошел в глухую, ненаселенную бухту Пенкегней, в ста восьмидесяти километрах на юг от залива Лаврентия. Здесь, на пустынном берегу, высадились работники культбазы, чтобы переправиться к месту назначения.

Пароход разгружался с необычайной быстротой. Медлить было нельзя: следом шли льды, которые могли закрыть выход из бухты в Берингово море.

Во время разгрузки парохода послышалось далекое дребезжание мотора, и вскоре из-за мыса показался вельбот. На нем были эскимосы: мужчины и женщины, старики и дети — около тридцати человек. Большинство из них в меховых кухлянках, в тюленьих штанах и таких же торбазах[4]. Женщины — в меховых комбинезонах, поверх которых натянуты разноцветные ситцевые комлейки. Эти комлейки не только предохраняют мех от сырости и морских брызг, но служат своего рода украшением. Степень нарядности эскимосской женщины определялась, как нам сказал капитан, комлейкой и тем, много ли на ней разного цвета нашивок и оторочек.

Вельбот подошел к пароходу. Эскимосы тотчас же, не дожидаясь приглашения, стали взбираться по трапу на борт. Вскоре они столпились около кают-компании. Мы рассматривали их с не меньшим любопытством, чем они нас. Капитан приветливо с ними поздоровался. Он плавал в этих местах не впервые и был хорошо знаком с эскимосами.

— Как вы узнали, что здесь остановился пароход? — спросил капитан.

Из толпы выступил эскимос средних лет и с видом отличного знатока русских обычаев протянул капитану руку. Это был Матлю, председатель районного исполнительного комитета.

— Мы вчера видел: пароход пошел на север. Мы думал, пароход пойдет туда не может. Лед много есть.

Мы чутко прислушиваемся к разговору. Нам интересно: не был ли Матлю на культбазе?

— Мы приехал сюда, — продолжал Матлю, — может, русский капитан хочет эскимосов для помощи. Вот смотри, крепкие люди есть.

Капитан поблагодарил.

Пароходы — не частые гости в этих краях, и в жизни эскимосов появление судна — событие. Однако эскимосы очень хорошо ориентируются в курсе кораблей и, сидя на берегу, безошибочно догадываются о намерениях далекого капитана.

— Я очень удивляй, пароход пошел на север. Лед много есть, — словоохотливо объяснял Матлю. — Пароход «Ставрополь» повез нашим эскимосам на остров Врангеля товары, но тоже лед много есть. Пароход вернулся и оставил все на кульбач.

— Матлю, а ты можешь доставить нас на культбазу? — спросили мы.

— Нет, теперь нельзя. Кульбач далеко. Скоро-скоро и здесь будет большой лед.

Чтобы не сорвать работу на полгода, мы решили теперь же отправиться на культбазу пешком. Матлю согласился проводить нас до ближайшего чукотского стойбища.

Составилась небольшая сухопутная экспедиция. С нами пошла и учительница Таня Вдовина, окончившая в этом году Московский опытно-показательный педагогический техникум.

В этот суровый и далекий край она попала совсем неожиданно. Когда Таня оканчивала техникум, пришла директива о посылке на Чукотку наиболее способного педагога. Хотя Таня и мечтала продолжать образование в педагогическом вузе, но, будучи дисциплинированной комсомолкой, без возражений согласилась поехать на Чукотку.

В тот момент, когда мы собирались покинуть пароход, с мостика спустился капитан и сказал нам:

— Побойтесь бога! Куда вы тащите ее, — ведь она же еще девочка! Вон зоотехник — мужчина, и то не решается идти по этому пустынному берегу. Оставайтесь на пароходе. Будьте благоразумны. А на будущий год мы выйдем из Владивостока пораньше, и я доставлю вас к самому парадному подъезду.

— Нет, нет, товарищ капитан, вы за меня не беспокойтесь. Я, знаете ли, не из трусливых, — вмешалась Таня.

— Молодец, Таня! Не пропадем, — сказал Владимир Евгеньев, второй учитель, тоже только что окончивший педагогический техникум в Ленинграде.

Не побоялся трудностей пути и пожилой председатель Чукотского рика Пономарев.

Мы захватили продовольствие, сколько могли нести на себе, и палатку. Эскимосы напились чаю и стали грузиться в вельбот. Молодой эскимос-моторист готовил свою машину. Его движения были медленны, расчетливы, отношение к мотору — любовное, бережное.

По зеркальной глади бухты вельбот плавно отошел от борта корабля. С капитанского мостика старпом прокричал нам в рупор:

— До свидания, робинзоны! До будущего года!

У нашего комсомольца-учителя в кармане оказался спортивный свисток, и Володя, стоя в вельботе, дал «салют» отправления. В ответ на этот, казалось, плачущий голосок проревела «Астрахань», и гул ее громким эхом прокатился в чукотских горах.

Пароход скрылся за мысом. Оборвалась связь с Большой Землей.

НА КУЛЬТБАЗУ

Вельбот быстро идет вдоль гранитных обрывистых берегов Чукотской земли.

Моторист чутко прислушивается к рокоту своей машины. Он умело обращается с мотором.

— Машина послушна, как хорошая собака-вожак, — торжествующе говорит моторист.

— Матлю, откуда у вас вельбот, да еще с мотором? Мы думали, что эскимосы ездят на плоскодонных байдарках, обтянутых моржовой кожей, — сказал Володя, внимательно следивший за эскимосским мотористом.

— Мотор недавно. А байдарки тоже есть. Вельбот еще не у всех есть, а только в артели. Все будем артель, у всех будет вельбот, — говорит Матлю, сидя у руля.

Он передает руль другому эскимосу, а сам пробирается к нашей группе. В своих мягких торбазах Матлю шагает прямо по людям — так тесно.

— Моржи сюда приходят летом, — рассказывает он, — когда ветры дуют с берега, южные ветры. Тогда льды уходят на север и появляется много чистой воды. Далеко в море на моржовых байдарках выходить нельзя: задует ветер, обратно не успеешь выгрести. За короткое лето много моржей на байдарках не набьешь. Раньше охотники по льду далеко уходили за тюленями. Голод заставлял. Иногда возвращались с добычей, а иногда пропадали совсем. В неудачливые годы люди голодали, в ярангах не было мяса и жира. Нам вельботы очень нужны. Теперь эскимосы живут хорошо.

После этого Матлю рассказал, как в 1927 году здесь собрался первый съезд Советов. Съехались делегаты из всех сорока семи советов.

Все делегаты были неграмотные. Самые дальние были с мыса Шелагского. Люди проехали на собаках туда и обратно две тысячи четыреста километров. Ехать нужно было более пятидесяти дней, и самое главное — не ошибиться, не приехать, когда съезд кончится. Почти за год предупреждали делегатов о съезде Советов.

Я вспомнил, какая невероятная организационная работа потребовалась, чтобы провести этот съезд! Чтобы выбрать и проинструктировать делегатов, приходилось месяцами объезжать все эти колоссальные пространства Чукотской земли.

Календаря — в нашем смысле — у чукчей не было. Нужно было придумать, как отметить день, в который надо собраться на съезд в Уэлене. Впервые чукчи узнали, что один месяц содержит тридцать дней, а другой — тридцать один. О самом маленьком — феврале — пока не было речи, чтобы не внести путаницы во времяисчисление.

Чтобы не пропустить съезд, делегаты нарезали на палке зарубки. Когда набиралось тридцать зарубок, они брали другую палку, и когда было девять палок и на десятой двадцать зарубок — делегат знал, что в этот день начнется «праздник говоренья». Так чукчи и эскимосы назвали съезд Советов.

С вечера они готовили алыки[5], моржовое мясо и наутро выезжали за сотни километров — в Уэлен.

Ничто не могло послужить препятствием: ни расстояние, ни пурга, ни отсутствие в иных местах корма для собак. Впервые в истории этого народа собаки везли своих хозяев по такому важному делу: обсуждать и самим строить жизнь. Делегаты приехали на съезд все как один.

Долго и охотно рассказывал Матлю о первом съезде Советов, положившем начало новой, советской жизни на Чукотской земле.

— Вот о моржовой охоте тогда и был вопрос. Съезд решил обзавестись моторными вельботами, — закончил Матлю свой рассказ.

От Матлю мы узнали, что на побережье организована сеть пушных факторий АКО[6]: в Чаунской губе, на мысе Северном[7], в бухте Провидения, на мысе Сердце-Камень, в бухте Преображения, в заливе Креста; строится новая фактория на культбазе в заливе Лаврентия.

Пушные фактории — это полярные государственные магазины, куда пароход привозит товары и продукты только один раз в год. Однако в факториях можно достать все, начиная от дагестанских консервированных фруктов и кончая рульмотором. Государственные магазины вытеснили скупщиков-спекулянтов.

— Другая стала жизнь у нас. Все равно — ночь кончилась и начался день. Теперь перестали обманывать охотников. Советская власть запретила, — категорически сказал Матлю, как человек, имеющий прямое отношение к этой власти.

В разговоре мы не заметили, как миновали отвесные скалы. Вдали под склоном горы показалось чукотское стойбище. Вельбот шел уже вдоль пологого берега. На пути стали попадаться льдины, и эскимосы решили повернуть обратно.

Высадившись на берег, мы распрощались с ними и направились дальше пешком.

Прошли шагов триста, как вдруг услышали крик:

— Э-гей! Э-гей!

Размахивая торбазами, нас догонял молодой эскимос.

Парень подбежал, запыхавшись. Подавая нашей учительнице торбаза и показывая на ее европейскую обувь, он сказал:

— Наши женщины на вельботе… Пешком ты плохо!

Действительно, по морской гальке очень тяжело ходить в нашей обуви, и эскимосские женщины решили помочь учительнице. Одна эскимоска сняла с себя торбаза и послала ей.

Таня до крайности растрогалась таким неожиданным вниманием со стороны эскимоски. Она села на гальку и, быстро сняв свои ботинки, вручила их эскимосу.

— А эти отдай ей.

Вскоре мы подошли к стойбищу. Здесь стояли три шатрообразные яранги, затерянные среди широкого простора. По одну сторону — море, уже закрытое льдами, по другую — серая, мокрая тундра.

— Совсем иной мир, — думает вслух наша Таня. — Окраина мира.

Она идет по берегу моря; легкий ветерок шевелит ее вьющиеся каштановые волосы; карие глаза задумчиво смотрят на совершенно необычную для нее северную природу; за спиной рюкзак, в руках — синий берет. Что думает эта девушка, глядя на голую и, кажется ей, безжизненную землю? Неприглядная картина. Но Таня храбрится и бодрой поступью шагает в новой обуви, придуманной в этой стране.

Из стойбища донеслись крики:

— Таньгыт, таньгыт пыкиргыт![8]

Неприветливо встретила нас стая псов.

— Сколько собак! — восторженно вскрикнула Таня.

Здесь, на стыке моря с тундрой, живут охотники на морского зверя и пушистого песца.

Все жители выбежали из своих жилищ.

По-русски никто не говорит, и разговор вести приходится мне.

Наступают сумерки. Тянет легкий норд, становится холодно. Мы разбили на берегу моря свою палатку, накачали примус и, сидя на корточках, ждем горячего чая. Всем не столько хочется пить, сколько обогреться.

Я предлагаю пойти к чукчам в ярангу, но товарищи мнутся: их пугает грязь, духота и запах тюленьего жира.

За свои прежние зимовки я свыкся с чукотским бытом и теперь стараюсь воздействовать на товарищей. В качестве аргумента привожу, что в таких ярангах останавливался даже сам Амундсен.

— Когда же он приезжал сюда? — спросила Таня.

— Когда на своей шкуне [9] «Мод» с дрейфом хотел достичь Северного полюса. В те годы, когда «Мод» вмерзала в лед недалеко от берега, Амундсен путешествовал на собаках по чукотским стойбищам. Любопытно, что он возил с собой на нарте даже баню.

— Что же это за баня, которую можно возить на чукотской нарте? — удивленно спросил скептически настроенный Володя.

— Баня эта особой конструкции. Она весила не более шести килограммов и состояла из жердей и парусины. Этот разборный парусиновый ящик около задней стенки имел скамейку с отверстием для кастрюли. Под кастрюлю ставился примус, вода закипала, скоплялся пар, и в ящике получалась парильня. Баню Амундсен устанавливал в сенцах яранги. Вымывшись в тазике, он перебегал в теплый полог.

— Стоит мыться в бане, чтобы сейчас же лезть в грязный полог! — неодобрительно отнесясь к затее Амундсена, сказал опять Володя.

— Ну что же? Последуем примеру Амундсена? Пошли в ярангу?

— Нет, мы как-нибудь переночуем в палатке!

— Конечно, в палатках здесь ночуют иногда и зимой, в пургу. Но ведь это при наличии теплой одежды, меховых кукулей[10], а ведь у нас нет ничего.

— Не уговаривай, отказываемся.

Вслед за мной, вероятно из любопытства, Владимир подошел к яранге. Он сморщил нос и повернул обратно.

Хозяева, как и все здешние люди, были гостеприимны. Чукчанка принесла из сеней совершенно новую оленью шкуру и разостлала на самом почетном месте. Она всячески старалась угодить мне.

Чукотская яранга представляет собой холодный шатер, построенный из жердей, обтянутых парусиной, моржовыми или оленьими шкурами, в зависимости от времени года. Наиболее дорогая покрышка — парусина и оленьи шкуры — употребляется в зимнее время, и только в бедных хозяйствах круглый год пользуются моржовой кожей.

Внутри яранга разделена на сени и жилую часть — меховой полог. В пологе постоянно горит в специальных плошках нерпичий жир. Хозяйка умело регулирует палочкой огонь, и копоти почти не бывает. Благодаря этим жирникам в пологе тепло и достаточно светло.

Семья в яранге, где я расположился, состояла из пяти человек. Кроме того, собрались гости из других яранг послушать новости. В меховом пологе было тесно — не повернуться.

Расположившись на шкурах около жирника, начинаю рассказывать о людях, которые разместились в палатке, и что именно мы собираемся делать на культбазе. Чукчи недоумевающе переспрашивают друг друга о том, что говорит «белолицый».

— Почему же те таньги не хотят идти к нам? Ведь там у них холодно! Особенно жалко девушку. Она совсем молода, и не в привычке у нее дружить с холодом. Лицо ее просит тепла, — говорит хозяин яранги.

— Думаю, что они придут, — отвечаю я.

— Почему сразу не пришли? Ведь у нас три яранги. Можно всех разместить.

— Они не привыкли к такому жилищу, как ваша яранга. Они привыкли входить в жилое помещение через дверь, а здесь надо вползать на четвереньках. Кроме того, в пологе тяжелый, спертый воздух. У таньгов начинает от этого сердце сильно стучать, — говорю я и начинаю беседу о гигиене, о поддержании чистоты в жилище.

В то же время я думаю: насколько это неубедительно даже для меня самого! В самом деле: в пологе жарко, люди сидят почти голые; чтобы выйти на улицу, надо надевать меховую кухлянку, меховые штаны, меховые торбаза, — и думается мне, что преподавание мелких правил гигиены, приличий и эстетики ничего не стоит в здешних условиях. Надо ломать и перестраивать жизнь самым радикальным способом. Надо переселять чукчей из яранг в дома.

Я вышел из яранги и отправился к палатке.

Вокруг нее в ночной тиши таньги плясали «танец диких». Они прыгали с ноги на ногу и хлопали рука об руку. Издали эти прыгающие силуэты напоминали танцующих шаманов.

— У-ух! Чертовски холодно! — подскакивая на одной ноге, говорит Владимир.

— Да неужели? — со смехом спрашиваю я. — А мне ничего, хорошо.

Я вошел в палатку. В углу, около потухшего примуса, втянув шею в пальто, сидит Таня. Она мерзнет и дремлет.

— Бросьте вы танцевать, товарищи! Дотанцуетесь до воспаления легких! Ведь до культбазовского врача и медикаментов еще сто сорок километров. Из двух зол всегда выбирают меньшее, — уговариваю я своих спутников.

— А там как? Хорошо? — спрашивают они, и чувствуется, что они уже колеблются.

— Благодать! Тепло и светло.

— Ну вот что, ребятки! — заговорил предрика, глядя на учительницу. — Приказываю ликвидировать палатку. Айда все по ярангам!

Вскоре чукотский меховой полог заполнили «белолицые».

— Да, тут действительно не так уж плохо! — говорит намерзшаяся учительница, присаживаясь к столику, на котором уже приготовлен чай.

— Конечно, неплохо, когда принюхаешься, — ворчливо сказал Володя.

Утром сквозь густые, тяжелые облака показалось мутное солнце. Мы двинулись в путь. Настроение стало лучше. Дальше все пошло хорошо. Едва только входили в селение, таньги наперебой лезли в меховой полог и располагались на оленьих шкурах.

Так пробирались мы шесть дней — где пешком, где и на нартах — по тундре, еще не покрытой снегом. За эти шесть дней мы прошли сто пятьдесят километров.

Последнее чукотское селение было в тридцати километрах от культбазы. Чукчи сообщили нам, что на кульбач очень много таньгов и много понастроено белых яранг, то есть домов.

Остаток пути решено было осилить сразу, за один переход. Распределили продукты. Здесь обнаружилась «хитрость» предрика Пономарева. Оказалось, что у него во фляжке, с которой он не расставался даже во время сна, была не вода, а самый настоящий ямайский ром! Он умышленно скрывал его, сохраняя на крайний случай. Разумеется, как только это стало известно, мы сейчас же разгрузили его от излишней тяжести. Даже Таня приняла в этом деле участие. Она, впрочем, клялась, что спиртное пробует впервые в жизни.

Отсюда на культбазу два пути: кратчайший — через горы, и другой, несколько длиннее, — вдоль Берингова моря. Таня под конец пути устала и отказалась идти через горы.

Наша экспедиция разбилась на две группы. Вся мужская часть, за исключением меня, направилась в сопровождении чукчи-проводника по кратчайшему пути, через горы. Мы с учительницей пошли вдоль берега моря.

Мы долго идем по морской гальке. Ноги утопают в мелких камешках; шагать тяжело, и только там, где ледниковые оползни спускаются к морю, идешь легко по гладкой, твердой снежной коре. Таня вскоре выбилась из сил и присела на гранитный камень.

Впереди на каменистом утесе еле-еле виднелись чукотские яранги.

Пришлось оставить Таню на берегу слушать шум полярных льдов, доносившийся с моря, а самому, прибавив шагу, идти в чукотское селение за собачьей упряжкой.

Меня встретили женщины и ребята. Когда я сообщил им, что уставшая русская девушка не может идти пешком, они взмахнули руками и тут же бросились к ярангам за собаками. Женщины быстро заложили упряжку, и одна из них сказала:

— Вот этот мальчик поедет к ней навстречу.

Но пока мальчик собирался в дорогу, Таня уже подходила к стойбищу.

Пятнадцать километров теперь отделяло нас от культбазы. Мальчик по имени Таграй, впоследствии ставший Таниным учеником, посадил учительницу на нарту и погнал своих двенадцать псов прямо по голой тундре. Снега еще не было, и нарта перепрыгивала с одной мокрой кочки на другую.

Словно нарочно, выбежал заяц, и собаки понеслись во всю мочь. Такой бешеной езды учительница никогда не испытывала. Маленький каюр еле управлялся с осатаневшими собаками.

Учительница облегченно вздохнула, когда наконец упряжка остановилась у домов культбазы.

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Большой залив Лаврентия глубоко врезается в материк. На левом берегу, в десяти километрах от входа в бухту, возле склона горы, вытянулись словно по линейке одиннадцать домов европейского типа.

Это и есть Чукотская культбаза.

По улице ходят люди в европейских костюмах, женщины в туфлях на каблуках; то тут, то там встречаются чукчи-рабочие в спецодежде обычного покроя. На крыше крайнего дома печник выводит последнюю трубу. Пекарь китаец несет на железном листе кондитерские изделия. Китаец-прачка катит вагонетку, груженную бельем. Вагонетка скрипит на узкоколейке, проведенной от самого берега моря.

Это и есть Чукотка. Новая, Советская Чукотка.

Новички не ожидали найти здесь благоустроенную жизнь. Между тем в этом поселке были баня, прачечная, общественная столовая, пекарня, строилась радиостанция.

Основные учреждения культбазы — больница-амбулатория, школа-интернат, ветеринарно-зоотехнический пункт, пушная фактория.

Квартиры сотрудников состоят из трех меблированных комнат, небольшой кухни и ванной. Внутри стены обиты американским толстым картоном, загрунтованы, покрашены масляной краской. Пол блестит.

В столовой — пять длинных столов, накрытых белыми скатертями; на одном из них даже букет цветов. Доктор утверждал, что таких цветов за горой сколько угодно, и наша учительница была склонна поверить. Но краевед разоблачил доктора. Букет был владивостокский, его оставил капитан одного судна. Все любовно ухаживали за этим букетом, все хотели как можно дольше продлить его существование. Цветы сближали с Большой Землей, родиной этих цветов.

Мы восхищались и обстановкой, и питанием, и разнообразием меню. Повар Го Син-тай, видимо, вкладывал в него всю свою изобретательность.

— В нашей столовой можно получить не только «ножки фри», но и тюленьи ласты по-чукотски, — шутил доктор, поглаживая свой живот. — Это, я вам доложу, кушанье — пальчики оближешь! И приятно, и вкусно, и питательно, и, самое главное, в ластах уйма витамина «С». Простите, — обратился доктор к учительнице, — ваше имя-отчество?

— Зовите просто Таня.

— Очень хорошо. А вас, молодой человек, как звать?

— Владимир, — ответил учитель. — Мы же, доктор, с вами земляки. Я тоже из Ленинграда.

— Что вы говорите, Володя! — закричал доктор.

— Модест Леонидович зовут вас?

— Да, да!

— Вот письмо от вашей жены. Познакомился я с ней в Комитете Севера.

— Чудесно, чудесно! Вот мы и будем работать здесь дружной советской семьей. Только, должен вам сказать, друзья мои, с работой здесь неважно.

Доктор вздохнул и продолжал:

— Три месяца я сижу здесь не у дел! Хотя бы один больной! Не идут в больницу. А это для меня тягостно. Последнее время я работал в прекрасной ленинградской клинике. Я — старый земский врач. Я люблю народ и работать люблю. А здесь… шаманы… кругом шаманы. Я вижу больных только на улице, а в больницу их не затащишь.

После обеда мы направились в школу. В просторном, светлом здании, отделанном так же, как жилые дома, было пять классов, учительская, комната для сторожа, кухня, раздевальня, рекреационный зал площадью в сорок квадратных метров.

Есть где разгуляться чукотской детворе!

Строительство интерната не было закончено. Поэтому мы решили временно организовать интернат тут же, в школьном здании.

Школа при таком положении могла вместить не сорок, а всего двадцать учеников. Но мы считали, что, впервые открывая такую школу, нужно создать исключительно благоприятные условия, чтобы сразу завоевать симпатии населения.

Много предстояло работы — работы своеобразной, такой, о которой и у нас самих не было ясного представления.

Школу-интернат, которую мы собирались открыть в полярной стране, никто из чукчей не знал. Люди о ней даже не слыхали. Малейший промах в организации ее мог повредить всей работе культбазы. Сообщение врача о том, что к нему в больницу не идут, нас насторожило.

Вечером в помещении школы было собрание всего коллектива культбазы.

Говорил председатель рика, бывший уральский рабочий и старый северянин.

— Товарищи, все мы здесь в продолжение нескольких месяцев будем жить отрезанные от всего мира. У нас еще не отстроена радиостанция. Мы лишены возможности получать даже отрывочные сведения о жизни нашей страны. Мы можем надоесть друг другу. Как же нам сохранить нашу здоровую семью? Этого, товарищи, можно достигнуть только при одном условии: если вы нагрузитесь работой по специальности и работой общественной. Безделье — особенно благоприятная почва для склоки и бузотерства. А на севере у людей такая склонность бывает.

После собрания мы вышли погулять по единственной улице культбазы — Ленинскому проспекту.

Море гудело. Ветер больно бил в лицо. С трудом пробирались мы к берегу.

Был ледяной шторм. Брызги и мелкие льдинки, сверкая, летели ввысь. Море выбрасывало на берег гальку, но сейчас же обратная волна смывала ее. Галька глухо шумела.

Все здесь было необычно: и молчаливые горы, и суровые скалы, и даже эти одинокие дома на далеком берегу.

Мария Алексеевна — врач-окулист — стоит на берегу, смотрит в море, на льды, на горы и говорит:

— А ведь два месяца тому назад кругом еще пестрели северные цветы, порхали птицы, утки вили гнезда прямо на территории культбазы.

С моря мы пошли слушать «Бориса Годунова». Патефонная пластинка перенесла нас в Москву, в Большой театр.

ЗА РАБОТУ!

Началась работа по подготовке зданий к приему учеников.

Из пяти классов три были оборудованы под спальни, в рекреационном зале устроили столовую.

Все школьное оборудование и железные кровати, предназначавшиеся для школьников, остались на пароходе «Астрахань», а с ним мы простились в далекой от нас бухте Пенкегней. Пришлось сделать деревянные койки.

Хуже всего обстояло дело с обмундированием школьников. Правда, запасы мануфактуры, не доставленные на остров Врангеля, могли обеспечить нас, но во всем нашем «городке» имелась только одна швейная машина. На этой машине нужно было в кратчайший срок сшить белье и платье для школьников.

Школьных пособий у нас вовсе не было. Что же это за школа, в которой нет даже карандаша и ученической тетради?! Но выход нашелся. В ста двадцати пяти километрах работала другая школа, открытая несколько раньше.

Командировали туда учителя, и через три дня Володя доставил необходимые на первое время школьные пособия, проехав на собаках туда и обратно двести пятьдесят километров.

Серьезным вопросом явилось распределение ламп. Каждый хотел, вполне понятно, получить приличную лампу. Много значит лампа на Севере в долгие зимние ночи!

Наши лампы тоже остались на «Астрахани». Врангелевских же не хватало.

— Не могу я производить операцию при фонаре! — возмущенно доказывал доктор. — Я могу зарезать больного.

— Согласитесь, что нельзя и со школьниками заниматься в полумраке! — говорил учитель.

Все были правы по-своему. Наконец с большим трудом лампы были распределены. Ими каждый дорожил, как зеницей ока. Владелец лампы уже не позволит заправить ее техническому служащему, а непременно сделает это сам, проявляя исключительную осторожность.

Наступала зима.

Люди запасались топливом. На берегу моря были навалены огромные кучи угля. Экспедиция к острову Врангеля и колымские снабженческие экспедиции сделали наш «город» своей угольной базой.

Около угля стоит вереница вагонеток, запряженных собаками. Собаки сидят в упряжке около узкоколейки, и чукчи с любопытством осматривают вагонетку, такую еще не виданную «железную нарту» на колесиках.

Все население превратилось в угольщиков. На куче угля с лопатой стоит Мария Алексеевна. На ней кожаная куртка, кожаные брюки и сапоги. Лицо покрыто угольной пылью.

Скрипят вагонетки. Чукча кричит на собак, бегущих по обеим сторонам узкоколейки. Оглядываясь на вагонетку и опасаясь, как бы она их не задавила, собаки бегут, поджав хвосты.

— Смотри, Таня! Где ты еще увидишь такой двенадцатисильный «собачий мотор»? — держа в руках лопату, говорит Володя.

ШКОЛЬНЫЙ СТОРОЖ ЛЯТУГЕ

В школьном здании восемь голландских печей. В чукотских ярангах нет печей: чукчи не знают, как с ними обращаться. Найти школьного сторожа — тоже проблема.

В каждом учреждении культбазы на первых порах были образованные истопники: врач, ветеринар, учитель.

Но однажды к школьному зданию подъехала нарта. Двое чукчей вошли в школу и с любопытством стали осматривать таньгинскую ярангу. Один из них был пожилой, высокого роста, другой — парень лет двадцати, с очень добродушным, улыбающимся лицом. Он не отставал от пожилого и следовал всюду за ним, как молодой олень за важенкой-матерью. Они объяснялись без слов, но, видимо, хорошо понимали друг друга.

Приехавшие оказались чукчами из стойбища Лорен. До них дошел слух, что на культбазе берут людей на работу и за это платят деньги, на которые так же можно покупать товары, как и на песцовые шкурки. Раньше они не знали денег, товары меняли на шкурки. Теперь же появились бумажки — рубли, за которые в факториях давали всякие товары.

Чукча привез своего сына — определить на работу.

— Где школьный начальник? — спросил он.

Его провели в учительскую. Чукча сел на стул и стал молча набивать трубку. Сын остановился посреди комнаты и рассматривал стены и потолок. Закурив трубку, отец встретился взглядом с сыном и что-то сказал ему беззвучно, одним движением губ.

Сын сейчас же сел на стул.

— Глухой он, — показывая на свои уши, объяснил отец, — и языка нет, не говорит. Голова хорошая. Руки крепкие, сильные. Работать хочет на кульбач.

— Как же он будет работать у нас? Как он будет разговаривать?

Чукча сделал две затяжки, не вынимая изо рта трубки.

— Разговаривать с ним не надо. Ему надо показывать, какую работу он должен делать. Один раз показать. Только один раз!

Брать работника с таким недостатком не очень хотелось, но все наши учителя тоже ведь почти на положении глухонемых — они чукотского языка не знают.

Решили парня взять.

— Лятуге его зовут, — сказал отец. — Если губами говорить медленно: «Ля-ту-ге» — он поймет.

Отец продемонстрировал при этом, как нужно говорить одними губами. Заметив объяснения отца, Лятуге улыбнулся и утвердительно закивал головой.

Отец вскоре уехал, а Лятуге остался в школе. Печь его очень заинтересовала, и в особенности железная тытыл (дверка). Но что с ней делать, он не знал. Лятуге подходил к печи и гладил ее лакированную стенку. Он открывал дверку, закрывал, закручивал ее на винт, и отходил в сторону, любуясь издали.

Поздно вечером, когда Лятуге остался один в школьном здании, он ходил от одной печки к другой, внимательно что-то рассматривал и все улыбался и улыбался. Наконец он сел рядом с печью, открыл дверку и засунул в топку ногу. Он водил там ногой от стенки до стенки, видимо исследуя это хранилище огня. Затем Лятуге вытащил ногу, встал и пошел по длинному коридору, оставляя за собой пепельный след.

Техник — производитель работ — в течение нескольких дней жестами и мимикой подробно объяснял Лятуге, как обращаться с печью. Лятуге с улыбкой кивал головой в знак того, что он все понял.

В печи трещала лучина, на которой лежал каменный уголь. Языки пламени охватывали уголь, раскаляя его.

Однажды Лятуге отважился и жестом попросил у техника растопку. Он быстро выхватил свой нож и стал расщеплять лучинку. Получался букетик из стружек. Так чукчи разводили в тундре свои костры. Приготовив стружку, Лятуге показал ее технику и улыбнулся.

— Очень хорошо, — сказал тот. — Ты скоро меня превзойдешь.

Так Лятуге приступил к самостоятельной работе.

В тот же день он устроил нам невообразимый угар. Угар для него был тоже незнаком. Но Лятуге почувствовал что-то неладное и вечером, когда закончил топить печи, носился, действительно как угорелый, по обширным комнатам школы и еще крепче задвигал заслонки голландских печей. Положение, однако, не улучшалось, а, наоборот, становилось все хуже и хуже.

Лятуге побежал к своему учителю по печному делу.

По расстроенному лицу его техник решил, что случился пожар, и опрометью побежал в школу.

Лятуге видел, как его «учитель» быстро открывал заслонки, форточки и двери. Вскоре Лятуге свалился, и его отправили в больницу. На другой день он выздоровел и после первого неудачного самостоятельного опыта стал прекрасным истопником.

Следующей его обязанностью было мытье полов. Лятуге не только не знал этого «искусства», но даже не подозревал о его существовании. В чукотских жилищах, где деревянный пол заменяет моржовая шкура, грязь только выметается, полы не моют, так как шкура от воды разбухает и портится.

Когда ему показали, как нужно мыть пол, Лятуге хохотал от всей души. Но, поскольку это дело серьезно вменялось ему в обязанность, он принялся за работу со всем усердием.

Рано утром можно было видеть, как Лятуге, раздевшись догола, ползал на полу и наводил блеск и чистоту. Полы были крашеные, и это значительно облегчало его труд. Через некоторое время Лятуге решил, что пол лучше мыть на ночь. Его предложение было принято. А еще через несколько дней Лятуге придумал новый способ мытья полов.

В одно из своих посещений отец жестами рассказал сыну, как на пароходе мыли палубу швабрами. Отец высказал мысль, что палуба парохода мало чем отличается от школьного пола: как здесь, так и там пол был деревянный. Лятуге незамедлительно изготовил из веревок большую швабру.

Поздно вечером, проходя мимо школы, я заглянул к Лятуге и, войдя в зал, был поражен: Лятуге босиком, без рубахи стоял в самом центре зала и с силой размахивал шваброй во все стороны. Все стены, отделанные масляной краской, покрылись грязными пятнами. Увидев меня, он остановился, широко улыбнулся и показал на свое «изобретение».

«Смотри-ка, какую удобную штуку я придумал! Быстрей и легче», — говорил его взгляд.

Мне было и смешно и жалко хороших, чистых стен. Мою улыбку он принял за одобрение и еще усердней стал размахивать шваброй.

Опасаясь его взмахов, я пробрался вперед и, оказавшись перед ним, поднял руку. Лятуге посмотрел на меня и в моем удивленном взгляде прочел, видимо, не то, чего ожидал.

Я принес чистую тряпку, подвел Лятуге к стене и, показывая на грязное пятно, вздыхая и качая головой, стал стирать грязь.

Лятуге засуетился, замычал, швабру бросил на пол и, взяв тряпку, торопливо принялся стирать пятна.

ПОД ВОЙ ПУРГИ

Зима наступила вдруг. Утром, направляясь в столовую, мы увидели картину редкой красоты.

Морской берег с обычно черной, как уголь, галькой, серая тундра, склоны гор — все покрылось толстым слоем мягкого, пушистого снега. Мороз высушил его, и казалось — подует ветер, и весь снег легко поднимется в воздух.

Всюду слышались голоса и окрики каюров. Это по первой пороше примчались на нартах чукчи из ближайших селений.

Вдоль домов культбазы кто-то уже проторил дорожку.

Перемена ландшафта создавала какое-то непонятно радостное настроение. Порой забывалось, что мы находимся на Чукотском полуострове. Вспоминались широкие заснеженные поля далекой родины. Только сопки и гранитные скалы, на которых не держался снег, возвращали к действительности.

К полудню небо почернело. Чукчи встревожились, и упряжки одна за другой быстро, как ветер, умчались в горы.

К вечеру подул свирепый норд. Снежный пласт поднялся с земли и закружил в воздухе. Пурга!

Люди попрятались в дома, затопили печи. Ветер с воем и стоном врывался в трубы. Заслонки в печах неприятно дребезжали. Беспрерывное однотонное позванивание заслонок в продолжение длительного времени создает такое настроение, что человеку становится не по себе. Трудно сидеть в одиночестве, трудно сосредоточиться на каком-нибудь деле. Пурга угнетает.

А в учительской мы пытаемся обсуждать перспективы работы.

Учительница Таня не пришла. Вероятно, и не придет: ветер может унести!

До ближайшего дома не так далеко, но в этом кромешном аду трудно разглядеть соседний дом.

Лятуге сидит в учительской и с интересом наблюдает за нами. У него обычная, добрая, приветливая и располагающая улыбка. О пурге Лятуге не думает: для него она привычна. Его занимает наша обстановка. На улице снег, маленькое солнце давно угасло, наступает ночь, а здесь светло, тепло и уютно.

Лятуге сидит на краешке стула. Видно, что ему неудобно, хочется сесть на пол, по-своему, по-домашнему, поджав ноги под себя, как в яранге отца, но он стесняется нас.

Нам хочется поговорить с Лятуге. Ведь так много он знает о своей стране! Но нашей мимики, жестов, движений губ он не понимает. Лятуге, видно, сердится на себя, но в то же время продолжает улыбаться с выражением досады.

Наконец он будто угадывает нашу мысль об отсутствии Тани. Он срывается с места и хочет бежать за ней. Мы останавливаем его.

— Может быть, отложим совещание?

— Какое тут совещание! Все мысли выдувает. Давайте лучше послушаем завывание пурги.

— А интересно в такую метель выбраться на улицу и побродить! — говорит Владимир.

Мы решаем идти на квартиру к Тане. Лятуге идет с нами.

Натягиваем через головы меховые кухлянки, поверх — полотняные комлейки, затягиваем капюшоны, оставляя отверстия только для глаз.

Нам можно было бы с успехом завязать и глаза, так как их вполне заменят два глаза Лятуге. Он наскоро одевается. Никакого капюшона на одежде Лятуге нет, на голове у него слабое подобие шапки: спереди вырез, сзади тоже, вообще голова почти не прикрыта.

Открыли дверь.

Пурга уже занесла выход из нашего дома. Дорогу нам преграждает гладкая, словно оштукатуренная снежная стена. Мы крайне удивились: как скоро нас закупорила пурга! Мелькнула мысль — возвратиться в комнату, ближе к огню. Но Лятуге энергичными ударами уже пробил лопатой снежную стену и с проворством песца скрылся с наших глаз. Все это произошло так быстро, что мы и сообразить не успели, куда он девался. Из темноты вместе со свистом пурги послышалось мычание Лятуге. Это он подавал нам знак следовать за ним.

Ветер свистел, гудел и завывал. С какой-то особенной напористостью врывался он в маленькое отверстие капюшона и залеплял глаза.

Мы сразу забыли, где север и где юг и как вообще расположены дома культбазы. Один из нас обнял сзади Лятуге и спрятал за его спиной лицо, второй спрятался за первого, третий за второго.

Гуськом, согнувшись, двинулись мы куда-то в беспросветную тьму. Мы утопаем в снегу, ветер валит с ног. С неимоверными усилиями мы сопротивляемся и медленно, метр за метром, завоевываем улицу.

В голове только одна мысль:

«А вдруг Лятуге собьется с пути, минует жилые дома и пойдет водить нас по беспредельной снежной тундре!..»

Но нет! Ему можно вверить свою жизнь.

Мы бредем, и когда падаем, Лятуге останавливается, ожидая, пока наша шеренга выправится.

Кажется, что мы слишком долго странствуем, что мы давно прошли все жилые дома и теперь действительно плетемся по широкой тундре.

Опять кто-то упал, и Лятуге остановился.

— Наверно, своими остановками мы сбили его с правильного пути! — кричит Володя.

Мы идем снова, уже с тревогой на душе. Наконец мы упираемся в стену. С радостью нащупываем дверь, забитую снегом.

Лятуге усиленно начал работать ногами и скоро прокопал вход, но дверь была заперта на засов.

Лятуге в недоумении остановился. Он не посмел стучать, и тогда мы в две пары ног дали знать обитателям этого дома о своем приходе. «Отвалилась» от снежной стенки дверь, и мы с шумом вкатились в сени, словно в берлогу медведя.

— Ка-ако-мэй![11] — встретил нас больничный сторож Чими. Он даже забыл нам сказать обычное чукотское приветствие. И лишь спустя некоторое время, когда мы уже отряхивали снег, спросил:

— Вы пришли?

В один голос мы ответили:

— И-и! — что означало: «Да, мы пришли».

Оказалось, что Лятуге привел нас вместо дома учительницы в больницу. Или он сбился с дороги, или не понял нас. Вернее всего, не понял.

Нас встретил врач, еще более, чем сторож, пораженный неожиданностью визита.

— Сумасшедшие! — закричал он. — Да разве можно в такую пургу! Как хотите, а обратно я вас не выпущу: еще потом зададите мне работу — обмороженные конечности резать.

— Доктор, вам же все равно делать нечего! — пошутил учитель. — Больных-то ведь нет у вас.

Доктор неодобрительно посмотрел на учителя.

Мы разделись и прошли в комнату доктора.

— Ну, друзья мои, должен вам сказать, что ваши шутки с пургой легкомысленны.

— Нет, доктор! — с комсомольским задором возразил Володя. — Это, знаете ли, тренировка. Она необходима. Мало ли что может случиться, а мы не умеем ходить в пургу. Вам тоже, доктор, обязательно надо поучиться. Может быть, и пригодится.

— Ну, довольно, довольно! Вы, батенька мой, не на митинге, чтобы меня агитировать! И, кроме того, ты вот один, как перст, а у меня в Ленинграде жена, как тебе известно, дети. А впрочем… ну вас к лешему!

В комнате доктора уютно, чисто и очень светло. Он добился все-таки лампы-«молнии».

Стол засыпан картами. Доктор раскладывал пасьянс.

Собирая карты, он сказал:

— Не сошлось, знаете ли!

— Что не сошлось, Модест Леонидович?

— А так, свои домашние, семейные дела!

Доктор снял очки, засунул их в футляр и пошел распорядиться о кофе.

Как ни интересно было побродить в непогодь, но приглашение врача переночевать у него мы приняли с удовольствием.

В теплой комнате мы сидели вокруг стола и с наслаждением пили замечательный кофе, закусывая коржиками и хворостом докторского изготовления. Наш доктор слыл на культбазе изысканным гастрономом. С ним мог соперничать только лишь пекарь китаец.

На культбазе не было настоящего коровьего молока. По нем, однако, никто не скучал, а доктор сделал даже изобретение. Он брал сгущенное молоко, добавлял в него уксусной эссенции и целыми часами взбивал: получалось нечто вроде настоящей сметаны. Каждый старался снискать докторское расположение, в противном случае он оставался надолго без блинов со сметаной.

— Да ведь Лятуге тоже небось хочет закусить! — спохватился доктор, любивший этого глухонемого парня. — Постойте, я сейчас его притащу сюда.

Доктор вышел из комнаты.

Спустя несколько минут он возвратился растерянный и, стоя в дверях, сокрушенно сообщил:

— Вот дитя природы! Ушел ведь! Один! Подумать только!

Действительно, Лятуге заключил, что ему больше здесь делать нечего, и ушел в школу. Одному идти было гораздо лучше: по крайней мере никто не тянул сзади.

За окном бушевала пурга. Приятно было сидеть в тепле. А ведь часто пурга застает каюров в дороге! Тогда каюр подставляет щеку под ветер и покрикивает на собак. Направление ветра служит ему компасом.

— Да, страшная вещь стужа, — начал доктор. — Во время германской войны я служил военным врачом. И вот однажды зимой — было, как сейчас помню, двадцать шесть градусов мороза — в госпиталь привезли мне сразу восемнадцать обмороженных солдат. Вы, должно быть, не знаете, что в старой армии в валенках не разрешалось ходить. Мороз, не мороз, а топай в кожаных сапогах. Назывались они «голые сапоги». Разрезали солдатам сапоги, сняли; смотрю — ноги чернеть стали. Делать нечего, надо ампутировать. Вот досталось работенки! Да ведь это не в настоящих больничных условиях, а в полевом госпитале! Как вспомню про эти ноги, так от мороза подальше, — закончил доктор.

— Это что, доктор! Вам и карты в руки, затем вас и учили, — сказал Володя. — А вот здесь, на Чукотке, в двадцать четвертом году не было ни одного доктора и ни одного фельдшера. Начальник милиции обморозил руки. Приехал на факторию — еле-еле отогрелся, а спустя некоторое время руки у него стали чернеть. На одной почернели пальцы, а на другой — вся кисть.

— Ну, и что? — заинтересовался доктор.

— Что? Люди все же понимают, что неминуема смерть, если не отнять руки своевременно. Решили делать операцию домашним способом. Взялся за это дело заведующий факторией. Сначала решили начальника милиции напоить спиртом, а потом случайно обнаружили в домашней аптечке наркотические вещества. Усыпили. Взяли самую обыкновенную пилу, обожгли ее на спиртовом огне, намочили оленьи жилы в спирте для наложения швов, да так за милую душу заведующий факторией вместе со своим бухгалтером и отпилили руку. Когда стали обрезать пальцы на второй руке, начальник милиции проснулся, да как начнет орать! Они ему еще усыпляющего вещества.

— Ну, и что?

— Все благополучно. Как в настоящей клинике.

— А как же они сняли швы?

— Этого я не знаю, но только вот теперь, когда я проезжал мимо Петропавловска-на-Камчатке, своими глазами видел начальника милиции и говорил с ним. Он мне все это и рассказал. Только второй раз, когда усыпили, еле-еле разбудили его. Думали, совсем не проснется. А теперь здоров-здоровехонек. Вот это операция, доктор!

— Ну что же, счастливый случай — и больше ничего. Кроме того, заведующий факторией, видимо, кое-что соображал в медицине, — сказал доктор.

Лишь на другой день к вечеру стихла пурга. Мы смогли добраться до учительской и наконец продолжить наше заседание.

Нам нужно было открыть школу-интернат в условиях, совершенно незнакомых учителю с Большой Земли.

Наше мероприятие проводилось на Чукотской земле впервые. Обо всем этом даже взрослые чукчи не имели представления.

Ведь все то, что мы намерены делать, — открыть школу, оторвать детей от семьи, привезти их сюда, в дом «белолицых», — все это нарушало уклад и быт чукотского народа. Суеверие и шаманизм могли очень осложнить работу. Трудность работы усугублялась еще и тем, что учителя не знали чукотского языка, а дети — русского.

Ребенка нужно успокоить, развеселить, создать ему обстановку, в которой он не тосковал бы по родной яранге. Как будет учитель делать все это?

Разговором на пальцах, мимикой многого не достигнешь. Необходимо узнать психологию ребенка, умело и вовремя поднести ему то, что может его хоть немного заинтересовать.

Вот вопросы, которые обсуждались в учительской под вой затихавшей пурги.

В СТОЙБИЩА ЗА УЧЕНИКАМИ

Самая главная, самая трудная работа по укомплектованию школы-интерната — это работа с родителями. Родителей придется уговаривать, рассеивать те суеверия и предрассудки, которые веками накоплялись у чукотского народа. Как они отнесутся к нашему необычному для них делу?

Чукчи знали школу в Уэлене. Но там родители расставались с детьми-учениками всего на несколько часов. В такую школу охотно можно отпустить детей. И совсем другое — школа-интернат! Ведь детей нужно будет отдавать в руки таньгов.

А чукчи очень любят своих детей. Они тоскуют, когда не видят своего ребенка хотя бы несколько дней. Я не знаю и не слышал, чтобы чукча-родитель бил своего ребенка. На детей смотрят как на взрослых, с ними разговаривают как с равными, в них видят прежде всего друга, товарища в самом лучшем значении этого слова.

«Отдадут ли они детей в школу-интернат?» — с такой мыслью учителя выехали в стойбища.

В первом стойбище, куда мы приехали, насчитывалось тридцать яранг. Все яранги расположились на склоне горы. В самом центре стойбища стояла яранга председателя поселкового совета. К ней мы и подъехали.

Из яранги вышел плотный, кряжистый мужчина лет пятидесяти. На нем была надета нижняя, мехом внутрь дубленая кухлянка, короткие торбаза из оленьих камусов[12] и меховые штаны. На непокрытой голове светилась выбритая макушка. Свисающие космы обрамлял тюлений ремешок. Сзади на этом ремешке болталась голубая бусинка. На боку, на кожаном поясе, — нож в деревянной оправе.

— Какомэй! Школьный начальник приехал! — вскрикнул председатель поселкового совета Ульвургын, добродушно протягивая руку.

С Ульвургыном я встречался и раньше.

— Идем в мою ярангу чай пить, — предложил он.

Мне не хотелось так скоро лезть в меховой полог. Из каждой яранги выглядывали ребята. Одетые с ног до головы в мягкие меховые шкурки, они, как мячики, перекатывались из яранги в ярангу. К нашей яранге подбегали лишь наиболее смелые.

Хотелось поговорить с детворой. Я заговорил, но смущенные дети быстро разбежались в разные стороны, молча поглядывая на нас издали.

Ульвургын увлек нас в свое жилище. Вслед за нами в меховой полог влезло человек пять стариков и женщин. Мы не предупреждали чукчей о своем приезде, но они уже знали о наших намерениях и с волнением ожидали нас.

Все мы расселись на моржовой шкуре. Ульвургын закурил и стал вспоминать нашу с ним встречу на ледоколе. Много людей было на нем: свыше сотни моряков.

Это было в 1924 году. В то время иностранные хищники заняли наш остров Врангеля. Ледоколу «Красный Октябрь» было дано задание снять иностранцев и водрузить на острове советский флаг. Когда ледокол подошел к чукотским берегам, командование корабля решило взять с собой кого-нибудь из местных жителей. В трудных условиях полярного рейса местный охотник мог оказать большую помощь экспедиции. Ульвургын охотно согласился пойти с советскими моряками в этот рейс. Ледокол дошел до острова, снял иностранцев и водрузил красный флаг.

За поход к острову Врангеля Ульвургын был награжден правительственной грамотой.

Теперь, сидя в яранге Ульвургына, мы слушали его воспоминания о походе ледокола «Красный Октябрь».

Ледокол долго боролся со льдами. Запасы угля иссякли. В топки ледокола полетели деревянная обшивка корабля, мебель, тросы, мука, мешки с сахаром.

Ульвургын хорошо помнил все трудности этого рейса. Но до сих пор он больше всего жалел сахар.

— Как жалко сахар! — с тяжелым вздохом закончил он свой рассказ и шепотом что-то сказал жене.

Пожилая женщина с татуировкой на лице подала ему коробочку из-под табака «Принц Альберт». Осторожно вытащив из коробочки грамоту, Ульвургын с гордостью показал ее нам.

Закипел большой чайник. Поджав ноги под себя, мы сидели и пили чай.

За столиком прислуживала невестка Ульвургына. Вся ее одежда состояла из одной набедренной повязки. Другие женщины были в таких же точно костюмах. Мужчины сидели в меховых штанах, обнаженные до пояса.

В яранге Ульвургына была несколько иная обстановка, чем в других: здесь значительно опрятней, чайную посуду хозяйка не вылизывала, а вытирала сравнительно чистой тряпкой. Ульвургын встречался с «белолицыми» и кое-что перенял от них.

К оленьей шкуре-стене тюленьими косточками приколот портрет Ленина и какая-то до невозможности замысловатая диаграмма. В углу тиктакал будильник, подвешенный за колечко на оленьих жилах. В обычное время этим будильником никто не пользовался. Люди отлично распределяли время и без часов. Будильник висел для «хорошего тона». Только перед приездом русских Ульвургын брал его за «ухо» и накручивал.

Было неудивительно поэтому, что будильник в полдень показывал 8 часов 20 минут.

Ни диаграммой, ни будильником этот представитель советской власти еще пользоваться не мог. Он только все это видел в квартирах культбазы, на пароходах и теперь подражал, как умел. Настоящее, сознательное представление обо всех этих вещах Ульвургын получит позже, на своем родном языке, от школьников из его стойбища.

Пока разговор шел на общие темы, все чукчи сидели спокойно. Но когда речь зашла об интернате, они насторожились.

Около меня сидел старик Тнаыргын. Он очень внимательно, стараясь не упустить ни одного моего слова, выслушал и, когда я кончил, сказал:

— Мы не можем вместе с ребятами ехать в школу: нам надо охотиться, ходить за нерпой[13], капканы ставить на песцов. Если уедем, кто даст тогда нам еду?

Старик даже и представить не мог, что дети одни, без родителей, будут жить где-то вдали от стойбища, от своих родных яранг. Наше предложение он понял так, что вместе с детьми надо будет ехать и родителям. Я объяснил старику, что у нас будут жить только дети, а смотреть за ними и учить их будут учителя. Родители же будут изредка навещать ребят, чтобы посмотреть, как мы живем и что делаем.

Старик сидел на полу, курил огромную деревянную трубку и сосредоточенно думал. Голову он опустил и смотрел вниз. Ясно было, что успех нашего дела в этом стойбище зависел от него.

Даже председатель совета Ульвургын покорно ждал: что скажет Тнаыргын?

А старик колебался в своих решениях. Он думал, что «разговаривать на бумажке», как разговаривают русские, действительно забавно. Но зачем все это? Разве у человека нет языка? И разве чукотский народ забыл свой язык? Или язык его народа так плох, что он должен стесняться произносить свои мысли вслух? Зачем этот «бумажный» разговор? Старик склонен был думать, что, может быть, эта забава не принесет вреда. Пусть дети забавляются, если им понравится. Но одно ему непонятно: зачем детей везти куда-то в яранги «белолицых», которые их будут забавлять?

— Вот Ленин, который смотрит со стены, все время говорил, что все народы будут жить хорошо только тогда, когда они сами будут делать свою жизнь, — говорю я, — когда они будут грамотны.

Старик глухо откашлялся, сунул свою трубку в рот сидевшей рядом старухе и, посматривая на меня снизу вверх, сказал:

— Ты говоришь непонятное. Разве он, — старик показал рукой на Ленина, — не знает, что мы сами делаем для себя жизнь? Или таньги убивают для нас моржей? Или таньги оберегают многочисленные стада оленей наших сородичей чавчу[14]? Или сами таньги бегают за песцами по нашим тундрам? Нет! Мы сами все это делаем. В головах наших охотников много разума. Я думаю, таньги меньше нашего понимают жизнь, потому что в тундре они пропадают. Они не сумеют жить в тундре. Таньги всегда сидели в торговых ярангах и брали у нас шкурки. Разно платили. Бывало, что за лучшего песца получишь меньше табаку, чем за худшую лисицу. Таньги — чудной народ. Они не понимают нашей жизни. Таньги берут наших зверей неразумно. А что мы сделаем? Ведь чай, табак, патроны, ружья, сахар лежат не на берегах нашего моря, а на берегах морей, где живут белолицые. Только совсем недавно наш человек поселился в торговой яранге и стал с понятием обменивать наши шкурки на товары. Этот понимает!

Долго и вразумительно объяснял старик. Он говорил медленно, спокойно и после каждой паузы спрашивал:

— Ты понимаешь?

— Да, старик, ты говоришь понятное, — подтверждал я.

Все другие чукчи одобрительно говорили:

— Правда, Тнаыргын.

— Правда.

— Язык твой, Тнаыргын, произносит хорошие слова.

И каждый раз после слов одобрения он важно попыхивал трубкой.

— Еще никогда я не говорил ни с одним таньгом так, как говорю вот теперь с тобой. Ты хорошо слушаешь.

Мне известна была эта стариковская требовательность, и я слушал внимательно. Для нас было ясно, что завоевать расположение старика можно своим вниманием к нему.

— Старик, — начал я, — ты сказал, что в торговой яранге новый человек с понятием расплачивается за шкурки зверей. Этот человек из вашего народа. А ведь это все и велел сделать Ленин. Он говорил, что когда у вас будут торговать не только таньги, но и вы сами — все вместе, тогда ваша жизнь будет лучше.

Я преднамеренно остановился. Старик воспользовался паузой и сказал:

— В его голове верные думы! — и взглянул на портрет. — Он приедет на нашу землю?

— Нет, он умер. Но мы все помним, чту он говорил и чему учил народ. Теперь мы, все наши люди, строим новую жизнь так, как говорил Ленин.

— Умер? — переспросил старик.

Я продолжал:

— Так вот, старик, для того, чтобы самим хорошо торговать, надо учиться разговаривать на бумажке. Это, старик, не забава. Без этого нельзя. Человеку трудно все запомнить. Многие чукчи привезут песцов, лисиц, белых медведей, горностаев, оленьи шкуры, многие захотят взять в долг. Потом можно забыть все это, а бумажка помогает вспоминать. Бумажка — помощник человека.

Любят чукчи торговать, и нравится им, когда видят они в районном центре хозяином кооператива своего, чукчу. Тогда, очевидно, мелькает мысль: «А вдруг и мой сын будет торговать в большой яранге, набитой товарами?»

— Хорошо, — сказал старик, — пусть дети поедут к вам. Мы посмотрим, как будут они жить у вас. Если хорошо, пусть учатся разговаривать на бумажке. Может быть, не случится с ними худого из-за этого. А если случится, скоро заберем обратно. Какие у тебя думы, Ульвургын?

— Думы одинаковые с твоими, — ответил председатель совета.

Советская власть на Чукотском полуострове была еще молодая. Мнение стариков было решающим.

— А что же они там будут есть? Где они будут спать? — неожиданно спросила вполголоса женщина.

Старик, обращаясь ко мне, повторил ее вопрос.

— Они будут есть у нас моржовое мясо, нерпу, оленину. Будут пить чай с сахаром и хлебом, есть суп. Спать будут в одних ярангах, а заниматься в других.

— Где же ты возьмешь столько мяса для них? Нужно много мяса!

— Мясо мы будем покупать у охотников. Вы поможете нам: ведь вы сами не захотите, чтобы ваши дети голодали у нас?

— А бить их там никто не будет? Мы знаем, — на американских островах в школах бьют детей-эскимосов. Нам жалко своих детей.

— Нет, у нас школа другая. У нас советская школа, русская. Бить детей в нашей школе не позволяется. К детям будут относиться так же, как вы сами относитесь. Если эрым[15] узнает, что ваших детей учитель бьет, такого учителя немедленно увезут отсюда.

— Нымэлкин![16] — послышалось сразу несколько голосов.

Мы провели в стойбище несколько дней и все это время беседовали с населением. Нам важно было, чтобы набор не провалился в первом же селении, откуда мы начали свою работу.

— Ну вот, видите, как все хорошо получилось, а вы говорили, что осложнения могут быть, — радостно сказала мне Таня. — Подождите, наберем столько учеников, что их девать некуда будет. Смотрите, какой рассудительный этот старик Тнаыргын.

По стойбищу распространялись благоприятные для нас слухи:

— Там детей, говорят, будут кормить мясом и чаем поить с сахаром.

— А сколько им пароход привез сахару! Я сам помогал таскать мешки, — сказал один парень.

— Их там будут учить разговаривать на бумажке, — рассказывала чукчанка толпе женщин.

Казалось, все складывалось, как нужно.

Мы хотели было уже выезжать в следующие стойбища, как услышали новость, поразившую нас. По всему побережью пошел разговор о том, что русские построили много больших домов. Они отберут чукотских детей и запрут их в деревянные дома, а потом придет пароход, заберет их и навсегда увезет далеко-далеко от Чукотской земли.

Эта далекая земля, откуда приходят пароходы, — страшная земля. На ней не растет мох, там нет оленей, моржей и нерп. Дети пропадут там.

Многие охотники перестали ходить на охоту, опасаясь, что в их отсутствие понаедут русские. Ясно было, что на нашем пути стал шаман, который повел разрушительную работу. Надо было вступать на путь борьбы с ним.

Эта борьба представлялась нам очень сложным и тонким делом. Нельзя было заявить: «Шаманы врут, не слушайте их», — так как огульным охаиванием шаманской деятельности мы бы ничего не достигли. Что-то требовалось противопоставить шаману. А что — мы еще и сами не знали.

На побережье были шаманы, которые всячески сопротивлялись всему новому и старались разрушить нашу работу. Они выдумывали нелепые истории, и темный и суеверный народ верил им. Нужно было немедленно разоблачать эти вздорные слухи.

Мы отложили поездку в другие селения. На вечер назначили общее собрание. Послушать новости явилось все население.

— Какие новости? Какой разговор будет? — интересовались люди.

— Сегодня мы узнали о нехороших слухах. Вы тоже теперь их знаете. Если новость пришла в стойбище, она быстро обходит яранги. Ведь правильно это? — спросил я.

Послышались голоса подтверждения.

— Кто выдумал такую новость, я не знаю и не хочу знать! Эта новость с болью влезает в уши. Почему? Потому, что она неправильная новость. Лживая новость. Разве вы сами не видите нас, приехавших к вам? Разве мы с ружьями приехали к вам отбирать ваших детей? Совсем нет. Мы приехали говорить с вами по-хорошему, спокойным и смирным языком. Вот спросите Тнаыргына: плохо мы с ним разговаривали? Скажи, старик, сам, как мы с тобой разговаривали: плохо или хорошо?

— Да, наш разговор был сердечный, хороший разговор, — подтвердил старик, и возбужденные лица разом обернулись к нему.

— Насильно мы ничего не собираемся делать. Зла вашему народу мы не желаем. Вы видите это сами. Задолго до прихода первого парохода ваши дети вернутся на все лето домой, в яранги. Теперь вы видите сами: верно ли то, что ваших детей собираются увозить на пароходе далеко от вашей земли?

Люди молчали, молчал и я, ожидая ответа. Наконец заговорил Ульвургын:

— Я все лето ездил на русском пароходе. Когда пароход вернулся с острова Врангеля, на нем совсем мало было угля. Я жил долго с русскими. Они по-братски относятся к чукотскому народу. У них мало осталось продуктов, но, высадив меня на берег, они дали мне мешок сахару, муки, патронов, спичек. Все равно как праздник был тогда у нас в стойбище. Поделились, как хорошие охотники. Я думаю — пустая новость пришла в наше селение. Такую новость стыдно выдумать даже женщине, — закончил Ульвургын.

— Пусть наши дети поедут. Обратно свои слова брать недостойно охотника, — сказал старик Тнаыргын, и собрание стало расходиться.

— Вы побудете здесь еще день или два, — сказал нам Ульвургын. — Я поеду по стойбищам и сообщу последнюю нашу новость.

Весть о том, что чукчи этого стойбища решили отдать своих детей в интернат, облетела побережье с молниеносной быстротой. Впервые эта новость проносилась по берегам холодных морей. Это значительно облегчило нашу работу в других стойбищах.

В результате нашей месячной поездки по чукотским ярангам было завербовано тридцать пять детей — мальчиков и девочек.

ПЕРВЫЕ ЛАСТОЧКИ

Декабрь. Зима в полном разгаре. Солнце ушло за океан. Из-за горизонта показалась полная луна. Она низко повисла над снеговыми горами — огромная, тусклая. Единственный источник света в эту пору, она робко взбирается по небесной крыше, бросая косые блики на землю. Медленно она набирает высоту и, пока не поднялась, светит плохо. Хочется крикнуть ей: «Свети же как следует! Надоело жить в темноте!»

Отсутствие солнечного света угнетающе действует на человека, прибывшего в Арктику впервые.

Пурги и бураны стали обычным явлением.

Культбаза в снегу до самых крыш. Один домик занесен совсем, и часто собачьи упряжки пробегают над ним. Вдоль домов протянут канат — наш путеводитель в пургу.

Выходы из домов мы расчищаем ежедневно. В дом нужно спускаться, как в погреб.

Пустует школа-интернат. Нет около нее проторенной дорожки. Плохо проторена дорожка и к больнице. Культбаза становится с каждым днем все скучнее и скучнее.

Вот уже два с половиной месяца как мы потеряли всякую связь с Большой Землей. Радиостанция бездействует: радиста нет.

В больнице есть все: и медикаменты, и специалисты-врачи, которые умеют работать и знают свое дело, — но и она пустует. Больные лечатся по старой вековой привычке у шаманов. Врачебный персонал пропадает от скуки.

Когда случайно удается заманить в больницу чукчу, его исследует целый консилиум врачей. В такие дни врачи обедают с хорошим аппетитом. Больной становится предметом разговора на целый день.

— Сегодня мы заработали свой хлеб. Осмотрели одного чукчу и выдали ему порошок, — говорит Модест Леонидович.

Таково было начало.

Школа-интернат была подготовлена лишь к концу декабря. По стойбищам снова помчался нарочный, который должен был сообщить о начале занятий.

Гонец умчался, а мы с нетерпением и тревогой ожидали его возвращения. Обманут, откажутся от своих обещаний! Не дадут детей в школу!

Учителя следили за настроениями людей побережья. В стойбищах шла вокруг школы борьба. Одни соглашались отправлять детей, другие по-прежнему опасались за их судьбу.

Ульвургын разъезжал по стойбищам и каждый раз, заезжая на культбазу, рассказывал школьные новости.

— Тяжелая и страшная у меня работа. Если с детьми что случится, плохо мне будет, — говорил Ульвургын.

Мы всячески старались его успокоить, обещая, что дети у нас будут окружены вниманием и любовью.

— Мои собаки скоро будут в обиде на меня, — шутил Ульвургын, — не даю им отдыха.

Но через три дня наши сомнения начали рассеиваться. Приехали на двух нартах чукчи и привезли мальчика лет восьми и девочку лет девяти.

Эти ребята мало походили на советских школьников. Одетые с ног до головы в меха, они напоминали пугливых евражек[17].

На другой день сразу прибыло из многих селений пятнадцать нарт с детьми.

Культбаза ожила. В воздухе — гул ребячьих голосов. То и дело раздается: «Поть-поть!», «Кгрр-кгрр!»[18]

Около школы толпятся чукчи в широких меховых одеждах, стоят собачьи упряжки. Ребят сопровождают матери, отцы, нередко дряхлые старики. Родители со страхом заходят в школьный дом.

Но что поделаешь, — все решили так! Чукчи шагают в своих мягких торбазах по блестящему полу школьного зала. Кажется, что они передвигаются по льду. Лица омрачены: предстоит разлука с детьми.

Школьный зал заполнен народом. Где-то в сенях слышится глухое постукиванье: это все прибывают чукчи. Оленьим рогом они до единой снежинки выбивают снег из меховой одежды и обуви. Не выбить — в тепле растает, вылезет мех.

В школе не то что в чукотском пологе: просторно, как в тундре. Но это непривычно просторное и светлое помещение, видимо, угнетает и детей и родителей.

Дико кажется детям у нас в школе. Они подходят к стенам, проводят по ним пальцами, осторожно наваливаются на стены спинами, словно пробуя их устойчивость. Осмелевшие садятся на скамейки, на каких отродясь не сидели, встают, смотрят на них и снова садятся.

И любопытство, и страх, и много иных, еще не изведанных чувств вызывает эта большая яранга «белолицых».

Когда ребята встречаются взглядом с учителем, мгновенно их глаза устремляются вниз. У всех детей на лицах видны знаки шаманов — и на щеках, и на лбу. Знаки сделаны красящим камнем или кровью животных — для ограждения детей от злых духов, «келе».

Большое место в жизни чукчей занимают эти дэхи — «келе».

«Келе» может находиться в камне, на который хочет присесть охотник, в шапке или неожиданно появиться в образе горностая, волка. «Келе» может вселиться в палец, голову, глаз, живот, зуб. Болезни сами по себе не существуют. Злой дух избирает человека и вселяется в него. Человек болеет, мучается, умирает.

Чтобы поддерживать добрые отношения с «келе» и не рассердить его, нужно приносить ему жертвы.

Эти верования ловко используют шаманы в своих корыстных целях. Иногда шаман видит «вещий сон»: пять-шесть охотников скоро подвергнутся нападению злых духов. Шаман извещает их об этом. Что же делать? Испуганные охотники идут к нему.

— Хорошо, я буду бить всю ночь в бубен, чтобы отогнать «келе». Но, пожалуй, лучше принести в жертву злым духам по одной песцовой шкурке, — говорит он охотникам.

Ночью охотники подвешивают около его яранги на шаманский жезл по песцу. К утру песцы исчезают.

Охотники довольны: это хороший знак. Значит, «келе» принял жертву и больше не сердится на них.

Больных также приводят к шаману, чтобы он изгнал вселившегося в человека «келе». Шаман бьет в бубен, поет, делает заговоры. Благополучный исход болезни создает непоколебимый авторитет шаману. Несчастный случай объясняется особым коварством злого духа.

Шаманы внушили народу, что они охраняют людей от злых духов. Вера в духов оказалась настолько сильной, что случайной агитацией нечего было и думать поколебать ее. Нужна была длительная, систематическая работа.

Поэтому чукотские дети и явились в школу-интернат с шаманскими знаками на лицах. Перед отъездом детей на побережье под завывание пурги гремели шаманские бубны, пелись заговорные песни — это шаманы сносились с духами. Словом, были приняты все меры, чтобы злые духи не беспокоили детей. Но все же дети боязливо толпились в школьном зале.

Беспрерывно в школе кипятили чай для детей, их родителей и родственников. Гости пили очень сосредоточенно. В другое время потребовалось бы несколько котлов, но сегодня и чай не пьется.

Тревожное настроение не только у родителей. Не менее обеспокоены и учителя.

— Ну что я буду делать с ними? Как я буду работать без языка? Они такие пугливые, что боятся посмотреть в глаза. Все время цепляются за родителей — не оторвешь. Тяжело отделываться только улыбкой, — говорит совершенно растерявшаяся Таня.

В ПРИЕМНОЙ КОМИССИИ

В одном из больших классов расположилась приемная комиссия с медицинским персоналом. У врачей сегодня праздник: первый настоящий рабочий день. Сколько пациентов!

Оттого и лица у врачей приветливые и халаты прямо из-под утюга. Возле стола Модест Леонидович — заведующий больницей, в очках; в углу устроилась окулист Мария Алексеевна, здесь же фельдшерица, медицинская сестра.

«Эти белолицые люди в белых одеждах, вооруженные какими-то странными штучками, не иначе как шаманы с Большой Земли», — решили чукчи.

Дети в сопровождении родителей робко переступают порог школьного класса. Не только они, но и взрослые не могут понять: зачем же это нужно раздеваться догола, когда все таньги сидят одетые?

Удивительно и страшно смотреть, как «белый шаман» стучит пальцем в грудь ребенка и приставляет какую-то трубку к сердцу: ведь сердце — это чукотский разум.

Русский «шаман» часто обращается к женщине в белом. По-видимому, она тоже «шаманка», так как «белый шаман» все время советуется с ней.

Она подходит к ребенку и прикладывает к сердцу что-то совсем страшное. Потом вставляет себе в уши какие-то веревочки, словно хочет привязать сердце ребенка к своим ушам.

Ребенок стоит ни жив ни мертв. У родителей тоже перехватило дыхание.

«Белая шаманка» заглядывает в глаза детям и выворачивает им веки. Ребенок думает: пришел конец, а по телу родителей пробегают мурашки. Протестовать, однако, поздно. Один момент — и ребенок возвращается к отцу или матери, стоящим здесь же.

Робко подходит к доктору следующий мальчик. Врач записывает:

Стойбище Аккани.

Семья Комэ (имя отца).

Таграй (имя мальчика).

1. Видимая слизистая — норма.

2. Питание — среднее.

3. Шейные железы слегка прощупываются.

4. Кожа — чистая.

5. Пульс — норма.

6. Конъюнктива — норма.

Родители не знают, сколько лет ребенку.

— Да как же вы не знаете, сколько мальчику лет? — спрашивает удивленная Мария Алексеевна.

Чукча качает головой и говорит:

— Мы не считаем, сколько лет нашим детям. Мы только считаем, сколько детей у нас.

Врач улыбается и спрашивает своего коллегу:

— Как будем определять возраст?

— Надо как-нибудь выяснить. Это ведь интересно, — и Модест Леонидович начинает спрашивать отца, не припомнит ли он, сколько прошло зим с тех пор, как родился Таграй.

Комэ думает и наконец говорит:

— Таграй родился в то лето, когда к нашим берегам подходила торговая американская шкуна [19] «Поляр Бэр».

— Откуда же, батенька мой, я знаю, в каком году она приходила? — говорит врач по-русски и тут же обращается к Марии Алексеевне: — Придется определять возраст по внешним признакам. Ничего не поделаешь. Запишем ему лет десять-одиннадцать.

Врач похлопывает мальчика по плечу и говорит:

— Молодец! Вот немного подлечим, совсем будет хорошо. Можешь идти.

Взяв подмышку свою одежду, Таграй, как пробка, вылетает в коридор.

Входит чукчанка с дочерью. Лицо девочки подвижное, с большими, красивыми глазами.

— Почему отец не входит?

— Отца нет, — спокойно отвечает чукчанка.

— Где же он?

— Отец — не чукча. Торговец был у американа. Теперь не знаю, где он.

— Как зовут девочку?

— Тает-Хема.

— Ну, Тает-Хема, раздевайся!

Модест Леонидович выслушивает девочку и говорит:

— Мария Алексеевна, смотрите, какая красивая девочка! И совсем здорова.

— Вообще дети оставляют хорошее впечатление по своему физическому типу, — замечает Мария Алексеевна.

— Следующий! — кричит Модест Леонидович в коридор.

И так, один за другим, до позднего вечера проходят перед «белыми шаманами» тридцать пять чукотских детей.

Никто из родителей не уезжает. В приемную врача никого, кроме осматриваемого ребенка и его родителей, не пускают. Около двери приемной толпятся приехавшие с ними старики и старухи. Они молча, с взволнованными лицами, переминаются с ноги на ногу и медленно расхаживают по коридору.

Учителя пытаются разговаривать с родителями и, кто их знает, каким способом, не зная языка, все же вносят успокоение в родительскую среду. Вот в группе чукчей стоит Володя и, жестикулируя, о чем-то «говорит». Чукчи добродушно на него посматривают, усмехаются. Учительница окружена женщинами, и ее звонкий голос и смех разносятся по всему коридору. Смеются и женщины чукчанки. Вероятно, они смеются потому, что смеется эта русская девушка-учительница. Во всяком случае не оттого, что Таня рассказывает что-нибудь смешное: она ведь не умеет разговаривать по-чукотски.

Я пригласил Ульвургына к себе.

— И старика Тнаыргына надо позвать! — сказал Ульвургын.

Втроем мы сели пить чай. С Ульвургыном что-то случилось: он сегодня необычайно молчалив, на лице выражение большого беспокойства. Молчит и старик Тнаыргын. Наконец Ульвургын заговорил.

— Ты знаешь, — обратился он ко мне, — ведь моих детей здесь нет. Это все не мои дети. Мои дети уже давно выросли — стали охотниками. А вот за чужих я боюсь. Боюсь больше, чем боялся бы за своих. Сердце мое болит.

Он замолчал и, набивая трубку, уставился в угол. Молчал и я, ожидая, что Ульвургын скажет еще. Молчал и Тнаыргын, поставив на стол недопитую чашку чая. Долгое, тягостное молчание. Видно было, что Ульвургын верил мне и в то же время боялся, как бы не получилось чего-нибудь нехорошего из всей этой затеи.

Я достал папироску и закурил.

— Дай папироску, — попросил Ульвургын, пряча свою трубку.

Мы задымили втроем.

— Почему ты боишься, Ульвургын? — мягко спросил я.

— Коо[20], — уклончиво ответил он.

— Почему «коо»?

— Ведь всех уговорил я. И только мне одному будет плохо.

— Ну нет, Ульвургын, и я ведь тоже уговаривал. Пусть тогда и мне будет плохо. Вот старик Тнаыргын — он тоже ведь помогал нам. Он тоже согласился.

По-видимому, Ульвургыну такое разделение будущей возможной неприятности понравилось, а может быть, он подумал по моему адресу: «Чепуху ты говоришь, — какой из тебя ответчик, если ты не чукча, а таньг?»

Старик Тнаыргын за все время не проронил ни одного слова, но наш разговор слушал внимательно. Он сидел, низко склонив голову. Временами старик резко поднимал ее, смотрел на меня в упор своим проницательным взглядом. И в такой момент каждый раз вновь возникали у меня опасения: а вдруг старику что-нибудь не понравилось, вдруг что-нибудь я не так сказал?

Настроение этих двух стариков передавалось и мне.

— Чай варкын? (Чай есть?) — вдруг спросил Ульвургын.

— Пей, сколько хочешь. Чай есть, — обрадовался я вновь начавшемуся разговору.

— Ладно, Ульвургын, — сказал старик. — Пусть дети останутся здесь. Ничего. Пусть.

Ульвургын сразу повеселел. Видно, мнение старика для него действительно было решающим.

Когда мы снова возвратились в школу, врачи и учителя все еще «беседовали» с чукчами. Как те, так и другие мало что понимали из общей беседы.

Все сгрудились вокруг нас. Ульвургын стал говорить:

— Мальчики и девочки! Скоро мы поедем домой, а вы все останетесь здесь. Эти таньги, которые будут около вас, — хорошие люди. Вы не бойтесь их.

Дети крепче ухватились за своих родителей и попрятали лица в меха отцовских кухлянок.

— Не надо бояться их. Вот он понимает наш язык, — Ульвургын взял меня за руку. — Если что кому нужно, обращайтесь к нему, и он вам расскажет. А мы к вам будем приезжать каждый день и будем с вами разговаривать. Будем привозить вам самые свежие новости. Все.

Ульвургын кончил.

В зале стояла тишина. Вперед медленно выступил старик Тнаыргын.

— Слушайте! Теперь я вам скажу, дети! — послышался его слабый голос. — Не бойтесь. Эти таньги — не волки. Может быть, они будут вас любить и вам будет хорошо, как у нас в яранге. Довольно, кончил я.

В зале воцарилось глубокое молчание. Ни одной улыбки на лицах. Казалось, что всех постигло очень большое и неожиданное горе.

Оставляя детей, каждый из родителей считал необходимым зайти ко мне и передать разные наказы.

— Когда мой мальчик будет ложиться спать, надо ему сказать, чтобы чулки он положил к печке, а то они не просохнут и ноги у него будут мерзнуть. Сам он не решится.

— А Тает-Хема боится темноты, — говорила мать красивой девочки.

С большой тревогой оставляли чукчи своих детей. Некоторые уже сидели на нартах, но, вспомнив что-то, слезали, переворачивали нарты вверх полозьями и снова возвращались к детям. Они что-то шепотом говорили им, и те, как взрослые, серьезно выслушивали наставления родителей.

Около здания школы десятки собачьих упряжек, огромное количество собак. Всюду вокруг нарт копошатся каюры, налаживая упряжки. Собаки путаются в своей упряжи, скулят, некоторые дерутся с псами соседней нарты. Визг, свалка, мелькают собачьи клыки. Каюр хлещет собак кнутом по мордам.

В стороне спокойно стоит упряжка. Отец-каюр с женой сидят уже на нарте, а сын-школьник прощается с собаками. Он гладит их, что-то говорит им, и псы, будто предчувствуя разлуку, лижут его длинными теплыми языками.

Вот вожак встает и смаху кладет передние лапы школьнику на плечи. Маленький друг обхватывает шею собаки. Собака лижет ему лицо и бешено крутит хвостом.

Все школьники, каждый у своей нарты, прощаясь с родителями, прощаются и с собаками. Ведь собаки, еще когда они были щенками, жили и спали вместе с ними в одном меховом пологе. Они связаны с человеком крепкой дружбой.

Но вот передняя нарта тронулась. За ней понеслись и другие. И долго-долго слышались крики: «Тагам, тагам!»[21] — пока не скрылась за домом последняя нарта.

ЗНАКОМСТВО СО ШКОЛОЙ

Дети бродят по классам, по спальням. Они смотрят на все с удивлением и страхом.

Осиротевшие, они робко цепляются за учителей, тоскливо и боязливо посматривают на них. Особенно они льнут к нашей учительнице. Ее слова непонятны, но голос у нее мягкий и ласковый. Они гурьбой переходят за ней с места на место. Глаза их останавливаются на необычных предметах, их все еще поражает простор новой «деревянной яранги».

После того как они насмотрелись всяких диковинных вещей, мы собрали их и повели беседу о том, как будем жить и что будем делать. Вслед за этим организовали «экскурсию» по школе.

В роли экскурсовода пришлось выступить мне.

Толпой ходили дети за мной, внимательно и серьезно слушая объяснения о назначении вещей, мебели, комнат.

Им нужно было показать, как садиться на скамейки, как пользоваться кроватью, подушкой, одеялом, как умываться. Обо всем этом они понятия не имели.

Изумленные, они не все понимали из того, что им говорилось, но никто не осмеливался переспросить.

Больше всего их удивляла простыня. Зачем она, если полосатый матрац и без нее хорош? Он даже красивей. На нем полоски разных цветов, в том числе и красного, любимого чукчами. Простыня бела, как снег. Она сшита из материи, из которой охотники в зимнее время шьют защитные комлейки. Но там это необходимо. Дети знали, что если охотник не наденет комлейки, то наверняка вернется без зверя. Там белый цвет обманывал зверя. А здесь зачем? «Кого нужно обманывать в яранге? Чудные эти русские! Лица у них белые, их «шаманы» носят белую одежду, и вдобавок нужно спать тоже на белом, точно на снегу, да еще на «подставках» (кроватях). Страшно все это!

Учителям предстояла длительная и сложная воспитательная работа.

К вечеру учительница вместе со сторожем Лятуге принесла новые школьные костюмы и белье. Детей позвали в класс и сказали, что вся эта одежда приготовлена для них.

Но что это за одежда? Ни одного красного лоскутка на ней!

Протестовать, правда, никто не посмел. Теперь нельзя ни плакать, ни протестовать. Родители далеко. Из своих здесь только Лятуге. Он, правда, немой, но хорошо, что хоть он есть.

Лятуге деловито разбирает рубашки и с улыбкой подносит их то одному школьнику, то другому, примеряя по росту.

Ребята удивлены: зачем это русские так неразумно расходуют материю? Для чего нужно сразу надевать белые и черные штаны? Не понять этих русских!

Склад ума у чукчей практический. Многие из наших школьников уже не раз бывали на охоте. У всех у них прекрасные навыки и знание охотничьей жизни. Они — маленькие, но вполне опытные люди.

Дома они привыкли что-нибудь делать. Девочки великолепно владеют иглой, а мальчики не раз сами убивали тюленя и волоком тащили его в ярангу.

Любой из школьников мог отлично разделать тушу убитого зверя. Каждый из них расскажет любопытную историю из жизни моржа, лахтака (морского зайца), тюленя; расскажет, какой зверь чем питается, какие у него повадки, когда тюленя можно стрелять, а когда нельзя.

Их детство не проходит в праздности. Они много работают, но без всякого принуждения со стороны родителей. Посильный труд — это для них органическая потребность.

Их природную энергию в условиях школы-интерната нужно было сразу же переключить на что-нибудь, иначе они почувствуют себя плохо.

Время близилось к ужину. Невозможно было предусмотреть и отвести все недоразумения, которые могут быть за нашим первым ужином.

Детям уже было сказано: как только они услышат колокольчик, надо идти в столовую. Колокольчик они знали: в стадах оленям-вожакам всегда подвешивают на шею колокольчик. По звону колокольчика пастухи находят в пургу стадо и отбившихся от него оленей. И когда учитель объяснял распорядок дня и демонстрировал колокольчик, дети довольно улыбались.

Скоро дети разбрелись. Одни продолжали осматривать, «ощупывать» школу, другие ушли на морокой берег и, раскапывая в снегу круглые камешки, бросали их в воду, стараясь попасть в причудливой формы льдины. Ветер переломал весь лед в заливе и отжал основную его массу к другому берегу. Одинокие торосы служили мишенями для детей. Часть школьников заманил к себе в больницу доктор. Он водил их по многочисленным палатам, показывал картинки на стенах и при помощи мимики и жестов давал им непонятные уроки гигиены.

Модест Леонидович старался. Он перешел даже на «китайский разговор»:

— Твоя понимаешь, твоя хочешь посмотреть? Вот моя сейчас вам расскажет.

Но детям разговор врача оставался непонятен, независимо от того, говорил он правильно или ломал язык.

По улице пробежал с колокольчиком школьник, звоня изо всей силы.

Услышав звон колокольчика, школьники опрометью бросились к дверям, прервав врача на самом интересном месте «лекции».

— Ах, как не вовремя этот звонок! — сказал врач фельдшерице. — Такая интересная беседа завязалась!

— Да как же вы, Модест Леонидович, беседовали с ними? Ведь они не понимают!

— Способ такой нашел, — сказал доктор и, не вступая в пререкания, ушел к себе в комнату.

Мальчик с колокольчиком, продолжая неистово звонить, повернул обратно к школе.

Толпа школьников окружила его, и со смеющимися, довольными лицами все помчались в школьную столовую.

Стол был уже накрыт. Учительница стала рассаживать детей. Впервые дети садились за стол такой большой семьей. Они сидели неподвижно и все посматривали на учительницу. Она была здесь единственной взрослой.

Учительница пододвинула к себе тарелку ближе, взяла ложку и стала есть. Словно по команде, подражая ей, дети принялись за суп. Но, едва попробовав, побросали ложки на стол. Учительница в недоумении. В чем дело? Почему?

Их огорченные взгляды устремились на учительницу.

«Пусть таньги хлебают такую еду», — говорили их лица.

— Почему вы не едите суп? — удивленно спросила Таня.

— Соль варкын, — сказал Таграй. — Соль плохо, — и он высунул при этом язык.

Чукчи соли не употребляют. И мясо, и рыба, и вообще вся пища никогда не солится.

Ребята сидели молча и неподвижно. Кормить кашей тоже было нельзя: и она была посолена.

Дети остались без ужина.

— А чай будете пить с хлебом?

— Чай хорошо. И кав-кав (хлеб) тоже хорошо. — сразу послышалось несколько голосов.

До революции муку на Чукотку не завозили, и чукчи хлеба не знали. И теперь еще на хлеб смотрели как на лакомство.

Дети усердно принялись за хлеб и чай. Ни о каше, ни о супе они нисколько не жалели. Ужин, состоявший из одного хлеба, пришелся им по вкусу; в этот вечер они охотно согласились бы питаться всю свою жизнь одним хлебом.

Весть о том, что школьники отказались от ужина, быстро облетела культбазу. В столовой появился врач.

— Послушайте, Таня, что же вы делаете? А где же суп? Где каша?

— Модест Леонидович, не хотят ни супа, ни каши.

— Почему?

— Соль, говорят, есть. Не едят соленого.

— Совсем не едят?

— Да, да. Совсем не едят.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — сказал доктор. — А впрочем, соль для организма и не обязательна. Их пища сама по себе содержит много солей.

Ужин кончился.

— Что же мы теперь будем делать? — спрашивали дети.

До сна оставалось около двух часов, и мы решили организовать для них игры. Но и это оказалось нелегким делом. Никто не знал, какие игры могут их интересовать.

НОЧЬ

За окном бушует пурга. Звенит железная крыша школы. Двери наглухо закрыты. Выйти из дома можно будет только утром, когда прекратится пурга и Лятуге очистит выход. Окна залеплены снегом. Но в школьном помещении тепло, печки накалены.

В такую погоду в чукотских ярангах неустанно бьют шаманы в бубен, отгоняя злых духов — «келе».

Дети привыкли к этому и дома в пургу спят спокойно. Пурга прекратится лишь тогда, когда на побережье умрет человек. Это — жертва злому духу. Так думают взрослые охотники, так думают и дети.

А здесь, в этой белой яранге, кто оградит их от злого «келе»? Во всем доме — ни одного бубна. Страшно детям, когда они переступают порог спальни. Правда, здесь всю ночь будет гореть фонарь, и это очень хорошо. При свете злые духи не большие любители устраивать всякие пакости человеку. Но все же страх перед «келе» остается.

Таграй — самый старший из школьников — подходит ко мне и говорит:

— Пусть эта дверь будет открыта, и та тоже, и та, что у девочек. Не надо нас разъединять, пусть мы будем слушать сонное дыхание всех. Так лучше.

— Хорошо. Пусть будет так, — соглашаюсь я.

— А ту дверь, где таньг будет спать (дежурный учитель), тоже можно оставить открытой? — умоляюще спрашивает он.

— Можно.

Он бежит к школьникам и таинственным шепотом говорит окружившей его детворе:

— Все двери будут открыты: и наши, и таньгины, и Лятуге. Нас не будут запирать в этом ящике, — показывает он рукой на комнату-спальню.

Сообщение Таграя успокаивает детвору.

Учительница помогла детям разобраться в такой сложной вещи, как кровать, и они улеглись. Но еще долго слышался их шепот. Очень поздно они угомонились и заснули беспокойным сном.

Спустя немного времени в окно дежурного учителя кто-то постучал. Это пришел доктор к сопровождении больничного сторожа Чими. Оба залеплены снегом.

— Что же вы медлите, как моржи? Сколько времени стучались к вам! — ворчливо сказал доктор, надевая очки.

— Ба! Модест Леонидович! Вы все-таки решили потренироваться ходить в пургу? — удивился Владимир.

— Это, батенька мой, тренировка не из праздного любопытства, а по необходимости. Пришел вот узнать, все ли у вас тут в порядке.

— Все в порядке, Модест Леонидович.

— Ну вот и хорошо. А я сижу у себя, да и думаю: не сходить ли к этим медвежатам, не ревут ли они, затосковав по ярангам? Может, нужна моя помощь?

— Нет, Модест Леонидович, рано им еще реветь. Спокойно легли спать.

— Хорошо, хорошо, — говорит доктор. — Остается, значит, покурить, да и в обратный путь.

Зашли в учительскую.

— Теперь моя очередь, Модест Леонидович, не выпускать вас. Придется заночевать вам в школе. Правда, у меня нет ни коржиков, ни хворосту, но чаю могу предложить… с печеньем из фактории.

— Нет, нет, Володя, я домой. Страшного, оказывается, ничего нет. Одной рукой держусь за Чими, а другой — за канат. Задыхаешься, правда, немного, в особенности, как закатит тебе ветер в лицо, прямо дышать невозможно.

Доктор покурил, заглянул в спальни и, облачившись в свою кухлянку, неуклюже направился к выходной двери.

Со свистом проносилась пурга. Доктор и Чими скрылись из глаз мгновенно, как только переступили порог.

С лампой в руках Таня зашла в класс и остановилась, разглядывая пустующие парты.

«Вот учебный год и начался», — подумала она.

Таня давно ждала этого дня, но вместо радости ее охватила теперь полная растерянность. Как заниматься с этими детьми? Что она будет делать? Как поведешь беседу с ними? Разные мысли приходили ей в голову, создавая тоскливое настроение. Насторожившись, она прислушивалась к завыванию пурги. И казалось ей, будто пурга врывалась не только в печные трубы, но и в сердце, — леденила его. По телу пробежал холод. Вздрогнув, она повернулась к карте, висевшей на стене, — огромная карта СССР. Где-то совсем вверху — маленький Чукотский полуостров, омываемый Ледовитым океаном. А дальше — Камчатка, Дальневосточный край, Сибирь, Урал и вон… заветный кружочек: Москва. Какая даль!

В приоткрытую дверь класса за учительницей следили два глаза Лятуге. Он умел уловить не только настроение человека, но отлично разбирался даже в замыслах зверей. Лятуге видел, что русская девушка чем-то расстроена. Но чем? Он не мог понять. И от этого сам страдал. Он готов был для нее сделать все, что она захочет, лишь бы печаль ушла с ее лица. Если бы она попросила его: «Лятуге, иди сейчас, в пургу, переночуй на улице, и тогда ко мне возвратится хорошее настроение», — он, не задумываясь, сорвался бы с места и побежал.

Выходя из класса, Таня увидела Лятуге. Встретившись с ней взглядом, он замычал, приложил ладонь к своему уху, склонил голову набок и другой рукой показал на ученические спальни. Таня улыбнулась ему и кивнула головой. Улыбка русской девушки привела его в восторг. Он так быстро замотал головой, что казалось, вот-вот она слетит с его плеч.

Таня зашла в учительскую, где сидел дежурный учитель и переписывал чукотские слова, фразы, готовясь к первому уроку. Он встал из-за стола и сказал:

— Садись, Таня! Обсудим впечатления нашего первого школьного дня.

Таня болезненно усмехнулась и молча села на табуретку, облокотившись на угол письменного стола. Трудности предстоящей работы сегодня больше чем когда-либо беспокоили ее. Это отражалось на ее настроении.

— Ты что, Таня? — участливо спросил Володя. — Что с тобой? Заскучала по Большой Земле?

Учительница молча покачала головой.

Пытаясь вывести ее из тяжелого настроения, Володя как можно более легкомысленным тоном спросил:

— Уж не влюбилась ли ты в него?

— В Лятуге? Влюбилась, — улыбнулась Таня. — Ты знаешь, какая у него душа? Чудо! Замечательный человечина!.. А настроение неважное у меня, по правде говоря, оттого, что я не знаю, что завтра буду делать на уроках. Они все, как Лятуге, — немые, только Лятуге все понимает по одному твоему движению, а эти всего боятся. Как их учить?

— Видишь ли, Таня, — сказал Володя, — я считаю, что нам мудрить особенно не стоит. Обстоятельства подскажут, как поступать.

— А у меня, Володя, признаюсь, полная растерянность. Никакой надежды на то, что нам удастся наладить нормальную школьную жизнь. Настроение паршивое. Не справимся мы с работой.

— Справимся. Самое главное, что они уже у нас, — флегматично ответил учитель.

— Нет! Это, к сожалению, далеко еще не все. А впрочем, не хочу больше разговаривать на эту тему. Проводи меня домой.

Они оделись в меховые кухлянки и пошли.

Догадавшись об их намерении, Лятуге бросился в свою комнату, схватил кухлянку и, одеваясь на ходу, побежал за ними. Он догнал их, как только они вышли на улицу. Забежав вперед, он повел их, чутьем определяя тот дом, где живет учительница.

Утро. Пурга затихла. В школьный зал через залепленные снегом окна пробивается слабый лунный свет.

Таня уже в школе. Она готовится к побудке ребят. В школу входит доктор.

— Ну, как медвежата? — здороваясь с Таней, спрашивает он.

— Скоро вставать будут, Модест Леонидович. Вот Володя говорит — до глубокой ночи не могли заснуть. Все шептались… Я сейчас, — и Таня подошла к двери спальни.

Но, открыв дверь, она отшатнулась и, обратившись к доктору, тихо сказала:

— Модест Леонидович! Милый! Посмотрите! Они спать не умеют!

— Что вы, Танечка! Как это не умеют спать? Спать-то все умеют.

— Посмотрите!

В спальне была совсем необычная картина. Какой-то карапуз спал, положив ноги на подушку и свесив голову с кровати, другой — стоя на коленях около кровати и положив голову на нее, третий — засунув голову под подушку, четвертый — ухватившись за перекладины. И так все. Крепкий сон охватил их после стольких впечатлений прошедшего дня.

— Это ничего, Таня! Два-три дня пройдет — и они будут спать отличнейшим образом. Вы не придавайте этому значения, — сказал доктор. — Самое главное, Таня, — в работе должно быть душевное отношение к ним. Настоящее, знаете ли, советское! — и доктор потряс в воздухе широкой кистью своей руки.

Когда дети проснулись, появились новые затруднения.

«Как много надо работать для себя! Сколько всякой всячины в этой таньгиной яранге! Ведь это уж самый настоящий вздор, что нельзя садиться за еду, не помыв после сна лица и рук. Разве еда станет вкуснее оттого, что потрешь мокрой рукой себе глаза?» — рассуждали дети.

Нужно брать полотенце и идти к «железной коробке» с водой. Дают «мягкий, скользкий камешек, делающий слюну», а его и в руки взять неприятно.

С самого рождения их лица не знали воды. Один полярный капитан рассказывал мне, что до революции, во время его первых рейсов на Чукотку, чукчи съедали туалетное мыло в умывальниках парохода, принимая его за лакомство.

Все эти новшества кажутся детям дикими, смешными. Но надо выполнять «причуды» таньгов. Ведь не в яранге у себя находишься. Девушка-учительница — хорошая, но зачем она все выдумывает неприятные вещи?

Вот она каждому раздает коробочки с «мукой» и зубные щетки. Говорит: надо чистить зубы. Этой «чистилкой», может быть, хорошо еще вычищать снег из торбазов, а она хочет, чтобы «чистилку» совали в рот.

Ученик покорно набирает на «чистилку» зубного порошка и сует себе в рот. Бедный мальчик! Ведь он чистит зубы только потому, что его заставляет это делать не мать, а русская девушка. Он неумело трет щеткой зубы, и вдруг из глаз его текут слезы. Мальчик закашлялся, зачихал, а «чистилка» и коробочка с зубным порошком полетели в помойное ведро. От чистки зубов отказались все поголовно. Непонятно им: зачем чистить рот?

НА УРОКЕ

Все ученики разбиты на две группы, два параллельных класса. Предстояло тяжелое испытание для учителей. В самом деле, как войти в класс русскому учителю, не знающему чукотского языка, к чукотским детям, не знающим русского языка?

Учителя уже знали, как наш неугомонный доктор проводил «санитарно-гигиеническую» беседу с учениками. Но то было совершенно случайное дело. Ученики случайно наскочили на доктора, и он от избытка энергии стал с ними «беседовать»: «Поймут — хорошо, не поймут — что поделаешь».

Другое дело — у учителей. Работа с учениками была их обязанностью, ради которой они и прибыли сюда за тысячи километров.

Учителя долго и серьезно готовились к первому дню занятий. Они выучили кое-какие чукотские слова, но этот запас был ничтожен и не позволял не только провести беседу, но даже построить несколько фраз. Тогда решено было, что первый урок проведу я, собрав учеников в один класс.

Дети сидели за партами в классе и спокойно ждали: что же сейчас будет?

Учителя принесли бумагу и стали разрезать ее. Дети сосредоточенно следили за каждым движением учителей и о чем-то шепотом переговаривались между собой.

Бумагу они встречали и раньше, но очень редко. В фактории завертывали в нее табак, сахар, порох и другие товары. На мануфактуре тоже бывала иногда бумажная этикетка. «Счастливчик», которому она попадала, прикалывал ее на стенку полога. Бумага даже не имела названия на чукотском языке; она напоминала материю, только менее прочную, рвущуюся.

Учителя дали каждому ученику по листку бумаги. Дети смотрели ее на свет, свертывали в трубочку. Одна девочка по неосторожности, видимо исследуя прочность, разорвала листок. Пришлось предупредить, что бумага непрочна и тянуть ее в разные стороны не следует.

Урок начался совсем необычно.

— Вот мы, таньги, по этой бумажке можем разговаривать. Мой приятель живет в Уэлене, а я — здесь. Если я пошлю ему эту исписанную бумажку, он будет знать, что я у него прошу. Бумажка ему все скажет. Она как будто сама разговаривает, сама думает.

— Карэм![22] — сказал маленький мальчик Рультуге и безапелляционно добавил: — Разговаривать можно только языком.

Дети зашумели.

— А собаки не разговаривают, — тихонько сказала Тает-Хема, — и язык у них есть.

Мальчик Рультуге удивленно посмотрел на Тает-Хему и вдруг рассмеялся. Засмеялись все.

— Я же говорю про людей. Собаки своим языком только лают и пьют воду, — наставительно и укоризненно ответил он ей.

— Так вот, человек может разговаривать не только языком, но и по бумажке, — серьезным тоном продолжал я.

— Правда, правда, — важно поддержал меня Таграй.

И в доказательство своих слов он рассказал, как однажды приезжий таньг забыл в соседнем стойбище, где жил другой таньг, торбаза.

— Этот таньг, я видел сам, сделал вот такую бумажку и послал ее с чукчей. Таньг ночевал у нас, а на другой день к вечеру ему привезли торбаза. Должно быть, правда, что бумажка разговаривала с тем таньгом. Ведь когда посылали бумажку, посыльному ничего не передавали, сказали только: «Отдай бумажку».

Бумажку дети называли «кэлиткэль», отсюда все производные: писать — кэлиткунэн; учитель — кэлиткулын (пишущий человек, бумажный); карандаш — кэлиткуня.

Учителя достали из коробочки карандаши и роздали их ученикам. Эти палочки оставляли на бумаге след, но большого впечатления на школьников они не произвели. Дети знали камешки, которые тоже оставляли след даже на оленьей и тюленьей шкурах. Подобные камешки чукчанки применяют иногда при кройке одежды.

Но палочка была изящней, удобней камешка. Она вся была деревянная, и лишь в середине ее был «пачкающий камень».

Необычная форма камешка, вделанного в деревянную оправу, — вот что привлекло внимание школьников. Они больше интересовались тем, как это таньги ухитрились просунуть такой тоненький камешек в тоненькую деревянную палочку. Поэтому, когда учителя после перемены вновь явились в класс, они увидели в руках школьников по две половинки карандаша с отделенной сердцевиной. Инициатором исследования карандаша оказался Таграй. Рассматривая карандаш во время перемены, он увидел, что палочка склеена. Таграй подковырнул ее ножом, и карандаш распался на две части. Открытие имело большой успех. «Исследовательский» дух охватил даже девочек. И теперь перед каждым школьником лежали половинки карандаша и совершенно отдельно — столбики графита.

Некоторые пытались писать одной сердцевиной, но она ломалась. Тает-Хема до того искромсала столбик графита, что нечего было взять в руки. Все кусочки сердцевины она сгрудила у себя под ладонью и катала их по всему листку. Весь листок был «исписан» до невозможности. Вот это пачкающий камешек!

Происшествие подверглось всестороннему обсуждению, потом детям выдали новые карандаши, но предупредили, что карандашей в школе очень немного.

— Вот с помощью этой бумажки и этой палочки, которая называется «карандаш», таньги разговаривают между собой.

— У таньгов особый разговор. Мы того, что говорят таньги, понять не можем. У нас лучший разговор, понятный, — сказал словоохотливый Рультуге.

— Вы тоже научитесь разговаривать по-чукотски при помощи карандаша и бумажки.

— Когда? — послышались голоса со всех сторон.

— Надо учиться. Учиться много дней.

— Мы сегодня хотим научиться. Расскажи сейчас, как надо разговаривать по бумажке.

— Разве охотник, чтобы стать хорошим стрелком, учится стрелять один день? Надо много учиться. Ведь правда?

— Да, хорошо стрелять не сразу научишься.

— Так и здесь: чтобы научиться такому разговору, требуется много дней. А сейчас пока вы можете на этой бумажке сделать что хотите. Можете сделать ярангу, моржей, тюленей, охоту.

«Сделать» — значило «нарисовать». Мы никак не могли выяснить, как по-чукотски слово «рисовать».

Дети сразу поняли, что мы имели в виду под словом «сделать».

Они взялись за карандаши. Все, что говорилось, по-видимому, их заинтересовало. Хотелось сразу же начать по-своему, по-чукотски, разговаривать при помощи бумажки.

Постепенно рисование захватило их.

Никогда до этого времени ребятам не приходилось видеть, как пишут. Не удивительно, что некоторые держали карандаш в руке так, как держат молоток или топор.

Но очень скоро, с поразительной восприимчивостью, дети освоили технику письма.

Зрительная память, зрительное восприятие детей тундры изумительны. Стоит малышу только посмотреть на вещь, даже ему незнакомую, — и он очень хорошо запоминает ее мельчайшие особенности. Первые результаты «работы с карандашом» привели учителей в восхищение.

Дети настолько увлеклись карандашами и бумагой, что и остаток дня хотели посвятить рисованию.

У Лятуге тоже были необычайные переживания. В этот день он забывал о своих обязанностях и с улыбкой рассматривал карандаши, бумагу, суетливо перебегая от одного ученика к другому.

До позднего вечера он не отходил от ребят и что-то «говорил», «говорил» — без конца…

А дети нарисуют какую-нибудь каракулю и, воображая, что это и есть разговор, начинают бормотать невероятную тарабарщину.

Так закончился первый школьный день в первом чукотском интернате.

МАЛЕНЬКИЕ ЛИНГВИСТЫ

— Какая радость у меня! — вбегая в учительскую, восторженно говорит Таня. — Сейчас привезли двух новичков — мальчика и девочку. Как хорошо они разговаривают по-русски! Я забираю их к себе в класс. Обязательно!

— Если они оба говорят по-русски, то одного надо в мой класс. Ведь и мне тоже нужен переводчик, — возражает Владимир.

В комнату вошел человек маленького роста, одетый по-чукотски, но с лицом кавказца. Он поздоровался, сел на стул, послушал спор учителей, рассмеялся веселым детским смехом и заговорил на ломаном русском языке с кавказским акцентом:

— Панимаешь, какой дел! Какой ученик привез вам! Деньги за такой ученик надо платить. Теперь каждый год Магомет будет давать вам адын переводчик.

Ингуш Магомет Добрыев еще до революции эмигрировал в Америку. Бродил по Калифорнии, Мексике, работал на Аляске, а после революции, возвращаясь с Аляски на Кавказ, застрял на Чукотке. Здесь он женился на эскимоске. Теперь у него было восемь человек детей, из которых двое уже школьного возраста. Отличительной особенностью Магомета было то, что он сам не знал сколько-нибудь сносно ни одного языка, даже своего родного. На ингушском языке не приходилось говорить лет двадцать пять, английским владел, что называется, с пятого на десятое, русский знал плохо, немного разговаривал по-чукотски и по-эскимосски. Жена его, эскимоска, хорошо говорила по-чукотски и по-русски. Их дети знали три языка: чукотский, эскимосский и русский.

Таня ввела этих двух «лингвистов», восьми и девяти лет, в учительскую. Мальчика звали по-ингушски — Алиханом, девочку по-американски — Мэри. Шестеро младших детей Магомета носили имена и русские, и чукотские, и эскимосские, а самый младший был назван База, от слова культбаза.

Дети эскимоски Чукаль и ингуша Магомета были удивительно красивы, в особенности Мэри.

— Мэри нэмножка капризный и шаловливый. Но это нычего. Будэт хорошо, если она пойдет в класс учителя, — серьезно сказал Магомет.

И, обращаясь к учительнице, он добавил:

— А тэбе переводчик будэт Алихан.

У этого бойкого, шустрого мальчика было добродушное, открытое лицо. Говорил он по-русски свободно и гордился знанием русского языка. Мэри, отлично зная русский язык, почему-то стеснялась говорить по-русски. Она капризничала и, понимая превосходно вопрос на русском языке, отвечала только по-чукотски:

— Ваневань валюмацен! (Не понимаю!)

— Почему же, Мэри, ты не хочешь говорить по-русски? — спрашивала учительница.

— Кацэм! (Не хочу!) — говорила она, смущаясь.

Магомет объяснял это тем, что в разговорах чукотские женщины никогда не употребляют звука «р». Если, например, мужчины говорят «карэм» (нет), то женщины то же слово выговаривают «кацэм» и т. д. Когда приходится говорить по-русски, то от этого звука «р» никуда не денешься. Не назовешь слово «рука» — «цука», «рама» — «цама».

Магомет утверждал, что со временем, когда все чукотские девочки станут немного разговаривать по-русски, Мэри сама заговорит. Так оно и вышло.

Вообще с этим звуком «р» учителям пришлось много потрудиться при изучении азбуки. При попытках сказать слово, содержащее этот необычный для чукотской женщины звук, девочки смущались и, краснея, закрывали лицо рукой.

Занятия по азбуке настолько осложнились, что учителя вынуждены были пойти на совсем непедагогический прием — на подкуп сладостями.

Первой на эту «удочку» попалась бойкая, жизнерадостная Тает-Хема. Перед уроком она получила «взятку» — конфеты. Храня в строжайшем секрете свое «предательство», она громко, без тени смущения, произносила русские слова: рот, рама, река, рука. Все девочки осуждали ее за это, а Мэри с завистью слушала и наконец не вытерпела — она-то ведь давно, прежде всех, знала эти слова и говорила их дома! — и Мэри отказалась от своего молчания. Потом заговорили все девочки.

РАДОСТНЫЕ СВИДАНИЯ

Каждый день на культбазу приезжали к детям родители. Они забросили охотничьи и хозяйственные дела. Даже пурга не могла помешать их свиданию с детьми.

Часто вместе со свистом норда слышались окрики каюров: «Поть-поть!», «Кгрр!» Это подъезжали собачьи упряжки. Дети стремглав мчались к дверям.

В сенях появлялся чукча-охотник, весь запорошенный снегом. Десятки детских рук наперебой стряхивали с приехавшего снег. Потом охотник спокойно входил в школу, и между ними начиналась беседа.

Чукча скупо, по-деловому расспрашивал детей, как они живут, а дети наперебой интересовались охотой, стойбищами.

Их беспокоило положительно все: не убили ли тюленей, есть ли на море полыньи — разводья во льдах, что говорят маленькие братишки и сестренки об их исчезновении, не думают ли, что они умерли, растут ли маленькие щенки и кто их теперь кормит.

Чукча сидит, плотно окруженный детьми, и дает обстоятельные ответы на все вопросы. Дети внимательно слушают и изредка подают реплики. Он докладывает детям серьезно, как равным:

— Мало тюленя сейчас. Нагнало много льда. Сомкнуло его. В стойбищах мало тюленьего жира, в ярангах стало холодно. У вас здесь тепло и будет тепло, даже если в море тюлени исчезнут совсем. Потому что у вас яранга отапливается углем, а наша — жиром.

— Может быть, скоро ветер изменится. Ведь если ветер подует с берега, тогда откроются полыньи и будут тюлени, — говорит Таграй.

— Да, ветер должен измениться.

Дети сочувственно и понимающе смотрят на чукчу-охотника. Охота на тюленя — это очень важное дело. Тюлень дает жизнь чукотскому народу. Поэтому и разговор серьезный.

— Еще новость, — говорит чукча. — Вчера в пургу к стойбищу подошел белый медведь. Собаки Имоя сразу почуяли его и стали лаять. Люди выбежали с ружьями.

Дети плотней сгрудились вокруг рассказчика.

— Анкат быстро заложил собак и умчался за медведем. Медведь убежал в торосы. Тогда Анкат спустил своего Утильхена. Утильхен скоро настиг медведя, набросился на него, хватал за косматые лапы, задерживая бег его. Медведь злился, кидался на собаку; Утильхен отскакивал и снова оказывался около него. Тем временем на нарте подскакал Анкат и двумя пулями наповал убил медведя. Большой медведь! Самка. На двух нартах везли — еле привезли в стойбище.

— Как хорошо! — восторженно кричат дети.

— Вот и вам привез мяса для всех. Наверно, вы с удовольствием будете есть. Умкатоль[23] — хорошая еда.

— Еще бы! Такая еда бывает не каждый день!

В эти дни чукчи охотились только в тех случаях, когда медведь сам подходил к стойбищу. Дальняя охота и продолжительные поездки были заброшены: некогда, нужно каждый день ездить к детям в школу. И ежедневно они приезжали к нам за двенадцать, двадцать, сорок и больше километров.

В ярангах велись бесконечные разговоры о детях. К ночи, когда пурга становилась злей, во всех ярангах били в шаманский бубен, отгоняя злых духов от детей, находившихся в «яранге белолицых».

А школьники между тем жили в теплом, просторном и чистом помещении. Они учились, веселились, играли и все реже и реже думали о коварстве злых духов. И родители с каждым днем все больше убеждались, что с их детьми ничего плохого не случается, но беспокойство все же не покидало их. Да и скучно было в ярангах без детей.

Первые дни нашей интернатской жизни протекали гладко. Мы радовались и совсем успокоились, думая, что нашли правильный тон в обращении с чукотскими детьми. Таня воспрянула духом и все больше и больше увлекалась работой в необычной школе. Она проводила с детьми целый день, а когда они укладывались спать, принималась за чукотский словарь.

В это время приехал старик Тнаыргын. Он медленно расхаживал по школе, внимательно рассматривал все. Старик был сказочником. Дети любили его и ходили за ним толпой.

— Не сказку ли ты приехал нам рассказать? — спросила Тает-Хема.

Старик усмехнулся.

— Посмотреть приехал, как вы живете здесь, не обижают ли вас.

— Нет, старик, никто нас не обижает. Только скучно нам. Расскажи нам сказку.

— Какую сказку?

— Длинную. Про храбрость, про смелого охотника.

— Хорошо. Только надо поискать ее. Много сказок лежит в моей голове.

— Поищи, старик, поищи! — упрашивали дети.

Старик долю думал, и дети не мешали ему, окружив его плотным кольцом.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Только дайте мне сесть по-настоящему.

Он сел на пол, поджав под себя ноги, и приготовился рассказать сказку о красавице Неускат и молодом охотнике Айване.

— Слушайте. Слушайте хорошо, — начал старик.

— «Жена Корауге великая шаманка была. Днем и ночью бьет она в бубен. Оттого протерла на правой руке четыре пальца до костей, на левой — указательный и большой палец, рукава истерла до локтя.

Злые „келе“ в „подсоседях“ у нее живут. Не богаты шатры „подсоседей“, не много в них добра и пищи. От шаманки зависят „подсоседи“. Что скажет шаманка, то они и делают.

У шаманки дочь Неускат, первая красавица на земле. Никому не показывает она свою дочь. Держит ее в пологе, кормит готовой едой, одевает в новосшитые красивые одежды.

Красавица Неускат не скоблит шкур, не делает домашних работ, ветра не ощущает, солнца не видит — лицо белее снега.

Великая шаманка сделала своих „подсоседей“ бедными, послушными. Они охраняют ее и дочь Неускат.

Каждый день пытаются приходить женихи. Дорога к ней — между двух озер.

Поперек дороги стоит железнорогий „келе“ в образе оленя. Задними ногами вкопан в землю, рога по два размаха рук, все широкие отростки рогов — топоры, все тонкие — копья. Кто пройдет, того он и убьет.

Берега озера белеют костями убитых женихов; как морская пена, лежат они на берегу моря.

Говорит Айван:

— Теперь я пойду посватаю дочь жены Корауге.

Говорят ему старики:

— Напрасно себя не жалеешь. Еще не доходя до ее шатра погибнешь. Напрасной смертью пропадешь.

— Коо. Силой померяемся, — говорит Айван. — Лук мой тугой и стрелы остры. Моя стрела пробивает дикого оленя. Может быть, и я убью кого-нибудь и дойду до красавицы Неускат.

„Пошел искать смерть. Чью смерть? Наверное, свою“, — думают старики.

По дороге Айван встретил белых медведей, диких оленей, бурых медведей, волков. Никого не тронул. Стрелы бережет.

— Иди, иди, — говорят звери, — мы поможем тебе. Ты человек, несущий в себе доброе сердце.

Дошел до озер трудной дорогой. Стоит железнорогий олень „келе“ на перешейке. Айван набрался смелости. Натянул тетиву, из лука выстрелил. Стрела попала в глаз. Убил наповал, пошел мимо. Совсем храбрый стал.

Жена Корауге по-прежнему шаманит.

— Новый жених приближается, — кричит она мужу, — хочет отнять у нас одну-единственную дочку! Должно быть, храбрый, близко приближается.

— Разве ты бессильна, что шаманством не можешь убить? — говорит Корауге. — Сколько убила, еще можешь одного убить.

— Не говори напрасно. Приближается, подходит.

Выглянула из полога — жених у входа стоит.

— Какомэй! Ты пришел?

— Да, я пришел.

— Какой дорогой попал ты сюда?

— Между озер.

— А железнорогий олень где?

— Там стоит.

— Что он, спит, что ли?

— Нет, не спит.

— Что же он сделал?

— Ничего, только посмотрел, как я проходил мимо, глазом моргнул.

— Ты зачем пришел?

— Хозяйство ищу, жену себе.

— Последнюю дочь увезти хочешь?

— Да.

— Ну, если хочешь увезти, не голая она поедет. Пойди в соседнее жилище, принеси оттуда мешок с новыми одеждами.

А в соседнем жилище „келе“ злые так и кишат, так и кишат.

Подошел Айван к морскому берегу, повернулся к востоку, подставил подол кухлянки, — пришла всякая морская живность. Моржи, тюлени, огромные киты нападали в подол.

Подошел к жилищу „келе“, швырнул все в полог.

Напали они на добычу, кричат:

— Еда, еда!

Дерутся из-за каждого куска. Айван сдернул мешок с перекладины и бегом назад.

— Принес? — спрашивает шаманка.

— Да.

— А тамошние что?

— Ничего.

— Они спят, что ли?

— Нет, смотрят глазами.

— Единственную дочку хочешь увезти?

— Да.

— Ну, если увезешь, не босая поедет. Иди в другое жилище, на левой стороне, принеси оттуда мешок с обувью.

Терпеливо пошел Айван на морской берег, повернулся к западу, подставил подол кухлянки, — пришла вся ходящая на лапах морская живность. Белые медведи, выдры наполнили подол.

Подошел к жилищу „келе“, бросил через вход.

— Еда, еда! — кричат „келе“.

Сцепились хуже прежних. Бьют друг друга железными костями. Айван схватил в суматохе мешок и скорее вон.

— Принес?

— Да.

— Тамошние что? Да что они, спящие, что ли?

— Нет, смотрят глазами.

— Единственную дочку хочешь увезти?

— Да.

— Ну, если увезешь, то надо дорожный мешок. Пойди в жилище на правой стороне, на задней стене висит тюлений калауз, принеси сюда.

В жилище на правой стороне живет один „келе“ — всех страшней.

Четыре ноги, четыре руки. Лица нет, только пасть, вместо зубов — железные крючья. Половина тела железная, половина каменная. Он еще не ел от начала создания, потому что зарыт недвижно в скалу, только длинными руками шарит вокруг себя, не видя.

Пошел Айван на гору, повернулся к югу, подставил подол кухлянки, — прибежала горная живность. Олени, горные бараны, росомахи, медведи бурые нападали в подол.

Подошел к входу, бросил внутрь — задвигались руки, одна у другой отнимают куски, давится „келе“, торопясь есть после давнишнего голода…»

Старик замолчал. Он рассказывал не спеша, и как только потухала его трубка, Тает-Хема подносила ему зажженную спичку. Дети слушали, затаив дыхание.

Затянувшись табаком, он продолжал:

— «Сдернул Айван мешок с задней стенки, прямо над „келе“, скорее вон выбежал. Пришел к коварной теще.

— Принес?

— Принес, — отвечает Айван.

— А тамошний хозяин что? Он спит, должно быть?

— Нет, движет руками, глазами не смотрит — глаз нет.

— Тытэ нет вэрин! (вот так диво!) — воскликнула теща. — Последнюю дочку хочешь увезти? Если хочешь увезти, где твои олени? Без оленей нет жизни.

Пошел Айван в тундру, нашел густой тальник, топнул ногой — стало большое стадо.

— Если есть олени, где пастухи-погонщики? — спрашивает теща.

Пошел Айван в тундру, нашел чащинник, топнул ногой — стали пастухи-погонщики. Бегут они справа и слева от стада.

— Моя дочка не привыкла работать. Она будет ехать в кибитке. Где служанка ее?

Тут рассердился Айван, топнул ногой.

— Я много сделал. Сделай ты хоть одно. Или ты можешь только истреблять людей?

Испугалась. Сделала шаманка рабыню: лицом красивая, но один глаз крив — в насмешку сделала кривую рабыню.

Покочевал Айван со стадом на свою землю.

Со всех сторон съезжаются люди смотреть на его поезд.

Молодые парни говорят:

— О Неускат, дочь жены Корауге, ты очень красива, по слухам. Посмотри хоть раз.

Увидели лицо рабыни, говорят:

— Ого, не слишком красива. Лицо хорошо, но все-таки кривая.

Говорят другие:

— Нет, это не та. Это — рабыня, хозяйка — в кибитке.

Пристали к Айвану:

— Дай взглянуть на дочь жены Корауге.

— Карэм. Если посмотрите — умрете: слишком красива, — сказал Айван.

Приехали на место.

Съезжается народ больше прежнего. Старики с посохами, пожилые люди, среднего возраста, молодые люди.

Старики говорят:

— Айван, покажи хоть нам, старикам.

— Нет, увидите — умрете.

— Разве мы безумны? Разве мы юноши? Покажи, пусть увидим женскую красоту, — просят старики.

— Хорошо, — согласился наконец Айван и велел жене высунуться.

Как увидели старики Неускат, так от зависти все умерли.

Стал жить Айван с красавицей женой Неускат…»

Так закончил старик сказочник.

— Еще расскажи, еще! — кричали со всех сторон дети.

— Расскажи, расскажи еще! Мы давно не слышали твоих сказок, — пропищал маленький Рультуге.

— Хватит, — поднимаясь с пола, сказал старик. — Правда? — с улыбкой спросил он стоявшую здесь же Таню.

Вскоре были накрыты столы. С трудом уговорили старика Тнаыргына поужинать вместе с детьми. Его смущало то, что ужинать надо было, сидя на скамейке. Но старик все же сел за стол. Казалось, что его смешит обычай русских, а может быть, он улыбался оттого, что ему приятно было видеть заботу о чукотских детях. Его строгое лицо с живыми, умными глазами было необычно подвижно. Казалось, Тнаыргын хотел заметить все.

Таня наблюдала за стариком и, встречаясь с ним взглядом, чувствовала себя смущенно. Она сидела на противоположном конце стола и изредка незаметно поглядывала на него. Таня думала:

«А вдруг старику что-нибудь не понравится? Ведь достаточно одного его слова — и от школы останется только воспоминание: приедут родители и увезут учеников».

Около стола стоит в белом колпаке улыбающийся Го Син-тай. Он посмотрел на старика, и, подойдя к нему, с китайской почтительностью сказал:

— Старика, кушай надо!

Тнаыргын улыбнулся и, наклонясь к Алихану, спросил:

— Что говорит китай?

Алихан перевел, и старик, повернувшись к Го Син-таю, закивал головой, не собираясь, однако, есть. Он смотрел, как ели дети, смотрел на учительницу.

— Алихан, — спросил он, — как ее зовут?

— Таня, — тихо ответил Алихан.

— Эгей! — протянул старик, мотнув седой головой.

Спустя немного времени Тнаыргын обратился к учительнице:

— Таня-кай!.. — и заговорил по-чукотски.

— Алихан, что говорит старик? — спросила Таня.

— Он говорит: посиди вот здесь, со мной рядом.

Старик заулыбался и опять проговорил:

— Таня-кай, Таня-кай!

— Что еще он говорит?

— Он называет тебя так. По-чукотски это значит: маленькая Таня. Наверно, по-русски это — Танечка.

Это ласковое обращение старика вдруг вывело Таню из состояния душевного равновесия. Волнуясь, она встала из-за стола и пошла к старику, сдержанно улыбаясь.

— Вот сюда садись, Таня-кай! — хлопая ладонью по скамейке, сказал старик.

И когда Таня села рядом, Тнаыргын сказал Алихану:

— Скажи этой русской девушке, что она носит в себе доброе сердце. Мои глаза видят это очень хорошо.

Затем, повернувшись к учительнице и глядя ей в глаза, он сказал:

— Хорошие твои глаза… как чистое небо… Ты люби их, Таня-кай… — и он жестом показал на детей. — Мы ведь тоже луораветланы — настоящие люди. И вы, русские, приехавшие в этом году, тоже настоящие люди.

Таня внимательно слушала его слова, и казалось ей, что она без перевода понимает все, что говорит старик.

В ночь Тнаыргын уехал в стойбище.

ТОСКА ПО ЯРАНГАМ

Вскоре наступили тревожные дни.

Школьники затосковали. Прежняя веселость исчезла. Дети уже не были так внимательны на занятиях.

Когда установилась хорошая погода и на культбазу понаехало до двух десятков нарт, детей невозможно было удержать в школе даже во время классных занятий.

Все они толпились у нарт, гладили собак, нежно с ними разговаривали и, казалось, жаловались псам на свою «горькую долю».

А псы вставали на задние лапы и бросались в объятия детей, крутили хвостами и поскуливали.

Жизнь школы вышла из нормальной колеи. Дети потеряли всякий интерес к учению. Их уже не занимали ни карандаши, ни бумага, ни даже шумные, веселые игры в школьном зале. Занятия с переводчиком утомляли их. Детям скучно было слушать «немых» учителей. Им надоело преподавание с помощью мимики, жестов и нескольких фраз, произносимых учителями с раздражающим акцентом. Они впали в состояние томительной тоски. Учителя приходили в отчаяние.

Приезд родителей озлоблял детей. Они думали: почему родители отказались от них и не берут их обратно в яранги? Крайне обеспокоенный таким состоянием учеников, председатель совета Ульвургын каждый день приезжал к нам и утром и вечером. Мы часами сидели с ним, разговаривая о детях, о школе.

Ульвургын соглашался держать детей в школе, но в душе он был против этой праздной затеи, которая причиняет так много заботы и отрывает от охоты родителей школьников.

— Всю зиму они должны жить у вас? — сокрушенно спрашивал Ульвургын.

— Да, всю зиму. Но мы будем устраивать перерывы для того, чтобы дети могли съездить к себе и повидаться с родственниками в домашней обстановке.

— Вот это очень хорошо. Я думаю, если они съездят домой, будет лучше.

Ульвургын шел к ученикам. Они равнодушно окружали его и, жалобно посматривая на него, молчали. Он старался развеселить их, но это и ему не удавалось. Дети перестали слушать и Ульвургына. Расходясь по углам и поглядывая на него исподлобья, они думали лишь об одном: как бы вырваться из школы?

Видя их тоску, Ульвургын сам затосковал. Он возвращался ко мне в комнату, молча набивал трубку и о чем-то задумывался. Пот катил с него ручьями. Казалось, он думал: «В какую же невыгодную сделку ты меня втянул!»

Но отступать от данного слова было не в его характере. Нарушать слово — это было чуждо его народу.

Ульвургын сидел в глубоком раздумье. Он чувствовал настроение детей, он знал думы своих сородичей-охотников, и ему было очень трудно согласиться с нами.

Хорошо ли, плохо ли получилось — Ульвургын перестал в том разбираться.

— Неужели еще много дней должны они находиться здесь? — спрашивал он.

— Ничего, Ульвургын, и у нас на Большой Земле, где давно-давно существуют школы, дети первые дни скучают. Потом привыкают, и все идет по-хорошему.

— Правильно ты говоришь. Даже песцы становятся ручными, когда подержишь их в неволе, но это ведь дети… жалко их, — говорил Ульвургын.

БЕГСТВО

Однажды, проходя по улице культбазы, я заметил вдали от школы двух девочек-школьниц.

Навстречу мне шла Тает-Хема.

Обычно веселая, резвая, теперь девочка была мрачна. Она хотела пройти мимо меня, но я остановил ее.

— Что это, Тает-Хема, они гулять так далеко ушли? — спросил я, показывая на девочек.

— Нет, домой побежали, — совершенно спокойно ответила она.

К нам подошли еще ученики.

— Почему же они мне не сказали, что хотят побывать дома? Ведь я мог бы послать за их родителями, и тогда они поехали бы на собаках…

Тает-Хема смутилась и после короткого молчания спросила:

— Можно так хотеть? Можно домой поехать?

— Конечно.

— Я хочу! Я! Я! И я! — послышалось со всех сторон.

— А вы разве забыли, я вам говорил, что по одному не надо ездить? Надо всем ехать, когда вы все захотите.

Ученик Таграй слушал наш разговор молча; потом он выступил вперед и хмуро заявил:

— Мы все хотим!

Тает-Хема помчалась в школу. Она быстро сообщила новость, и школьники незамедлительно явились ко мне, чтобы услышать столь приятную весть своими ушами.

Был конец декабря. Короткий день клонился к ночи. Нужно было предпринять какие-то срочные меры и организовать немедленную помощь убежавшим в горы девочкам. Я опасался за них, так как на небе сгущались облака и это не предвещало ничего хорошего. Я попросил, чтобы мне приготовили лучшую упряжку собак, и, захватив теплую одежду для девочек, решил догнать их, одеть и довезти до стойбища.

Все школьники пришли в ужас. Погоня за человеком представлялась им чем-то нехорошим.

Дети с возбужденными лицами что-то обсуждали, собравшись все в одну комнату. Но когда к ним подошла учительница, разговор прекратился. Девочки стали плакать. Желая их успокоить, Таня погладила Тает-Хему по голове.

Девочка моментально поднялась и выбежала из комнаты. Вслед за ней ринулась вся толпа взволнованных детей.

Таня прибежала за мной. Сильно волнуясь, она сообщила мне о тяжелом настроении школьников.

Подъехав на нарте к школе и зайдя в класс, я спросил детей:

— Кто из вас хочет со мной поехать?

Молчание.

— Мне нужно догнать девочек, одеть… и довезти их до стойбища. Ведь им холодно в школьной одежде?

— Да, холодно. А ты хочешь им дать теплую одежду и на собаках отвезти в яранги?

— Да, да! Ну, так кто же хочет ехать?

Дети повеселели. Хмурь сошла с лиц. Но никто не изъявил согласия участвовать в этой, по их мнению, недостойной «настоящего человека» погоне. Они как будто не находили в моем намерении ничего плохого, но самим принимать участие в погоне не хотелось.

— Нет, ты сам поезжай! Мы здесь будем. Ты таньг, а мы чукчи. Тебе можно, а нам нельзя, — сказал Таграй.

На нарте с остолом[24] в руках сидел Лятуге. Наше намерение ему тоже казалось нехорошим: зачем гнаться за детьми? Раз они ушли, обязательно придут домой. Лятуге ехал по обязанности. Кивком головы он приглашал меня садиться.

Двенадцать собак рванули нарту, и мы помчались. Беглянок уже не было видно, их и след простыл. Но Лятуге знал, куда ехать. Вероятно, Лятуге никогда не гнался так и за белым медведем. Он стучал о нарту остолом, мычал на собак, и они летели стрелой. Нарта мчалась все быстрей и быстрей. Через сорок минут мы проскакали двенадцать километров и прибыли в стойбище, так и не догнав девочек.

В селении их тоже не было. Беглянки сообразили, очевидно, что за ними может быть погоня, и, чтобы сбить с толку своих преследователей, ударились в горы. По ущельям гор они направились в другое, дальнее стойбище.

Я ожидал больших неприятностей и прямо направился к яранге Ульвургына. Стоя около нарты, я объяснил председателю цель моего приезда. Хотя я старался держаться спокойно, Ульвургын уловил мое волнение, и, видимо, это ему понравилось. Понравилось и то, что на нарте лежала теплая одежда для убежавших девочек.

Ульвургын, к моему удивлению, улыбнулся и, хлопая меня по плечу, сказал:

— Сколько нам с тобой заботы! А? Как будто нам совсем делать нечего. Ну, да ладно. Ничего. Пойдем пить чай в ярангу.

Затем Ульвургын крикнул, чтобы сейчас же пришел Тнечейгун — отец одной из беглянок.

— Это ничего. Они где-нибудь в тундре. А может быть, они прошли в другое стойбище. Ведь вторая-то из стойбища Аккани, — успокаивал меня Ульвургын.

Пришел Тнечейгун, и Ульвургын рассказал ему историю с его дочерью.

Тнечейгун рассмеялся.

— Ничего, — успокаивал он, — девочки хорошо знают дорогу.

В пологе готовился ужин. Жена Ульвургына внесла тазик с мерзлым куском моржового мяса, листьями щавеля и какими-то корешками. Все это было сдобрено тюленьим жиром.

— Хорошая еда, попробуй, — сказал мне Тнечейгун. — Эти листья и корешки наши женщины собирают летом в тундре. Они далеко уходят за ними. Девочки всегда помогают им. Поэтому мы и не беспокоимся за них. Они хорошо знают местность.

Чукчи ужинали и шутили над побегом девочек из школы. Их нисколько не смущало, что девочки находятся в тундре. Разве в тундре более опасно, чем в школе?

И, наконец, что же тут особенного, если восьмилетняя девочка пройдет по гористой тундре километров пятнадцать — двадцать?..

Таковы были суждения отцов.

Но все же после ужина было заложено несколько нарт, и чукчи умчались в тундру на поиски.

Спускалась ночь.

Хотел поехать и я, но Ульвургын стал отговаривать меня.

— Зачем? Все равно они придут. Нарты послали, чтобы ты не беспокоился, — усмехнувшись, сказал он.

В тундре девочек, конечно, не нашли. Они давно уже пришли в дальнее стойбище Аккани. В яранге они сидели в культбазовской одежде, пили чай в окружении всех жителей стойбища и рассказывали:

— Нам очень захотелось в ярангу. Мы соскучились. Стали видеть во сне яранги. От сильного желания скорей попасть домой разболелась голова. Мы подумали, что если не убежим, так все равно умрем там. Мы так думали и никому своих дум не рассказывали. Другие тоже хотят домой.

Я остался ночевать в яранге Ульвургына в ожидании приезда дочери Тнечейгуна. Мне нужно было ее увидеть, но в то же время пора было возвращаться на культбазу. Я знал, что оставшиеся дети будут очень волноваться.

Я поделился своими мыслями с Ульвургыном. Он подумал, закурил и сейчас же решил послать человека на культбазу. И когда в сенцах яранги послышался голос парня, Ульвургын крикнул ему:

— Скажи там, что все благополучно!

— Эгей! — ответил парень.

— Скажи: девочки дома! Пьют чай! Рассказывают, как жили в школе. Их слушает много людей. Завтра мы все вместе приедем на кульбач. Ну, тагам! (поезжай!) — выкрикивал Ульвургын свой наказ.

«Сколько новых переживаний внесла школа! — невольно думал я. — Сколько людей, думы которых ежедневно, ежечасно связаны со школой, появилось на Чукотской земле! До революции мысль о школе не могла прийти в голову чукче-охотнику. На всем побережье не было ни одного грамотного человека».

Долго тянулась ночь в душной яранге Ульвургына. Хотелось скорей на культбазу. А дети рвались оттуда сюда. Им были милы и дороги эти грязные родные яранги.

На следующий день, едва я проснулся, Ульвургын сообщил:

— Вээмнеут — девочка-беглянка — уже приехала.

Ульвургын сидел голый и, напившись чаю, нарезал тонкие ремешки из тюленьей кожи. Он пользовался каждой свободной минутой для работ по хозяйству, ибо все свое время уделял главным образом школе. Ульвургын предложил мне завтрак: мороженое сырое моржовое мясо. Я не мог заставить себя съесть этот завтрак. Отказаться — значит обидеть гостеприимного хозяина. Пришлось выдумать болезнь желудка. Ульвургын охотно согласился с тем, что я не привык есть моржовое мясо, но тому, что от него может заболеть живот, не поверил. Он даже засмеялся по поводу моего такого объяснения. Выражение лица его говорило: «Взрослый ты человек, а говоришь глупости».

— Ну, ничего. Вот чай можно. И вот кав-кав, — сказал он.

Кав-кав — это пресные лепешки из пшеничной муки на тюленьем жиру. Нельзя сказать, что кав-кав вкусный, но есть его было можно. Единственный недостаток кав-кав — отсутствие в нем соли, как и во всякой чукотской пище.

После завтрака мы отправились к Тнечейгуну. Когда мы вошли в полог, беглянка сидела в углу и что-то шила. Увидев нас, она очень смутилась и, опустив голову, еще усердней заработала иглой.

— Вээмнеут торбаза себе шьет? — спросил Ульвургын и развалился на мехах, добродушно посмеиваясь. — Ей надо крепкие торбаза, потому что убегать из таньгиной яранги в плохих торбазах трудно, — насмешливо говорил он.

Вээмнеут изредка посматривала на нас исподлобья.

— Ничего! Чтобы меньше портилась обувь при побегах, мы подошьем ее торбаза моржовой кожей, — сказал отец девочки.

— Из моржовой кожи только лодки да крышу для яранг делают, а не торбаза, — поспешила ответить Вээмнеут на шутку отца.

В своей яранге Вээмнеут чувствовала себя значительно смелее и была словоохотливей.

— Зачем же ты, Вээмнеут, убежала и не сказала мне? Если тебе так захотелось домой, ты могла сказать об этом мне. Я вызвал бы твоего отца, и ты поехала бы домой на нарте.

— Коо, — возразила она.

Спустя некоторое время Вээмнеут рассказала историю своего побега. В школе сначала было интересно. Потом все стало знакомым, и очень сильно потянуло домой. Дети не решались сказать об этом. Они думали, что больше никогда не увидят яранги. Бежать под вечер тоже было страшно. Вдруг волк? Но девочки предусмотрительно взяли у Лятуге коробочку спичек и решили дорогой при всякой опасности чиркать их. На случай, если неожиданно задует пурга и придется пережидать ее, они у того же Лятуге взяли из его запасов по куску моржового мяса. Словом, побег оказался продуманным и организованным. Лятуге они ничего не объяснили, так как на него не надеялись, думали, что он их выдаст. Накануне побега девочки видели во сне свои яранги, и это окончательно заставило их бежать в тот же день.

— Все равно волк не признал бы в вас больших охотников, — сказал Ульвургын.

— А мы его спичкой! — торопливо сказала девочка.

…На культбазу я приехал вместе с Ульвургыном.

С момента моего выезда в погоню и до самого возвращения все школьники были в сильном возбуждении.

Что девочки-беглянки ушли, это их мало беспокоило. Вернее, их это совсем не беспокоило. Они хорошо знали, что девочки дойдут до своих стойбищ. Их интересовало, что из всего этого может получиться, какой конец будет у этой истории.

Всю эту беспокойную ночь учителя оставались в школе до утра. И даже доктор Модест Леонидович проспал ночь в учительской, на кровати дежурного воспитателя.

Но больше всех волновалась Таня. Она дала волю своей фантазии и уже представляла, как девочки в тундре замерзнут, как потом понаедут родители и какой из этого получится скандал. Вечером Таня настояла на том, чтобы принять самые серьезные меры по охране школьников.

— Чего доброго, они ночью разбредутся все по своим стойбищам, — говорила с тревогой Таня.

Когда детей уложили спать, все двери незаметно для школьников заперли на замок. Ночь прошла благополучно.

Утром, когда мы подъезжали к культбазе, с крыш домов, как камни во время обвала, посыпались школьники. Они с самого утра забрались туда и высматривали: не покажутся ли нарты?

Не успели мы сойти на снег, как со всех сторон к нам сбежались все до единого школьники. Они засыпали нас всевозможными вопросами.

Но Ульвургын молчал, словно набрав в рот воды. В дороге я договорился с ним, что он не будет разговаривать с каждым учеником в отдельности. Он готовился выступить на собрании.

Его упорное молчание сильно беспокоило детей.

— Зачем вы все молчите? Почему не рассказываете новостей? Я тогда не буду больше разговаривать по-русски: рука, рама… — пригрозила Тает-Хема.

После такого «ультиматума» пришлось сказать, чтобы все собрались в класс. Дети медленно и неохотно направились туда.

На собрании я прежде всего сообщил, что убежавшие девочки дома, что скоро они возвратятся к нам, что так уходить, как ушли девочки, нельзя: легко замерзнуть в нашей не приспособленной для дороги одежде, могут волки напасть. Если кто сильно захочет домой, надо об этом сказать учителям.

Дети внимательно слушали, то и дело посматривая на Ульвургына. Их, видимо, интересовала больше та странная позиция, которую занял председатель поселкового совета. Она, с их точки зрения, была совершенно необъяснима. А он сидел рядом со мной и подтверждал мои слова короткими восклицаниями:

— Да, правда! Правда это!

Почти все дети в своей домашней обстановке курили и жевали табак. Курили они и в школе: отучить детей сразу от всех дурных привычек было невозможно — иначе они разбежались бы еще раньше.

И теперь, на собрании, они курили, а некоторые жевали табак, который им привозили родители.

Когда я кончил говорить, Ульвургын выбил трубку, спрятал ее и обратился к детям с речью. Он держал себя исключительно спокойно и важно. Ульвургын ловил детские настроения, он прекрасно понимал психологию ребят.

И когда он наконец заговорил, школьники очень обрадовались. Они уже думали, что Ульвургын из-за беглянок рассердился на всех.

Его медленная, с паузами речь, во время которой в классе стояла мертвая тишина, была очень убедительна и понятна каждому ученику. И как только Ульвургын кончил говорить, послышались детские голоса:

— Карэм, карэм! Кэйве, левыт уйнэ![25]

Так весь коллектив осудил беглянок.

КАНИКУЛЫ

На собрании дети с грустью подчинились своей судьбе. Но тоска, непреодолимая тоска по ярангам не покидала их. Между тем об отпуске, казалось, не могло быть и речи: ведь дети прибыли в школу всего несколько дней тому назад. Школа с большим опозданием начала свою работу. Тяжелое настроение детей чувствовалось все больше и больше, и мы решили устроить им каникулы раньше установленного срока.

В тот же день мы собрали детей в класс, и я им сказал:

— Мальчики и девочки! Завтра мы вместе с вами поедем к вам в стойбище. Мы поедем в гости к вашим отцам, матерям, сестренкам и братишкам. Учителя будут жить вместе с вами до самого возвращения на культбазу. Три дня мы будем жить в гостях, а потом вернемся в школу.

Лица детей загорелись неописуемой радостью. Глаза заблестели. Со всех сторон только и слышно было:

— Ох, как хорошо! Хорошо!

Не дожидаясь конца беседы — им больше ничего не нужно было, — они повскакали с мест и выбежали из класса. Весело подпрыгивая, они носились, как зайцы, по всем комнатам школы.

Школьники с нетерпением ожидали, когда кончится этот день; хотелось, чтобы скорей кончилась и ночь, а утром немедленно собираться домой.

Чтобы сократить остаток дня и оставить о школе хорошее впечатление, мы решили провести вечер как можно интереснее. В нашем распоряжении была кинопередвижка. Мы организовали киносеанс. Дети еще не имели представления об этой волшебной машинке. И хотя их мысли теперь были заняты предстоящим отъездом, все же они с большим интересом наблюдали за всеми приготовлениями к киносеансу.

— Что это такое поставили на стол? Швейную машину?

— Нет, — говорила Тает-Хема, — швейная машина меньше.

— А, это большая швейная машина, — утверждал Рультынкеу.

На стене для чего-то прибили кусок белой материи. Окна затемнили одеялами, чтобы не проникал лунный свет.

Рультынкеу опять сказал:

— Это машина. Она большая потому, что будет шить, наверно, издалека. Видишь, для нее материю подвешивают!

Но вот все приготовления окончены, дети посажены на места. И когда в зале стало совсем темно, они все зашумели, предположив, что сейчас начнется большое, неведомое им шаманство таньгов.

«Наверно, таньги желают сбить с толку злых духов „келе“», — думали дети: ведь в их ярангах, когда шаман начинал бить в бубен, тоже тушили в жирниках свет.

Темнота длилась недолго. Не успели дети испугаться по-настоящему, как объектив кинопередвижки отбросил на экран большой светлый сноп лучей.

«Вот оно, начинается!»

На экране образовался большой круг и, расширяясь, расплылся по всей стене. Моментально воцарилась тишина. Снова темно, и вслед за этим на экране появился большой олень, больше настоящего! Дети уже видели картинки в книжке, и теперь их удивлял только размер оленя да непонятно было, кто его подвесил на стенку. На стене олень выглядел как настоящий. Поворот ручки — и олень пришел в движение. Он поднял ноги, замотал головой с ветвистыми рогами.

«Вот оно, начинается!» — затаив дыхание, думали дети.

Олень скоро исчез, появилось целое стадо. Олени двигались, задевали своими ветвистыми рогами друг друга, раскапывали копытами снег, щипали ягель. Они были совсем как живые. Дети не могли удержаться от возгласов. Они задвигались на скамьях, зашумели. Их лица с открытыми ртами и расширенными глазами выражали испуг, изумление. Дети смотрели то на картину, то на «трещалку» — динамомашину, которую крутил учитель. Это было необыкновенное шаманство!..

Картина для первого раза была взята намеренно из знакомой детям жизни. Нельзя было показывать картину из жизни, неведомой им, иначе в первый же раз можно было их перепугать.

Они видели знакомые им юрты кочевников, настоящих оленей, тюленей, моржей. Картина переносила их в мир знакомых вещей, хотя и неведомо как появившихся здесь.

Когда же на тюленьем промысле показался ледокол, из труб которого валил густой черный дым, ощущение было прямо осязаемым. Казалось, школьники слышат треск громоздящихся льдин. Но когда ледокол пошел по направлению к зрительному залу, школьники повскакали с мест и бросились к стенам, давая ему дорогу.

Люди на экране ходили, работали, разговаривали, махали руками, только не слышно было их слов.

— Живые белые чертики! — шепотом говорил Рультуге-первый.

— Нет, — сказал Таграй, — это машинка, делающая на стене жизнь.

Киносеанс кончился. Дети отправились в спальни, но в этот вечер они долго не могли уснуть. Далеко за полночь слышался детский шепот: они беседовали о кинокартине, обсуждали план поездки домой, предвкушая все удовольствия завтрашнего дня.

ДОМОЙ, ДОМОЙ!

Рано утром, задолго до обычной побудки, дети уже сидели на кроватях в полной готовности к отъезду. Они даже решили отказаться от завтрака, лишь бы поскорей поехать.

А еще раньше из всех чукотских стойбищ выехали на собаках чукчи-родители. Они больше детей радовались каникулам. Мы были поражены их неожиданным появлением. Как они могли узнать, что мы отправляем детей на каникулы? Ведь это решение вынесено было лишь вчера вечером.

Секрет открылся позже. Вечером на культбазе был какой-то чукча, который пришел наниматься на работу. От школьников он узнал, что утром их отпускают по домам. Это была новость настолько важная, что чукча счел своим долгом немедленно же известить родителей. Счастье сообщить такую важную новость не каждому выпадает! Чукча пустился бегом в ближайшее селение. Когда там стало известно об отпуске детей, то сейчас же нашлось много любителей-разносчиков «пыныл» — новостей. И всю ночь скакали собачьи упряжки из селения в селение. Весть распространилась с необычайной быстротой.

Галопом неслась с горы прямо к культбазе первая упряжка. Каюр лихо промчался мимо жилых домов.

В школе поднялся невообразимый крик:

— Едут! Едут!

Школьники выбежали на улицу. Я тоже вышел встретить первую нарту и был крайне удивлен, когда увидел, что с нее сходит Ульвургын.

Он подошел ко мне и весело поздоровался. Его шапка болталась на ремешке за спиной. Голова была обнажена, и волосы заиндевели. От него шел пар, он был красен от сильного мороза, возбужден и хорошо настроен. Ульвургын был неразрывно связан со школой и жил интересами школы, интересами детей. Все хорошее в школе его радовало. То, что дети собирались домой, было, по его мнению, очень хорошо. Теперь лишний раз охотники убедятся: он, Ульвургын, знает, что русские ничего плохого детям не сделают. Поэтому он и примчался сюда первым.

— Сейчас приедут все нарты, — громко сказал он.

Действительно, одна за другой, нарты уже показывались из-за холмов.

Для врачей, ветеринаров, для всех жителей культбазы, казалось, тоже наступил праздник — все они столпились у школы. А учителя — те чувствовали себя именинниками.

Я пригласил Ульвургына на чай и для обычной небольшой беседы.

— Ульвургын, дети рвутся домой и не хотят даже завтракать, — сказал я ему.

— Не надо завтракать. Можно дома. Сейчас надо скоро ехать домой, — нетерпеливо проговорил Ульвургын.

— Нет, Ульвургын, я думаю, подождем, когда приедут и…

Но Ульвургын перебил меня:

— Все уже приехали. Только одной нарты нет, она в ремонте. Тмуге не может приехать, его ребенка мы заберем.

— Как же так, Ульвургын? Почему он вздумал ремонтировать нарту в такой момент, когда нужно ехать за сыном? Не знал? Разве духи не предупредили его? Он ведь немножко шаман? — иронически спросил я.

— Не знаю, — ответил Ульвургын и сам смутился.

Хотя Ульвургын и был председателем поселкового совета, но это не мешало ему пошаманивать. Это было семейное шаманство. В каждой яранге висел бубен, и каждый шаманил «для себя».

— Ульвургын, а кто-нибудь из ваших сильных шаманов знал, что скоро отпустят детей в яранги?

— Никто ничего не говорил.

— Как же это они? Такое важное дело — и вдруг не могли узнать? Я думаю, что они не знают ничего. Просто обманывают вас всех, да и только. Как ты думаешь?

— Не знаю, — уклончиво ответил Ульвургын.

— Ну, хорошо. Теперь как же быть с учениками? Я все же думаю так: мы вместе со школьниками и родителями устроим «большой чай», а потом разъедемся.

— Может быть, это правда! — удовлетворенно сказал Ульвургын, радуясь, что я прекратил разговор о шаманстве.

Он встал и с невероятной для него торопливостью пошел к чукчам.

Из окна я видел, как Ульвургына окружили люди и он им что-то рассказывал. Охотники внимательно слушали его. При сильном морозе почти вся толпа стояла на улице с непокрытыми головами. Шапки на ремешках болтались за спинами.

Наши женщины суетливо распоряжались в столовой. Они сдвигали столы, накрывали их, а пекарь-китаец проявил все свое искусство, приготовляя вкусные кондитерские изделия. Но, к удивлению Го Син-тая, самый обыкновенный хлеб чукчам нравился больше. В какой обиде был пекарь Го Син-тай!

Когда все было приготовлено, чукчи, школьники, работники культбазы торжественно сели за столы. Это был самый многолюдный завтрак на Чукотке!

После завтрака учителя еще не успели одеться, как все школьники сидели уже на нартах.

У Рагтыыргына (так звали отца одного из учеников) была самая лучшая нарта, с упряжкой в двенадцать прекрасных псов. Он подошел ко мне и сказал:

— Пойдем на мою нарту!

С визгом, гиканьем нарты рассыпались в разные стороны. Собак гнали, словно на бегах на большой приз. От быстрой езды захватывало дух. Упряжки мчались не одна за другой, как это бывало обычно, а вперегонки, веером. Мы быстро приближались к чукотскому стойбищу.

РУЛЬТЫНКЕУ В ЯРАНГЕ

Не успели мы подъехать к яранге, как послышался крик:

— Приехали! Приехали!

Вскоре этот крик подхватили во всем стойбище. Чукчанки в своих неуклюжих меховых комбинезонах метались по стойбищу. Собаки, щенки неистово завыли. В стойбище поднялся невообразимый переполох.

Мы остановились около яранги Рагтыыргына. Из мехового полога кубарем выкатилась полуголая Рультына. Обычно неуклюжая, неповоротливая, медлительная, она в этот момент напоминала лису, нашедшую своего детеныша.

Сияющая от радости мать схватила Рультынкеу и без слов стала обнюхивать его. Потом она унесла его в полог.

В пологе Рультынкеу разделся. На мальчике уже не было следов тех шаманских знаков, которые ему сделали перед отправлением в школу. Они стерлись за время пребывания у нас. На нем был наш костюм. Присмотревшись к сыну, Рультына снова стала обнюхивать его. Большая любовь матери, выражение большой радости были в этом обнюхивании. Это соответствовало материнским поцелуям на Большой Земле.

Рагтыыргын распряг собак, влез в полог и очень удивленно спросил:

— А где же чай?

— Ой, забыла! — засуетилась Рультына.

Забыть поставить чай во время приезда даже «неважных» гостей — вещь совершенно невероятная. Чай приготовляется немедленно. Стоит только женщине услышать, что к яранге кто-то подъезжает — пусть даже враг, — сейчас же подвешивается над жирником чайник. Но, увидев сына, Рультына забыла все свои обязанности.

Рультынкеу сидел в центре полога. Здесь, совсем притихшие, сидели братишка лет пяти и две сестренки, из которых одна была на год старше Рультынкеу, а другая немного помоложе. Они с любопытством рассматривали мальчика. Сначала смотрели искоса, молча и осторожно. Но вскоре не вытерпели, начали ощупывать рубашку и штаны Рультынкеу, выданные ему школой. С не меньшим любопытством разглядывала Рультынкеу и седая бабушка. Трудно было определить, как она относится к обновленному внуку: внешне она была совершенно спокойна и равнодушна. Старуха сидела на мехах. Из рук ее почти вываливалась трубка.

Рультынкеу все время сидел молча и неподвижно. Ему хотелось показать свой костюм, и в то же время он как будто безразлично относился к тому, что его ощупывают. Но безразличие его было деланое. Вскоре Рультынкеу отстегнул ворот рубахи, и под ним показалась нижняя сорочка. Он немного надул щеки и, видимо, наслаждался чувством собственного превосходства.

Затем он снял верхнее платье и остался в нижнем белье. А еще через некоторое время снял и белье. Теперь мальчик принял свой обычный, домашний вид.

Вдруг Рультынкеу вспомнил, что он еще кое-чем может удивить своих родных. С серьезным видом он потянулся к своим штанам, вытащил из кармана носовой платок и стал без всякой надобности тереть себе нос.

Такого номера, признаться, я никак не ожидал и, не выдержав, расхохотался. Рультынкеу смутился. «Что же тут смешного? Разве все таньги не трут себе нос белой материей?» — говорил его укоризненный взгляд.

Он положил платок обратно в карман и велел братишке отнести штаны в угол. Братишка охотно исполнил поручение. На четвереньках он пополз в угол и остался стеречь эти диковинные штаны.

Стали пить чай. На всех лицах было добродушнейшее выражение. Рультына вылезла из полога в сенцы яранги. Скоро она вернулась и подала Рультынкеу долго хранившееся лакомство: замороженный тюлений глаз.

Из-за такого лакомства дети всегда ссорились, но теперь никто не посягал на него: все считали, что Рультынкеу, безусловно, имеет преимущественное право.

Да и сам Рультынкеу сознавал, что это именно так; он взял тюлений глаз и сунул его себе в рот.

Все молчали, но все отлично понимали друг друга.

Вдруг старуха зашевелилась и глухим голосом спросила Рультынкеу:

— Твой отец? — и показала на меня костлявой рукой.

— Да, — коротко ответил он.

Этот коротенький диалог суровой бабушки и маленького внука-школьника говорил об очень многом. Он говорил о том, что эти люди, и даже эта древняя старуха, относятся к нам с доверием.

Все считали, что детей в школе содержу я, на свой личный счет. У всех сложилось представление, что я не иначе как очень богатый человек и большой чудак. Мысль о государственном содержании детей в школе долго не укладывалась в головах чукчей.

Когда я вышел на улицу, около яранги Рагтыыргына толпилась группа наших школьников. Они подбежали ко мне, молча взяли за руки и потянули к себе.

Мы обошли яранги, в каждой беседовали на одну и ту же тему — об интернате — и бесконечно пили чай. С чукотской точки зрения, отказаться от чая — значит обидеть хозяина.

Старик Тнаыргын расхаживал с костылем по стойбищу, заглядывал в каждую ярангу, где были ученики. Он ходил с довольным видом и думал о том, что он раньше всех людей этого стойбища увидел солнце. Он мудрый старик. Еще никогда не давал он плохого совета своему народу. Старик был горд тем, что «не промахнулся» в таком важном деле: отдать детей в школу.

А дети, увидев яранги, позабыли о своей тоске. Теперь они с радостью рассказывали старику о забавной жизни в деревянной яранге, где им весело, где их не обижают, где о них заботятся.

— Я давно так думал. Я знал, что вам будет там хорошо. Старик плохо не скажет, не научит плохому, — говорил Тнаыргын и шел в следующую ярангу, чтобы сказать то же самое.

ОХОТА НА ТЮЛЕНЯ

Три дня жили ученики в чукотских стойбищах. Вместе с ребятами мы ходили на охоту за тюленем, ловили на крючок в прорубях рыбу.

Однажды мы с группой мальчиков ушли по торосистым льдам далеко в море, где была полынья. Полынья напоминала спокойное озеро. При лунном свете вода казалась черной и густой. Изредка на гладкую поверхность полыньи выныривали тюлени. Они показывали только свою небольшую черноватую голову и мигом исчезали.

Дети-охотники отлично знали трусость и осторожность тюленей. Все «охотники» были одеты в маскировочные белые комлейки. Спрятавшись где-нибудь за льдиной, они зорко всматривались в темную гладь открытого моря.

И учителя и ученики — все были вооружены четырнадцатизарядными «монтекристо». Школьники на охоте проявляли исключительную выдержку и спокойствие, а учителя, попав впервые в эту обстановку, оказались такими несдержанными охотниками, что дети удивлялись их поведению.

Как только показывался тюлень, учителя открывали канонаду и, конечно, стреляли мимо цели. На воде требуется особый прицел, учителя этого еще не знали.

Дети были поражены, как это учителя — взрослые люди, а тюленя не могут убить и не знают, когда можно в него стрелять!

Учителя совсем утратили бы свой авторитет, если бы ученики не узнали, что на нашей земле нет тюленей и нам никогда не приходилось охотиться.

— И белых медведей тоже нет? — любопытствовали они. — И моржей нет? А как же там живут люди?

Морж, тюлень для чукчей — основа жизни. Это знает каждый маленький ребенок. Морские звери дают все: и одежду, и топливо, и освещение, и, самое, главное, питание.

— Ка-ако-омэй! — удивился один мальчик. — Ну, тогда вам довольно стрелять. Только патроны тратите зря и зверя пугаете.

Учителя вынуждены были принять разумный совет и, сложив оружие, спокойно стали наблюдать за охотниками в возрасте от восьми до двенадцати лет.

Показался тюлень. Он плыл, положив свои редкие твердые усы на поверхность воды. Но ни один мальчик не пошевелился. Они как бы застыли на ледяном берегу с винчестерами в руках. Никто из них даже не вскинул винчестера. Огромную настороженность да превосходное знание обстановки проявляли эти маленькие охотники.

Войдя в охотничий экстаз, даже Таня привскочила и громко закричала:

— Тюлень! Тюлень! Стреляйте его!

— Нельзя! — спокойно сказал мальчик. — Все равно его потом не достанешь.

Несколько ближе показался еще тюлень. Моментально раздался выстрел.

Из-за льдины поднялся Таграй и, довольно улыбнувшись, сказал Тане:

— Смотри, вон убил.

Шагах в пятнадцати от охотника, на воде, окрасившейся кровью, лежал тюлень.

К Таграю подошли его товарищи и не спеша стали разматывать ремень.

У каждого в руках был круг тонкого, как бечева, ремня, на конце которого привязана небольшая грушеобразная чурочка с острыми, согнутыми, как когти, гвоздями.

Таграй взмахнул рукой — и деревянная чурка, прожужжав в воздухе, упала на воду, не долетев до тюленя. Перебирая руками ремень, он вытащил ее обратно.

Вторым ловким броском Таграй закинул чурку дальше тюленя. Осторожно направляя ремешок, Таграй подвел чурку с гвоздями к тюленю. Рывком он вонзил гвозди в зверя и стал подтягивать его к себе.

Охота оказалась удачной. Вскоре наши школьники убили еще трех тюленей. Было уже поздно, и мы решили вернуться в стойбище.

Лунные блики ложились на причудливые торосы. Перепрыгивая с одной льдины на другую, счастливые охотники, наши вчерашние пугливые школьники, чувствовали себя здесь, среди широкого ледяного простора, хозяевами: на моржовом ремне они волоком тащили в ярангу тюленей — пищу себе и другим.

— Стой, стой! Что это такое? — кричит Володя.

Во льду было круглое отверстие, диаметром меньше полуметра. Видно, что кто-то его специально сделал.

Подошел мальчик и объяснил:

— Тюлень сделал. Разве ты не знаешь? Это уж все знают, спроси любого.

И мальчик, удивленный скудными познаниями своего учителя, обстоятельно рассказал о жизни тюленя.

— Он все равно как человек дышит. — Мальчик делает несколько глубоких вдохов и добавляет: — Вот так!

Из беседы с детьми учителя узнают многое о жизни тюленя.

Когда лед под натиском ветра и морских течений плотно смыкается, трудно тогда тюленям. В море они могут задохнуться, потому что дышат легкими.

Где-нибудь около трещины тюлени продувают лед. Если отдушину нужно продуть в толстом льду, они собираются группой — пять-шесть тюленей — и, плотно прижавшись друг к другу, словно сосут лед.

— А откуда вы знаете, как они продувают лед?

— Осенью лед прозрачный — видно. Много работают тюлени!

Тюлень вылезает на лед через отдушину, ложится близко около нее подышать и отдохнуть. Нередко он спит около своей отдушины, но спит очень чутко. Малейшая опасность — и полусонный тюлень быстро, мелькнув ластами, уходит в море.

— Охотятся и у таких отдушин, — рассказывает мальчик. — Человек крадется ползком, на животе. Только бить тюленя надо наповал, иначе уйдет, даже сильно раненный. А вот умка очень хитрый! Он тоже хороший охотник на тюленя. Лучше, чем человек.

Заметив издали лежащего на льду тюленя, белый медведь, или, как чукчи зовут его, умка, не торопясь, начинает заходить с подветренной стороны. Он знает, что нельзя идти по ветру: тюлень быстро почует его своим тонким обонянием.

Умка — белый медведь ползет на животе, медленно приближаясь к тюленю, лишь изредка чуть-чуть приподнимает голову, следя за своей жертвой. Иногда он долго лежит неподвижно, будто он не медведь, а глыба льда. В это время он и смотрит прищуренными глазами. Изредка тюлень поднимает голову и осматривается по сторонам. Но память у него плохая. Он не запоминает очертаний льдин вокруг себя. Неподвижного медведя он принимает за снежный или ледяной бугор.

Этим-то и пользуется хитрый умка. Когда момент настал, умка одним прыжком бросается вперед и садится на отдушину. Тюлень погиб, уйти ему некуда. Тогда он начинает уползать от медведя.

Умка не спешит: все равно тюлень никуда не уйдет. Умка долго сидит на отдушине, затем, как бы нехотя, медленно идет за уползающим тюленем. Настигнув свою жертву, медведь прежде всего сжимает мягкий череп тюленя, а потом уже когтями распарывает ему живот.

Бывает, что белый медведь охотится и за маленьким моржом. Одной лапой он держит моржа за шею, а другой, взявшись за клыки — бивни, сворачивает ему голову.

Зато если попадется большой морж, тогда умке несдобровать. Морж схватывает медведя за голову ластами. На них тоже есть когти. Он вонзает когти в шею медведя, и тогда умке не вывернуться, морж начинает долбить ему череп бивнями…

В разговоре мы и не заметили, как возвратились в стойбище.

СТАРУХА ПАНАЙ

Живя с учениками в стойбище, мы с Ульвургыном обдумывали нашу дальнейшую работу. Здесь у нас зародилась мысль: взять в интернат старуху чукчанку в качестве няни. Мне казалось, что это укрепит наши отношения с чукчами и создаст спокойную обстановку детям. Мы собрали родителей, и я изложил им свои соображения.

Предложение было принято с восторгом.

— Очень хорошо!

— Рольчину надо!

— Панай надо!

— Пусть обе едут!

Это было многолюдное собрание. Впервые женщины приняли участие в общественной жизни стойбища. Как же им не быть на таком собрании? Ведь разговор шел о жизни их детей. Обычно чукчанки не участвовали в делах мужчин. Но здесь, на этом собрании, никто не решался посягнуть на их права.

Собрание решило отправить на культбазу Панай.

Панай было лет пятьдесят. Здоровье у нее крепкое, и, по отзывам чукчей, она на редкость рассудительная женщина. Лицо ее татуировано до такой степени, что синие рисунки закрывают его почти наполовину. Панай сама настояла на своей кандидатуре, так как в школе училось пятеро ее внуков и внучек.

Лет двадцать пять тому назад в Америке, в городе Сиэтле, устраивалась выставка. Панай была тогда завербована американцами, и вместе с мужем и всем хозяйством они были на выставке «экспонатом». Но и в этом шумном городе Панай не приобщилась к культурной жизни, в полной мере сохранила все предрассудки и суеверия своего народа.

Панай была так же грязна, как и все чукчанки ее возраста. Ее одежда дурно пахла квашеной тюленьей кожей.

Но что поделаешь? Попробуем перевоспитать и старуху на склоне ее лет. Может быть, удастся что-либо сделать. Правда, это будет трудно, но здесь все нелегко, здесь все необычно.

Панай нам была необходима, при всех ее отрицательных качествах. Она должна стать связующим звеном между учениками и учителями. А там обстоятельства подскажут, что нужно делать.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА КУЛЬТБАЗУ

Каникулы кончились. Пора в обратный путь, в школу.

Ребята собирались охотно. Живя вдали от культбазы, они соскучились немного и по школьной обстановке. Теперь и родители с меньшим беспокойством отправляли детей.

Шаманы убеждали чукчей, что злые духи в «таньгинских ярангах» не трогали детей только потому, что ими, шаманами, были приняты «соответствующие» меры. Они хотели превратить школу в источник своего дохода. Никто не пожалеет для шамана шкурку песца или лисицы — только бы с его ребенком в школе ничего плохого не случилось!

Но когда вторично отправляли детей в школу, как-то так получилось, что их уже не мазали священной каменной краской, а ограничились тем, что били в бубны.

Наутро, после чаепития, школьники переоделись в наши костюмы и занялись подготовкой к отъезду. Белье неприятно щекотало тело, мех уже не касался его. Но дети подчинились. Так жили и так одевались люди с земли, на которой нет тюленей, нет медведей и, наверно, нет оленьих шкур.

Интерес к школе, в которой они провели всего несколько дней, поборол все привычки.

Около каждой яранги чукчи готовили упряжки. Рультынкеу помогал своему отцу запрягать собак. Он крепко вцепился в алык и тащил из яранги заупрямившуюся собаку. Она пятилась и не хотела лезть в упряжку. Рультынкеу напрягся, тянул собаку изо всей мочи. Он ударил ее ногой, сердито выругался и кликнул отца. Рагтыыргын подошел и тоже ударил непокорную собаку. Ее впрягли насильно. Она села на задние лапы и, жалобно посматривая на Рультынкеу, заскулила.

Мальчик подошел к ней ближе и стал гладить ее по голове. Собака продолжала скулить. Рультынкеу взял ее голову в обе руки и носом уткнулся в собачью морду. Он то отступал от нее, то снова прикасался к ней. Затем Рультынкеу крикнул:

— Отец! А собака больна. Может быть, ее оставить дома?

Рагтыыргын посмотрел ее сам.

— Верно. Она больна. Отстегни ее.

В упряжке осталось одиннадцать псов; они стояли спокойно и умными глазами следили за хозяевами.

Все жители стойбища, от мала до велика, высыпали из яранг, и мы выехали на культбазу под многолюдный шум и гам.

В дороге я спросил отца Рультынкеу:

— Почему же детей не помазали?

— Коо! — воскликнул он испуганно. — Должно быть, забыли.

— Ну и ничего, Рагтыыргын! Я думаю, что шаманы все вас здорово обманывают. У нас, на Большой Земле, шаманы тоже раньше обманывали народ, но теперь их прогнали. И жизнь стала много лучше. Они не работали, зато много ели.

Чукча не без робости выслушал эти дерзкие мысли: ведь шаман может узнать, о чем они разговаривали.

Я чувствовал, что Рагтыыргын не может не поверить мне. Он видел сам, что к его ребенку относятся действительно хорошо.

Выслушав меня, он тихо сказал:

— И у нас шаманы имеют много пищи. Им приносят охотники лучшее мясо и лучшие меха.

— А работают они меньше? — спросил я.

— Мало работают. Сильные шаманы совсем не работают. Они только бьют в бубен, зовут моржей к нашему берегу, людей лечат.

— А вот Ленин, о котором я рассказывал, говорил, что не нужно давать пищи тем, кто не работает. У нас очень много было шаманов и очень богатых людей, на которых работал народ. Богатые распоряжались бедными людьми и даже продавали людей, как вот вы собак продаете в другое стойбище.

— Какомэй! — удивился Рагтыыргын.

— Богатые жили в хороших ярангах. А когда Ленин сказал всем работающим людям: «Довольно работать на них», — все его послушались и прогнали богатых и шаманов. Богатые очень рассердились, как раненые медведи, хотели драться, но их побили. Тогда они говорили, что без них все работающие люди пропадут, а шаманы, которые были их приятелями, говорили, что когда работающие люди умрут, то там, наверху, им будет очень плохо. Ленин сказал, что все это они врут, и их прогнали навсегда.

— Какомэй! Наверно, Ленин был очень сильный, большой человек, — сказал Рагтыыргын.

Я ему рассказал, в чем заключалась сила Ленина и почему его слушали.

Рагтыыргын задумался.

После короткого молчания он посмотрел на небо.

— У нас там, — сказал он, показывая на небо, — плохо и тем, которые не имеют детей.

Чукчи представляют себе загробный мир как отражение земного. Только на том свете значительно лучше. Там есть яранги, очень много тюленей, моржей, белых медведей, оленей и табаку. Табак там покупать не надо, а кури сколько хочешь. Есть там большое-большое озеро. На берегу этого озера сидит бессмертная старуха. Как только человек умрет и в горах его труп растерзают звери[26], человек этот приходит к озеру, и старуха спрашивает его: были ли у него дети или нет? Если были, то старуха впускает его в хорошие яранги и он там живет со всеми людьми, которые умерли раньше. Если же у человека детей не было, старуха топит его в озере.

— Вот так нам рассказывали старики, — закончил Рагтыыргын.

Мы подъехали к культбазе. Здесь уже стояло много нарт. Вскоре прибыла и старуха Панай.

ПАНАЙ ПРИСТУПАЕТ К РАБОТЕ

Школьники съехались почти все. Недоставало Вакыргына и Тает-Хемы из стойбища Яндагай и двух из стойбища Аккани: Рультуге-первого и Рультуге-второго. Однако чукча Паркок из Яндагая специально приехал известить, что яндагайские дети задержаны до приезда с гор старика родственника, старик хотел повидать детей в яранге.

Между тем, когда все дети уехали на культбазу, Вакыргын и Тает-Хема затосковали. Их совсем не интересовал старик, им хотелось вместе с другими учениками быть на культбазе. Они, и в особенности Тает-Хема, настояли на немедленной отправке их в школу.

Все дети явились возбужденные, веселые, как в собственный дом. Довольство и радость сияли на их лицах. Дети переоделись в чистые костюмы.

Даже у Лятуге появилось праздничное настроение. Отсутствие ребят в школе его угнетало. Ему уже надоело жить одному в этой огромной яранге, где не было даже мышей.

Теперь, довольный возвращением детей, он суетливо бегал по комнатам. Он с радостью выполнял любое поручение, от кого бы оно ни исходило, — от учителя или ученика. Множество ребят, большое оживление веселили его.

Ребята на сей раз чувствовали себя настоящими хозяевами. Одно их омрачало: спальни оказались закрытыми на ключ, и до самого отхода ко сну дети не могли побывать в своих уголках.

Теперь все наше внимание было уделено Панай. Ей предоставили отдельную комнату, дали новую меховую кухлянку, платье и даже… белье.

Нашу кухлянку, в отличие от своего мехового комбинезона, она могла снимать в любое время, не разуваясь для этого предварительно.

Ей был смешно так одеваться, но что поделаешь с таньгами! Об их причудах она уже наслушалась.

— Ладно, я буду таньги-неван (белолицей женщиной), — говорила она уезжающим по домам родителям учеников и иронически поглядывала на учительницу.

В школе Панай должна была играть важную роль, ибо у чукчей старики пользуются большим авторитетом, и младшие всегда с ними разговаривают вполголоса.

Вечером я сидел у себя в комнате. Ученики поужинали, и им пора было спать. Вошла Панай. На ней было новое серое платье из туальденора. Обновка явно угнетала ее с непривычки, но Панай мужественно переносила это неудобство.

Размеренным шагом прошла она по комнате и села рядом со мной за письменный стол. Она пришла поговорить.

Не успели мы приступить к разговору, как «классная дама» вдруг пересела со стула на пол.

— Почему ты, Панай, хочешь сидеть на полу? — с удивлением спросил я.

— Ногам больно сидеть на этом… — и она показала на стул.

Панай впервые попала в такую большую, шумную ярангу. Она качала головой и, показывая на уши, говорила:

— Здесь скоро оглохнешь.

Панай набила трубку. Я предложил ей папироску, она очень охотно взяла, но сунула ее в рот не тем концом.

— А я, старая, боялась, что детей будут здесь бить! Но, пожалуй, немножко придется. Без этого не обойдешься. Ведь они начнут скакать, как молодые олени, и тогда никому жизни не будет.

Позднее Панай настолько вошла в свою роль «укротительницы» и так кричала на детей, что мне приходилось ее сдерживать. А Таня возмущалась:

— Это безобразие! Старуха бегает за детьми то с палкой, то с торбазом.

Действительно, Панай, оказавшись в такой невероятно шумной ватаге, растерялась и, чтобы укротить детей, всюду бегала за ними, крича и грозя расправой. Когда палки не оказывалось под рукой, она быстро садилась на пол, снимала один торбаз и, размахивая им, гналась за расшалившимися ребятами.

— Конпын этки (совсем плохие), надо зачинщиков отправить отсюда, — говорила она.

Панай не пользовалась у детей должным авторитетом. Они считали ее попытки навести порядок в «таньгиной яранге» делом несерьезным. Вопреки своему обычаю почтительного обращения со стариками, они показывали старухе язык, строили за ее спиной рожи, копировали ее утиную походку до такой степени комично, что мы и сами втихомолку покатывались со смеху.

Увидев на картинке мартышку, Тает-Хема сразу же решила, что мартышка эта очень похожа на Панай. С тех пор за Панай установилась кличка «Мартышка». Впрочем, в глаза ей никогда не говорили об этом.

И все же наш расчет оправдался. Благодаря присутствию своего, родного взрослого человека дети стали резвей, живей и в то же время спокойней.

В одном месте слышался горячий спор между учениками по поводу рисунков. В другом — двое мальчиков спорили о кровати: один утверждал, что до каникул на этой кровати спал он, а другой, растопырив пальцы, доказывал обратное.

В спальнях девочек не менее живо обсуждались свои вопросы.

Чувствовалась настоящая школьная жизнь. Учителя перестали быть только «таньгами», — они стали своими людьми, друзьями отцов, ибо побывали у них в ярангах, ходили вместе с ними на охоту.

С шумом носились школьники по классам, по столовой, по залу.

Трудная задача стояла на очереди: детей нужно остричь, приучить к бане, научить убирать постели. Такое, казалось, простое дело, как стрижка, у нас вырастало в сложную проблему, решать которую нужно было умеючи. Не меньшей трудностью являлось изгнать из школы курение и жевание табака.

Чукчи — народ самолюбивый и свободолюбивый. Этими же качествами отличается и чукотская детвора. Много нужно такта и чутья в борьбе с имеющимися у них вредными традициями и обычаями.

Вечером дети, утомившись за целый день, легли на чистые постели.

Я проходил по спальням с рейкой в руке, закрывая форточки. Панай вместе с Таней находилась в спальне девочек. Она стояла между кроватями и с удивлением смотрела на детей, лежавших под шерстяными одеялами.

Увидев меня, она засмеялась и сказала:

— Палка какая хорошая! Ты оставь ее мне, чтобы я могла ею доставать каждую шалунью. Трудно мне за ними угнаться, сам видишь, как они скачут.

Девочки, сдерживая смех, закрывались одеялами. Дверь спальни приоткрылась, показался доктор Модест Леонидович. Он остановился в дверях, с любопытством посматривая на всех. К нему подошла Таня.

— Какая роль предназначена этой мадам? — тихо спросил доктор, кивая в сторону Панай.

— Вашей помощницей будет, Модест Леонидович, по наблюдению за школой. Инспекторов-наблюдателей развелось — спасения нет! — смеясь, ответила Таня.

— Нет, серьезно?

— Да, говорят, большой пользы ждут от нее. Я, правда, и сама не представляю себе: какая от нее нам помощь будет?

— Да, этот эксперимент, пожалуй, обречен на неудачу, — морщась, сказал Модест Леонидович.

НА ЛЫЖАХ ЗА УЧЕНИКАМИ

Отсутствие двух учеников из селения Аккани беспокоило учителей. Наш молодой учитель Володя, хороший спортсмен, вызвался «сбегать» за ними на лыжах. От культбазы до Аккани было пятнадцать километров, но местность гористая, и на обычных беговых лыжах не везде можно пройти. У нас были и местные лыжи. Они значительно короче и шире обычных. Кроме того, они подбиты тюленьей кожей, твердый ворс которой при восхождении на гору ощетинивается, вонзается в снег и не дает лыжнику скатываться вниз. На подобных лыжах можно даже без помощи палок взбираться на любую гору.

Через день Володя благополучно вернулся. В дневнике «дежурного учителя» он сделал следующую запись:

«30 декабря 1928 года. Только что возвратился из командировки в с. Аккани. Первую половину пути проделал превосходно. По склону горы, спускавшемуся в долину, летел безостановочно, с ужасающей скоростью. Но в долине началась пурга. С трудом я мог разглядеть концы своих лыж. Дальше путь шел по крутому подъему. Решил идти по компасу. Пурга крутит, забивает лицо, стало совсем темно. Чиркая спичкой, я часто посматривал на компас и медленно пробирался к намеченной цели. К полуночи пришел в Аккани, но люди еще не спали.

— Какомэй! — удивились они, увидев меня. — Не видал ли ты умку? Совсем недавно забрел к нам. Он убежал в том направлении, откуда ты пришел. Пока мы запрягали собак, пурга замела все его следы. Поэтому мы до сих пор не спим.

Вот так новость! А у меня даже не было ружья.

— А тебе разве не встретился по дороге маленький Рультуге? — спросили обступившие меня чукчи. — Он сегодня утром уехал на кульбач.

В Аккани оставался только большой Рультуге, или, как мы его зовем, Рультуге-первый. Он не замедлил явиться в ярангу, где я остановился ночевать. Рультуге еле-еле перелез через порог полога — так сытно наелся он мясом нерпы.

На следующее утро, едва я выглянул из яранги, как сразу же понял, что застряну здесь надолго. Пурга бушевала, не видно было соседней яранги. Никто из охотников не вышел на охоту. Вскоре явился отец Рультуге-первого и предложил мне собираться на культбазу.

Мы вышли на улицу. Я крепко держался за его руку. Мы подошли к яранге Рультуге-первого. Мальчик был уже одет по-дорожному, и на всех собаках были надеты алыки. Вскоре я окончательно убедился в серьезности их намерения выехать в школу.

Две собачьи упряжки были готовы; одна из них предназначалась для меня. Мы выехали. Пурга дула с такой силой, что сносила не только собак, но и нарту с седоками. Всюду на пути откосы, обрывы, и как каюры ориентируются — понять невозможно. Так до самой культбазы и доехали в кромешной пурге.

Причины срочности нашего выезда в такую пургу я понять не мог.

Неужели сознательное отношение к школе? Маловероятно.

Может быть, Рультуге-первый не хотел отставать от всех учеников больше, чем на один день? Неизвестно. Могу сказать одно: каюры они превосходные. Ведь у них не было даже компаса, они определяли направление только по ветру…»

СТРИЖКА

Наконец после кратких, трехдневных, каникул наши ученики, все как один, съехались в школу. Прибыли и девочки-беглянки, которые теперь стыдились своего поступка. Некоторые ребята стали подшучивать над ними, но неожиданно Таня вступилась за девочек. Защита учительницы им очень понравилась, и они чаще стали подходить к ней.

В школьном коллективе укреплялось спокойное и доверчивое отношение к учителям-таньгам.

В этой обстановке сближения и доверия мы задумали провести первое свое мероприятие: стрижку волос.

Чукчи стригут своих детей по-своему: они срезают волосы острыми, как бритва, ножами только на макушке. Когда смотришь на чукотского мальчика, получается впечатление, что на голове у него венок из волос. Голову при такой «прическе» трудно содержать в чистоте.

Как же взяться за стрижку? Мы заранее знали, что стрижка под машинку вызовет великое возмущение родителей. И неизвестно, чем дело кончится.

Приглашаем в учительскую комнату нашу Панай и за чашкой крепкого чая, раскуривая папироски, затеваем осторожную беседу с ней.

Рассказываем ей о русских школах, о порядках в них и постепенно переходим к вопросу о стрижке наших школьников.

Панай сидит на полу (она долго не могла привыкнуть к стулу), сосредоточенно слушает и, попыхивая папироской, изредка подает свой голос.

Она готова помочь нам, но побаивается. Ведь это нешуточное дело!

— Это очень плохо, — говорит она. — «Келе» может взять тогда детей!

Я пускаюсь в дипломатию:

— Панай! Может быть, там, у вас в яранге, водятся «келе», а здесь, в белом доме, никакого «келе» нет. Я знаю это очень хорошо, и ни один таньг еще никогда не видел «келе». Давай вечером пойдем со мной по темным комнатам и посмотрим.

Панай молчит. Она сильно затягивается дымом папироски, откашливается и затем говорит:

— Его не видно.

— А кто-либо из ваших людей видел его?

— Нет, никто не видел, но так говорят. И всегда в праздники поднятия байдар, в праздник пыжика[27] и в другие наши праздники мы бросаем «келе» лучшие куски мяса, чтобы он нас не обижал, — говорит она с трепетом.

Ей и говорить не хочется на такую страшную тему.

Я делаю решительный выпад против «келе»:

— Нет, Панай, у нас в «белых домах» «келе» нет, и мы это хорошо знаем. Мы никогда ему ничего не даем, и он нас никогда не обижает.

Не совсем доверяя, она все же ухватилась за мысль, что в «белых домах», может быть, действительно нет «келе». Найдя в этом для себя оправдание, она после длительных разговоров согласилась на стрижку ребят.

Повар Го Син-тай знал о предстоящей «операции» и с нетерпением ждал момента, когда он начнет стричь ребят. Еще переговоры с Панай были не закончены, а Го Син-тай уже стоял около двери, пощелкивая машинкой.

Мы собрали детей, и к ним вышла Панай.

— Дети! — сказала она. — Мы живем в гостях у таньгов. Обычай у них — отрезать волосы совсем. «Келе» в этой ихней яранге нет. Видите, и я сбросила керкер[28], хожу в матерчатой одежде. У них такой закон. Вот сейчас вам будут отрезать волосы.

«Что она, с ума спятила за дни, которые прожила у таньгов?» — подумал Таграй, искоса поглядывая на старуху.

Но дети так и остаются детьми: с любопытством один за другим подставляют они свои головы под машинку.

Быстро стрижет Го Син-тай, напевая веселую китайскую песенку. И когда очередь дошла до последнего — Таграя, он крикнул:

— Мальчика, ходи сюда!

Таграй встал и молча направился к выходу.

Го Син-тай сорвался с места, догнал его.

— Чиво твоя не хоче?

Вырываясь из рук повара, Таграй кричал, схватившись за голову:

— Не буду, не буду!

— Торопливо подошла к ним Панай. Она боялась оставить неостриженным его одного.

— Таграй, отрежь волосы, — говорила она. — Всем — так всем.

Но, несмотря на просьбу Панай, Таграй так и не согласился стричься. Он ходил угрюмый, замкнулся в себе и исподлобья посматривал на учителей и на Панай. Я даже опасался, как бы Таграй не покинул школу. Он перестал разговаривать со всеми. Стриженые школьники нередко шутили и смеялись над ним.

Подходит к нему стриженый карапуз и совершенно спокойно говорит:

— Таграй, давай друг друга за волосы таскать.

Посмотрит на него Таграй, отвернется и уйдет.

Однако Таграй недолго оставался верен себе. Однажды он пришел ко мне и молча сел рядом.

— Может быть, Таграй, что-нибудь хочешь спросить?

— Да, отрезать волосы!

— Хорошо. Давай, Таграй, я тебя сам остригу!

Я быстро остриг сто. Схватив прядь своих волос, он быстро выбежал из комнаты. Криком и шумом встретила его ватага школьников.

Весть об «изуверстве» таньгов вскоре облетела все побережье. Чукотский устный телеграф заработал вовсю. Первым сообщил об этой новости больничный сторож Чими. Бросив службу, Чими побежал в ближайшее стойбище.

Нельзя было поверить тому, что рассказывал Чими. Ведь в школе находится Панай! Что же она, спит все время там?

Весть о «порче» детей проникла далеко вглубь тундры. Об этом заговорили все — даже те, кто не имел в школе детей. Зашевелились шаманы. Теперь они не ручались за спокойную жизнь детей в «таньгиных ярангах».

Наутро прискакали на собаках взволнованные чукчи. Для меня это не явилось неожиданностью. Как только чукчи начали съезжаться, я вместе с Панай ушел к себе, распорядившись, чтобы все приезжие собирались в школьном зале.

Когда все собрались, мы с Панай вышли. Нас встретило холодное молчание.

Первым начал говорить я сам, стараясь повлиять и на родителей, и на Панай. Панай я удержал от выступления с тем расчетом, чтобы оно прозвучало заключительным аккордом. Но в то же время меня страшила мысль: что, если перепуганная таким серьезным событием Панай вдруг изменит свою позицию?..

Я спокойно объяснил чукчам-родителям, что мы ничего плохого не сделали, мы остригли детей не насильно, а предварительно по-хорошему договорились с Панай.

— Вот она здесь сидит. Все, что я говорю, я не выдумываю. Язык Панай все вам подтвердит.

Панай посматривала то на меня, то на приезжих, явно обеспокоенная. Она была уже не в нашем сером платье и не в той меховой кухлянке, которую мы сшили для нее. На ней был старый меховой комбинезон, в котором она прибыла на культбазу. Панай считала, что наши костюмы для столь серьезной беседы были ей не к лицу и что в нашей одежде к ее словам отнесутся с недоверием.

Она вытащила голую руку из комбинезона и, размахивая ею, начала свою речь.

Она подтвердила, что я сказал правду; потом сказала несколько слов в свое оправдание, а затем из оборонительного положения перешла в решительное наступление:

— Здесь, в белых домах, нет «келе»! Таньги ничего «келе» не дают, и он никогда их не обижал и не обижает! Таньги ничего о «келе» не знают, потому что у них нет его.

Панай говорила отрывисто, немного хрипло. Она делала короткие паузы, и тогда особенно заметна была абсолютная тишина, стоявшая в зале.

Меня самого удивило ее смелое выступление. От ее «безбожной пропаганды» стало тошно всем «келе» (правда, только тем, которые могли быть в белых ярангах; своих она старалась не задевать).

В результате нашего собрания родители, успокоенные за дальнейшую судьбу детей, стали разъезжаться по ярангам.

Меня удивило, что среди приехавших возмущенных родителей не было ни Ульвургына, ни старика Тнаыргына. Я спросил о них у Рагтыыргына.

— Они думают… — ответил он. — Дома у себя…

Позднее, проезжая по чукотским стойбищам, я обратил внимание на одного карапуза, лет пяти-шести, который был острижен по нашему образцу.

— Зачем он у тебя так острижен? — спросил я у матери.

— Мы не хотели, но нельзя было не стричь: так острижен его брат, — ответила женщина.

С болью в сердце рассказала она, что мальчик много дней подряд плакал и просил, чтобы его остригли, как брата-школьника. С большой неохотой родители вынуждены были исполнить его желание.

— Мал он, ничего не понимает. Вот теперь и смотри на него; все равно как не мой ребенок, — с грустью говорила чукчанка.

— Что поделаешь! — сочувственно сказал я.

— Теперь все время просит материю (полотенце) и воду, лицо моет. Нальет на меха, портит шкуры. Не понимает, что у вас там дети моются на деревянном полу. Вот приспособил ему старую шкуру для умывания. Беда с ним! — рассказывает отец.

— Ну, а как «келе»? Ничего?

— Ничего пока! — испуганно говорит отец.

— Я думаю, что «келе» и у вас нет.

— Не знаю, — одновременно произносят отец и мать, а малыш держится за свою стриженую голову и смеется, глядя на нас.

Все сложные мероприятия, прежде чем провести их в жизнь, обсуждались с Панай. Она всегда была первым человеком, которого приходилось перевоспитывать. Зато потом все шло гораздо проще. Школьная работа входила в норму. С курением табака было покончено. Не только сами школьники не курили, но не разрешали курить в стенах школы и родителям.

Я наблюдал, как маленький школьник объяснил что-то отцу и тот вынул трубку изо рта. Отец, очень серьезно выслушав замечания сына, вышел в сени. Там, раскуривая трубку, он продолжал беседу с сыном.

Целый месяц ребята горячо занимались, и к концу января мы решили снова выехать в стойбища. Такие каникулы мы решили устраивать на первых порах через каждый месяц. Правда, это было нарушением «наркомпросовских норм», но ведь и вся школа в первый, организационный год мало походила на нормальное учебное заведение.

Эти каникулы помогли нам укрепить школу. Текучести у нас не было. Наоборот, в середине года мы приняли, по настоятельным просьбам, еще четырех учеников. Учителя тоже освоились и с обстановкой, и с бытом, и даже немного с языком.

Панай привыкла к своим «обязанностям», но сама была «трудновоспитуема». Пользуясь тем, что ученики были на занятиях в классе, она открывала спальню и, забравшись на кровать в торбазах, начинала заниматься каким-нибудь «овчинным делом», перекраивая старые оленьи шкурки и разводя страшную грязь.

Она долго не понимала, почему я обучаю ее, старую женщину, порядкам. Но соглашалась и, смеясь, укоризненно покачивая головой, уходила к себе.

В БАНЕ

В первое время нельзя было пугать школьников баней, и мы ограничивались сменой белья. И только когда дети были острижены, мы осторожно заговорили о бане.

Это новшество в жизни наших школьников требовало серьезного разъяснения.

— А зачем нужно мыться? — спрашивали дети.

— Чистая кожа помогает свободней дышать человеку. Тело дышит через поры, — говорила учительница.

Ее штатный переводчик Алихан вносил в свои переводы великую путаницу, и дети так и не понимали: зачем человеку нужно мыться?

— Разве наши люди не доживают до глубокой старости, никогда не поливая себя водой? А разве мы сами не знаем, что и без теплой яранги-бани мы хорошо дышим и растем с каждым годом все больше и больше?

Наконец Алихану надоело бесполезно переводить слова учительницы, и он сказал от себя:

— Это закон такой у таньгов.

— Ну, вот ты наполовину таньг, ты и иди в эту баню!

После «принципиального» согласия Панай баня была затоплена. Забрав свое белье, я демонстративно прошел через зал, где играли дети. Они увидели меня со свертком.

— Ты куда?

— В теплую ярангу. Кто хочет пойти со мной?

Молчание и смущение. Наконец выступает Алихан.

— Я пойду! — сказал он.

Хотя Алихан и был сыном человека, исколесившего всю Европу и Америку, но бани он сам не видел никогда. Да и Магомет, его отец, оказавшись на Чукотке, давно забыл о ней. На всей Чукотской земле впервые баня была построена на культбазе.

— Может быть, еще кто хочет пойти вместе с Алиханом? — спросил я.

Выступило несколько «храбрецов», нерешительно произнося: «Гым, гым!» (Я, я!) Принесли белье, банные принадлежности, и мы отправились. Школьники провожали нас, затаив дыхание, словно на героический подвиг.

В бане было тепло, и дети с удовольствием начали сбрасывать одежду. Они давно уже не ходили по-домашнему, то есть голыми. Ребята с любопытством спрашивали то об одном предмете, то о другом. Беспрерывно слышалось:

— Что это такое? А это что такое?

Но больше всего детей удивило то, что я белый.

Нужно сказать, что, долго живя на Севере, среди морозов и ветров, европейцы в значительной мере утрачивают право считаться белолицыми: лица и руки их становятся темно-красными, природный цвет сохраняет только тело. Поэтому дети с удивлением рассматривали меня.

— Ты белый, как бумага! — говорили они.

Их тела, покрытые жирной грязью, были цвета темной меди.

Я подошел к баку с холодной водой, подставил под кран таз. Ребята, как бронзовые статуэтки, стояли полукругом и внимательно следили за мной.

Набрав в таз немного воды, я вылил ее на пол. Вода потекла мальчикам под ноги. Они моментально забрались на скамейки.

— Что такое? — спросил я.

— Плохая вода! Холодно!

Чукчи боятся воды, так как и в воде, по их представлениям, живут злые духи «келе». Море всегда холодное. Поэтому нет ни одного чукчи, который умел бы плавать. И когда однажды они увидели, как волна посадила на камни катер, а «белолицые», спрыгнув с него, пошли к берегу вплавь, разговорам не было конца: «Как тюлени плыли таньги!»

— Ну, идите, я вам покажу другую, хорошую воду.

Открыв кран с горячей водой, я снова подставил таз. Из крана полилась горячая вода, образуя клубы пара. Стоявшие на скамейках ребята снова окружили меня.

— Здесь много такой воды? — спрашивали они, показывая на большой бак.

— Вот если туда чаю положить! Сколько дней можно было бы пить чай! — сказал практичный Рультуге.

Я сделал движение, чтобы вылить на пол горячую воду. Ребята, словно горные козы, снова повскакивали на скамейки.

— Чего вы испугались?

Ребята неподвижно стояли на скамейках вдоль стен. После некоторого молчания один из них сказал:

— Э, мы знаем! Эта вода тоже, должно быть, плохая.

Я разбавил горячую воду холодной. Затем, обходя ребят, каждому подносил таз с водой. Они по очереди осторожно пробовали воду одним пальцем. После того как попробовал последний, я вылил на него весь таз. Мальчик разразился громким, раскатистым смехом и тотчас слез со скамейки. Ребята с удовольствием начали обливаться «приятной водой», в которой, безусловно, уже не было «злых духов».

Я приготовил себе «мыльную слюну» и стал мыть голову. Дети наперебой стали подражать. Но когда одному в глаза попала мыльная пена, он заорал. Пришлось долго показывать, как моют глаза чистой водой.

— Как же ты умываешься утром в школе? Ведь там такое же мыло?

Мальчик виновато усмехнулся.

— Там я только подержу мыло в руке и кладу обратно. Немного лицо холодной водой побрызгаю и скорей уступаю место другому.

Когда стали мыться, то дело опять долго не клеилось. Мальчики не умели обращаться с мочалкой. Тогда я разложил Алихана на лавке и стал его намыливать. Сейчас же ребята попросили разрешения самим заняться этим делом. Они усердно принялись намыливать друг друга. Один мальчик лежал неподвижно, двое его натирали до того рьяно, что бедняга кряхтел и вскрикивал:

— Раттаняу, раттаняу! (Довольно, довольно!)

Такое «чистилище» прошел каждый из них. Я только поощрительно инструктировал.

После этого я решил пройти с ними сразу «полный банный курс». Поддал пару, залез наверх и пригласил их к себе. Они забрались. Но люди, родившиеся в тундре, не переносят жары. Дети моментально соскочили и растянулись на животах прямо на полу, как тюлени на льду. Пришлось открыть двери, потому что мальчики кричали:

— Жарко! Очень жарко!

Банные церемонии заняли два часа, и два часа с нетерпением ожидали нашего возвращения школьники. Они все время подбегали к бане, но мы решили их пока не пускать. Даже врач и тот не выдержал: пришел узнать, почему мы так долго моемся.

Когда мы вернулись в школу, нас окружили остальные ученики. Вымытые оживленно и восторженно рассказывали «грязным» о банных чудесах и о том, что они испытали и увидели. Учителям не пришлось агитировать других школьников, они лишь наблюдали со стороны; их вмешательство было совершенно излишним.

Ко мне подбежала группа учеников.

— А мы пойдем в баню?

— Нет, вы не пойдете. Я ведь приглашал желающих, вы сами не хотели.

— Нет, мы тоже хотим! — кричали они.

Учеников разбили по группам, и они направились в баню с учителями. Девочки отвоевали первую очередь. Они пошли с учительницей. За ними заковыляла и Панай. Надо же взглянуть «своим глазом» что это там такое?

По рассказам учительницы, вторая очередь была значительно интереснее. Там уже героиней была старуха Панай.

Баня сразу же завоевала большое место в нашей воспитательной работе и в жизни школьников. Школьники ожидали ее с нетерпением, как большого события, и часто спрашивали:

— Когда будет еще баня?

Через школьников о бане узнали далеко за пределами культбазы. Не говоря уже о том, что наша «классная дама» Панай усвоила привычку мыться, многие чукчи стали приезжать в баню.

Около бани собирались целые очереди желающих «обливаться теплой водой». Правда, вымывшись, бронзовые чукчи напяливали меховую кухлянку прямо на влажное тело, не обтираясь и не надевая рубашки. Но брешь была пробита.

КЛАССНЫЕ ЗАНЯТИЯ

Однажды Таня, войдя в класс, увидела больничного сторожа Чими. Наверное, интерес к грамоте возник и у него. Чими стоял около классной доски и вслух протяжно читал написанное слово:

— Со-па-ка.

Все ученики сидели на своих местах и, по-видимому, писали в тетрадях ту же «со-па-ку».

Таня остановилась в дверях, но как только Чими увидел ее, он смутился и поспешил немедленно скрыться. Однако ребята уже успели научиться у Чими неправильно писать слово «собака». Целый урок учительница вынуждена была посвятить исправлению «сопаки». Некоторые звуки, обычные для русского языка, отсутствовали в чукотском.

Переводчик Алихан знал русский язык, но круг его представлений был такой же, как и у всех его сверстников. Поэтому Алихан очень часто, не уясняя себе мысли учительницы, говорил чепуху с видом человека, выполняющего исключительно сложное и ответственное дело.

Два месяца труднейшей работы миновали. За это время много узнали и сами учителя. Они нащупали какие-то неведомые пути взаимопонимания. Они почувствовали себя ближе к детям. И на третий месяц, при исключительном внимании и интересе со стороны детворы, Таня уже отлично «рассыпала» чукотские слова на отдельные отрывистые и протяжные слоги. О том, что можно дробить и складывать слова, дети не подозревали. Они никогда не слышали, что речь содержит отдельные слова, слова — слоги, слоги — звуки. Но когда узнали об этом, то и русская речь стала понятней и ясней.

Наши классные занятия ни в какой мере не напоминали занятий в обычных школах.

Не проходило и одного дня, чтобы на наших уроках не присутствовал кто-нибудь из приезжих родителей. Они тихо сидели, старались никому не мешать, а дети с восторгом щеголяли перед ними своими маленькими знаниями. Класс представлял замечательное зрелище: стоят чистенькие столики, за ними десятка полтора остриженных и одетых в школьные блузы чукотских детишек, среди них — учительница, а на полу — в проходах, в углах — сидят в меховых одеждах отцы и матери чукчи.

Эти взрослые люди не понимали: как это можно «рассыпать» чукотское слово? Родители наблюдали за детьми и удивлялись, что маленькие понимают что-то совсем непонятное большим охотникам, убившим на своем веку немало тюленей, песцов, моржей и белых медведей.

Что такое? Эта белолицая девушка сказала что-то по-чукотски? Язык ее произнес «ватап»[29]. Ватапом питаются олени. Зачем она шутит с этим словом и «рассыпает» его? Не лучше ли поосторожней обращаться с таким словом? Без ватапа олени становятся худыми и замерзают в пургу.

Учительница, как фокусник, быстро показывает то одну бумажку, то другую, на которых нарисованы буквы, и дети, видимо, узнают то, что показывает она.

Вот они все разом повторяют за учительницей слово «ватап». Учительница ставит слово — буквы разрезной азбуки — на доску и «разрезывает ватап» на части. Одну часть учеников заставляет произносить, «ва», другую — «тап», потом всех вместе — целиком все слово. Такое обращение со словом «ватап» пугает чукчей. Разве это слово — тяжесть, что нужно разбивать его на части? Ведь это не морж, которого человек не может поднять целиком!

Какой-то старик, полный тягостных сомнений, поднимается с полу и медленно подходит к учительнице. Старик тихо что-то говорит, упоминая слово «ватап».

— Что такое сказал старик? Переведи мне, Алихан.

— Старик спрашивает: «Скажи, белолицая девушка, разве ватап имеет голову и хвост?»

Таня в полнейшем недоумении. Она стоит со стариком рядом и смотрит на него растерянно. Старик озадачил учительницу и, довольный собою, ожидает, что скажет эта «белолицая».

— Наверно, начало этого слова — голова, а конец — хвост! — поясняет Алихан.

— Да, да, старик! — с радостью подхватывает Таня объяснение Алихана. — Голова и хвост. Вот это — голова, а это — хвост, — показывает она старику на отдельные слоги слова «ватап».

Теперь старик и вовсе ничего не понимает. А дети, ухватившись за такое сравнение, легче осваивают механику словообразования.

— А скажи, Таня-кай, бывают такие слова, которые имеют и голову, и туловище, и хвост? — спрашивает Таграй.

— Бывают, бывают! — весело отвечает Таня.

— Назови одно! Интересно узнать, — говорит он.

Таня ищет это слово, но на скорую руку никак не попадается подходящее. Наконец она останавливается на слове «А-ли-хан» и расставляет его на классной доске по слогам. Самые бойкие ученики читают, и вдруг в классе проносится:

— Алихан! Алихан!

Разом все оглядываются на мальчика и довольно смеются.

— Вот оно, какое туловище!

— Это — голова, это — туловище, это — хвост, — с холодной рассудительностью, не позволяя отклоняться в сторону смешного, говорит Таня. — Только это не настоящая голова, туловище и хвост. Это все равно что начало, середина и конец. Первый слог, второй и третий.

Но никакое серьезное отношение учительницы не помогло. Как только урок кончился, немедленно Алихана окружили ученики. Маленький Рультынкеу ухватил его за ноги и говорит:

— Смотрите на его «ханы». А это у него «ли»… — И, показывая пальцем на голову: — Это его «А».

Долго потом звали Алихана «по частям».

— Ну и дела! — сказала Таня, войдя в учительскую. — В словах разыскали какие-то хвост, голову и туловище. Наверно, в следующий раз захотят найти руки, уши и глаза. Так как-то само собой получилось.

И Таня со смехом рассказала подробности проведенного урока.

— Удачно! Удачно! Можно сказать — все средства хороши для достижения поставленной цели. Придется и мне воспользоваться этим методом, — сказал Володя, — а то у меня что-то не клеится со слиянием слогов.

Так, с многочисленными, часто совершенно непредвиденными казусами, протекали классные занятия.

К чести чукотских ребят нужно сказать, что, несмотря на все сложности обучения их грамоте на незнакомом им русском языке, малыши к концу учебного года свободно читали и списывали простые фразы.

Уроки арифметики чукотские дети любили не менее «разговора на бумажке». Но здесь помехой являлся их обычный счет пятерками, по числу пальцев на каждой руке и ноге. Взрослые чукчи таким счетом пользуются очень хорошо в пределах тысячи. Они редко ошибаются, хотя считают довольно долго. Для большего удобства они иногда снимают обувь, и счет производится на двадцати пальцах рук и ног. Пять человек составляют сотню.

Проезжая однажды по кочевым стойбищам, я заметил на склоне горы небольшое стадо оленей. Сидя на нарте, я легко пересчитал его. Оленей было сто двадцать восемь. Когда я спросил хозяина, владельца стада, сколько у него оленей, он не мог мне ответить.

— Мы не считаем. Но если хоть один олень пропадет из стада, глаза мои узнают сразу.

— А можешь ты посчитать?

— Если тебе нужно, посчитаю. Только долго буду считать. Поезжай пока в ярангу, а потом я принесу счет.

В яранге мы успели попить чаю, закусить, переговорить с хозяином обо всем, а часа через два пришел наш «подсчетчик». Он назвал цифру — сто двадцать восемь. Старик крайне удивился такому множеству оленей.

— Наверно, ты ошибся. Так много оленей никогда у нас не было.

Старик решил проверить. Он знал каждого оленя и поэтому немедленно, не выходя из яранги, занялся подсчетом. Для этого он разулся и через три часа сообщил, что подсчет произведен правильно. Натуральный «арифмометр», состоящий из пальцев рук и ног, был для подсчета такой цифры недостаточен. Старику оленеводу потребовались для этой цели все члены семьи, состоящей из пяти человек, кроме того, он пригласил двух человек из соседней яранги.

В школе детям приходилось считать десятками. И успевали они не хуже детей в обычной школе.

Урока арифметики ребята ждали с огромным интересом и занимались с удовольствием.

В начале занятий, пока учителя не изучили ребят, были большие осложнения с решением простых задач. Учителям трудно было толково и понятно объяснить условие задачи, а главное — все задачи были вымышлены, и дети считали их «лживыми».

Услышав условие задачи, школьники непременно спрашивали:

— Когда и где это было?

И когда выяснялось, что этого факта в действительности не было, они говорили:

— Эта задача, которую ты нам даешь, — лживая задача, и решать ее мы не будем.

Они требовали, чтобы в основе задачи лежал факт, и обязательно правдоподобный.

— Охотник Уквылькот, — читает учитель условие задачи, — в первый день убил пять тюленей. На другой день он убил еще шесть. Сколько всего за два дня убил Уквылькот тюленей?

— Это какой Уквылькот? Яндагайский, что ли? — немедленно раздаются голоса со всех сторон.

— Ну, хотя бы яндагайский.

Дети начинают смеяться. Потом выясняется, что яндагайский Уквылькот очень ленивый охотник и что больше двух тюленей он никогда в жизни не убивал. И то это такие тюлени, которые сами лезли ему под ружье.

— Как же мы будем решать такую лживую задачу?

В первые дни совершенно невозможно было преодолеть конкретное мышление чукотских детей. Отвлеченное мышление раздражало их. Они считали учителя по меньшей мере выдумщиком, вернее — лгуном.

Подбор правдивых задач отнимал много времени. Их надо было искать на чукотских промыслах.

Учителя специально выезжали в чукотские стойбища, вели разговоры с охотниками и там «составляли задачи». В поисках задач учителя хорошо познакомились со всеми видами промысла, узнали многих охотников. Часто учителя составляли задачи на пушной фактории, присутствуя при торговых операциях.

— Нет, это невозможная вещь! — с легкой досадой говорила Таня. — А дальше как? Ведь искать задачи для второго класса будет еще сложнее. Надо будет тогда включить в штат специального искателя задач!

К концу года решено было все же пойти на обман. Условия задач начали составлять на материале дальних охотников, которых дети плохо знали. Таким образом постепенно ребята привыкли мыслить отвлеченно.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕЖУРНОГО ВОСПИТАТЕЛЯ

Записи учительницы

«10 января 1929 года.

Все острей и острей чувствуется незнание чукотского языка. Мы совершенно безоружны. Мой переводчик Алихан не всегда под рукой, к тому же он часто и сам не уясняет себе все то, что я хочу сказать.

Алихан устает от постоянных переводов.

— Скоро мой язык устанет разговаривать, — жалуется он. — Наверно, я разговариваю больше всех на земле.

И действительно, Алихан сначала выслушивает меня, затем переводит ученикам, а после этого переводит их ответ. Видно, что ему очень надоела эта «работа», так интересовавшая его вначале. Алихан очень гордился тем, что новости, сообщенные мною, он узнавал первый. Теперь это его не интересует, и он становится неактивным переводчиком. Нагрузка для такого мальчика, как Алихан, очень велика. Но что же делать? Другого выхода у меня нет.

Часто приходится прибегать к далеко не совершенным способам обращения с детьми: мимике, жестикуляции. Но что это все значит? С грустью ловишь себя на мысли: что ты за воспитатель, если не можешь провести с ребенком беседу, которая могла бы оказать на него влияние?

Не помогают и фразы, сказанные на исковерканном чукотском языке. Нередко скажешь что-нибудь по-чукотски невпопад, и это вызывает смех детей.

Мне понятно, почему они смеются, и я пытаюсь объяснить причину моего плохого разговора. Говорю им, что скоро я научусь «лучше разговаривать по-вашему». Все они кричат:

— Карэм, карэм, ты не научишься, потому что ты русская, а все русские разговаривают по-нашему смешно. Потом ты женщина, а говоришь по-чукотски как мужчина. Это очень смешно.

И, вспомнив какое-либо слово, неудачно сказанное мною, они дружно принимаются хохотать.

Мое положение становится ненормальным: я — учительница, и вдруг становлюсь предметом насмешек со стороны своих учащихся. Правда, эти насмешки носят незлой характер. Пока приходится со всем мириться.

Воспитательная работа при таком положении хромает, если не на обе ноги, то на одну-то во всяком случае. Замедляется и темп учебной работы. Например, чтобы показать приемы правильного письма, приходится объяснять не всему классу, а к каждому ученику подходить по очереди и по нескольку раз молча демонстрировать.

С первого дня, как только мне пришлось столкнуться с учениками нашей необычной школы, я сразу почувствовала все трудности работы. Эта новая, незнакомая обстановка выбивает меня из колеи. В педагогическом техникуме, где я училась, все мои познания и представления о народе, среди которого приходится работать теперь, были очень невелики. Я знала, что этот народ живет на Крайнем Севере, в Арктике, занимается охотой и разъезжает на собаках. Вот и все.

Вступая на путь новой и ответственной работы, необходимо иметь какую-то точку опоры. Эта опора заключается в знании быта, в изучении чукотского языка. Без этого работа вызывает неуверенность, сомнение.

Хочется много работать, для того чтобы воспитывать этих новых, советских людей, будущих строителей социалистической тундры. И это желание поднимает настроение; тебя все больше и больше влечет к этим милым и приветливым «мохнатым» ребяткам».

Записи учителя

«15 февраля 1929 года.

Все же нам не повезло. Очень трудно прививать культурные навыки чукотской детворе. Недошедший пароход еще более осложнил нашу работу. В самом деле, какой порядок может быть в ученической столовой, когда у нас нет даже мисок? Суп разливается в чайные чашки, а деревянные ложки почти одинакового диаметра с чашкой. Школьники оказываются на положении лисицы в гостях у журавля. Я объяснил ученикам, что у нас плохо с посудой: пароход не дошел до культбазы и купить теперь негде. После этого не успел я отлучиться на минутку в учительскую, как увидел, возвратившись, такую картину: на столе море супа; костюмы, лица — все измазано супом; кругом стружки. Ребята, вооружившись ножами, в один миг обстрогали ложки, приспособляя их к чайной чашке.

Они со всей серьезностью на лицах заняты изготовлением подходящих ложек.

— Теперь ложками можно доставать суп с самого дна чашки, — говорит один «деревообделочник», показывая свою изуродованную ложку.

Некоторые по неосторожности откололи почти половину ложки — и тоже довольны. Половина ложки свободно входит в чайную чашку, и они с восторгом доедают суп.

22 февраля 1929 года.

Во время вечернего чая было обнаружено несколько чайных чашек, не совсем чисто вымытых. Некоторые школьники заявили свою претензию к дежурным. Эта претензия меня крайне удивила, так как грязь обычно их мало смущает. Ребята говорят об этом, видимо, для того, чтобы понравиться мне. Они уже знают, что учителя — сторонники чистоты, и поэтому стараются поддерживать ее не для себя, а для учителя. Ну, пусть хоть с этого начинают. Потом войдет в привычку.

Рультуге-первый лукаво посмотрел на меня и, обращаясь к дежурному ученику, сказал:

— Почему ты плохо вымыл чашку? Когда я дежурил, ты пил из чистой чашки.

Трое дежурных приняли этот справедливый упрек молча и с недоумением. Они даже не пытались защищаться, не понимая: в чем, собственно, дело?

По моему предложению выбираются три плохо вымытые чайные чашки и ставятся на середину стола. Они у всех на виду, и ребята ждут: что же будет с этими чашками?

— Придется, вероятно, им самим пить из грязных чашек, — говорю я ученикам.

Грязные чашки пододвигаются к дежурным. Молча они берут их. Дежурных смущает не грязь, а самый факт плохой работы.

— Вымойте чашки хоть для себя, — говорю я.

— А мы можем пить и из таких, — заявляет один из дежурных.

— Нет уж, идите на кухню и вымойте их как следует.

Сконфуженные дежурные берут каждый свою чашку и очень неохотно направляются в кухню.

Ручки многих чашек откололись. Все хотят пить чай из чашки с ручкой. Кто же отбивает ручки у чашек? Я попросил виновников поднять руки. Они честно сознались.

— А почему Тает-Хема не подняла руку? Ведь у нее тоже чашка без ручки, — сказал Рультынкеу.

— Ручку отбила не я, — горячо возразила Тает-Хема. — Рультынкеу ударил по ручке ложкой, от этого она отвалилась. Вина не моя, хотя чашка и стояла против меня. Я только плохо караулила чашку. Надо было мне держать ее в руках.

Ребята согласились, что она, пожалуй, в самом деле не виновата.

28 февраля 1929 года.

Сегодня наконец удалось установить таинственное «вредительство». Входя в школу, я заметил группу учеников, стоявших на скамейках вокруг лампы. Они с интересом рассматривали разбитое стекло лампы и вздрагивающее пламя фитиля. В широкой части стекла зияла дырочка. Увидев меня, школьники слезли со скамеек и разошлись.

Ко мне подбежал Лятуге. Он энергично показывал на дырочку в стекле, а потом на учеников. Видно было, что он жаловался на них. Ему надоело ходить и просить новые стекла.

Было совершенно очевидно, что школьники намеренно разбивали ламповые стекла. Все же я склонен думать, что они это делают не из шалости, — они охвачены «духом исследования». Стекло они видят впервые, а как же не узнать все свойства его!»

* * *

Прочитав эту запись учителя, я вызвал школьницу Тает-Хему поговорить с ней о ламповых стеклах.

Выбор пал на нее потому, что она любила поговорить и откровенно рассказывала о всех школьных событиях.

Бойкая девочка, с очень красивым лицом, Тает-Хема была любимицей всей культбазы. Она часто забегала в квартиры сотрудников в надежде получить конфеты или еще какие-либо подарки. Этим ее немного избаловали, но это же обстоятельство сделало ее исключительно общительной с русскими. Она держала себя свободно, без тени смущения, и часто даже шутила. Ей было лет девять, но она была самая развитая и самая большая проказница.

Тает-Хема охотно вошла в учительскую и села на стул, с интересом ожидая вопроса. Каждый раз, когда с ней происходила беседа один на один, она была очень довольна. Тает-Хема знала, что школьники толпятся около двери и с большим нетерпением ожидают ее возвращения. Конечно, ей решать — рассказать или не рассказать про разговор. Некоторое время она будет молчать, испытывая их терпение, а потом расскажет подробно, со своими добавлениями.

Тает-Хема с самым серьезным выражением лица сидит и молчит. Она сгорает от любопытства: зачем ее позвали, какой будет разговор?

— Ну, что же ты ничего не спрашиваешь? — говорит она наконец, не в силах совладать со своим любопытством.

— Сейчас, сейчас, Тает-Хема! Вот напишу записку, тогда поговорим.

— Спрашивай же скорей! — нетерпеливо говорит она.

Но я намеренно медлю.

— Расскажи, Тает-Хема: отчего так часто бьются у нас в школе ламповые стекла?

Тает-Хема делает лукавые глаза и смеется.

— Наверно, «келе» делает дырочки в стеклах. Он всегда что-нибудь портит.

На лице у нее появляется таинственное выражение. Она поднимается со стула и, погрозив мне пальцем, шепчет:

— Подожди немножко!

На цыпочках она подбегает к двери и смотрит в замочную скважину.

— Здесь всегда смотрят, — говорит она и вешает на ручку двери свой носовой платок. — Еще смотрят в гвоздевую дырочку.

Тает-Хема долго ищет ее, — с этой стороны ей не приходилось подсматривать.

— Вот, вот она! В нее хорошо видно. Ее надо спичкой заткнуть.

— Зачем же подсматривают, Тает-Хема? Ведь это нехорошо.

— Нет, хорошо. Очень интересно.

— Но ты ведь сейчас все закрыла, чтобы никто не смотрел? Значит, подсматривать нельзя, плохо?

— Зачем им смотреть, когда я сама расскажу потом им. Смотреть надо, когда здесь никого нет наших.

— Подсматривать и подслушивать разговоры вообще нехорошо. Так делают только плохие люди.

Тает-Хема немного смущена и молча садится на краешек стула.

— А дырочки в стеклах делать тоже нехорошо? — спрашивает она и, не дожидаясь ответа, говорит: — Это мальчики делают. Они плюют в ламповое стекло — и там делается дырочка. Таютэгин хорошо плюет сквозь зубы. У других так не получается, у них только трещины.

— Конечно, нехорошо, так же как и ручки у чашек отбивать. Это все равно как если бы я подошел к байдаре и вырезал ножом дырочку в дне.

— Нет, там нельзя. Тогда в байдару польется вода и на ней нельзя будет ездить по морю. Затонуть может.

— Но ведь и лампа коптит, когда в стекле сделана дырочка. А кроме того, у нас скоро стекол не будет. На складе их осталось очень мало. Тогда придется жить в темноте.

— Скоро придет большое солнце, и без лампы всю ночь будет светло, — говорит она.

— Нет, Тает-Хема, большого солнца еще долго ждать.

— А кто делает стекла, из чего их делают?

— Ламповые стекла делают русские рабочие.

— О, здесь много русских! Пусть они сделают. Ребята все хотят посмотреть, как делают стекла.

Так неожиданно выяснилась необходимость беседы со всеми учениками о ламповых стеклах, о том, как их делают, где их можно сделать и почему нельзя «устраивать» на них дырочки.

Происшествие было исчерпано. Лятуге больше не пришлось ходить на склад за ламповыми стеклами.

Записи учительницы

«15 марта 1929 года.

Почти два с половиной месяца существует наша школа. Дежурства ребята несут превосходно. Работу выполняют довольно аккуратно. Каждый старается заслужить всеобщее одобрение.

В обязанности дежурных входит также и доставка льда с реки на кухню. Лед, нарубленный взрослыми, они с удовольствием подвозят на нарте к школе. Жаль все же, что мы лишены настоящей воды. Наша река промерзла до дна. Из льда или снега вода получается, как говорит доктор, почти дестиллированной [30].

Сегодня произошел необыкновенный случай: ученик Таютэгин и двое его поддежурных не доставили на кухню лед. Воды не хватило. После обеда детям не пришлось пить чай, который они очень любят. Это событие вызвало большое недовольство.

— Вы почему же не привезли лед? Может быть, вам тяжело было? — спросила я дежурных.

Все ребята засмеялись, а один из них сказал:

— Таютэгин самый большой мальчик у нас. Он может тащить сразу двух тюленей! Лед так близко от нас находится, что и устать не успеешь.

— Выходит, что вчерашние дежурные привозили Таютэгину воду, и он пил чай, а сегодня для них он не захотел привезти? — продолжала я.

Таютэгин молчал, понурив голову.

— Ну что же, придется мне сейчас привезти лед. Кто пойдет со мной?

Изъявили согласие почти все ребята. Я отобрала троих. Не успели мы подъехать к реке, как подбежал Таютэгин и виновато сказал:

— Пусть я буду привозить лед каждый день. Я был немножко сердит и поэтому не захотел привезти лед. Теперь я хочу. — И он с необыкновенным усердием принялся за работу.

С большим трудом отстранили его от этой работы в последующие дни, когда дежурили другие.

18 марта 1929 года.

По-видимому, наш дневной рацион мало удовлетворяет детей. Правда, в меню очень много мясных блюд: из моржатины, нерпы, заячьего мяса, куропаток, уток — словом, всего того, к чему с раннего детства привык организм наших школьников. Все же дети этим не удовлетворяются. Они часто вспоминают яранги, где можно вволю поесть сырого мяса.

Вечером Мэри в сопровождении ватаги школьников пробежала с каким-то свертком к нашей «классной даме» Панай. Войдя следом в комнату, я заметила, что Мэри засунула сверток под матрац старушки. Когда я подошла к кровати, Мэри уже сидела на ней и, смущаясь, закрывала глаза руками. Школьники тихонько посмеивались.

Меня заинтересовало: что же это могло быть?

Выпроводив детей, я заглянула под матрац. Там оказался кусок сырого моржового мяса, завернутый в грязную тряпку.

«Бедные дети! — подумала я. — Этот грязный кусок они расценивают как драгоценное лакомство, которое мы не можем им дать, так как возражает врач. Выходит, я им помешала полакомиться».

Меня больше всего удивляет Мэри. Ведь она дочь Магомета, который побывал в Европе, Америке. Должно быть, и в семье Магомета едят сырое мясо.

В школе у нас сырого мяса есть нельзя. Об этом знают и родители. Они этого не могут понять и мясо все же привозят, давая его детям украдкой. И дети съедают его, забравшись в укромный уголок, подальше от учителя.

Видимо, организм их настолько привык к сырому мясу, что отсутствие его сказывается даже на настроении детей.

Не лучше ли разрешить им есть сырое мясо, но хорошо промытое, чистое?

23 марта 1929 года.

По непонятным мне причинам ученики сегодня попросили к столу соли. Соль принесли, и они быстро ее расхватали.

— Еще соль есть? — спросил Рультуге-первый.

— Есть.

— Дай мне соль, я хочу с солью!

Он посолил суп больше, чем нужно, и стал есть. Ел он торопливо, как будто желая поскорей отделаться, и видно было, что соленый суп ему совсем не по нутру.

Казалось, он хотел сказать:

«Смотрите на меня, какой я герой! Пусть кто-нибудь из вас попробует столько соли съесть!»

По-видимому, дети подражали русским в ущерб требованиям организма. Так склонен был думать и врач.

Вечером была сильная пурга. В школу никто не заглядывал.

В такое время у детей всегда пониженное настроение. Они разбрелись по комнатам. Вдруг послышался сильный стук в дверь, который привлек их внимание.

Открыли дверь. Оказалось, что это приехал Тмуге — отец троих наших школьников. Возбужденный, запыхавшийся, он вбежал в школу, не отряхнув снега. Он разыскал своих детей, быстро выхватил нож из ножен и отрезал у каждого из них по нескольку волосков. Зажав их в руке, он так же быстро направился к выходу, где столкнулся со старухой Панай. Они шепотом о чем-то переговорили, и Тмуге исчез.

Я вышла вслед за ним на улицу. Пурга свирепствовала, и его уже не было видно. Тмуге умчался в стойбище.

Пригласив Алихана, я направилась с ним к Панай. С обеспокоенным видом она укладывалась спать. Присев около нее, я спросила:

— Панай, зачем приезжал Тмуге? Что-нибудь случилось?

— Да, — со вздохом ответила она. — Тмуге пришел с охоты в пургу. Его чуть не оторвало вместе со льдами от берега. Он очень устал, бежал все к берегу. Напился чаю и лег спать. Ему приснился страшный сон, будто злые «келе» окружили его детей-школьников. Будто «келе» схватили детей и хотели напустить на них порчу. Тмуге быстро оделся, заложил собак и вот приехал сюда, — закончила Панай шепотом, растроганная происшедшим.

— Панай, ведь ты сама говорила на собрании, что у нас нет злых духов. Почему же теперь ты не успокоила Тмуге?

— Я говорила. Но, может быть, особенно коварные и успели пробраться к нам? Ведь никто не охраняет дом от злых духов! Нам надо привезти в школу старика с бубном. Пусть живет здесь и отгоняет по вечерам злых «келе», — серьезным тоном сказала Панай.

— Этого еще не хватало! — возразила я. — Нам, Панай, шаманов не нужно. И без них проживем!

Панай легла спать, и мы с Алиханом вышли. Все же какое неудобство вести подобный разговор через ученика-переводчика! Наверно, он расскажет товарищам о нашем разговоре и еще больше их перепугает. Они болезненно относятся к слухам о коварстве и замыслах злых духов.

Я попросила Алихана наш разговор с Панай ученикам не передавать, но, кажется, это было совершенно излишне. Теперь Алихан обязательно расскажет, да приплетет что-нибудь и свое.

Какое беспокойство за судьбу детей! Какое суеверие! Надо же гнать собак тридцать километров в пургу, ночью, чтобы срезать с голов своих детей несколько волосков! Теперь Тмуге умчался к себе в ярангу и, вероятно, усталый, всю ночь будет шаманить, отгоняя злых духов от дорогих ему детей.

Нет, это просто непостижимо!

1 апреля 1929 года.

В семь часов утра я уже не застала детей в постелях. Они успели подняться и умыться. Рассвет будит их раньше времени, точно так же как и завезенных сюда петухов. В полярную ночь петухи не знали, когда кукарекать. Теперь пришло большое солнце, и они поют в неурочное время.

К моменту моего прихода дети преважно разместились за столом в ожидании завтрака.

Заглянув в спальню, я увидела, что постели были убраны наспех. Подушки лежали не на месте, небрежно наброшены одеяла. В особенности плохо у девочек. Меня вообще поражает неаккуратность девочек по сравнению с мальчиками. В спальнях мальчиков всегда значительно больше порядка, чем у девочек. Во время классных занятий наблюдается то же самое.

Мальчики ко всякому делу проявляют серьезное отношение, девочки — легкомысленное и нередко шаловливое.

Осмотрев спальни, я вернулась и предложила всем девочкам привести свои постели в обычный порядок.

Все же мы не преодолели всех трудностей. Прошло всего два дня, как каждому школьнику выдали чистое полотенце, а оно уже напоминает портянку.

Школьники до сих пор умываются только потому, что их заставляют. Умываются они быстро и неряшливо. По-видимому, мы рано положились на их самостоятельность и перестали назначать дежурного воспитателя во время утреннего умывания. Надо опять разъяснить им, как обращаться с полотенцем, с носовым платком, с личными вещами. Дети все еще не умеют пользоваться всем этим. Например, полотенце они вешают на спинку кровати и, когда укладываются спать, вешают на него грязные торбаза. Некоторые ухитряются засунуть торбаза на одну из полочек тумбочки, где лежит чистое белье, между тем верхнее платье, свернув в узелок, складывают на пол под кроватью.

Когда им говоришь об этом, они только удивляются:

— А разве на полу под кроватью грязно? Разве люди ходят под кроватью?

Часто они не понимают, для чего все это делается. Дома они очень практичные и все ненужное и искусственное презирают. Такое отношение у них пока ко всем нашим новшествам.

Нужно хорошо объяснить им, для чего люди умываются, зачем нужна человеку чистота. Наш Модест Леонидович рассказывал им обо всем этом, но далеко не убедил их. Ведь это люди, которые умываются впервые в своей жизни! Они любят баню, но все еще продолжают смотреть на нее как на развлечение.

Дети носят в карманах платки, но чистят нос пальцами.

— Почему же ты не пользуешься платком? — спросила я Рультуге-второго, увидев его за этим занятием.

— Жалко испортить материю, — ответил он. — Рука не портится от этого, а материя портится».

* * *

Ежедневно по утрам учителя читали дневник дежурного воспитателя.

Чтение дневника стало необходимостью, как чтение газет на Большой Земле. Дневник помогал разгадывать души чукотских детей.

ИГРЫ И ТАНЦЫ

Игры и танцы в чукотском быту занимают большое место. В хорошие дни чукотская молодежь любит играть в мяч. Эта игра несколько напоминает нашу игру в волейбол. Мячи, сшитые из тюленьей кожи и набитые оленьим волосом, можно найти везде, независимо от того, есть в яранге молодежь или нет.

Играет чукотская молодежь с увлечением и при этом проявляет большую сметливость и ловкость. Игры развивают у них способности, необходимые хорошему охотнику на морского и пушного зверя.

Игру в мяч начинают обычно ребята. Взрослые стоят около своих яранг и наблюдают за игрой с полнейшим равнодушием. Но как только игра начинает принимать массовый характер, равнодушие исчезает и почти все население стойбища включается в игру. Только малолетние да глубокие старцы не принимают в ней участия, но следят, поощрительно покрикивая.

Мяч все время в воздухе. Он очень редко падает на землю. Возбужденные игрой люди прыгают, бегают в погоне за мячом; каждый старается выбить мяч из-под самого носа своего соседа.

Игра устраивается в любое время, лишь бы позволяла погода. Нередко в полярную ночь, при свете луны, чукчи проводят за игрой многие часы. Не посчастливится вам, если в такой момент вы подъедете к стойбищу! Ваш каюр бросит собак некормленными, неустроенными и немедленно включится в игру, независимо от того, восемнадцать или сорок лет ему.

В жизни нашей школы игры и танцы заняли также большое место.

Школьный распорядок дня редко осуществляется полностью. Подует пурга — и ребята не могут показать нос на улицу. Случалось, по нескольку дней дети не могли выйти из школы. В такие дни мы устраивали игры в школьном зале. Русская игра в «кошки-мышки» завоевала всеобщую любовь. В течение нескольких месяцев дети играли в нее почти ежедневно. Когда же они уставали от этой стремительной игры, то переходили к своим спокойным, плавным играм-танцам. В них они подражали зверям, птицам, с поразительным искусством воспроизводя каждое их движение.

Затейницей была Тает-Хема. Если у нее почему-либо не было настроения веселиться, тогда все проваливалось: игры не игрались, песни не пелись, и танцы не танцевались. Ребята толпой ходили за ней и упрашивали:

— Тает-Хема, повеселимся давай!

Наконец, после настоятельных просьб, Тает-Хема под общий напев и хлопанье в ладоши «выплывает» на середину зала. Сразу все оживает. Она чудесно подражает походке ворона, покачивает головой, встряхивает руками, точно крыльями.

Вот маленький Рультынкеу выполз на корточках навстречу Тает-Хеме. Пропустив руки под колени, касаясь ладонями пола, он, как утка, идет вразвалку и носом, словно клювом, чешет себе плечо. Оглянувшись по сторонам, он бесподобно начинает крякать. Ребята одобрительно смеются.

Карканье ворона, крик чайки, кряканье утки ребята передают до того точно, что могут ввести в заблуждение самого искусного охотника.

Зал наполняется шумом, смехом. Мальчики и девочки, развеселившись, выбегают на середину и азартно исполняют чукотские танцы.

Вот Локе изображает раненую нерпу. Он медленно ползет по воображаемому льду, выбрасывает руки вперед, как нерпа ласты. Ноги у него не действуют и волочатся, точь-в-точь как задний ласт. Наконец «нерпа» «погибает», судорожно вздрагивая. Ласты-руки беспомощно сгибаются под тяжестью тела.

Тотчас налетают на «нерпу» три «ворона» — три мальчика. Один из них взбирается на лежащего и носом, будто клювом, долбит его спину. Двое других, стоя на корточках, «выклевывают» глаза.

С ревом подходит «умка» — белый медведь — и спугивает «птиц». Они как бы взлетают, садятся в стороне и с завистью посматривают на недруга.

«Умка» когтями — растопыренными пальцами рук — «вспарывает» «нерпе» живот и, облизываясь, начинает «лакомиться».

Зрители с восторгом наблюдают представление, отличную игру и «медведя», и «нерпы», и «вурона».

Развлечения школьников привлекали всеобщее внимание культбазовцев. Их часто можно видеть в школьном зале.

— Нет, вы посмотрите, — восхищается Модест Леонидович, — что они выделывают! И откуда только они знают все это? Настоящий самодеятельный театр! Я охотно согласился бы взять на себя роль антрепренера и увезти их в Ленинград.

Время истекает, но разыгравшиеся школьники не хотят спать. Они просят разрешения поиграть еще немного. Таня соглашается.

Появляются «полярная сова», «заяц», «хитрая лисица». Лису изображает Тает-Хема.

В зале становится душно. Даже Панай, которой давно хочется спать, и та одобрительно кивает головой.

В зал вбегает больничный сторож Чими. У него такое подвижное лицо и так комично бегают глаза, что одно его появление вызывает у детей радостный крик. С легкостью балерины он выскакивает на середину зала. Дети подпевают ему, и Чими готов танцевать до утра. У него самый разнообразный репертуар. Он пародирует птиц, зверей, высмеивает ленивого охотника, экспромтом изображает какого-нибудь русского культбазовца. Но больше всего детям нравится «танец доктора». В своих подражательных танцах Чими непревзойденный мастер.

— Доктора, доктора танцуй! — кричат дети.

Чими оглядывается вокруг и, если доктора нет, приступает к исполнению танца. Доктор не любит этого танца, и Чими в его присутствии не решается танцевать.

Большую помощь нам оказывает Чими. Каждый вечер, как только освобождается от работы, он бежит в школу. Чими лучше, чем учителя, организует детей, заботливо и умело оберегая их от возможных в игре столкновений. С его помощью мы интересно заполняем досуг школьников.

Развеселившихся детей трудно уложить в постель, им еще хочется побегать, посмеяться. Даже Чими и тот не понимает, почему нужно прекращать игры на самом интересном месте. Он угрожает сочинить танец «на учительницу» получше, чем «на доктора». Таня смеется, но колокольчик неумолимо звенит. Девять часов вечера — пора спать.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЕТ ПАНАЙ

Однажды вечером я вошел в школу и удивился, что учеников нет в зале. В глубине коридора, у приоткрытой двери класса, стоял Лятуге и неслышно смеялся.

В классе чинно сидели ученики, а за столом «президиума», накрытым красным платком, важно расселись Панай, Таграй и Тает-Хема.

Панай в одной руке держала карандаш, в другой — железную крышку от банки из-под консервов, изображавшую часы.

Она постучала кончиком карандаша, встала, оперлась руками о стол и с лукавым видом произнесла:

— Все собрались? Сейчас будет говорить начальник кульбач. Алихан, переведи!

Алихан перевел по-русски. Тотчас же на «трибуну» поднялся «начальник культбазы» в образе Тает-Хемы.

Тает-Хема держит листок бумаги в руке. Она оглядела всех, откашлялась, без всякой надобности откинула волосы назад и сказала:

— Вот, товарищи! Мы собрались здесь для того, чтобы поговорить с вами, что такое кульбач. Алихан, переведи! — И она опять склонилась над листком бумаги, как бы что-то читая дальше.

Алихан добросовестно перевел.

Панай взглянула на «часы» и постучала карандашом.

Тает-Хема повернулась к «президиуму» и в точности повторила жест начальника культбазы.

— Еще две минуты! — попросила она.

Ребята дружно, со смехом зааплодировали.

Нисколько не смущаясь, Тает-Хема подняла руку и водворила порядок. Заглядывая в записку, Тает-Хема произнесла речь, копируя жесты начальника культбазы, и под бурные аплодисменты села на свое место.

Старуха Панай предоставила слово «доктору».

Поднялся Рультынкеу. Он важно прошел к трибуне, высморкался в платок, достал из кармана футляр, не торопясь вынул очки, сделанные из проволоки, и торжественно навесил их на нос. Раздался взрыв хохота.

Рультынкеу серьезно и с укоризной смотрел поверх очков на «председателя». Сейчас же послышался стук карандаша. Не менее серьезно Панай призывала к порядку.

— Вот вы лечитесь у шаманов. Они ведь обманывают вас! — Рультынкеу снял очки и, размахивая ими, заходил у стола, как доктор.

Панай насторожилась.

— Они не умеют лечить. Для того чтобы лечить, надо много лет учиться, — продолжал «доктор» и снова нацепил на нос очки.

Панай, видимо, не ожидала такого выступления. Она глянула на «часы» и самым безапелляционным тоном сказала:

— Цаттаняу![31]

Никакие просьбы «доктора» о добавочных минутах не помогли.

Рультынкеу рассердился.

— Так играть не буду! Ведь доктору всегда дают минутки, сколько он хочет.

Рассерженный Рультынкеу прямо в очках направился на место.

В «президиум» полетели бумажки-записки. И хотя в них ничего не было написано, так как ученики не умели еще свободно писать, Панай развертывала и «читала». Затем она встала, постучала карандашом и начала говорить сама, бесподобно копируя учительницу.

Смешно одернув на себе платье, изменив свой голос до неузнаваемости, Панай стала рассказывать, зачем нужно учить детей.

— У нас, в русских школах, дети послушны и всегда слушаются Панай, — закончила она свою речь.

Дети с хохотом опять зааплодировали.

«Заседание» кончилось, и я вошел в класс.

— А мы сейчас играли в русских начальников! — весело сказала Тает-Хема.

СКРИПКА

У нашего фармацевта Семена Михайловича была скрипка. Я договорился с ним, чтобы он провел для детей вечер в школе.

— Я им сыграю «Чардаш» Монти, а потом постараюсь подобрать что-нибудь из их напевов, — сказал Семен Михайлович.

Вечером он пришел с футляром подмышкой. Его немедленно окружили дети.

Фармацевт открыл футляр и вынул скрипку. Ребята чуть не свалили скрипача — так всем хотелось пощупать лакированную поверхность инструмента. Чтобы избавиться от их назойливого приставания, Семен Михайлович резко провел рукой по струнам, и ребята со смехом отступили.

— Ну, теперь садитесь, — сказал фармацевт. — Слушать музыку надо сидя.

Скрипка заиграла. Звуки были то веселые, то грустные. Ребята, слушая этот волшебный, никогда не виданный инструмент, сидели зачарованные.

Скрипач закончил игру и, высоко держа смычок, сказал:

— И по-чукотски она может играть. Она умная. Вот спойте что-нибудь мне!

— Нет, наверно, по-нашему не может. Она ведь русская, — послышались недоверчивые голоса.

— Спойте, спойте вашу песенку!

— А разве она должна сначала послушать?

— Нет, я должен послушать.

Смущаясь, дети потихоньку стали напевать чукотские мотивы.

— Ну, еще повторите.

И скрипка в точности воспроизвела несложный чукотский напев.

— Какомэй! — удивлялись дети.

После этого скрипка, не отказавшаяся спеть чукотскую песню, стала как добрая знакомая. Ребята снова обступили скрипача.

— Может она кричать, как чайка? — спросил Рультынкеу.

— Я не знаю, как кричит чайка, забыл, — отвечал скрипач.

— Чайка кричит вот так…

— А ну, еще раз.

И скрипка повторила крик чайки.

— Очень хорошая скрипучка! — говорили ребята, любуясь ею.

— А по-русски она разговаривает? — лукаво спросила Тает-Хема.

Фармацевт усмехнулся, покачал головой и сказал:

— Нет, не научилась еще.

Скрипач ушел. Дети стали расходиться по спальням. Но еще долго, лежа в кроватях, они разговаривали о «скрипучке».

На другой день в школе появилось по крайней мере десятка полтора «страдивариусов». В классах всюду валялись куски дерева, стружки, банки из-под консервов.

Ребята брали жестяную баночку из-под сгущенного молока, приделывали к ней хорошо вытесанную палочку — гриф, натягивали струны — нитки из оленьих жил, — и «скрипучка» готова. Больше всего от этого увлечения пострадала Панай. В своем мешочке она не обнаружила жильных ниток. Они были взяты на изготовление «скрипок».

Тоненькой палочкой — смычком — «музыканты» водили по струнам. Наиболее удачливые «скрипачи» даже подбирали мотив. Часами ребята пиликали, обнаруживая прекрасный слух и музыкальные способности.

Долго самодельные скрипки занимали детей, пока нам не привезли балалайки. Они вытеснили «скрипучки».

С большим увлечением принялись ребята за освоение новых музыкальных инструментов.

В отличие от «скрипучки», балалайка получила название «звенелка».

ЗИМНИЙ ДЕНЬ

Как только прекращалась пурга и наступала хорошая погода, детвора после классных занятий устремлялась на улицу. Воздух оглашался криком. Все культбазовские работники, привлеченные весельем, выходили из своих домов.

На улице большое оживление. Ребята затаскивают на гору нарту и стремглав несутся по крутому склону.

Вдруг у самого подножия горы нарта опрокидывается, и ребята рассыпаются в разные стороны, зарывшись в снег. Они долго лежат в снегу и от удовольствия хохочут.

Некоторые счастливчики катаются на маленьких салазках, рассчитанных на одного человека. Полозья этих салазок устроены из двух моржовых клыков. Отшлифованные клыки-полозья необыкновенно скользки. Школьники садятся на дощечки, привязанные ремнями к этим костяным полозьям, и лихо мчатся с горы.

Большие мальчики взбираются на лыжах, подбитых тюленьей кожей. Как хорошо идти на них в гору! Какая бы крутая гора ни была, лыжи назад не катятся. Взойдя на самый верх, мальчики поворачивают лыжи и устремляются с необычайной ловкостью вниз.

Вместе со школьниками на лыжах европейского образца с помощью палок, с отдыхом, неуклюже взбирается доктор. Он стал лыжником только в Арктике, считая, что спорт лучше всего предохраняет от цынги. Но где поспеть нашему тяжелому спортсмену за ловкими ребятами! Раскрасневшиеся, смуглые лица детей сияют. Им хочется пошутить над доктором. Так медленно и смешно он лезет в гору! На своих «тюленях» они успевают скатиться с горы два или три раза, в то время как доктор только добирается до верха горы.

— Ты, доктор, побыстрей ходи! Если медленно будешь ходить, Чими захочет сделать еще один «танец доктора», — говорит ему Рультуге-первый.

— Что он говорит мне, Алихан? — спрашивает доктор.

Алихан серьезно переводит.

Модест Леонидович, шутя, рычит на мальчугана и замахивается на него палкой. Но, потеряв равновесие, он падает, лыжа срывается с ноги и катится вниз. Ребята весело хохочут.

Рультуге-первый быстро съезжает, берет докторскую лыжу и срочно доставляет ее владельцу.

— Наверно, доктор, тебе без очков плохо на лыжах кататься? Не видишь опасности — и падаешь.

Доктор знает, что в очках не катаются, знают это и ученики. Рультуге-первый спрашивает его не по-серьезному, он тоже хочет пошутить.

Дети знают, что доктор хорошо относится к ним, и любят его. В особенности доктору нравится бойкая, смышленая Тает-Хема. Он уже самым серьезным образом делал ей «предложение», хотел «усыновить» ее, взять как приемную дочь на Большую Землю. Но не хочет мать чукчанка расстаться с дочкой. И сама Тает-Хема боится променять родную Чукотку на неизвестную Большую Землю.

Тает-Хема подходит к доктору и говорит:

— Доктор, ты тяжелый, а лыжи твои тонки. Пойдем лучше кататься с нами на нарте. На ней можно возить большой груз.

Мэри переводит доктору. Он, смеясь, пускает свои лыжи под склон горы и направляется за девочками.

Доктора усаживают на нарту, в самый низ. На него наваливается орава детей. Кряхтя, он что-то хочет сказать, но не успевает — нарта скрипит и несется под гору.

— Вот здорово! — говорит он, вставая с нарты. — Куда лучше, чем на лыжах. Ну, пошли еще!

Луна будто сваливается с небесной крыши и меркнет. На улице темнеет; загораются звезды; дует легкий ветерок. Дети возвращаются домой ужинать.

Утомленные играми на улице, они уже не танцуют и не играют в школьном зале. Они разбрелись по классам и там занимаются кто чем хочет. Одни рисуют, другие играют в шашки. Чемпион по шашкам, ученик Таграй, по очереди обыгрывает всех. Он двигает шашки почти не думая, и каждый раз в выигрыше. Увидев меня, он кричит:

— Давай с тобой сыграем!

Я принимаю предложение. К величайшему удовольствию всех, Таграй выигрывает у меня в два счета.

— Какомэй, Таграй! — кричат ученики, довольные победой своего товарища.

В класс вошел Володя; на руке у него висят пять капканов. Он только что пришел с фактории.

И сразу ребята переключились на серьезный разговор об охоте. Они с блеском в глазах, оживленно принялись рассматривать капканы.

ОХОТА НА ЗАЙЦЕВ

При охоте на песцов взрослые охотники заблаговременно, до сезона охоты, выбрасывают приманку из моржового или нерпичьего мяса. Чаще всего они бросают в тундре замороженную нерпу целиком.

Нерпа так промерзает, что становится как каменная. Песцы долго грызут мерзлую нерпу, не один раз прибегая к этой приманке.

Когда же наступает сезон охоты, чукчи обставляют приманку искусно замаскированными в снегу капканами. Около приманки в снегу ножом делаются ямки, и в них опускается капкан. Сверху он закрывается тонкой, как стекло, снежной пластинкой. Легкий ветерок сразу запорашивает следы работы охотника. Песцы идут к привычному месту, лапкой продавливают снежную пластинку — и попадают в капкан.

Наши ребята прекрасно знают, как ставить капканы. С возбуждением говорят они об этом. Шутя, я предложил выбросить нерпичью приманку и для зайцев. Ребята громко рассмеялись.

— Заяц не ест мяса! Разве ты не знаешь?

Один из них обстоятельно объяснил мне, чем питается заяц. В долинах рек побеги ивняка служат пищей для зайца. Он ест листья и даже кожицу древесной растительности.

На Чукотке множество зайцев. Наш ветеринар, возвратившийся из Мечигменской тундры, рассказывал, что он видел стада зайцев в сотни голов. Мы об этом не могли мечтать. Мечигменская тундра далеко. Но и за нашей горой были следы зайцев, которые и привлекли внимание школьников.

— Если мы устроим приманку из остатков нашего обеда — из хлеба, рисовой каши, — будут зайцы есть? — спросил я.

Школьники разбились на два лагеря: одни утверждали, что и эту еду заяц не будет есть; другие, наоборот, стояли за то, что от такой еды заяц не откажется.

Разгорелся великий спор.

— Как же он будет есть непривычную пищу? Разве он когда-нибудь ел хлеб и рис? — серьезно спросил Рультынкеу.

— Ты вот тоже не ел, а теперь ешь с удовольствием, — сказал я мальчику.

Он с укоризной посмотрел на меня.

— Я человек, а не заяц. Разве он может понимать?

Договорились этот спор разрешить практическим путем.

ВСТРЕЧА ГОСТЕЙ

Выдался исключительно хороший день. Стоял полный штиль. Легкий морозец щипал лицо. Луна добросовестно светила. Культбаза завалена снегом до труб, но жизнь идет своим чередом. Едва стали пробуждаться культбазовцы, как на факторию начали съезжаться чукчи из окружающих стойбищ. Сегодня большой торг в пушной фактории. Как же можно усидеть в классе в такое интересное время?! Дети рвутся на факторию, их мысли там, где меняют песцов, лис, горностаев, шкуры белых медведей на самые разнообразные таньгинские товары.

С большим трудом учителя удерживали школьников в течение двух уроков. Не позавтракав, они все до единого умчались на факторию, где торг был в самом разгаре. Дети с интересом следили за торговлей. Им хотелось самим скорей стать взрослыми охотниками, привозить шкурки зверей и торговать.

Торг шел до тех пор, пока луна не скрылась за торосами. Засветились яркие звезды. Всюду стояли собачьи упряжки.

В этот день торг не закончился, и чукчи остались на культбазе до завтра.

Мы решили использовать их приезд и показать им кинокартину. Кино на Чукотку впервые прибыло с нами. До этого чукчи не только никогда не видели его, но даже и не слыхали о нем.

О нашем намерении охотникам сообщили ребята. Моментально школьный зал наполнился людьми. Некоторые охотники так поспешно бежали к школе, будто они гнались за медведем, — боялись опоздать. Иные бросили собак некормленными. Уравновешенные, спокойные чукчи еще никогда не обращались так с собаками. Собаки — друзья человека Севера. И что бы ни случилось, покормить собак — первоочередная обязанность! Но в этот раз случилось совсем необычное: вдруг опоздаешь и не увидишь «живых чертиков»?

Мы с Таграем готовились к сеансу. Таграй, который долгое время ни за что не хотел стричься, теперь был моим незаменимым помощником по кинопередвижке. Он успел уже хорошо познакомиться со всеми деталями ее.

«Кинопрокат» считал нас невыгодными клиентами и присылал нам картины, обошедшие чуть ли не весь свет. Ленты часто рвались, но и это нас не смущало: мы наловчились быстро клеить их, и сеанс продолжался. Невзыскательная и терпеливая аудитория еще не научилась топать ногами и бранить киномехаников за несовершенство их работы.

Однако Таграй чувствовал, как неприятны эти вынужденные перерывы, и сам торопился быстрей склеить ленту. Впрочем, это доставляло ему огромное удовольствие. Надо сказать, что чукчи вообще очень восприимчивы к технике.

Теперь, когда зал был набит охотниками, желающими посмотреть «живых чертиков», я сказал Таграю:

— Показывай картину сам, Таграй, без моей помощи. Если что испортится и ты не сможешь поправить, прекратим наш сеанс, и людям придется уезжать, не досмотревши до конца.

Таграй был удивлен и озадачен. Такое доверие взволновало его и льстило ему. Обычно медлительный, он теперь суетился и казался немного смешным.

Таграй установил экран, привинтил к скамейке динамомашину, поставил кинопередвижку на стол и вставил ленту. Помощники, — а их было много, почти все ученики, — беспрекословно выполняли его поручения и суетились не меньше самого Таграя.

Я сел среди чукчей и попытался разговаривать с ними, но меня они не слушали, все время посматривая на Таграя.

— Что же ты не показываешь картинки? — спросил старик, мой сосед.

— Я не буду показывать. Показывать будет Таграй.

Старик неодобрительно посмотрел на меня, как будто в моем ответе содержалась неучтивость по отношению к нему. Наверно, он подумал, что я соврал ему.

— Смотрите! Сейчас я буду показывать! — послышался голос Таграя.

Все притихли и смотрели на Таграя с изумленными лицами.

Таграй должен был сначала показать журнал из жизни народов Севера — с тундрой, собаками и оленями.

— Ну, кто будет крутить машину? Вот ту машину в ящике, которая делает свет? Кто? — настойчиво спросил он.

Все это было так неожиданно, что охотники сидели и с недоумением посматривали на Таграя, не решаясь двинуться с места.

А Таграй с серьезным лицом стоял на табурете, держась за ручку кинопередвижки.

— Ну, кто же будет крутить машину? — настойчиво повторил он. — Без этого картину не посмотришь. Надо ее осветить светом из ящика.

Пожилой чукча, односельчанин Таграя, спокойно и серьезно подошел к динамомашине.

В зале стало темно. Машина закрутилась. И вдруг на стене забегали собаки, олени и люди, похожие на сидящих в зале.

— Какомэй, какомэй, Таграй! — слышались мужские и женские голоса со всех сторон. Кто-то крикнул:

— Правда ли, Таграй, что это ты?

Интересно было смотреть картинки, но совершенно непостижимым казалось то, что стадо оленей на стене приводит в движение свой мальчик Таграй, а вовсе не таньг.

В зале стоял шум, скрипели скамейки. Чукчи смотрели то на экран, то на качающийся силуэт Таграя.

Между тем Таграй все энергичнее входил в роль киномеханика.

— Подожди немного, Таграй, я сброшу кухлянку. Мокрый стал, как тюлень, — сказал чукча, вертевший ручку динамомашины.

Свет погас, со стены исчезли картинки. В зале послышался сильный шум, смех. Чукча разделся и опять взялся за ручку. Картина снова ожила. Вдруг оборвалась лента.

— Подожди немножко крутить машинку, тут разломалось у меня. Скоро сделаю, — сказал Таграй.

— Хоть бы почаще у тебя ломалось: все отдых мне, — сказал чукча, стоявший у динамомашины.

Таграй схватил клей, ножницы, соединил концы оборванной ленты. Первоначальное волнение давно уже покинуло его. Таграй работал спокойно, точно рассчитывая свои движения.

— Аттав! (Пошел! Давай!) — крикнул он, и олени снова забегали на экране.

Когда закончился сеанс и в зале зажгли лампы, все зрители бросились, роняя скамейки, к кинопередвижке, где стоял Таграй и сматывал ленту.

Он стоял на табурете и с напускной серьезностью отвечал на многочисленные вопросы охотников.

— Что же такое там горит, в ящике? Что дает свет на стену?

— Это такой ящик, откуда получается свет, если крутить ручку, — объяснил он.

— А что горит в лампочке? — спрашивал другой.

— Проволочки там горят.

— Да как же проволочки горят, если они железные?

— Коо! — послышался раздраженный ответ Таграя.

После перерыва пустили картину «Закон адата».

Чукчи удивлялись тому, что, сидя в теплом помещении, можно видеть на стене пургу, поездку на собаках, какую-то иную, неведомую жизнь других людей.

И люди думали о другой жизни, о других обычаях и об этой чудесной лампочке, в которой горит железная проволочка.

«Но как Таграй мог постичь все хитрости таньгов?!»

С такими думами разъехались чукчи по стойбищам побережья Берингова моря.

С КИНО ПО ЯРАНГАМ

Через школу культбаза вошла крепко в жизнь чукотского народа.

В чукотский быт, наряду с праздниками «поднятия байдар», «пыжика», «начала и конца охоты на моржа», вошли и советские праздники.

Чукчи сначала называли их праздниками «говоренья». В дни советских праздников действительно было много разговоров. Без этого нельзя было обойтись — жизнь настоятельно требовала объяснений: что это за праздники Октябрьской революции, Восьмого марта, Первого мая?

В дни советских праздников также устраивались бега на собаках и оленях, состязания по стрельбе, по бегу, по поднятию тяжестей. Обычно все состязания заканчивались раздачей призов.

На наши праздники люди съезжались за сотни километров, приезжали и стар и мал. У нас устанавливалась уже традиция — специально объезжать стойбища для приглашения чукчей.

Однажды в начале марта я собрался в стойбища южной части Берингова моря пригласить чукчанок на женский праздник.

Я захватил Таграя, с тем чтобы провести по пути несколько киносеансов в ярангах, где еще были люди, не видевшие кино.

Задача казалась неразрешимой. В самом деле, ну что это за кинотеатр — чукотский меховой полог, площадь которого равна максимум восьми квадратным метрам? Все же решили попробовать.

Таграй охотно согласился поехать со мной.

— А пустят нас в полог с кинопередвижкой?

— Пустят, — ответил он, подумав.

«Живых чертиков» мы натолкали в железный ящик, поставили его на нарту, и двенадцать резвых псов помчали нас с Таграем в стойбища.

Дорога извивалась между торосами и отвесными скалами вдоль Берингова моря. Снег блестел на солнце. Псы несли нас очень быстро. Легкая нарта скользила по твердому насту, как по льду. Таграй управлял собаками, весело покрикивая на них. Ехать было приятно. Мы делали в час свыше десяти километров.

Через несколько часов мы прибыли в первое стойбище. Люди самых различных возрастов окружили нас. Некоторые из них выбежали в нижней кухлянке и в одних меховых чулках.

Таграй рассказал им о цели нашего приезда и не удержался — сообщил, что мы будем показывать в яранге кино.

Стоявший рядом с нами старик сунул свою дымящуюся трубку в рот чукчанке, а сам стал ощупывать ящик с кинопередвижкой и кинолентами.

Чукчи пригласили нас пить чай. Таграй до отвала наелся моржового мяса, попил чайку — кружки три-четыре, потом сказал:

— Ну вот, теперь можно и собрание!

Как мы договорились с Таграем в дороге, он первый взял слово.

Говорил он о празднике женщин очень примитивно, подчас не так, как нужно, и не то, что нужно, но я чувствовал, насколько его речь звучит убедительней речи, которую сказал бы я. Мне не нужно было выступать после него. Все женщины согласились приехать на праздник, и мужчины не протестовали.

Старики только посмеивались:

— Ну и выдумщики эти таньги! Женский праздник устроили! Только водки не давайте женщинам. Хотя они и лакомки, но толку в ней не понимают. Зря только переведут добро. Давать им водку — все равно что кормить зайца моржовым мясом: пользы не будет!

После собрания мы стали показывать кино. Обстановка нашего «кинотеатра» была своеобразная: мы демонстрировали в пологе, а полог всего-то имел шесть квадратных метров. Вот и весь меховой кинотеатр!

На одной стенке был приколот белый головной платок, с противоположной стороны установили кинопередвижку, в углу — динамомашину. Я еще и сам не знал, что получится из нашей затеи.

Зрители — а их набилось множество — сидели и лежали в полуголом виде. Было жарко и душно.

Таграй совсем «скис». Он также разделся и сложил свою школьную амуницию в угол. Мне было интересно проследить весь этот киносеанс от начала до конца, но становилось, что называется, невмоготу.

В пределах возможного я тоже разделся. Сеанс прерывали, впускали струю свежего воздуха и снова продолжали.

Большое впечатление произвел на чукчей журнал о водном празднике в Москве и первомайских торжествах. Люди шли с флагами; людей было так много, что, по мнению чукчей, их число превышало самое крупное стадо оленей.

После того как мы продемонстрировали в этом пологе два журнала, пришел какой-то старик и сказал:

— Я хочу, чтобы такое же было устроено и у меня в яранге.

Я устал, не хотелось идти в полог — очень уж душно. Тогда я спросил Таграя:

— Может быть, ты сам все устроишь?

Таграй так на меня взглянул, что можно было вполне положиться на него: у него хватит терпения показывать картины во всех пятнадцати ярангах.

Парни благоговейно взвалили на плечи наш инвентарь и понесли в ярангу старика.

Проверив установку, я вышел из полога подышать свежим воздухом.

Картина началась. Московский водный праздник: плавают девушки-спортсменки, мужчины прыгают с трамплина… Из полога доносятся голоса:

— Какомэй! Какомэй! Ай, ай! Все равно как нерпа плавает!

Я стоял около яранги, посматривая на полярное, изумительной чистоты звездное небо.

Вдруг я услышал крик Таграя. В яранге поднялся невероятный шум.

Я кинулся в полог. Там было совершенно темно. Все молчали.

Таграй сказал чукче у динамомашины:

— А ну, крути!

Машина заскрипела, вспыхнул свет. Таграй стоял голый на коленях около передвижки. По телу его катились ручейки пота.

— Смотри — что такое? — и он несколько раз повернул ручку аппарата.

Я был удивлен, потому что и сам никогда не видел ничего подобного. Вода на экране как-то неестественно забурлила, и оттуда сначала показались ноги, затем вся девица-спортсменка. Оторвавшись от воды, она вверх ногами взлетела на трамплин.

Оказалось, что Таграй, не желая перематывать ленту, пустил картину в обратный ход. Долго пришлось мне объяснять, почему так получилось.

Чукчи с интересом рассматривали кинопленку на свет, стараясь понять, в чем тут дело.

Мы переночевали в этом стойбище.

Наутро, когда мы увязывали нарту, к нам подошел старик.

— Вас двое, — сказал он. — Захватите упряжку Кителькота. Он вчера был в море на охоте. Собаки его убежали, и наш охотник поймал их недалеко от селения.

Таграй с радостью взялся за это поручение.

— Ты поедешь на нашей нарте, а я на этой, — сказал он мне.

Мы выехали на двух нартах. Таграй ехал впереди. И хотя в его упряжке было только шесть собак, а в моей — двенадцать, он далеко опередил меня.

— Ты плохой каюр! — кричал он мне. — Смотри, сколько у тебя собак, а ты отстаешь.

Я и сам удивлялся, почему так получалось. Я кричал на собак, подгонял их остолом, но это не помогало.

Наконец Таграй сжалился надо мной и, остановив своих собак, подошел ко мне.

— Твой груз на нарте плохо лежит. И сидишь ты неправильно. Груз разложен для посадки двух человек, а ты едешь один. Надо переложить груз ближе к середине нарты.

Таграй быстро развязал ремни, и когда мы переложили ящики, мои собаки сразу почувствовали облегчение. Они бежали, не отставая ни на шаг от упряжки Таграя. Проехав километра три, Таграй остановился и, смеясь, сказал:

— Видишь, Таграй понимает хорошо, как надо ездить на собаках! — и он прищелкнул языком.

— Что же, Таграй, ты мне раньше не сказал, как нужно ездить?

— Я думал, ты сам знаешь. Ведь ты взрослый таньг. Таньги много знают. Учить тебя не посмел.

Чтобы сократить путь, Таграй свернул с берега моря в тундру. Всюду на нашем пути попадались следы зверей. Собаки чуяли запах их и, задрав морды, бежали вскачь.

Но вот Таграй остановил нарту, забил остол глубоко в снег между копыльями нарты и стал ходить вокруг, разглядывая следы. Я подошел к нему.

— Что это, заяц напутал следы?

Таграй усмехнулся.

— Разве у зайца такие когти? Заяц скачет, а песец бежит. Это песец.

Таграй сам скакал по следам, как заяц, останавливался и, нагибаясь, ковырял снег пальцами.

— Вот смотри — это пробежал песец, а вот — заяц. А у вас на Большой Земле разве нет песцов и зайцев?

— Зайцы есть, а песцов нет.

— Так почему же ты не знаешь, какой след оставляет заяц?

— Я никогда не занимался охотой.

— А теперь будешь знать?

Мы ушли в сторону, и вдруг я наткнулся на новый след. Я был уверен, что это след песца. Желая проэкзаменовать самого себя, я позвал Таграя и уверенно сказал:

— Вот, смотри, песец пробежал.

Таграй взглянул на след, потом на меня и расхохотался.

— Со-па-ка! — протянул он медленно.

Я не выдержал экзамена: то был действительно след собаки.

— Собаки бегают в тундру ловить полевых мышей. Мыши для них — все равно что для нас сахар, — пояснил Таграй.

Мы вернулись к нартам и тронулись в путь. Собаки взбежали на склон горы. Вдали нашим глазам представились остроконечные пики Анадырского хребта. Невообразимые нагромождения сопок! Все было покрыто снегом. Стояла извечная тишина. Хотелось крикнуть на собак, хотя в этом не было никакой надобности: вниз по крутому склону они мчались стрелой.

Таграй ловко чертил своим остолом корку снежного покрова, и позади его нарты поднимался столбик снежной пыли. Остол он крепко держал в руках, нажимая на него ногой.

«Вот он, властелин Чукотской земли!» — подумал я, глядя на его быстро несущуюся нарту.

Между тем мои двенадцать псов совсем одурели. Они опередили Таграя и, высунув языки, мчались вниз. От сильного торможения у меня онемела рука. Выхватив остол, я перекинул его в другую руку. В это время нарта наскочила на заднюю пару собак, и они, свалившись почти под самые полозья, с визгом волочились спиной по снегу. Но вот остол снова опущен в снег; секундная задержка нарты — и собаки мигом вскочили на ноги.

Быстро скатились мы в долину. Остановились. Таграй подходит ко мне и говорит:

— С горы быстро едешь ты.

И, осмелев, он опять начинает учить меня.

— Одной рукой тормозить очень трудно. Надо еще ногой держать остол. Нога стоит на полозе и очень крепко держит. Она сильнее руки. — И, усаживаясь на мою нарту, он берет остол, запускает его между копыльями возле самой ноги, коленом стукает об остол и говорит: — Вот так. Нога очень сильная. Так нужно тормозить.

Распутав сбившихся собак, Таграй направился к своей нарте, но вдруг он остановился и быстро вернулся ко мне.

— Смотри, малютальгын (заяц). Застрели его! — таинственно прошептал он.

Вдали, на холмике, действительно сидел заяц. Я взял с нарты винчестер и потихоньку направился к нему.

— Только ближе подходи и стреляй с колена, а то промахнешься, — шепчет Таграй.

Пройдя немного, я оглянулся. Таграй машет мне рукой: дескать, ближе подходи. Я пошел дальше. Оглянулся — и опять Таграй машет. Заяц был уже на расстоянии ружейного выстрела. Согнув колено, я прицелился. В этот момент «заяц», взмахнув крыльями, медленно тяжело взлетел. В недоумении я оглянулся на нарты. Таграй стоял около них и, схватившись за живот, громко хохотал. Когда я подошел к нему, он от смеха свалился на нарту. Сквозь слезы он проговорил:

— Что такое? Еще никогда я не видел и не слыхал, чтобы малютальгын летал. Наверно, я шаман, раз заставил бегающего летать. Ведь это была сова! Я думал, ты узнаешь, а ты не узнал!

Видя мое смущение, Таграй перестал смеяться и серьезным тоном добавил:

— Я не обманывать тебя хотел. Я хотел, чтобы ты научился распознавать и отличать сову от зайца.

В селение мы прибыли к вечеру. Все взрослые охотники были еще в море. Они уехали на собаках километров за двадцать на промысел тюленя. Вскоре мы заметили пять возвращающихся нарт охотников. Они одна за другой ехали но льду, и черная движущаяся полоска нарт, змеей извиваясь по ледовым торосам, заметно приближалась к селению.

Зоркие глаза чукотских ребятишек еще издали заметили, что промысел был удачный. Они стояли и говорили, что на той нарте лежат три тюленя, на другой — два, на последней — четыре. Я старался увидеть хоть одного тюленя, но, кроме движущихся нарт, ничего не мог заметить.

На улице толпилось много ребятишек дошкольного возраста. Они изредка пробегали мимо меня и издали кричали:

— И мы хотим кэлиткоран[32]!

Таграй сидел в яранге и ел тюленье мясо. Он уже рассказал новости. Около моей нарты столпились ребята и оживленно беседовали о «живых чертиках», которые были «заперты» в железных ящиках. Эти дети еще не видели кинокартин, но они много слышали о них и теперь настолько были заинтересованы, что не отходили от кинопередвижки, хотя в селение и въезжали уже нарты охотников.

— О, ты приехал! — кричали подъехавшие охотники.

Удачный промысел, хорошее настроение у чукчей — все благоприятствовало нам. Женщины суетились около нарт, стаскивая тюленей. Тюлени не успели еще замерзнуть, и женщины точили о камни круглые ножи для разделки туш.

Тюленей было много, но это нисколько не задержало нас. Женщины с исключительной сноровкой занялись разделкой.

Наевшись тюленьего мяса, охотники заспешили в ярангу смотреть кино.

НЕОБЫЧАЙНОЕ ОТКРЫТИЕ

Таграй трудился до изнеможения. Я предложил ему отдохнуть, но он сказал:

— Нет, я не устал. Ты иди в другую ярангу, а я буду крутить кино. Ты ложись спать.

Кроме меня, в яранге, куда я пришел, никого не было. Я очень скоро крепко заснул. Вдруг в полумраке яранги кто-то сильно начал тормошить меня за плечо. Я вскочил, и увидел Таграя с совершенно изменившимся лицом.

— Что такое, Таграй?

— Вставай, скорей вставай! Кино получилось на яранге.

Спросонья я не мог понять, о чем говорит Таграй.

— Что получилось на яранге?

— Картины показались на яранге.

— Ну и что же? Я знаю, что ты показываешь картины в яранге.

— Нет, нет! Не в яранге, а на яранге. Когда я кончил показывать картины, люди захотели, чтобы я им рассказал, отчего они получаются. И, чтобы все могли слушать, я решил рассказывать на улице. Поставил передвижку, динамку и говорю: «Вот так она крутится». Вдруг на соседней яранге показалась наша картина. Пойдем скорей. О-о-очень большие картины! Совсем не то, что на платочке!

Мы вышли из яранги, и Таграй побежал к кинопередвижке, где толпились люди.

И когда Таграй привел в действие аппарат, я увидел на изгибе покрытого парусиной купола яранги картину огромных размеров. Однако изображение искажалось.

— О, это замечательно, Таграй! Скажи, чтобы нам дали парус от байдары, мачты, — и мы сейчас натянем прекрасный экран.

Быстро установили на улице экран-парус, и вот это была картина!

Таких хороших картин не видели даже и на культбазе. Картину смотрели и с той и с другой стороны экрана. Но самое главное заключалось в том, что теперь картины можно было смотреть сразу всем людям стойбища.

— Молодец, Таграй! — сказал я ему.

А он, довольно посмеиваясь, ответил:

— Подожди, я еще не такое выдумаю!

ПОБЕДА ТАГРАЯ

Таграй в совершенстве овладел кинопередвижкой. Он мог самостоятельно разобрать и собрать ее. Он увлекался этой замечательной машиной, делающей на стене жизнь.

Но странная история! С некоторых пор Таграй как-то остыл в своем увлечении. Он уже не ждал с таким нетерпением киносеанса и без всякой торжественности занимался приготовлением кинопередвижки к демонстрации картин.

Когда школьники по вечерам затевали игры, в которых Таграй раньше принимал самое деятельное участие, его не было среди детворы. Таграй резко изменился во всем. Это было заметно даже и в классе. На уроках он забивался в угол и сидел там, как загнанный песец.

Я решил, что с ним что-то неладно. Уж не заболел ли Таграй? Сходили с ним к доктору, — нет, все в порядке. Быть может, Таграй почувствовал себя взрослым среди малышей и ему захотелось домой, на охоту за песцами, за тюленями? Я позвал его к себе, посадил за стол и предложил стакан чаю.

Он пил чай молча и, как всегда, неторопливо. Я смотрел на него, и мне захотелось чем-нибудь рассмешить его.

— Таграй, а почему летом не охотятся на песцов? — задал я намеренно наивный вопрос.

Таграй привык — и это ему нравилось — поучать русских учителей. И теперь он очень серьезно ответил:

— Песцы летом серые и мех плохой. Еще потому, что летом у них бывают щенки. Убьешь одну самку, а восемь-десять щенят пропадут.

Таграй с таким увлечением начал рассказывать о жизни и повадках песцов, что я утвердился в своей мысли: да, ему действительно хочется домой, на охоту. Но когда я спросил его об этом, он равнодушно ответил:

— Когда все ученики поедут, тогда и я.

— Почему же ты перестал играть с детьми?

Таграй молчал. Он пил чай большими глотками, а потом вдруг спросил:

— А мне вечером можно пойти туда, где доктор вот так делает? — И Таграй пальцами показал на столе, как переставляют шахматы.

Школьный распорядок не позволял ученикам по вечерам бывать в клубе. Но однажды Таграй бегал туда с каким-то поручением и, невидимому, заинтересовался шахматной игрой.

Часто он тайком от дежурного воспитателя убегал в клуб и часами сидел в сторонке, наблюдая за играющими. Он никому не мешал, и никто не обращал на него внимания. Таграй стал убегать все чаще и чаще, и дежурный воспитатель взял его под особое наблюдение. Поэтому Таграй и загрустил.

— А тебе очень хочется научиться играть в шахматы?

— Да, очень! — серьезно ответил он.

Я разрешил Таграю посещать клуб, и он сейчас же убежал.

Как-то вечером я проходил по улице. Навстречу мне попался врач, расстроенный и сердитый.

— Понимаете, этот чертенок меня обыграл! Меня — можно сказать, чемпиона культбазы и, быть может, даже всей Чукотки.

— Это который?

— Да тот, помните, которого вы приводили на осмотр.

— Таграй?

— Он самый.

Я не мог поверить. Доктор же продолжал рассказывать:

— Кончили это мы, знаете, с Александром Яковлевичем партию, я предложил еще сыграть, а он отказался. Ну, мы и давай собирать шахматы. Тут вот этот самый Таграй подбегает: «А мне, доктор, можно сыграть?» Ну, — думаю, — почему бы паренька не поучить? Игра достойная, всеми уважаемая. Развитие… Садимся. Смотрю: фигуры ставит, как нужно. Начали играть, — ходит, как полагается. А я, конечно, играю с ним, что называется, «шаляй-валяй». Вдруг чувствую — припирает он меня. Да так припирает — деваться некуда! Я туда-сюда, разные там комбинации, — не помогает! Смотрю: он у меня ферзя съел. Крышка! Думаю — вничью буду сводить. Самого заинтересовало. Так нет же, мат всыпал! И хотя бы объявил под конец «мат», что ли. А то молча все, сидит, как сфинкс. Ну, — думаю, — надо взяться за тебя по-серьезному. И по-серьезному продулся два раза. Мат и мат! Ей-ей, с досады жарко стало! Что ты будешь делать? Я, знаете ли, сгоряча, между нами говоря, и смахлевал один раз: конем пошел не глаголем, а напрямик. Так, понимаете, он как заорет что-то по-своему! Я скорей давай коня назад. «Извините, говорю, ошибся». Начали мы четвертую. Партия идет ровно. Вдруг вбегает другой школьник и что-то кричит, ужинать зовет. Бросил игру на самом интересном месте и убежал. Даже не собрал шахматы! Как будто я обязан после него собирать фигуры! — раздраженно закончил доктор. — Ну, да ладно! Я ему завтра покажу, как играть со мной!

Кто научил Таграя играть в шахматы? Никто. Таграй был всем обязан самому себе, своей наблюдательности и сообразительности. Чукчи — народ очень талантливый. Лишь условия старого режима насильственно задерживали его на первобытной ступени развития. Однако едва проникла на Чукотку свободная советская культура — чукча стал жадно и легко овладевать ею.

С легкой руки Таграя шахматная игра перекочевала в школу.

ПЛОДЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ

Однажды я сидел вечером у себя в комнате. Послышался легкий стук в дверь.

— Можно, — сказал я.

Никто, однако, не входил. Стук повторился. Я встал, открыл дверь; вижу — стоит Лятуге с улыбкой во все лицо, а в руке у него какая-то бумажка. Он наблюдал, как таньги, прежде чем войти в комнату, стучат в дверь. То же самое сделал и он. Жестом пригласил я его войти. Лятуге протянул мне записку.

«Товарищ, давай один пачка папирос, нет курить».

Я подумал сначала, что ее написал кто-нибудь из учеников. Но ученики не умели еще так писать. Взяв лист бумаги, я написал по-чукотски крупными русскими буквами: «Гынан-кэлинин?» («Ты написал?»)

Лятуге с сияющими глазами изобразил губами слово: «гым» (я), а затем на листе бумаги написал его.

Никто другой из его сородичей не мог так оценить великую силу грамотности, как этот глухонемой.

Оказывается, Лятуге широко использовал свое пребывание в школе. Каждую свободную минуту он проводил в классах. Тихо сидел он в углу, никому не мешая. Учителя и не подозревали, что он жадно учится. Они и сами в начале своей работы прибегали к разговору на пальцах. Преподавание велось главным образом иллюстративным методом. Этот метод, требующий зрительной памяти, оказался доступен и для нашего глухонемого Лятуге. Ему помогали, как я узнал впоследствии, два его друга — ученики Таграй и Локе.

Лятуге часто заходил ко мне. Ему, видимо, очень хотелось разговаривать, но разговор клеился плохо. Однажды я ему показал, как разговаривают глухонемые на Большой Земле — на пальцах. Я взял короткое слово «нос». Отдельно, по буквам изобразил его на пальцах и взялся за свой нос. Лятуге привскочил от радости со стула и быстро повторил упражнение на своих пальцах.

Лятуге смеялся и бесконечно стал повторять на пальцах это слово. Я перешел к другому слову. Построил букву «р», затем «о», «т». Лятуге смотрел, затаив дыхание. Глаза его светились.

Кроме этих простых слов — «нос» и «рот», я ничего не мог показать Лятуге. Оказалось, что он больше и не нуждался в моей помощи. Лятуге сам занялся изобретением дальнейших слов. Он построил на пальцах всю азбуку и прекрасно овладел ею. Беда заключалась лишь в том, что ни у кого из окружающих не хватало терпения выучить азбуку глухонемых, несмотря на то, что Лятуге охотно и терпеливо обучал каждого. Только спустя год, когда он уехал домой на летние каникулы, он обучил азбуке своего отца.

Учителя поражались способностям Лятуге. По существу он сам изобрел азбуку.

С течением времени мы стали отдавать Лятуге коротенькие служебные распоряжения в письменной форме, и он их великолепно исполнял.

Лятуге был очень доволен. Он полюбил свою работу, которая раскрыла перед ним новый мир.

Однажды Лятуге заболел. Ученик Локе принес от него записку: «Пол мыть нет, голова болит».

Сейчас же мы направились к Лятуге. Он лежал в кровати, и на голове его была мокрая оленья шкура. Лятуге был, видимо, сильно болен, но улыбка, правда болезненная, не сходила с его лица.

Вызвали врача, и тот распорядился немедленно положить Лятуге в больницу. Четыре дня болел Лятуге и вышел оттуда с больничным листом.

Объяснить ему систему социального страхования пока еще было очень трудно, и Лятуге, когда ему объяснили, что зарплату он получает и за время болезни, ничего не понял. Он понял только, что к нему хорошо относятся.

Несколько раз к Лятуге приезжал отец, и они подолгу беседовали без слов.

— Кто мог думать, что пальцы, так же как и язык, могут разговаривать! — удивлялся отец Лятуге.

По окончании беседы с Лятуге его отец заходил ко мне выпить чаю и «кит-кит» (немножко) поразговаривать.

— У Лятуге очень хорошая голова, — говорил отец, радуясь за своего сына.

Отец много говорил о нем, рассказывал, как летом Лятуге хорошо охотится на моржей, как он ловко бросает гарпун в раненого зверя и как охотники с удовольствием берут его на свою байдару.

Отец гордился ловкостью и трудолюбием своего сына.

ТЯЖЕЛОЕ НАСЛЕДСТВО

Тяжелое наследство досталось нам от царизма на Чукотке. Общеизвестно, что царизм обрекал народы Севера на вымирание. Российский и иностранный капитал хищнически эксплуатировал чукотский народ. Народы Севера видели на своей земле только приезжих торговцев. Не было здесь школ, не было больниц.

Народ погрязал в суевериях, предрассудках. А когда человек заболевал, он попадал в цепкие лапы невежественного шамана. И народ вымирал.

Под влиянием суровых условий жизни чукчей, при жесточайшей борьбе человека за свое существование, сложился дикий обычай удушения стариков.

Как только старик оказывался беспомощным или безнадежно больным, как только он начинал чувствовать, что не может приносить пользу, он сам просил задушить его. А раз смертное слово было произнесено, ничто уже не могло предотвратить неминуемой и добровольной смерти. На Чукотке никто не помнит случая, чтобы старик или старуха отказались от произнесенного слова.

Мы, советские работники, прибыв на Чукотку, естественно, вступили в борьбу с этим ужасным обычаем.

И вот рядом с нами произошел страшный случай: мы проглядели смерть Панай. Нашу помощницу, нашу Панай, к которой мы все успели привязаться, задушили ее ближайшие родственники, которые любили ее никак не меньше, чем мы.

Как же это случилось?

Однажды во время очередных каникул Панай уехала к себе домой. Там она сильно заболела, и когда ученики после каникул возвратились в школу, она осталась в яранге.

Я выехал ее навестить. Она была очень больна. Мое предложение отвезти ее в больницу не вызвало сочувствия ни со стороны самой Панай, ни со стороны ее ближайших родственников.

В один голос они заявили, что в таком состоянии Панай на нарте не доехать. В их суждении, как мне показалось, был резон. Я вызвался прислать ей врача.

Панай согласилась. Но не успел врач выехать, как примчался гонец и сообщил, что врача не надо: Панай задушили. Ей было очень тяжело, и чукчи решили помочь Панай умереть.

Однажды в одном из стойбищ, прилегавших к культбазе, я встретил больного старика, которого должны были задушить. Я уговаривал старика полечиться у нас в больнице, но он упорно повторял:

— Поздно! Я дал слово! Мне нельзя больше жить. Люди мои устали от того, что я живу с ними.

Однако в результате долгих уговоров и просьб старик согласился лечь в больницу. Это был первый случай нарушения обычая в районе культбазы.

В больнице сняли со старика грязные, засаленные шкуры и положили его в «железную лодку» с водой — в ванну. Сиделки помыли его, надели чистое белье и халат. Старик был смущен.

— Может быть, я уже умер? — спрашивал он, ощупывая себя.

Кругом нет ничего, что напоминало бы о земной жизни: и шкур не видно, и пища иная, и люди не те, что окружали его много десятков лет.

Старика ведут к врачу.

«Хорошо, что он тоже старик. С таким не совестно разговаривать», — думает больной, глядя на врача.

— Почему он не острижен? Кому нужны его космы? — сердится Модест Леонидович.

— Он не разрешил, — отвечает сиделка.

Старик объясняет врачу, что стричься ему никак нельзя, потому что духи на него будут тогда очень злы и ему станет худо.

— Вот говорили, что и учеников стричь нельзя. А они все острижены, — убеждает врач.

«Ничего не понимает этот русский доктор!» — думает старик.

Он обводит присутствующих взглядом и видит бритые головы. Врач настаивает.

«Не сам я хочу стричься, а белый доктор вынуждает», — мысленно оправдывает себя старик.

— Ну ладно! Только хоть один волосок оставь на голове, — упрашивает он.

Три месяца пробыл старик в больнице и обновленный возвратился в свою ярангу.

Для того чтобы отвлечь от себя внимание злых духов, старик после выздоровления назвался другим именем. И никто из чукчей его уже не называл по-старому.

Жестокие обычаи не являлись результатом природной жестокости народа. Чукчи — народ мягкий, отзывчивый, честный. Таковы были условия жизни.

Чтобы ликвидировать это тяжелое наследство, нужна систематическая, упорная и вдумчивая работа.

Панай умерла по своей воле неожиданно для всех нас.

Интересно, что даже перед смертью мысль о школе не покидала ее. В последний момент она потребовала, чтобы в школу вместо нее послали старуху Рольчину.

«Завещание» Панай было выполнено немедленно. Не успели старуху отвезти на кладбище, как новая «классная дама» Рольчина явилась к нам без всякого приглашения.

Видимо, из разговоров с Панай Рольчина знала, что ей предстоит делать в школе. Без уговоров она пошла в баню и сама попросила платье для себя. Рольчина тут же приступила к своим «обязанностям».

— Панай особенно просила смотреть в школе за тишиной, — говорила Рольчина.

Потом она собрала учеников и подробно рассказала о страшной смерти Панай, что отнюдь не явилось хорошим педагогическим приемом.

— Вот Панай мне велела жить вместе с вами. И четыре дня надо соблюдать тишину, иначе «келе» Панай каждую ночь будет ходить по этой таньгинской яранге, — закончила свою беседу Рольчина.

Эта беседа Рольчины помешала нормальной жизни школы.

Однажды дети направились спать. Но едва они вошли в спальню, как опрометью бросились обратно. С диким криком побежали они но коридору.

— Что случилось?

Дети с ужасом рассказывали о том, что одеяло на кровати Тает-Хемы сдернуто. Должно быть, Панай искала Тает-Хему, — ведь она ее родственница.

Мы вместе с детьми пришли к месту происшествия. Действительно, одеяло было сдернуто и валялось на полу.

— Может быть, Тает-Хема, ты сама не застелила кровать одеялом?

— Нет, нет, я хорошо помню, что застелила! — испуганно ответила девочка.

— И мы все видели, что она застилала кровать. Панай, наверно, сдернула, — говорили дети.

«Келе» Панай встревожил детей. Напуганные, они окружили Таню. Только Мэри была в сторонке и посмеивалась. Заметив это, учительница сказала:

— Слушайте! Над вами подшутила Мэри. Видите, она улыбается.

Таня угадала. Мэри созналась, что одеяло сдернула она.

— Зачем ты, Мэри, это сделала?

— Я утром рассердилась на Тает-Хему и, уходя последней, стянула ее одеяло.

— Вот видите! А вы выдумываете разные глупости. Теперь знайте, что никакого «келе» нет и все разговоры о нем — выдумка. Правда ведь, Мэри?

— Правда, — подтвердила она.

ШАМАН В ШКУРАХ И «ШАМАН» В БЕЛОМ ХАЛАТЕ

Пятый день непрерывно дует норд. Со свистом носится он по беспредельным просторам чукотской тундры. Только волк рыщет в такую непогодь и крутится около оленьих стад.

Под прикрытием горы олени тесно сбились.

Стадо стерегут пастухи. Они уже несколько дней подряд не пили горячего чая и несколько дней не спали в пологе. Пастухи спали на снегу, под брюхом оленей.

Тундра замерзла. Яранги занесены снегом. Парусина, обтягивающая их, надуваясь, хлещет по костяку, и кажется, сейчас сорвется и улетит.

«Почему же такая пурга, такая сильная пурга? Такая пурга дует только тогда, когда умирает человек, — думают чукчи. — Умрет он, и пурга прекратится!»

Взбесившиеся «злые духи» знают, что скоро умрет человек. Уже три дня и три ночи шаман бьет в бубен.

В яранге лежит роженица. Она там одна в муках рожает.

«Должно быть, духи приносят ее в жертву себе — и здесь все бессильно».

А между тем нельзя женщину оставить умирать медленной и мучительной смертью. Нужно ее задушить, чтобы она не мучилась. Но она очень молода и не хочет расстаться с жизнью, а без ее согласия никто не посмеет этого сделать.

На четвертый день женщины стали собираться в сенцах яранги, где мучается роженица. Чтобы не заблудиться, они пришли сюда, держась за длинные моржовые ремни, привязанные к их ярангам. Но что они могут сделать? Они бессильны!..

— Надо ребенка выдавить, — проносится шепот.

Роженица не издает стонов, но сердце ее бьется, и она хочет жить.

Она лежит на оленьих шкурах. Все тело покрыто вылезшей оленьей шерстью. И вот берут доску, на которой чукчанки обычно выделывают тюленьи шкуры, и кладут роженице на живот.

Роженицу держат за руки и ноги и медленно этой доской выдавливают ребенка.

Так рождался в тундре человек.

Ребенка помяли, но он жив. Пуповину перевязали волосом матери, обрезали жирным ножом, присыпали пеплом жженой бересты и обтерли ребенка снегом. Наутро он умер.

А пурга свирепствует, наперекор предсказаниям шамана, этого злого обманщика и фокусника.

Экзема и чесотка — частые гости в чукотском жилище. Ребенок плачет: у него весь рот и все лицо покрыто коростой. Чем помочь? Нечем. Шаман таких не лечит, чтобы не скомпрометировать себя.

«Цивилизация», проникнув сюда, отбирала у чукчей плоды их тяжелого труда, а взамен оставляла спирт и болезни.

Лечить народ предоставлялось шаманам. Из них вырабатывалась каста продувных и очень изворотливых фокусников.

— О, я великий человек! — говорил мне шаман Млеткен. — Я лечу людей, я лечу оленей, я зазываю моржей и китов! Когда я бью в бубен — я ухожу ввысь!

— Его нужно остерегаться! Надо давать ему подарки. Если его обидишь, он снесется со злым духом и нагонит на тебя болезнь, — говорили про шамана чукчи.

Раскаты Октября докатились до Чукотки только в 1922 году. А уже в 1926 году специальная комиссия ходила по чукотским берегам, подыскивая место для строительства Чукотской культурной базы. И летом 1927 года к унылому берегу залива Лаврентия подошел зафрахтованный японский пароход. Но грузы и люди на нем были советские.

Негостеприимно встретила строителей эта страна: шторм, холодный дождь, нагромождение льдов. Пароход болтался в бухте на якоре. Выгрузку производить трудно. «Японец» не хочет ждать окончания шторма и намеревается всю культбазу увезти с Чукотки обратно во Владивосток. Ему нет дела до советской национальной политики. Буква договора в арктическом плавании позволяет ему уйти, не выгрузив строительные материалы.

Волны бешено накатывают на берег, где должна была строиться культбаза.

Производитель работ после долгих размышлений наконец распорядился:

— Выгружайте все в море! Волны вынесут на берег!

Затрещали пароходные лебедки — и больница, и школа, и жилые дома полетели с парохода в море. Шторм подхватывал бревна, доски и выбрасывал на берег.

Шторм добросовестно выполнил задание: весь лесоматериал оказался на суше.

И уже в другой бухте высадилась партия советских строителей и прибыла в залив Лаврентия санным путем.

Началась спешная стройка. Строительный сезон здесь очень короткий. Люди работали по-ударному. И до наступления полярной зимы на диком берегу, среди камней и мокрой тундры, выросли громадные по местному масштабу здания.

Здесь, на этой отдаленной земле, новые здания казались величественными. Ничего подобного чукчи не видели. Они чувствовали, что с появлением этих больших «деревянных яранг» должна измениться и их жизнь.

Десятки чукчей работали на строительстве, сами еще не понимая, что они строят.

Всю зиму шла отделка зданий и изготовление мебели. Работы было много. Нужно было отеплить здания, обить стены толстым, почти в сантиметр, картоном, каждый квадратный дюйм загрунтовать и отделать масляной краской.

Всю зиму кипела работа. Полярные ветры вырывали из рук строительные материалы, их заваливало снегом. Но люди победили суровый Север. Они построили большую больницу, школу, интернат, ветеринарно-зоотехнический пункт, факторию и несколько жилых домов.

Шаманы чувствовали, что все это делается им во вред. И когда на следующий год с первым пароходом прибыл медицинский персонал, он долго сидел без дела. Все есть: хорошие дома, больница, врачи, — но нет больных. Шаманы запугали народ, и никто не едет в больницу.

А в окружающих культбазу стойбищах, в тесных и грязных ярангах, лежали больные; так же ужасно, при помощи давильной доски, рождались новые люди.

Модест Леонидович ловил на улице чукчу, силой тащил его в больницу, снимал с него кухлянку, выстукивал его и, наставляя трубку, говорил: «Кувъенто!» («Дыши!») Удивленный и смущенный чукча усиленно дышал, но не понимал, зачем все это делается.

Он выходил из больницы с недоумением, и когда его сородичи спрашивали, что с ним делал доктор, он совершенно серьезно заявлял: «Доктор говорил: „Кувъенто!“» Это слово стало собственным именем Модеста Леонидовича, приобретшего себе известность на побережье как «доктор Кувъенто».

Больные не шли в больницу, нужно было, чтобы больница пошла к ним. И врачи самоотверженно поехали в стойбища, за сотни километров. «Медицинская карета» — собачья упряжка — очень утомляла. Нужно было разъезжать месяцами. Пурги, морозы, ночевки в душных ярангах — ничто не остановило советских врачей. К концу года нашим медикам удалось привлечь внимание чукчей к больнице.

Но чтобы взять в больницу на излечение ребенка, нужно было брать в палату всю его семью. На первых порах и это было хорошо.

Больница приобрела необычный вид. В одной палате лежит больной, а в соседних расположилась табором вся его семья, совершенно здоровая.

Но никакая чукчанка не может сидеть без дела, и поэтому весь свой больничный досуг она заполняет работой. И палата завалена оленьими и тюленьими шкурами, жильными нитками.

Посредине, на полу, сидит полуголая чукчанка и ножом выкраивает что-то из шкур. На шкурах катаются ребятишки, а на кровати сидит ее супруг и курит трубку. Вся семья на иждивении больницы.

При всем этом чукчи полагали, что они делают своим пребыванием в больнице большое одолжение русскому доктору.

— Ну что ж, приедем, поживем в больнице, если это нужно тебе, — говорили они.

Малейший протест против этого — и весь табор вместе с больным снимается — и «тагам»[33].

Модест Леонидович страдал от такого распорядка в больнице.

Войдет он в палату, посмотрит на них, вздохнет и скажет по-русски:

— Что вы делаете со мной? Да знаете ли вы, что если бы все это увидели мои ленинградские коллеги, они наверняка посчитали бы меня за сумасшедшего.

Чукчи, не понимая того, что говорит доктор, улыбаются.

— Да, да! — говорит им Модест Леонидович. — А чего доброго состряпали бы и судебное дельце. Ну, шут с вами, работайте! — и, махнув рукой, доктор уходит.

— Доктор Кувъенто! Доктор Купъенто! — кричит чукча, соскакивая с кровати и продолжая что-то говорить.

В больницу вбегает Алихан.

— Что такое он мне говорит? — спрашивает доктор.

Алихан выслушивает и переводит:

— Он говорит, что его жена хорошая мастерица, она может тебе сшить хорошие торбаза, пока находится в больнице. Говорит — много чаю с сахаром ты им даешь.

— Милый мой мальчик! — Модест Леонидович берет Алихана за голову. — Я с удовольствием отдал бы ей свои последние торбаза, лишь бы она прекратила свою работу и уехала домой. Но ты не переводи ей этого. Скажи, что торбаза у меня есть и пока мне не нужно.

Доктор уходит в палату, где лежит действительно больной мальчик, их сын. У мальчика неладно с пупком. Он долго болел до больницы. Лечили его шаманы, но ему не становилось легче. В больнице он начал поправляться и наконец выздоровел.

Это был первый удар по шаманскому врачеванию. Даже наш скептик врач готов был считать, что этот «пуп» оправдывает все расходы по содержанию его в этой холодной стране.

— Я тоже так думаю, Модест Леонидович, — сказал я ему при встрече.

— Одно меня смущает, — говорит доктор, — что если мы и впредь будем практиковать подобное положение, то можно установить за больницей репутацию дома призрения.

Вскоре было решено: медицинский персонал в полном составе поедет в чукотские стойбища, как это сделали учителя, отправлявшиеся за учениками.

В больнице сидит врач-окулист без дела. Кругом же, в особенности в северной части полуострова, множество чукчей, у которых болят глаза. Они их «лечат», впрочем, как и все болезни, сами. Мне приходилось наблюдать, как, сидя в байдаре, человек обмакивал конец веревки в морскую воду и тер себе глаза. В этом и заключалось его лечение. Как же держать в этой стране врача-окулиста на привязи в больнице? Но пожилая уже Мария Алексеевна страшится ехать на собаках за семьсот пятьдесят километров. Ведь это тысяча пятьсот километров туда и обратно!

Наконец врач решается и выезжает. Три месяца длится его командировка. Но какой замечательный результат! Обследовано все побережье.

В больницу начали являться кривые, косоглазые. Ни один шаман еще никогда даже не пытался лечить косоглазия. А врач делает это легко, оперативным путем. Больше всего удивляло чукчей в этом «великом шаманском лечении», что операцию производила женщина-врач.

Поход больницы к населению дал значительные результаты. Но одно из самых важных для стационара дел — акушерская помощь — так и осталось вне больницы.

Это удалось исправить только на следующий год, когда прибыла новая фельдшерица-акушерка. У нее, по мнению чукчей, оказались хорошие глаза и доброе сердце. Это, с их точки зрения, имело очень важное значение. Благодаря этому обстоятельству в больницу попала первая чукчанка-роженица. Чукчанку привезли на собаках перед самыми родами. Роды прошли прекрасно.

Это была сестра нашего ученика Таграя, — она прислушивалась к голосу брата. Таграй был мал, но он был особенным человеком, который сам показывал «живых чертиков» и приобрел репутацию маленького шамана.

Странное дело! Ведь Таграй, явившись в школу, проявил себя как закоренелый хранитель чукотских традиций и суеверий. Но впоследствии он стал революционером в быту.

Перед родами сестры он поехал к себе в стойбище.

— Сестра, — сказал он, — ты чуть не умерла тогда, когда родился у тебя первый ребенок. Мне жалко тебя. Я хочу, чтобы ты поехала рожать к таньгам. Они очень много знают! И они приехали сюда затем, чтобы помогать нам.

После долгих колебаний сестра решила ехать в больницу, вопреки наговорам шаманов. Шаманы запретили «делать» ребенку чукотское имя[34]. Роженица попросила акушерку «сделать» мальчику русское имя.

Так впервые в больничной обстановке появился маленький чукча — Леонид.

На другой день в селениях только и было разговора о том, что в белой яранге у чукчанки родился мальчик. Это очень большая удача! Рождение девочки считается удачей только наполовину.

Все предсказания шамана разбились вдребезги. Таграй был рад больше всех. Он все-таки боялся: а вдруг что-нибудь случится?

В больницу наехали женщины, и в палате роженицы происходила «санитарно-гигиеническая» беседа на чукотском языке. «Лекцию» читала… Анкаля — сама роженица.

После этого с акушерским делом пошло легче. В другом селении оказалась еще одна чукчанка-роженица. Она слышала, как хорошо родить в «таньгиной яранге», но не смела туда ехать.

Ее дядя — большой шаман. Он не раз «проводил» роды с помощью бубна и песен. Люди рождались живыми и сейчас ходят на охоту за тюленем и песцом. Он запретил своей племяннице даже думать о больнице.

На собачьей упряжке в ярангу к роженице мчится акушерка. Собаки бегут — дух захватывает.

К вечеру тучи сгущаются, с севера начинает тянуть поземка, быстро поднимается пурга.

— Поть-поть! Кгрр-кгрр! — слышится команда каюра.

Вдоль домов культбазы в снежной метели проносится нарта. С нарты сходит мрачная акушерка. Должно быть, обморозилась.

— Ну как, Ольга Михайловна?

— Да ну их к черту! Не пускает он!

— Кто?

— Да шаман — дядя ее, что ли! Напрасно только проездила — замерзла вся!

Но роженице совсем плохо. Роды трудные. Началась борьба нового со старым. Молодой муж, вопреки обычаям, повысил голос против дяди, «большого шамана». И когда роженице сделалось совсем плохо и она еле слышно проговорила: «Умру, наверно, скоро», — муж выскочил из яранги, запряг собак и помчался в больницу.

Озверевший норд словно в заговоре с шаманом-дядей: он забивает глаза жестким снегом и сваливает собак с ног.

Вот больница. В ней тепло, светло. Мужчина вбегает, засыпанный снегом.

— Где Олька Микаль? Надо жене помогай, — тревожно говорит он. — Ты не боишься сейчас со мной поехать? Я очень хорошо знаю дорогу.

— Нет, что ты? Конечно, поеду! Только старик опять прогонит меня?

— Нет! Я сам прогоню старика!

Ольга Михайловна быстро надевает меховую кухлянку, меховые штаны, меховые торбаза. В медицинском чемоданчике уложено все необходимое.

В одно мгновение и каюр, и фельдшерица, и акушерский чемоданчик — на нарте. Попутный ветер помогает собакам. Пурга дует с невероятной силой. Не видно ни зги.

Акушерка Ольга Михайловна сидит на нарте верхом, ухватившись за широкую спину каюра. А он все покрикивает и покрикивает на собак. Кажется, что нарты мчатся по воздуху. Даже не слышно скрипа снега под полозьями.

Шаман уже решил, что злой дух хочет взять племянницу: вон как дует пурга! Но все же он не перестает бить в бубен.

Через два часа нарта неожиданно стукнулась об ярангу. Приехали.

Из мехового полога слышится дребезжание бубна, заглушаемое хриплым воем шаманской песни. Женщина терпеливо, без стонов, переносит свои страдания.

— Кончай, старик, и уходи! — повелительно кричит каюр-муж.

Но шаман, не обращая внимания на приехавших, сидит в пологе, продолжает бить в бубен и выть.

Он лишь изредка бросает злобный взгляд на приехавшую русскую женщину и с еще большим остервенением ударяет в бубен.

Ольга Михайловна уже сбросила с себя кухлянку и с нарастающим раздражением прислушивается к шаманскому вою. Наконец она не выдерживает и говорит каюру:

— Вытаскивай его оттуда! Прямо вот так, — показывает она ему.

Молодой муж в нерешительности смотрит на акушерку и затем, словно потеряв голову, приподнимает шкуру полога, хватает дядю-шамана за ногу и выволакивает его вместе с бубном в сенцы.

— Безумный! — шипит шаман. — Зачем ты привез ее? Или ты не знаешь, что «келе» хочет жертвы? Не видишь ты, какая пурга?

Голова молодого мужа разламывается на части, она полна противоречий. Он хочет верить этой белолицей акушерке — и в последний момент начинает бояться дяди-шамана.

— Иди, или в свою ярангу! Пойдем, я провожу тебя, — тревожно говорит он шаману.

Акушерка смотрит на них и вдруг говорит сама себе:

«Ну, Ольга Михайловна, теперь нельзя тебе не спасти эту чукчанку. Или спасай, или…» — и она юркнула к роженице в меховой полог.

Вскоре роды закончились, но пришлось пожертвовать ребенком, чтобы спасти жизнь роженицы.

Шаман, воспользовавшись этим несчастьем, снова поднял свой голос. Но Ольге Михайловне не пришлось обороняться: сами чукчанки защитили ее от нападок шамана, они хорошо знали безнадежное состояние роженицы.

Муж ее бегал по стойбищу, от радости смеялся и плевал в сторону яранги дяди-шамана.

* * *

В больнице наладилась систематическая санитарно-просветительная работа. Хорошо работает кружок первой помощи. В нем принимает активное участие даже наша бойкая старушка Рольчина. Она — староста кружка. Занятия проходят интересно, оживленно.

Я вхожу в больницу. Ко мне, ковыляя, подходит Рольчина и говорит, лукаво улыбаясь:

— Иди, иди сюда! Не бойся. Давай, я тебя буду лечить. Ты все равно ногу сломал.

— А ну, посмотрим, хороший ли ты доктор!

Рольчина тащит лубки, неимоверное количество бинтов и перевязывает мою ногу. Во время перевязки она все время разговаривает.

По всем правилам медицинской техники наложены лубки и нога обмотана бинтом.

— Не больно? Потерпи, потерпи немножко. Скоро совсем поправишься и тогда сможешь сам ходить, — говорит Рольчина, и лукавые ее глаза смотрят на окружающих.

Кружковцы чукчанки хохочут.

Вот с горы к культбазе несется собачья упряжка. На ней два седока: старик и старуха чукчи. Упряжка остановилась около первого жилого дома. Старик встал с нарты, забил остол и, стоя, держась за дугу нарты, спрашивает:

— Где доктырен яранг (где больница)?

— Вон тот большой дом.

Нарта подъезжает к больнице. Там лежит их сын Татро. Он — взрослый охотник. Больше тридцати зим прошло с тех пор, как он родился. Он их единственный кормилец. Татро состязался в борьбе и сломал руку. Уже десять дней он лежит в больнице, и, говорят, рука у него стала «как прежняя».

Чукчи входят в палату. Их сын, в халате, в мягких туфлях, сидит у столика и перелистывает журнал «СССР на стройке».

Что нарисовано на картинках? Понять трудно. Совсем иная жизнь, непонятная. И люди другие, и яранги не похожи на здешние. Рядом с картинками в книжке насыпаны разные крючки, которые, он уже знает, составляют разговор белолицых людей, но разобраться в этом бумажном разговоре он еще не умеет.

Рядом с ним сидят гости: Лятуге и Чими — сторожа. Лятуге с самым серьезным видом о чем-то оживленно рассказывает, показывая пальцами на журнал, и Татро понимает своего глухонемого односельчанина. Чими, молча склонив голову над столиком, тоже рассматривает картинку.

Татро увлекся рассматриванием журнала и не заметил, как вошли его старики.

— Какомэй! — вскочил Татро, услышав голоса стариков.

— Ну, как? — спрашивает старуха.

— Хорошо! Могу даже веслами работать на байдаре, — отвечает он.

И в доказательство своих слов Татро больной рукой высоко приподнимает за спинку железную кровать. Увидев больного за таким занятием, доктор кричит на него. Татро улыбается и медленно опускает кровать.

Искоса смотрят старик и старуха на этого белолицего доктора.

«Должно быть, так нужно. Он, наверно, знает, что нельзя поднимать, раз он сделал Татро хорошую руку», — думают они.

И старик с улыбкой подходит к доктору и говорит:

— Кайвэ, кайвэ[35], доктор Кувъенто!

* * *

По берегу бухты бредут с котомками за плечами два чукотских парня. Эта бухта в свое время привлекала американских золотоискателей, следы пребывания которых есть и по сие время. Парни обнаружили на земле какую-то странную железную штучку. Один из них берет ее и начинает пробовать на зуб, потом бросает. Другой поднимает и начинает ковырять ножом.

Вдруг страшный взрыв — и кисти его руки как не бывало! Рука превратилась в сплошной окровавленный кусок мяса.

Это была граната.

Парень стоит ошеломленный, но не теряет сознания.

«В больницу», — думает он.

Больница недалеко. Он поднимает руку вверх и размеренным шагом идет в «доктырен яранг».

В голове беспокойные мысли: как теперь он будет стрелять? Русский доктор, наверно, вылечит руку. Только пальцев нет. Придется учиться левой. Хорошо, что она осталась и голова невредима.

— Доктор дома? — спрашивает он.

Парень молча подносит к самому носу доктора окровавленную руку. Через несколько минут Пной (так звали его) уже сидит в приемной. Только теперь он почувствовал страшную боль.

— Трубку сделайте мне, — попросил он и закурил.

— Немедленно приготовьте операционную! — приказывает врач.

Около Пноя врачи, фельдшерица и весь персонал.

Пной смотрит, как все больничные люди быстро начинают ходить.

— Доктор, теперь я, должно быть, умру? — спрашивает Пной.

— Почему же ты должен умереть? Нет, ты не умрешь! Тебе только придется стрелять левой рукой. Все будет хорошо!

Разные мысли бродят в голове Пноя. И когда ему предложили идти в операционную, то ноги отказались слушаться.

Пноя взяли под руки и повели по длинному коридору. В операционной все белое: и стены, и шкаф, и стол. Стол какой-то особенный: длинный и узкий, и в конце его как бы деревянная подушка. В комнате много таньгов в белых халатах.

Пноя положили на этот стол. Он не знал, зачем все это делается, но не выказал ни малейшего протеста. «Будь, что будет!»

Лицо его покрыли марлей и начали капать какую-то жидкость.

В голове Пноя проносятся мысли о раннем детстве, он вспоминает умершего таньга, который тоже лежал на столе, покрытый белой тканью.

«Наверное, я уже умер», — проносится у него в голове.

Пной заснул.

В руках доктора блестящие маленькие ножички, ножницы и еще что-то.

Дверь операционной открыта. За порогом толпятся чукчи и с любопытством, близким к ужасу, следят за тем, что делает доктор.

Их шаман оперировать Пноя не взялся бы, это они хорошо знают.

Дверь открыта преднамеренно. Операционная превращена в клинику. С сосредоточенным вниманием смотрят чукчи на «шаманство» белолицего доктора.

— Пной и не шевелится! Должно быть, он очень крепкий, — говорит один чукча.

— Да нет же, он спит! Ему дали очень крепкого спирта, — возражает другой.

Какая-то чудная игла в руках доктора, с настоящей ниткой. Доктор ею шьет, словно чукчанка починяет торбаза.

Операция длилась сорок пять минут. Все были в крайнем напряжении.

Пноя отнесли в другую палату.

— Пной! Пной! Пной! — тормошит его встревоженный брат, присутствовавший при операции.

Но Пной никаких признаков жизни не подает.

«Зачем же было „шить“ руку, раз его доктор сделал мертвым?»

Но нет, сердце Пноя бьется, и брат очень хорошо слышит это биение, приложив ухо к груди Пноя.

Наконец опять приходит доктор и начинает бить Пноя по лицу. Брат злобно смотрит на доктора и скрипит зубами.

И вдруг Пной оживает.

— Где я? Жив ли я? — и Пной ощупывает себя здоровой рукой.

— Ты в больнице! — отвечает брат. — Ну как, больно тебе было?

— Нет, я ничего не слышал и не знал.

И долго смотрит Пной на забинтованную руку.

— Ну ладно! Оставьте его! Завтра он вам расскажет все, а сейчас нельзя! — говорит врач, и чукчи, молча повинуясь, уходят из палаты.

Наутро больница кишит посетителями. Больных лежит уже много. Они лежат по нескольку человек в палате.

Вот на костылях идет по коридору больницы эскимос. Он хорошо знает, что больница спасла ему жизнь. Ведь всем на побережье известно, что в таких случаях, как у Хухутана, смерть приходила неизбежно.

Он охотился вместе с людьми своего стойбища на моржей. И в тот момент, когда моржовая голова с бивнями вынырнула около вельбота, чья-то шальная пуля обожгла Хухутана. Не понял сначала Хухутан, что с ним случилось. Потом он почувствовал боль и увидел кровь. Хухутан упал. Охота прекратилась, и вельбот вернулся в стойбище. Пуля раздробила берцовую кость. Хухутана положили в пологе. Шаман заткнул рану собачьей шерстью. Больной потерял сознание.

На его счастье, Модест Леонидович объезжал побережье. Он вытащил из пулевых отверстий собачью шерсть, осмотрел и забинтовал рану.

«Собака! Что он делает?» — подумал доктор про шамана и сказал:

— Скорей надо в больницу! Такого больного можно лечить только в больнице.

Моторный вельбот быстро покрыл свыше сотни километров, отделяющих стойбище от культбазы. Вместе с Хухутаном прибыли и родные, обеспокоенные его судьбой.

Родители Хухутана спрашивают доктора:

— Скажи, доктор: будет ли жить Хухутан?

Модест Леонидович снял очки, протер их и, подумав, сказал:

— Выбирайте сами: или я отрежу ему ногу — и тогда он будет жить, или через три дня он умрет.

И доктор подробно объясняет, что такое заражение крови.

— Режь, доктор! Ты знаешь, что надо, — говорит старик эскимос. — Пусть он хоть без ноги живет. Ведь он у нас хороший резчик по моржовой кости.

Между тем операционная уже готова, и Хухутан лежит на операционном столе…

Теперь Хухутан без ноги. Он уже смирился, свыкся с этим. Главное — жить!

— Это ничего, хорошо! — говорит он. — Все равно глаза мои теперь видят солнце. Хороший доктор! Спасибо тебе, советский доктор! Ты, доктор, дал мне жизнь. Ноги нет… хорошо. Зато руки есть, глаза есть, голова есть…

Поговорив с доктором, Хухутан идет на костылях по длинному больничному коридору и во все горло орет на очень исковерканном русском языке: «Вставай, проклятьем заклейменный…»

— Эй, Хухутан! — кричит ему вслед Модест Леонидович. — Нельзя так громко петь в больнице!

* * *

Летом заболел старик Комэ — отец нашего Таграя. Он лечился у шамана. Маленькая рана на спине растравлена и доведена до гангренозного состояния. Шаман залепил рану оленьей ровдугой[36]. Он запретил Таграю рассказывать о больном отце таньгам.

Злобно смотрел Таграй на шамана. Он уговаривал отца поехать в больницу, но отец отказывался:

— Я не молодой, чтобы идти к таньгу-доктору.

Во время каникул Таграй участвовал в моржовой охоте вместо своего отца — лучшего зверобоя. А когда возвратился домой, увидел, что рана отца увеличилась, Комэ уже не мог разогнуть спину. Не выдержал Таграй, пришел на культбазу и рассказал обо всем.

— Меня не слушает. Пусть кто-нибудь из таньгов уговорит его, — просил Таграй.

К Комэ вызвалась съездить медсестра чукчанка Уакат, подготовленная Модестом Леонидовичем. Она хорошо умела разговаривать с больными.

— Откуда ты узнала, что Комэ больной? Кто тебе сказал эту новость? — допытывался шаман у прибывшей сестры Уакат.

— Узнала вот, — ответила Уакат, не желая выдавать Таграя.

— Я убью тебя! — угрожал шаман. — Убью не руками, не ножом, не ружьем — духом убью тебя!

— Ну что ж, убивай! Два человека будут обо мне жалеть: это отец мой да русский доктор, — говорит она.

— Разве ты русская, что тебя будет жалеть русский доктор?

— Это не твое дело! — сказала Уакат и пошла в ярангу Комэ.

Только она стала уговаривать больного поехать в больницу, следом входит шаман.

— Я не больной. Мне ехать туда незачем! — сердито говорит Комэ.

— Хе-хе! — хихикает шаман, глядя на Уакат.

— Нет, ты болен, и очень сильная болезнь у тебя. Я это знаю.

— Разве ты шаманка, что стала узнавать? Разве ты общаешься с духами?

— Нет, отец, — вмешивается Таграй. — Уакат не шаманка. Я рассказал на культбазе о твоей болезни. Я знаю, отец, что таньг-доктор — сильный доктор. Он умеет лечить всякую болезнь. Я за тебя, отец, дал слово ему, что ты поедешь в больницу. Что же? Ты хочешь, чтобы я стал обманщиком? А?

Комэ удивился:

— Ты дал слово? — тихо спросил он. — Тогда надо ехать. Ладно! Я поеду.

Уакат привезла Комэ в больницу. Врач сорвал со спины приклеившуюся оленью шкуру, разложившуюся и почерневшую.

За больным Комэ установили тщательный уход. Ведь здесь не только лечат, — здесь борется новое со старым, здесь происходит борьба медицины с шаманством, борьба за престиж мальчика Таграя, вступившего на новый, осмысленный жизненный путь.

Каждый день Таграй приезжал с председателем совета на культбазу, и каждый день весть о состоянии здоровья Комэ разносилась по Чукотскому побережью.

Веселый уезжал Таграй домой! Отец поправляется, и рана становится все меньше и меньше.

Наконец Комэ почти выздоровел. Он ходил по коридору и думал, что уже пора возвращаться домой, на охоту.

Как-то я пришел в больницу. Комэ, улыбаясь, поманил меня пальцем.

— Я был слепой — теперь вижу. Я был глухой — теперь слышу. Я был глупый — теперь умным стал. Теперь я поеду по селеньям и буду расчищать широкую дорогу правде, — сказал он мне шепотом.

СМЕРТЬ РУЛЬТУГЕ-ПЕРВОГО

К концу учебного года на культбазе вспыхнула эпидемия инфлюэнцы. Чтобы остановить распространение ее за пределами культбазы, мы установили карантин.

Вся культбаза была оцеплена флажками. Ребята сидели дома, им никуда не разрешалось выходить.

Один только ученик — Рультуге-первый — заболел очень серьезно. В больницу его положить не удалось, так как отец, Пакайка, немедленно приехал и забрал сына домой, в ярангу, несмотря на карантин. Никакие доводы и убеждения не могли остановить его. Рультуге-первый был любимым сыном. Пакайка никому не хотел его доверить.

В яранге Пакайка не отходил от сына. Он совершенно забросил охоту и все свое хозяйство, потерял сон.

Я поехал к Рультуге-первому. Смерть висела над ним. Но не удалось мне убедить Пакайку отдать сына в больницу, хотя там работала сиделкой его дочь Чульхена.

Уже давно было запрещено жить в больнице вместе с больными их родственникам. Но я обещал Пакайке поместить его в больнице на время лечения Рультуге-первого. И все-таки он не согласился отдать сына в больницу.

Пакайка призывал всех «добрых» духов и старался умилостивить «злых». Не одну хорошую собаку он принес им в жертву. Ничто не помогало: сын умирал.

Через некоторое время я снова приехал к Пакайке. Наконец мне удалось уговорить его. Рультуге-первого привезли в больницу. Но, по-видимому, было уже поздно. Через несколько дней мальчик умер. Умер он вечером. Наутро я сообщил об этом школьникам.

На детей смерть Рультуге-первого произвела очень сильное впечатление. Они были напуганы. С разных сторон послышались голоса:

— Их доктор тоже не может помочь человеку, когда он сильно болен!

— Должно быть, Рультуге-первого зарезали.

— Не надо было привозить его сюда, дома лучше.

И тогда я сказал детям:

— Когда человек падает с маленького обрыва, то он только немного ушибается. Но если человек упадет с большого обрыва — он разбивается насмерть. У Рультуге-первого была очень сильная болезнь. Он долго болел. Если бы доктор начал его лечить сразу, когда болезнь была маленькая, то он был бы жив. Но его не пускали в больницу. И когда болезнь развилась и он уже был наполовину мертвый, его привезли. Доктор тогда же сказал, что его трудно вылечить.

Дети слушали равнодушно. И только Таграй сказал:

— Да, это правда. Я видел, как он почти мертвым был принесен с нарты в больницу. Маленькую болезнь, наверно, лечить легче. А ты зачем говоришь, что доктор его зарезал? — обратился Таграй к мальчику, который осмелился так сказать. — Ты разве не знаешь, сколько людей доктор уже спас от смерти?

— Мне жалко брата, — ответил Рультуге-второй.

Таграй опять вступил в разговор. Он говорил быстро, отрывисто, все дети обернулись в его сторону. Они хотели понять, почему Рультуге-первый умер.

В ночь, когда он умер, Пакайка был у себя дома. Всю ночь он не спал. Едва забрезжил рассвет, он примчался на культбазу. Он бросил собак и побежал в палату.

В палате сына уже не было. Предчувствуя беду, Пакайка стоял в коридоре с растерянным видом. К нему подошла его дочь, сиделка Чульхена.

— Умер, — сказала она тихо.

Все мы без слов пошли туда, где лежал труп. Крепкий чукча, стойкий, невозмутимый, закаленный тяжелой полярной жизнью, не выдержал — громко зарыдал.

Чульхена вышла.

За время пребывания на Чукотке я никогда не видел, чтобы чукча-охотник плакал. Страшно было видеть его слезы. Он стоял в стороне и сквозь слезы посматривал на труп сына.

Пакайка подошел к изголовью кровати. Он прилег рядом с сыном и накрыл подушкой свою голову и голову Рультуге. Из-под подушки послышались глухие рыдания. Прошло немало времени, пока он успокоился. Он встал. Мы молчали. Затем, обращаясь ко мне, он сказал, показывая на сына:

— Смотри, какой большой, — и снова зарыдал.

Вошла Чульхена и подала отцу какую-то бумагу.

— Вчера Рультуге попросил у меня бумагу и что-то написал.

Пакайка схватил дрожащими руками клочок бумажки и поднес его мне.

— Скажи скорей! Скорей скажи, что здесь такое?

Он словно почувствовал всю силу этого клочка бумажки. Его мертвый сын говорил с ним при помощи этой бумажки.

Я прочел:

«Один пачка патрон один рубль».

Пакайка смотрел на меня умоляющими глазами. Он, видимо, силился понять смысл этой русской фразы, из которой ему были известны только два слова: «патрон» и «рубль».

Я перевел ее.

Пакайка понял: последние мысли его сына были мыслями охотника. Он истерически зарыдал, бросился к Рультуге, опять обхватил своими сильными руками его голову и замер.

Казалось, он прислушивался: не дышит ли сын? Потом он поднялся и подошел ко мне.

— Дай мне эту записку. Она моя!

Он тщательно свернул ее в трубочку и спрятал у себя на груди, под кухлянкой.

Мы пошли к доктору. Смерть мальчика сильно его взволновала, — первая смерть в больнице, — и он начал несвязно по-русски выражать отцу соболезнование.

Пакайка ничего не понял из слов доктора, но он заметил, что доктор очень огорчен смертью его сына.

Пакайка взял труп сына, положил его на нарту, и собаки увезли умершего Рультуге-первого с культбазы.

Похоронили его около стойбища, в каменистой горе. На могилу положили бумагу, ручку и карандаш. Бумагу быстро подхватил ветер и отнес ее в бушующий океан, но карандаш и ручка долго лежали, придавленные тяжелым булыжником.

После смерти Рультуге-первого ученики притихли, разговаривали вполголоса, а вечером ходили группами.

Они потребовали, чтобы дежурный учитель спал не у себя, а у них в спальне.

Прошло несколько дней. Ребята постепенно стали забывать тяжелые впечатления, вызванные смертью товарища. Они потихоньку возобновили игры, но игры без шума и криков. Любимыми играми оказались «Путешествие на Северный полюс» и разрезная азбука-лото.

Однажды Таня дала ребятам игру «Путешествие на Северный полюс», а сама ушла за азбукой-лото. Ребята расхватали фишки из игры и нечаянно сломали две из них. Они испугались и спрятали фишки в стол.

Когда учительница возвратилась и спросила, где фишки, ребята ответили:

— Коо!

Учительница стала настойчиво требовать фишки, объясняя, что купить их здесь негде, а пароход еще не скоро будет. Незаметно для самой себя она повысила голос.

Вдруг девочки, а за ними и мальчики с ужасным криком побежали в коридор.

Дети ворвались ко мне, бледные, дрожащие, чем-то испуганные. Не менее бледная и растерянная, вошла Таня. Школьники сторонились ее и что-то шептали.

Когда я спросил их, в чем дело, они боязливо молчали. Я понял, что они не хотят говорить при учительнице.

Оказалось, что учительница забыла, что после чьей-либо смерти надо соблюдать тишину. Нельзя громко разговаривать, так как вызовешь дух умершего.

Ребята долго не могли прийти в себя, а когда стали укладываться спать, то все кровати сдвинули и легли вповалку. Крайним все равно не пришлось спать всю ночь: ведь дух, если проникнет, обязательно схватит крайних.

К утру все успокоились.

РЕЕТ В ВОЗДУХЕ САМОЛЕТ

Зимой 1929 года в Чукотском море зазимовали несколько советских кораблей и одна американская шкуна [37]. Как гигантские утюги, стояли они, скованные полярным льдом. Немедленно была организована правительственная комиссия для оказания помощи людям, находившимся в далеком Чукотском море.

В декабре, когда на Чукотку не совершался ни один рейс, пришел из Владивостока ледорез «Литке». На борту «Литке» было два самолета.

А в это время из Америки для установления связи со шкуной вылетели два известных полярных летчика — Борланд и Эйэльсон. В трудных арктических условиях перелета эти смельчаки попали в пургу, сбились с курса и погибли. Долгое время не удавалось установить место их трагической аварии.

Советское правительство дало распоряжение нашему летному звену найти место гибели американцев.

Ледорез «Литке» прибыл в бухту Провидения, расположенную в южной части Чукотского полуострова. Он пробился в бухту, выгрузил самолеты и ушел обратно. Два советских самолета должны были лететь по неосвоенной трассе, по трассе, на которой не было ни одной радиостанции.

В январе, оставив культбазу, я выехал на собаках в бухту Провидения, чтобы дать летчикам консультацию о местных условиях. Быстро промчали собаки триста пятьдесят километров.

Долго я искал летчиков. Их дом был завален снегом. Наконец я провалился в какую-то яму. Оказалось, это были сени дома. Здесь были летчики Маврикий Трофимович Слепнев и Виктор Львович Галышев.

Стояла пора длинной чукотской ночи. Полярные пурги похоронили под толстым снежным покровом самолеты, выгруженные с ледореза.

В этих широтах солнце только что начинало пробуждаться после своей спячки. Но что это за солнце! Едва выглянув и как будто испугавшись пурги и снежных буранов, оно немедленно скрывалось. И снова ночь! Лететь нельзя.

Походная рация летного звена ежедневно принимала радиограммы из Москвы. В них каждый раз предлагалось ускорить, по возможности, вылет самолетов на поиски американцев.

Когда солнце стало чуть-чуть смелее, летчики решили лететь. Они вылезли из своего «погреба». Начались раскопки в том месте, где были укреплены самолеты. Раскопки продолжались сутки. Механики заправили машины, и самолеты заурчали пропеллерами.

Девятого января мы вылетели на Север. Самолеты взяли курс на культбазу, с тем чтобы на следующий день вылететь дальше, в бассейн реки Ангуэмы.

День короткий. В сумраке производить посадку на культбазе было рискованно. Поэтому, как только солнце скрылось, летчик Слепнев покружил над маленьким чукотским селением в ста километрах от культбазы и пошел на посадку. Вслед за ним начал снижаться и второй самолет. Подпрыгивая на застругах, самолет побежал прямо к чукотской яранге. Самолеты здесь были впервые, и чукчи, переглянувшись, разбежались от своих яранг.

И как не испугаться? Железные птицы, даже не птицы, а летающие и прыгающие по снежным застругам животные с большими лапами очутились около самой яранги! В самолетах сидели какие-то особенные люди, в невиданных одеждах, с глазами (очками) сказочных зверей.

Испуг, однако, несколько смягчился, когда из кабины вылез я в привычной для них одежде. Они узнали меня. Не решаясь подойти близко, они кричали издали:

— Какомэй! Откуда ты взялся? Где твои собаки?

Постепенно чукчи стали осваиваться. Наиболее смелые подошли к самолету, щупали его и легонько постукивали по дюралюминиевой плоскости.

У руля остановились двое молодых чукчей. Они смотрели на него и говорили между собой.

— Хвост утки такой, — говорил один, протягивая руку с растопыренными пальцами. — А у этого такой, — и ладонь его принимала вертикальное положение.

— Но как он летает? Ведь тяжелый такой и железный! И что это за люди таньги? Железо горит у них в лампочке, железо летает и возит людей с быстротой ветра!

— А вот смотри, — наверно, это сердце его? И теплое, пощупай!

Долго ходили чукчи около самолета, осматривая и ощупывая огромную, невиданную, железную, но «живую птицу».

Чукчи, казалось, успокоились, слушая наши объяснения. Мы им рассказывали, из чего самолеты сделаны, кто их сделал и почему они летают. Но их успокоение было кажущимся. Всю ночь они били в шаманский бубен, отгоняя злых духов.

А наутро мы увидели около каждой яранги по одной убитой собаке. То была жертва злым духам.

Самолеты «попили» горячей воды, и это еще больше удивило чукчей.

Забилось сердце самолетов, и они один за другим с разбегу поднялись в воздух. Сверху видны были три одинокие яранги, заброшенные в долине, среди гор. Чукчи, задрав головы, долго смотрели вслед быстро удалявшимся железным птицам.

Внизу распласталась большая горная страна Чукотка. Кругом стояли величественные сопки, и казалось, что нет ровного места на этой земле.

Самолеты подходили к культбазе. Монотонным шум пропеллеров привлек внимание жителей. Услышав необычный шум в воздухе, завыли собаки.

Школьники бегали вокруг ревущей машины, и в их глазах были любопытство и испуг. От работы пропеллера снег взлетал на воздух, и в тихий день позади самолета началась пурга. Когда дети оказывались позади самолета, их сваливало с ног.

— А вы хотите, ребята, полетать? — спросил я их.

— Мы? — ударяя себя в грудь, воскликнул Таграй.

— Да, да, вы! Вот человек десять посажу вас — и вверх!

Минутное смущение, растерянность.

— А ты тоже полетишь с нами?

— И Ульвургын тоже? — спрашивают дети.

Подходит Ульвургын. Лицо Ульвургына необычно серьезное. Он разговаривает со мною, а смотрит на самолет.

— Ну как, Ульвургын, полетим? — спрашиваю я. Ульвургын нерешительно улыбнулся и, показывая рукой на небо, пошутил:

— К верхним людям?!

— Ничего, Ульвургын, вместе полетим. Школу вместе с тобой организовывали и летать будем тоже вместе.

Он молча закивал головой.

Председатель совета Ульвургын соглашается, кажется, только в силу своего служебного положения.

Неумело взбирается он в кабину и неуклюже скрывается в фюзеляже, сверкая пятками своих торбазов.

Пропеллер зазвенел, самолет задрожал, оставляя за собой облако снежной пыли. Плавно оторвавшись от земли, самолет взлетел.

На земле мелькали люди. Как прокопченные опрокинутые котелки, стояли чукотские яранги.

Самолет летел над морем, свободным ото льда. Крутой вираж — и в самолете паника. У школьников, да и у самого Ульвургына перехватило дыхание, их пальцы впились в боковые перекладины. Казалось, что море опрокинулось и полилось, словно с горы. Еще один миг — самолет выровнялся и пошел на посадку. С невероятной быстротой промелькнули дома культбазы. Самолет коснулся снега, подпрыгнул и ровно побежал к месту стоянки.

— Хороший самолет! Спасибо тебе, самолет! — хлопая рукой по хвостовому оперению, говорил Таграй.

И долго потом шли бесконечные разговоры в тихих чукотских ярангах о железных птицах, которые с ревом проносятся над просторами чукотской тундры.

Самолеты улетели в бассейн неизведанной реки Ангуэмы. Там и были найдены окоченевшие трупы двух заблудившихся пилотов Америки.

ЧТО ЗА ДИВО!

Много чудесного, непонятного появилось на берегу залива Лаврентия. Что за люди эти таньги! Они большие выдумщики. Они придумали «ящик», делающий жизнь на стене, «горящие железные проволочки в лампочке», «бумажный разговор». Их доктор режет тело человека ножичком, который не приносит боли. Теперь они устраивают на культбазе отдельную ярангу, откуда, говорят, будет происходить разговор «поверху».

Но в это поверить нельзя!

Каждый день школьники, и чаще всех Таграй, ходят к радисту смотреть на его работу. У него много разных ящиков, много железных вещей. Он закрывает уши черными круглыми штучками и говорит, что слышит слова издалека.

Разве можно в это верить?

Однажды во время передачи из Хабаровска мы с Таграем зашли на радиостанцию.

— Вот послушай, что говорят с Большой Земли, откуда приходят пароходы! — сказал Таграю радист.

Таграй смущенно отказался. Но любопытство не покидало его. Почти шепотом он спросил меня:

— А меня не убьет, если я послушаю? И глухим не останусь?

Робко позволяет Таграй надеть на себя наушники и замирает. Глаза возбужденно блуждают по комнате. Он следит за мной, за радистом, но мы не открываем рта. А между тем Таграй ясно слышит чей-то разговор. Кто-то говорит, говорит непонятно, но это, безусловно, голос человека. Изумление переходит в испуг, и Таграй немедленно стаскивает наушники. Он выходит на улицу и долго смотрит на радиомачту, на антенну.

«Что за диво! И здесь проволочки! По ним летят откуда-то человечьи слова!»

В великом смущении уходит Таграй в школу, но ни с кем не делится своими впечатлениями. Таграй молчит.

«Уж не напустили ли на меня порчу эти таньги?» — думает он.

Спустя некоторое время Таграй снова на радиостанции. Радист выстукивает ключом, быстро прекращает и, надев наушники, что-то пишет.

— Сейчас разговаривал с пароходом «Ставрополь». Через полчаса к нам вылетает самолет.

Я передаю последние новости Таграю. Радист вновь заработал ключом: «пи-пии, пи-пи-пии-пи».

«Птичий разговор», — думает Таграй.

— Нет, не может быть, чтобы этот таньг разговаривал с таньгами на пароходе, — говорит потихоньку Таграй. — Я знаю, пароход «Ставрополь» стоит во льдах около мыса Рыркарпия. Это очень далеко! — говорит он. — Пятнадцать дней надо ехать туда. Так далеко слышать нельзя. Зачем ты обманываешь меня? Обманывают плохие люди!

Мы вышли с ним на улицу.

— Нет, Таграй, я не обманываю тебя. Радисту сообщили, что вылетает самолет, просили приготовить знак, где он должен садиться. Вот сейчас будем готовить.

Недоверчиво смотрит на меня Таграй. И как можно поверить? Ведь все это так необычно!

— К обеду самолет будет здесь, Таграй.

— Коо! — отвечает он мне.

Колокольчик зовет обедать. Школьники побежали в столовую. Таграй медленно проходит мимо меня и с укоризной, посмеиваясь, спрашивает:

— Где самолет?

Дети усаживаются за стол.

Вдруг в комнату врывается шум. Все побросали ложки и мигом оказались на улице. Впереди всех Таграй. Над культбазой кружит самолет, и вскоре он идет на посадку.

Таграй подбегает к летчику и долго смотрит на него. Наконец он спрашивает:

— Скажи, каким голосом ты говорил, что сегодня к обеду прилетишь сюда? Птичьим?

Летчик потрепал Таграя по плечу, засмеялся, не поняв его вопроса, и пошел к своему бортмеханику.

Школьники окружили самолет. Только теперь Таграй рассказал им о чудесном «птичьем разговоре поверху». Ребята тесным кольцом обступили его.

— Было очень слабо слышно. Ведь из Рыркарпия самолет разговаривал! Если бы он здесь заговорил, то поднялась бы буря и вода в море заволновалась бы, — фантазировал Таграй.

Разговор по радио не укладывался в голове. Не верилось, что люди, находясь на огромном расстоянии друг от друга, общались между собой, передавали свои мысли и намерения. Когда радист начинал разговор с далеким невидимым человеком, Таграй выбегал из радиостанции и, задрав голову, ходил вокруг радиомачты, рассматривая антенну. Но радиомачта с антенной была такой же, как и в то время, когда радист гулял по улице. Слова были невидимыми. Так и не понял Таграй, как происходит этот воздушный разговор, приняв это новшество на веру.

Однажды радист получил сообщение из Хабаровска о том, что 24 декабря в 10 часов 35 минут будет полное затмение луны. Это сообщение обрадовало нас. В нашей работе его можно было использовать для борьбы с шаманством.

Я немедленно позвал Таграя к себе и по секрету рассказал новость.

— Затмение будет через пять дней. Луна будет светить, как всегда, а потом вдруг потемнеет, — сказал я.

— Наверно, ты говоришь неправду, — сказал Таграй. — Я слышал, мне рассказывал отец, что с луной иногда бывает такое. Но это всегда бывает неожиданно. Наши люди тогда пугаются, бьют в шаманские бубны.

— А ваш шаман не может предугадать затмение луны?

— Кто может знать, что задумывают злые духи? — серьезно спросил Таграй.

— А нам вот сообщили по радио, что такое затмение будет обязательно через пять дней.

— Коо! — недоверчиво сказал Таграй.

— Слушай, Таграй, почему ты мне не веришь? Разве когда-нибудь я тебе говорил неправду?

— Нет, ты никогда не обманывал, но теперь немножко, должно быть, обманываешь.

Много понадобилось времени, чтобы убедить Таграя, что это правда. Пришлось подробно рассказать о том, как люди с Большой Земли изучают луну, звезды и солнце. Но все равно Таграй ничего не понял.

— Много ты мне говорил такого, что казалось неправдой. Потом приходила правда. Пусть и теперь то, что говоришь ты, будет правдой, — сказал он.

Здесь же мы договорились, что Таграй в день затмения луны поедет на культбазовских собаках к себе в стойбище и там известит народ. Таграй с большой охотой взялся за это поручение.

— Только бы это была правда! — сказал он.

— Теперь, Таграй, слушай: прежде всего, ты никому об этом не рассказывай, чтобы новость в стойбище не проникла раньше времени. Держи в секрете. Когда приедешь домой, сходи к шаману и спроси его: может ли он сделать луну темной? Потом спроси: может ли он угадать, когда луна должна быть темной?

— Он не угадает, — сказал Таграй.

— Знаю. Но ты нарочно его спроси, и если он скажет, что не может, тогда скажи: «А я знаю, когда она потемнеет». Я тебе часы дам. Положи их в карман и хорошенько научись узнавать время по ним. Потом, минут за десять до затмения, ты соберешь народ и скажешь, чтобы смотрели на луну и ждали.

У Таграя блестели глаза. Таинственность предстоящего дела его сильно заинтересовала.

С нетерпением ждал Таграй необычайной командировки.

На культбазе о предстоящем затмении луны знали только три человека: радист, Таграй и я,

В назначенный день заложили в упряжку шесть собак. Таграй сел на нарту и помчался в свое стойбище.

Только после отъезда Таграя началась разъяснительная работа о затмении луны и со школьниками.

К вечеру Таграй прибыл в свое стойбище. Радостно встретил его старик Комэ. Отец суетился около его нарты, стараясь угодить собакам, привезшим его мальчика.

Таграй вынул из кармана часы, внимательно посмотрел на них и совершенно серьезно сказал:

— Кормить собак можно через один час.

Отец Таграя засмеялся и, глядя на часы, ответил:

— Ты, сын, стал непочтительным. Разве твой отец без этой машинки, отбивающей сердечные удары, не знает, когда можно и когда нельзя кормить собак? На своем веку я столько собак выкормил, что для счета не хватит пальцев на руках и ногах у людей всего нашего стойбища.

— Так мне советовал аттын-доктор (собака-доктор), — словно оправдываясь, сказал Таграй.

Под именем «собака-доктор» всему побережью был известен ветеринарный врач. В этом прозвище не было ничего обидного, оскорбительного, — так чукчи прозвали ветеринара в отличие от доктора, который лечит людей. Сам «собака-доктор» сначала был недоволен и хотел, чтобы его звали хотя бы «олень-доктор». Но он больше занимался собаками, чем оленями, и прозвище «собака-доктор» так за ним и осталось.

Таграй забрался в меховой полог, с удовольствием поел свежего мяса тюленя и отборных кусочков моржатины, торопливо выпил несколько чашек чая и быстро стал одеваться.

— Куда ты? Посиди немного дома! — сказал отец.

— Я пойду погуляю по стойбищу. Давно не был. Людей посмотрю, новости узнаю, — ответил Таграй.

На улице было тихо. Предательски светила луна. Таграй посмотрел на нее, и ему стало нехорошо. Ничто не предвещало затмения луны. Облака плыли, обходя луну, изредка закрывая ее. Временами казалось, что и сама луна стремительно плывет по чукотскому небу. Таграй долго смотрел на луну и беспокойно размышлял. Он вытащил часы. Они показывали восемь. Таграй еще раз глянул на луну, вздохнул и подумал:

«Все же он, кажется, мне наврал. Смотри, как светит! Как солнце! Что-то я такого хорошего света и не видел никогда».

Таграй шел позади яранг, стараясь не встречаться с людьми. Небо стало чистое — ни облачка. Кругом ярко светили звезды. Тихо вокруг, даже собак не слышно. «Откуда русский взял, — подумал он, — что луна должна потемнеть?» Таграй начал сомневаться. Часы он держал в руках и все время поглядывал на них. Вот он подошел к яранге шамана, обошел ее, но войти не посмел. Таграй направился к другой яранге и встретился с охотниками. Вместе с ними пошел и он к шаману.

Шаман сидел на шкурках и курил трубку. Охотники стали рассказывать про охоту, о разводьях во льдах моря. Таграй сидел тихо, а в голове одна мысль: луна. Незаметно он вылез из полога, выбежал из яранги и глянул на небо. Луна светила еще ярче и как будто смеялась над Таграем. Таграй рассердился, погрозил ей кулаком.

«Неужели неправду он мне сказал? Ведь никогда не говорил неправды. Говорил без смеха, значит шутки нет. Собак дал поехать сюда», — размышлял Таграй.

Он снова влез в полог.

— Теперь охота должна быть хорошей. Пурги не будет, — говорил шаман.

— Да, ты правду говоришь. На небе чистая луна, — отозвался один из охотников.

Таграй украдкой глянул на часы. «Будь, что будет!» — решил он и обратился к шаману:

— Старик, а ты можешь затемнить луну?

Шаман сурово посмотрел на него, пососал угасшую трубку и глухим голосом ответил:

— Я все могу.

Таграй испугался. А вдруг шаман сейчас скажет: «Смотрите, люди, скоро луна будет темная!» И он опять глянул на часы. Стрелка приближалась к роковому моменту.

— А можешь ты заранее узнать, в какой день луна будет затемняться?

— Ты испорченный таньгами мальчик! Ты спрашиваешь непотребное. Язык твой выговаривает пустое. Кто может знать, что задумывает «келе»? Я могу знать, когда придет к тому время.

— А сегодня луна не затемнится? — пытливо спросил Таграй.

Старик шаман закашлялся.

— Ты приехал посмешить меня?

— Небо чистое, и луна светит очень хорошо, — сказал охотник.

— Ты многоговорливый по-пустому, — с укоризной добавил шаман.

— Нет, не по-пустому. Я знаю, что скоро луна затемнится.

Таграй вынул часы и на виду у всех стал их рассматривать. Охотники быстро придвинулись к нему. Тыча пальцами в циферблат, Таграй произнес, явно волнуясь:

— Вот скоро, через тридцать пять минут, начнет затемняться луна.

— Зачем ты говоришь недостойное? Не учись врать, — строго сказал шаман.

— Нет, я не вру. Я правду говорю. Сам посмотришь.

И Таграй ушел из яранги.

Радостно светила луна, но не радостно было на сердце у Таграя: оно лихорадочно билось.

Он прибежал к отцу и рассказал ему эту большую новость.

— Откуда ты знаешь?

— Эта новость принесена радиостанцией, «разговором поверху», пять дней тому назад. Только три человека знали про нее. А таньги знают ее за год, а то и больше. Они много знают.

Он поглядел на часы. Было 10 часов 30 минут.

— Ой-ой-ой! — крикнул Таграй. — Скорей, скорей побежим на улицу! Сейчас начнется!

Он так кричал, что из всех яранг выбежали люди. Таграй показывал на луну:

— Скоро, скоро! Сейчас начнется!

Люди смотрели на Таграя и на блестящий диск луны. Даже шаман прищурил глаза, посмотрел на луну, но тотчас же объявил, что на мальчика напущена порча. Он повернулся и ушел в свою ярангу.

Все жалели мальчика.

— Испортили! Пропал мальчик! — говорили в толпе.

Комэ с ужасом смотрел на своего сына Таграя.

Вдруг на левый край луны стало наползать что-то черное. Люди замерли. Оборвались разговоры, и только слышался крик Таграя:

— Идет! Идет! Вот надвигается! Вот она, правда-то, начинается!

Таграй смеялся и от радости хлопал в ладоши.

Черное пятно наползало на луну, постепенно закрывая ее диск.

Стойбище вдруг погрузилось во мрак. Люди с криками бросились в яранги.

Зарокотал под заунывные напевы шаманский бубен. Собаки хором завыли, наводя ужас на людей. На улице не осталось никого, кроме Таграя и его отца.

Черное пятно проползло дальше, и скоро серебристым светом заблестел краешек луны. Он все увеличивался и увеличивался. Из яранг стали показываться люди, но собаки все еще продолжали выть. Шаман с бубном в руках прибежал к яранге Таграя.

С искаженным лицом он совал Таграю в руки свой бубен.

— Ты привез эту страшную новость; ты вызвал заслонку луны! Бери мой бубен, ударь в него!

Таграй со страстным увлечением смотрел на диск луны. Он даже не заметил, как у него в руке оказался шаманский бубен.

Опять луна засветила по-прежнему, озаряя остроконечные вершины чукотских гор и одиноко торчащие ропаки прибрежной полосы моря.

Вдруг Таграй увидел в своей руке бубен.

— Чей это? Откуда?

— Мой бубен, ударь в него! А то будет большая беда, — сказал шаман.

— Я не умею. Я не шаман.

— Нет, ты великий шаман. Ты вызвал заслонку луны.

— Это не я. Таньги мне сказали еще пять дней назад. Вот и часы дали, чтобы узнать, когда луна затемнится.

Люди вошли в полог Таграя, и он долго рассказывал им, как таньги на Большой Земле изучают звезды, луну, солнце. Таграй рассказывал очень путано, и никто ничего не понял. Часы лежали на шкурах около Таграя, и шаман искоса посматривал на них. Когда народ разошелся, Таграй хватился часов, но их не было.

КАК ШАМАН ОБМАНУЛ ЧУКОТСКИЙ НАРОД

Культбаза мешала шаману. С каждым днем все чаще и чаще сыпались удары на него. То больного отнимали у него, то школьник своими разговорами ставил его в смешное и глупое положение, а иногда даже говорил неслыханные дерзости.

— Кульбач портит чукотский народ, — объявил шаман.

Он пустил страшный слух по побережью: в местности Ныхчиган с неба спустилось что-то летающее, похожее на шкуну. Много людей прилетело в этом чудовище. А недалеко от этого места в чукотской яранге объявилась женщина-чукчанка, которая заговорила по-американски. Эта женщина предсказала, что кульбач скоро погибнет, погибнут и все люди, проживающие там.

Новость быстро неслась из селения в селение.

Слух шел упорно, и однажды со всех стойбищ приехали взволнованные родители учеников. Молча разобрали они детей и, несмотря ни на какие уговоры, увезли их домой. Даже сторожа, истопники и весь технический персонал, состоявший из чукчей, покинули культбазу.

Культбаза опустела, и мы остались одни. Чукчи перестали ездить в факторию для торговли. Одиноко стоит на нашем аэродроме самолет.

Единственный чукча остался с нами — Лятуге. Но с ним не посоветуешься. К вечеру на культбазу прискакала нарта. Седок быстро вбежал в школу. Это был Таграй. Торопливо, с беспокойством он говорил:

— Скорей уходите все отсюда! Я слышал, что в кульбач будут сверху стрелять неизвестные люди, которые спустились с неба. Скоро они прилетят сюда. Еще говорят, что скоро русской торговли здесь не будет — будет американская.

Не задерживаясь, Таграй сел в нарту и быстро умчался в горы.

Чудовищные слухи ползли по побережью, в ярангах взволнованно обсуждали предстоящие страшные события. Вскоре приехал председатель совета Ульвургын. Он также повторил слова Таграя и также поспешно уехал к себе в стойбище.

— Откуда взялась эта басня насчет женщины, заговорившей по-английски? — сказал летчик.

— Может быть, эта женщина когда-нибудь работала у американского торговца и научилась немного разговаривать по-английски?

— Нет, Ульвургын говорил, что она с американцами никогда не жила.

— Тогда это какая-нибудь кликуша. Сейчас запущу мотор и полечу туда. Сделаю несколько кругов над ее ярангой, и она не только по-английски, но и по-чукотски перестанет разговаривать, — сказал летчик под общий смех «военного совещания».

Решено было предварительно послать к «месту происшествия» доктора и осмотреть женщину: нормальна ли она?

Доктор на самых быстрых собаках очень скоро доехал до стойбища, где объявилась «необыкновенная» женщина. Он долго искал чукчанку, — никто не хотел указать, где она живет. Наконец он все же отыскал ее.

Это была очень молодая женщина. Она рассказала доктору, что сама напугана слухами, которые ходят по берегу. Кроме чукотского языка, она никогда не знала другого и удивлялась, почему люди говорят, что она заговорила «по-американски».

— Наверно, это выдумал человек, язык которого сам не знает, что говорит, — сказала она.

Доктор нашел ее вполне нормальной и к тому же рассудительной.

— А где же те люди, которые прилетели сюда на шкуне? — спросил доктор.

— Мы не видели сами, люди говорили… — отвечали чукчи.

Доктор понял, что больше ему здесь делать нечего, и возвратился на культбазу. Вскоре начали возвращаться сторожа и истопники. Все чаще стали приезжать нарты, но школьников не привозили.

— Скоро привезем. Вот немного подкормятся свежим мясом нерпы, и тогда привезем, — говорили чукчи.

Однажды над культбазой показались два самолета. Чукчи опять напугались: наш самолет стоял на аэродроме, и над культбазой кружили чужие самолеты. Они пошли на посадку, приземлились и, не выключая моторов, начали выгружать бидоны с бензином. Это были американские летчики, которые прилетели с Аляски. В поисках погибших американских летчиков наши самолеты израсходовали свой бензин, и теперь американцы возвращали долг. Выгрузив бензин, американские летчики зашли в дом культбазы, на скорую руку выпили по стакану кофе и направились к своим самолетам. Они сделали два прощальных круга над культбазой и быстро улетели на Аляску.

Успокоенные чукчи разъехались по ярангам. Но ни от кого нам не удалось узнать, кто же пустил по побережью вздорные слухи. Чукчи на вопросы неизменно отвечали:

— Коо!

На следующий день ученики явились все до одного. Ко мне зашел несколько смущенный Таграй. Он переступал с ноги на ногу и молчал.

— Садись, Таграй, — сказал я ему. — Что же, выходит, ты обманул меня? Где то чудовище, которое должно было прилететь?

Таграй краснел и молчал. Уж очень велико преступление, когда обманывают человека!

— Ведь я говорил то, что сам слышал. Я сам не знал, что выйдет обман.

— Кто же, по-твоему, все это придумал?

— Коо! — ответил Таграй. — Отец сказал мне, что слышал это от Тнанатвань. Я пошел к ней, она послала меня к Ренто. Шесть человек я обошел, и все говорили одно и то же. Дошел до нашего шамана, и там след потерялся. Он не захотел со мной разговаривать. Все равно как в пургу следы зверя пропадают.

— Может быть, Таграй, это шаман всех обманул?

Таграй помолчал, а потом сказал:

— Коо! Я думаю, обман родился у него в яранге. Отец тоже так думает.

Давно собирались мы создать кооператив в этом стойбище. Был удобный предлог для поездки.

На следующий день все жители стойбища собрались обсуждать вопрос о «торгующей яранге». Позвали и шамана.

— Укажи, старик, человека, от которого ты слышал о летающей шкуне, — спросили его.

Старик опешил.

— Ну, говори, говори. Ты ведь шаман. Не для торговых разговоров пригласили мы тебя на собрание. Скажи, от кого пошел этот обман?

— Я слышал от дальнего охотника. Он кочует со стадами оленей, — сказал шаман.

— Все равно назови его имя. Мы съездим к нему, чтобы спросить его о том же.

Шаман молчит. Чукчи переглядываются.

— Ну, кто же тот дальний охотник?

— Я скажу. Только не ездите к нему. Слух этот я видел во сне. Был ясный, хороший сон. Я тогда сказал об этом одному нашему охотнику. Только я не говорил, что это сон.

— Значит, ты обманул весь народ?

Шаман молчит, покуривая трубку.

— Если еще раз выдумаешь подобное, мы будем тебя судить при всем народе.

Шаман молчит.

И снова пошел слух по берегу о том, как обманул шаман весь чукотский народ.

ВЕСНА

Наступила весна. Она пришла неожиданно, вдруг. Еще вчера мела пурга, а сегодня радостно светит большое солнце. Евражки пробудились после долгой зимней спячки и теперь быстро перебегают с места на место. На склонах гор перекликаются птицы, возвратившиеся из далеких стран.

Ученики остро переживают это время года. Их трудно удержать в школе. По окончании классных занятий они шумной ватагой носятся по улице.

Они бегают за птичками и стреляют в них из пращи. Вот один из них ползком на животе подкрался к птичке и ловким ударом ранил ее камешком.

— Зачем же ты подшиб птичку?

— А я учусь стрелять.

— Учиться стрелять можно и в банку.

— Банка не живая, а птичка живая. В нее лучше стрелять — она бегает.

— А разве тебе не жалко ее?

— Жалко, но мы ее будем лечить.

Птичку несут в школу. У нее переломана нога. Сейчас же отыскиваются «доктора». Раненая птичка живет в школе. У нее очень много всевозможной пищи, но она не клюет. Она печально глядит на ребят. Ребята озабочены.

— Нельзя убивать птичку. Зачем? Разве она приносит вред? — говорит Таграй.

— А тюлень, морж?.. Они тоже не приносят вреда человеку. Почему же их убивают? — вступает в разговор Алихан.

— Без них мы не можем жить. А что мы будем есть, если их не убивать? Умрем тогда. Вот утки — те большие, в них мяса много. Их можно убивать. А маленькая птичка — что за еда?

* * *

Какое неравномерное распределение лучей солнца! То не было его совсем, а теперь оно светит, не щадя своей энергии. Резко изменилась жизнь. Но снег продолжает лежать. Он стал ослепительно блестящим и больно режет глаза. Все школьники получили в больнице очки-консервы. Без очков нельзя быть на улице продолжительное время. Яркий солнечный свет, блеск снега ослепляют человека. Но слепота носит временный характер. Как только человек теряет зрение, его сажают в темное место или завязывают ему глаза. Через несколько дней зрение восстанавливается.

Наши школьники в больших роговых очках с дымчатыми стеклами стали неузнаваемы. Комично выглядит в них какой-нибудь карапуз. Доктор прозвал учеников «профессорами». Эти «профессора» так неугомонно носились по улице, что консервам ежеминутно угрожала опасность разбиться вдребезги. Детям очень нравятся очки; дома, в ярангах, очки доставались только взрослым охотникам.

Южные ветры взломали лед и отогнали его от берега. Ребята все на берегу. Они вытаскивают из воды листья морской капусты и тут же едят ее. Они наслаждаются ими, как на Большой Земле первым огурцом.

Но вот Рультынкеу сквозь дымчатые очки разглядел в воде стаю рыбок. Он быстро снимает очки и зорко следит за резвыми рыбками. Схватив камешек, он ловко запустил его в стайку, но удар не достиг цели.

— Рыба, рыба! — кричит он.

Вокруг него собираются школьники.

С шумом врываются ученики в школу.

— Очень много рыбы, а поймать нечем!

На счастье, у нашего запасливого завхоза оказывается весь нужный материал. С увлечением ребята принялись за работу. Школьный зал превратился в мастерскую рыболовецкой артели. Конусообразная сетка из толстых ниток или тонких ремешков натягивается на деревянный или железный обруч около сорока сантиметров в диаметре. Все это нехитрое сооружение привязывается к длинному ремню, и получается черпачок. Часа через два «орудия лова» готовы. Восемь черпаков! Восемь счастливчиков сейчас покажут свое искусство! Черпаки получают без пререканий наиболее искусные ловцы.

Стоя на обломках льдины, школьники забрасывают черпаки в воду и сразу же вытаскивают обратно. И каждый раз пять — десять рыбок, а то и полный черпак! Оказалось, и сноровки никакой не нужно для этой ловли. К вечеру весь берег был завален рыбой. Около каждого рыболова лежали груды темной рыбешки — наваги. Увозить рыбу до конца лова не разрешалось. Нужно было узнать, чья же куча рыбы окажется больше.

Маленький Рультынкеу напал на хорошее место. Пот катился с него градом, видно было, что он страшно устал, но ни своего черпака, ни своего места никому не хотел уступить. Рультынкеу — герой дня. Около него стоял улыбающийся Лятуге, а в сторонке — нарта с двумя огромными корзинами.

Наконец Рультынкеу позволил Лятуге увезти рыбу. Ее оказалось так много, что к одному Рультынкеу Лятуге приезжал три раза. Школьники завалили культбазу рыбой. Рыбой питались в больнице, все жители культбазы и даже собаки.

На следующий день рыбы было еще больше, и мы не знали, куда ее девать. А на третий день она ушла к другим берегам.

Ребята успокоились.

«АТТАВ ЯРАГТЫ»

Солнце вступило в решительную борьбу с полярной зимой. Снег днем таял, но как только солнце опускалось к горизонту, он замерзал. Образовывалась твердая кора, которая свободно выдерживала груженую нарту. По такому снегу нарта проходила, не оставляя следа. Теперь охотники выходят на охоту только ночью, во время заморозков.

Наши школьники окончательно потеряли способность учиться. Они только и разговаривают о ярангах, об охоте, о моржовом промысле.

Южнее промысел уже шел полным ходом. Оттуда присылали в школу свежее моржовое мясо. Но это не радовало детей. Мясо особенно вкусно, когда ты сам участвуешь в охоте.

Всюду слышались детские голоса:

— Аттав ярагты![38]

Школьники собирались домой.

Наступал май. Ученики уже знали, что Первое мая — праздник трудящихся всей Советской страны, но представляли себе его еще не совсем ясно. За один год все понять было трудно. Как только мысль переносилась на Большую Землю таньгов, в голове получалась путаница. Слишком много нужно было освоить необычного, невиданного.

Не понимали и взрослые чукчи значения Первого мая.

«Наверно, на всей земле скоро встретятся дети со своими родителями. Должно быть, это вот и есть праздник», — думали они.

В переполненном школьном зале торжественное первомайское заседание.

Старики, старухи, молодежь — все в меховых одеждах. Среди них в синих костюмах — школьники. Их глаза полны счастья. Скоро домой! Но вот русский стал говорить. Все слушают рассказ о революции в нашей стране, о Первом мая. Еще никогда не приходилось чукчам слышать такое.

Русский долго рассказывал. В зале жарко. Мужчины стали сбрасывать меховые кухлянки. Они аккуратно складывали их на коленях, оставаясь голыми. На некоторых были уже и рубашки, — то было влияние детей, влияние школы.

Много вопросов задавали рассказчику-докладчику. Даже женщина чукчанка, которой «неприлично» подавать голос там, где разговаривают мужчины, встает и начинает говорить.

— Почему не стало за последний год граненых иголок, а привозят нам круглые? — спрашивает она. — Они что, умерли?

Вопрос кажется смешным. На первомайском празднике — и вдруг об иголках!

На самом деле вопрос этот для женщин очень серьезный. Сшивать моржовую кожу круглой иглой почти невозможно.

Встает чукча. Он высокого роста. Рубашка сшита неумелой рукой, висит на нем.

— Пустое говорит женщина. Иголки мы сами напильником сделаем. Вот праздник — непонятный! Как может праздник строить жизнь, строить школы, привозить нам хорошие вельботы! Праздник — разве торговый человек?

И опять русский рассказывает о том, что этот праздник помог изменить жизнь к лучшему. Праздник Первое мая подготовил, ускорил революцию. А революция меняет, переделывает жизнь.

— Этот праздник — товарищ революции, помощник революции, — подает голос наша Рольчина.

Кончился «большой разговор», и дети выступили со своими песнями, рассказами, декламацией. Они внесли смущение и радость в сердца родителей. Особенно сильное впечатление произвела русская пляска двух малышей. Чукчи повскакали с мест, а некоторые забрались с ногами на скамьи.

— Какомэй, какомэй! Все равно как в кино! — слышались удивленные голоса.

И действительно, необычное творилось на берегах Берингова моря. Советская власть строила здесь, на этих пустынных, холодных землях, счастливую, радостную жизнь. Сколько навыков, сколько впечатлений, сколько знаний получили дети за истекший учебный год! Никогда еще до сих пор представления охотников не выходили за пределы окружающей их действительности. Теперь дети, а с ними и родители, разговаривали о Большой Земле, до того совершенно им неведомой.

Ученики разъехались на лето по домам. За этот короткий учебный год они усвоили много культурных навыков. В школе они привыкли умываться, носить белье. В факториях возник большой спрос на умывальники, полотенца. В ярангах появились тазики, мыльницы. Чукчанки начали стирать белье.

Долгие вечера, все свободное время ученики проводили за книгой. Около них собирались взрослые, обучаясь грамоте. Весь чукотский народ начал учиться.

Часто, желая доставить удовольствие своим детям, родители отправлялись на байдаре в ближайшие стойбища, чтобы отвезти письмо соседнему мальчугану.

Взрослый и серьезный охотник, поработав веслами круглый день, выходил на берег и торжественно заявлял:

— Привез письмо от сына к товарищу.

Байдарная почта очень увлекала и детей и взрослых. Каждая проходившая байдара обязательно привозила письма. Сколько радости было, когда возвращался отец и привозил сыну короткий ответ! Маленькие дети разговаривали по бумажке, не видя друг друга.

«ОСИРОТЕВШИЕ»

Закончен один учебный год, полный всевозможных волнений, неожиданностей и радостей. Ученики уехали по ярангам на все лето, и культбаза опустела. Тихо в школе.

В учительскую вошла Таня.

— Что же мы теперь будем делать? Скучно стало!

— Поедем на гусей охотиться в Мечигменскую тундру. Сколько там гусей бывает! Все данные об охоте уже собраны, — усмехаясь, говорит Володя.

— А знаете, товарищи, я бы предложила сейчас же, вслед за учениками, поехать в стойбища. Интересно на них там взглянуть. Моржовая охота началась. Вероятно, они с таким восторгом суетятся около охотничьих вельботов! Поедемте! — предлагает Таня.

Предложение Тани всеми охотно принимается. Нам сразу же скучно стало без учеников, и мы с удовольствием отказываемся от охоты на гусей и едем вслед за ребятами в их стойбища.

Мы спускаем свой моторный вельбот и направляемся к чукчам. Нас догоняет, семеня ногами, Модест Леонидович.

— Стойте, стойте! — кричит он. — Куда вы?

— К чукчам в гости, — отвечает Таня.

— Послушайте, друзья мои! Вы же нарушаете все мои планы. Ведь по случаю окончания учебного года сегодня я устраиваю ужин в домашней обстановке.

— Если бы, Модест Леонидович, у вас к ужину нашлось что-нибудь выпить… — подает из вельбота голос учитель.

— Есть! — радостно перебивает Модест Леонидович и, разводя руками, добавляет: — У меня, у доктора, да чтобы не было? Где это видано? Я даже для Тани легонькую клюквенную сделал.

Таня смеется и говорит:

— Тогда обязательно приедем к ужину, Модест Леонидович. Вечером приедем.

Наш вельбот тронулся. Хорошее, спокойное море. Солнце ярко светит и даже немного пригревает. Оно, впрочем, ночью уже мешает спать. В комнатах у нас висят на окнах суконные шторы, мы делаем сами искусственную ночь.

С моря доносятся ружейные залпы. Охота на моржа в разгаре. Шумит мотор, и мы быстро приближаемся к чукотскому селению.

Вон уже видно, как одна бригада охотников выгружает с байдары моржа. На берегу толпится много людей.

Женщины с засученными рукавами быстро разделывают зверя; молодые парни таскают мясо в погреба. Собаки лениво поглядывают на окровавленные куски мяса и сидят смирно, не рвут кусков из рук: они сыты. На берегу веселый говор, смех, но учеников не видно.

Наш вельбот остановился у берега. Чукчи спешат к нам навстречу. Вслед за ними, опираясь на костыль, идет старик; на голове у него форменная капитанская фуражка. День теплый, но старик одет в меховую кухлянку. Он пробирается к нам и радостно кричит:

— Какомэй! Вы приехали?

«Капитаном» оказался старик Тнаыргын.

— Тнаыргын, а где ученики? — спросила Таня.

Старик молча показал рукой на море.

— Уехали, Таня-кай. На вельботах, на байдарах уехали. Все уехали. Никто не остался на земле. Большие стали они. Смотри, как растут! Не заметишь, как волос на голове растет, а вот как они растут — я вижу. Каждый день растут, — словоохотливо говорит Тнаыргын.

Мы прошли немного в сторону и остановились около туши моржа.

— Садитесь, — пригласил Тнаыргын, — садитесь на моржа, чистый он. В море все чисто. Только подальше от головы: кровь там.

Тнаыргын снял фуражку и, разглядывая ее, сказал:

— Капитан подарил мне. Прошлым летом.

— Какие новости, Тнаыргын? Как жизнь?

Старик осторожно надел фуражку и, показывая на подходивший вельбот с охотниками, ответил:

— Смотри. Смотри сам. Разве это жизнь? Прогулка это. Раньше наши люди все лето работали на веслах. А теперь что? Сидят в лодке, покуривают. Ульвургын мотором их везет, а они постреливают. Боюсь я, сила из рук уйдет.

К берегу подошел вельбот. С него спрыгнул на гальку восторженный Ульвургын. Увидя нас, он крикнул:

— Какомэй! Теперь, думал, спокойно работать я могу, а вы опять приехали мешать! — и он громко расхохотался.

На вельботе Ульвургына сидит Таграй и как будто не замечает нас.

Ульвургын здоровается с нами и потихоньку говорит, показывая на Таграя:

— Боится, не за учениками ли вы приехали опять.

— Живой вот я, — вмешивается Тнаыргын. — А раньше давно был бы там. — Старик показал на небо и провел пальцем по шее, напоминая о «веретьхыр-гыне» — обычае удушения стариков. — Теперь мяса много, еды хватает. Можно смотреть на жизнь. А когда умру я, ты, Ульвургын, пристегни его к моей смертной одежде, — закончил он, показывая пальцем на грудь.

На кухлянке старика Тнаыргына в ворсинках оленьей шерсти виднелся маленький круглый значок с изображением Ленина на эмали.

Поздно вечером мы вернулись домой. Нас встретил Модест Леонидович.

— Ну, друзья мои, прошу вас принарядиться и пожаловать ко мне на ужин.

Огромная комната доктора была уютно прибрана. На столе приборы на двенадцать персон. Около каждого прибора — медицинские банки, которые должны заменить бокалы.

У Модеста Леонидовича праздничное настроение. На нем хороший костюм, исключительной белизны сорочка и какой-то яркий галстук.

— О, Модест Леонидович, как вы нарядились! — восторженно говорит Таня.

— Люблю, знаете ли, Танечка, изредка позволить себе это удовольствие. Проходите, проходите, — приглашает он ее.

— Лампа! Модест Леонидович, зачем это?

— А что же за вечеринка, когда тебе в тарелку залезает целое солнце?! Вот я специально задрапировал все окна и свою «молнию» зажег.

У доктора в этом «вечернем» освещении было так хорошо, что наш учитель Володя Евгеньев, явившись в нерпичьих штанах, почувствовал некоторую неловкость.

— Подождите немного, — сказал доктор. — Сейчас еще два гостя явятся.

— Да, кажется, все собрались, Модест Леонидович, — сказал учитель.

В комнату вошли Чими и Лятуге.

— Вот это да! Какомэй! — воскликнула Таня. — Это, конечно, дело ваших рук, Модест Леонидович?!

— Безусловно! А что, плохо? Я их уговорил купить в фактории костюмы. Полюбуйтесь теперь на них.

Два молодых чукотских парня — больничный сторож Чими и школьный сторож Лятуге — стояли в костюмах и при галстуках. Они застенчиво посматривали на нашу компанию и чувствовали себя не очень уверенно. Модест Леонидович взял их под руки и повел к столу. Лятуге улыбался и что-то радостно мычал.

Все сели за стол.

— Ну вот, друзья мои, теперь давайте поднимем бокалы! — высоко держа медицинскую банку, сказал доктор. — Я предлагаю выпить за хороший, честный, способный чукотский народ!

— И за настоящую дружбу, — добавила Таня.

КНИГА ВТОРАЯ

СПУСТЯ ШЕСТЬ ЛЕТ

ВСТРЕЧА

На палубе было сыро и безлюдно. Стоял густой туман, и пароход «Ангарстрой» через каждые две-три минуты давал продолжительные гудки. Он шел средним ходом, опасаясь столкнуться с китобойными судами, плававшими в Беринговом море.

Из полуоткрытого иллюминатора кают-компании доносились звуки музыки и веселые голоса полярников. Я собрался было уже присоединиться к ним, как неожиданно около меня, словно привидение, выросла фигура учителя математики Николая Павловича.

Он молча остановился и, задрав голову, щурясь на лампочку, светившую с грот-мачты, казалось, ловил что-то носом.

— Чих не состоялся, — сказал он наконец с досадой. Помолчав немного, добавил: — Неприятно, когда хочешь чихнуть и не получается.

Слегка поеживаясь, Николай Павлович кутался в демисезонное пальто, втягивая шею в небольшой поднятый воротник.

— Здесь, пожалуй, прочихаешь все три года. Ну и погодка! Это что, господствующая?

— Бывает лучше, — ответил я, разглядывая учителя.

Николаю Павловичу было лет тридцать пять. Внутренне благодушный человек, он с виду казался немного угрюмым и чем-то недовольным. Последние десять лет Николай Павлович безвыездно проработал в средней школе на острове Сахалине. Несмотря на то, что Николай Павлович был физически крепким человеком и здоровью его можно было позавидовать, он получал уже персональную пенсию.

— Старик уже. Выслугу лет имею, — часто говорил он. — На материке, — так называл он землю, расположенную на запад от Владивостока, — пенсию давали за двадцать пять лет работы. У нас на Севере коэффициент: два с половиной. Десять лет отслужил — и… пенсия.

И когда интересовались этим коэффициентом, Николай Павлович охотно разъяснял закон о льготах для работников Севера.

С Сахалина Николай Павлович выезжал на материк только один раз за все десять лет.

Будучи во Владивостоке, он встретился в наробразе с учительницей, работавшей на Чукотке. Она так увлекательно рассказывала об этом отдаленном крае, что Николай Павлович, не задумываясь, «изменил» Сахалину и теперь ехал на три года в чукотскую среднюю школу.

— Хе-хе-хе! — как-то действительно по-стариковски усмехнулся он. — Из огня да в полымя. А я читал, что Молоков летал здесь по четыре раза в день к лагерю Шмидта. Здесь ходить-то — нос разобьешь…

На боку учителя висел бинокль, на животе — «лейка». И это его вооружение в такой туманище вызывало усмешку.

— Погодка называется! Ни поглядеть, ни заснять, — словно угадав мою мысль, мрачно проговорил Николай Павлович. — А ведь по времени — полдень.

«Ангарстрой» с хрипом продолжительно загудел, и Николай Павлович смолк, прикрываясь от брызг из парового гудка.

— У, дьявол! Плюется, как верблюд!

Николай Павлович прижался к стене кают-компании и заглянул через толстое стекло иллюминатора.

— Эти полярники в щепки разобьют наше пианино. С раннего утра и до поздней ночи фокстротят. Запереть бы на ключ, — недовольно пробурчал он, — а то ведь в школу привезем один ящик без клавишей.

Стирая ладонью влагу со стекла, он пристально смотрит на танцующие пары.

— И Татьяны нашей что-то не видно. А тоже любит потанцевать!

Оторвавшись от стекла, Николай Павлович говорит мне:

— Вы знаете, впервые встречаю такую естественницу. Фокстрот больше к лицу словесникам.

— Ну, Николай Павлович, вероятно, это у вас только, на Сахалине! В центральной полосе не только естественники, но и математики все танцуют!

— И независимо от возраста?

— Да.

— А на Чукотке?

— На Чукотке — как в Москве.

Николай Павлович улыбнулся и, помолчав немного, сказал:

— И, знаете, ей идет танцевать. Хотя и невысока, но… что называется: не ладно скроена, да крепко сшита.

Поправив на себе бинокль и «лейку», Николай Павлович вздохнул и предложил спуститься к нему в каюту, сыграть партию в шахматы.

Высоко на мачте мерцает свет. Осторожно шагая, мы пробираемся к каютам. Около кормы стоит человек, свесив голову через фальшборт. Подойдя ближе, мы узнаем нашу естественницу Татьяну Николаевну Вдовину.

— Что вы здесь стоите? Уж не морская ли болезнь при абсолютном штиле? — спросил Николай Павлович.

— Ужасно досадно! — порывисто выпрямившись, проговорила она. — Так хочется посмотреть берег! Ведь несколько лет тому назад я прошла вдоль него пешком. Сколько неизгладимых впечатлений! Как сейчас помню: под конец пути меня довез на нарте малюсенький такой мальчонок Таграй.

Она помолчала немного.

— И вот теперь до того хочется взглянуть на эти места, что словами и не передать! Родными кажутся они мне. А туман все затянул.

— Позвольте, позвольте, дорогая Татьяна Николаевна! — сказал учитель. — Насколько я понимаю в географии, вы по этому борту своих родных мест не увидите даже в ясный солнечный день. По крайней мере не раньше светопреставления.

— Как? — удивленно спросила Татьяна Николаевна, и вдруг, звонко расхохотавшись, она сказала: — Правильно, правильно, Николай Павлович! По эту сторону — американский берег. Я ошиблась.

— Вот тебе и бывалый человек! А я-то еще с Владивостока преклонялся перед вашим авторитетом, — шутливо заметил Николай Павлович. — Впрочем, вы же не географ! Вам простительно.

— Давайте перейдем на левый борт. Кажется, туман начинает рассеиваться, — предложила Татьяна Николаевна.

Учительница Татьяна Николаевна Вдовина только в этом году окончила Ленинградский пединститут имени Герцена. Она возвращалась в чукотскую школу, где пять лет тому назад, еще до института, впервые начала свою трудовую жизнь.

Тогда, восемнадцатилетней девушкой, ее направила в чукотскую школу комсомольская организация. В то время она мечтала совсем о другом. Но, проработав среди чукчей два года, искренне полюбила этот народ и больше не жалела, что попала на Север. Теперь Татьяна Николаевна, получив высшее образование, сама стремилась сюда.

Одетая в замшевый шлем и темно-коричневое кожаное пальто, Татьяна Николаевна по внешнему, несколько боевому виду скорей напоминала летчицу, чем учительницу. В серьезных карих глазах ее проскальзывало не то добродушие, не то насмешливость.

Спотыкаясь о доски, сложенные на палубе, мы пробираемся к левому борту.

— Татьяна Николаевна, неужели вы едете сюда как домой? — спросил Николай Павлович.

— А вы думаете — как в ссылку? — иронически сказала она. — Правда, герценовцев с распростертыми объятиями принимают даже в лучших столичных школах. А меня вот тянет сюда. Могу совершенно чистосердечно заявить: еду как к родным.

— А я, знаете, Татьяна Николаевна, как погляжу на эту слякоть, так под ложечкой что-то гложет. И это несмотря на то, что я сам прожил долго в таких условиях.

Татьяна Николаевна стояла задумавшись и, казалось, не слушала Николая Павловича.

Она вспомнила свой первый приезд на Чукотку и мечтательно проговорила:

— Когда в тридцатом году я уезжала отсюда в институт, каких замечательных ребят я оставила здесь! Хороших, способных, благодарных. И вот теперь очень хочется поскорей увидеть их. Выросли ведь они!

За время пребывания в институте Татьяна Николаевна поддерживала со своими учениками связь. Эта связь выражалась в переписке коротенькими радиограммами. Один раз в год, в период навигации, она посылала им толстенные письма. Она даже ухитрялась отрывать от своей стипендии немного денег на книги, цветные карандаши и отправляла им посылки.

В последней посылке был подарок и сказочнику — старику Тнаыргыну: набор хороших напильников, которые так необходимы для обработки моржовой кости. Татьяна Николаевна лучше заведующего факторией знала, какие напильники чукчи любят.

Ученики в долгу не оставались и тоже писали ей с далекой Чукотки в неведомый Ленинград. Каждый год они посылали ей торбаза с чудесной вышивкой. По этим замечательным торбазам студентку Таню Вдовину знал весь институт.

Письма хранились как драгоценные реликвии, и даже теперь все четыре письма лежали в кармане Татьяны Николаевны.

Вынув одно из них, она развернула его и подала Николаю Павловичу.

— Почитайте! — сказала она.

Николай Павлович прочел:

«Здравствуй, Таня-кай!

Шлем тебе горячий привет. Посылку мы получили и очень благодарны. Осенью, по получении посылки, сразу послали телеграмму, но, как видно из вашего письма, она застряла где-то в сопках. Жизнь на Чукотке не та уже, что была. Другая. Прибыли настоящие киномеханики. Почти каждый день показывают хорошие картины. В бухте Провидения идет подготовка к строительству морского порта.

Говорят, это будет наш большой город. В марте была райконференция. Заслушали отчет секретаря райкома комсомола тов. Ухсимы. Из Чаплина эскимоску помните? Очень много комсомольцев высказывались. Одного инструктора райкома, тов. Каляу, уволили с работы. Оценили его практическую работу слабой. Прорабатывали историю партии по учебникам. На далекой Чукотке слышны громкие голоса Союза Советских Социалистических Республик. В страницах газеты „Советский Уэлен“ читаем свежие новости. Пишем туда свои стихи, и их печатают по-печатному…»

Письмо было длинное. В нем были описаны все события школы и всего района. В конце значились подписи учеников VI класса: Таграй, Ктуге, Тает-Хема, Локе, Рультуге, Каргынто и многих-многих других.

Николай Павлович долго читал, и Татьяна Николаевна следила за выражением его лица и думала: так ли на него действует это письмо, как на нее?

Свернув письмо, Николай Павлович отдал его.

— А почему они называют вас Таня-кай?

Татьяна Николаевна улыбнулась и сказала:

— Прозвали так. По-чукотски значит: маленькая Таня.

— Это чудесно! Таня-кай, Таня-кай! Ах, как замечательно! — восхищался Николай Павлович.

— Вот телеграмма. Ее я получила совсем недавно.

«Очень обрадовались, что опять возвращаетесь тчк Привезите книжку „Великий план“ тчк. Тнаыргын просил привезти ему особенную трубку».

— Ну, и что же? Везете вы трубку своему старику?

— Везу! Да еще какую! — ответила Татьяна Николаевна. — А вы, Николай Павлович, спрашиваете еще: с охотой ли я еду сюда?

Подошел штурман.

— Товарищ Чижов! Два вопроса… — сказала Татьяна Николаевна, обращаясь к нему.

— Я — весь внимание! — по-военному отчеканил он.

— Скажите, надолго ли туман закрыл небо и скоро ли мы подойдем к культбазе?

— Охотно вам отвечу. Только что же вы здесь мокнете? Давайте присядем на спардеке, под навесом, прямо на сене: люблю запах сена!

Под навесом было еще темней.

— Итак, слушайте, — сказал штурман. — По первому вопросу: сие от командования не зависит — мы не здешние. Вам лучше знать, когда рассеется туман. А что касается второго — скажу точно. Мы идем прямо в Уэлен, минуя культбазу. Не хочется расставаться с такими хорошими пассажирами. Завезем вас уж лучше на обратном пути. И так как до Уэлена осталось двенадцать часов хода, а в тумане вы все равно ничего не увидите, то предлагаю идти танцевать, Татьяна Николаевна.

— Благодарю, но, кажется, я склонна к тому, чтобы идти на боковую. Надо выспаться.

— Правильно, правильно, Татьяна Николаевна! — В голосе Николая Павловича послышались нотки ревности.

Татьяна Николаевна встала.

— Ну, товарищи, — сказала она, — мне пора бай-бай.

Помахав рукой, она ушла.

Вот уже который раз я приезжаю на Чукотку. Сколько здесь у меня знакомых, друзей, которые своей непосредственностью и теплотой отношения привязали меня к себе. Как и Татьяна Николаевна, я тоже испытываю какое-то необыкновенное чувство, приближаясь к этим хмурым берегам.

На байдарах, на вельботах, зимой — на собаках я неоднократно проезжал вдоль Чукотского побережья. Я уже знаю здесь каждый утес, каждый заливчик, каждое чукотское селение на всем пути, растянувшемся на две тысячи километров. И уж обязательно в каждом селении у меня есть один-два приятеля.

Мне тоже, как и учительнице, хочется взглянуть с борта парохода на ставшие мне родными берега обширной Чукотской земли.

Туман все закрыл. Татьяна Николаевна ушла спать, штурман танцует и, вероятно, скоро встанет на вахту.

Николай Павлович опять предлагает сыграть в шахматы. Я принимаю вызов.

В тесной каюте мы пристраиваем на чемодане шахматную доску и молча начинаем двигать фигуры. Пароход словно стоит в гавани — не шелохнется.

— Николай Павлович! Вы хотя бы здесь сняли бинокль и «лейку», — говорю я ему.

— А что, это мешает вам играть?

— Нет, вам мешает.

— В таком случае прошу не беспокоиться. Гардэ!

Николай Павлович прекрасный шахматист, но сейчас он играет рассеянно. Он признался мне, что все чаще и чаще его мысли занимает Татьяна Николаевна.

За игрой мы и не заметили, как пароход перестал давать гудки. В иллюминатор видно, что туман разошелся. Я решил подняться на палубу.

— Нет, я категорически настаиваю еще на одной партии. Вы не имеете права отказываться от реванша, — строго потребовал мой партнер.

Фигуры опять, в седьмой раз, заняли свои места.

Вдруг как-то необычно загудел «Ангарстрой».

— Сигнал приветствия, — держа коня в воздухе, сказал Николай Павлович.

С несвойственной ему торопливостью он вылез из-за чемоданов, уронил фигуры и выбежал из каюты. Вслед за ним побежал и я.

Стояла чудесная белая ночь. Горизонт был чист, по левую сторону борта тянулись хмурые, но величественные берега Чукотки; откуда-то слышался беспрерывный пронзительный вой сирены. Следов тумана уже не было. Это одно из свойств чукотских туманов: внезапно наползать и не менее внезапно исчезать.

Мы взбежали на капитанский мостик.

— Чукотская шкуна встретилась, — сказал капитан. — Салют приветствия дал ей, а она вон беспрерывно воет почему-то, повернула и гонится за нами. Может быть, сообщение какое у них?

Белая, как чайка, двухмачтовая шкуна действительно гналась за «Ангарстроем», отставая все больше и больше. Николай Петрович уже разглядывал ее и, не отнимая от глаз бинокля (пригодился все-таки!), сказал:

— По борту надпись «Октябрина».

Капитан отдал команду в трубку машинного телеграфа, «Ангарстрой» замедлил ход и вскоре остановился. «Октябрина» подошла к борту и казалась маленьким теленком рядом с ездовым оленем. На палубе ее стояло человек двадцать парней и девушек из чукотских и эскимосских селений.

Капитан подошел к борту и спросил:

— Что такое?

Из рулевой будки шкуны вылез пожилой человек в замасленной робе, в роговых очках с синими стеклами и радостно проговорил:

— Здравствуй, русский капитан! Я тоже капитан, «Октябрины».

— Здравствуй, здравствуй, товарищ капитан! Что ты хочешь? — спросил его капитан «Ангарстроя».

— Ничего. Только хочу сказать: здравствуй.

Два капитана стояли друг против друга, оба улыбались, и хотя улыбки их были вызваны разными мыслями, но у обоих было неподдельно хорошее чувство друг к другу.

И вдруг капитан «Октябрины», повернувшись, заметил меня. Назвав мою фамилию, он прокричал:

— Какомэй!

Я узнал в нем моего давнишнего приятеля — председателя поселкового совета Ульвургына.

— Куда идет шкуна, Ульвургын?

— Ликвидаторов развожу, а завтра опять на кульбач.

Нас перебил капитан «Ангарстроя»:

— Ну, товарищ капитан, стоять я не могу. До свидания! — сказал он.

— До свидания, до свидания! — замахал руками Ульвургын.

Замахали и пассажиры «Октябрины». Прикинув, что «Октябрина» скорей доставит меня на культбазу, я решил сойти с парохода. Быстро спустившись по штормтрапу на палубу «Октябрины», я крикнул:

— Николай Павлович, оставляю свои вещи на ваше попечение. Буду вас встречать в заливе Лаврентия. Извинитесь перед Татьяной Николаевной, что не разбудили ее. Видите — некогда!

Но учитель, кажется, не слышал меня. Он беспрерывно щелкал «лейкой» и, когда у него вышел последний кадр, торопливо стал вкладывать новую катушку.

Машины «Ангарстроя» загрохотали, и он, отделившись от «Октябрины», пошел своим курсом.

«Октябрина» покачивалась на волне, образованной винтом парохода. Теперь можно было считать, что я попал наконец домой.

— Пойдем, пойдем в каюту, — вцепившись в мою руку, сказал Ульвургын.

Он шел по палубе характерной балансирующей походкой, какой ходят моряки.

— Только пахнет здесь, — словно извиняясь, проговорил Ульвургын. — Теперь охотимся за моржами на шкуне. Мясо таскаем, поэтому пахнет, — продолжал он говорить, морща нос, как будто сам очень страдал от невыносимого запаха моржатины.

Мы остановились около кубрика. Нас окружили парни и девушки, подходившие поочередно здороваться со мной. Некоторые, поздоровавшись один раз и пропустив человек пять-шесть, вновь протягивали руки. Все они были ликвидаторами неграмотности и ехали с курсов по домам.

Здесь были Рультынкеу и Алихан.

— Сколько же классов ты окончил, Рультынкеу?

— Пять только. На курсы послали. Говорят, народ учить надо, — ответил он.

— Эгей! — весело крикнул Ульвургын. — Помолчите! — И, обращаясь ко мне, он серьезно сказал: — Покрепче заткни пальцами уши. Что-то по секрету от тебя нужно всем сказать.

В глазах Ульвургына светилось лукавство. Я немного удивился этому секрету, но выполнил его желание.

Обхватив ликвидаторов руками, пригнувшись, он шепотом что-то говорит им. Ликвидаторы, улыбаясь, кивают головой.

— Теперь вытащи пальцы, — беря меня за руки, говорит Ульвургын и тут же, свесив голову в кубрик, кричит: — Миткей, чай готовь!

Миткей, видимо, этим и занимался, так как в ту же секунду с шумом вспыхнул примус.

Мы спустились в маленький кубрик, напоминавший четырехместное купе вагона. Так же как и в купе, в кубрике было четыре койки. Две верхние завешены ситцевыми занавесками. В углу — камелек, в середине — столик.

На столике лежал планшет засаленной карты крупного масштаба северо-востока Азиатского материка. На стенке, в рамке из моржовой кости, висел портрет Сталина работы местного художника, исполненный карандашом.

Я присел на койку рядом с Ульвургыном и угостил его папироской.

— Капитан! Старпом спрашивает, куда мы теперь идем? — крикнул кто-то сверху.

Не торопясь, Ульвургын посмотрел на карту, ткнул пальцем в какую-то точку и сказал:

— Вот сюда. В бухту Пенкегней. Пусть держит прямо через Мечигмен, на остров Аракамчечен.

— Есть, товарищ капитан, — ответил тот же звонкий голос.

Карта не очень нужна была капитану Ульвургыну, так как он и без нее отлично знал свои воды, — но ведь все большие корабли ходят с картами.

— Вот видишь, какая теперь шкуна у нас! Вельботы в море бьют моржей, а мы таскаем мясо в колхоз. Как китобойная матка «Алеут». Много стало у нас мяса!

Ульвургын помолчал и, посматривая на папиросу, с чувством сожаления сказал:

— Раньше ты меня сделал председателем. Только теперь я не председатель. Ушел из председателей. Пусть молодые будут председатели. Ошибка получилась у меня. А когда на «Октябрину» искали капитана, я сказал: «Ага, в капитаны я пойду! Пусть Аттувге будет председателем».

— Какая же ошибка, Ульвургын?

— Помнишь, как на кульбач ты построил первый раз баню? Как ты уговаривал людей поливаться водой? Сначала боялись, а потом — хорошо.

— Помню.

— Потом, когда ты уехал, в то лето я долго-долго думал. Я сделал у себя постановление. В совете. Всем нашим людям надо летом мыться в речке. Палец намочил в речке — ничего, вода хорошая. Только наша речка бежит с гор, и когда все люди залезли в речку, стали говорить: «Пожалуй, вода холодна!» — «Нет, говорю, не холодна — все время держу палец». Люди послушались постановления — и стали кашлять, и грудь болела. Вот такая ошибка, — вздохнув, закончил он.

— Да, Ульвургын, бывает, что человек и ошибается.

И я почувствовал, что после этой «ошибки» Ульвургын стал мне еще ближе.

— Кто же, Ульвургын, работает у тебя на шкуне?

— Верхняя полка — моя. Вторая верхняя — старпома. На которой сидим — повара Миткея. Вот этого, — показывает он пальцем.

Миткей широко улыбается и молча ставит на стол чашки, режет хлеб.

— А та — ревизора Тмуге.

— О, ревизор у тебя есть?

— И на пароходах бывают ревизоры. Как же без него? Кто деньги будет получать с рика за пассажиров? Кто мясо в колхоз будет сдавать?

— Значит, всего четыре человека?

— Пять. Стармех пятый. Спит он. Сутки вчера работал, на берег не сходил. Охотились на моржей.

— Кто механиком работает?

В глазах Ульвургына появилась усмешка, и он сказал:

— Старик один из дальнего стойбища. Ты не знаешь его.

По глазам Ульвургына видно было, что он затеял что-то коварное. Однако я не придал значения его шутливому настроению.

— А почему же, Ульвургын, у тебя нет капитанского пиджака с пуговицами?

И вдруг я увидел, что задел самое больное место капитана «Октябрины». Он переменился в лице и сказал с некоторым возмущением:

— Фактория плохо работает. Еще прошлым летом обещали привезти. Если теперь не привезут, в рик поеду жаловаться.

Мы пьем крепкий, как кровь оленя, кирпичный чай, держа на весу большие эмалированные кружки.

Ульвургын, не допив чая, поставил кружку на стол и, обращаясь к Миткею, сказал:

— Поди скажи старпому — спать он будет в машинном отделении, гость будет спать на его месте.

Миткей, как евражка из норы, выскочил по коротенькой лесенке на палубу.

Ульвургын встал, открыл ящик под койкой и взял простыню и наволочку. Потрясая ими в воздухе и тихо смеясь, он проговорил:

— Это тебе.

Теперь я начал понимать все его «секретные мероприятия». По-видимому, он захотел поразить меня своей культурностью.

Сдернув суконное одеяло с койки старпома, Ульвургын сказал:

— Кит-кит (немного) грязный. Надо заменить. Вот здесь будешь спать.

Около капитанского кубрика толпились ликвидаторы. Они тихо сидели на тюленьих колаузах[39] и разговаривали шепотом.

Этот шепот и гортанные звуки чукотской и эскимосской речи, как легкий ветерок, доносились в кубрик.

— Почему, Ульвургын, ликвидаторы так притихли?

— Морж испугайся громко разговаривать, — сказал он по-русски.

И опять он рассмеялся. Он отлично понимал, что я хорошо знаю, чего боится морж и чего не боится.

Я встал, намереваясь выйти на палубу. Но Ульвургын преградил мне путь. Он положил свои тяжелые руки мне на плечи и, глядя в глаза, молча смеялся.

— Хочешь узнать секрет? Хочешь узнать, почему ликвидаторы тихо разговаривают? — спросил он, тормоша меня.

И когда я сказал: «Конечно, хочу», — он торжественно произнес:

— Таграй спит. Вот какой секрет я говорил.

Видя мое удивление, он как-то по-особенному захохотал: «Хо-хо-хо!»

— Стармех у меня Таграй. Твой Таграй стармех, а не старик. Механик кино был, теперь — механик «Октябрины». Всем по секрету я сказал, чтобы не будили его, — сами разбудим.

— Разве Таграй здесь? — усомнившись, спросил я.

— Пойдем, пойдем к нему, — подталкивая меня на лесенку, говорил Ульвургын.

Мы вылезли из кубрика на палубу. Подмигивая ликвидаторам, Ульвургын шагал через тюленьи колаузы.

Светило солнце. Море, казалось, застыло. На нем не было даже ряби. Вдали виднелись горы мыса Дежнева, покрытые шапкой белых влажных облаков. Казалось, что эти облака впитали в себя весь туман, который с утра так густо застилал Берингово море и Чукотскую землю. Впереди, на горизонте, показались слабые очертания американского острова святого Лаврентия. «Октябрина», управляемая старпомом, шла полным ходом.

Мы остановились у люка машинного отделения.

— Полезай сюда, — указал мне Ульвургын.

Я спускаюсь по лесенке вниз и вижу парня, согнувшегося над гребным валом с масленкой в руках.

С лесенки Ульвургын сделал ему какой-то знак, и парень с масленкой, выпрямившись во весь рост, замер.

Это был Тмуге — ревизор, он же и помощник Таграя.

В глаза бросилась поразительная чистота. Дизель блестел, как лоснящаяся кожа кита. Металлические части машин до того были надраены, что отсвечивали, как зеркало. На полу — ни соринки. Для окурков пепельницы — банки из-под консервов.

На столике, освещаемом сверху палубным окном, лежала открытая книга — учебник физики. В стороне, около самого борта шкуны, — койка, так же как и в капитанском кубрике, завешенная ситцевой занавеской. На столбике койки висели синий комбинезон и кепка.

На носках, крадучись, как охотник, выследивший зверя, Ульвургын тихо подошел к койке и взялся за ситцевую занавеску. Она скользнула по проволоке, и мы увидели спящего Таграя.

На койке лежал совсем взрослый парень. Ульвургын осторожно стал будить Таграя.

Из-под одеяла показалась черная голова, остриженная «под польку».

— Стармех! Машина испортилась! — громким шепотом произнес Ульвургын.

Таграй мигом открыл свои черные глаза, приподнялся на локте и, увидев меня, остолбенел. Широкое скуластое лицо взрослого человека и глаза испуганного тюленя с выражением крайнего изумления были совершенно неподвижны. Все еще держась на локтях, полусидя, с блуждающим взором, он молчал, ничего не понимая. Он посмотрел на меня, потом на Ульвургына, взглянул на Тмуге и, опять встретившись взглядом со мной, как-то по-особенному улыбнулся и раздельно произнес:

— Что такое?

— Здравствуй, Таграй! — сказал я.

— Откуда ты взялся? Уж не по радио ли тебя передали на шкуну?

— Да, да, — смеясь, сказал Ульвургын. — Пока ты спал, я привязал на мачтах «Октябрины» ветьхавельгын[40], сделал та-та, та-тааа — вот он и передался сюда.

Таграй расхохотался. Мигом он соскочил с койки и быстро натянул комбинезон.

— Сейчас я умоюсь.

ТАГРАЙ

В машинном отделении мы остались вдвоем с Таграем. Повар Миткей принес огромный медный чайник, хлеб, масло и баночку крабов.

— Пожалуйста, закусывай! — говорит Таграй.

— Чисто, Таграй, у тебя здесь.

— Как в красном уголке! — смеясь, говорит он. — Машина любит чистоту — все понимают. Зайдет ко мне охотник посмотреть на машину и боится сесть; курит, а сам баночку в руке держит — пепел ссыпать. Все понимают: заведется грязь в машине, застопорит — шторм выбросит на берег.

— Почему же?

— Потому что грязи машина не любит. Закапризничает и вдруг остановится во время шторма. И понесет тебя на скалы — погибай! Оленеводы и те заботятся о ездовом олене. Или за хорошей собакой как ухаживают? Машина тоже возит. Она ведь как живая, любит уход. И болезни у нее есть, и старость приходит.

Синий комбинезон Таграя слегка промаслен. На груди значок «КИМ»[41]. У него вид культурного заводского рабочего. Он сидит напротив меня и намазывает хлеб маслом. Чуть-чуть акцентируя, он отлично говорит по-русски.

Среди всего экипажа «Октябрины» Таграй пользуется исключительным авторитетом. Его даже не называют по имени, а все зовут стармехом, хотя, кроме него, никаких младших механиков на шкуне и нет. Подобное обращение — высшая степень уважения. Стармехи двигают огромные железные корабли.

Я смотрю на Таграя и не узнаю его: так возмужал он.

— Я здесь только до начала занятий, — говорит он. — На время каникул колхоз поставил меня на эту работу. Нравится мне очень с машиной работать.

Слушая его, я беру учебник физики и начинаю листать.

— Очень хорошая книга, — говорит Таграй. — Я думаю, что самая интересная наука — физика, интересней ее нет. Благодаря этой книге я сам почти изучил машину «Октябрины». Часы еще люблю чинить. А доктор тот опять приехал прошлый год. Помнишь, которого я в шахматы обыграл? С женой теперь приехал. На три года. Друзья мы с ним. Один раз зовет меня к себе и говорит: «Не можешь ли ты, Таграй, починить мне часы?» Большие такие часы, как краб. А цепочка — хоть собак привязывай. Я разобрал их — и починил. Потом его жена из чемодана вытащила свои часики и говорит мне: «А эти не можешь?» И что за часы! Никогда не видел таких. Вот… как пуговка. Побоялся взяться. А самому так захотелось посмотреть внутрь! Набрался храбрости, говорю: «Могу и эти, только долго буду чинить. С собой возьму». — «Нет, — говорит докторша, — там, в общежитии, ребята растеряют у тебя винтики — тогда все пропало. Если хочешь, приходи сюда чинить». Дней десять ходил я к ним. Пришлось отверточек наделать из иголок. Доктор лупу мне дал. И починил! «Голубчик, — сказала докторша, — тебе на инженера надо учиться». А сам доктор тряс меня за плечо и басом говорил: «Молодец, молодец. Вот я пошлю радиограмму своему сыну в Ленинград, чтобы он подобрал тебе настоящие часовые инструменты!»

— Вероятно, ты первым учеником идешь, Таграй?

— Нет, — смеется он. — Каргынто первый, эскимос. Он на полярной станции сейчас, на практике. Первого сентября опять съедемся на культбазу. В седьмом классе будем учиться.

Таграй поднимается и достает из-под подушки книгу: учебник шахматной игры.

— Вот еще интересная книжка, — говорит он. — Какие тут задачки есть! Машина работает, а я решаю. Порешаю-порешаю, маслом заправлю машину — и опять за них. Трудные есть! Один раз решал задачку три дня! Оказалось, что нужно было сделать только один ход конем! Сейчас покажу тебе. Очень интересно.

Таграй схватил шахматную доску, вытряхнул шахматы и на уголке доски быстро расставил штук пять фигур и пешек. Он взял коня, переставил его и с блестящими глазами сказал:

— Вот и все!

— Слушай, Таграй, а что случилось с Ульвургыном? Неужели его сняли с работы председателя совета за то, что он устроил это всеобщее крещение в холодной речке?

— Нет. Его никто не снимал. Но когда люди после мытья в речке заболели, он это очень тяжело переживал. Ушел вглубь тундры и там один бродил три дня. Вернулся и говорит: «Вот Аттувге целый год учился у советской власти. Пусть он будет председателем». А Аттувге действительно учился в Петропавловске-на-Камчатке на курсах советского строительства и только что вернулся. Вскоре шкуна «Октябрина» пришла, стали искать капитана. А кто лучше Ульвургына знает море? Он и пошел в капитаны. Но все же он до сих пор хочет заниматься общественной работой.

Таграй засмеялся и продолжал:

— Один раз зашел я к нему в ярангу, смотрю — он что-то рисует. Рядом с ним стопка уже готовых больших листов. Из обоев нарезал. Целый рулон купил в фактории. Те, которые нарисованы, рисунком вниз положены. Чтобы раньше времени никто не смотрел. И, знаешь, лежит он в яранге на животе, полуголый, ноги — в разные стороны, как у моржа ласты, и выводит карандашом. «Что ты рисуешь, Ульвургын?» — спрашиваю его. «Агитацию, — говорит. — Камчамол, говорит, должен эту агитацию рисовать, а приходится мне!» Я взглянул на его плакат и вижу: нарисована голая женщина — по-настоящему. Рядом подрисованы три пары трусов. Контуром обведены. Я сначала не понял, что это такое. Тогда Ульвургын перевернулся на бок и, тыча карандашом в рисунки, говорит: «Вот, Таграй, каждая женщина должна иметь три пары трусов. Одну пару носит, другую — в запасе, третью — в стирке. Потому что нет такого закона советского, чтобы носить все время одну, пока ткань сама не сгниет на женщине». Держу в руках «плакат» этот и спрашиваю его: «А куда, Ульвургын, ты готовишь эти бумаги?» — «В каждой яранге повешу, чтобы все время смотрели», — говорит он. «Нехорошо, Ульвургын, смеяться будут. Видишь, как нарисовал ты женщину. Таких и в кино не показывают. Лучше на собрании об этом поговорить». — «Хорошо, говорит, будет. Ты не понимаешь ничего».

— Ну и что же? — заинтересовался я.

— Так и развесил по ярангам все эти «плакаты». Сначала смеялись, а потом привыкли — перестали. И для смеха стали шить по три пары. Вообще же человек он очень хороший. Без компаса в туман водит «Октябрину». Читать не умеет, а в карте разбирается хорошо. Очень доволен, что капитаном стал. «Капитан, говорит, главнее председателя».

Открылся люк, и показались ноги самого капитана Ульвургына. Неторопливо он спустился в машинное отделение, вразвалку подошел к нам и присел рядом со мной.

— Давай папироску, — улыбаясь, сказал он мне. Он помолчал и добавил: — И что такое? Никогда у нас до прихода первого парохода не хватает папирос!

— Плохо, Ульвургын, должно быть, фактория работает.

— Да. Надо собрание устроить. — Подумав, он продолжает: — У меня вот здесь, на боку, шишка была с кулак. Доктор ножом раз — и нет ее. Стало хорошо. Совсем здоров. На охоту можно, а доктор все держит в больнице. Погулять только на берег пускает. В то время пришел на кульбач америкен пароход.

— Крейсер «Норланд», — поправил Таграй.

— Это все равно! — махнул рукой Ульвургын. — Пошел я на берег. Вместо одежды — халат. Увидел меня америкен доктор. «Больной?» — спрашивает. «Больной», — говорю. «Пойдем на пароход, я тебя полечу». — «Не надо, вылечили меня. Ножом вылечил русский доктор. Вон, видишь, больница. Там резали шишку». — «О-о! Вери гуд — очень хорошо», — говорит он. Он думал, у нас, как прежде, без докторов. Америкен доктор вытащил пачку табаку, подал ее мне. «Плис», — по-ихнему «бери». Я глянул на табак, нос у меня заходил на лице от хорошего запаха. Голова закружилась. Но я покачал ею и сказал: «Нет. Тэнкью веримач. Деньги у меня в кармане, а табаку сколько хочешь на фактории, — вон она, на берегу стоит». А в фактории, как я тебе сказал, ни одной папироски. Все кончилось, а пароход еще не пришел.

— Ульвургын, а ты умеешь по-американски разговаривать?

— Кит-кит — немножко. Раньше — больше. Теперь — по-русски больше.

Вдруг наша мирная беседа нарушилась невероятным криком с палубы:

— Рырка, рырка![42]

Кричали все. Кричали парни, девушки. Ульвургын опрометью бросился на палубу. Голоса смолкли, и только слышались распоряжения капитана Ульвургына.

В машинное отделение прямо-таки свалился ревизор Тмуге, а Таграй, схватив кепку и винчестер, быстро выбежал на палубу.

Появление моржей всколыхнуло сердца старых и молодых — капитана, ликвидаторов и всего экипажа шкуны «Октябрина».

ОХОТА НА МОРЖЕЙ

Охота на моржей у чукчей считается любимым промыслом. Она несравненно легче и интересней зимней охоты на тюленя.

Зимой зверобои уходят по льду далеко от берега. Нередко ветер и морские течения отрывают льдины, на которых находятся охотники. Но они не теряются и, перенося большие лишения, выжидают — иногда много дней, — когда обратный ветер сомкнет льды. И тогда, истощенные, они выходят на землю. Бывает, что ветер очень долго не меняет направления и охотники погибают.

Моржовая охота происходит в летнее время, и она почти безопасна для человека. Она и прибыльней, так как один морж по количеству мяса равен двадцати — двадцати пяти тюленям.

К моржовой охоте чукчи готовятся задолго до начала ее. Удачный летний промысел на моржа обеспечивает благополучие всей семьи на протяжении года. Каждая семья поэтому стремится заготовить не менее трех моржей.

Так было всегда. Теперь же охотники убивали намного больше моржей.

На Чукотском побережье возникла Северная машинно-промысловая станция — СМПС, организованная по типу МТС[43].

В чукотских и эскимосских зверобойных колхозах появилось еще больше моторных вельботов, катеров, кавасаки; пришли шкуны.

Шкуна «Октябрина» принадлежала СМПС.

Лучшими стрелками на «Октябрине» были старпом Эвненто и Таграй. Когда поднялся крик: «Рырка, рырка!» — они мигом оказались на носу шкуны. Таграй и Эвненто стояли с ружьями наперевес. Здесь же был и повар Миткей — гарпунщик. В руках у него — длинный ремень с палкой. К ней он пристраивал самооткрывающийся металлический крючок. Другим концом ремень был привязан к тюленьему мешку. Около мешка на палубе сидел один из ликвидаторов и до такой степени надул щеки, будто собирался лопнуть. Обхватив тюлений мешок ногами, он накачивал в него воздух ртом. Мешок казался живым — он все расширялся и расширялся.

У штурвала стоял Ульвургын. Это самое ответственное место.

Моржи играли на воде.

Набрав воздух и взмахнув ластами, они ныряли и скрывались в морской пучине.

В какой стороне вновь они покажутся на поверхности моря? Куда нужно направлять шкуну, чтобы преследовать моржей? Ведь после того, как моржи скроются в воде, по неопытности можно пойти в противоположную сторону и увидеть вновь вынырнувших моржей за километр от себя.

Капитан Ульвургын знал, куда нужно направлять шкуну. Он сразу определял вожака моржового стада и уже не сводил с него глаз. Он следил за тем, как морж нырял, следил за положением его туловища, и какую сторону были направлены клыки в момент погружения его в воду, как он взмахивал ластами, — и капитан безошибочно брал направление.

В такие моменты глаза Ульвургына блестели.

Теперь он держал в руках штурвал, устремив свой острый взор туда, где показались моржи.

«Октябрина», круто повернув, взяла курс к американскому острову. Вдали еле-еле виднелись кувыркающиеся на воде моржи. Казалось, что Ульвургын перестал дышать.

Вскоре стало хорошо видно маленькое стадо — пять моржей. Расстояние между нами уменьшалось, и мы быстро настигали их. Моржи один за другим то, взмахнув задними ластами, проворно скрывались в воде, то вновь выныривали в другом месте. И соответственно их поведению Ульвургын с невероятной быстротой, пригнувшись, крутил штурвал.

Вдруг Таграй и Эвненто разом повернулись и одновременно дали два выстрела.

— Малый ход! — закричал Ульвургын так, словно на шкуне случилась авария.

— Малый ход! — передала девушка-ликвидатор в люк машинного отделения.

Спокойствие и беспечность, недавно царившие на шкуне, вдруг превратились во всеобщую настороженность.

«Октябрина», вздрогнув всем корпусом, замедлила ход. И сейчас же около борта показалась огромная, с белыми бивнями, голова моржа с большими губами, покрытыми твердыми, щетинистыми усами. Голова моржа походила на обрубок, на старый пень.

Морж яростно хрипел, фонтанировал густой ярко-красной кровью и глядел на шкуну бессмысленным взглядом.

Было очень легко послать еще пулю, но стрелки стояли с опущенными ружьями. Наповал убивать нельзя: морж сразу же потонет, как камень.

Лишь Миткей, насторожившись до предела, вытянулся во весь рост и, высоко подняв над своей головой палку, приготовился метнуть в моржа гарпун.

Он глядел в упор на моржа, морж — на него. И в тот момент, когда морж, взмахнув ластами, обнажив широченную темно-коричневую спину, собрался нырнуть, Миткей в одну секунду с силой всадил в него гарпун.

С невероятной быстротой по палубе заскользил длинный ремень, увлекаемый раненым моржом. Два ликвидатора, торопливо перебирая ремень, ускоряли его выход с палубы. Один подхватил тюлений мешок, наполненный воздухом, и выбросил его вслед за ремнем в море.

Мешок-поплавок скрылся сразу же, но тут же всплыл и, шлепая по воде, стал удаляться от шкуны. Морж был загарпунен. «Октябрина» стояла в луже крови.

Через некоторое время морж опять показался. Таграй, следивший за ним по поплавку, прицелился в голову. Раздался выстрел. Поплавок на миг опять затонул и, всплыв, остановился неподвижно.

— Готово! — крикнул Таграй по-русски, стирая с лица пот, выступивший от большого напряжения.

«Октябрина» медленно проходит мимо поплавка, и в прозрачной, чистой воде моря видно, как висит на ремне огромная туша моржа. Но этот морж сейчас уже никого не интересует. Все устремили свои взоры в разные стороны, разыскивая четверку уплывших моржей, чтобы сообщить Ульвургыну направление. Ульвургын и сам зорко следит. Одновременно раздаются голоса:

— Вон, вон они!

— Полный ход!

— Полный! — прокричала девушка, дежурившая у люка.

Оставив убитого моржа на поплавке, «Октябрина» понеслась за другими. И часа через два все пять моржей были перебиты.

В разных местах на поверхности моря торчало пять тюленьих поплавков. Погруженные наполовину в воду, они были похожи на кочки в тундре. «Октябрина» подошла к одному из них.

Таграй настроил ручную лебедку, и под радостные крики на палубу медленно вползла огромная, тонны на полторы весом, туша моржа. Распластавшись по палубе, морж лежал вверх вспухшим рыже-пятнистым животом.

Довольно посмеиваясь, стоял здесь Ульвургын.

— Это капитан, — сказал он про моржа.

Ликвидаторы тоже сияли от радости и быстро точили ножи о булыжные камни. Как давно не испытывали они такого удовольствия: разделать тушу моржа! Они сразу превратились в охотников-зверобоев. Прекрасно зная анатомию моржа, засучив рукава, одни ловко надрезали по суставам и отделяли куски мяса килограммов по пятьдесят. Другие волокли эти куски в трюм.

Разделав одного моржа, шкуна перешла к другому поплавку. С исключительной сноровкой и быстротой ликвидаторы разделали все пять туш. Ликвидаторы не рассчитывали на какую-нибудь долю от этой охоты. Они работали ради удовольствия. Ведь так давно они не занимались любимым делом!

Свободный трюм «Октябрины» почти наполовину завалили мясом.

Миткей ведерком на веревке черпал воду и смывал кровь с палубы. Крови было много.

— Чисто надо делать! Чисто! — говорил Ульвургын, и в его словах чувствовалась забота о шкуне, которую вверили ему в его полное распоряжение.

Вразвалку он подошел ко мне.

— Теперь в колхоз можно не ехать. За мясом хотели ехать. Мясо — для кульбач, — сказал Ульвургын. — Наш колхоз написал договор с кульбач. Пятьдесят копеек килограмм. Ревизор, сколько будет килограммов?

— Я думаю, четыре тонны, а может, больше, — ответил Тмуге.

От удовольствия Ульвургын крякнул.

Может быть, поэтому Ульвургын был в самом приятном расположении духа. Он расхаживал по палубе шкуны, как хозяин. Он щупал каждую веревку, перевязывая узлы, показавшиеся ему плохо завязанными, и на ходу разговаривал:

— На байдаре так далеко не пойдешь за моржами. Если пойдешь, больше одного моржа не положишь. А людей — гребцов — надо больше, чем на шкуне. Хорошая «Октябрина», — говорил он ласково, и казалось, он хочет погладить ее, как умную собаку-вожака.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

С севера потянул легкий ветерок. По морю побежала рябь.

— О-хо-хо! — хлопая себя по лицу ладонью, сказал Ульвургын. — Хороший ветер. Быстро пойдем!

Ульвургын крикнул Миткея, и они втроем с Таграем вздернули паруса. Огромные полотнища наполнились ветром, и «Октябрина», пригнувшись носом к воде, словно обнюхивая дорогу, пошла под двойной тягой, взяв курс в пролив, к острову Аракамчечен, где стояли чукотские и эскимосские селения — родина двух ликвидаторов.

Из пролива, словно дымовая завеса, наползал густой туман, закрывший вскоре все побережье. Туман стелился низко, и издали казалось, что море и берег покрылись толстым слоем рыхлой ваты. Часто бывает на Севере, что в ясный, солнечный день вдруг внезапно появляется туман — этот постоянный обитатель здешних мест.

Поверх тумана видно было чистое, безоблачное небо. Вдали — вершины чукотских гор, будто плававшие в небесном пространстве, ибо основания этих гор были закрыты туманом. Горы казались до того однообразными и похожими одна на другую, что трудно было разглядеть какие-нибудь их особые приметы. Но для Ульвургына они были лучше компаса.

Подойдя к полосе тумана, Ульвургын приказал убрать паруса. Здесь уже не чувствовался ветер. Где-то впереди, совсем рядом, был пролив. Туман настолько сгустился, что из рубки капитана не видно было носа «Октябрины».

Вскоре мы вошли в пролив, берега которого можно было представить лишь по рассказам Ульвургына. Шкуна перешла на малый ход, завыла ручная сирена. Ульвургын вслушивался в эхо и определял близость порогов, как настоящие капитаны больших кораблей, которые гудками «щупают берега».

— Быстро нельзя. Поломать «Октябрину» можно.

Я заметил, что Ульвургын очень редко называет свое судно шкуной, чаще он зовет его «Октябриной» — по имени.

Долго и медленно, будто ощупью, идет шкуна в проливе. Почему-то и мне в этом влажном белом тумане она кажется живой, одушевленной.

Часто крутят сирену. Ульвургын сосредоточенно вслушивается в звуки, и можно сказать с уверенностью, что теперь он никакому старпому не отдаст штурвала.

Столпившись на палубе, ликвидаторы оживленно обсуждают отдельные моменты только что проведенной охоты на моржей. Все они под большим впечатлением ее. Они даже забыли на некоторое время, что приближаются к родным селениям, из которых уехали три месяца тому назад. О, это очень большой срок!

Все они соскучились по домашним, как и те, в свою очередь, по ним.

Привязанность к родственникам — очень характерная особенность всех чукчей и эскимосов. Они могут тосковать друг о друге до потери аппетита, до исхудания. Ведь как далеко они были от дома — за двести километров! Правда, за время их пребывания на курсах каждого навещал кто-либо из родственников. Но разве можно сравнить такую встречу с тем, когда приезжаешь домой сам? Когда ты можешь со всеми поговорить, погладить любую собаку, если, разумеется, она того заслуживает; поваляться на шкурах в той яранге, в которой прошла вся твоя жизнь; выйти из яранги и, стоя в дверях, перекинуться парой слов приветствия с товарищем-соседом. О, это все надо понимать!

Я подхожу к одному флегматичному, совсем молодому пареньку и спрашиваю:

— Интересно было на курсах?

— Интересно.

— Соскучился по дому?

За этот неуместный вопрос он подарил меня таким взглядом, что мне незамедлительно нужно было бы провалиться сквозь палубу.

Помолчав немного, паренек нехотя сказал:

— Если бы еще подержали там, околеть со скуки можно за такое множество дней.

Поговорив с ним еще, я вернулся к Ульвургыну.

Капитан всматривается в туман, и бог его знает, как видит какие-то очертания береговых гор. Он удивляется, что не вижу я. Ульвургын берет мой палец и, давая ему направление, говорит:

— Смотри по пальцу — будто из ружья стреляешь.

Я «прицеливаюсь», но все равно ничего не вижу.

Ради того, чтобы не отрывать его от штурвала, я принимаю грех на душу и радостно говорю:

— Вижу, вижу! Вот теперь вижу.

— Это гора Иргоней. Скоро — Янракенот. Вот в эту сторону, — показывает он рукой. — Всех ликвидаторов в Янракеноте высадим. Отсюда их на вельботах развезут. И якорь не будем отдавать.

Спустя немного времени Ульвургын крикнул:

— Из ружей стреляйте!

Под пронзительный вой сирены поднялась такая пальба, что на минуту мне сделалось страшно.

— Шум надо делать, шум! — говорит Ульвургын. — Люди услышат — быстро подъедут на вельботе. Два ликвидатора здешних, янракенотских. Их так ждут, что на тюленьих пузырях приедут, если вельбота не окажется. А если спят — вскочат и штаны позабудут надеть. Вот как ждут!

«Октябрина» остановилась. Но стрельба все еще продолжалась. С берега послышались ответные одиночные выстрелы. Два, три — и потом залпы. Выстрелы до того участились, что в воздухе, насыщенном влагой, стоял ружейный гул.

На шкуне беспрерывно выла сирена. Ее крутил тот флегматичный паренек, с которым я имел неосторожный разговор. Он так яростно крутил ручку сирены, что глаза его стремились вырваться из орбит.

Ружейные залпы прекратились, и мы вскоре услышали дребезжание мотора, а затем и всплески воды. Вельбот шел с мотором под яростные окрики гребцов.

Под двойной тягой он несся в тумане прямо на шкуну и за несколько метров, круто развернувшись, пошел вдоль борта ее. Но тут мотор сразу перестал тарахтеть, и пар пятнадцать рук цепко ухватились за борт «Октябрины». Как осаженный конь, вельбот остановился.

Поднялся невообразимый крик и шум. Кричали на шкуне, но еще больше кричали в вельботе. Все подъехавшие, за исключением моториста, стояли и махали руками. В полумраке тумана казалось, что на шкуну сейчас набросится какой-то сказочный сторукий морской зверь.

Стоявший впереди здоровенный чукча стянул с себя шапку, что-то неясное прокричал и высоко подбросил ее. Шапка упала в воду, но на нее никто и внимания не обратил.

Между тем виновника этой встречи, того самого флегматичного паренька, который крутил сирену, вместе с его колаузом ликвидаторы подхватили на руки и стали качать. Тюлений колауз странно взмахивал, а паренек кряхтел и вскрикивал:

— Достаточно! Достаточно!

Наконец его поставили на палубу. Он бросился к борту и, взглянув в вельбот, кинул в него свой колауз. Колауз гулко хлюпнул о дно вельбота.

Вслед за тем паренек и сам оторвался от палубы. В воздухе мелькнули его ноги, и он прыгнул прямо на руки своих односельчан.

Подражая ликвидаторам, они тоже стали качать его. Вельбот колыхался на воде, но охотники как-то ухитрялись соблюдать равновесие при столь необычном занятии. И как только это подбрасывание под радостные крики прекратилось, все остальные ликвидаторы, не исключая и девушек, полезли в вельбот. Еще минута — мотор фыркнул, и под многоголосое «тагам, тагам» вельбот тронулся, быстро скрываясь в тумане. Но долго еще слышались голоса.

Ульвургын стоял на борту взволнованный. Эту встречу он переживал сам не менее других.

— Вот видишь, какую радость привез! Без радости человеку нельзя. Собаке без радости и то плохо, — сказал он и, обратившись к Таграю, приказал: — Ну, стармех, заводи свою машину.

Мы спустились в машинное отделение. Таграй взял масленку и, заправляя машину, сказал:

— Скоро учиться. Очень хочется учиться. И с моржовой охотой не хочется расставаться. Вот какая задача на уравнение!

Маховик повернулся раз, другой, — забилось сердце «Октябрины», и Ульвургын взял курс на культбазу.

ОПЯТЬ НА КУЛЬТБАЗЕ

Меня разбудил Ульвургын. Отлично выспавшись на койке старпома, я почувствовал себя совсем бодро. Ульвургын стоит около моей койки, и я вижу только его голову. Она, как всегда, подвижна, в глазах — добродушнейшая усмешка.

— Вставай, а то уеду без тебя, — говорит он.

— Куда, Ульвургын? — вскакиваю я.

— На берег. На кульбач приехали.

В руках Ульвургына портфель местной работы из тюленьей кожи, вышитый разноцветными оленьими ворсинками.

Я быстро умываюсь, одеваюсь.

— Чай будем пить в столовой на кульбач. Там лучше, — говорит он.

Взобравшись по лесенке, мы выходим на палубу.

Стояло раннее утро, но солнце поднялось уже высоко. Был такой штиль, что казалось, будто вся природа еще не пробудилась. Даже «Октябрина» и та дремала в этом тихом заливе Лаврентия.

На борту, держась за реи мачты, сидит Таграй. Он смотрит на культбазу, свесив ноги за борт. Увидев меня, Таграй кричит:

— Доброе утро! Как спалось на нашем пароходе?

Я поздоровался с ним.

— А я вот сколько бы раз ни подъезжал сюда, всегда смотрю на культбазу. Люблю смотреть. Это ведь наш чукотский город. Смотрю вот и думаю: у вас там такие же города, только большие-большие, дома высокие. И люди живут одни над другими, как птицы в гнездах на наших скалах. Поехать бы! Самому бы посмотреть так вот, близко, а не по картинкам в кино. Постоять бы около такого дома. Походить вдоль кремлевской стены, в мавзолей Ленина сходить. Большой, наверно, город Москва! Во сколько раз Москва больше культбазы?

Я смотрю на этот чукотский «город» и думаю: действительно, во сколько раз? Потом решаю, что подобная задача не под силу даже астрономам, и мысленно отказываюсь от нее.

На берегу все те же дома, которые я знал и раньше. От времени они стали серыми. Но были уже строения, появившиеся здесь после моего отъезда.

— Вот эти, ближе к морю, — новые дома пушной фактории, — говорит Таграй. — Около речки новая баня, вместо той, маленькой. А там, где мачты, — полярная станция, выстроили в прошлом году. И радиостанция там же. Этот домик с ветряком — электростанция. Теперь электричество здесь. Ветряк мощный — «ЦВЭИ-12». Размах крыльев — двенадцать метров. Пятнадцать киловатт, а расходуют только пять. Очень часто я ходил на электростанцию. Потом вернешься оттуда — и давай физику читать. Вот интересная наука! Про все в ней есть.

— Что значит, Таграй, «ЦВЭИ»?

— Это — Центральный ветро-энергетический институт. Должно быть, там его делали, — говорит он.

Специальной конструкции огромный ветряк издали немного напоминает старую деревенскую мельницу. Около ветряка — пристройка, в которой стоят моторы. Они работают, когда нет ветра. Но работать им приходится мало — ветряк хорошо идет даже на воздушных потоках.

Прошло всего несколько лет, и уже как много нового в этом когда-то глухом углу! Почему-то здесь, глядя на этот удаленный уголок нашей великой страны, я особенно остро почувствовал всю силу и мощь нашего народа-созидателя. Так идет жизнь во всех углах страны. Страна в движении. В этом ее особенность, жизнеспособность, сила.

Ульвургын спустил маленькую кожаную лодчонку и пригласил меня. С радостью я сажусь в нее, и мы плывем к берегу. Ульвургын гребет лопаточкой-веслом. В тишине гулко падают капли с поднимающегося весла. На коленях Ульвургына лежит портфель.

— Что такое у тебя в портфеле?

— Бумаги ревизора. Отвезу тебя — поеду за ревизором. Мясо будем сдавать завхозу кульбач.

Я вышел на берег. Галька по-прежнему шумела под ногами. Сразу почему-то вспомнились все удачи и неудачи, все горести и радости, которые у меня были здесь.

На улице — ни души. Культбаза спит. В этот ранний час люди спят здесь особенно крепко. Окна их завешены черными одеялами или черной бумагой. Жители, приехавшие сюда из умеренной полосы, не привыкли к тому, чтобы ночью, то есть в то время, когда спят, им светило солнце. Они устроили себе искусственную ночь, спасаясь от щедрых полярных лучей.

Мимо меня пробежала собака, держа в зубах безрассудного щенка, отлучившегося без позволения. Она бросила на меня взгляд — и не признала, а может быть, ей некогда.

— Роза! — крикнул я ей вслед.

Роза остановилась, положила щенка на гальку и, не отходя от него, кокетливо стала крутить хвостом. Я подошел к ней и, присев на корточки, стал ее гладить.

Роза легла, посматривая одним глазом на щенка, уже отползшего на несколько шагов. Когда-то мы с ней были большими друзьями. Я часто ее фотографировал, как лучшую и заботливую мамашу питомника. Похлопав ее, показал рукой на щенка и сказал:

— Ну, иди! Неси!

Роза вскочила, взяла опять в зубы щенка и побежала к питомнику.

Вдали по улице шел человек с ведерком в руках. Он направлялся к больнице.

— Модест Леонидович! — крикнул я.

Доктор остановился, поглядел в мою сторону, поставил ведерко и, широко разведя руками, закричал:

— Батенька мой! Откуда?

Мы поздоровались.

— А я смотрю — на рейде стоит «Октябрина». Ну да что же? Пусть, думаю, стоит. С тех пор, как льды ушли, она чуть ли не каждый день ходит сюда.

Доктор взял ведерко, из которого торчали ручки малярных кистей. Беря меня под руку, он сказал:

— Ну, пойдемте, пойдемте со мной в больницу.

— Куда же вы в такой ранний час?

— Э, батенька мой! Сегодня я еще проспал.

— А с каких это пор малярные кисти стали медицинским инструментом?

Он остановился и, показывая на пристройку к больнице, с огорчением сказал:

— Вон видите? Решил я построить солярий. Во Владивостоке достал бревешек, стекла — вот уже почти все готово! — Он так развел руками, что краска из ведерка чуть не расплескалась. — Начальник у нас… — Доктор постукал костяшкой пальца по лбу и сказал: — Дуб! Самый настоящий дуб!

Несколько понизив голос, он спросил:

— Правда, что его снимают с работы?

— Да, это правда. Скоро начнем принимать от него культбазу.

— Очень рад, что его вывозят отсюда. Никакой пользы, только мешает работать. Я-то ведь понимаю, как необходим для чукчей солярий. Когда я из-за этих бревен воевал во Владивостоке, до секретаря дошел. Говорю: полярный врач я. Принял, и все получилось по-хорошему. И вот, говорю я начальнику здесь: «Для чукчей солярий нужен не меньше, чем моржи. Не трогай ты у меня его». Нет же, снял три венца на какие-то пустяковые поделки. Вот и стало дело. А где здесь достанешь дерево?

Мы опять пошли. Взойдя на больничное крыльцо, доктор остановился, лицо его приобрело шутливое выражение, и он стал говорить о малярных работах:

— Маляров здесь по телефону не вызовешь. Самому надо все делать. Здесь мы должны уметь все делать. Я вот, например, всю больницу сам выкрасил. Тумбочки только остались.

Наконец мы входим в больницу. Просторное, чистое здание пахнет свежей краской. На желтом полу все еще проложены доски, по которым временно ходят. Из одной палаты слышен плач ребенка.

— Модест Леонидович, плачут у вас в больнице?

— Новорожденный, — шепотом говорит он. — Три чукчанки-роженицы лежат сейчас! В больнице из тридцати коек ни одной пустующей. Три врача нас, и, знаете, для всех работа. Для всех! Совсем не то, что было в первый год, когда открыли больницу и я скучал здесь от безделья. Ну, пойдемте, пойдемте! Я что-то покажу вам еще.

Пройдя по длинному коридору до конца, доктор торжественно открывает дверь и говорит, дополняя слова широким жестом:

— Операционная!

В середине белой комнаты, на месте прежнего самодельного деревянного стола, стоит настоящий металлический, блестящий никелем операционный стол.

— Вот, — сказал доктор. — В прошлом году, когда я выезжал сюда, из-за этого стола до наркома дошел. Не выкраивался по смете. Говорю: без стола я не поеду на Чукотку. Обманул наркома! И без стола бы, конечно, поехал. А теперь вот, видите, он стоит здесь, — и доктор тыльной частью руки хлопнул меня по животу.

— Начальник не отбирал его в столовую?

Доктор расхохотался.

— Кварцевую лампу привез — тоже вещь крайне необходимая здесь. Теперь ведь у нас электроэнергии хоть отбавляй. Лампы, из-за которых мы первый год ругались, на чердаке валяются. Вот время какое было! — с удивлением вспомнил доктор. — Еще рентген бы нам… — со вздохом сказал он. — Да, — как-то неожиданно спохватился доктор, — видели инженера?

— Какого?

— На «Октябрине». Таграя. Способный парень. На него надо обратить серьезное внимание. Мы с ним друзья. А Тает-Хема какая стала! Скажу вам чистосердечно, что сыну-студенту не пожелал бы лучшей невесты.

— Модест Леонидович, насколько память мне не изменяет, лет семь-восемь тому назад вы уже делали ей «предложение», когда хотели усыновить ее. Помните?

Он расхохотался.

— Да, да, да! А я уже забыл об этом. Легкомысленный человек я был! — смеясь, сказал доктор.

В больничную столовую няня чукчанка подала нам по кружке кофе и пирожки с моржовой печенкой, которая, по утверждению доктора, является лучшим антицинготным средством.

Доктор рассказывал мне, как он по приезде с Чукотки устроился в одном из лучших диспансеров Ленинграда, где его очень ценили и уважали. Но какая-то северная бацилла все время не давала ему покоя. Наконец однажды, переговорив с женой, доктор решил махнуть, как выразился он, опять в чукотскую больницу, вместе с женой, на три года.

— Мои коллеги говорили, что я с ума сошел. Но вы-то понимаете: сошел я с ума или нет?

— Модест Леонидович, вы напрасно ко мне апеллируете. Я ведь сам такой же сумасшедший, как и вы.

Доктор рассмеялся.

— Большое удовлетворение дает мне работа здесь. Прямо моложе становлюсь. Там какая-нибудь роженица и внимания на себе не остановит, а здесь, доложу вам, что ни случай — настоящий праздник!

В столовую вошел молодой чукча и, увидев меня, громко крикнул:

— Какомэй! Здравствуй!

Он был одет в больничный белый халат. Я не узнал его. Но когда он скорчил в гримасу свое необыкновенно подвижное лицо, я вспомнил: это больничный сторож, танцор-имитатор Чими.

— Здравствуй, здравствуй, Чими!

— Вот, завхоза больницы сделал из него, — не без гордости говорит Модест Леонидович. — А он, прохвост эдакий, танцы про меня сочиняет, — строго-шутливо добавил доктор.

— Это игра, доктор, — словно извиняясь, проговорил Чими.

— Значит, ты, Чими, теперь уже завхоз?

— Да, — важно ответил он. — Аванс отдал фактории. Выписал самоходную машину на двух колесах.

— Вот чудак! Где он будет ездить на велосипеде? По мокрой тундре, что ли? — вмешался Модест Леонидович.

— Только, наверно, обманут, не привезут? Очень хорошая машина. В кино видел ее.

— Хорошо не знаю, но как будто на пароход грузили велосипед, — сказал я.

Чими хлопнул себя по коленям и вскрикнул:

— Правда? Это мне, мне!

— Что это ты, Чими, раскричался, как в тундре? Больница ведь здесь.

— Нет, нет, доктор! Я не буду кричать, — отмахиваясь обеими руками, тихо сказал Чими.

— А Лятуге где? — спросил я его.

— Лятуге еулин. Умер, — качая головой, сообщил он. — Зимой отпуск был, охотился, оторвало от берега на льдине. Пропал совсем! И собаки пропали. Самолет искал, не нашел.

Мне было очень жалко Лятуге, этого глухонемого, но жизнерадостного и способного человека. Это был один из многих чукчей, из-за которых я неоднократно приезжал на Чукотку. Мне так хотелось встретиться с ним еще!

Поговорив с доктором о Лятуге, мы поднялись из-за стола. Модест Леонидович пошел докрашивать тумбочки, а я отправился в школу, в ту самую школу, работу в которой с таким трудом мы начинали.

В школе я застал всех учителей. Их было здесь уже одиннадцать человек. Все они готовились к началу учебного года. На стенах красовались хорошо оформленные плакаты, висели портреты вождей, писателей; картины из жизни животных южно-тропических стран, большая стенная газета, иллюстрированная фотоснимками и рисунками.

Мое внимание привлекли тропические картины. Странно видеть их здесь, в Арктике. Но всегда, по-видимому, человека влечет к тому, что не окружает его повседневно. В особенности ребят-школьников, любознательность которых безгранична. Учителя, как видно, старались пойти навстречу этому стремлению учеников.

Приезд нового человека с Большой Земли у зимовщиков всегда вызывает огромный интерес. Его сразу окружает толпа. Его засыпают всевозможными вопросами.

Так случилось и со мной. Увидев меня, учителя побросали свою работу, и в один миг я оказался в кольце. Они так же удивились моему неожиданному появлению здесь, как и доктор.

— Мы получили телеграмму, что «Ангарстрой» придет к нам послезавтра, — сказал директор школы.

— Ну, расскажите, расскажите, кто же к нам едет, — перебивает учительница.

— Вдовина, говорят, едет? — слышится одновременно чей-то голос.

Стоя среди учителей, я рассказываю.

— А я подала заявление о выезде и теперь жалею. Очень уж славные ребята. Я незаметно проработала здесь два года. Значит, едет мне смена? — переспросила опять учительница.

— Да, едет. Пианино везут сюда. Физический и химический кабинеты. Татьяна Николаевна с трудом, но все же добилась на кабинеты двадцать тысяч рублей и говорила, что такие кабинеты, какие идут сюда, есть далеко не в каждой школе.

— Как досадно, что мне приходится уезжать! Я ведь занималась почти без пособий, — сказала уезжавшая математичка, она же преподавательница физики.

— Да, черт возьми, впору и мне пожалеть о своем выезде, — отозвался стоявший в сторонке химик.

Мы перешли в учительскую комнату и продолжали беседу.

Особенность работы северных учреждений заключается в том, что работает в них все время переменный состав. Каждый год одни уезжают, другие приезжают им на смену. Но всегда получается так, что новички-полярники вливаются в группу уже поработавших на Севере. Этим достигается преемственность в работе. Из всего коллектива школы в этом году уезжало только два педагога.

Нередко на смену являлись не новички, а уже работавшие здесь, как Татьяна Николаевна. Из всего обширного круга моих знакомых северных работников я знаю только одного врача, который, проработав здесь один год, больше не возвращался. О нем, впрочем, никто не жалел и никогда не вспоминал.

Директор школы рассказал, что в школе теперь девяносто четыре ученика. Это число легко можно было увеличить, но школьные здания больше не вмещали.

Мне вспомнилось, с каким трудом нам удалось в начале организации школы собрать два десятка учеников.

ПРИШЕЛ «АНГАРСТРОЙ»

Пароход «Ангарстрой» разгрузился в Уэлене и вышел на культбазу. Пройдя Берингов пролив, он обогнул мыс Дежнева.

Был ясный, солнечный день. Арктический воздух в такие дни до того чист и прозрачен, что с высоты сопок видны горы Чукотки за сто, а иногда и двести километров.

С мыса Дежнева в такой день можно любоваться даже очертаниями гор Аляски, мыса Принца Уэльского-Валлийского.

Здесь как бы перекликаются две огромные страны — СССР и США, два света — Старый и Новый, два мира — новый и старый, социализм и капитализм, простой казак Семен Дежнев и именитый принц Уэльский-Валлийский.

О выходе парохода на культбазе узнали по радио, в чукотских же поселках о выходе его знали и без радио.

С Яндагайской горы в это время в поселок бежали молодые парни, стараясь опередить друг друга. Они шумно сообщали, что в районе мыса Дежнева в небе показался дым. Никто парохода еще не видел, но что это был он, никакого сомнения не было. Лишь один чукча, усомнившись, заявил:

— Не китобойцы ли это?

— Нет, нет! — кричали парни. — Китобойцев пять. Пять дымов вчера далеко от берега прошли на юг.

В поселках — оживление, переполох, суматоха. По этому случаю ни одна колхозная бригада не вышла в море. Прибытие парохода волнует население по многим причинам: во-первых, это очень и очень увлекательное зрелище; во-вторых, пароход вез новые товары — будет выгрузка. А что может быть приятнее, чем смотреть на выгружаемые с парохода ящики, мешки с сахаром, кипы табаку, мануфактуры и много-много чего другого?

И наконец — это уже относится к учащейся молодежи, — на пароходе едет Таня-кай, друг чукотского народа. Ради того, чтобы увидеть ее, стоит пробежать не один десяток километров.

Женщины, дети и даже старики одеваются по-праздничному. Крепкие мужчины остаются в своих обычных рабочих одеждах. Может быть, им придется таскать ящики.

Мотористы несут из яранг на плече рульмоторы к берегу, где другие парни уже спускают вельботы.

И едва пароход «Ангарстрой» вошел в ворота залива Лаврентия, как отовсюду ринулись за ним моторные вельботы. Каждый из них до отказа заполнен чукчами.

Так же как и каюры на собаках, мотористы стремятся обогнать друг друга, пуская моторы на предельную скорость. И в этом соревновании сразу определяется квалификация того или иного моториста. Беда мотористу, у которого в такой момент выявится какая-нибудь неисправность: засмеют.

За пароходом они гонятся врассыпную, не отставая друг от друга. Все они видят и знают, что «Ангарстрой» скоро бросит якорь. Подкатить первому к пароходу и крикнуть слова приветствия — это кое-что значит! И вдруг один вельбот, словно подстреленная утка из пролетавшей стаи, остановился.

Издали я вижу, как на отставшем вельботе около мотора стоит несколько человек, и девушка в пальто, взмахивая руками, колотит моториста. Проявление такой ярости заставляет меня предполагать, что это не иначе, как сама Тает-Хема.

На борту парохода уже стоят люди и, улыбаясь, следят за необычной флотилией. Здесь же и Татьяна Николаевна. Она грозится и кричит мне:

— Вы не человек, а изверг! Это не по-товарищески! Не взять меня на шкуну!

Николай Павлович с возбуждением щелкает «лейкой».

Вельботы подошли к борту парохода.

— Таня-кай! Таня-кай! — закричало сразу несколько человек.

Татьяна Николаевна, свесившись через фальшборт, машет руками, лицо ее сияет, будто она возвратилась действительно на родину после давней разлуки, и тоже кричит, называя по имени то одного, то другого ученика. Все внимание ее привлечено ребятами, и она быстро переводит взгляд с вельбота на вельбот, разыскивая знакомые лица. Чукчи машут руками. Одни приветствуют Татьяну Николаевну, другие — пароход.

Учительница и не заметила, что на втором вельботе сидел старик. Он безмолвно поглядывал вверх, на палубу, и на его строгом лице улыбались только глаза. Это был Тнаыргын.

Когда нахлынувшие страсти немного успокоились, Тнаыргын крикнул:

— Здравствуй, Таня-кай!

Татьяна Николаевна встретилась с ним взглядом и закричала:

— Тнаыргын!

Она заговорила с ним по-чукотски.

— О, сколько у вас здесь друзей! — сказал штурман.

— Таня-кай, трубка варкын?[44]

— Варкын, варкын, Тнаыргын. Вот она! — И Татьяна Николаевна вытащила из кармана такую трубку, какой мог бы позавидовать самый изысканный курильщик.

Старик опешил. Глаза его быстро-быстро заморгали. С усилием он встал и сквозь cлабый смешок заплакал. Трубка — это лучший подарок. У старика кружилась от радости голова. Но еще иные мысли овладели стариком: вот он какой, старик Тнаыргын! Оказывается, о нем помнили еще там, на Большой неведомой земле. Ведь нельзя же не вспомнить о человеке, которому покупаешь трубку? Вот что растрогало старика Тнаыргына.

С парохода спускали трап.

— Теперь я понимаю, Татьяна Николаевна, ваше настроение, — сказал Николай Павлович.

Татьяна Николаевна быстро сбежала в вельбот, где сидел старик Тнаыргын. Вскоре пассажиры, не дожидаясь спуска катера, попрыгали в чукотские вельботы, и вся легкая флотилия тронулась к берегу культбазы.

В тот момент, как учительница сошла на берег, подошел отставший вельбот. Еще издали я заметил сидевшую в нем Тает-Хему. Судя по тому, что она сидела не на носу вельбота, можно было заключить, что у Тает-Хемы явно испорчено настроение. Когда вельбот ударился о берег, Тает-Хема даже не выбежала первой. Медленно сошла она за другими и как будто не проявила никакой радости по случаю прибытия любимой учительницы.

Тает-Хема была уже взрослой девушкой. Она даже немножко переросла свою учительницу. Из-под берета спускались на спину две толстые косы, которые сливались с черным пальто. На ногах были довольно изящные резиновые сапожки.

— Что же, Тает-Хема, ты отстала от других? — спросил я.

— Вон тот балда выехал с отработанными свечами в моторе! — вспыхнула она, показывая в сторону своего вельбота.

Казалось, я напрасно потревожил ее. Со злости в ее больших глазах появились слезы. Вдруг она обхватила учительницу.

— Пойдем, пойдем, Тать-яна Ни-ко-ля-евна [45], — подчеркнуто произнесла она впервые полное имя Тани. Они направились к школе.

ЖЕЛЕЗНОРОГИЙ ОЛЕНЬ

Весь берег завален грузами. Ящики, кипы мануфактуры, мука, оружие, табачные изделия и другие товары — все поступало сюда один раз в год и сразу на весь год.

Товаров было выгружено уже много, но катера с кунгасами все подвозили и подвозили их. Казалось удивительным, как много вмещал в свои трюмы пароход.

Завхоз больницы Чими носится по берегу как угорелый. Он подбегает то к одному ящику, то к другому, тщательно осматривает их и чуть ли не обнюхивает. Чими ощупывает даже кипы с мануфактурой, но сейчас же, с выражением страдания на лице, шарахается к другим поступающим грузам. Чими ищет заказанный им велосипед.

И в этом тягостном искании велосипеда было нечто сходное с поведением нашей чадолюбивой Розы, когда она недосчитывалась щенка в своем закутке.

Не выдержав испытания, Чими бросился в лодочку и, отчалив от берега, быстро, как ветряк на станции, заработал веслами. Он поехал на пароход. Но толком ему никто там не объяснил: есть велосипед или нет.

Вероятно, он и спрашивал не у того, у кого следовало спросить. Он вернулся на берег и устало сказал:

— Обманул! И аванс ведь взял этот заведующий факторией…

Но все же Чими решил не уходить, с берега до тех пор, пока не будет выгружен последний ящик. В этот день Чими не чувствовал даже голода. Он до вечера простоял на берегу.

Доктор входил в его положение и, хотя завхоз был очень нужен ему, старался обойтись без него.

Лишь к вечеру зоркие глаза Чими увидели, что в спускавшемся стропе был совсем необычный ящик. Чими сидел на гальке и вдруг порывисто, словно кто его подбросил, вскочил.

«Может быть, это ружья? Нет. Ружья возят в других ящиках. В узких», — размышлял он.

«Что же катер не тащит кунгас сюда? Мотор испортился, что ли?»

Но в кунгас вновь спустился строп.

«Не с ума ли сошли пароходные люди — сколько грузят в один кунгас! Под такой тяжестью он может и затонуть».

Это было томительное ожидание.

Наконец катер с кунгасом тронулся к берегу. Еще издали Чими выследил, где лежит этот ящик.

Кунгас подошел. Какой-то здоровенный русский матрос небрежно схватил этот ящик, задел им за борт кунгаса, взвалил на плечо и понес.

У Чими остановилось сердце.

То, что занимало мысли Чими с половины зимы, с того момента, когда он увидел самоходные машины на физкультурном параде в кино, кажется, лежит теперь в этом ящике.

Здоровенный матрос прошел с кунгаса по доске на берег и с плеча бросил ящик наземь. Как ножом полоснуло по сердцу Чими! Он не смог даже сразу подбежать к ящику. Секунду постояв, он бросился к нему, и, стоя на коленях, начал заглядывать в щелки. Ясно были видны рама велосипеда и колесо.

Выпрямившись и задрав голову, но все еще стоя на коленях, Чими заорал во все горло:

— Он! Он!

Я стоял на берегу с заведующим факторией. Запыхавшись, к нам подбежал Чими.

— Я забираю его. Можно? — спросил он.

— Кого?

— Машину-скороход.

— О нет, — сказал заведующий. — Подожди, вот я оформлю, акт составим, в книги запишем — тогда и можно будет. Дней через пяток.

Чими стоял и слушал с таким страдальческим лицом, что, кажется, сам сатана не смог бы отказать в его просьбе.

— Пожалуйста, давай сейчас, — умоляюще проговорил он.

— Да отдай ты ему! Не все ли равно тебе, регистрировать его на берегу или у Чими? — сказал я заведующему.

— А вдруг он поломан или части какой не хватит?

— Ничего. Отдай. Он расплатится за него полностью, если даже в ящике не хватит целого колеса.

— Да, да! Вот деньги — не глядя отдам, — торопливо проговорил Чими.

— Ну ладно, бери. Как ребенок! Потерпеть пару дней не можешь, а еще завхоз!

Но Чими и не слышал последних ворчливых слов заведующего факторией. В один миг он оказался рядом с ящиком. Высоко подняв его над головой, он зашагал к себе. За ним пошел и Николай Павлович, приглядываясь к новой обстановке.

Прошло немного времени, и Чими с помощью Николая Павловича собрал машину. Когда он выкатил ее на улицу, немедленно собралась большая толпа.

— Железнорогий олень! — послышались голоса.

Но Чими не обращал ни на кого внимания. Он неумело садился на велосипед и тотчас же валился на землю. Толпа шумно хохотала. Некоторые смеялись до слез, не представляя себе, как это Чими поедет на этом рогатом, который, оказывается, без поддержки и стоять не умеет.

— Совсем непослушный, — серьезно сказал старик Тнаыргын.

— Ты, Чими, возьми кнут. Попробуй его кнутом, — послышался другой голос.

Толпа хохотала.

— И ленивый вдобавок, — продолжал Тнаыргын, показывая на него пальцем. — Видишь, ты только хочешь сесть на него, а он ложится. Молодой, должно быть, необъезженный.

Велосипед привлек такое внимание, создал такое праздничное настроение, что, казалось, более веселого дня на культбазе не было.

— Ну, Чими, давай, я тебе покажу, как нужно ездить, — предложил Николай Павлович, уже освоившийся с народом.

Он легко вскочил на велосипед и помчался вперед по узенькой тропинке. Толпа с невообразимым шумом и криком ринулась за велосипедистом. Впереди всех бежал довольный, сияющий Чими.

И когда они вернулись обратно, Тнаыргын, посмеиваясь, сказал:

— Чими! Этот железнорогий — русский. Он и слушается только русского. А тебя не слушается.

Чими впервые выразил непочтительность к старику. Он провел рукой под носом и ничего не ответил.

Долго Чими объезжал своего «железнорогого». Пот катил с него градом. На щеке уже был синяк, но Чими не отступал. Он уже испытал сладость поездки на нем. Метра два он проехал, хотя и ушиб сильно ногу.

Часа три трудился Чими, и все это время толпа не отходила от него. Наконец, как-то враз, сам не ожидая того, Чими уловил секрет езды и под шумные восторги сородичей покатил.

Еще бульшая толпа побежала за ним. Собака его, лежавшая около больницы, вскочила, с визгом и лаем пустилась вдогонку за хозяином. Высунув язык, она бежала рядом, не в силах обогнать необычного конкурента. Вдруг собака смаху кинулась на велосипед. Раздался пронзительный визг, и Чими хлопнулся на землю. Одна спица вылетела, и пес, похрамывая и сверкая злобными глазами, на трех ногах, с поджатым хвостом шарахнулся в сторону.

Даже старик Тнаыргын, семеня ногами, подбежал к месту аварии. Велосипед лежал на земле, окруженный толпой, а Чими, истекающий потом, неумело пытался приладить спицу.

Тнаыргын протискался сквозь толпу и, низко нагнувшись, разглядывая велосипед, сказал с жалостью:

— Какомэй! Укусила его!

31 АВГУСТА

Август, сентябрь, а иногда и октябрь — лучшее время для охоты на моржей. Это страдная пора на Чукотке. В это время все взрослое население много работает. Детвора целые дни проводит на берегу в ожидании возвращения охотников с добычей. Вельботы часто подходят к берегу, наскоро выгружают моржей и снова уходят в море. Юноши уже считают себя настоящими охотниками, и все они в вельботах.

На протяжении первых лет школа осенью не начинала занятий вовремя. Ни на родителей, ни на ребят не действовали в период охоты на моржа никакие постановления рика.

Но в этом году двери школы откроются, как и везде, первого сентября. Завтра в классах должна начаться нормальная жизнь. Поэтому здания школы выглядят нарядно как внутри, так и снаружи.

Николай Павлович, по примеру сахалинской школы, соорудил на берегу специальную арку. На длинном красном полотнище издали видна надпись: «Добро пожаловать, дорогие друзья!»

Большой колхозный коллектив настроен по-праздничному. Особенно взволнована Татьяна Николаевна. У нее совсем необычные переживания.

— Раньше мы собирали учеников зимой. Они приезжали к нам на собаках. Теперь ждем их с моря, — говорит она.

Часто она выбегает на берег и смотрит: не покажутся ли вельботы из-за мыса? Она до сих пор не может отделаться от привычных сомнений и невольно думает: «А вдруг не приедут сегодня? Вон и море волнуется».

Возвращаясь с берега, она встречает Чими, который, разогнав своего «железнорогого», катит по улице, положив ноги на руль. Это — высший класс езды. Чими успел уже в совершенстве овладеть ездой на велосипеде. Мельком взглянув на учительницу, он скорчил довольную гримасу и прокатил мимо.

— Чими, Чими, подожди! — кричит она.

Чими опускает ноги и ловко слезает с машины. Взявшись за руль, он стоит рядом с велосипедом, торжествующий, важный.

— Чими, что же ты не работаешь?

— Отпуск со вчерашнего дня. На пятнадцать дней, — весело говорит он.

— Чими, в такую погоду по морю можно на вельботах плавать?

— Здесь можно, — показывает он на залив, — а там, за мысом, большая волна.

Чими и не подозревает, почему погода интересует учительницу. Ему нет никакого дела до начала занятий, тем более теперь, когда осуществилась его давнишняя мечта. Ведь слух о его «железнорогом» пронесся по всему побережью. Чими — в центре внимания. Скоро он поведет его по мокрой тундре в свой родной поселок, да по пути еще покатается в других селениях! Правда, кататься там плохо. Поселки стоят среди камней. Ну, да это ничего. Чими всегда найдет метров пять подходящей дороги. Да по такому случаю, пожалуй, само население растащит камни в сторону.

Чими разговаривает с Татьяной Николаевной односложно, занятый своими мыслями.

— Шкуна идет, — безразлично говорит он и, вскочив на велосипед, катит в обратную сторону.

Не оглядываясь, он с тем же безразличием кричит:

— Учеников везут!

Чукчи — прирожденные моряки. Но выходить в море, когда предвидится шторм, они не любят. Лишь крайние обстоятельства заставляют их сделать это.

Однажды я сказал Ульвургыну, что мне очень срочно нужно выехать по важному делу. Стояла хорошая осень, и море было на редкость спокойное. Но Ульвургын сказал мне:

— Только плохо будет там, впереди.

Я усомнился в его прогнозе и, показывая на море, сказал:

— Смотри, какое оно спокойное. Как озеро.

— Да. Но потом будет плохо в пути.

Я не настаивал на выезде.

Однако спустя немного времени я увидел, как с берега сталкивали вельбот.

— Что такое, Ульвургын? Куда собираются?

— Тебя везти, — ответил он.

— Можно разве?

— Пускай можно.

Ульвургын был старшим на вельботе и сразу сел за руль. Вельбот шел хорошо, мотор работал бесперебойно. Через пять часов мы подошли к скалистому побережью. И только теперь я заметил легкое волнение моря. Впрочем, я не придал этому никакого значения.

А еще через час мы попали в такой шторм, забыть который никогда нельзя. С одной стороны — скалы, с другой — бушующие волны. Всякие разговоры прекратились. По бортам на тоненьких палочках вытянули брезентовую ленту высотою в треть метра. Этот легкомысленный фальшборт вызывал у меня горестное чувство. Единственно чем он меня радовал — это тем, что, сидя на дне вельбота, я не видел кипевшего моря.

Чувствовалась огромная сосредоточенность и напряжение всей команды вельбота. Высоко занося вельбот на гребень, волна с невероятной силой бросала его в пропасть моря. И тогда я против желания смотрел на огромные холмы волн. Вельбот скрипел и стонал. Языки волн лизали фальшбортик. Казалось, каждая следующая волна зальет нас — и тогда конец. Но вельбот, направляемый в разрез волны, оказывался наверху, и слышалось, как мотор секундами работал вхолостую. Винт обнажался и срывался с нормальных оборотов.

Со дна вельбота я наблюдал за Ульвургыном. Постоянно добродушный, в этот момент он окаменел. Лицо его, мокрое от брызг, бледное, было до предела настороженно, взгляд устремлен на волны, руль крепко зажат в руке. Люди молчали.

Под дном клокотала вода.

— Все воздушные пузыри привяжите к бортам! — закричал во весь голос Ульвургын.

Люди молча и быстро выполнили его распоряжение. Мне, как и всем другим, было ясно: нашу жизнь он держал в своих руках.

Полчаса на этих волнах мне показались вечностью. Вскоре я заметил на лице Ульвургына так хорошо мне знакомую улыбку. Он тряхнул головой и спросил:

— Ну как?

— Ничего, — выдавил я из себя.

И хотя нас все еще бросало, Ульвургын сказал:

— Теперь хорошо. Место на повороте этом плохое. Теперь совсем хорошо. Умирай тут.

Когда мы прибыли на место, я спросил его:

— Зачем же, Ульвургын, ты выезжал, раз ты знал?

Он усмехнулся и ответил:

— Тебе ведь нужно было.

Нечто подобное было и сейчас, у Яндагайского мыса. На горизонте показались раскачивающиеся высокие мачты шкуны «Октябрина». Белый корпус ее напоминал гигантскую белугу. Вслед за ней вынырнуло около десятка вельботов. А за ними, словно охранное судно, показалась черная, тоже двухмачтовая шкуна «Чукотка».

В шторм чукчи никогда не поднимают парусов. Они идут с мотором или на веслах. Войдя в залив, и шкуны и вельботы, как по команде, вздернули паруса, — здесь было спокойнее. Эта парусная флотилия быстро пошла к культбазе.

Татьяна Николаевна, следившая за ними, не могла оторвать своего взора — так изумительно красива была эта картина.

Наконец она, сорвавшись с места, бросилась в школу, и как Чими, увидевший велосипед, закричал: «Он, он!» — так и она прокричала учителям:

— Едут, едут!

Со всего побережья в точно назначенный срок ехали ученики. Это была уже большая победа северной школы, всей советской власти на Чукотке. В единственную среднюю школу съезжались ученики почти со всего побережья южной части района.

Учителя, врачи, все работники культбазы высыпали на берег встречать своих питомцев.

Часто бывая на Чукотке, я привык ко всяким неожиданностям. Но то, что творилось на берегу сегодня, было, пожалуй, самое необычное из всего виденного мною.

Ученики прибыли все до одного. Даже немного больной ученик седьмого класса Ктуге не пожелал остаться и прибыл вместе со всеми.

Учеников было около сотни: юноши, девушки и карапузы-первогодки. С каждым из них — два-три провожающих родственника. Здесь были люди самых различных возрастов. Казалось, что все жители Чукотки в этот день переселились на культбазу.

И странное дело: малыши в точности напоминали по своему внешнему виду тех самых пугливых ребят, которые когда-то приехали к нам впервые. Разница была лишь в том, что все они уже острижены. И настроение их было иным. Они держали себя важно и так же, как шести— и семиклассники, кричали:

— Драствуй!

Старшие ученики явились с чемоданами, которые они сами тащили в знакомое здание интерната. Все чемоданы — одной «марки». Это фанерные ящики, обтянутые тюленьими шкурами. На каждом замочек. Глядя на замочки, которых в чукотских хозяйствах нет, можно было подумать, что это дурная сторона цивилизации. Но нет! Замочки висели у них для того, чтобы чемоданы сами не раскрывались. А кроме того, что же это за чемодан без замка? Без замка он будет просто ящиком, а все они стремились обзавестись именно чемоданами!

В интернате было если не совсем вавилонское столпотворение, то во всяком случае нечто похожее на него. Школьники спешили сдать свои чемоданы в кладовую интерната.

Таграя среди них не было.

Таграй, Ульвургын и еще какие-то люди стояли на берегу. Таграй очень оживленно что-то рассказывал им.

— Сейчас, сейчас! — ответил он на мой оклик.

Таграй тряс руку какому-то парню, а тот кивал головой.

Подхватив свой чемодан, Таграй вместе с Ульвургыном направился к интернату.

— Ты знаешь, — сказал мне Таграй, — объяснял все Тмуге, как надо ухаживать за машиной. Правда, он знает уже, но при расставании надо было еще сказать. Очень много значит — при расставании сказать. При расставании слова сильные. Они запоминаются лучше.

Вскоре все ученики заняли места в столовой. Их родственники толпились в коридоре, стараясь заглянуть в открытую дверь.

— Какая хорошая раньше была школа! Теперь хуже, — со вздохом и в то же время добродушно посмеиваясь, сказал Ульвургын.

— Почему?

— Раньше вместе с учениками сажали и нас за стол, а теперь… — и он развел руками, вытянув физиономию.

Ульвургын отлично понимал, почему теперь родителей не приглашали за стол: он видел сам, что не было ни одного свободного места. В этом шутливом упреке я почувствовал его особенно хорошее настроение.

Едва ученики разместились за столами, как в коридоре что-то крикнули.

Ульвургын тотчас вышел на улицу, оглядел кругом небо, посмотрел на море и сказал:

— Домой, домой!

— Почему так скоро, Ульвургын? И волна сейчас за мысом.

— Ничего. Одна шкуна впереди, другая сзади. Вельботы в середине. Надо прорваться сегодня, а то застрянем здесь. Охотиться надо. Моржи уйдут — кого стрелять будем?

Он поспешно вошел в интернат и крикнул:

— Тагам, тагам!

Люди сразу побежали на берег, ученики тоже повскакивали с мест, и столовая вмиг опустела.

— Сумасшедшие, а не люди! Остынет же все! — выйдя в столовую, сказала повариха.

Медлительный по натуре народ в моменты крайней необходимости проявлял исключительную подвижность. Все торопливо садились в вельботы и, согнувшись, помахивали руками.

Один карапуз стоял на берегу, махал ручонкой и вдруг, приложив кулаки к глазам, начал реветь. Словно по сигналу, заплакали все первогодники. Они пустились в такой рев, что совсем не слышно стало голосов с вельботов. Старшие ученики бросились уговаривать их.

Лишь Таграй, стоя почти в воде, глядел на «Октябрину». Ветер подул из залива.

Из выхлопной трубы «Октябрины» с треском вылетел кольцеобразный дымок. Потом послышалась частая дробь, и шкуна зашевелилась.

— Молодец, молодец! — крикнул Таграй, махая руками. — Ловко пустил машину. Лучше, чем я.

И, сам не замечая того, шагнул дальше в воду.

Распустив паруса, флагманская «Октябрина» пошла вперед.

Застучали моторы в вельботах, и вслед за ними вышла черная «Чукотка».

О ЧЕМ МЕЧТАЛИ УЧЕНИКИ И КОЛХОЗНИК ГАЙМЕЛЬКОТ

За несколько лет, проведенных в школе-интернате, ученики привыкли к культурной обстановке. То, что в первый год им казалось смешным и ненужным, теперь стало необходимым.

Перед началом учебного года в стойбище все чаще и чаще поговаривали о школе. Ученики теперь стремились в школу. Желание учиться у них было огромное. Но не только это: им хотелось скорей приехать в школу, чтобы посидеть за настоящим столом, поспать на кроватях и помыться в бане.

В ярангах была уже потребность писать — а стола не было; в ярангах хотелось жить при естественном свете — и его не было.

В меховом пологе яранги нельзя поставить ни стола, ни кровати; в оленью шкуру не вставить рамы со стеклом. Сама жизнь настоятельно требовала разрешения этих вопросов. Старый, уходящий быт дал трещину.

На побережье говорили о переселении народа из яранг в дома. Это было трудное и очень, казалось, отдаленное дело. Никто не знал, как приступить к нему. Дома строились из дерева, а деревья не росли на чукотской земле. Здания школ, больниц, риков, пушных факторий и полярных станций строились во Владивостоке. Их грузили на пароходы в разобранном виде и привозили за тысячи километров в этот отдаленный и безлесный край.

Между тем в зверобойных колхозах можно было уже найти протоколы с решением о постройке общественных пекарен, столовых, бань, прачечных. В крупных чукотских селениях пекарни уже работали, но столовых и бань еще не было. Не было и домов.

Чукча Гаймелькот из колхоза «Турваырын»[46] заработал в сезон более десяти тысяч рублей. Он купил кооперативный дощатый склад и построил из него дом. Гаймелькот тщательно утеплил его, из остатков досок сколотил стол и две табуретки. И когда дом был готов, Гаймелькот купил в фактории такую кровать, которую не хотелось даже «портить спаньем».

Его жена Уквуна очень обрадовалась такой перемене в жизни. Но скоро наступило и разочарование. В новом доме стало так светло, что следы на полу были видны, как на только что выпавшем снегу. Лицо жены показалось вдруг особенно грязным. Гаймелькот, заметив это, велел жене умываться и ежедневно мыть пол.

Этот дополнительный и непривычный труд испугал чукотскую женщину. Резкий переход от старого к новому быту заставил ее призадуматься. Она молча и терпеливо переносила причуды мужа несколько дней. Она ждала, что и сам Гаймелькот поймет скоро всю ненужность этой работы. Но Гаймелькот не понимал ее. Тогда она обратилась к нему:

— Гаймелькот, или ты не заставляй меня делать эту русскую работу, или я поищу себе другого мужа — в яранге. Эта работа не веселит мое сердце.

— Уквуна, ты думаешь, мне очень много радости от этой чистоты? Нет. Но почему-то я думаю, что все же мы сможет привыкнуть к ней. Все идет к тому, что мы должны привыкнуть. Ведь вот я раньше был простым гребцом на байдаре, а теперь привык бездельничать, управляя рульмотором.

— Я не знаю, Гаймелькот, зачем понапрасну мы будем истязать себя? Разве кто насильно заставляет положить эту неприятность на свои плечи? Говорю тебе, что у меня совсем мало охоты к этому, и, пожалуй, лучше я уйду в ярангу.

Гаймелькот подумал: «Какие многоговорливые женщины стали!»

— Ну, хорошо, — сказал он. — Пускай ты уйдешь в ярангу, к другому мужу. Ничего. Иди. А я попробую еще пожить так. Только не укажешь ли ты мне другую женщину, которая, так же как я, согласилась бы испытать новую жизнь?

— Я поищу тебе. Но только ты совсем стал другим. Раньше ты разговаривал как настоящий человек, а теперь стал моторным человеком. Этот мотор приносит нам разлад. Не было бы его, и мы хорошо бы жили в яранге. Теперь ты выдумал жить в таком деревянном доме, отчего и жить устанешь. Не думаешь ли ты, что, живя по-русски, мы за зиму будем иметь по два ребенка?

Рассерженная Уквуна ушла. Гаймелькот настойчиво мыл полы сам и долго искал себе другую жену. Наконец он нашел, но при женитьбе было оговорено, что новая жена пол мыть будет через два дня на третий.

На побережье рождался новый быт.

Много внимания новому быту уделяли и ученики. В школе они привыкли жить с удобствами. И каждый раз, когда они возвращались домой, в ярангах появлялось какое-нибудь новшество. То умывальник, то зеркальце, то скамеечка, то столик, обтянутый клеенкой.

Ученик Ктуге в первый же день приезда на культбазу еще в столовой показал мне чертежи новой яранги. Он отставил свою тарелку в сторону и, разложив тетрадь, стал объяснять каждую деталь чертежа.

— Только в мастерских культбазы надо заказать шарниры, — сказал он.

Ученики коллективно спроектировали складной стол. В меховом пологе он почти не будет занимать места. Столик на шарнирах, сложенный вместе с ножками, плотно прилегает к стенке. Но стоит захотеть что-либо написать, как он откидывается, — садись и пиши. По этому же принципу сделана и кровать. Она убирается, вмещая постельные принадлежности. В передней стенке мехового полога устанавливаются две деревянные стойки, в них вставляется рама со стеклом.

Я с огромным интересом следил за развитием этой маленькой конструкторской мысли и в этом находил оправдание всем затратам труда и времени.

Ведь самим работникам культбазы казалось иногда странным все то, что они делают на берегу Чукотского моря.

В самом деле: на привитие культурных навыков чукотским детям уходили годы. Когда они возвращались домой, жизнь в яранге заставляла их отказываться от приобретенных навыков в первый же день приезда. Казалось, что труд учителей пропадал даром. Но нет. Чертежи Ктуге убеждали в обратном.

Воспитание в школе-интернате являлось подготовкой народа к новой жизни. И когда начнется переселение чукчей из яранг в дома, это поколение не испугается чистоты, как испугалась ее Уквуна.

Прибывшие в школу ученики оживленно разговаривали о предстоящих днях учебы. Из столовой они побежали на берег реки, где стояла баня. Старшие из них образовали цепочку от самой речки до баков, и ведра с водой, под веселый говор, побежали из рук в руки.

Через несколько часов баня была готова, и после трехмесячного перерыва ученики устремились в нее.

Вымывшись, они переоделись в школьные костюмы и собрались в зале.

С необыкновенно серьезными лицами они заняли места на скамьях в ожидании чего-то нового.

За столом президиума — молодой человек, директор школы, прибывший сюда из Ленинграда год тому назад. Рядом с ним Тает-Хема — школьный комсорг — и Таграй.

Наклонившись к Тает-Хеме, директор что-то тихо творит. Тает-Хема внимательно слушает, встает, одергивает на себе гимнастерку, улыбаясь ученикам, говорит:

— С легким паром вас, товарищи!

Согнувшийся над столом директор вдруг приподнимает голову и с недоумением смотрит на Тает-Хему. Он совсем не об этом говорил с ней.

— Иван Константинович, так ведь по-русски поздравляют? — спрашивает она.

Директор смеется.

— Так-то так, но только не на собрании поздравляют, — говорит он.

— Тогда извиняюсь. А я и не знала, — лукаво подмигивает Тает-Хема. — Хотя мы все так рады, что я бы на самом съезде Советов и то поздравила, — смеясь, сказала она.

— Ну, ничего, ничего. Продолжай, Тает-Хема, — сказал директор.

— Товарищи! — серьезно, без улыбки, начала она. — Вот мы и дождались начала учебного года. Это — наш праздник. Съехались все ученики и учителя. Сегодня у нас просто товарищеская встреча со старыми и новыми учителями. Хотя новый учитель только один. Зовут его Николай Павлович.

Николай Павлович встал и поклонился в сторону учеников. Произошло небольшое замешательство. Это был первый учитель, который почему-то встал и поклонился им. Ученики не знали, как и реагировать на поклон учителя. Они переглядывались, потом один за другим стали подниматься и тоже кланяться ему. Отовсюду послышались голоса:

— Здравствуйте, Николай Павлович!

Учитель, не ожидавший такого радушного приема, поднялся с места еще раз, опять поклонился им и сказал:

— Здравствуйте, здравствуйте, ребята!

— Вот видите, товарищи, — продолжала Тает-Хема. — Николай Павлович будет преподавать нам математику и физику. Он посмотрит на нас, а мы на него. Приехавшие учителя расскажут нам, что пришло с пароходом для нашей школы. Вот и все, — неожиданно закончила Тает-Хема.

Затем, понизив голос, она сказала:

— Слово предоставляется Тане-кай! Ой! — сконфуженно вскрикнула она. Лицо Тает-Хемы вдруг залилось краской, она смутилась и, прикрываясь ладонью, тихо проговорила: — Извиняюсь… Слово — Татьяне Николаевне.

Сама учительница покраснела больше, чем Тает-Хема. Но, подойдя к столу и овладев собою, она сказала:

— Это все равно, Тает-Хема.

Ученики зааплодировали.

НЕОБЫЧНЫЙ НОВИЧОК

В седьмом классе шел урок математики. Двенадцать юношей и девушек пристально вглядывались в формулу, которую выводил на доске Николай Павлович. Малоподвижный человек в жизни, Николай Павлович во время урока совершенно преображался. Большой опыт в работе, любовь и знание предмета позволяли ему сухой урок математики делать увлекательным. Он быстро шел вдоль доски за длинной строкой математической формулы, мгновенно отрывался, оглядывая учеников, и торопливо говорил, продолжая писать:

— Теперь смотрите, что из этого получается.

Николай Павлович так увлек учеников, что их черные глаза, блестевшие, как омытые морской волной камешки, следили за каждой вновь появляющейся на доске цифрой или латинской буквой. Таграй даже привстал со скамьи и полустоя, закусив губу, сосредоточенно следил за объяснением.

— Да ведь это прямо интересно! — вслух подумал Таграй.

Учитель оглянулся на него и, воодушевленный вниманием, спросил:

— Понятно?

— Очень понятно, — с умилением произнес Таграй.

— Понятно, понятно! — проговорили и другие ученики.

— Теперь я попрошу кого-нибудь из вас к доске. Может быть, вы, Таграй, хотите? — глядя на него, спросил учитель.

Таграй встал во весь рост и растерянно, с широко раскрытыми глазами, тыча пальцем себе в грудь, спросил:

— Я?

— Да, да, вы!

— Мы?

Это «вы», услышанное Таграем впервые в жизни, смутило его. Он сразу как-то понял, что стал взрослым — и не только взрослым, но и культурным. Ведь ни одного чукчу еще никто никогда не называл на «вы». И эта грань, которую он, Таграй, перешагнул, льстила ему. Такое обращение учителя защекотало его юношеское самолюбие. Таграй мигом пришел в себя, вышел из-за парты и внутренне довольный, смело, крупным шагом направился к доске.

В этот момент открылась дверь и в класс вошел директор школы. Следом за ним — высокая русская девушка лет шестнадцати на вид.

— Извините, Николай Павлович, — сказал директор. — Вот сейчас привезли нам новичка. Пусть она пока посидит у вас в классе, а тем временем я побеседую с ее отцом.

Вошедшая девушка молча обежала голубыми глазами класс и, глядя на Николая Павловича, стала перебирать концы своих длинных светлых кос. Лицо ее выражало и недовольство, и досаду, и пренебрежение.

Класс замер. Лишь Тает-Хема, не отрывая взгляда от русской девушки, локтем толкала свою соседку Рультыну и тихо по-чукотски говорила:

— Перейди скорей, сядь за другую парту.

Рультына поднялась, Тает-Хема быстро передвинулась на ее место и, похлопывая ладонью по скамейке, сказала по-русски:

— Вот сюда можно сесть.

— Садитесь, садитесь! — предложил и Николай Павлович.

И когда директор вышел из класса, учитель сказал:

— Ну, продолжим наши занятия.

Таграй быстро решил задачу и сел за парту.

— Как вас зовут? — обратился Николай Павлович к русской девушке.

— Лена Журавлева, — ответила она, не вставая с места.

— Очень хорошо. Только знаете что, Лена? В нашей школе принято вставать, когда ученик отвечает учителю. Такой у нас порядок.

Лена покраснела, стиснула зубы, лицо ее стало злым.

— В каком классе вы учились?

— В шестом, — неохотно вставая, проговорила Лена.

— Окончили шестой класс?

— Да.

— Очень хорошо. Вам понятна эта формула? — показывая на доску, спросил учитель.

— Понятна, — не глядя, сказала Лена.

— Хорошо. Будем продолжать наш урок. Попрошу вас к доске.

Лена вышла. И когда Николай Павлович дал ей задачу, она потупила взор и сказала:

— Этого мы еще не проходили.

— А как же вы говорите «понятна»?

— Понятно, но не все, — ответила она.

Внимание учеников было привлечено русской девушкой. Все они посматривали на нее, и каждый думал о ней. Они не придали значения тому, что она знала меньше, чем знают они. Теперь всем хотелось как можно скорей закончить урок и немедленно начать расспросы: кто она, откуда, зачем приехала на Чукотку; хотелось сказать, что все они будут дружить с ней и любить ее. Тает-Хема пристроилась на самом кончике скамьи, освободив всю ее для Лены Журавлевой.

Давая напутственные советы своей дочери, Алексей Петрович Журавлев говорил ей:

— Леночка, теперь-то ты должна быть первой ученицей, отличницей. Ведь ты будешь учиться с детьми некультурных родителей. Что они смыслят? Ты ведь культурная девушка, городская. Школка здесь хотя и неважная, но если ты будешь отличницей, в Планово-экономический институт тебя примут без экзаменов. Старайся, дочка!

Теперь Алексей Петрович сидел в учительской и беседовал с директором школы.

— Я, видите ли, бухгалтер, — говорил он. — Двадцать лет безвыездно проработал в Сочи. Ах, господи боже мой, куда же меня занесло — из этакого чудесного края в такой, извините, гнилой угол! И, если говорить откровенно, жалованьишко прельстило. Что греха таить, какой же чудак поедет сюда ради удовольствия?

Директор молчал и думал:

«Кажется, этот субъект типичный длиннорублевик».

— Вы не бывали у нас в Сочи?

— Нет, — сухо ответил директор и спросил: — А здесь где вы работаете?

— В пушной фактории. Сто пятьдесят километров от вас. Но, оказывается, это и вправду близко. Всего десять часов на моторном вельботе. Этой факторией и Леночку соблазнил: «Дурочка, говорю, в песцах вернешься оттуда».

Алексей Петрович помолчал немного и вдруг рассмеялся.

— Хе-хе-хе, — покачал он головой. — Колхозники нас привезли. Вот чего не ожидал, так не ожидал. Никак не думал, что и здесь колхозники есть. Они и не похожи на колхозников.

— А вы ищите это сходство не в одежде, а, например, в том, что они отлично научились управлять мотором, — сказал директор.

— Да, да! Это они умеют. И моряки превосходные. Я ведь сам на море вырос. Я понимаю. — И, помолчав немного, бухгалтер спросил: — В вашей школе, я слышал, обучаются только их дети?

— Да, подавляющее большинство. В первых классах есть дети наших служащих.

— И школа эта такие же права имеет, как и на материке?

— Какие права?

— Ну, окажем, можно из вашей школы поступить в Планово-экономический институт?

— Разумеется, можно. Наша школа — не частное предприятие, она работает на основе единой программы советской средней школы.

— О, тогда это очень хорошо. Я ведь, понимаете ли, из-за дочери и уехал из Сочи. Все танцульки да гулянки, а учиться и времени нет. Неважно училась. А ведь в вузы теперь все отличников набирают. Я вот и думаю, что среди чукотских-то ребятишек она, глядишь, и будет отличницей. И какой бы ни была плохонькой ваша школка, а раз права одни и те же, авось Леночка и попадет без экзаменов в институт. Вот расчет какой у меня.

С языка директора чуть не сорвалась резкая фраза, но он сдержался.

— Курортный город, знаете ли, климат нежный, — ученье-то в голову и не лезет. Прочитал я в газете о наборе бухгалтеров и решил сменить обстановку. Жалованье хорошее, из Наркомпроса сообщили мне, что средняя школа здесь есть, ну, и приехал вот. Все, понимаете ли, из-за дочери. Очень хочется мне, чтобы образумилась она. Вы уж, пожалуйста, обратите на нее внимание. Потом, когда будем выезжать, милости просим к нам в гости, хоть на все лето. Домик у меня в Сочи. А жильцов всего-навсего — дочка да я. Надо, надо вам побывать на курорте. — И, помолчав немного, бухгалтер спросил: — Да, а сколько у вас учеников в седьмом классе?

— Двенадцать.

— Ой, какая неприятность!

— Почему?

— Выходит, моя Леночка будет тринадцатой?

В учительскую вошел Николай Павлович, за ним — Татьяна Николаевна и другие учителя.

Весть о русской ученице облетела все классы. В седьмом собрались все девяносто четыре ученика. Они столпились так тесно, что невозможно было протискаться к тому месту, где сидела Лена с Тает-Хемой. Таграй и другие семиклассники сидели прямо на столах, расположенных поблизости от них.

Лена почувствовала себя настоящей героиней. Еще никогда она не встречала такого большого внимания к себе. И как-то сразу ей все понравилось.

«А девушка, сидящая со мной рядом, по-настоящему интересна. За ней, вероятно, все мальчики бегают», — с завистью подумала Лена и оглядела стоящих перед ней ребят.

«Неинтересные, — подумала она. — Разве только тот, которого учитель вызывал к доске…»

Под влиянием новых впечатлений Лена повеселела и совсем забыла, что ей нужно казаться умней и интересней других.

Лена обняла Тает-Хему за шею и спросила:

— Тебя как зовут?

— Тает-Хема.

— Что такое? Как ты сказала?

— Тает-Хема.

— Разве есть такое имя?

Тает-Хема улыбнулась и сказала:

— Да, есть. Вот меня так зовут.

— Ой, какое странное имя! Оно что-нибудь значит?

Какой-то школьник, стоявший на соседней скамейке, крикнул:

— Тает — соль, хемо — я сам не знаю. Соль не знаю. Вот как ее зовут по-русски.

— Подожди там кричать. Не тебя спрашивают, — оборвала Тает-Хема мальчугана и, обращаясь к Лене, подтвердила это объяснение.

— А фамилия как твоя?

— Тоже Тает-Хема. Все в одном: и имя и фамилия.

— Да как же это так? Вот меня, например, зовут Лена, а фамилия — Журавлева.

Услышав имя Лена, один мальчик крикнул:

— Не дочь ли ты Ленина?

Лена растерянно посмотрела на мальчика и молча покачала головой.

— А что такое Лена? — спросила Тает-Хема.

— Ленивая, должно быть, — послышался чей-то смелый голос.

— Совсем не ленивая. Мое имя происходит от слова Елена. Была такая святая.

— Какая святая?

— Что такое святая?

— Ну, святая. Самая настоящая святая. Все равно бог.

— В комсомоле ты состоишь?

— Нет, ушла из комсомола.

Ребята о чем-то оживленно заговорили на чукотском языке, Лена насторожилась.

Тает-Хема, видя, что разговор начинает приобретать несколько враждебный характер, решила смягчить его. Ей понравилась русская девушка, и она искренне захотела подружиться с нею. Нерешительно заглядывая ей в лицо, она сказала:

— Лена, ты запишись в комсомол. У нас в комсомоле тридцать девять учеников. Ты будешь сороковой. Я — комсорг. Дружить будем. И учиться будем вместе. Видишь, какая хорошая школа у нас?

— Фи… тоже школа! — сделала гримасу Лена. — Бузовая школа.

— Какая?

— Бузовая, говорю. Разве это школа?

— Какая «бузовая»?

— Что такое «бузовая»? — слышалось со всех сторон.

— Ну, бузовая. Буза, буза. Понимаете — бузовая?

Таграй молча прислушивался к этому разговору и неотрывно смотрел на русскую девушку. Все ученики впервые видели взрослую русскую ученицу. Она казалась сердитой и как будто не совсем охотно разговаривала с ними. У нее была красивая, длинная белая шея.

«На что эта шея похожа? — подумал Таграй. — И голос ее звонкий, как колокольчик. Но почему она, русская девушка, разговаривает словами малопонятными? А может быть, это тоже красиво? Может быть, мало еще мы научились разговаривать по-русски?»

И вдруг Таграй почувствовал, что эта девушка ему очень понравилась. Ему захотелось, чтобы она еще говорила и говорила без конца.

Лена встала со скамейки и села за парту. Она оглядела всех учеников, встретилась с упорным взглядом Таграя, усмехнулась и, обращаясь к нему, спросила:

— А ты, наверно, зубрила? На большой учишься?

Таграй виновато улыбнулся, хотел что-то сказать, но запнулся и промолчал. Его очень смутил вопрос, которого он не понял.

— У нас, в Сочи, где я училась, школа каменная. Огромная, пять этажей. Одних учителей — сто, а то, может быть, и больше. А у вас? Учителей десять, да и то барахло.

— А что такое барахло? — спросил кто-то.

Лена рассмеялась.

— Ну, вот видите! Я говорю — барахло. Русскому языку даже вас не научили. Только и знаете: что такое да что такое? Барахло, барахольные значит. Самые плохие!

В классе зашумели, загудели, послышались голоса негодования:

— Это неправда!

— Ты не знаешь наших учителей!

— Наша школа самая лучшая во всем районе!

Таграй встал, протискался сквозь толпу к Лене. Подавая ей руку, он сказал:

— Лена тебя зовут? Ну, здравствуй. Меня зовут Таграй. Скажи, пожалуйста: что такое зубрила большой?

Лена звонко расхохоталась.

— А вот не скажу! — кокетливо усмехнулась она. — Ты говоришь, Таграй тебя зовут?

— Да, Таграй, — насупившись, повторил он.

— И фамилия Таграй? — насмешливо спросила Лена.

Таграй мгновение смотрел в упор на нее и, казалось, думал: что это ей далась фамилия, о которой никто никогда не спрашивал? Видя его смущение, Лена еще более насмешливо сказала:

— А, бедненький мой! И у тебя, наверно, фамилии нет?

— Да, нет! Римские императоры тоже фамилий не имели, — с раздражением сказал Таграй. — Я не об этом хотел говорить. Ты сейчас учителей как-то обозвала нехорошо. А там, где ты училась, лучше были учителя?

— Что за странный вопрос? Конечно, лучше.

— Так почему же ты молчала у доски, когда тебя вызывал Николай Павлович?

— Да, да, почему? — послышалось со всех сторон.

— Послушаем, что она скажет! — крикнул мальчик, стоявший в дверях.

— Почему, почему? Так просто, не хотела отвечать, вот и молчала.

— Неправду говорит! — крикнуло сразу несколько учеников.

— Не знала, что отвечать! — слышались возгласы.

— Нет, Лена, ты нас не обманешь, — сказал Таграй. — Вот все эти ученики, которых ты видишь, — охотники они. Каждый из нас, встречая в тундре зверя, знает даже, о чем думает он и в какую сторону хочет побежать. И когда мы видели тебя у доски и ты молчала, мы знали, почему ты молчишь. Так и скажи правду.

— А чего я вам буду рассказывать? Нужны вы мне очень! — вспыхнула Лена.

— Ну, не рассказывай, мы не будем просить, если не хочешь. Только, почему же получается так: мы учимся у плохих учителей — и знаем, а ты у хороших учителей — и не знаешь?

Лена что-то еще хотела сказать, но Тает-Хема опередила ее:

— Довольно разговаривать, Таграй. Что ты пристал?

Зазвонил колокольчик, и ученики разбежались по местам. Во всех классах начались уроки. Самолюбие Лены было задето. Она сидела за партой и совсем не могла понять, о чем говорит учительница. В голову лезла мысль: «Мы знаем, а ты не знаешь». Это было неприятно. Как они смели так ей говорить?! Но ведь они были правы. Она сама видела, как хорошо они понимают алгебру, познания в которой у Лены были совсем незначительны. Она вспомнила слова отца, который говорил ей, что в школе она будет учиться с детьми некультурными и что ей будет очень легко стать лучшей ученицей. Но первое же знакомство с ними говорило о том, что сделаться лучшей ученицей будет трудно. От этого было еще досадней. Лена сидела и все думала и думала: как же быть? Если каждый раз выходить к доске и молчать, то ведь они засмеют.

«Надо как-нибудь схитрить», — решила она.

С шумом и веселым гиканьем вбежали ученики с последнего урока в зал. Лена важно прошла мимо резвившихся ребят в угол зала, где стояло пианино. Ребята мельком бросили на нее взгляд и затеяли возню.

— Почему пианино на замке? — спросила Лена.

— А ты умеешь играть? О, тогда я побегу и попрошу ключ! — сказала Тает-Хема и быстро исчезла.

Тает-Хема прибежала с ключом и радостно вручила его Лене.

С нарочитой медлительностью Лена открыла крышку, ударила по клавишам, и в одну секунду около нее выросла толпа. Не глядя ни на кого, она пробежала гамму и бросила взгляд на окружающих ее учеников. Тает-Хема смотрела на Лену, и теперь ей еще больше захотелось подружиться с ней.

А Лена опять обрела чувство превосходства и, ловко перебирая пальцами клавиши, заиграла фокстрот «У самовара я и моя Маша». Она играла сначала молча, не глядя ни на кого, кругом все тоже молчали, затаив дыхание. Потом Лена стала напевать, и так хорошо у нее получалось, что ученики глядели на нее как на божество.

В этот момент сломя голову, расталкивая всех, пробирался к пианино Ктуге. Его нельзя было не пропустить к русской музыкантше: ведь Ктуге сам играл. Правда, он играл только на гармошке, и лишь несколько раз директор открывал ему пианино. Но разве не собирались его послушать все люди поселка? На своей гармошке он подбирал любые мотивы русских песен и даже играл эту же «Машу». Он мог изобразить крики птиц и рычание зверей. Хорошая гармошка! Второй страстью Ктуге были стихи. Не было ни одной стенгазеты без стихов Ктуге, не проходило ни одного школьного вечера, чтобы он не читал своих стихов.

И теперь, сидя в классе и услышав звуки «Маши», он перемахнул через парту, ударился о косяк двери и в один миг оказался совсем рядом, за спиной Лены. Он устремил свой взор на бегающие пальцы ее и, казалось, ничего больше не замечал.

Высоко подняв руку, Лена ударила по клавише и остановилась.

— Танцевать никто из вас не умеет? — спросила она.

— Плясать все умеют, — торопливо ответила Тает-Хема.

— Иди-ка сюда, я поучу тебя играть, — беря за руку Тает-Хему, сказала Лена. — Это просто.

— Я, я! Давай, я поучусь! — задыхаясь от предстоящего удовольствия, проговорил Ктуге.

Его лицо выражало такой восторг, что Лена, посмотрев на него, расхохоталась. Она не представляла себе, как это такой паренек сядет за пианино. И, пренебрежительно сказав: «Нет, нет!» — она рукой отвела его в сторону.

— Давай лучше тебя научу.

Тает-Хема отказалась.

— Его научи. Он гармонист хороший, — показывая пальцем на Ктуге, сказала она.

Ктуге сел на стул и положил руки на клавиши. Раздались звуки, ни на что не похожие. Он перебрал клавиши, и вдруг послышалась мелодия, сходная с фокстротом «У самовара». Глаза у него заблестели. Удивленная Лена присела с ним на один стул и с неподдельной радостью проговорила:

— Вот, вот, очень хорошо! Руки держи так! Свободней. Пальцы ставь так. Ну, начинаем!

Блаженная улыбка исчезла с лица Ктуге, и, сосредоточив все свое внимание на клавиатуре, он заиграл вновь.

— Так, так, — ободряла его Лена. — Ух ты, какой мировой парень!

На звуки пианино пришли все учителя.

— Ктуге, Ктуге! Смотрите, какой он молодец! — сказала Татьяна Николаевна.

Ктуге никого не видел и не слышал, что творилось в зале. Он так усердно подбирал «Машу», что по лицу его бежали капли пота. Поиграв еще немного, он остановился.

— Ух, устал! Руки устали. На гармошке легче. Здесь руками нужно бить, — сказал он, довольно улыбаясь и поглядывая на блестящие клавиши. — Я лучше возьму гармошку.

— Вот видите, это его Лена научила, — сказала Тает-Хема.

Польщенная Лена улыбнулась и сказала:

— Я и танцевать их могу научить.

— Надо, надо! Давайте станцуем, а они посмотрят, — предложила Татьяна Николаевна.

Ктуге принес гармошку.

Вместе с учительницей Лена легко пошла в фокстротном па. Круг раздался, и все отошли от пианино, привлеченные танцующей парой. Лена танцевала прекрасно, и видно было, что, танцуя, она любовалась собой.

Потом Татьяна Николаевна пригласила директора школы.

Оставшись без пары, с явно выраженным чувством досады, Лена стояла и перебирала ногами. Она горела желанием пройтись еще раз — но с кем? Рядом с ней оказался Таграй. Ни слова не говоря, она взяла его за руки и потащила на середину зала.

— Пойдем, пойдем!

— Да я ведь не умею! — упираясь, как-то вяло проговорил Таграй.

— Ничего, научу! Ты же фартовый парень. Это куда проще, чем задачки по алгебре.

Таграй усмехнулся и, утратив волю к сопротивлению, оказался в распоряжении Лены. Она положила его руку на свою талию.

— Ну, медведь, на ноги не наступать! Двигай их, не отрывая от пола, — командовала Лена.

Таграй неуклюже двигался, и краска густо покрывала его лицо. В зале раздался взрыв хохота.

— Какомэй, Таграй! — слышались отовсюду голоса школьников.

И если бы не танцующий рядом директор школы, то Таграй обязательно бы вырвался из рук Лены. Он продолжал ходить по кругу, глядя украдкой ей в глаза, и думал:

«Как лисица, верткая. И волосы похожи на весенний мех лисицы, и хитрость в глазах есть. И какой-то совсем особенный запах от нее».

— Музыку слушай, музыку! — командовала Лена.

А Таграй совсем не слышал музыки, — казалось, что никто и не играл в зале. И опять лезли в голову мысли. «Что такое — фартовый? Наверно, смеется надо мной!»

Лена крутила его, толкала назад, тянула вперед и подсмеивалась над ним.

— Ну, ты не смейся. Раз взялась учить, так учи по-серьезному, — сказал Таграй.

Тает-Хема стояла в сторонке, молча и серьезно смотрела на танцующих, и ей вдруг так захотелось научиться танцевать, что, минутку постояв, она сорвалась с места и подбежала к Николаю Павловичу.

— Пойдемте с вами.

— Ну нет, что вы? Это не по моей части, — мрачно проговорил он.

— Идите, идите, Николай Павлович! — крикнула Татьяна Николаевна. — Приказываю вам научиться танцевать.

Лена подошла к пианино и стала играть другой фокстрот.

— Ну и дела! — сказал Николай Павлович. — Кажется, этот фокстрот обретет все права гражданства и в нашей школе.

— А вы думаете, это очень плохо? — спросила Татьяна Николаевна и потащила его на середину зала. — Не упрямьтесь, не упрямьтесь! Вы должны научиться танцевать, — весело сказала она.

— Я начинаю впадать в детство, — проговорил Николай Павлович, глядя себе под ноги.

В учительской после танцев у всех было шутливое настроение. Даже серьезный и молчаливый директор школы как-то к слову сказал:

— Вам бы, Николай Павлович, пожениться с Татьяной Николаевной. Что же будете здесь жить бобылем?

Николай Павлович усмехнулся, затянулся папиросой, пуская колечки, и сказал:

— За мной остановки не будет. Я человек сговорчивый.

— Да, Николай Павлович, и человек вы хороший, и работник отличный — вас можно любить. Только разница в летах уж очень большая. Ведь десять лет! — шутливо сказала Татьяна Николаевна.

— Василий Андреевич Жуковский, будучи стариком, женился на юной девушке, — полушутя-полусерьезно проговорил Николай Павлович.

— Впрочем, годы — это дело десятое. На них можно бы и не обращать внимания, если бы вы не были пенсионером, — протяжно произнесла она последнее слово. — Слово-то какое страшное для молодой девушки. Кто ваш муж? Пен-си-о-нер!

Учителя расхохотались.

Николай Павлович встал, заходил по комнате и с оттенком шутки сказал:

— Ну и закон! Что он сделал с цветущим молодым человеком? Хоть петицию подавай Михаилу Ивановичу об отмене этого закона.

ЧУДЕСНЫЙ ПОЧТАЛЬОН

Стоял хороший осенний день. Чистое полярное небо, как шатер огромной яранги, прикрывало Чукотскую землю. С запада дул легкий ветерок, и на юг большими стаями тянулись утки. Давящая тишина Севера нарушалась лишь шумом пролетавших уток да криками и свистом детворы. По окончании уроков часть учеников играла на волейбольной площадке, другие находились на берегу моря, где над косой всегда по неизменному маршруту утки совершали свой перелет.

И едва на горизонте показывались утки, как ученики ложились на гальку и зорко следили за их приближением. Как только утки подлетали, дети вскакивали, поднимался невероятный крик, шум, свист, и напуганная стая, словно падая вниз, пролетала прямо над головами.

В этот момент в воздух взвивались эплякатеты[47], брошенные ребятами. Крылья утки запутывались среди ремешков, и под тяжестью пяти моржовых зубов она стремительно падала, сильно ударяясь о землю.

— Есть одна авария! — кричал какой-нибудь карапуз.

Затем все стремглав неслись к пойманной птице. Ребята быстро распутывали ей крылья, а утка, глядя испуганными глазами, пыталась вырваться и улететь вслед за стаей.

Вместе с ребятами бегала и Тает-Хема. На ее шее болталась связка металлических занумерованных трубочек с коротенькой надписью: «Москва». Тает-Хема занималась кольцеванием птиц. Если утка не сильно разбивалась, девочка прикрепляла ей на лапку алюминиевое колечко и пускала на свободу.

Но что это такое? Упала утка, а на ее ножке уже есть колечко! Ребята сгрудились около птицы, глаза их блестят. С крайним любопытством на лицах они рассматривают эту необыкновенную путешественницу. На изящном колечке надпись: «Манила, 742».

Тает-Хема чувствует себя героиней дня и с удивлением разглядывает колечко. Она знает, что его нужно снять и записать число, месяц и место, где поймана эта утка. Ее воображению рисуется, что где-то в далекой-далекой стране вот так же рассматривается и ее колечко. Тает-Хема тщательно осмотрела пленницу, записала в книжечку чужестранную надпись и забыла даже снять манильское кольцо. Она взяла московское колечко и пристегнула его на вторую ножку. С сильно бьющимся сердцем утка вырвалась из рук. Тает-Хема приподняла ее и пустила на волю. Какая интересная почта!

Утка отлетела немного и села на море, невдалеке от берега.

— Эх ты! Человек с печенкой вместо сердца. Навешала ей грузов и думаешь — она должна лететь? Может быть, ей еще лететь тысячу километров? Вот тебе к пяткам подвесить по кило и заставить бегать, — с укоризной сказал один из учеников.

Но Тает-Хема не отрываясь следит за уткой. Она молча стоит и смотрит, смотрит на нее. Утка плавает, ныряет и, вероятно, пробует освободиться от приобретения с Чукотской земли.

Тает-Хема сорвалась с места и побежала к морю. За ней все ребята. Они бросают в утку камешки. Она ныряет, и ребята долго ищут ее глазами. Наконец, утка показывается на поверхности воды, взлетает, берет направление на юг и быстро удаляется.

Ученики напряженно смотрят ей вслед. Куда она полетела? Никто не знает. Может быть, обратно в Манилу? Может быть, ее убьет какой-нибудь краснокожий или чернокожий человек и будет так же рассматривать кольца? Вот бы оказаться в такой момент около него и сказать: «А ты знаешь, товарищ, ведь это московское колечко повесила я! Я! Тает-Хема с Чукотки! Комсорг чукотской школы!»

Задумавшись, она долго стоит и размышляет о колечке, которое совсем недавно висело у нее на шее, а теперь вот летит куда-то, в неизвестную страну.

— А ты говоришь — навешала грузов! Понимать надо. Ведь алюминий легкий, как бумага. Видишь, как полетела?

— Сесть бы сейчас на самолет, да и лететь все время за ней, следить, где она будет садиться, — сказал кто-то из ребят.

— Не к чему летать. И так узнают, по кольцам, — сказал Ктуге и предложил ребятам поискать на карте Манилу.

Эту мысль подхватили, и ватага ребят бросилась к школе.

АНДРЕЙ АНДРЕЙ

На море показался вельбот. Он шел к культбазе с развевающимся за кормой красным флажком.

— Андрей Андрей! — крикнул кто-то из учеников. Начальник пограничного пункта Андрей Андреевич Горин на Чукотку прибыл лет пять тому назад. На побережье не было человека, который бы не знал его. И как его не знать? Ведь Андрей Андрей — так звали его чукчи — был «зятем чукотского народа». Он женился на чукотской красавице, сердце которой полонил тем, что, встретившись однажды с белым медведем, на удивление всему народу, убил его из каймильхера[48]. Тушу этого медведя девушка чукчанка разделывала с особым удовольствием. Рядом сидел на китовом позвонке Андрей Андреевич, любовался, с каким проворством девушка разделывала медведя, прислушивался к звонкому ее голосу, а затем это необычное знакомство закончилось женитьбой.

Теперь у Андрея Андреевича было трое очаровательных ребят. Самая маленькая, белобрысая девочка Нинель, похожая на отца, еще не умела говорить по-русски, и с ней Андрей Андреевич ворковал по-чукотски.

Андрей Андреевич был типичным северным человеком. Кажется, он умел делать все, начиная от починки обуви, кладки печей и кончая приемом родов. На своих двенадцати прекрасных псах он в пургу мог ехать без проводника. Летом на моторке он часто разъезжал один и, когда попадал в крепкий шторм, получал от этого, как он говорил, чистое наслаждение. В хорошую погоду, при командировках на дальнее расстояние, Андрей Андреевич садился в самолет и, сам управляя им, парил в чукотских просторах. Это был человек-непоседа. Он все время в движении. Но особенно Андрей Андреевич любил приезжать в школу. Старших учеников он считал своими лучшими друзьями. Они тоже любили его и по старой привычке звали «Андрей Андрей», как и все чукчи.

Вельбот не дошел еще до берега, а Андрей Андреевич густым басом уже кричал:

— Здорово, ребятишки!

— Здравствуй, Андрей Андрей! — в один голос отвечали ученики.

Он выходил на берег, и все спешили поздороваться с ним.

— Что это, Тает-Хема, ты навесила такое некрасивое ожерелье? — спрашивает он.

Ребята хохочут. Кто-то говорит:

— Она нацепляет на хвост уткам колечки, и они летят тогда прямо в Москву.

— Ах, вот что! — тянет Андрей Андреевич и смеется вместе со всеми.

— Адрес такой на ногу надевает: Москва, дом номер сто или двести.

Но Тает-Хема не обращает внимания на насмешки и говорит:

— Андрей Андрей! Ты сегодня нарядный и красивый какой!

— Молодцом, значит, выгляжу? — шутя и подмигивая, спрашивает он. — Не все же мне в кухлянке да торбазах ходить.

— На праздник, что ли, Андрей Андрей, едешь куда? — спрашивает Ктуге.

— На праздник, на праздник. У-у, какой праздник!

И, подняв палец, он таинственно говорит:

— Секретное сообщение имею для вас.

Он стоит, плотно окруженный учениками, обхватив их руками.

— А вы чертовски хорошие ребята, — говорит он. — За это расскажу вам секрет.

Ребята плотней прижимаются к нему.

— Радиотелеграмму мне прислал американский капитан. Выхлопотали американцы в Москве разрешение на экскурсию в Арктику, посмотреть место, где погиб «Челюскин». Так и значится у них: конечный маршрут экскурсии — место гибели «Челюскина».

— Андрей Андрей, он ведь погиб на воде. Вода там, больше ничего не увидишь.

— Ну, пускай воду и смотрят. Жалко, что ли?..

— Она же везде одинаковая, — смеется кто-то. — Разве у американских берегов нет такой воды?

— Откуда у них такая вода? Была бы, так зачем им ехать сюда? Так вот, ребятишки, скоро они будут здесь. Вам тоже рекомендую принарядиться, — и Андрей Андреевич лукаво подмигнул.

АМЕРИКАНСКИЕ ГОСТИ

Через час в залив вошел огромный американский пароход «Виктория». На берег сошло около двухсот американцев. Это были самые разнообразные люди: служащие железнодорожных компаний, учителя, старые девы из машинописных бюро и еле передвигающиеся, богато разодетые старушки — тещи банкиров из Фриско.

Все они столпились на берегу, окружив жителей культбазы, и оживленно разговаривали «на пальцах».

Один молодой американец с возбужденными глазами, размахивая шляпой, говорил, по-видимому, что-то особенно интересное. Приседая и энергично жестикулируя, он рассказывал о только что закончившемся перелете через Северный полюс.

— Мистер Чкалофф, мистер Громофф Америк — пууфф!

Изображая полет самолета, он делал такие резкие движения, что все сторонились его.

А в это время группа молодых моряков зашла в школу. Увидев пианино, один из них сел к нему и заиграл американский фокстрот. В зале неожиданно начались танцы. К Тает-Хеме подскочил высокий американец в морском кителе и, протягивая ей руки, что-то сказал, видимо приглашая танцевать. Тает-Хема покачала головой и пальцем указала на Лену.

А Лена сгорала от нетерпения и желания потанцевать с настоящим американцем.

Турист подошел к ней и, протянув руки, пригласил.

В этот момент от радости глаза Лены затуманились, и она, забыв все на свете, не чувствовала своих ног, танцуя с застывшей улыбкой.

После первого круга Лена уже думала о том, какое теперь письмо напишет сочинским подругам о настоящих американцах.

Танцуя, американец улыбался, что-то говорил Лене и, наконец, незаметно вытащив из кармана письмо, вложил его Лене в руку.

От неожиданности у Лены перехватило дыхание. Быстро спрятав письмо, она с еще большим увлечением стала танцевать.

В зал вбежал Таграй и крикнул:

— Ребята, все на волейбольную площадку! Будем с американцами играть!

Вслед за Таграем какой-то моряк крикнул что-то по-английски, и музыка прекратилась.

Лена не успела оглянуться, как зал опустел, и она, увлекаемая американцем за руку, побежала к площадке. На бегу он что-то говорил ей.

Все гости уже были на площадке. Сбросив свои пиджаки, они с выкриками подбрасывали мяч. Все они были высокие и размахивали руками, как ветряные мельницы крыльями.

Таграй взглянул на них и подумал: «Вот бы обыграть этих длинноруких».

Он быстро подбирал свою команду, расставлял учеников на площадке.

— Я стану на середине, — не дожидаясь указаний Таграя, сказала Лена.

— А я ведь не знаю, как ты играешь! Хорошо ли? — спросил Таграй.

— Ух ты, барахло этакое! Еще спрашивает!

— Ну хорошо, Ктуге, тогда ты уйди с площадки.

Ктуге беспрекословно подчинился и медленно отошел к толпе стоявших учеников.

На площадке школьники заняли свои места.

— Ноу! Ноу! — кричали американцы и махали руками.

— Что такое? — спросил подошедший доктор, владевший английским языком.

— Мы с русскими желаем играть. Нам мало интересно играть с чукотскими школьниками. Собирайте более сильную команду, — сказал здоровенный рыжий американец.

— У русских вы, безусловно, выиграете, если нас, стариков, поставить на площадку. Школьная команда у нас самая сильная, — ответил доктор.

— Ол-райт! — крикнул рыжий американец.

Игра началась. Американцы сразу повели игру бурно и в несколько минут забили три гола.

На лицах учеников появились беспокойство и растерянность.

Рыжий американец пустил такой крученый мяч, что, казалось, не было никакой возможности остановить его стремительный полет.

Но тут со своего места сорвался Таграй, оттолкнул Тает-Хему и отбил мяч. В следующий момент кто-то поддал его вверх, и затем, словно взлетев в воздух, Лена сильным ударом срезала его на площадку американцев.

— О, вери гуд! — крикнул рыжий американец.

По площадке летал мяч, слышались глухие удары. Раздался голос судьи:

— Игра до восемнадцати!

Но в следующий момент победа досталась американцам. Игроки шумно перебегали, меняя места, чтобы начать вторую партию.

Таграй по-чукотски ругал Тает-Хему и предложил ей уйти с площадки. Немного смущенная, она ушла, и ее место занял Ктуге.

— А ты молодец! — сказал Таграй Лене.

— И у тебя мирово получается, — смеясь, ответила она. — Ну-ка, давайте сейчас наклепаем им.

Ученики удивленно посмотрели на Лену, и на лицах их, казалось, был вопрос: что такое «наклепаем»?

Вторая партия шла с явным преимуществом на стороне чукотской команды. И вскоре партия закончилась победой учеников. Все они сияли от радости, ободряя друг друга.

— Реванш, реванш! — кричал рыжий американец.

Недалеко от судьи стояли русские работники культбазы. Эти «болельщики» переживали не меньше, чем сами ученики.

— Смотрите-ка, Андрей Андреевич, как они лупят американцев, — сказал доктор.

— Здорово, здорово они взялись за них. Молодцы. Они не подкачают! — И, обращаясь к Таграю, Андрей Андреевич кричит: — Ну, Таграй, не сдавайте третью, решающую!

— Не сдадим, Андрей Андрей! — крикнул Таграй, перебрасывая мяч из одной руки в другую.

Игра началась вновь. Воодушевленные победой, ученики вкладывали в игру все свое умение, всю сноровку. Они делали такие удары и прыжки, что на американской стороне все время слышались голоса удивления.

В середине игры загудела «Виктория», сигнализировавшая сбор. Игра пошла еще напряженнее. Американцы проиграли и эту партию. В момент окончания игры Човка, ученик второго класса, сидевший на бензиновой бочке, заложил два пальца в рот и с самой серьезной рожицей засвистал, как Соловей-разбойник. Это был свист такой силы, что невольно все взоры, обернулись к Човке. А он, не обращая внимания ни на кого, сидел на корточках и свистел все заливистее.

Рыжий американец подбежал к бочке, поднял Човку вверх и, смеясь, что-то прокричал. Но Човка даже в руках американца ухитрялся свистеть, не вынимая изо рта пальцев.

Американцы схватили свои пиджаки, кители и, одеваясь на ходу, побежали к катерам. Они попрыгали в них и, отчалив, замахали руками. Кто-то то них кричал:

— Гуд-бай, гуд-бай!

В толпе школьников стояла Лена. Она вяло махала рукой и злилась. Тот американец, который с ней танцевал, тоже махал рукой, но почему-то смотрел в другую сторону. Казалось, он совсем забыл, что танцевал с ней.

— У, свинья американская, а тоже — письмо сунул! Наклепали вам — и слава богу! — бранилась Лена.

Но письмо все же интересовало. С тех пор как она взяла его, ее не покидала мысль: что же такое американец написал ей? И когда это он успел заметить ее, заинтересоваться ею?

Пока все стояли на берегу, Лена забежала в учительскую, вытащила из шкафа англо-русский словарь и убежала в спальню. Она села на кровать, достала письмо и, любуясь конвертом, вскрикнула:

— Какой хорошенький заграничный конвертик!

Перевернув его, она увидела надпись. Не совсем грамотно по-русски было написано: «Таварищам».

Лена быстро и осторожно распечатала письмо. Почерк был крупный, каким пишут ученики второго класса, словарь вовсе не потребовался. Лена с легкостью стала читать написанное. Она читала быстро, и, по мере того как вчитывалась, удивление ее росло. Когда же дочитала до конца, то перестала даже жалеть, что письмо написано не ей. Какое-то смутное чувство гордости за свою родину охватило ее. Ведь это писали заграничные рабочие, которые так стремились побывать на советском берегу!

— Ребята! — крикнула она. — Письмо всем нашим товарищам.

И с толпой учеников Лена побежала к директору школы.

Письмо писали кочегары парохода «Виктория». Они посылали проклятия своему капитану, который не разрешил им сойти на берег. Они писали с возмущением:

«Черт возьми! Еще находясь во Фриско, мы мечтали побыть на советском берегу!»

Письмо кочегаров кончалось словами:

«Все хорошие американские парни, в головах которых настоящие мозги, а не кукурузная жижа, желают сто сорок тысяч лет жизни Джозефу Сталину».

ПОЕЗДКА С УЛЬВУРГЫНОМ

Приближалась зима, а вместе с нею и праздник Октябрьской годовщины. Следуя установившимся традициям, работники культбазы готовились выехать в чукотские стойбища для проведения предпраздничных собраний и приглашения гостей в день седьмого ноября.

Этот праздник на чукотских берегах был уже, как говорили чукчи, не молодой. О нем все знали, и каждый стремился побывать в этот день на культбазе. Несмотря на это, все же в чукотских стойбищах ждали приглашения: так уж было заведено здесь с момента первого празднования. Николай Павлович и Тает-Хема направлялись в южную часть района, а в северную, расположенную за заливом, выезжали Таграй с Татьяной Николаевной. На мою долю выпала поездка в кочевые стойбища.

Время не позволяло откладывать поездку даже на один день. А между тем залив, через который лежал наш путь, стал только в прошлую тихую ночь. Тонкий, ровный, как зеркало, лед сковал его. Залив напоминал гигантский каток, и был большой соблазн надеть коньки и побежать. Это была пора, когда только что прекратилось сообщение на вельботах, а поездка на собаках по такому льду еще не совсем безопасна. Объезжать залив, уходящий на десятки километров в горы, тоже нельзя было. Мнения учеников о возможности проезда по заливу разошлись. Одни утверждали, что проехать можно, другие говорили — нельзя.

В это время на культбазу приехал Ульвургын. Он вошел ко мне нарядно одетый. На нем была кухлянка из пестрых шкур оленя с росомашьей оторочкой, к которой не пристает иней. Лисий малахай был слишком теплым, и поэтому он на ремешке болтался за спиной Ульвургына. Камусовые брюки из отборных лапок оленя также обращали на себя внимание. Что же касается торбазов Ульвургына, то им мог бы позавидовать первый чукотский щеголь: они были вышиты самой искусной мастерицей.

Восхищаясь его одеждой, я сказал:

— Вот тебе и старик! Смотри, как жених вырядился!

— Ведь на праздник едем, а не капканы ставить, — разводя руками, со всей важностью ответил он.

Ульвургын приблизился к стулу и осторожно опустился на него.

— А вот не побрился — это нехорошо!

— Так я же там буду бриться, у них, — заметил он не менее серьезно.

Ульвургын был моим постоянным каюром. Мы много с ним ездили по Чукотке и бывало, сидя на нарте, целыми днями смотрели на однообразный снежный ландшафт. Единственное наше развлечение в дороге — это разговор и изучение языка. Он учил меня чукотскому, я его — русскому. Он рассказывал мне о Чукотке, я — о Москве.

Каждый раз, когда мы приезжали в стойбище и после утомительного переезда располагались в теплой чукотской яранге, Ульвургын тотчас же принимался бриться. Он развертывал тряпочку, в которой была безопасная бритва, ложился на спину и, посматривая в круглое зеркальце, разглядывал волосики своей редкой бороды. Он брился без мыла, считая, что незачем пачкать им лицо. Брился очень долго. Срезав несколько волосков, тщательно выдувал их из зубчиков бритвы. Около него полукругом сидели хозяева яранги. Они смотрели, как он брился, и разговаривали о новостях. Во время бритья Ульвургын поддерживал разговор и ухитрялся что-нибудь сам рассказывать даже в тот момент, когда сбривал усы. Все это было странностью Ульвургына, а может быть, он хотел продемонстрировать преимущество бритвы перед обыкновенным охотничьим ножом, которым обычно брились чукчи.

— Как ты думаешь, Ульвургын, можно проехать через залив? — спросил я.

— А зачем же я приехал? Не по-пустому приехал. Зачем Ульвургыну зря собак гонять? — ответил он. — Ведь сам сказал: как можно будет, так и приезжай.

Наши отношения были уже такими, что Ульвургын подчас смело принимался меня журить, и это явно доставляло ему удовольствие.

— Стало быть, не опасно по такому льду ехать? Вот некоторые школьники говорят, что…

— Зачем тебе спрашивать школьников? Ты спроси Ульвургына, — перебил он и, помолчав немного, добавил: — Ехать можно. Но если в голове твоей поселились беспокойные мысли, я пойду на берег, посмотрю лед и тогда совсем правильно скажу. Только я по своим щекам знаю, что мороз должен сделать дорогу.

И действительно, мне неоднократно приходилось убеждаться, что щеки Ульвургына работают не хуже градусника.

— Пожалуй, все же сходи, Ульвургын, посмотри лед.

Он молча поднялся и без шапки, с остолом в руке, пошел к заливу. Он шел не торопясь, постукивая остолом о мерзлую почву, покрытую пушистым снегом.

Подойдя к берегу, он по-хозяйски оглядел залив и затем, спустившись ближе к морю, с размаху ударил остолом в лед. Остол наполовину ушел в воду. Ульвургын вытащил его и, отойдя шагов пять в сторону, опять ударил. И здесь остол, пробив ледовую корку, еще глубже ушел в воду. Ульвургын присел на корточки, отломил кусочек льда и, видимо исследовав толщину, бросил его.

Льдинка быстро покатилась по гладкой поверхности залива.

Ясно было, что поездку придется отложить. Ульвургын вошел в комнату и с еще большей важностью сказал:

— Можно ехать. Я ведь об этом знал дома еще.

— Как же ехать, Ульвургын, когда я сам видел в окно, как твой остол с легкостью пробил лед? Тонкий, должно быть?

— Наверно, Ульвургын меньше знает лед, чем ты, — сказал он и, подойдя к столу, взял лист бумаги. — Можно испортить эту бумагу?

— Можно. Зачем тебе?

Он сел около стола, расправил лист и протянул его мне.

— Держи за углы эту бумагу.

— Зачем, Ульвургын?

— Держи, держи. Сейчас я что-то должен тебе рассказать.

Я взялся за углы листка. Держа бумагу за противоположную сторону, он острым концом карандаша легко проткнул лист и расхохотался.

— Смотри, разломалась бумага.

Помолчав немного, он сказал:

— А ну-ка, подержи опять покрепче бумагу.

Вслед за этим осторожно положил мраморную подставку чернильницы на лист и испытующе посмотрел на меня.

— Что такое? Карандаш легкий, а бумага разломалась. Эта штука тяжелая — бумага не ломается. Может быть, шаман я? Заговор сделал? — И, рассмеявшись, стал наводить порядок на столе.

— Вот почему я знаю, что ехать можно. Ведь нарта длинная, — сказал в заключение Ульвургын.

В комнату вошла Татьяна Николаевна, тоже одетая в меховую кухлянку.

— Таня-кай, здравствуй, — не вставая с места и протягивая руку, сказал Ульвургын.

Она подошла к нему и поздоровалась.

— Можно ехать через залив, Ульвургын?

— Только сейчас я вот ему показывал. Можно, — твердо ответил он. — Сначала мы переедем, а потом вы с Таграем. Две нарты сразу нельзя. Скажи Таграю, пусть только по льду скоро едет. Я тоже быстро. Мои собаки очень хорошие, а ваши, из питомника, еще лучше.

Мы позавтракали и вышли к нарте.

— Садись, — сказал Ульвургын, сдерживая собак.

Нарта скользнула, и собаки, задрав морды, помчались так быстро, что захватывало дух. Нарта бежала по чистому снегу вдоль берега. Ульвургын решил, что залив он будет переезжать в самом узком месте, где не более десяти километров ширины.

Проехали по берегу километров пять, он остановил собак, встал с нарты и, доставая трубку, сказал:

— Пусть покупаются собаки в снегу. Вот здесь будем переезжать. Только покурим.

Собаки лихо кувыркались в пушистом снегу, путаясь в своей упряжке.

Накурившись, Ульвургын прошел к собакам и ни за что начал лупить их и кричать с видом очень разозлившегося человека. Собаки визжали и отбегали в стороны.

Расправившись с ними, он вернулся к нарте.

— За что ты побил собак, Ульвургын?

— Нужно так, — с улыбкой сказал он.

— Жалко ведь ни за что бить.

— Нет, не жалко. Я не сильно. Только вид делал, что злой. Руками махал только.

— А для чего это нужно было?

— Сейчас поедем по льду залива. Чтобы быстро бежали.

И действительно, едва мы сели на нарту, как собаки рванули и взяли в галоп. Упряжка бежала вдоль берега залива, и вдруг Ульвургын во весь голос подал команду:

— Поть-поть!

Вожак круто свернул вправо и махнул на лед. Нарта покатилась по чистому, прозрачному льду. Ульвургын покрикивал на собак и смотрел вперед. Стремительный бег собак и сильный мороз делали чувство острей, а доля некоторой опасности вызывала напряженность у человека и собак. Лед был так прозрачен, что на дне залива виднелись водоросли. Чувствовалось, что лед прогибается под нартой, и казалось, что мы едем по незастывшему стеклу. Собаки бежали, и по всему видно было, что они и не думали останавливаться.

Я всматриваюсь в просторы застекленного залива. Красота необычайной поездки покоряет. Но и мысль об опасности не покидает. Моментами замирает сердце и кажется, что ты, как акробат, идешь по металлическому тросу и вот-вот потеряешь равновесие, полетишь ко всем чертям.

«Нет, — говоришь себе. — Он же ведь знает».

Я осторожно поворачиваю голову и гляжу на широкую спину Ульвургына. От нее веет спокойствием.

— Хороший лед. Завтра совсем будет хороший, — говорит он.

Выехав на берег, Ульвургын остановил нарту. Он обошел всех собак, каждую из них погладил, с каждой поговорил. Но больше всего уделил внимание вожаку. Эта небольшая рыжая собака с чрезвычайно умными глазами, казалось, отлично понимала чукотский язык. Она ласкалась к хозяину, а он, поглаживая ее, нежно называл по-русски: «Мальчик, Мальчик». Мальчик имел и другую кличку — Нынкай, что на чукотском языке означало то же самое.

Вожак знал обе свои клички и по-разному отзывался на них. Если он слышал кличку «Мальчик», то знал, что ничего особенного не произойдет. Но когда ему кричали «Нынкай», он немедленно вздергивал уши, поднимал морду, водил носом и настораживался.

— Это очень хорошая собака. Как человек она, — говорит Ульвургын. — Если пурга и ничего не видно, то я не кричу на собак и не командую: Мальчик сам знает, куда нужно ехать.

Мы сели на нарту и вскоре оказались в долине реки. Рыхлый снег испортил дорогу, и собаки, утопая в нем, словно плыли, высоко подняв морды. Нарта шла тяжело, и видно было, что Ульвургын страдал. Ему было жаль собак. Он слезал с нарты и сам плелся по глубокому снегу. Глядя на него, мне тоже становилось их жаль, и вслед за ним спрыгивал и я.

— Ничего, ты сиди, — говорил он мне. — Один человек на нарте — не тяжело.

Но мне неудобно сидеть, в то время как он, старик, увязая в снегу, идет рядом с нартой. Я предлагаю ему отдыхать по очереди.

Ульвургын останавливает собак, садится и, закуривая, говорит:

— Ты можешь пешком идти целый день без остановки?

— Нет, пожалуй, не смогу.

— А я могу. Раньше два дня подряд мог ходить. Только кусок мяса надо в сумке.

Он покурил и, повернув собак, поехал вниз по реке.

— Лучше поедем вдоль берега моря по льду. Там наносный прошлогодний лед. Быстро ехать можно. И собачкам легче. А здесь все равно что пешком.

Собаки почувствовали замысел хозяина, рванули и, напрягая силы, побежали к морю.

Ульвургын дал им направление и, повернувшись ко мне, стал разговаривать.

— Что такое? — начал он. — Давно я хотел с тобой говорить о рабочих. Один раз я видел в школе, как резали картошку. Почему, думаю, такие рабочие? Вот рабочие, которые на заводах делают макароны, — наверно, стахановцы они? Они делают чистые продукты, можно сразу положить в котелок и варить. А те, которые на заводе делают картошку, — там, наверно, лентяи работают. Потому что она, картошка, грязная, надо ее обрезать ножом и промывать водой. Я видел, как в школе ее обчищали. Собрания надо устраивать, чтобы и они были стахановцами.

Я объяснил Ульвургыну, как растет картошка и почему она грязная.

Нарта бежит уже вдоль отвесных скал по толстому наносному льду. Кое-где попадаются разводья. Собаки скачут через них, и нарта на мгновение нависает над водой. Далеко на север от самого берега простираются ледяные поля. Вдали виднеется черная полоса открытого моря.

Мы едем вперед и по мере нашего продвижения видим, что полоса льдов клином сходится у скалистого берега.

Ульвургын напряженно всматривается в даль и думает. О чем думает Ульвургын? Он издали определяет: проходит ли полоса льдов немного дальше ущелья, по которому мы сможем подняться в горы, или нет? Если полоса льдов клином сойдется у ущелья, то придется возвращаться обратно. А это очень далеко.

Нарта бежит, а впереди полога льдов вдоль скал становится все уже и уже. Мы едем по припаю, ширина которого всего с десяток метров. По одну сторону — грандиозные скалы, забраться на которые сможет только птица. По другую — мрачная вода моря.

Припай становится все более узким. Вот мы уже едем по ленте метра в два шириной. Здесь еще можно повернуть обратно. Ульвургын отстегнул бы по одной каждую из собак, поднял бы над головой нарту и, повернув ее, спокойно поехал назад.

Он становится на нарту, всматривается вперед и, видимо, размышляет.

— Ульвургын, может быть, обратно повернем?

— Ай-яй-яй! — качает он головой. — Плохо, когда человеку мешают думать.

— Хорошо, Ульвургын, я молчу.

Еще напряженней он смотрит вдоль гранитной стены, что-то бормочет, думая почти вслух. Он называет ущелье, камни, белую скалу и затем садится на нарту.

— Ничего, поедем, — тряхнув головой, говорит он.

— Ты думаешь, можно доехать до ущелья?

— Может быть, теперь я не думаю, — улыбаясь, говорит он. — Может быть, теперь я знаю.

— Ну хорошо, поехали.

Припай становится совсем узким. Он только под нартой, а с боков хоть опускай ноги в темную воду моря. Вот отсюда уже и не повернешь обратно. И, словно угадав мою мысль, Ульвургын, не оборачиваясь, говорит:

— Если кончится припай совсем, пешком обратно. Собак отстегну, нарту за камень привяжу, потом придется взять.

«Черт возьми! — думаю я. — Как лунатики, мы ползем по карнизу высоченного дома. Зачем я не настоял, чтобы вернуться раньше? Пусть бы сделали этот тридцатикилометровый крюк!»

Но Ульвургын рассуждал иначе. Ведь вот совсем рядом ущелье. Выехать туда — и не нужно будет мучить собак тяжелой дорогой.

Собаки насторожены. Поглядывая на море, они жмутся к скалистой стене и пробираются с величайшей осторожностью.

Впереди, в нескольких шагах от припая, в море полощутся утки, запоздавшие с перелетом.

Меня охватывает ужас, и я чувствую, как выступает холодный пот. Я хорошо знаю, что собаки, завидев пролетающего ворона, стремглав бросаются с дороги в его сторону. Или когда на пути попадается куропатка, они, теряя рассудок, кидаются за ней и долго не могут остановиться, хотя она уже и взлетела.

Мы подъезжаем к уткам. Они не боятся нас и не взлетают. Вот они совсем уже рядом. Я слежу за собаками и одно мгновение почти готов спрыгнуть с нарты назад. Собаки мельком бросают взгляд на уток и опять, опустив низко головы, словно обнюхивая дорогу, идут вперед. Вожак щелкает зубами и вдруг пристальнее, чем нужно, засматривается на уток.

— Нынкай! — предостерегающе кричит Ульвургын.

Мальчик-Нынкай опускает голову и больше не смотрит на уток. Собаки и сами понимают опасность положения, но инстинкт все же заставляет их изредка посматривать на плавающую птицу.

Вдруг утки нырнули и скрылись в воде.

Вскоре мы выехали на пологий берег ущелья. Здесь, по другую сторону ущелья, припая уже не было. Чуть заметное дыхание моря около скал нежно шевелило кружевную пену.

Поднявшись по ущелью в горы, мы остановились.

— Какой человек Ульвургын? — спрашивает он и тут же отвечает: — Ульвургын есть человек… У-у, какой человек! Мимо смерти идет, посмеется ей в лицо и пройдет дальше.

И среди нагроможденных гор, ослепительно белых от снега, мы оба хохочем.

ТАНЯ-КАЙ ПРОХОДИТ МИМО СМЕРТИ

Спустя некоторое время после нашего отъезда с культбазы выехала вторая нарта. В нее было запряжено четырнадцать лучших собак из питомника. Хорошо откормленные, веселые псы рвались в дорогу. На нарте, одетая в оленьи меха, сидела Татьяна Николаевна, собаками управлял Таграй. В задней части нарты стояли кинопередвижка и железный ящик с кинолентами.

Таграй знал и видел с горы, где Ульвургын переезжал залив. И теперь собаки его мчали вдоль берега к тому же месту. Дорога по льду была настолько заманчива, что, не доезжая до места, где Ульвургын свернул на лед, Таграй подал собакам команду, и они, как ветер, круто свернув вправо, побежали по чистому, гладкому льду.

— Как хорошо, Таграй! Быстро! — сказала Татьяна Николаевна.

Таграй прикрикнул еще на собак, и они, выпуская когти, помчались во весь дух. В одно мгновение, казалось, они проскакали половину пути.

— Как жаль, что скоро кончится эта замечательная дорога, — проговорила Татьяна Николаевна.

Она взглянула вперед, на противоположный берег. Он был уже совсем близко, Татьяна Николаевна оглянулась назад. За холмом скрылись дома культбазы. Мороз щипал щеки, и Татьяна Николаевна натянула на голову капюшон кухлянки.

— Смотри, Таграй, как далеко мы уже отъехали.

Довольный поездкой на хороших собаках, он с сияющим лицом оглянулся и стал говорить:

— Наверно, мы едем со скоростью в двадцать километров. Весь залив за полчаса проскачем.

Вдруг нарту словно кто-то осадил. Собаки остановились. По всем направлениям побежали трещины, лед заколыхался, и нарта стала опускаться в воду.

Татьяна Николаевна замахала руками, закричала, цепляясь за нарту. Ее охватил ужас. Барахтаясь в воде, она наткнулась на что-то твердое, что не тонуло под ее рукой. В одно мгновение Таня поняла, что это бревно. Сделав усилие над собой, она вскинула руку, согнула ее в локте и повисла. Потом осторожно повернула голову в сторону. Глазам представилась жуткая картина. Из длинной упряжки собак последние пары по брюхо были в воде. Ноги их ушли под битый тонкий лед и они как бы лежали на животах, беспомощно поглядывая в сторону. Нарта под тяжестью кинопередвижки стояла почти вертикально, высовываясь из воды передней частью полозьев.

Татьяна Николаевна закрыла глаза и вспомнила о Таграе.

«Где он? Неужели пошел ко дну? Ведь никто из чукчей ни секунды не может продержаться на воде», — подумала она.

Она открыла глаза и опять увидела собак, которые пытались вытащить нарту. Но лапы передних скользили по льду, и собаки не в силах были продвинуться вперед ни на шаг. Упряжка связывала их всех. Псы тоскливо заскулили. Учительница опять закрыла глаза, чтобы не видеть ничего, но какая-то сила вновь подняла отяжелевшие веки. И тогда она увидела, как передние четыре собаки отгрызали ремни. Она позавидовала им.

— Жить, жить! — прокричала Таня.

И этот крик подбодрил ее. Она увидела, как четыре собаки, отделившись, побежали к берегу.

«Хорошо. Это очень хорошо. Теперь собаки прибегут, и там поймут, что случилась беда. Хорошо. Пусть только бегут скорее. Хорошо, что вода не проникла еще через одежду. Я не шевельнусь и буду висеть на этом бревне хоть целый день, лишь бы жить».

И опять на мгновение она закрыла глаза. Потом взглянула на собак.

«Глупые! Почему же и вы не отгрызаете ремни?» — подумала она.

Между тем, когда нарта пошла в воду, Таграй шарахнулся в другую сторону и, как пуля, стремительно скользнул по льду на животе.

Он развел руки и ноги в стороны и по-звериному медленно стал уползать. Не понимая всего происшедшего, он полз, полз.

И, только когда пришел в себя, остановился и осторожно, словно опасаясь чего-то страшного, повернул голову назад.

«Только собаки…»

Ползком он сделал круг и повернул в сторону собак.

«Нет, не только собаки. Вон ясно видна голова в меховом капюшоне. Что такое? Таня-кай висит на том бревне, на которое налетела нарта».

Сердце учащенно забилось.

Таграй приподнялся на руках, как тюлень на ластах, и, задрав голову, крикнул:

— Держись, Таня-кай!

Этот крик затерялся в ледяном просторе. Учительница насторожилась, но тут же заключила, что это ей показалось.

— Таня-кай, я здесь! Держись! — крикнул еще раз Таграй.

Теперь она ясно слышала Таграя. Хотелось повернуться на голос, но всякое лишнее движение могло привести к беде. Она заставила себя отказаться от радости увидеть Таграя и ответила:

— Держусь!

Одежда стала тяжелее. Тане опять показалось, что это была галлюцинация и голос Таграя не был его голосом.

— Таграй! — крикнула она, проверяя себя.

— Я здесь. Держись!

Теперь несомненно — это был Таграй! Ощущение беспомощности исчезло. Таню охватила радость. Прибавилось сил.

Таграй развязал свой пояс и посмотрел на него. «Какой короткий», — подумал он и пополз к учительнице.

Но едва он приблизился к ней, как лед треснул, закачался, и Таграй, как гусеница, на животе быстро подался назад.

Мокрый от пота, он уползал все дальше и дальше, а трещина, как живая, гналась за ним.

Когда нарта Таграя вылетела на лед, Андрей Андреевич, проезжая по горам, остановил своих собак и в бинокль стал рассматривать упряжку, переезжавшую залив.

Он узнал своего любимца Таграя и, глядя на быстро несущуюся нарту, улыбнулся. Не отрываясь от бинокля, Андрей Андреевич подумал о том, как сейчас он тоже пустит по этому льду своих собак. И в тот момент, когда он увидел нарту, уходившую в воду, и барахтавшихся людей, у него выпал из руки бинокль. Не поднимая его, он так заорал на собак, что громовой его голос эхом раскатился в чукотских горах. Собаки бежали, как бешеные. Андрей Андреевич резко остановил их и подбежал к доске, торчащей из-под снега. Доска вмерзла. Еще одно усилие — Андрей Андреевич крякнул, вырвал доску, положил ее на нарту и опять закричал на собак. Когда собаки вынесли Андрея Андреевича на лед, Таграй услышал его голос. От радости он даже встал на ноги. Лед держал.

Андрей Андреевич подкатил к Таграю и остановился.

— Только, Андрей Андрей, не кричи, а то испугать можно. От радости она может утонуть, — взволнованно сказал Таграй.

Андрей Андреевич стоял на нарте, смотрел на голову учительницы и, казалось, не слышал того, что говорил Таграй.

— Андрей Андрей, наверно, нельзя подойти к ней. Я пробовал подползать, — сказал Таграй, стоя с поясом в руках.

— Ты громко не разговаривай, Таграй.

— Ничего. Так можно. Она не слышит. Ведь капюшон закрыл ей уши.

— Говоришь, нельзя помочь?

— Не знаю, — ответил Таграй.

В голове Андрея Андреевича мелькали всевозможные планы, и, словно ободряя самого себя, он тихо сказал:

— Красноармейский закон у нас есть, Таграй. Ни при каких обстоятельствах не оставлять человека без помощи. Распрягай собак! Навяжем их на твой пояс. Будешь сидеть с ними здесь.

Они быстро отстегнули собак, Андрей Андреевич отвязал потяг[49] и лег животом на нарту. Упираясь руками в лед, он двинулся вперед.

— Вот так, Таграй, я думаю, подъеду и брошу ей потяг. Как ты считаешь?

— Очень хорошо, Андрей Андрей.

Ломая ногти о лед, Андрей Андреевич словно поплыл на нарте к учительнице.

«Надо заехать с той стороны, чтобы она увидела», — подумал он, и руки заработали, как лопасти.

Он быстро доехал до того места, которое наметил, и остановился. Андрей Андреевич лежал, и казалось, что нарта сама двигалась по льду. Увидев нарту, учительница радостно вскрикнула.

Кругом нее все было покрыто вновь образовавшейся пеленой льда. Но, видимо, от небольшого движения по тонкому льду опять побежали трещины.

— Спокойно, Таня! — подняв голову, сказал Андрей Андреевич.

Он был от нее уже метрах в пяти. Держа в руке потяг с петлей, он сказал:

— Руку бы подняла!

— Нет, — послышался ее слабый голос.

Андрей Андреевич снял с нарты доску и, направляя ее к учительнице, осторожно стал продвигать вперед. Доска не доходила на метр.

— Не бросаться на доску! — крикнул Андрей Андреевич.

Мысль заработала с предельной четкостью и быстротой, свойственной летчикам. Он решил набросить петлю на Танину голову. Ведь на голове двойной капюшон из оленьей кожи. Он продвинул ногой доску еще немного.

— Не бросаться! Слушать команду!

Андрей Андреевич взмахнул арканом, и петля пролетела мимо головы.

— Ай, зачем он сам поехал! — вскрикнул следивший за ним Таграй. — Мне надо было ехать. Я на рога скачущего оленя могу набросить аркан.

Но в следующий момент Андрей Андреевич набросил петлю. Ремень оказался на носу учительницы. Она вскинула немного голову, и петля опустилась. Таня крепко закусила ремень зубами.

— Кидайся на доску!

Учительница застонала и, в один миг приподнявшись из воды, рассталась с бревном и оказалась на доске. Конец доски стал погружаться, но в этот момент Андрей Андреевич натянул ремень и волоком потащил девушку к себе.

— Андрей… — простонала она и тотчас потеряла сознание.

Он втащил ее на нарту и «поплыл» обратно. С трудом отъехав шагов десять, Андрей Андреевич остановился передохнуть и в изнеможении посмотрел в сторону Таграя, сидевшего с собаками на льду.

— Громобой! — позвал Андрей Андреевич.

Вожак сорвался с места, и собаки ринулись к хозяину, увлекая за собой Таграя. Держась за пояс, Таграй покатился за ними по льду.

— Живо запрягать! — крикнул Андрей Андреевич. — На ближний берег!

Как радостно ступить на твердую почву! Учительница стонала. Ее меховые одежды одеревенели. Таграй ловко вспарывал их ножом и отбрасывал в сторону. Положив учительницу на свои кухлянки, оба энергично стали растирать ее спиртом. Затем Андрей Андреевич надел на учительницу свою кухлянку. Таграй полоснул ножом по завязкам своих торбазов и единым махом стянул их и меховые чулки.

— Надевай их, Андрей Андрей, на ее ноги, — сказал он. — Я заверну свои в подол кухлянки и буду сидеть на нарте.

— Хорошо, а ты надевай мои торбаза. Я останусь в меховых чулках.

Таграй влез в торбаза Андрея Андреевича, стянул через голову свою двойную кухлянку и, отделив одну из них, бросил ее Андрею Андреевичу.

— Вот это хорошо. Ну, теперь обратно к культбазе! — сказал Андрей Андреевич.

Расположившись втроем на нарте, они вновь промчались через залив, который к этому времени намерзал [50] все больше и больше. Переехав его, Андрей Андреевич и Таграй соскочили с нарты и побежали рядом. Они сами тянули нарту, помогая собакам, оба кричали на них. Один шлепал в больших, не по его ноге, торбазах, другой бежал, сверкая пятками меховых чулок. Они торопились спасти человека.

НА ПРАЗДНИКЕ

Зима установилась.

Культбаза оделась во все белое, но белизна снега не слепила глаз. Зимнее солнце было вялым, сонным. Оно робко, ощупью, как будто по незнакомой дорожке, вползало на низкое небо, и как старик, выглянувший из яранги, тотчас спешит возвратиться в тепло, так и солнце, выглянув, быстро скрывалось за льдами моря.

С утра было так тихо, что дым, валивший из печных труб, черными прямыми столбами уходил в облачное небо. Но к полудню от мертвенной тишины не осталось и следа. Звонкие голоса детворы, выбежавшей из домов, крики каюров, визг и лай собак создавали впечатление своеобразной, необычной ярмарки. Кругом было так много собак, что, куда ни пойдешь, всюду наткнешься на этих мохнатых чукотских «коней». Одни спокойно и сладко дремали, развалившись в пушистом снегу, другие — со страшным оскалом зубов — рвали друг друга так, что клочья шерсти летели во все стороны. То тут, то там раздавалось характерное пощелкиванье кнута, похожее на слабый выстрел старого винчестера. Кнутом каюры водворяли спокойствие и порядок в этом собачьем царстве.

На празднование Октябрьской годовщины прибыли сотни колхозников чукчей с женами, детьми и стариками. Среди них — наши ученики. Они ведут себя по-хозяйски и как хозяева распоряжаются.

Одни разговаривали, обрадованные встречей с родными, другие указывали места, где нужно поставить нарты. Часть хозяйничала в школьном здании. Эти называли себя комиссией по приему гостей. Они превратили классы в спальни, а вернее — в яранги, где вместо парт навалены кучи оленьих шкур. На шкурах будут спать приезжие гости. Ведь праздник продлится два дня.

Какой-то кочевник в длинной кухлянке прибыл на оленях. Оленей нельзя поставить рядом с собачьей сворой — загрызут, поэтому оленевод оставил упряжку за горой, а сам спустился пешком. Редкий гость, он ходил по культбазе и с любопытством присматривался ко всему. Оленевод забрел в школу. Нерешительно переступив порог спальни, он подошел к одной кровати, положил на нее руку и со всей серьезностью потряс: прочно ли? Затем, недолго думая, он развалился на аккуратно прибранной кровати Тает-Хемы. С полнейшим равнодушием он лежал на кровати в кухлянке и торбазах. Может быть, он спокойно и долго так пролежал бы, размышляя о необычном, если бы не коварный мальчишка, увидевший его. Этот болтун, имевший от роду не больше десяти зим, со всех ног бросился бежать к Тает-Хеме и наговорил ей такого, что большие глаза Тает-Хемы стали еще больше.

Тает-Хема бросила свою работу и незамедлительно полетела в спальню. А мальчишка продолжал кричать ей вслед:

— Наверно, кровать совсем испортилась!

Увидев кочевника, Тает-Хема вспыхнула от гнева. Она хотела разразиться бранью по его адресу, но почему-то вдруг улыбнулась и подсела к нему на краешек кровати.

— Ты приехал? — мягко сказала она обычное северное приветствие.

— И-и! Я приехал, — не вставая с кровати, ответил он.

— Ну как, удобно спать на этом?

— Как тебе сказать? Ничего. Заснуть все-таки можно.

Продолжая лежать на кровати, он нащупал висевший у пояса кисет и лежа стал набивать трубку. Табак сыпался на одеяло, а он не замечал.

— Когда захочешь спать, можно заснуть и на камнях. В ярангах, на оленьих шкурах — вот это спанье! Я попробовал прилечь на эту трясучку.

— Да, это правильно ты говоришь. На ней надо привыкнуть спать. Без привычки — плохо. Поэтому мы и приготовили для приезжающих шкуры. Пойдем, я покажу тебе, где мы устроили вам постели.

Оленевод стал подниматься, прислушиваясь к скрипу пружин, Тает-Хема помогла ему встать. Она быстро навела порядок на своей кровати и увела гостя в класс. И тотчас же у каждой спальни были выставлены караулы. Ученики опасались, что гости могут запачкать одеяла и наволочки.

В одном из классов гости расположились по-домашнему. Они сидели полукругом и, покуривая трубки, тихо беседовали… Их лица были строги и казались немного опечаленными.

Люди разговаривали об учительнице Тане-кай. Всем им очень жаль ее. Они говорили и о Таграе, но никто из них не обвинял его. Ведь никто не подумает, что он нарочно наскочил на вмерзшее в лед бревно.

«Кайлекым минкри» — что поделаешь, раз так случилось? Каждому на роду своя дорога.

Им было жалко хорошую русскую девушку, которая была для их детей второй матерью. Да, все бывает! Бывает, что и очень опытные охотники пропадают на море. Непонятно одно: зачем столько времени она держалась на воде? Наверно, злые духи вселились в нее и захотели продлить ее мучения.

Ведь настоящие охотники в таких случаях не сопротивляются и спокойно расстаются с жизнью. А она почему-то боролась за жизнь. Трудно понять русских людей! Ясно было одно: все это произошло не без коварства злых духов. Ее даже успели привезти в больницу, к русскому доктору. Хотя ведь она была уже без сознания, а стало быть, лишена рассудка. Кто, как не духи, могли это сделать?

Вера в духов была уже поколеблена, но не изжита совсем. В моменты серьезной опасности она вдруг пробуждалась с прежней силой даже у наиболее передовых охотников.

Чукчи сидели на шкурах в классе и долго говорили о русской девушке, которая была другом чукотского народа. Только старик Тнаыргын ничего не говорил. Он слушал разговоры о Тане-кай и молча курил трубку. Не выпуская ее изо рта, согнувшись, он сидел, поджав под себя ноги, и посматривал на тлевший в трубке огонек.

«Вот эту самую трубку привезла она с Большой Земли, эта девушка с добрым и мягким, как у оленя, сердцем. Ее жалко, как свою любимую дочь… Что-то долго не присылают за мной», — думал Тнаыргын.

Он встал, молча вышел из класса и тихим, осторожным, стариковским шагом направился к больнице.

Еще издали Тнаыргын увидел толпившихся около больничного крыльца людей. На всех домах — красные флаги. Все украшено красной материей, на которой нашиты чукотские и русские слова радости. Тнаыргын не умел читать лозунгов, но он знал, какие слова на этой красной материи.

И в душе старика было одновременно и радостно и горестно.

— Ульвургын, — сказал старик, — зачем русский доктор не хочет пустить к ней наш народ? Или он считает, что только он один любит ее?

— Обещал пустить. Нужно подождать. Наверно, в это время он лечит ее, — ответил Ульвургын.

— Если лечит — хорошо, пусть. Здоровый человек подождать может, — согласился Тнаыргын.

А в это время доктор Модест Леонидович сидел около койки учительницы.

— Итак, Татьяна Николаевна, должен вам сказать, что вы обладаете железным здоровьем.

— Разве? — улыбаясь, спросила учительница.

— Да, да! С вывихом руки все покончено. Она в полной исправности будет. Немного покоя — и все в порядке. Ведь минут сорок, говорят, вы провисели на ней?

— Модест Леонидович, когда я вскинула руку на бревно, я почувствовала невыносимую боль. У меня сохранилось отчетливое представление о моем решении: не выпущу бревна до тех пор, пока рука не отвалится.

— Одним словом, молодец! Я ждал воспаления легких, но теперь вижу, что это исключено совершенно.

— Благодарю вас, Модест Леонидович. На праздник меня выпустите?

— Нет, нет! Ваше присутствие там необязательно. Вы еще пожелаете демонстрировать по снежным сугробам? Покой, покой еще нужен! Людей к вам могу пустить. Они ведь часа два уже как толпятся у дверей больницы. Меня же еще и ругают за то, что, когда им вздумалось, не пустил их к вам.

— Пустите, пустите, доктор! — попросила Татьяна Николаевна.

— Хорошо. Только не всех. Там их слишком много. Я к вам пущу делегацию, человека два.

— Ну хорошо. Подчиняюсь.

— Ого! Попробовали бы вы не подчиниться мне! — шутливо заметил доктор. И, помолчав немного, он многозначительно сказал: — Да… Должен вам сообщить маленькую неприятность.

— Какую?

— Но уверяю вас, что это только маленькая неприятность. Ибо заплатить за жизнь так дешево, ей-ей, всякий согласится.

— А что такое? — насторожилась Татьяна Николаевна.

— Волосы у вас немного изменили цвет, — тихо сказал доктор.

— Что вы говорите! Поседела? — болезненно улыбнувшись, спросила она.

— Да, — тряхнув головой, сказал доктор.

— Ну, это чепуха!

— Я тоже думаю, что чепуха. Эту болезнь вылечит любой парикмахер.

— Интересно… Дайте, доктор, мне зеркало.

И Татьяна Николаевна увидела свою и не свою, совершенно белую, как снег, голову.

Доктор в халате вышел на крыльцо. Его окружили люди, а он медленно стал снимать очки, оглядывая толпу. Все молчали.

— Ну, вот что, друзья мои, — начал он, — разве я могу пустить к больной вас всех? Вас вон сколько, а комната, где лежит она, мала. Двух человек только можно. А они потом расскажут вам.

— Я пойду, — сказал Ульвургын и, ни слова не говоря, пролез мимо доктора к больничной двери.

Вслед за ним юркнул Таграй.

— Вот и хорошо. Пусть эти два человека и пойдут, — сказал доктор.

Ульвургын и Таграй направились было уже к дверям больницы, как вдруг послышался голос старика Тнаыргына.

— Таграй, подожди! — крикнул он. — Или ты глаза себе испортил — не видишь, что я здесь стою? Или я не заслужил почтения к своим годам? Доктор, — обратился он к нему, — пожалуй, из всех людей, кто здесь стоит, никто не увидел солнце раньше меня. Может, завтра глаза мои закроются совсем!

Таграй смутился и виновато сошел с крыльца в толпу. А старик, не спеша и не оглядываясь, взобрался на крыльцо и вскоре скрылся в больничном здании.

В коридоре Ульвургын спросил доктора:

— Халат надо, доктор?

— Да, да, обязательно.

Сестра-чукчанка принесла два халата.

— Тнаыргын, вот эту одежду надо надевать. Обычай такой у русского доктора.

— Хорошо. Если надо, я надену, — ответил Тнаыргын и тут же стал снимать через голову меховую кухлянку. Олений волос сыпался на крашеный пол.

Доктор молча и не совсем благосклонно посматривал на старика.

Тнаыргын улыбнулся. Ульвургын лукаво подмигнул доктору, и все они направились в палату.

— Какомэй, ремкылин! Какомэй, гости! — удивленно-радостно вскрикнула Татьяна Николаевна.

— Здравствуй, Таня-кай! — протягивая руку, проговорил Ульвургын.

Она поздоровалась с ним и, подавая руку старику, сказала:

— Сам Тнаыргын пришел. Как я рада!

— Садитесь, садитесь на табуретки, — предложил им доктор.

Но старик Тнаыргын молча смотрел на русскую девушку, стоял, не проявляя желания сесть.

— Садись, садись, Тнаыргын. Что ты так засмотрелся на меня?

— Это ты, Таня-кай? — тихо спросил он.

— Ну конечно, я. А кто же ты думал?

— Не переселился ли голос твой в другого человека? Что-то моим глазам кажется перемена большая. Но, может быть, моим глазам нельзя и верить? А, Ульвургын?

— Это ничего, Тнаыргын, что голова стала седой, — сказала учительница.

— Стало быть, мои глаза говорят мне правду? — и у старика задергались веки.

— Ну, ну, Тнаыргын, что это ты? Разве ты не рад, что я осталась живой?

Старик неопределенно покачал головой.

— Это не беда, Тнаыргын. У нас на Большой Земле есть такие доктора, которые восстановят цвет моих волос за один час. И если тебе не нравится моя седая голова, то обещаю тебе, что когда я приеду к вам еще, мои волосы будут такими же, какими твои глаза привыкли их видеть.

— Сердце не изменилось ли твое? — спросил старик. — Самое главное — сердце. Осталось ли оно таким, какое было? Ведь никто не может сделать сердце лучше, чем оно есть.

— А-а! Сердце осталось таким же. Если не веришь мне, спроси доктора.

— Не-е-ет… Я спрашивать доктора не буду. Зачем мне спрашивать? Я увижу сам.

Тнаыргын присел на табуретку.

— Сейчас зима. Когда лето наступит, седина твоя, может, пройдет. Ведь зимой песцы белые, а к лету становятся темными. Только я вот и зимой, и летом — всегда седой. А ты ведь слишком молода, чтобы носить белые волосы.

Учительница смотрела на старика, слушала его и думала: «Кто он, этот человек, всю жизнь ходивший в звериных шкурах?»

Она расстроилась, вспомнила почему-то, что никогда не знала своих родителей. Ей захотелось сказать этому старику что-то ласковое, теплое, но слова не находились.

Она напрягла свою мысль и вдруг сказала:

— Тнаыргын, ты настоящий человек. Ты — как хороший отец. Когда я в первый раз ехала сюда, я не думала, что здесь, в вашем суровом краю, я встречу таких хороших, отзывчивых людей.

— Хорошие люди везде есть, — сказал Тнаыргын. — И хорошие, и плохие. Есть и плохие. Они не придут к тебе, я это знаю. Они радовались бы, если бы твои глаза перестали смотреть на солнце. А я пришел. Потому что, когда новость пришла о тебе в мою ярангу, сон пропал у меня. Я думал всю ночь о тебе. И вторую ночь тоже думал.

— У меня, Тнаыргын, никогда не было отца. И матери не было. Я никогда их не видела. Я не могу представить даже их лица. Мне о них никто не рассказывал ни одного слова. И вот теперь мне хочется, чтобы они были похожи на тебя, Тнаыргын.

— Зачем говоришь такое? Или на вашей земле без отца и матери родятся люди? Что-то я не могу понять тебя. Не больна ли ты сильно?

— Нет, Тнаыргын, я здорова. Я объясню тебе сейчас. На Большой Земле была великая война. Люди бились за то, чтобы на земле была справедливость. Потом наступил голод. Людям нечего было есть, и они умирали. В то время я была очень маленькая. Может быть, и говорить еще не умела. Кто-то меня, может быть, нашел на улице и взял. Я росла в доме, где много было собрано таких детей. Потом попала в школу, вот в такую же школу-интернат, как у нас здесь. А когда я стала взрослой, мне самой захотелось работать с детьми. Так я стала учительницей. И вот почему я никогда не видела своих родителей. Теперь ты понимаешь?

— Да, я понимаю, — ответил он.

— И когда ты вот теперь пришел ко мне и так хорошо говоришь со мной, мне показалось, что ты — это отец мой. Мне захотелось считать тебя отцом своим.

— Меня, старика Тнаыргына, считать своим отцом? — недоумевающе спросил он. — Или ты, русская девушка, не знаешь, что я чукча?

— Знаю, Тнаыргын. Мне все равно: чукча ты или еще кто, но я вижу в тебе настоящего человека, человека с большим сердцем.

— Ну, если хочешь, считай меня отцом. Можно.

Старик глубоко задумался, и никто не нарушал его молчания. Потом он сказал:

— Только мне нехорошо стало.

— Почему?

— Ты помнишь, Таня-кай, когда в первый раз ты приехала к нам в ярангу, и мои глаза в первый раз увидели тебя, и уши мои в первый раз услышали голос твой, — я обманулся тогда. Я боялся тогда за детей нашего народа. Я не поверил тебе… сначала. Вот почему нехорошо мне теперь.

— Но ты ведь потом поверил?

— Да, это верно. Но все равно: зачем сразу не поверил? Тогда первый раз глаза мои смотрели на русскую девушку. Русских мужчин, когда я был молод еще, много знал я. И американских тоже. Все они были злы и алчны, как волки. Врагами считал я их. И тоже, выходит, обманулся.

— Нет, Тнаыргын, ты не ошибся. Русские, которых ты знаешь теперь, — это совсем другие люди.

Старик долго говорил с учительницей и ему не хотелось уходить от нее. Наконец он все же поднялся и стал шарить у себя за пазухой. Но халат был скроен не так, как кухлянка. Тнаыргын изгибался, стараясь что-то достать.

— Ульвургын, развяжи мне пояс, — попросил он.

И когда Ульвургын развязал, на пол упала плитка шоколада. Старик торопливо нагнулся, поднял ее и сказал:

— Я спросил одну русскую ученицу: «Какую еду любят русские девушки?» Сказала она: «Конфеты». Вот это я купил тебе.

— Спасибо, Тнаыргын. Большое спасибо! — тихо, почти шепотом, проговорила учительница.

— Ну, теперь можно идти.

Он сделал шаг к двери, повернулся к учительнице и сказал:

— Только голова белая. Может, какой русский посчитает тебя за старуху. Жениха, может, не найдется?

— Найдется, Тнаыргын. Я могу жениться на ней, — шутливо сказал Ульвургын.

Старик строго посмотрел на Ульвургына и промолвил:

— Пустое говоришь, Ульвургын. Пустое. Язык твой подобен ветру. А я не считал его таким.

* * *

Школьный зал. Ярко горят электрические лампочки. Стены украшены портретами вождей, лозунгами. Большое красное полотнище протянулось от стены до стены. Слова на этом полотнище — чукотские и русские — раскрашены учениками: «Да здравствует братский союз народов СССР!» Буквы большие, ясные и четкие. Среди гостей в зале — ученики. Они читают гостям лозунги, разъясняют смысл и значение этих великих слов. Гости в кухлянках из темного и пестрого пыжика, а некоторые надели кухлянки совершенно белые, как у старика Тнаыргына. Вот уж поистине самая разношерстная публика!

Среди мехов выделяется военная форма пограничников. Они прибыли сюда, чтобы вместе отпраздновать годовщину Октябрьской революции.

На маленькую сцену, где стоит стол, покрытый красным, поднимается Тает-Хема.

— Товарищи! — кричит она.

Шум стихает, и Тает-Хема предлагает гостям снять кухлянки, сложить их в классе и садиться на скамьи, расставленные в зале.

Но предложение ее не встречает сочувствия. Один чукча, высокий, с обветренным лицом, встает и говорит ей:

— Смотри, сколько людей здесь. Такого множества гостей не собиралось даже у самого богатого оленевода. Если одежды сложим вместе, два дня потом будем разбирать, искать каждый свою.

— Правильно! — слышатся голоса.

— Когда нам станет жарко, кухлянки снимем, положим под себя, сидеть будем на них.

В президиуме собрания занимают места председатель местного совета Аттувге, кочевник, спустившийся с гор, две женщины-чукчанки, Андрей Андреевич, Николай Павлович и Таграй. Они двигают стульями, садятся за стол. Аттувге берет колокольчик и сразу же начинает звонить. Опоздавшие торопливо занимают места на скамьях. Ульвургын сидит вместе со стариком Тнаыргыном. Рядом с ними — доктор Модест Леонидович.

И хотя Ульвургын давно смирился с тем, что он не председатель, но теперь, поглядывая на Аттувге, он, видимо, захотел опять быть председателем. Где-то в глубине души у него было скрыто недовольство, которое выводило его из обычного равновесия. Он знает, что теперь он капитан. Но сейчас зима, капитан зимой, когда нельзя плавать, все равно что ружье без патронов.

— Сколько праздников я звонил в колокольчик, — не выдержав, говорит он с чувством сожаления. — А теперь вот звонит Аттувге.

— Ульвургын, в жизни всегда бывает так, — говорит ему доктор. — Одни уходят, другие приходят. Одни умирают, другие нарождаются.

— А я разве умер? Нет, я живой. Я совсем не умер. Я еще долго могу звонить.

Доктор молчит, видимо обдумывая: как же все-таки разъяснить ему? И он решает немного слукавить.

— Ульвургын! Когда я был помоложе, я тоже был председателем. Потом мне сказали: «Ты хорошо, говорят, знаешь докторское дело. Иди лечи народ. Председателем мы поставим молодого, подучим его». Я сказал: «Правильно!» — и согласился. Ведь и Аттувге в Петропавловске-на-Камчатке учили на председателя. А вот посади его на «Октябрину», — глядишь, и не сумеет управлять шкуной.

— Нет, не сумеет, — сказал Ульвургын и, засмеявшись, хлопнул доктора по спине. — Мы с тобой, доктор, оптьма[51].

— Да да, Ульвургын, все равно одинаковые.

Старик Тнаыргын повернулся к Ульвургыну и тоже сказал:

— Ульвургын, у каждого народа есть свои обычаи. Обычай русских выбирать молодых — неплохой обычай.

Аттувге громко зазвонил в колокольчик. И когда водворилась тишина, он сказал:

— Товарищи! Слово для рассказа о революции предоставляется Андрей Андрею, товарищу Горину.

Андрей Андреевич в новой военной форме взошел на трибуну. Ученики зааплодировали. Вслед за ними зааплодировал весь зал.

Андрей Андреевич говорил по-чукотски. Он долго рассказывал, как зарождалась революция, как проходила гражданская война, кто руководил революцией и как теперь строится новая жизнь.

В зале было душно, но никто не ушел с места даже покурить. Люди сидели на своих одеждах и слушали про революцию. Они слушали это уже не в первый раз. Но разве к хорошему рассказчику они не приходили в ярангу послушать хотя бы и то, что не раз слышали?

Потом выступал доктор с воспоминаниями и тоже рассказывал про борьбу людей за лучшую жизнь.

Когда доктор закончил, Ульвургын встал со своей скамьи и крикнул:

— Андрей Андрей! Я тоже хочу сказать воспоминальное слово!

— Товарищ Аттувге, можно мне ответить? — спросил Андрей Андреевич и тут же обратился к Ульвургыну: — Товарищ Ульвургын! Не я слово даю на этом собрании. Слово дает председатель Аттувге. Видишь, я сам прошу у него.

Ульвургын без всякой надобности провел рукой под носом и после некоторого замешательства спросил:

— Ну что же, Агтувге, сказать, что ли, мне воспоминальное слово?

— Ты хочешь рассказать, Ульвургын?

— Да, — коротко ответил он.

— Слово предоставляется нашему самому первому капитану самой первой шкуны «Октябрина», товарищу Ульвургыну. Проходи сюда, Ульвургын.

Вразвалку, неуклюжей, казалось ленивой походкой Ульвургын направился к трибуне. Он залез на сцену, оглядел всех, опустил голову, будто что-то припоминая, и сказал:

— Каждую зиму в этот праздник мы приезжаем сюда слушать рассказы. Рассказывают, что такое было на Большой Земле. Вот доктор рассказывал, Андрей Андрей. Когда я был председателем — другие рассказывали. Каждый раз и мне хотелось рассказывать. Но молчал я. Теперь я залез вот сюда. Ну, говорить, что ли, мне?

— Говори, говори, Ульвургын! — закричали люди. — На то и праздник, чтобы говорить.

— Ну хорошо. Сейчас я буду говорить.

Помолчав немного, он начал:

— Давно это было. На нашей земле никто из нас не знал, что такое белый, что такое красный. В голове было только про охоту. Теперь стали понимать. В голове поселились другие мысли. Тяжелей голова стала. И вот тогда у нас тоже была война. Один человек шел воевать из Колымы. Он ехал на нарте по берегу. Проехал Амбарчик, Чаун, мыс Якан. Много земли завоевал он. Столько, сколько можно было проехать на собаках за десять дней. Ружье у него было многострельное на нарте. На поясе болтались маленькие ружья, ружья, назначенные на убийство не волка, не медведя, а человека. Он проезжал свободно, и никто ему не мог загородить дорогу. Сильным считали его. Прозывался он пальковник Бельницкий. Люди рассказывали: и одежда у него была особенная. На плечах были нарядные дощечки. Говорили люди наши: от дождя сберегал плечи. Потом он доехал до Энмакай и остановился в богатой яранге Алитета. Новость ему сказал Алитет: навстречу ему ехал воевать другой русский, в простой одежде, без дощечек. Крепкий человек. Имя ему было — Партизан. Он проехал навстречу пальковнику тоже много: Сердце-Камень, Колючино, Ванкарем. И тоже остановился. Между ними осталось пять дней езды на собаках. Вот так воевали на нашей земле. Пальковник воевал против революции, а Партизан — за революцию. Услыхал потом Партизан про многострельное оружие и повернул обратно в Уэлен. Вернулся, стал делать агитацию. Многие не поверили агитации. Но все-таки человек тридцать поверили. Люди всегда такие: одни не верят, а другие верят. И я поверил Партизану. Он стал нас учить, как воевать человека. Мы прыгали, падали, махали руками. Вот так же, как пионеры машут руками гимнастику. Бегали. А стрелять нас не учил. Говорил: «Стрелять вы и без меня умеете. Нечего патроны тратить». Тогда мало было патронов. И правильно, стрелять мы умели сами. Он нас прозвал: отряд. Скоро мы запрягли двадцать нарт, и Партизан сказал: «Теперь можно ехать воевать пальковника». Когда пальковник услышал о приближении такого множества ружейных людей, он быстро уехал обратно в Колыму. Мы проехали до самого Чауна, больше тысячи километров, а его следов не нашли. Так мы завоевали берег. Летом Партизан уехал в Петропавловск и сказал, прощаясь: «Скоро вам пришлю советскую власть». И правда. Не обманул. Вот какое мое воспоминальное слово.

Ульвургын спустился со сцены и медленно направился на свое место. Гром рукоплесканий сопровождал его до самой скамьи. Андрей Андреевич гулко хлопал в ладоши, потом встал, и все люди встали, продолжая хлопать и смотреть на Ульвургына. Старик Тнаыргын многозначительно толкнул его в бок, и Ульвургын захлопал сам.

Аплодисменты затихли. Председательствующий Аттувге встал с запиской в руках.

— Записку прислали, — сказал он. — Просят Ктуге прочитать свое стихотворение.

— Просим, просим! — отовсюду закричали ученики.

— Давай сюда, товарищ Ктуге! — сказал председатель.

Ктуге поднялся. Он никогда еще не читал своих стихов перед таким множеством людей. Его охватило волнение, и он готов был уже отказаться. Но ученики кричали и просили его.

— Давай, давай, Ктуге! — повторил председатель.

— Я вам прочитаю стихи, которые сложил совсем недавно. Называется стихотворение: «Пионер всегда готов!»

Ученикам нравилось это стихотворение, и они, улыбаясь, с нетерпением ждали, когда Ктуге начнет читать его.

Ктуге одернул на себе пиджак, сделал серьезное лицо и с особенным подъемом стал говорить:

Наши деды жили бедно,

По старинке, в темноте.

Мы свершили путь победный,

Мы совсем уже не те!

Как скала, сплотимся мы

В одну единую семью!

Вышли мы из прежней тьмы.

Славя родину свою.

Каждый день в советской школе

Мы науки познаем,

После этого на воле

С гор катаемся, поем.

Когда придем на сборы, —

Много песен и труда,

Крепки руки, ноги скоры,

Не скучаем никогда!

Пусть заходит, кто желает,

К нам послушать сбор звена.

С нами вместе поиграет

Иль присядет у окна.

Хоть пускай он будет старый —

С нами будет молодой,

Коль походит с нами в паре

За веселой за игрой.

Если враг придет к границе,

Скажем мы: всегда готов!

Красный флаг взнесется птицей,

И не пустим мы врагов!

Наше счастье никому

Никогда не отдадим.

Сами знаем, почему

Все мы выйдем, как один.

В школе, весело учась,

Мы не разомкнем рядов!

Каждый день и каждый час

Пионер всегда готов!

Едва он кончил читать стихотворение, как раздался густой бас Андрея Андреевича:

— Молодчина, Ктуге. Как Пушкин сложил!

А ученики, эти лучшие ценители поэзии Ктуге, гордые своим товарищем, звонко аплодировали и кричали:

— Еще, еще!

— О чем он говорил, этот юноша? — спросил Тнаыргын.

— Про жизнь говорил. Подобранными словами, — сказал Ульвургын.

Собрание кончилось, и люди шумно направились в столовую интерната.

На улице была ночь. Пурга несла снег с севера на юг, но около дома было светло. Впервые в этот праздник зажглись уличные электрические фонари, и это было так необычно, что люди столпились около наружного света и с любопытством посматривали на качающуюся лампу.

— Какой огонь! И снег не тушит его.

— Вот по дорогам зажечь бы такой свет! Не заблудишься!

В этот вечер механики электростанции подготовили совсем необычный подарок. Они привезли с маяка прожектор, и большой, яркий сноп лучей направили снизу вверх. Около лопастей ветряка были прикреплены портреты Ленина и Сталина. И казалось в темноте ночи, что они смотрят с неба на обширную Чукотскую землю.

ЗА ПЕСЦАМИ

После праздника в школе организовались различные кружки. Особое внимание учеников привлек кружок, которым руководил Николай Павлович. В этом кружке ребята строили маленький ветродвигатель, но им не хватало материалов.

Таграй предложил использовать для ветрячка старую динамомашину от кинопередвижки.

— Это действительно выход! — сказал Николай Павлович. — Теперь можно с ручательством сказать, что своим ветрячком мы будем добывать электричество.

Тает-Хема с другими девушками увлеклась предложением доктора: организовать кружок по подготовке медицинских сестер из старших школьниц.

И только один Ктуге стоял как будто в стороне от кружков. Все свободное время он проводил у «музыкального ящика», как чукчи называли пианино. В зале часто слышались звуки музыки. Это Ктуге или играл уже известные мелодии, или подбирал новые. Иногда эта музыка, в сочетании со свистом и воем пурги, нагоняла уныние и тоску, но все мирились с увлечением Ктуге.

Он давно уже освоил все, что умела играть Лена, и теперь ощупью, один, без какого-либо руководства, продолжал учиться дальше.

На почве увлечения музыкой он подружился с Леной, и она, в свою очередь, давно оставила свое высокомерие по отношению к нему. Ктуге ей понравился, но все же Таграй нравился больше. Ктуге был слабовольный юноша. Между тем Таграй в школе был на положении вожака. По заключению Лены, он был настоящим мужчиной. Его уважали все учителя, ученики относились к нему с почтением. Даже комсорг Тает-Хема, не посоветовавшись с Таграем, никогда не принимала своих решений. Ее, собственно говоря, и выбрали комсоргом по предложению Таграя. Свое предложение он сформулировал так: «По соображениям политического характера я считаю, что нужно избрать комсоргом девушку. Тает-Хема — самая подходящая кандидатура для этого». Так и было решено.

В школе был еще один кружок. Он пользовался всеобщей любовью. В нем состояли почти все ученики, от первого до старших классов. Это был шахматно-шашечный кружок. Руководил им Таграй.

Но ничто — ни учеба, к которой ученики относились с исключительной добросовестностью, ни кружки — не могло заглушить в них природного инстинкта охотника. И когда наступил сезон охоты на пушного зверя, все заговорили о ней.

— Эх, хорошо бы поохотиться на песца! — мечтали ребята.

— А вы организуйте охотничий кружок, — порекомендовала им Татьяна Николаевна.

Мысль учительницы подхватили старшие ученики, и охотничий кружок немедленно возник. В него записалось восемь человек. В тот же вечер состоялась договоренность с завхозом культбазы: кружку будут предоставлены упряжка собак и ружье.

Правда, с ружьем на песца никто не охотился, но как же ехать в тундру, не положив ружья на нарту? А вдруг крупный зверь попадется?

Все члены кружка деловито, как настоящие охотники, обсуждали и разрабатывали план охотничьих мероприятий. Они заперлись в классе и никого не пускали к себе.

Послышался сильный стук в дверь.

— Кто там стучит? — спросил Таграй.

— Открой мне, Таграй! — послышался капризно-повелительный голос Лены.

Он встал и открыл.

— Вы что здесь заперлись, как бузотеры-заговорщики? — грозно спросила она.

— Мы не заговорщики. У нас здесь организовался промысловый колхоз.

— Какой такой колхоз?

— Кружок охотничий. На песцов.

— На песцов? — протянула Лена. — Ой, как интересно! Я тоже записываюсь в этот кружок.

— Только, знаешь, Лена, по уставу, который мы вот сейчас разработали, в этот кружок принимаются членами ученики, у которых не будет ни одного «поса».

— Ну, не болтай зря! Никакого пёса у меня тоже не будет. Записывай — и все.

В недоумении кружковцы переглянулись. Природный такт не позволил им оттолкнуть Лену. Лишь один из них сказал, что охотиться иногда будет трудно. Надо ездить приманы ставить, смотреть их, может быть, даже в пургу.

— Ну и что же? Вон Ктуге какой охотник? Ему в тепле только на пианино играть. А записали же его.

— Нет, охотник он тоже хороший.

— Все равно записывайте. Хочу — вот вам и весь разговор.

— Ну хорошо. Только смотри: ведь работать придется.

Лена присела за парту, и началось дальнейшее обсуждение.

— Я думаю, что мы будем охотиться в конце залива, — сказал Таграй. — Там место такое — жилья нет. Ведь близко к культбазе песцы не подойдут: дым.

— А это далеко отсюда? — спросила Лена.

— Нет. Совсем близко. Километров двадцать — двадцать пять.

— Ой, как далеко! — удивилась Лена.

Ученики расхохотались.

— С тобой забавно будет охотиться, — сказал Таграй. — Ты думала, мы в классе будем ставить капканы? Здесь, кроме мышей, никакого зверя не встретишь, да и то редко.

— Да, я думала в классе мы будем ловить! — разозлившись, ответила она.

— Теперь о приманке, — продолжал Таграй. — Завхоз нам может дать моржового мяса, — но разве это приманка?

— Надо нерпу. Замерзнет она, сколько времени песцы будут грызть ее! А ведь моржовое мясо они за два дня съедят. Нерпу целиком, со шкуркой, надо.

— Ну, так вот, товарищи! Надо будет убить сначала нерпу, да не одну.

— А как мы потом будем делить песцов? — спросила Лена.

— Да, верно. Как будем?

— Я думаю, песцов мы будем сдавать в пушную факторию. А деньги класть на книжку к Пастухову.

— В сберкассу? Ну, это неинтересно, — возмутилась Лена. — И в факторию не надо сдавать. В факторию чукчи натаскают песцов и без нас. Мы себе их будем брать.

— А зачем они нам нужны?

— Вот чудаки! Как — зачем?

Все они не придавали значения словам Лены и продолжали обсуждать.

— Потом, когда кончим учиться, кто-нибудь из нас поедет в Ленинград и купит там на эти деньги костюмы и галстуки.

— А если поедет тот, кто в охотничьем кружке не состоит?

— Все равно. Разрешим купить и ему. Подарок такой от товарищей по школе. Согласны?

— Согласны, — отозвались ребята.

* * *

На следующий день, как только кончились классные занятия, кружковцы отправились на охоту за нерпой. Им посчастливилось. Они убили трех нерп. За ночь нерпы замерзнут и будут как камень. Пусть попробуют песцы их погрызть! Работы хватит на месяц!

Прошло уже много дней, как нерпы лежали в тундре, приманивая своим запахом песцов. Какой-то проезжавший мимо взрослый охотник привез в школу радостную новость: песцы ходят к ученической приманке. Он видел сам следы, осмотрел и нерпу, обгрызанную песцами. Настроение учеников в связи с сообщением было приподнятое, и они решили, что наступила пора ставить капканы.

Тут же после обеда была заложена упряжка. Ктуге тщательно укладывал в нарту капканы и ружье. В этот полуденный час луна светила чудесно. В воздухе тишина. Ктуге оделся по-дорожному и поджидал Таграя. Вдвоем они быстро поставят капканы и к ночи вернутся домой.

В этот момент, запыхавшись, к Ктуге подбежала Лена. От быстрого бега она еле проговорила:

— Ктуге, я еду с тобой на охоту!

— Зачем тебе ехать? Ты сиди в тепле. Холодно тебе будет.

— Без всяких разговоров. Еду, и больше ничего! А то опять будут говорить, что я в кружок записалась для фасона.

— Но ты ведь не умеешь ставить капканы. Лучше потом как-нибудь поедешь.

— Умею. Когда-то думали, что и в волейбол я не умею играть.

Ктуге задумался. Он знал уже Лену и решил, что все равно от нее не отделаешься.

— Ну хорошо, — сказал он. — Быстро иди одевайся по-дорожному. Штаны меховые надевай. Так нужно в дорогу.

— Вот еще не хватало! Буду я такую пакость надевать! Да и нет их у меня. Не беспокойся — не замерзну.

— Подожди немного! — сказал Таграй. — Ты, Лена, хочешь ехать? Я тебе сейчас все достану.

Таграй прибежал к Татьяне Николаевне и попросил у нее меховые дорожные штаны.

— Зачем тебе, Таграй?

— Лена едет капканы ставить, а сама не понимает, что без штанов нельзя. Замерзнет ведь.

Татьяна Николаевна пошла в кладовую и принесла штаны.

— Смотри, Таграй, как бы пурга не разыгралась. Вам-то ничего, а она действительно может замерзнуть.

— Нет, — сказал Таграй и, схватив штаны, побежал обратно, размахивая ими в воздухе.

— Бери. Надевай. А то не возьмет Ктуге, — подавая Лене штаны, сказал он.

— Ой, какие страшные! — и Лена пошла одеваться.

Как медвежонок, неуклюже шагая и падая в снег, возвращалась Лена к нарте.

Школьники окружили нарту, звонко смеялись. Даже больничный завхоз Чими прибежал сюда.

— Лена — охотник, Лена — чукча! — говорил он.

— Танец, Чими, сочини на нее! — кричали ему школьники.

— Возьми мой нож, Лена, — сказал Таграй.

— Зачем он мне нужен?

— Как зачем? Без ножа не поставить капкана.

— Не нужно мне. Ну его! Напорюсь я еще на него.

Ребята дружно расхохотались.

Вскоре нарта скрылась за горой, и Ктуге вдвоем с Леной помчались по тундре, освещенной бледной луной. В тундре было очень просторно, и этот простор радовал обоих.

— Ой, как хорошо охотиться, Ктуге! А у нас там, на Большой Земле, охотятся пешком. Ходят, ходят по болотам — как собаки устанут, а вдобавок ничего не убьют.

— И у нас, может быть, тоже ничего не получится. Какой набег песца будет.

— А ты знаешь, Ктуге, я почему-то уверена, что мы этих песцов наловим до черта. Вот посмотришь, сколько мы привезем их сегодня.

Ктуге усмехнулся.

— Нет, — сказал он, — мы же едем только капканы ставить. Вот поставим, а потом надо приезжать смотреть. Один раз приехал, другой раз, может быть и попадется.

— А сегодня, стало быть, ничего не поймаем?

— Не-е-т! — покачал он головой.

— Эх! Если бы я это знала — и не поехала бы. — Лена стукнула его по спине и добавила: — Чудила-мученик! Что же ты мне раньше не сказал?

— Я ведь думал, что ты знаешь. Капканы еще на нарте, а ты уже хочешь песца поймать. Не полезет же песец в капкан при тебе?

— Капкан, капкан! Дуралей ты этакий!

Так они ехали по бесконечным снежным просторам, то мирно разговаривая, то бранясь. Вдали виднелись горы, а справа, в таких же горах, терялся конец огромного залива Лаврентия.

Кругом снег, снег и снег. Нарта бежала, подпрыгивая по застругам.

Ктуге вдруг глубоко запустил остол и резко остановил собак. Молча он поднялся с нарты и взял ружье.

— Что такое, Ктуге?

— Вон, видишь, куропатки сидят. Надо попробовать застрелить.

— Где, где?

— Во-он сидят, у холмика!

— Что ты врешь? Никто там не сидит!

— Нет, сидит.

— Нет, не сидит.

Ктуге прицелился и дал выстрел. Куропатки вспорхнули, но одна осталась. Собаки насторожились, рванули. Ктуге еще глубже забил остол в снег.

— Видела? — спросил он.

— Теперь видела.

— Беги, возьми ее.

И Лена со всех ног бросилась бежать к куропатке.

Она вернулась, надув губы.

— Барахло ты этакое! Голову отшиб. Птичка-то какая хорошая! Не мог уж по крылышку ударить. Тоже мне охотник! Ты так и песцов будешь без голов привозить?

Ктуге стоял около нарты с ружьем в руках, улыбался и думал: «А может, она и вправду думает, что песцы головой залезают в капкан?»

Они поехали дальше.

— Ктуге, Ктуге! — теребила его Лена за плечо. — Ты знаешь, что?

— Что?

— Когда мы вернемся, ты скажи, что куропатку эту застрелила я. Хорошо? А? Меня тогда будут считать настоящим членом охотничьего кружка.

— Зачем я так буду говорить? Ведь убил я.

— Ну конечно, ты! Вот чудак! Я только прошу сказать, что я застрелила куропатку.

— Нет, нельзя. Не поверят.

— Вот какая ты дрянь! Неужели ты не можешь для меня один раз в жизни соврать?

— Подожди, подожди, Лена. Кажется, мы приехали. Где-то приманки должны здесь лежать. Вот в этом месте.

— А ты разве не знаешь, где они положены?

— Знаю. Но ведь приманки не я развозил. Таграй ездил с нерпами. Он мне только рассказал, у каких холмиков.

— Ну, это мы и не найдем их! Здесь ищейка и то не найдет.

— Найдем, — ответил Ктуге и свернул собак влево.

По-прежнему светила луна, и собаки, почуяв запах нерпы, пустились вскачь. Озверев, они так рванули, что Лена кубарем выкатилась с нарты в снег. Упряжку остановить было уже трудно, и вскоре Ктуге выехал на холмик, где лежала нерпа.

Ктуге забил между копыльями остол в снег и побежал навстречу Лене.

— Вот какой ты охотник! На нарте не могла удержаться.

— Если бы ты хорошо управлял собаками, они бы не рванули, как бешеные. Давай мне руку!

Ктуге взял Лену за руку и, как поводырь, потянул ее к тому месту, где стояла нарта.

— Смотри, Ктуге, какая лунища светит на небе, — сказала Лена и остановилась, задрав голову.

Мороз раскрасил ее щеки, легкая усталость была приятна, и она совсем забыла, что приехала сюда охотиться на песцов. Луна в самом деле была особенной. Казалось, что ее кто-то наклеил на небесную крышу и там она так и останется навсегда.

Ктуге поглядел на луну и тоже остановился с высоко поднятой головой. Лена ловко подставила ему ножку и толкнула. Ктуге растянулся в снегу. Не вставая, он улыбнулся и спросил:

— Что ты толкаешься?

— А ты зачем свалил меня с нарты?

— Да ты же сама свалилась!

— Ну, вставай, вставай! Довольно валяться. Обрадовался снегу!

Ктуге поднялся, и в тот момент, когда он оказался с Леной рядом, он легко свалил ее в снег и громко рассмеялся.

— Ты что, мохнач этакий, толкаешься? — лежа в снегу, строго сказала она.

Ктуге опешил. Испугавшись, он проговорил:

— Ты первая меня толкнула.

— Ну, живо! Поднимай меня! Какое ты имеешь право толкать девушку? Это неприлично.

Смутившись, Ктуге со всей серьезностью принял упрек и стал поднимать ее. А Лена звонко хохотала, оглашая своим смехом полярную тишину. Они направились к нарте, легонько подталкивая друг друга, задирались и оба смеялись. Собаки с недоумением посматривали на них.

Когда они подошли к нарте, Ктуге сказал:

— Лена, очень хорошая охота будет.

— Почему ты думаешь?

— Смотри, сколько следов наделали песцы. А вот смотри, как грызли они нерпу. Они знают, с чего начинать! Кожу трудней прогрызть, поэтому они и начинают со рта. Видишь, губы уже обгрызли.

— А капканы где ставить?

— Вокруг нерпы. Они по привычке придут сюда кормиться, а капканы тут как тут. Сейчас будем ставить их.

— А как их ставить?

— Вот смотри. Тебе обязательно нужно научиться: ведь ты член охотничьего кружка.

Ктуге ножом ловко провел по окружности капкана и вынул ком твердого снега. В снегу образовалось углубление в величину капкана. Зарядив капкан, он осторожно опустил его в снежную ямку.

— Теперь, Лена, смотри, что нужно делать дальше.

— Ох, как интересно! Никогда не видела.

Ктуге почувствовал себя в роли учителя, и, как учитель, начал объяснять:

— Берем кусок твердого снега. Ножом выстрагиваем из него возможно тоньше пластинку, как стекло, например. Теперь, когда мы имеем такую готовую пластинку, мы закрываем ею ямочку, в которую опушен капкан. Вот его и не видно. Понятно, я вас спрашиваю? — и Ктуге при этом рассмеялся. — Песец придет сюда кормиться, лапкой наступит на снежную пластинку — и… он наш.

— Ой, как интересно! — вскрикнула Лена и, тут же сделав гримасу, спросила: — Я закричала? Не испугаешь так песцов?

— Нет! Они, может быть, сейчас километров за пятьдесят отсюда бегают… Цепочку от капкана тоже нужно вдавить в снег.

Ктуге ножом провел по снегу бороздку и опустил в нее цепь. Все это он посыпал снегом, а там, где лежал конец цепи, утоптал ногами.

— Один готов! — сказал он.

Он очень быстро поставил второй и третий капканы, хотел было уже поставить четвертый, но Лена закричала:

— Дай, дай мне, Ктуге! Теперь я поставлю.

Она взяла нож и не с меньшим проворством, чем сам Ктуге, поставила капкан.

— Хорошо, Ктуге? — спросила она.

— Очень хорошо. Только поперечную палочку в заднем кольце цепи надо поглубже закопать в снег. А то ведь песец будет метаться, когда попадет в капкан. Может вырвать и убежать с капканом.

— Я сейчас переделаю.

— Ну вот, теперь все правильно. Ставлю тебе «отлично», — улыбнувшись, сказал Ктуге.

— То-то! А еще не хотел брать.

— Ветерок подует, все заровняет, и наших следов не будет заметно.

— А вдруг, Ктуге, здесь ветер нанесет целый сугроб на пластинку?

— Нет. Здесь же холмик. Снег здесь не задержится. Поэтому в таких местах и ставят капканы. А потом, раз уж ты стала настоящим охотником, я должен сказать тебе, что песцы, как и собаки, на холмик забегают в уборную.

— Дурак!

— Нет, верно, Лена. Так всегда бывает. Кроме того, они с холмика разглядывают все кругом.

— А ты видел это?

— Это каждый охотник знает. Лиса, например, к капкану не подойдет. Железо чует. Хитрая она! Глаза у нее, как у тебя.

— А у тебя глазенапы, как у зайца!

— А ты видела зайца?

— Конечно!

— Живого?

— На картинке. И в зоологическом саду. Знаешь, сад, где все звери собраны?

— А вот, когда песец попадет в капкан, как ты его возьмешь?

— Лишь бы попался! — ответила Лена.

— Надо прижать его остолом и задушить. Руками нельзя: бросается он на охотника, может укусить, а они ведь бывают бешеные. Когда-нибудь я покажу тебе, как шкурку снять.

Ктуге оглядел небо.

— Смотри, луна нахмурилась. Поедем скорей, а то может разыграться пурга.

Они сели на нарту в самом отличном расположении духа. Собаки бежали хорошо, хотя навстречу дул уже легкий ветерок, неся понизу снежную пыль.

— Лена, вот сейчас поземка. Наши следы у капканов скоро заметет.

Нарта прыгала по снежным застругам. Изредка Ктуге и Лена перебрасывались словами. Вдруг собаки круто свернули к заливу.

— Куда ты, Ктуге?

— К морю сами собаки побежали. Пусть, пусть бегут. Наверно, они что-нибудь учуяли, — сказал он.

Напрягаясь и прижав уши, собаки бежали во всю мочь. Ктуге выхватил из чехла ружье и взял его в правую руку, управляя собаками левой.

— Что, что такое, Ктуге? Может быть, там медведь? Я не хочу! Лучше поворачивай обратно!

— Вот хорошо, если медведь! — вскрикнул он.

Но, проскакав немного, Ктуге заметил песца в капкане. Не доезжая до него, он остановил собак.

— Видишь — песец! Надо его задушить! А то ведь, если долго хозяин не придет, он оторвет себе лапу и убежит на трех.

— Ах, а я так напугалась! Я думала, медведь здесь, — облегченно сказала Лена.

— О, если бы медведь, в школе был бы праздник!

Ктуге повернул нарту вверх полозьями, забил между копыльми остол глубоко в снег, уложил собак и сказал:

— Пойдем, Лена к песцу.

— Он, может быть, сумасшедший? Не укусит он?

— Нет, он же в капкане!

Песец бегал на цепи кругом и лаял.

Ктуге ловко прижал песца винчестером и наступил ему на шею. Красный язычок зверя с хрипом вывалился, ноги судорожно забились в воздухе.

— Ну, теперь поехали. Погода портится, — сказал он, отходя в сторону.

— А почему же ты не берешь песца?

— Зачем? Это же не наш песец. Здесь охотится Гаймелькот. Это, наверно, его капканы.

— Ну и что ж такое? Откуда он узнает, что мы взяли песца? Зарядим капкан так же — пусть стоит, будто никакого песца здесь не было.

Ктуге с удивлением посмотрел на Лену и сказал:

— Нет, так нельзя! — И решительно шагнул к нарте.

— Подожди, Ктуге! Подожди! Я тебе говорю, что песца надо взять и передать Гаймелькоту. Что же он будет валяться здесь? — хитро повернула разговор Лена.

— Это ничего, Лена. Я задушил его на всякий случай, чтобы он не открутил ногу и не убежал. Вдруг Гаймелькот задержится где-нибудь? А теперь мы сообщим ему.

— Это что, обычай, что ли, у вас такой? — недовольно проговорила Лена.

— Да, обычай, — ответил Ктуге.

Вскоре луна померкла, и только редкие звезды освещали им путь. Спустился мрак на землю, ветер усилился. Лена с беспокойством посмотрела кругом. Она крепко вцепилась в обочины нарты, опасаясь вылететь. Вдруг Ктуге оставит ее здесь, в этой мрачной, снежной пустыне, одну? Она отвернулась от встречного ветра и плотно прижалась спиной к спине Ктуге. Он смотрел вперед, она — назад.

— Лена, пурга! — крикнул Ктуге.

Она встала на колени и ухватилась за его шею. Она хотела что-нибудь разглядеть впереди, но ветер со снегом больно бил в лицо и валил ее. С волнением она спросила:

— Темно, Ктуге. Мы заблудимся?

— Нет, не заблудимся, — спокойно ответил он, поглядывая вперед.

— А если заблудимся, мы пропадем, замерзнем!

— Нет, не пропадем. Собаки хорошо знают, куда везти. Ведь они бегут домой.

— А ты сам знаешь, куда ехать?

— И я знаю.

Лена плотней прижалась к нему и еще крепче вцепилась в нарту. Воображение рисовало картины, как они вдвоем замерзают. Собаки убежали одни, а они плетутся по снегу пешком, борясь с разыгравшейся пургой.

«Наверно, не знает он, куда ехать. И как тут узнаешь, когда ни шиша не видно», — подумала она.

— Крепче держись, Лена! Наверно, скоро с горы будем ехать! — крикнул Ктуге.

«Какая гора, когда едем по ровному месту?» — подумала она, и беспокойные мысли еще больше овладели ею.

Но скоро она почувствовала, как нарта действительно помчалась вниз по крутому склону. Ктуге усиленно стал тормозить.

«А ведь и правда гора! Значит, он знает, — радостно подумала она. — Только бы не вывалиться из нарты».

Не более часа они проехали в пурге, но Лене казалось, что они едут целую вечность. Теперь собаки плелись в гору.

И когда они поднялись вверх, Ктуге остановил упряжку.

— Лена, смотри — культбаза! — крикнул он.

— Где, где? — вскочила она, вся запорошенная снегом.

— Вон, видишь свет?

— Может быть, это звезда? — разочарованно спросила она.

— Звезды бывают на небе, а на земле что-то я никогда их не видел! — со смехом сказал Ктуге.

— Правда, Ктуге, культбаза?

— Да ведь это же лампочка, которая висит на ветряке. Ты забыла?

— Ой, какой ты хороший, Ктуге! Поехали скорей! А то у меня уже печенки начинают отмерзать!

В школе охотников ждали с нетерпением, но без волнения за их судьбу. В самом деле, кто же будет беспокоиться, что Ктуге может заблудиться здесь? Такая мысль никому и в голову не придет.

В светлом зале собрались все ученики. Ктуге им рассказывал о песцовых следах, о признаках набега зверя, о песце Гаймелькота. Все слушали с захватывающим интересом.

— В следующий раз поедут другие. По очереди будем ездить! — крикнул кто-то из ребят.

— Знаете что, ребята, — сказала Лена, — я ведь сама ставила капкан. Ктуге сказал, что я хорошо, на «отлично» поставила капкан.

— Да, это правильно, — подтвердил он.

— А когда мы ехали туда, я из винчестера застрелила куропатку. Видели, на кухне лежит? Голову жалко только. Пуля отшибла.

— Карэм! Карэм! — послышались возгласы недоверия.

— Вот вам и карэм! Спросите у Ктуге. Ведь правильно я говорю, Ктуге?

— Да, правильно, — серьезным тоном и в первый раз в жизни соврал Ктуге.

ШАХМАТНЫЙ ДЕБЮТ

Доктор Модест Леонидович, заложив руки за спину, ходил по длинному больничному коридору. Он вслух о чем-то рассуждал и изредка жестикулировал.

Чукчи, служащие больницы, отлично уже знали, что это значит: доктор придумывал для них новую работу. В выходные дни они старались не попадаться ему на глаза.

Больничный завхоз Чими сидел на верхней ступеньке лестницы, ведшей из коридора на чердак.

Притаившись, он посматривал на доктора, не решаясь слезть. Чими думал: «Сказать сегодня или подождать до завтра?»

Вдруг сам доктор заметил его и, вскинув голову, спросил:

— Ты что, Чими, забрался наверх и сидишь гам, как петух?

— Снегу много, товарищ доктор, на чердаке, — ответил он.

— Что ты мне ерунду говоришь? Разве над чердаком нет крыши?

— Крыша есть, но в гвоздевую дырочку, которую я раньше не заметил, вчерашняя пурга нанесла большой сугроб.

— Да что ты, батенька мой! Не хватил ли ты лишнего? В гвоздевую дырочку… и сугроб, да еще большой!

— Правильно, товарищ доктор, я говорю. Посмотри сам.

Чими скрылся через чердачный люк и, выглянув, стал звать доктора, помахивая рукой.

Модест Леонидович, тяжело переступая по лесенке, влез на чердак.

— Что за дьявольщина! Откуда же это? — глядя на сугроб, удивился доктор.

— Вот через эту дырочку. Я спичкой ее заткнул.

— Не может быть! — удивился доктор. — Тут возов десять снега будет. Он и потолок провалит у нас. Гм! Да почему же раньше этого не было? — размышлял доктор.

— Ветер такой товарищ доктор, как раз под дырочку пришелся.

— Надо сегодня же вычистить.

— Выходной нынче, товарищ доктор.

— Вот какой ты хитрец, Чими! Помнишь, когда тебе привезли велосипед, ты три дня подряд катался на нем до одурения, и я тебе ни слова не сказал. А теперь, видишь, чуть потолок не трещит, а ты говоришь о выходном.

— Товарищ доктор, очень выходной особенный.

— Почему особенный?

— Пять нарт пограничников приехали в школу. В шахматы будут играть. Их шесть человек, учителей трое, да сколько учеников! Всего человек пятнадцать. И все они будут играть против одного Таграя.

— Давно они приехали?

— Нет, столы только расставляют в один ряд.

— Что же ты молчал до сих пор? Ну ладно, снег оставим до вечера.

Не сказав больше ни слова, доктор поспешил вниз. Он торопливо слез по лестнице, на ходу сбросил халат, схватил кожанку и вбежал к себе в комнату.

С шахматами подмышкой доктор чуть не бежал в школу. Войдя в зал, он увидел Андрея Андреевича и, страшно рассерженный, обрушился на него:

— Что же это за безобразие, Андрей Андрей?

— Вы, доктор, в сердцах-то даже по-чукотски стали звать меня, — засмеялся Андрей Андреевич.

— Да как же! Моя идея этот одновременный сеанс — и вдруг не сказать мне!

— Доктор, мы хотели…

— Что там — хотели, хотели! — перебил он. — Извините, но это просто свинство.

— Модест Леонидович, вот смотрите, вам стол приготовлен. Сейчас хотели посылать за вами.

— А! В таком случае прошу прощенья!

Классные ученические столики стояли в ряд во всю длину зала. Участники игры садились на свои места. Здесь были пограничники, учителя, ученики и даже один малыш из второго класса, который со всей серьезностью расставлял фигуры на своей доске.

Кругом, затаив дыхание, стояли зрители.

Таграй глядел на шахматистов и заметно волновался. Правда, каждого из них в отдельности он обыгрывал, но теперь все вместе они представлялись ему большой силой.

Доктор сел за крайний столик. Он расставил фигуры, встал с поднятой рукой и сказал:

— Внимание, товарищи! Я должен сделать маленькое разъяснение. Дело в том, что это очень сложная игра. Это высший класс игры. Здесь требуется абсолютное соблюдение правил. Ни разговоров, ни вздохов — тут ничего не должно быть. Что касается зрителей, то они должны набрать в рот воды и молчать, как скалы.

Такое серьезное вступление доктора всех парализовало. Все так насторожились, будто ждали, что сейчас произойдет нечто самое удивительное. А Таграй стал волноваться еще больше. Казалось, он не находил себе места. Он то сидел в сторонке, то вставал и проходил мимо столов своих многочисленных противников.

К нему подошла Татьяна Николаевна и шепнула:

— Ты не волнуйся, Таграй. Не будешь волноваться — обязательно выиграешь.

— Итак, товарищи, чтобы я не слышал в зале ни одного слова. Начинай, Таграй, с меня, — и доктор сделал ход е-2 — е-4.

Таграй ответил и пошел по длинному ряду, быстро отвечая на первые ходы противников. Но вот он остановился против красноармейца и задумался. Ход был необычный. Подумав, Таграй передвинул фигуру.

— Прошу извинения! — встал доктор. — Очень важное упущение. — И, обратившись к Таграю, он сказал вразумительно: — Ты, Таграй, можешь не спешить. Думай сколько тебе угодно.

— Хорошо, — спокойно ответил тот и сделал ход на докторской доске.

В зале стояла полная тишина, только слышались легкие постукивания фигур да шаги Таграя. Игра шла у него хорошо, и он успокоился. Вскоре он подошел к самому малолетнему партнеру, сделал ход и сказал:

— Мат!

Игроки оглянулись и увидели побежденного малыша. Он откинулся всем корпусом назад. Словно от испуга, у него открылся рот, а рука закинулась на затылок. Выйдя из оцепенения, мальчик вскочил и побежал из зала. Стоявшие здесь ученики зажали себе рты и ринулись за малышом в сени, чтобы вволю там насмеяться.

Игра продолжалась. Таграй остановился против доски Андрея Андреевича, наклонился над ней, подумал и, улыбнувшись, сказал:

— Вот здесь у меня был конь.

— Вот он, Таграй, у меня в руке, — сказал Андрей Андреевич. — Я хотел проверить: помнишь ты или нет?

— Я должен был им делать мат. Вот так, — сказал Таграй.

Андрей Андреевич молча пожал руку Таграю.

Таграй пошел дальше.

— Доктор, вы еще не сделали хода? — спросил он.

Модест Леонидович оторвался от доски, снял очки, поднял голову, глядя в упор на Таграя, и сказал ему строго:

— Я имею право думать, Таграй. И прошу вас, — он назвал его впервые на вы, — меня не торопить. Эта игра на размышлении основана.

— Хорошо, хорошо! Я подожду.

Доктор углубился в размышления и вскоре сделал ход.

Подойдя к Николаю Павловичу, Таграй передвинул фигуру и объявил противнику мат.

— Благодарю вас, Таграй, — сказал тот, поднимаясь со своего места.

Вскоре вся середина была побита. Остались фланги.

На одном конце сидел доктор, на другом — красноармеец-пограничник.

— Простите, — сказал доктор, — может быть, нам пересесть поближе друг к другу, чтобы Таграю не ходить.

— Ничего, я буду ходить.

Игра продолжалась долго и упорно.

Наконец послышался радостный крик красноармейца:

— Мат, Таграй!

Доктор вскочил и быстро направился к доске красноармейца.

Его остановил Андрей Андреевич:

— Э, доктор, не нарушайте порядка! — и преградил ему путь рукой.

— Да я только взглянуть.

— После посмотрите.

— Ну хорошо. Я прошу оставить партию на доске.

Таграй убедился в своем поражении и направился к доктору. Он думал долго, и игра затягивалась. Таграй пододвинул скамейку, сел.

Доктор чаще, чем это было нужно, снимал очки, протирал их и снова погружался в размышления. Пальцем в воздухе он словно описывал ходы и был в прекрасном настроении. Игра шла с явным преимуществом на стороне доктора. Спустя немного времени Таграй встал, хлопнул ладонью по столу и громко сказал:

— Сдаюсь, доктор!

— Во! Я сегодня в форме! — довольно заключил Модест Леонидович.

Все окружили их, поднялся невероятный шум. Доктор вытирал лицо платком и улыбался. Победа над Таграем доставила ему истинное наслаждение. Потом они рассмотрели партию красноармейца и все вышли на улицу. Был ясный, тихий, хороший вечер.

Доктор взял Таграя под руку и повел его к себе.

— Это была очень интересная партия, — сказал он. — Я доволен игрой. Зайдем ко мне, выпьем по стаканчику кофе, я тебе покажу одну задачку. Кстати Марии Федоровне подтвердишь, что я выиграл у тебя. А то, знаешь, наши русские жены, они никогда не верят своим мужьям! — и доктор расхохотался.

Они шли к больнице, доктор бережно поддерживал Таграя под руку, говорил, заглядывая ему в лицо, и казалось, что более приятельских отношений, чем с этим чукотским юношей, у него никогда не бывало ни с кем.

Культбазовцы весь вечер находились под впечатлением шахматной игры.

— Нет, черт возьми, какая досада, что доктор вылез! — с такими словами вошел Андрей Андреевич к директору школы.

— Единственно, чем это хорошо: с особым подъемом теперь будет лечить людей.

Андрей Андреевич присел на стул и закурил.

— Ты знаешь, зачем я к тебе зашел?

— Трудно угадать твои мысли, — ответил директор.

— Я придумал… очень интересную вещь.

— Какую?

— Давай, я научу Таграя управлять самолетом. Он это с легкостью освоит.

— Летчика хочешь из него сделать?

— Да.

— Нет, Андрей Андреевич, это не пойдет. Ему школу надо окончить. А потом, мы совершенно не имеем никакого права рисковать первыми ростками национальной интеллигенции.

— То есть как это рисковать?

— А вдруг он угробится на самолете?

— На этот счет у меня есть мудрая народная поговорка. Своим бойцам я иногда говорю ее: вдруг и чирей не сядет! Не поговорка, а прямо диалектика. А потом, известно ли тебе, что процент гибели людей на железных дорогах больше, чем в авиации? По-твоему, его и на поезд нельзя посадить: а вдруг авария?

— Учиться же ему, Андрей Андреевич, надо. Школу нужно окончить.

— От школы я не намерен его отрывать. Я предлагаю без отрыва от производства. Накануне выходного дня буду за ним присылать нарту. Приедет он ко мне с ночевкой, а за пять минут до начала занятий будет доставлен в школу — как из пушки, при любых обстоятельствах.

Трудно было найти какой-нибудь веский довод против, и директор согласился.

В окно они увидели Таграя, проходящего по улице с Леной. Она что-то оживленно рассказывала ему.

— Таграй! — крикнул директор в форточку. — Зайди!

Таграй вбежал в комнату.

— Эх, Таграй, Таграй, что же ты доктору-то проиграл? — встретил его Андрей Андреевич.

Таграй засмеялся.

— Мне Мария Федоровна сказала, что если я почаще ему буду проигрывать, он готов мне купить в подарок целую упряжку собак.

— Подумаешь, какое дело — собаки! Десять километров в час! Пусть он купит тебе самолет. Так и быть, для такой цели я ему продам один старенький, — шутя заметил Андрей Андреевич.

— Таграй, — сказал директор, — Андрей Андреевич придумал для тебя новое занятие.

— Какое занятие?

— Хочет научить тебя управлять самолетом.

— Меня? А разве можно? — спросил Таграй с сияющим лицом.

— Если хочешь, могу научить, — сказал Андрей Андреевич.

— Очень хочу. Пожалуйста, научи! Только правду ли ты говоришь, Андрей Андрей?

— Правду, Таграй. Сейчас только о тебе говорили.

— О-о! Я очень хочу летать. Я всегда смотрю на самолет и всегда думаю об этом. Один раз во сне даже видел, как я летал над тундрой.

— Значит, договорились? Руку, Таграй!.. — И Андрей Андреевич, звонко ударив по его руке, энергично затряс ее. — По выходным дням будем учиться. Только условие, Таграй: не болтать. Учиться будем по секрету, чтобы никто и не знал, что ты учишься. Может быть, не научишься еще. Смеяться будут.

— Есть, товарищ Горин! — радостно согласился Таграй.

— А теперь пойдем к доктору, поговорим насчет здоровья.

Доктор встретил их с распростертыми объятиями. Сегодня он вообще готов был обнять весь мир. Такой незначительный факт, как победа в шахматной игре, здесь, на далеком Севере, вырастал в грандиозное событие.

— В гости зашли, доктор. Да немного и о деле договорить, — сказал Андрей Андреевич, присаживаясь к столу.

— Пожалуйста, пожалуйста! — кричал доктор.

— Думаю Таграя научить управлять самолетом.

— Чем, чем? — насторожился доктор.

— Самолетом. Вот пришли узнать: может ли он летать по состоянию здоровья или нет?

Доктор порывисто встал со стула, заходил по комнате и резко сказал:

— Нет, не может!

Таграй испуганно посмотрел на доктора, перевел вопрошающие глаза на Андрея Андреевича и опять на доктора.

— Почему, доктор? — удивился Андрей Андреевич.

— Я сказал: не может — и все! — уже сердито заявил доктор.

— Доктор, вы же мне говорили, что я здоров? — спросил Таграй.

— Для чего здоров, а для чего и нездоров. А вообще ты иди, немного погуляй. Иди, иди, Таграй. Нам одним нужно поговорить.

Недовольно оглядываясь, Таграй вышел.

— В чем дело, Модест Леонидович? Что он, действительно нездоров? Надо бы посмотреть, а вы выпроводили его.

— Незачем мне смотреть! Они у меня и так все как на ладони. Вот листы диспансеризации учеников.

— Ну, и что, он болен? Сердце не годится?

— Нет, не болен. Но ты, Андрей Андреевич, не дело задумал!

— Вот это замечательно, доктор! Давно бы на «ты» нужно перейти.

— Прошу прощенья. Это — сгоряча.

— Пожалуйста, пожалуйста! Мы с вами ведь давнишние приятели. Можно сказать, пионеры на Севере.

— Я смотрю, Андрей Андреевич, нечего вам делать на своей заставе. Вот вы и выдумываете всякую чертовню. Летчика ему захотелось сделать! Чтобы он напоролся где-нибудь на торос?

— Модест Леонидович, этот вопрос решен. Поглядите, пожалуйста, в листок Таграя.

— Мне смотреть нечего. Я наизусть их всех знаю. Вот он, листок! Сердце — в норме, нервы — в порядке, а для вашего брата больше ничего и не требуется. А его глазами можно отсюда рассматривать Америку.

— Вот и отлично! Я только, доктор, буду просить вас никому не говорить, что Таграй учится летать.

— Это почему же? Что за секрет?

— Он будет приезжать ко мне под видом обучающего моих бойцов чукотскому языку.

— Тайну мы умеем держать не хуже вас. Но только я ни черта не понимаю во всей этой истории, — развел руками доктор.

Андрей Андреевич засмеялся.

— Модест Леонидович, здесь ничего особенного нет. Дело в том, что если заранее все будут знать, что Таграй учится летать, — это одно дело. И совсем иное, когда он стоит, предположим, около самолета, кругом народ, он влезает в кабину… вспорхнет и полетит один.

Доктор, видимо, представил себе этот момент и улыбнулся, а Андрей Андреевич продолжал:

— Ведь это же целая революция! Какой удар по шаманству! Ведь эти гады до сих пор распространяют болтовню, что в летчиках злые духи сидят.

— Доля правды и резона во всем этом деле есть, — сказал доктор. — Ну ладно. Летать он, конечно, может. Только, Андрей Андреевич, пожалуйста, выкрутасы воздушные не устраивайте. Разные там фокусы-мокусы, петли ваши… — и доктор смешно изобразил все это руками в воздухе.

Таграй стоял у больничного крыльца и с нетерпением дожидался Андрея Андреевича.

У ПОГРАНИЧНИКОВ

Человек в дубленом русском полушубке с бараньим воротником сидел в школьном зале. В одной руке он держал шапку-ушанку, в другой — большие рукавицы из оленьих лапок. Время от времени он покручивал рукавицами в воздухе.

Мимо него прошла школьная сторожиха чукчанка. Она посмотрела на него и молча с усмешкой показала колокольчик.

Не торопясь, вразвалку, как утка, она шла по длинному коридору и звонила около каждой двери, долго размахивая колокольчиком.

Позвонив в свое удовольствие, сторожиха с той же усмешкой прошла мимо красноармейца обратно.

В старших классах окончился последний урок. С шумом выбежали ученики и, увидев пограничника, окружили его. Каждый спешил поздороваться.

— Мне Таграя нужно, — сказал пограничник.

— Он придет. Он в классе, с учителем разговаривает.

— Таграй, Таграй!

— Таграй, Чельгы Арма[52] приехал. На многоголосый крик вышел Таграй вместе с Николаем Павловичем.

— Товарищ Таграй, я приехал за вами по распоряжению начальника. Нарта стоит около школы, — сказал красноармеец.

— Подождите, подождите! Ему же пообедать нужно, — вмешался учитель.

— Начальник сказал, что пообедать можно у нас в погранпункте. Мы успеем приехать к обеду.

Таграй вопросительно посмотрел на учителя и, не встретив возражения с его стороны, сказал:

— Хорошо. Я быстро оденусь. До свидания, Николай Павлович. На весь выходной уезжаю.

Он сорвался с места и побежал.

Красноармеец поднял собак и, приготовив упряжку, сел с остолом в руках на нарту.

Кругом него стояли ученики.

— Слушаются тебя собаки? — спросил кто-то из учеников.

— Еще как! И остолом тормозить не нужно. Только слово скажу — и сразу останавливаются.

— А давно ты научился управлять ими?

— У нас, в Орловской области, с малолетства ездят на них, — шутя заметил он.

— Там у вас, должно быть, другие собаки?

— Такие же, на четырех ногах.

— Кони на четырех ногах у них, — подал голос ученик, стоявший сзади.

Подбежал Таграй. Он взглянул на упряжку и весело сказал:

— Давай, я буду управлять собаками.

— Не полагается, товарищ Таграй, — ответил пограничник. И, желая смягчить свои слова, добавил: — Садитесь, садитесь.

Нарта побежала мимо больницы.

— Тагам, тагам! До свидания, доктор! — крикнул Таграй и помахал рукой.

Доктор стоял на крыльце и тоже махал. Он смотрел вслед убегавшей нарте и думал:

«Вот черт! Увез все же парня. Летчика готовить! Да из такого пария я бы лучше доктора сделал!»

Домб пограничников расположились у самого берега моря. Виднелись мачты радиостанции и красный флаг, развевающийся по ветру.

Часовой с винтовкой в руках пропустил нарту и вновь зашагал по скрипучему снегу.

Упряжка подбежала к небольшому домику Андрея Андреевича Горина, стоявшему в стороне, и остановилась.

— Здорово, Таграй! — встретил его Андрей Андреевич. — Приехал?

— Приехал, товарищ начальник! — сказал Таграй, по-военному отдавая честь.

Небольшой кабинет Андрея Андреевича был прост. Здесь стоял письменный стол, несколько стульев. Над столом висел портрет Сталина; пол закрывала огромная шкура белого медведя «собственного производства», как говорил о ней Андрей Андреевич; на одной из стен висела карта Чукотского округа. Карта настолько большая, что на ней были все населенные пункты, все бухточки, заливчики, самые незначительные речушки и ручьи.

Таграй засмотрелся на карту.

— Вот она какая, Чукотка! — воскликнул он. — У нас в школе карты, на которых вся Чукотка со спичечную коробку.

— Понравилась?

— Да. А что означают, Андрей Андрей, эти линии — зеленые, красные, черные?

— Это мои маршруты, Таграй, по которым я летал. Сам для интереса вычертил. Вроде самолетная дорога. Вот смотри — прямая дорога в Чаун, на реку Амгуэму, а это — дорога в хребты.

— Андрей Андрей, ты же всю Чукотку облетал!

— Конечно. На собаках попробуй столько объехать. Научишься летать — и ты везде побываешь.

— Только, Андрей Андрей, я, наверно, не научусь, — с сомнением сказал Таграй.

— Я тебе дам «не научусь»! Попробуй, не научись!

Таграй довольно засмеялся.

Андрей Андреевич взял телефонную трубку.

— Как у вас там с обедом? Давно готово? Ну хорошо.

— Никогда не говорил я по телефону. Можно и голос узнать? — спросил Таграй.

— Конечно. Вижу я по твоим глазам, что охота тебе поговорить по телефону.

— Правильно, Андрей Андрей. Ведь интересно!

— Ну ладно. Вон видишь тот дом — столовую? Там же и красный уголок. Беги, оттуда поговоришь со мной. Я вызову тебя.

Таграй убежал.

Андрей Андреевич подошел к телефону:

— Дежурный, сейчас придет к вам Таграй. Дайте ему трубку поговорить со мной. Да нет! Просто для интереса: ему хочется поговорить со мной по телефону.

Андрей Андреевич стоял около телефона и, приложив трубку к уху, тихо смеялся.

— Я слушаю! Таграй? Здравствуй, здравствуй, Таграй. Узнал, говоришь? Близко? Все равно рядом? Вот видишь, как удобно… Что, что? Вот чудак, зачем же мы будем еще разговаривать по телефону, когда я сейчас приду и поговорим без телефона? Нет, нет, Таграй. Мы и так запоздали с обедом. Дисциплину нарушать нельзя. До свидания, до свидания.

За большим обеденным столом сидели бойцы. Красноармеец-повар подавал обед.

— У вас — как в школе-интернате, — сказал Таграй.

— Да, да. И занятия идут у нас каждый день. Садись рядом со мной, — предложил Андрей Андреевич.

Таграй сел, с любопытством присматриваясь ко всему.

— Товарищ Таграй, как же это вы проиграли партию нашему Смирнову? — спросил один из бойцов.

— Нельзя Красную Армию обыгрывать! — смеясь, ответил Таграй.

— А начальника зачем обыграли?

— Начальника — это по дружбе, — вмешался Андрей Андреевич.

Пообедав, Горин вместе с Таграем пошли в красный уголок. Судя по тому, что здесь стояла классная доска, здесь проводились занятия с бойцами.

Андрей Андреевич сел за стол и стал раскладывать какие-то чертежи и перелистывать книгу.

— Ну, Таграй, стенгазету после почитаешь. Иди сюда. Мы сейчас побеседуем.

И он рассказал Таграю, как они будут заниматься теорией, как потом перейдут к занятиям на практике.

— Что такое самолет? — начал Андрей Андреевич. — Взять, например, всякий живой организм. Что в нем самое главное? Сердце. А у самолета что самое главное? Самое главное…

— Мотор, — подсказал Таграй.

— Ну, правильно. Моторы бывают разные, как разные бывают и яранги. Есть рульмоторы, моторы на шкунах, авиационные моторы. Есть большие, есть маленькие. Одни сделаны прочно, другие — менее прочно, а в общем они все как-то по-одинаковому сделаны, что-то имеют общее между собой.

— Принцип один и тот же, — вставил Таграй.

Андрей Андреевич усмехнулся и сказал:

— Ты меня, Таграй, извини. Я все забываю, что ты имеешь семь классов образования. Я и начинаю поэтому так издалека. Ведь я сам такого образования не имею. Раньше нас не баловали образованием. Примерно в твоем возрасте я больше учился волам хвосты крутить.

— Как крутить?

— Ну, пастухом был. А с тобой мы быстро пройдем. Вот день прибавится, посветлей будет — и за штурвал сядем.

Таграй недоверчиво поглядывал на Андрея Андреевича и думал: «Неужели я научусь летать?»

Они долго говорили об авиационных моторах. И Горин видел, что основу мотора Таграй знает.

— Мотор шкуны я на «отлично» изучил, Андрей Андрей. Сам мотористов летом готовил и приучал к чистоте в работе с машиной.

Андрей Андреевич перешел к несущим плоскостям — крыльям. В разговоре появились слова: ажурные ребра — нервюры, продольные балки — лонжероны, хвостовое оперение и так далее, и так далее.

— Андрей Андрей, а эту книжку ты мне не дашь домой?

— Учебник этот? Пожалуй, возьми.

— Я скажу товарищам, что взял почитать про самолет.

— Становись! — послышалась команда с улицы.

Таграй подбежал к окну. Человек двадцать бойцов на лыжах становились в ряд.

— Что такое? Куда они отправляются?

— Лыжная вылазка сегодня. Тренировочный пробег.

— Вот бы и мне с ними побежать!

— Нет, Таграй. Алек — жена моя — очень просила привести тебя. Пойдем ко мне, кстати, посмотришь и моих карапузов. Ох, и орлы! — похвалился Андрей Андреевич. — Хочешь — по-чукотски, хочешь — по-русски разговаривают!

* * *

В квартире Горина вместо ковров лежали пушистые оленьи шкуры. Жена его играла с детьми. На полу валялось множество игрушек. Старший сын стоял около матери и, как видно, собирался затеять какую-то игру.

— Какомэй, Таграй! — вскочила Алек. — Здравствуй! — добавила она по-русски.

— Видишь, какое огромное семейство, — не без гордости проговорил отец.

Он тут же схватил на руки смеющегося черноглазого сына и спросил:

— Играете?

— Мотор заводил, — сказала жена, глядя на мужа и сына.

— А, мотор! Ну-ка, заведи еще, а мы посмотрим.

Он опустил сына на пол, мать села с ним рядом, и мальчик, несколько смущенный, поглядывал на Таграя. Затем, посмотрев на отца, мальчик протянул руки к голове матери, воображая, что это диск рульмотора. Он сделал руками резкое движение, будто шнуром заводил рульмотор.

— Че-че-че! — зачихала Алек, как «чихает» мотор при запуске.

Мальчик немедленно взялся за нос матери. Но «мотор» остановился. Мальчик снова заводил и быстро хватался за нос матери до тех пор, пока «мотор-мамаша» не стала чечекать минуты три подряд.

— Вот видишь, Таграй! Теперь мотор пошел, — сказал Горин.

Таграй захохотал, а Андрей Андреевич сел на пол и попросил:

— А ну, заведи меня!

Польщенный похвалой, мальчик тем же способом начал «заводить» отца. Андрей Андреевич долго играл с сыном-мотористом, жена любовалась ими с нескрываемой радостью. Таграй смотрел на свою соплеменницу Алек, одетую в очень хорошее платье, веселую, красивую.

Андрей Андреевич встал.

— Очень хороший обычай есть у чукчей, — сказал он. — Зайдет гость — и сразу его угощают чаем. А вот она у меня забыла этот обычай.

— Амынь какомэй! — вскрикнула Алек и, взмахнув руками, бросилась в кухню.

— Красивая у тебя жена, Андрей Андрей. И на чукчанку не похожа.

— Ничего подобного. Очень похожа… Ты побудь здесь, Таграй. Я сам пойду приготовлю чай. Ведь ей хочется поговорить с тобой.

Таграй подошел к столу, на котором лежали тетради и книги.

— Это кто так пишет? — спросил он по-чукотски вошедшую Алек.

— Я, — ответила она, обнажив в улыбке свои белые зубы. — Учусь я, Таграй. Андрей заставил учиться. Говорит, нельзя не учиться.

— Правильно он говорит.

— Русский язык почти весь выучила, — и она заговорила по-русски.

— Он, оказывается, и учитель хороший? — удивился Таграй.

После ужина был вечер самодеятельности. Играла гармошка. Красноармейцы пели, плясали, не думая о том, что они находятся среди снегов Арктики, за полтора десятка тысяч километров от своих родных нолей.

Впрочем, пограничники вообще настолько привыкали к Северу и так успевали полюбить его, что, когда подходил срок демобилизации, многие оставались работать в различных северных хозяйственных организациях. Они как вольнонаемные работали здесь года два-три и уезжали домой. Но Север манил. И, побывав дома, многие снова возвращались.

Красноармейский вечер закончился поздно ночью. Таграй не скоро уснул. Сколько новых впечатлений за один день! Он лежал в квартире Андрея Андреевича с открытыми глазами и прислушивался к завыванию пурги.

Рано утром, в жесточайшую пургу, Таграй вместе с Андреем Андреевичем приехали в школу.

Едва успел Таграй сбросить дорожную одежду, как сторожиха пошла звонить на первый урок.

ШАМАН-ЧАЙНИК

Однажды в хороший зимний день, освещенный холодной золотистой луной, на культбазу приехали Ульвургын и старик Тнаыргын. Оставив нарту у крыльца, они важно и не спеша вошли в мою комнату.

Судя по внешнему виду, можно было заключить, что Ульвургын, как всегда, отлично настроен. Лицо же старика, более чем обычно сосредоточенное и задумчивое, вызывало беспокойство: не случилось ли чего?

— Сидели, сидели у себя в ярангах и решили поехать к тебе чай пить, — сказал Ульвургын.

— Значит, не по делу, а просто в гости приехали? Очень хорошо. Раздевайтесь.

Ульвургын молча здесь же, в комнате, снял кухлянку и понес ее в коридор.

— И ты, Тнаыргын, раздевайся, — предложил я старику.

На лице Тнаыргына появилась усмешка. С какой-то стариковской застенчивостью он сказал:

— Я голый.

— Как голый?

— Голый. Без рубашки.

— А-а! Рубашки нет? Ну ничего. Хочешь, Тнаыргын, я подарю тебе рубашку?

Старик опять усмехнулся.

— Рубашка есть, — сказал он. — Велел сшить. Только без пользы валяется она в сенках. Не ношу ее.

— Почему же?

— Тело чешется от нее. Без рубашки лучше. Вошь заводится в матерчатой рубашке, — смущаясь, сказал старик.

— А как же вот Ульвургын в рубашке ходит? Ученики — тоже. Да и я ношу рубашку.

— Коо, — уклончиво ответил он.

— Когда была одна рубашка, — сказал Ульвургын, — и у меня чесалось тело. Завел три — перестало. Не все время ношу одну. Меняю. Стало хорошо.

— Правильно, Ульвургын. А у тебя, Тнаыргын, стало быть, одна рубашка?

— Да, одна. И та не нужна.

— Ну хорошо. Не надо — так не надо. Но все же я хочу тебе подарить рубашку. Пусть она будет второй. И если тело зачешется, ты попробуй сними ее и сейчас же надень вторую.

Старик засмеялся.

— Запутать следы, как путает старая лиса? И вошь обманывать нехорошо!

— Принимай подарок, Тнаыргын. Будет у тебя две рубашки, — сказал Ульвургын.

— Или попробовать, Ульвургын, еще раз? — серьезно спросил старик.

— Попробуй, — посоветовал он ему.

Обрядив его в рубашку, мы присели к столу. Поговорили о зимней охоте, о школе, о том, что у чукчанки Анканаут в больнице родился сын; поговорили о новостях, которые были на побережье. Вдруг Ульвургын прервал разговор:

— Подожди! Если гость приехал, то не сухим горлом он новости рассказывает.

— Забыл, забыл, Ульвургын! Сейчас приготовим хороший, крепкий чай.

Между тем я совсем не забыл. Я давно хотел продемонстрировать Ульвургыну действие электрического чайника. Показать его просто, что называется, ни с того ни с сего, мне не хотелось. Я несколько месяцев ждал удобного момента показать чайник. И теперь случай подвернулся.

Мои друзья чукчи, любознательность которых я испытывал на каждом шагу, пусть не осудят меня. Показать чайник сразу же после приезда — это одно. И совсем другое — когда прошло уже ползимы, когда всякие новинки исчерпаны и жизнь идет своим обычным, нормальным путем.

Я хорошо знал, что каждое новшество, с которым приходилось чукчам знакомиться впервые, показанное в соответствующей обстановке, давало прекрасные результаты. Иногда это служило темой многих бесед. Когда-то они уже познакомились с электролампочкой и давно перестали удивляться горящим внутри железным проволочкам. Лампочка никого теперь не удивляла. Но вот электрического чайника они еще не видели и даже не знали, есть ли такой чайник.

Когда Ульвургын сделал мне замечание по поводу «сухого горла», я вытащил чайник из чемодана.

— Будем пить из нового чайника, — сказал я несколько торжественно.

— Ай-ай-ай! Какой хороший дорожный чайник! — вскрикнул Ульвургын и вскочил со стула.

Я держал чайник, закрыв рукою вилку, а Ульвургын поглаживал его и смотрелся в блестящий никель.

— Можно пить чай и глядеть, как ты пьешь. Все равно зеркало, — восторженно говорил Ульвургын.

Даже старик Тнаыргын привстал и, заинтересовавшись, подслеповато разглядывал его.

Когда наконец они сели на свои места, я поставил чайник на угол стола. Затем я взял кувшин с водой, в котором плавали комки нерастаявшего снега. Вода вместе со снегом забулькала и полилась в чайник. Незаметно включив шнур, я стал рассказывать гостям о новых заводах, где вырабатывают много разных вещей.

— А почему в факторию не привозят такие чайники? — перебил Ульвургын.

Гости очень охотно поддерживали беседу до тех пор, пока Ульвургын не вспомнил, что они до сих пор еще не попили чаю.

— Э, ты опять забыл! — сказал он.

— Нет, я не забыл. Вот сейчас закипит вода, и мы будем пить.

— Не думаешь ли ты, что она закипит от наших разговоров? — усмехнувшись, спросил Ульвургын.

— Да. Пока мы поразговариваем, чайник будет готов.

— Что-то я не вижу, чтобы ты был пьян. Разве ты забыл, что чайник не поставлен на огонь? Ведь под чайником нет примуса.

— Примуса не нужно. Он и так закипит, без примуса.

Старик Тнаыргын посмотрел на меня укоризненно. Казалось, что он счел неуместными мои шутки, тем более, что попить чаю хотелось.

— У нас горло ссохнется, если мы будем ждать, когда он закипит у тебя на столе. Может быть, ты вздумал разложить вокруг него костер из твоих бумаг?

— Да нет же, Ульвургын! Пощупай, он уже теплый стал.

Мои гости переглянулись между собой и, наверно, подумали: не с ума ли я начинаю сходить?

Я взял Ульвургына за руку и потянул его пальцы к чайнику. Прикоснувшись, он вдруг положил на него всю ладонь. Затем, привстав со стула, обхватил чайник обеими руками и, тараща на меня глаза, тут же опустил руки.

— Что такое? — тихо спросил он. — Тнаыргын, пощупай сам. Верно ли, чайник горяч? Не показалось ли мне?

— Показалось, — не поднимаясь с места, серьезно сказал старик. — Или ты был слепой и не видел, как наливалась в него вода со снегом?

Ульвургын виновато посмотрел на старика, потом перевел взгляд на чайник и еще раз потрогал его. Чайник был определенно горячий.

— Руку нельзя держать. Пощупай, Тнаыргын, пощупан его. Что-то я перестал быть Ульвургыном. Я совсем перестал понимать все.

Лицо Ульвургына было растерянным, взор блуждал.

Тнаыргын поднялся со стула, едва пощупав чайник, остановился и, согнувшись, молча разглядывал его.

Потом повернулся к Ульвургыну и кивком головы подтвердил.

— Правда, горячий? — спросил его Ульвургын.

— Да, правда, — тихо ответил Тнаыргын.

Они находились в таком состоянии, что явно хотели услышать человеческий голос.

— Садитесь, садитесь, — сказал я им. — Скоро вода закипит, и мы будем пить чай.

Они сели, уставив взгляды на чайник.

Вдруг чайник запел. Старики насторожились и опять переглянулись.

— Это электрический чайник. Как лампочка нагревается.

Они жадно смотрели на чайник, и казалось, что не слышали моих слов.

Из носика чайника повалил пар, затанцевала крышка, и мои гости одеревенели.

— Какомэй! Шаман-чайник! — рассмеялся вдруг Ульвургын.

— Видишь, я не шаман, а заставил воду закипеть без огня. Пусть ваш шаман попробует так сделать.

И когда напряжение прошло, Ульвургын удивленно спросил:

— Почему так получилось?

Я стал объяснять. В столе у меня был кусок шнура. Обнажив проволочки, я рассказал, как с берега, где стоит ветродвигатель с моторами, по проводу идет тепло к чайнику. Они внимательно разглядывали шнур, чайник с двумя гвоздиками сзади и удивлялись.

— Почему так? — разводя руками, говорил Ульвургын.

— А ты помнишь, Ульвургын, — сказал старик, — раньше, когда у нас не было спичек, как мы добывали огонь? Вертелом. Ведь тетива вертела — она всегда становилась теплой.

Я наблюдал, как они по-своему искали объяснения этому чуду двадцатого века. Но объяснить им хорошо я не мог: у меня для такого «ученого разговора» не хватало чукотских слов.

Старики были так поражены и удивлены чудесным чайником, что вдруг, совсем неожиданно, собрались уезжать. Они уехали, забыв даже о чае. А может быть, с первого раза не захотели пить из таинственного чайника.

Я послал за Таграем.

Последнее время Таграй что-то загрустил. Он сторонился товарищеской компании и весь ушел в книги. Я объяснял это его страстным желанием возможно скорей изучить самолет, но учителя были иного мнения. Они говорили, что Таграй, кажется, увлекся Леной Журавлевой. Таграй, с которым у меня были приятельские отношения, никогда мне об этом не говорил, и я решил, что догадки учителей не имеют основания. А может быть, это новое чувство наполнило его неожиданно, вдруг, и он не решался идти со мной на откровенный разговор?

Вскоре пришел Таграй. Он сидел у меня, очень серьезный и немного взволнованный. С необыкновенной теплотой он рассказывал о горбуне Квазимодо из «Собора Парижской богоматери». Однако, увидев на столе чайник, остановился и спросил:

— Что это? Чайник такой?

— Да, чайник. Электрический.

— Электрический?

Он вскочил со стула, подбежал к столу.

Таграй из уроков физики знал уже о нагревательных приборах, и все же чайник его очень заинтересовал.

— Можно вскипятить? — спросил он.

— Таграй! Совсем недавно я хотел угостить из него Ульвургына и старика Тнаыргына. Но они так удивились, что забыли попить чаю и уехали домой.

Таграй звонко расхохотался и спросил:

— Ты знаешь, почему они уехали?

— Нет, не знаю.

— Они помчались скорей сообщить эту новость. И я думаю, что они будут пытаться устроить такой же чайник у себя в яранге.

— Как устроить?

— Они, конечно, его не сделают, но будут пытаться сделать.

— Серьезно?

— Я так думаю. Ульвургын очень любит такие вещи. Про него рассказывают: раньше он делал граммофон, не сделал только. Верно, верно! Мне так рассказывал отец.

Предположение Таграя оправдалось. По приезде домой Ульвургын позвал колхозного моториста Айвана и сказал ему:

— Поскорей настрой рульмотор!

— Зачем, Ульвургын? Кругом лед, никуда не поедешь!

— Не ехать, а чай будем пить от мотора, — сказал он и тут же сообщил людям новость.

Новость была такая, что поверить в нее не всякий согласился. Но когда ее уж подтвердил старик Тнаыргын, в толпе раздались возгласы удивления.

Ульвургын быстро вошел в ярангу, достал хранившуюся у него проволочку, обернул ее ситцевой тряпочкой настолько аккуратно, что создалось полное впечатление электрического провода.

«Электромонтер» сидел на шкурах и уже крутил в руках обыкновенный закопченный чайник. Напротив сидел Тнаыргын. Он смотрел на работу Ульвургына и изредка отвечал на его вопросы. Работа была сложная. Не так-то просто забить два гвоздика в заднюю стенку чайника. Но Ульвургын справился с этой задачей. Железные подполозки к нартам потолще, чем стенки чайника, однако сколько дырочек в них приходится сверлить! Скоро два болтика от нарты прочно сидели в задней части чайника.

— Посмотри, Тнаыргын, — так ли они торчат, как у того чайника?

Старик посмотрел, пощупал и пришел к заключению, что работа сделана хорошо.

Из моржовой кости Ульвургын выпилил две круглые штучки — наконечники к шнуру, просверлил в них дырочки, в которые плотно входили гвоздики чайника.

— Готово! — крикнул Ульвургын. — Заводи мотор, Айван!

«Электрический» провод он перекинул через верхнюю балку, протянул ее через круглую отдушину полога в сенцы. Мотор фырчал и не заводился. Но после долгих усилий моториста он заработал.

— Останови! — командовал Ульвургын. — Вот здесь мы прицепим мою веревочку, чтобы она крутилась. Малый ход только давай, как бы не соскочила.

От вращения рульмотора, по расчетам Ульвургына, должен был нагреваться его самодельный шнур. И когда мотор был запущен, Ульвургын сидел у чайника и не отрываясь следил за ним. Но случилось самое невероятное. Шнур стал наматываться, и пока Айван успел остановить мотор, чайник, расплескав воду, вылетел в сенцы.

Подъезжая к яранге Ульвургына, мы заметили около нее толпившихся людей.

— Вон, смотри, — сказал Таграй. — Тут что-то делается.

Мы вошли в ярангу.

— Здравствуй, Ульвургын! Теперь я приехал в гости к тебе.

— Здравствуй, — сказал он. — Только «сухим горлом» будешь разговаривать. Сделали такой же чайник, как у тебя, а он не годится.

Ульвургын лежал на спине, держал в руке чайник и разглядывал его.

— И что такое? — разочарованно спросил он. — Как будто все правильно сделал.

Таграй лег на живот около Ульвургына, взял у него чайник и расхохотался.

— Так и не закипел? — спросил он.

— Нет.

Таграй сочувственно покачал головой.

— Электричества здесь нет, — сказал он. — Прежде чем ему вскипеть, надо выработать электричество. Я вот привез такой ветряк — в школе мы сделали, — и если его установить на мачте от вельбота, то в яранге загорится свет.

— Где у тебя то, что ты привез?

— На нарте лежит. Давайте мачту, и мы сейчас устроим, если хочешь, — сказал Таграй.

— Айван, принеси мачту! — крикнул Ульвургын мотористу.

— Мачту? Она снегом завалена. Раскопать придется.

— Раскопай.

Целый час возился Таграй с установкой ветряка. Молодые парни старались точно выполнять его указания. Мачта с оттяжками стояла так прочно, что никакой ветер не мог бы свалить ее.

Таграй пристроил динамомашину и выбежал на улицу. Лопасти ветряка работали хорошо.

В яранге и около яранги было множество народа. И когда все было готово, Таграй ввинтил электролампочку и включил свет. Свет был настолько яркий, что люди, сидевшие в яранге, заморгали.

Ульвургын закрыл глаза ладонью и, затаив дыхание, смотрел на лампочку сквозь растопыренные пальцы.

— Вот видишь, как делается электричество? В машинке делается оно. От кино взяли машинку, — рассказывал Таграй.

— А в машинку кто его впускает? Ветер?

— Да, да, ветер.

— И бензина не надо?

— Нет, только ветер.

— Ай, ай, ай! Сколько у нас ветру! Почему фактория не привозит такие машинки! Ведь мы сами сделали бы крылья для ветра.

Таграй взял лампочку вместе с проводом и пошел в сени, где тоже толпились люди. Собаки, лежавшие здесь, с лаем бросились вон.

— Какомэй, Таграй! — кричали все, удивляясь.

Таграй снова вышел на улицу, посветил лампочкой на лопасти, — ветряк работал превосходно.

— Таграй, неси сюда свет! — позвал его Ульвургын.

С лампочкой в руке Таграй влез в полог.

— Таграй, если ты сделал такой свет в моей яранге, то пусть теперь закипит чайник.

— Ульвургын, одна собака может тащить тяжело груженную нарту? — спросил Таграй.

— Нет. А зачем тебе?

— Это пример такой. Груженую нарту могут потянуть только собак двенадцать. На культбазе ветряк большой. Он много тянет. А этот ветрячок маленький, все равно одна собачья сила. Его силы хватает только на одну лампочку. Вот если здесь установить ветряк сил на пятьдесят собачьих, то во всех ярангах загорятся лампочки и закипят чайники. Но все равно твой чайник не закипел бы.

И Таграй подробно начал рассказывать, почему не годится чайник Ульвургына.

ДОБРОВОЛЕЦ КТУГЕ

Председатель чукотского рика Кукай ходил по учреждениям культбазы. Плотный, кряжистый, лет сорока на вид, невысокого роста, с живыми, умными глазами, он внимательно присматривался ко всему.

Кукай бродил по культбазе, слушал, что говорили доктор, учителя. Казалось, что он только и умел слушать. Он слушал внимательно, немного склонив голову. Трудно было понять: верит ли он в то, что говорят ему русские, или нет.

Вечером в школе состоялось собрание. Здесь были работники культбазы и ученики. Кукай сел за стол президиума и стал смотреть в записную книжку. Он низко склонился над столом, словно боясь взглянуть на такое множество народа, собравшегося в школьном зале. Наконец он встал.

— Товарищи, — сказал Кукай, — я приехал к вам посмотреть, как вы живете, как вы работаете и как учитесь. Я все время слежу издалека за вашей работой. Все новости о вашей работе собираю. А теперь вот приехал сам. И вижу, что работа идет хорошо. Только немножко мало вы работаете.

От неожиданности все вдруг переглянулись. Кукай понял это и, едва улыбаясь, будто от застенчивости, сказал:

— Я сейчас вам расскажу, почему мало. Все вы знаете, что наш народ — все равно два народа. Береговые живут на одном месте и охотятся за морским зверем, а оленеводы — кочевники. Живут в горах. Вот.

Кукай помолчал немного и заглянул в книжечку.

— У меня записано, что береговые люди на девяносто четыре процента живут в колхозах. Что это значит, вы сами знаете, потому что глаза у вас самих есть. Это значит, что люди на берегу забыли, что такое голод.

Культбаза много сделала в этой работе, и за это ей спасибо, спасибо от нашего народа.

Теперь — почему мало. Я слушал доктора. Он очень хороший доктор. Народ верит ему. По всему побережью верит ему народ.

Сколько женщин стало рожать у него в больнице? Много. Но я только спросил его: сколько кочевниц рожало в больнице? Доктор сказал: ни одной. У кочевников-оленеводов нет ни одного колхоза, нет ни одного грамотного человека. Вот с кочевниками культбаза работает мало.

— Правильно, товарищ Кукай! — крикнул доктор.

— Кочевые советы там все равно на веревочке у шамана. Он их крепко держит в руке: хочет — выпустит, а не хочет — не выпустит. Когда я ездил в Хабаровск на съезд, мне было неловко сказать об этом. Но я сказал. Все делегаты удивлялись: почему кочевой совет на веревочке у шаманов? Но ведь это была правда, и я сказал правду. Я обещал: мы много будем работать и эту веревочку вырвем из рук шамана. Все делегаты с радостью застучали в ладоши.

Культбазовцы гулко зааплодировали. Кукай стоял, внимательно оглядывая всех, и, когда аплодисменты закончились, продолжал:

— Рику без культбазы трудно выполнить мое обещание. А культбаза среди кочевников работает мало.

— Товарищ Кукай, не мало культбаза работает, а совсем не работает, — опять крикнул доктор. — Так и нужно правду говорить.

— Все может быть, что это и так, — ответил Кукай. — Так вот, товарищи. Рик пробовал посылать учителей в кочевье. Русских учителей. Трудно им без привычки работать в кочевьях. Язык плохо знали они, но все же уезжали туда. Мы выбирали комсомольцев, здоровых, крепких. Но вскоре они вернулись оттуда — их прогнали. Недавно вернулся последний учитель. Он говорит: стойбище стало кочевать, его посадили на нарту, повезли как будто на новое место кочевки, а на самом деле в другую сторону и там бросили его в горах. Он вышел на берег пешком, обморозился. Потом береговые нашли его и привезли в рик. Богатые, шаманы не хотят, чтобы пастухи учились грамоте. Они гонят учителей, как волков от стада. В рике я сказал: учителей в кочевья надо посылать из своего народа. Нашим людям легче там начать работу. А где их взять? Их ведь нет еще! Может, из старших учеников кого послать? Все в рике сказали: правильно я думаю. Тундру нельзя оставлять такой, какая она есть. Там много тысяч оленей, много пастухов. Если пастухи будут грамотны и если кочевые советы хорошо заработают, оленей будет еще больше, и людям от этого станет лучше жить. А вы все как думаете?

Учитель Николай Павлович встал и попросил слова.

— Я думаю, — сказал он, — что товарищ Кукай говорит правильно. Ждать больше нельзя. Но должен сказать, что русскому учителю без знания языка и условий жизни кочевника работать невозможно. Для начала надо послать к ним кого-нибудь из местных людей. Пусть даже одного человека на первых порах. А потом, когда кочевники примирятся с фактом существования у них школы, можно будет укрепить школу и русскими учителями. Поэтому я предложил бы послать учителем одного комсомольца из наших старших учеников. Конечно, очень плохо отрывать учеников от школы, но я думаю, что мы все, учителя, возьмем на себя обязательство летом подготовить его по всем предметам по программе седьмого класса.

— Правильно, правильно! — радостно захлопал в свои большие ладони председатель рика. — Ведь я в рике то же говорил. Вот хорошо бы туда послать Таграя. Я думаю, он будет хорошим учителем.

— Таграя нельзя. Он обучает красноармейцев чукотскому языку! — в один голос закричали ученики.

Таграй сидел молча и впервые почувствовал всю тяжесть лжи, на которую пошел, лишь бы научиться летать на самолете. Он встал и сказал:

— Я поеду к кочевникам. Я буду кочевать с ними и обязательно научу их грамоте. Но для этого надо поговорить с Андрей Андреем.

— Не надо говорить с ним, — сказал Ктуге. — Если летом, как говорит Николай Павлович, можно догнать по всем предметам, то я поеду добровольно.

Все оглянулись на Ктуге. Послышался чей-то голос:

— Ктуге, в горах нет музыкального ящика!

Долго еще обсуждали кандидатуру кочевого учителя и наконец решили, что Ктуге хорошо справится с новым делом.

На следующий день, рано утром, Ктуге провожала вся культбаза. Он был одет уже по-дорожному и совсем не был похож не только на учителя, но даже и на вчерашнего ученика.

— Ктуге, кто же теперь будет играть на пианино? Кто будет писать стихи в стенгазету? — спросила Лена.

Он засмеялся и, помолчав немного, сказал:

— С гор буду вам присылать стихи. А на пианино играть научи кого-нибудь еще. Если желающих не будет, тогда привезите его мне в горы. Я поставлю его на холм и буду так играть, что даже волки станут смирными и не будут загрызать оленей. Тогда и пастухам будет меньше работы, и я буду их учить.

Все смеялись, пожимали ему руку, просили писать о жизни и работе.

Нарта скрипнула и побежала в горы, вдаль от морского берега. Ребята махали Ктуге рукой до тех пор, пока нарта не скрылась.

И хотя из школы уехал только один ученик, она казалась осиротелой. Вечером не было уже так шумно, как всегда. А пианино безмолвно стояло в углу, и даже Лена не играла в этот вечер.

Ребята собрались в классе и потихоньку разговаривали о Ктуге, о том, как он будет учить детей оленеводов, как будет скакать на быстроногих оленях.

Всем было грустно от разлуки с товарищем, но многим хотелось быть на его месте.

НЕРАВНАЯ БОРЬБА

Собаки бежали крупной рысью. Ктуге сидел за спиной каюра и посматривал вдаль. Но вот собаки, вздернув уши, взяли в галоп. Каюр затормозил и сказал:

— Стадо близко.

И действительно, скоро в тишине гор послышался какой-то совсем необычный шум. Это шли олени, задевая друг друга рогами и пощелкивая копытами. Шум становился все слышнее и слышнее. Собаки насторожились, насторожился и каюр.

Огромное стадо растянулось по склонам гор на многие километры. Казалось, что на склонах не было и снега. Была одна сплошная движущаяся серая масса. Здесь было около четырех тысяч оленей.

Стадо принадлежало крупному оленеводу — шаману Араро. К нему и ехал Ктуге.

Он привстал на колени и с быстро бегущей нарты всматривался в просторы тундры, где безраздельно властвовал Араро.

Белоснежная даль сливалась с небом. И не видно было, где кончалась тундра и где начиналось небо.

Каюр держит собак стороной, не давая им приблизиться к стаду. Щелкая зубами, собаки поглядывают в сторону оленей.

От стада отделился человек и, размахивая посохом, побежал наперерез.

— Останови собак! — сказал Ктуге каюру. — Вон видишь, пастух бежит к нам.

Пастух издали крикнул:

— Эгей! Эгей!

Он подбежал к нарте, остановился и, опершись о посох, стал вытирать пот с лица.

Мех на его старой кухлянке вытерся, и во многих местах, как весенние проталины, виднелась голая кожа.

— Пастухом работаешь? — спросил Ктуге.

— Немножко пастухом, немножко хозяином, — ответил он. — Пять оленей своих имею. А два года тому назад было только четыре, — и «немножко хозяин» с довольным и улыбающимся лицом показал четыре пальца.

— Акционер, стало быть, ты?

— Что такое? — переспросил пастух.

— Акционер, говорю. В Америке вот таких «немножко хозяев» много есть. Главный хозяин имеет миллион оленей, например, а «немножко хозяин» — два оленя.

— Эгей, — мотнул головой пастух, совершенно не понявший Ктуге.

— Да, — сказал Ктуге. — На пять оленей хорошей одежды не справишь.

Ктуге улыбнулся и ткнул пальцем в голые колени пастуха.

— Обморозиться в таких штанах можно.

— Нет, — весело сказал пастух, — у нас жаркая работа. Бегаем все. А когда бегаешь — не холодно. Ты кто такой и куда ты едешь?

— Ульвургына слыхал?

— Слыхал.

— Вот племянник я его.

— У-у-ум, — промычал пастух.

— Учить ребят и пастухов еду к твоему хозяину Араро.

— Э-э! — протянул пастух и совсем тихо заговорил: — Араро не любит учителей. Один раз велел мне вывезти одного русского в тундру, подальше от жилья, и, когда он сойдет с нарты, чтобы ноги размять, — стегнуть оленей и ускакать. Бросил я его. Наверно, пропал. Ходить он по тундре совсем не умеет.

Жалко было самому. Все-таки человек он… А нельзя было не бросить. Смотри, парень, Араро и тебя может прогнать. Хотя ведь ты не русский. Может, и не прогонит.

— Тебя как зовут? — спросил Ктуге.

— Чомкаль.

— Вот что, Чомкаль: меня Араро не прогонит. Учить я буду. Ты знаешь, Чомкаль, кто меня послал? Сам Сталин. Слыхал?

— Немножко слыхал, а понять ничего не могу.

— Подожди, не сразу. Потом поймешь. Сколько вас всего пастухов?

Чомкаль стал считать, произнося вслух имена.

— Одиннадцать, — сказал он наконец.

Ктуге развязал тюлений колауз и вытащил пять букварей.

— Вот, Чомкаль, для начала. Одна эта штука на двух пастухов.

— Не надо нам! — взмахнул тот обеими руками.

— Возьми, возьми! Здесь картинки есть. Видишь, вот олень нарисован.

Чомкаль пристально вгляделся в рисунок и с раздражением сказал:

— Неправильный олень. Так олень не стоит. Ноги неправильно стоят. А куропатка вот правильная. И горностай шею так сгибает.

— Раздай, Чомкаль, эти штуки-книжки по одной на двух пастухов, а эту, с пометкой, — Ктуге ногтем поставил крестик на обложке, — на трех пастухов. Понял?

— И-и… понял.

— Разглядите сначала картинки. Что будет непонятно, приеду — расскажу. Вот это Ленин, а это Сталин.

Неумело держа в руках книжку, Чомкаль стал рассматривать портреты.

Упряжка побежала дальше. Ктуге оглянулся и увидел бегущего рядом с нартой Чомкаля.

— Что такое? — спросил он.

— Не надо нам их. Возьми, положи себе в мешок.

— Нет, так нельзя. Раз мы с тобой договорились, то обратно нельзя. Такой новый закон.

— Араро показать их можно или не можно?

Ктуге встал с нарты, подумал и сказал:

— Пока не надо показывать. Когда придет время, я сам скажу ему.

— Эгей! — и пастух, размахивая книжками и палкой, побежал к стаду.

Стойбище Араро, состоящее из десяти яранг, расположилось в долине реки.

Издали оно казалось вымершим и затерянным в этих глубоких снегах. Лишь из одной крайней яранги тоненьким столбиком тянулся дымок. Но как только нарта стала подъезжать, стойбище вдруг ожило. Поднялся крик, выбежали дети.

Шаман Араро — он же и хозяин стойбища — сидел в холодной части яранги. Перед ним на длинной цепи висел огромный медный котел. В котле варился маленький олень. Араро был одет в пестрые пушистые оленьи шкуры и, сидя на шкурах, курил из длинной, тонкой медной трубки. Это был крепкий человек лет пятидесяти, с упрямым и волевым лицом. Глаза пронизывали готовивших ему обед женщин. Женщины суетливо подкладывали в костер вереск и сухие ветки ивняка. Вода в котле пенилась, и легкий пар метался на поверхности закипавшей воды.

— Кто там приехал? — спросил Араро.

— Береговые чукчи.

— Пусть зайдут сюда.

Исподлобья взглянув на вошедшего Ктуге, шаман спросил:

— Ты приехал?

— Да, я приехал, — ответил Ктуге.

— Чей ты сын?

— Сын Омкая, племянник Ульвургына.

— Эгей! Отец твой был немного похож на человека, а дядя твой — бездельник. Продался русским.

— Если отец был немножко похож на человека, то я, сын его, стал настоящим человеком, — ответил Ктуге.

— Ого! Язык твой навострился болтать вздор, как у русского. Садись. И если ты приехал за мясом, оленя убивать не буду. Не время убивать. Не захочу и вовремя убивать. Пусть береговые жрут тухлого моржа. Они перестали понимать вкус оленьего мяса. Пусть они едят коровальгын[53] из железных банок, которые привозят им русские пароходы. Пусть они лижут языком железные банки, и, как черви, объедают остатки жира на опущенной в море нерпичьей шкуре. Пусть.

— Мне не нужно мяса, — сказал Ктуге. — Не за мясом приехал. Я приехал учить грамоте детей и взрослых, кто пожелает.

Араро зло расхохотался.

— Ты хочешь со мной шутить. А к шуткам я не привык. Скажи, бывают чукчи-учителя?

— Да. Появились. Пока я первый учитель. Вот привез книжки, и бумагу, и карандаши. Скоро нужно начать заниматься.

— Тытэ нет вэрин! Вот так диво! — воскликнул шаман. — Я звал тебя к себе? Зачем учителя пристали ко мне, как гнус к оленям в летнюю пору?

— Не сам я приехал. Меня послала сюда советская власть.

— Наплевал я на всех учителей! Уйди отсюда! Уйди! Сейчас я буду заниматься едой. Вон через тебя мясо испортилось — пролежало в котле больше, чем нужно. Эти нерпы раскрыли рты и слушают то, что и не след им слушать.

Женщины, как мыши из-под волчьих лап, бросились к котлу.

— Уйди в крайнюю ярангу. Переспи там, а завтра я поговорю с тобой.

— Может быть, ты угостишь меня кусочком вареного мяса? — спросил Ктуге.

— Уйди, уйди! Живот мой и тот ворчит на тебя, как собака на недруга.

Ктуге поднялся и вышел.

— Чья это крайняя яранга? — спросил он мальчика.

— Чомкаля. Он в стаде. Жена дома, — ответил мальчик.

Ктуге быстрей зашагал, но вдруг повернулся к нарте и, подойдя, развязал мешок, достал мясные консервы и сахар. Он дал мальчикам, крутившимся около него, по кусочку, и они, обрадованные невиданным подарком, запищали от радости.

В яранге Араро принялся за еду. И хотя непрошеный гость испортил аппетит шаману, все же он съел чуть ли не целого оленя. Араро раскраснелся, живот его заметно вздулся. Он ползком полез в теплую часть жилья. Долго он катался на шкурах, словно помогая пищеварению. Наконец донесся его тихий голос:

— Чаю.

Чайники были уже готовы, и две женщины нырнули к Араро поить его.

* * *

Утро было мрачное. Падала изморозь. Люди стойбища и даже дети косо посматривали на своего соплеменника-пришельца Ктуге. Никто не решался с ним разговаривать. И когда в стойбище вбежал Чомкаль сменить обувь, то и он с руганью набросился на Ктуге.

— Ты зачем спал в моей яранге?

— Араро велел мне спать здесь.

— А-а! — просиял от радости Чомкаль. — Тогда хорошо. Живи в моей яранге. То, что ты нам дал, мы всю ночь смотрели. Все спички пожгли. Жалко спички. Теперь не даст нам Араро.

— Спички? Я спичек дам тебе десять коробков. Бери, бери. Я правду тебе говорю. Я напишу записку на культбазу, и мне хоть ящик их пришлют.

— Такой богатый ты? — и Чомкаль схватил пачку спичек, любуясь ими, как самым драгоценным подарком.

— Эгей! — послышался голос снаружи. — Гостя зовет к себе Араро.

Чомкаль прищелкнул языком, подмигнул жене и сказал:

— Вот какой гость у тебя ночевал. Сам Араро зовет его к себе.

— Вчера ругались они… — прошептала жена Чомкаля.

— Не ври… болтунья. Он тебе язык отрежет. Видишь, зовет к себе, а ты… «ругались»!

Когда Ктуге вошел к Араро, тот голый сидел на шкурах.

— Хе-хе-хе, Ульвургынин племянничек, — сказал он вошедшему Ктуге. — Ты безумец, если осмеливаешься без боязни разговаривать со мной.

— Я могу с тобой не говорить. Я приехал учить пастушьих детей грамоте. Мне с тобой не о чем говорить.

— Что ты сказал? Хе-хе-хе! Мне забавно будет поиграть с тобой, как с мышонком. Ты к кому приехал? И тебе никто не сказал, что я здесь хозяин?

— Говорили. Только слова пролетели мимо ушей, как ветер.

— Ай-ай-ай! Какой ты шутник! — И, оскалив зубы, шаман добавил: — Я скажу одно слово, только одно слово — и никто на тебя глазом не будет смотреть, никто тебя не пустит переспать даже в самую худшую ярангу. Ты будешь мерзнуть, как дохлый волчонок.

Ктуге молча выслушивал шамана, взвешивал обстановку и решил изменить тон разговора с ним.

— Зачем ты будешь морозить меня? Правда, я не такой богатый, как ты, но я ведь родился тоже на этой земле. Я ведь человек, а не зверь. Я не сын волка, я — сын Омкая.

— Хе-хе-хе, — довольно засмеялся шаман. — Ночью я думал о тебе. Я решил: ладно, учи. Я посмотрю, как ты будешь учить. А не то — тебя быстро свезут на берег.

— Хорошо. Я затем и приехал.

— Не-не-не. Меня сначала одного учи. Я посмотрю: нужно ли это оленным людям?

— Рик считает, что нужно.

— Наплевал я на ваш рик. Я к нему не езжу, и ко мне он пусть не приезжает. Ступай неси, что привез с собой.

Ктуге сходил за букварем, и когда он сидел уже с книгой у шамана, по всему стойбищу разнеслась совсем необычная новость: сам Араро начал учиться!

Какой-то мальчишка опрометью бросился бежать в стадо к пастухам, чтобы сообщить об этом и им.

Пастухи обрадовались и с еще большей охотой, теперь уже без боязни, стали рассматривать картинки в букварях.

Ктуге показывал шаману букварь, листал страницы и читал текст написанного.

— Постой, достой! Этот разговор сделан по-чукотски?

— Да, — ответил Ктуге.

— А кем он сделан? Где ты видишь этот разговор?

— Вот эти червячки — буквы. Из них состоит разговор.

— Постой, постой! Это как след на снегу от прошедшего стада оленей, — смотри, сколько натоптано. Женщины! — крикнул Араро. — Принесите еще свечей. Устройте яркий свет для важного дела.

Он молча ждал свечей и, когда они загорелись, опять склонился над букварем.

— Вот теперь видно хорошо. Да, это след большого стада. Ну, поговори еще по этим следам.

Ктуге продолжал читать.

— Остановись! Кто этот разговор сделал?

— Старик один в Ленинграде.

— Чей старик? Русский?

— Да, русский.

— А слышал ли ты хоть от одного русского наш правильный разговор? Как мог сделать такие правильные слова русский старик? Не мог он сделать!

— Так вот же — сделал.

— Нет! Не он это сделал. Если учить наш народ, надо разговор делать самим, в горах. И не на этой рвущейся бумаге, а на оленьей шкуре. Пусть наш старик из оленеводов сделает такой разговор. Ты слыхал про Тынневиля? Он тоже в Анадырских горах сделал разговор свой. Этот человек хотя и наш, но бродяга, он нищий. Его разговор мне тоже не нужен[54]. Я сам найду старика и скажу, чтобы он сделал разговор такой, какой нам нужен. Я ему дам за эту работу одного оленя целиком. А такого ученья нам не надо. И про Ленина не надо. Ленин происходит от луны.

— Почему от луны?

— Потому что раньше был Тирк-эрым[55]. Его Ленин убил. А что дает свет яркий? Солнце. Ленин не может происходить от Тирк-эрыма, раз он его убил. Значит, происходит от луны, от тьмы.

— Что за чепуху ты говоришь! — вскрикнул Ктуге.

— Не надо, не надо! — замахал руками шаман. — Безумец! Я узнаю в тебе племянника Ульвургына. От волка родится волк, от лисицы — лисенок, от зайчихи — заяц. Или ты не знаешь, что русский не может сделать правильного разговора? Эта книжка твоя сделана совместно с «келе». Она на погибель чукотского народа. Уйди от меня! Прочь! Женщины! — закричал шаман. — Оставьте меня одного. Чтобы на расстояние голоса человека никто из живых не приближался к моей яранге. Я буду сноситься с духами.

И едва Ктуге вышел на улицу, как тотчас же послышались глухие удары бубна. Араро начал шаманить.

Между тем Ктуге, воспользовавшись замешательством в стойбище, собрал всех детей и провел с ними беседу. Ведь сам шаман учился у Ктуге!

Дети слушали его, рассматривали буквари. Это было так интересно! Ктуге рассказывал увлекательно. Беседа шла при тусклом свете жирника несколько часов подряд. Лишь под конец Ктуге вспомнил, что он привез с собой целый ящик стеариновых свечей.

* * *

Стойбище погружалось в сон. Мрачные яранги темными силуэтами вырисовывались в долине безыменной реки. Издали доносился топот проходившего в стороне стада оленей.

В яранге Араро все рокотал бубен, и звуки его летели в тундру, как невидимые черные вороны.

Ктуге стоял на улице и молча прислушивался к звукам бубна.

Он прошел мимо яранги Араро, и сейчас же, словно из-под земли, появились женщины и замахали своими широкими рукавами, думая, что он идет к шаману.

Ктуге вернулся обратно, но, сделав несколько шагов, не оглядываясь на женщин, остановился. Он услышал пение и выкрики шамана. Ктуге стал прислушиваться. Слов разобрать было нельзя.

Постояв, Ктуге махнул рукой и, сказав: «А ну тебя к черту!» — пошел спать.

Лишь к утру шаман угомонился. Но едва он заснул, как страшный сон разбудил его. Еще все стойбище спало. Он быстро оделся, приказал заложить оленей и покатил в стадо. Олени мчались под ударами его хлыста, как обезумевшие. Во сне шаман видел, как волки загрызли много оленей в его стаде. И действительно — сон в руку. В эту ночь два оленя пали от набега волков. Пастухи с волнением докладывали ему о происшедшем несчастье.

— Ух! — облегченно вздохнул Арапо, вытирая с лица выступивший холодный пот. — Пусть. Эго ничего. Во сне видел я множество пропавших оленей.

Облегченно вздохнули и пастухи. Чомкаль выступил вперед и сказал:

— Теперь ночь кончается. Волки убежали, пурги нет, и мы тоже, как и ты, стали учиться вот по этой… — он вынул из-за пазухи букварь.

Глаза Араро налились кровью. Он выхватил из рук Чомкаля букварь и сильно ударил пастуха книжкой по лицу.

— Где ты взял эту нечисть? Как она попала к тебе? — закричал он.

Пастухи в испуге отступили. Чомкаль стоял с покорным лицом. Он молчал, не решаясь ни заговорить, ни двинуться с места.

— Зачем молчишь? Или волки съели твой язык?

Чомкаль тихим голосом стал рассказывать.

Выслушав его, Араро сказал:

— Я прогоню вас всех, и вы сдохнете с голода на третий день. На своих дохлых оленях вы не доедете даже до берега.

— Араро, мы не знали. Мы соберем их все и отдадим, чтобы не смотреть на них больше, — сказал Чомкаль.

— Он оставил их пять, — почти в один голос проговорили пастухи и тут же вытащили из-за пазухи буквари.

— Сложите их в кучу и подожгите. С подветренной стороны только, чтобы поганый смрад от них не шел на стадо.

Разорванные буквари, перемешанные с вереском, запылали в костре. По тундре пошел запах горящей бумаги. Пастухи, подражая Араро, с отвращением зажали носы и перешли на другую сторону.

— Араро, пусть я вернусь с тобой и сам прогоню его из своей яранги, — сказал Чомкаль.

— Поедем.

Занятия Ктуге с детьми с самого утра шли полным ходом. От зажженных стеариновых свечей в пологе было светло, как весной на улице. Занятия рано начались, потому что ярангу скоро разберут и женщины будут выбивать из шкур образовавшуюся за ночь наледь.

Ктуге спешил уложиться в тот распорядок дня, какой существовал в стойбище.

Каждый из его учеников был уже вооружен карандашом и кусочком бумаги. Дети, как нерпы, лежали на неровном полу прямо на животах. Перед ними были раскрыты буквари, и все они с жадностью пытались срисовать оленя. На неровном полу карандаш протыкал бумагу, но Ктуге это не смущало.

«Разве дело в этом? Пусть рвут. Без этого не может быть учения», — думал Ктуге.

Вдруг меховую стенку полога кто-то с силой рванул, и все увидели разъяренного Чомкаля. За ним с перекошенным от злобы лицом стоял Араро.

Чомкаль кричал:

— Уйди из моей яранги! Я не хочу, чтобы твой запах оставался здесь!

— Что ты, Чомкаль? Или ты мухомора объелся? — спросил Ктуге, стараясь быть спокойным.

— Уйди, уйди! — настаивал Чомкаль. — Поскорей уйди!

— Постой, Чомкаль, — взяв его за руку, сказал Араро. Он выступил вперед и, обращаясь к Ктуге, сказал со всей злобой, накипевшей на сердце: — Ты зачем приехал сюда, безумный щенок? Разве я тебе вчера не сказал, что не нужно нам учения русского? Ты зачем тут портишь детей оленных людей?

— Я ведь уже говорил тебе, зачем я приехал, — несколько настороженно ответил Ктуге, продолжая сидеть на шкурах.

Араро взбесился, схватил Ктуге за ногу и волоком протащил его в сенцы.

Ктуге вскочил, толкнул Араро в грудь и крикнул:

— Ты меня не трогай своими лапами! Я тебе не пастух! Я не боюсь тебя!

Задыхаясь от злобы, Араро побежал к своей яранге и быстро вернулся с винчестером в руках. Чомкаль оробел и подался в сторону.

— Ты не пугай меня ружьем, — сказал Ктуге. — Если ты мне отстрелишь хоть один палец, приедет Чельгы Арма и Андрей Андрей пробьет тебе пулей лоб.

— Эта земля, на которой я стою, Чельгы Арма земля? — вскричал Араро. — Это моя земля! Я здесь хозяин, а не Чельгы Арма!

— Нет, не ты. Эта земля советская. И я все равно отсюда не уеду. Меня советская власть послала на свою землю. Видишь, как дети хотят учиться?

— Вон отсюда, отросток бездельника Ульвургына! Ты береговой — и живи на берегу.

— Я не поеду.

Шаман вскинул винчестер, раздался выстрел. Ктуге схватился за ногу. Валясь на землю, он сквозь стон проговорил:

— Бандит!

— Чомкаль, отвези его на моих оленях на берег, к русским! Скажи там, чтобы никто из береговых чукчей не приезжал в мое стойбище, — сказал Араро и пошел к себе в ярангу.

Чомкаль уложил Ктуге на нарты, схватил вожжи, и олени понеслись.

Изумленные, напуганные дети долго стояли и молча смотрели вслед ускакавшей оленьей упряжке.

Когда скрылось стойбище, Чомкаль остановил оленей. Он нагнулся над Ктуге, спустил с него окровавленные штаны, быстро отрезал ножом клок шерсти со штанов и старательно начал затыкать ею входное и выходное отверстие пули.

Ктуге застонал, сжал зубы и, подняв голову, спросил:

— Зачем ты?

— Как же? Ведь и оленью кровь жалко. Всегда затыкаем. Чтобы не пролилось много.

Новость о выстреле Араро в ученика Ктуге быстро облетела побережье. На культбазу опять приехал председатель райисполкома Кукай. Вместе с ним прибыл и секретарь райкома партии. Это было событие, которое захватило всех. Везде только и разговаривали о Ктуге. Ведь мальчик не просил смерти, — зачем же стрелять?

Возбужденные ученики горячо обсуждали выстрел в их товарища. В них кипела ненависть к Араро.

В комнату, где остановились Кукай и секретарь райкома, вошел Андрей Андреевич.

— Ну как, товарищ секретарь, нравятся тебе эти дела? Я думаю, что нам пора прекратить церемонии с Араро. Он не только тормозит развитие оленного хозяйства, задерживает советизацию тундры, но он отъявленный уголовник.

Кукай внимательно вслушивался в слова Андрея Андреевича и, помолчав немного, сказал:

— Товарищи, я думаю, его надо взять оттуда и судить. Если его не взять, то все чукчи подумают, что советская власть боится Араро. Надо осудить его при всем народе.

— Правильно, Кукай. И с конфискацией имущества, — сказал Андрей Андреевич.

— Доктор! — крикнул в окно секретарь. — Зайдите сюда.

Вошел доктор.

— Вы знаете, — сказал он, — я иду от учеников. Они там организовали бригаду комсомольскую: ехать хотят к Араро.

— Как Ктуге? — спросил секретарь.

— Плохо. Раздроблена большая берцовая кость. Началось заражение. Думаю сейчас класть на стол, ампутировать ногу. Единственный исход.

— Ну, если единственный — что ж поделаешь? А жалко парня!.. — Секретарь помолчал и решительным голосом продолжил: — Делайте операцию. А мы сейчас едем к Араро. Сколько человек нас едет? — спросил он.

— Если ученики собираются ехать, пусть поедет столько, сколько смогут увезти нарты. Пусть учатся ненавидеть врага, — предложил Кукай.

— Моих пять бойцов поедут, — сказал Андрей Андреевич и, обращаясь к Кукаю, спросил: — Стрелять он будет?

— Нет, я думаю, не будет. Когда много народу приедет, стрелять не будет. Только как бы сам себя не застрелил. Хотя нет. Он не захочет расстаться со своим большим стадом.

Рано утром нарты, рассыпавшись веером, галопом неслись к стойбищу Араро. Возле стада оленей они остановились, и Кукай послал одну упряжку за пастухами.

Едва из стойбища заметили приближение собачьих упряжек, как люди суетливо начали перебегать из яранги в ярангу. Прислонившись к стойке, Араро смотрел на подъезжавшие упряжки с видом полнейшего равнодушия. Он не сказал даже подошедшим к нему людям слова обычного приветствия, а только спросил:

— Зачем так много гостей?

— Говорить к тебе приехали о человеке, которого ты убил, — сказал Кукай.

— Разве мой пастух Чомкаль не передал вам? Я наказал, чтобы ко мне никто не ездил. У меня совсем пропала охота разговаривать с мышеедами.

— Скотина какая! — сказал Андрей Андреевич по-русски.

— Да, Чомкаль передавал, но мы не послушались и приехали. Мы заставим тебя разговаривать, — заявил Кукай.

— Раз приехали — не обратно же уезжать. Будем говорить.

— Скажи: зачем ты стрелял в парня? — спросил Кукай.

Араро обвел глазами приехавших и сказал:

— Я убил на своей земле. Сказал ему: «Уезжай из моего стойбища. Нам не нужно учиться. Мы оленные люди. За оленями нам надо смотреть». Так мне сказал ваш Ленин, когда я с ним говорил.

— Что ты врешь? — закричала со злобой Тает-Хема. — Ленин давно умер, да и не мог он этого говорить!

Араро поднял на нее глаза.

— Мне недостойно разговаривать с тобой. Ты все равно дочь волка и собаки. Язык твой говорит наши слова, а обличье твое наполовину русское.

Тает-Хема хотела еще что-то сказать, но Таграй удержал ее за руку.

— Не надо. Пусть говорит все, что хочет. Все равно мы его увезем сейчас, — тихо сказал он.

Араро с брезгливостью отвернулся от Тает-Хемы и, обращаясь к Кукаю, продолжал:

— Я говорил с Лениным через солнце, — и он поднял палец кверху.

Ульвургын выступил вперед.

— И Ленин велел тебе застрелить моего племянника? Поговори сейчас, при нас, с Лениным.

— Я говорю с Лениным, когда мне хочется, а не когда тебе, мышеед. Ты никогда досыта не наедался оленьего мяса — и хочешь, чтобы я разговаривал с тобой?

— Посмотрим. Нам ведь Ленин тоже кое-что рассказывал про тебя, — сказал Ульвургын.

Но Араро не стал вступать с Ульвургыном в пререкания и повернулся опять к Кукаю:

— Поэтому я застрелил его. И если ты вправду начальник у русских, то скажи им, чтобы не ездили ко мне. Две зимы пусть не ездят сюда и береговые чукчи. А если кто еще приедет в мое стойбище, опять застрелю.

— Ну, хватит, товарищи, разговаривать с ним! Сил больше нет слушать. Собирайся с нами! — сказал Андрей Андреевич.

— Хе-хе-хе! Откуда у меня возьмется охота ехать вместе с вами? Уезжайте отсюда! Женщины, скажите, чтобы подали мне лучшую упряжку оленей. В стадо мне ехать надо.

— Возьмите его! — сказал Андрей Андреевич бойцам.

Два красноармейца взяли Араро под руки и поставили на ноги. В этот момент глаза шамана налились кровью, и он сильным ударом в грудь чуть не свалил красноармейца.

— Свяжите ему руки!

Как затравленный хищник, Араро стоял со связанными руками.

Когда его подвели к нарте, он сделал усилие, остановился и крикнул:

— Не сажайте меня на собачью упряжку! Или у меня нет ездовых оленей?

— Придется понюхать тебе собачьего кала, — сказал Ульвургын, выражая этим высшее пренебрежение к Араро.

Длинная вереница нарт тронулась в путь — обратно на культбазу. Секретарь райкома и Кукай остались поговорить с пастухами стойбища Араро. Пастухи молчали и смотрели вокруг испуганными глазами.

— Ладно, — махнув рукой, сказал Кукай. — Когда пастухи узнают, что Араро не вернется в стойбище, глаза у них повеселеют. Плакать о нем никто не будет. У него нет ни сына, ни брата, ни сестры. Он один, как хищный волк, стучал зубами на всю тундру.

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ

Трудно представить себе всю прелесть чукотской весны, не пережив радостного чувства при наступлении ее. Она приходит неожиданно, вдруг, после вчерашней пурги. Ляжешь спать зимой, а разбудит тебя ласковое, яркое солнце, сразу наполняющее все жизненной теплотой.

Выбегаешь на улицу и видишь: рыхловатый снег, залитый светом почти круглосуточного солнца; далекие горизонты, не отгороженные атмосферной пылью, необычные краски небесного свода, тихий, прозрачный, чистый воздух.

А когда где-нибудь в сторонке, над прогалиной холма, пролетит первая птичка — это уже настоящая весна!

И хотя здесь не встретишь ни деревца с припухшими весенними почками, ни аромата яблонь и вишен, ни всего того, что привык встречать весной житель умеренной полосы, — все же нельзя не полюбить чукотскую весну.

Может быть, потому так и хороша она, что, казалось бы, самый незначительный признак оживления природы здесь захватывает все твое внимание.

С наступлением весны даже серьезно-строгие лица охотников приобретают совершенно иное выражение.

Чукчи, встречаясь, еще издали кричат:

— Наргынен омычагте! Тепло пришло!

Глаза их светятся по-особенному. На широких лицах улыбки.

В это время быстрей едет каюр. Бесшумно катятся полозья нарты по слегка влажному, твердому насту. Дорога везде, куда бы ты ни поехал.

Человек одет легко. Он сидит на нарте без шапки и тихо мурлычет песню весне.

Он поет о том, что собаки его возьмут первый приз, ружье его возьмет первый приз, ноги его обскачут лучшего бегуна на первомайском празднике.

Май! Новый, веселый, радостный праздник! Он не хуже праздника убоя оленей.

Человек поет про этот новый праздник, где глазам и голове много-много работы, где сердце тоже будет петь свою песню.

Человек идет в строю первомайской колонны по теплому весеннему снегу и высоко держит красный флаг. Он идет в ногу со всеми. Впереди шагают девяносто четыре ученика средней школы. Бодро и звонко звучит их песня: «Широка страна моя родная!..»

Легкий ветерок колышет знамена. Огромная первомайская демонстрация — почти в четыреста человек!

Важной поступью колонна проходит мимо школы, интерната, больницы, ветеринарно-зоотехнического пункта, пушной фактории, механических мастерских, мимо ямы-погреба с запасами моржового мяса.

Демонстранты проходят по берегу моря, а море все еще сковано льдами. Они спешат к ярангам чукотского поселка, где на вершинах шатров празднично развеваются красные флаги. Как гигантские фонари, с неба одновременно светят солнце и луна.

И среди тихого полярного дня с берега в просторы тундры несутся слова молодой советской песни. Колонна бесшумно двигается, словно по снежному асфальту. Песню поют ученики. Им пробуют подпевать гости — колхозники-зверобои.

Вдруг в мелодию врывается гул пропеллера. В небе реет самолет. Песня оборвалась.

— Самолет, самолет!

— Андрей Андрей!

Самолет быстро приближается и кружит над чукотскими демонстрантами. Он то низко опускается, то взмывает в прозрачное широкое небо. Оттого и голос его то сильней, то слабей. Он поет свою самолетную песню. Он кажется живым, этот стальной орел.

Самолет улетает в сторону залива и, круто развернувшись, вмиг возвращается. Он кружит и кружит над спутавшимися рядами демонстрантов. Задрав головы, они смотрят на человека-птицу.

— Вон, вон он сидит!

— Вон его голова!

— Вон он замахал рукой!

Самолет заревел, опустил хвост и над головами демонстрантов «полез» в небо.

Вдруг, как снежные хлопья, с самолета полетели бумажные листки. Вмиг рассыпалась колонна. Дети с веселым криком, напоминающим крик птичьего базара, юноши, взрослые — все бегут, подхватывают с земли, ловят листики в воздухе.

«С первомайским праздником, товарищи! Да здравствует дружба народов СССР!»

Листовки отпечатаны в «типографии» Андрея Андреевича, на самом настоящем «ундервуде».

Таграй задрал голову. Он не сводит глаз с самолета. Ему хочется прыгнуть высоко-высоко и оказаться прямо в кабине, рядом с Андрей Андреем. Ведь никто из стоящих здесь, на земле, не знает так хорошо, как он, почему летает самолет. Он изучил нрав самолета получше, чем самый хороший каюр повадки своего вожака. Он знает, почему самолет слушается человека. Он уже знает, как заставить лететь его вверх, опуститься вниз.

Но что такое? Почему он так долго летает? Почему он не садится? От нетерпения сердце хочет выскочить. Хоть бы прикоснуться скорей к его крылу или лыжам.

«Ага! Сейчас пойдет на посадку».

Этого еще никто не заметил, но он, Таграй, хорошо знает, что через минуту самолет будет стоять на земле. Веселый, дрожащий, с горячим сердцем.

Таграй бежит за несущимся по снегу самолетом. Вслед за ним бежит толпа.

— Вот твои письма, Андрей Андрей! — кричат ученики, махая листовками.

Таграй уже вскочил на лыжу, но от волнения ничего не может сказать. Он смотрит на Андрея Андреевича и глазами о чем-то просит его.

— Садись, Таграй, за штурвал.

Радость краской залила лицо юноши.

Привычным движением он проворно влез в кабину пилота, взялся за штурвал и замер.

— Андрей Андрей, потом меня посади. Я тоже хочу подержаться за этот круг! — кричит кто-то из учеников.

Толпа плотно окружила стальную птицу. Андрей Андреевич дает знак отойти в сторону. Он тоже садится в кабину. Самолет сильней задрожал и ринулся вперед так быстро, что никто не успел обратить и внимания на Таграя. Самолет оторвался от земли и опять запел свою монотонную песню.

Все молча следят за полетом. Лишь Тает-Хема, повернувшись к Лене, говорит:

— Лена, а мне показалось, что самолетом управляет Таграй.

— И мне тоже, — удивленно ответила та,

Но, конечно, это чепуха. Кто в это может поверить?

Все завидуют Таграю. Ведь каждому хочется покататься на самолете.

Самолет дал круг и пошел на посадку. Сейчас в кабину залезет кто-нибудь другой.

Андрей Андреевич вылез из кабины.

— И ты, Таграй, вылезай! — сказала Тает-Хема.

— Вылезай! Вылезай! Другие будут кататься! — крикнули ученики.

Но Таграй сидел и не думал вылезать. Он ждал Андрея Андреевича, чтобы вновь подняться в воздух.

— Вылезай, вылезай, Таграй! — настойчиво кричала Тает-Хема.

— Подождите, ребята. Таграй полетит еще, — говорит Андрей Андреевич.

— Это несправедливо, Андрей Андрей, — сказала Тает-Хема. — Видишь, сколько желающих?

Она подбежала к самолету, залезла на лыжу и опять крикнула:

— Вылезай, Таграй!

Но Таграй сидел за штурвалом, глядел на приборы и будто не слышал, что говорит Тает-Хема.

— Это нехорошо, Таграй!

— Что ты пристала, Тает-Хема? — наконец заговорил он. — Может быть, я еще полечу?

— Нехорошо, Таграй! Вылезь! — сказал подошедший Ульвургын. — И мне вот тоже надо покататься.

— Нет, нет, Ульвургын, подожди! — вмешался Андрей Андреевич. — Таграй сейчас полетит один.

Ульвургын отступил на шаг и, ничего не понимая, уставился на Андрея Андреевича.

— Лети, Таграй, один, без меня.

— Я, один? — высунувшись из кабины и тыча себя пальцем в грудь, спросил Таграй.

— Да, да, один! Ведь сколько раз ты взлетал и садился сам. Я-то сидел как пассажир.

Волнение охватило Таграя. Но, овладев собой, он молча скрылся в кабине, проверил рычаги управления и дал газ. Самолет заревел и побежал. Изумленные люди замерли. С невероятной быстротой самолет побежал по снегу, и вдруг между ним и землей образовался просвет. Самолет с ревом взмыл вверх. Люди бросили друг на друга удивленные взгляды, посмотрели на Андрея Андреевича, а Ульвургын даже пощупал его.

Между тем Таграй парил уже высоко, набирая все большую и большую высоту. Взгляды толпы были прикованы к самолету. И даже сам Андрей Андреевич не может оторвать глаз от него.

Все молчали.

— Молодец! — вдруг закричал Андрей Андреевич. — Правильно ведет машину!

Толпа вышла из состояния оцепенения, раздались крики:

— Какомэй, Таграй!

— Пропал Таграй!

— Теперь не попадет Таграй на землю!

— Пропал Таграй! Ведь Андрей Андрей стоит здесь. С нами.

Обеспокоенный Ульвургын подходит к Горину.

— Андрей Андрей, — говорит он тихо, — все может быть. Таграй теперь побоится приблизиться к земле?

— Не побоится, Ульвургын!

— Коо. Не знаю, — с волнением говорит он.

Но самолет шел уже на посадку, и все четыреста сердец — охотников, учителей, учеников — на минуту замерли.

Самолет с шумом летел над землей, и вдруг все увидели, как осторожно он коснулся снега, слегка подпрыгнул и побежал к прежнему месту.

И когда его окружили люди, из кабины высунулось сияющее, восторженное лицо Таграя. Он во все горло заорал:

— Андрей Андрей! Получилось три точки?

Андрей Андреевич подмигнул и молча показал большой палец.

— Молодец! — сказал он.

— Можно еще раз? — спросил Таграй.

— Лети!

Таграй рванулся к штурвалу, но, повернувшись к народу, спросил:

— Кто из вас хотел покататься?

Все молчали.

— Садись тогда ты, Ульвургын, — предложил он.

Ульвургын попятился назад.

— Карэм! — сказал он и спрятался в толпе, будто кто-нибудь мог его насильно затолкать в кабину.

Правда, Ульвургын любил покататься на самолете с русскими летчиками, но с Таграем… В голове Ульвургына никак не укладывалось, что Таграй — летчик.

— Что случилось? Все так любят кататься на самолете, а никто не хочет. Ну, скорей садись кто-нибудь! А то уеду опять один! — кричал Таграй.

Но толпа молчанием отвечала на его призыв. Таграю стало обидно, что люди не признают его за летчика. Он уже сел было за руль и опять хотел подняться один, как увидел идущего к самолету старика Тнаыргына с поднятой рукой. Старик отделился от толпы, подошел к самолету и молча неумело стал взбираться в кабину. Андрей Андреевич подбежал и помог старику сесть.

Ухватившись руками за борта кабины, старик с обычной серьезностью сказал:

— Вези меня, Таграй!

Самолет взревел и сорвался с места.

Старик закрыл глаза, а когда открыл их, то увидел горы мыса Дежнева. Где-то внизу, под крылом самолета, находился мыс Яндагай, то место, где жил старик. Тнаыргын перегнулся, чтобы посмотреть вниз через борт кабины, но сильная струя воздуха ударила ему в лицо. Он отпрянул и теперь смотрел только вперед.

«Как чавчу вожжами управляет оленем», — подумал он, глядя в спину Таграя.

В этот момент Таграй обернулся и улыбнулся старику.

Тнаыргын ответил улыбкой и показал вперед, на горы мыса Дежнева.

Таграй круто развернул самолет и взял курс на Дежневские горы. Он быстро удалялся от залива Лаврентия, становясь все меньше и меньше.

Толпа следила за ним неотрывно, с восхищением, с восторгом, а лицо Андрея Андреевича становилось мрачным. И вдруг все с испугом стали его спрашивать:

— Что такое, Андрей Андрей?

Самолет скрылся из виду, и Андрей Андреевич бросился бежать на радиостанцию. Но в этот час береговые станции связи не имели.

Между тем самолет пролетел всю долину речки, и когда он подходил к Дежневской горе, Таграй увидел горы Аляски. За узкой полосой Берингова пролива раскинулась такая же, как Чукотка, огромная горная страна — Аляска.

Таграй увлекся открывшимся видом, и на минуту ему показалось, что самолет не летит, а повис в воздухе. Внизу расстилалось широкое поле чукотской тундры, вдали виднелось открытое море.

Мелькнуло селение, и вскоре самолет вышел с побережья Берингова моря на берег Ледовитого океана. Таграй набрал высоту и дал круг над селением Уэлен. Он оглянулся на Тнаыргына, но старик не заметил этого. Он смотрел в сторону мыса Сердце-Камень.

На третьем кругу самолет летел уже низко.

Зимовщики уэленской полярной станции были удивлены неожиданным появлением неизвестного самолета, но все же двое из них побежали на аэродром и быстро разложили букву Т, ориентирующую самолет на посадку. И когда самолет уже приземлился, радист станции выбежал и крикнул:

— Чукчи прилетели!

Эта новость дошла до селения, и огромные толпы прибежали смотреть на своих воздушных соплеменников.

— Какомэй, Таграй! Какомэй, Тнаыргын! Летающие люди! — кричали они.

— Давненько я не бывал в Уэлене, — сказал старик окружающим его людям. — И не собирался. Так и умер бы, не побывав здесь. Сколько нужно ехать на собаках к вам! А Таграй привез меня так быстро, что чайник не успел бы на жирнике вскипеть.

— Кто из вас Таграй? — спросил радист. — Товарищ Горин сообщил по радио, чтобы вы немедленно вылетали обратно.

— Хорошо, — сказал Таграй. — Тнаыргын, поехали!

— Зачем так скоро? Или нас прогоняют уэленцы? Смотри, они радостными глазами встречают нас!

— Андрей Андрей велел. Нельзя больше. Наверно, ругаться будет.

— Ну хорошо, поехали. Тагам, тагам мури, — и старик замахал руками, прощаясь с уэленцами.

Когда самолет приземлился в заливе Лаврентия, подбежал Андрей Андреевич.

— Это что значит, Таграй? Что ты делаешь? Разве я тебе велел в Уэлен летать? — строго спросил он.

— Нет, Андрей Андрей, ты мне ничего не сказал. Я полетел только потому, что вот старик махал мне руками и просил свезти его в Уэлен.

— Нет, Таграй, — вмешался Тнаыргын. — Я тебе не велел лететь туда. Я только помахал руками и сказал: «Хорошо, Таграй, летать!»

Андрей Андреевич внутренне был доволен смелостью Таграя, его блестящим первым самостоятельным полетом и, похлопав своего ученика по плечу, сказал:

— Ну ничего, Таграй! На первый раз прощаю. Но смотри у меня: впредь должна быть дисциплина!

Таграй виновато посмотрел на Андрея Андреевича и еще раз сказал:

— Это старик ввел меня в заблуждение. Да, по правде говоря, и самому захотелось туда слетать.

— Ну хорошо. Может быть, мы сейчас и прыжок сделаем?

— Давай, давай! — вскричал Таграй.

Он быстро вытащил из кабины парашют.

— Таграй, ты умеешь и прыгать? Как в кино? — спрашивали пораженные ученики; все они сейчас прониклись к нему еще большим уважением.

Ульвургын стоял молча и с суеверным страхом смотрел на приготовления к парашютному прыжку. И если бы не вера в Андрея Андреевича, он пошел бы на скандал, но не пустил Таграя прыгать.

Он внимательно следил, как Андрей Андреевич пристегивал Таграю парашют, но не сказал ни слова. Ульвургын тоже, как и ученики, видел в кино парашютистов и — что зря говорить! — не верил во все это. Ему казалось, что на картине какой-то обман. Как можно прыгать с такой высоты, где ходит луна? А вдруг материя лопнет, веревочки оборвутся?

Ульвургын подошел к Таграю и пощупал заплечные ремни. Покачал головой и отошел в сторону, где молча стоял доктор.

— Что это вы, Андрей Андреевич, серьезно обряжаете его или в шутку? — спросил доктор.

— Хорошенькое дело, доктор! Человек собирается совершить восьмой прыжок, а вам все шутки.

— Правда, Таграй? — спросил доктор.

Таграй, пристегивая ремни, кивнул головой.

Но, несмотря на серьезные приготовления, никто не верил, что Таграй действительно собирается прыгать.

Андрей Андреевич сел в самолет, вслед за ним полез Таграй.

Самолет набрал высоту, сделал несколько кругов над большим заснеженным озером, и Андрей Андреевич хотел было уже дать сигнал Таграю, но развернулся еще по кругу.

Каждый раз перед прыжком Таграя у него у самого нервы напрягались до предела. Он был совершенно спокоен за своего ученика, но что-то всегда настораживало его. Андрей Андреевич посмотрел на Таграя, они молча обменялись улыбками. И когда самолет вышел опять над озером, мотор сбавил обороты.

— Приготовься! — крикнул Андрей Андреевич.

Уверенно, осторожно, твердой поступью Таграй вышел на плоскость. Он поправил полуавтомат, вытяжное кольцо и, увидев, как Андрей Андреевич взмахнул рукой, ринулся вниз.

Толпа замерла, вырвалось многоголосое «ах», но над Таграем уже образовался купол, словно крыша маленькой яранги.

Человек с парашютом падал не прямо, а несколько наискось, в сторону. Люди побежали к нему, сшибая друг друга. Не успели они добежать, как Таграй коснулся ногами снега, повалился на бок и, быстро вскочив, стал собирать парашют.

Люди схватили Таграя и с веселыми криками стали качать его.

— Довольно, довольно! Вы поломаете меня! — кричал Таграй.

Они поставили Таграя на ноги и вдруг увидели на лацкане его пиджака значок парашютиста.

Чукчи разглядывали значок. Казалось, что перед ними стоит и Таграй и не Таграй.

А он улыбался, радостный, взволнованный, не зная, с чего начать разговор. Он словно вообще утратил способность разговаривать.

Над ними низко пролетел самолет, и все видели, как Андрей Андреевич помахал рукой.

В ответ Таграй замахал обеими руками. Самолет полез к облакам, перевернулся вверх тормашками.

— Это мертвая петля, — восторженно заговорил наконец Таграй.

Прыжок с парашютом всех взволновал. Люди долгое время даже не решались заговорить с Таграем. И лишь спустя немного времени послышались вопросы:

— Не испугался ты, Таграй, когда отделился от самолета?

— О чем ты думал, Таграй, когда повис в воздухе?

— Не страшно ли?

Таграй чувствовал себя настоящим героем. Окруженный большой толпой учеников, он рассказывал:

— Когда я учился в первом классе и когда в первый раз прилетел самолет, я подумал: наверно, эти русские, которые летают, не люди. Не верилось, что человек может так летать. Теперь все мы верим. Потом, когда я узнал о парашюте, я очень заинтересовался им. Но все-таки прыгать с такой высоты было страшно. Когда я учился у пограничников летать, один раз видел, как красноармеец прыгнул. Было очень высоко. Я первый раз видел живого человека, который прыгал. И он мне сказал, что совсем не страшно. Нужно быть только спокойным и, самое главное, смелым. Тогда мне захотелось самому прыгнуть. Думаю: «Попробую, все равно». Я решил прыгнуть. Когда в воздухе я залез на крыло, мне вдруг стало так жалко расставаться с самолетом, что я чуть-чуть не вернулся обратно. Я взглянул на Андрея Андрея и испугался, что он узнает мои мысли. Не думая больше, я взял да и махнул! Быстро-быстро пронеслись в голове мысли: «Вдруг парашют не раскроется?» Ведь с такой высоты упасть — костей не соберешь. Потянул вытяжное кольцо, меня дернуло, парашют раскрылся, и мне показалось, что я повис в воздухе. «Кто теперь снимет меня отсюда?» — подумал я. Но потом вижу, что я несусь к земле. И стало так досадно мне! Хотелось немного повисеть еще. Эх, ребята, и хорошо же оттуда смотреть на землю! Люди на земле, как евражки, ползают. За заливом виднелось стадо оленей. В короткое время я успел многое рассмотреть. Но гляжу — земля все ближе и ближе, бегут пограничники. Я коснулся земли ногами и от радости не могу слова сказать. Это очень интересно — прыгать с самолета. И совсем не страшно.

Ребята, зачарованные его рассказом, стояли, словно онемев.

— Андрей Андрей сказал, что скоро организует у нас аэроклуб. Тогда смогут учиться все, кто хочет.

— Правда, Таграй? — почти в один голос спросили они.

— Правда!

И УМЕРЕТЬ ЧЕЛОВЕК ХОЧЕТ ПО-НОВОМУ

Легкий южный ветерок, как тепловатая вода, ласкает лицо. Так и хочется идти навстречу этим мягким воздушным потокам.

В такую погоду в чукотском стойбище большое оживление. Дети носятся между яранг, как разыгравшиеся молодые оленята в хороший, ясный северный день. Ватагой они бегут к морю. Они подбирают ракушки, хорошо отшлифованные, красивые камешки. Увидев на берегу морскую капусту, выброшенную волнами, они с криком вперегонки несутся к ней и, схватив, с удовольствием жуют ее.

Обычно, подъезжая к поселку, еще издали слышишь их многоголосый шум и гам. Но сегодня не слышно и не видно детворы.

Сегодня, в это ласковое утро, в поселке необычно тихо. Будто все сговорились молчанием встретить этот тихий, спокойный северный день. Собаки, отлично чувствующие настроение человека, и те притихли. Может быть, здесь случилось какое-нибудь несчастье? Но и шаманский бубен не гремит в этой тягостной тишине.

Чей покой оберегают люди?

В яранге, на оленьих шкурах, лежит человек и редкими вздохами ловит воздух, которого так мало в небольшом меховом пологе. Он шевелит губами, глаза закрыты. Вокруг него молча сидят люди и смотрят на ввалившиеся глаза. Наконец глаза открываются.

— Пить… — слышится слабый голос.

Больного заботливо приподнимают и помогают ему напиться из чашки. Больной делает несколько глотков.

— Вот теперь лучше.

Над ним склоняется пожилая женщина:

— Плохо тебе, Тнаыргын? Тяжело? Или облегчить твои мучения?

Женщине жаль хорошего старика. Она ждет, когда он попросит задушить его. Трудно смотреть, когда болеет хороший человек.

— Да… тяжело… — говорит старик. — Люди, может, болезнь уйдет от меня? Надо помочь ей уйти.

Он открыл глаза. Женщина опять склоняется над ним и тихо говорит:

— Эненылин[56] сказал, что нельзя изгнать из тебя злого духа. Он сказал, что ты — летающий поверху человек. Только смерть через удушение спасет тебя.

Старик вяло пошевелил рукой.

— Не надо… Пусть я умру по-новому, без ремня на шее. Пить… Я сдружился с русскими… Они достойны моей дружбы. Может, русский доктор захочет приехать ко мне? Может, он изгонит болезнь мою?

К старику подполз Ульвургын.

— Тнаыргын, я давно послал Айвана за русским доктором.

Старик обвел всех взглядом.

— Хорошо, — ответил он. — Надо бы сказать и ученикам. Пусть они кончили бы свои занятия… Если уйду из жизни, глазам была бы радость последний раз увидеть их.

— И ученикам Айван скажет.

А в это время Айван уже мчался к доктору.

Он вбежал в больницу и громко спросил сестру-чукчанку:

— Доктор где?

Доктор выглянул из амбулатории.

— Здравствуй, Айван. Что скажешь хорошенького?

— Хорошего нет, плохие новости есть.

— Что такое? Проходи сюда. Садись и рассказывай.

— Тнаыргын хочет умирать.

— Как умирать? — воскликнул доктор. — Задушить хотят его?

— Нет, нет! — замахал руками Айван. — Наверно, он сам умрет. Шаман сердился: зачем не просит смерти старик? А он еще не сказал этого слова.

— Что же ты не привез его в больницу? — строго спросил доктор. — Ведь, чего доброго, его задушат там!

Словно испугавшись, Айван отступил назад и тихо сказал:

— Наверно, плохой он. Только воду пьет. Вчера еще ходил, а теперь лежит. Наверно, нельзя его везти. Может быть, теперь сам умер.

— Ай-ай-ай! — сказал доктор. — Скажи, чтобы быстро запрягли собак!

Слух о неожиданной болезни старика Тнаыргына быстро проник в школу. Шум во время перемены прекратился, и ребята, окружив больничного завхоза Чими, с волнением слушали его.

Тает-Хема побежала в учительскую. Она обратилась к директору школы:

— Иван Константинович! Мне надо поехать домой. Тнаыргын умирает. Ведь я ему родственница.

— А что с ним? — спросила Татьяна Николаевна.

— Не знаю.

— Ну хорошо, поезжай, — сказал директор. — Если еще кто из учеников захочет — пусть тоже едут. И вам, Татьяна Николаевна, следовало бы поехать.

В яранге Тнаыргына все больше и больше прибавлялось народу. Никто ничего не говорил, но, видимо, каждый считал своим долгом перед смертью старика показаться ему на глаза.

Кто-то из присутствующих пытался закурить трубку, но Ульвургын остановил его:

— Не надо. Если русский доктор приедет, ругаться будет. Я очень хорошо это знаю.

Кивнув головой в знак согласия, чукча молча спрятал трубку.

В сенцы яранги вошли доктор и Татьяна Николаевна. Модест Леонидович взял свой чемоданчик, опустился на колени и неуклюже, как медведь, на четвереньках полез в полог, где лежал больной. За ним полезла и Татьяна Николаевна.

— Ай-ай-ай! Сколько народу! Ульвургын, что же ты, батенька мой, делаешь? Ведь воздуха не хватает здесь даже для здорового человека. Неужели ты не знаешь?

— Знаю, знаю, доктор, — тихо проговорил старик. — Только стыдно мне сказать людям, чтобы они не приходили сюда.

— Ну, друзья мои, надо уйти отсюда. Постойте в сенцах, — сказал доктор.

Чукчи молча один за другим полезли из полога. И когда здесь стало просторней, старик увидел русских. Глаза его загорелись.

— Я знал, что они приедут, — тихо сказал он Ульвургыну.

— И Таня-кай вот, — показал рукой Ульвургын.

Старик перевел взгляд на нее. В полог влезли приехавшие ученики.

— Что такое, Тает-Хема? Ведь ты занимаешься у меня в кружке: должна знать, как дорог для больного воздух.

— Доктор, мы только покажемся Тнаыргыну и уйдем.

Старик заметил всех, и видно было по его лицу, как он повеселел.

Модест Леонидович ползал на коленях по шкурам и тихо, почти про себя, ворчал.

— Татьяна Николаевна, откройте меховой занавес. Впустите сюда струю чистого воздуха.

Покопавшись в чемоданчике, он неуклюже подполз к больному. Он сел рядом со стариком и взял его руку, определяя пульс.

— Упадок сердечной деятельности. Надо впрыскивание сделать.

Солнце поднялось высоко. Лучи его нагревали темные шатры яранг. Глупые щенки бегали по стойбищу и отнимали друг у друга кусочек оленьей шкуры. Они резвились, отворачиваясь от ослепительного солнца.

Вокруг яранги — огромная толпа. Она закрыла собой нарту, на которой заботливо уложен старик Тнаыргын. По небу тянутся прозрачные перистые облака. Они плывут в том направлении, куда сейчас тронется нарта с больным стариком, стариком, который летал поверху.

И только один шаман стоит вдали, около своей яранги, косо посматривая на толпу, не решаясь подойти к ней. Он бессилен, и от злобы перекосился его рот…

* * *

Палата блестит белизной. Сколько здесь взмахов сделал доктор малярной кистью! Но зато как приятно ему самому войти сюда!

Через большое окно солнце бросает столько света, хоть дымчатые очки надевай. А воздуху не меньше, чем в тундре.

На чистой кровати лежит Тнаыргын. Он смотрит на будильник и прислушивается к тиканью его. Старик улыбается и думает:

«Тоже как живой. А если что-нибудь отвинтить у него, то перестанет жить. Наверно, и у него сердце есть, железное сердце».

Открывается дверь, в нее просовывается голова. Человек улыбается во всю ширину рта, кивает головой.

Тнаыргын вытащил руку из-под одеяла и поманил пальцами:

— Иди, иди, Ктуге, сюда. А то я лежу здесь один и думаю: может, я умер? Может, началась моя другая жизнь?

Дверь открывается шире, и Ктуге, стуча деревянными костылями, переступает единственной ногой. Он опускается на табуретку, костыль поднимает кверху и говорит:

— Вот видишь, Тнаыргын, какая нога? Не нога, а весло. Обтянуть вот здесь брезентом — будет похожа на весло, — и он невесело засмеялся.

— Что поделаешь! Вот если бы он тебе голову разломал, голову из дерева не сделаешь, и сердца из дерева не сделаешь.

— Доктор говорил, что если бы не отрезать ногу, то я умер бы.

— Пожалуй, правильно он сказал. Я много знал людей, которые умирали от ран.

— Потом мне доктор сказал, что когда он поедет на Большую Землю, возьмет меня с собой и там мне сделают из кожи почти настоящую ногу. На нее можно будет надевать торбаза и штаны. Она будет сгибаться и ходить.

— Ко-о! Не знаю… — уклонился Тнаыргын от выражения своего мнения по этому вопросу.

— Тнаыргын, он, этот русский доктор, наверно, много знает. Он по-настоящему спасает от смерти. Как ты думаешь?

— Я думаю — это правда!

В палату вошел Модест Леонидович.

— Ну как, Ктуге, прыгаешь? — добродушно усмехнувшись, спросил он.

— Хорошо прыгает он, — ответил за него Тнаыргын.

— А мы как себя чувствуем, старик? Руку!

Модест Леонидович смотрел в сторону и щупал пульс старика. Тнаыргын уставился в лицо доктора, не сводя с него глаз.

— Да, — сказал доктор, — а сердце пошаливает. Старое сердце, оно всегда похуже молодого, верно?..

— И олень старый побежит-побежит немного и язык высунет. Скорей тогда надо его колоть, а то пропадет, — сказал старик.

— Ну ничего, Тнаыргын, мы еще поживем!

— Нет, наверно, я не поживу. Смерть хочет захватить мое сердце себе.

Старик замолчал. Задумавшись, он глядел в потолок.

— Доктор, — сказал он, — если умру я, не надо меня бросать в тундру. Я не хочу. Не надо, чтобы мои глаза клевали птицы. Не надо, чтобы звери грызли мое тело. Я хочу умереть по-новому. По-старому мне нельзя. Потому что от многих старых законов я отказался. Я сдружился с русскими. Я стал ходить по новой жизни. И, пожалуй, умирать по-старому все равно мне будет без пользы. Я много-много думал. А теперь говорю: пусть я умру по-новому.

Доктор со вниманием выслушал старика.

— Тнаыргын, ты помнишь, как несколько лет назад умер у меня один охотник, Вальхиргын? Я хотел его похоронить в земле, но приехали родные и сказали: нельзя. Они забрали его и бросили в камнях, среди гор. Они не послушались меня. Потом собаки притащили к нашему дому его руку. Это нехорошо. И теперь ты вот говоришь, что хочешь по-новому умереть, а ведь в случае твоей смерти опять приедут ваши люди и увезут тебя. Силой ведь я не смогу… Силой мы ничего не делаем.

— Нет, не увезут. Я сказал председателю Аттувге. И люди все знают об этом. Вот и Ктуге слышит наш разговор. Когда умру, я хочу, чтобы меня положили в ящик и крепко забили гвоздями.

— Нет, нет, Тнаыргын, мы еще поживем!

— Ко-о! Наверно, не поживу. А жить охота. И что такое? Никогда я не боялся смерти. Теперь боюсь, — почти шепотом проговорил старик.

Старик Тнаыргын действительно был плох, сердце работало с большими перебоями. И на следующую ночь он тихо скончался.

За свою многолетнюю медицинскую практику доктор Модест Леонидович не в первый раз видел смерть. Он по-разному относился к ней. Бывало, что слишком тяжело переносил смерть человека, которого хотел спасти. Иногда же рассматривал смерть как нечто неизбежное. Он отлично знал все свойства изношенного организма старого человека и говорил: «Мы бессильны помочь».

Модесту Леонидовичу было ясно, что дни старика Тнаыргына — считанные дни. Никакое медицинское вмешательство не могло предотвратить конца. Ну и что же? Естественный ход событий. Но странное дело: смерть этого чукотского старика взволновала его.

Доктор вошел в палату, где лежал покойник, и остановился около койки. Он снял простыню и посмотрел на лицо Тнаыргына. Оно оставалось таким же серьезно-строгим, каким было всегда при жизни, и лишь глубже ввалились глаза. Седые волосы сливались с белизной наволочки.

Доктор вспомнил завещание старика: «Я хочу умереть по-новому».

— Ну что же, старик, — сказал покойнику Модест Леонидович, — мы похороним тебя по-новому. Мы сохраним о тебе хорошую память. Ты был неграмотным человеком, и тем значительней твое стремление к новому.

Странным казался разговор живого с мертвым.

В палату молча на цыпочках входили ученики. Печаль и страх были на их лицах. Около койки они образовали круг. Доктор повернулся к ученикам и сказал:

— Умер хороший старик.

И, словно оправдываясь перед учениками, добавил:

— Я все предпринял, чтобы продлить его жизнь. Но, видно, мы еще бессильны бороться со старостью.

К вечеру спустился туман. Он закрыл собою горы, залив. В гуще влаги потонуло солнце.

Впервые на Чукотке шла большая похоронная процессия.

Гроб посменно несли на руках учителя, ученики, колхозники чукчи.

— Смотри, они не пожалели для него даже досок, — тихо сказал какой-то парень. — Чтобы сделать такой ящик, нужно много досок.

— А доктор сам покрасил этот ящик, — шепотом добавил Чими.

Могила была уже готова. На мерзлых глыбах сидели усталые Николай Павлович, завхоз Чими и Ульвургын. Им много пришлось потрудиться, разбивая кайлом вечную мерзлоту.

Когда процессия подошла сюда, гроб не сразу опустили в могилу.

К изголовью подошла Татьяна Николаевна.

— Тнаыргын умер, — сказала она. — Он больше не придет к нам в школу. В ту школу, которую он помог нам создать. Это было очень важное дело. Школа сблизила, сдружила русский и чукотский народ. Недоверие, которое было у вас к русским, рассеялось, как туман. Вместо этого пришло братское доверие друг к другу. Тнаыргын давно понял, что мы друзья. Он, наперекор шаманам, которые твердили народу, что русские запрут ваших детей в деревянные дома и увезут их, наперекор всему этому сказал: «Пусть наши дети поедут в школу». И мы, учителя, и вы, ученики, теперь уже по-настоящему можем все это оценить. Скажем же Тнаыргыну: «Вечная память тебе, старик со светлым умом и широким сердцем».

Туман сгущался. Люди стояли с обнаженными головами. Люди ловили слова русской девушки, которая была их другом.

Гроб опустили в могилу, засыпали и на холмике поставили столбик с пятиконечной звездой.

Таграй прибил к столбику медную дощечку. На ней он выгравировал четкими русскими буквами: «Тнаыргын».

ВЫПУСКНОЙ ЭКЗАМЕН

Ясный, солнечный день. На улице тишина, пустынно. Редко-редко встретишь ученика. Как будто их и нет. Малыши уже разъехались по домам. Старшеклассники готовятся к экзаменам. Они с волнением переживают самую ответственную пору школьной жизни. Все сидят за книгами, с карандашами и тетрадями.

Около больницы доктор строит солярий. Он ходит в одном халате: так тепло. Он командует, где и как нужно поставить кровати. Доктор решил использовать благотворные лучи солнца.

Педагогический персонал в приподнятом настроении беседует в учительской о проведенном учебном годе, о предстоящих экзаменах. Что-то принесет им проверка знаний? Хорошо ли поработали учителя в этом отдаленном краю?

— Я уверен, что экзамены пройдут хорошо, — говорит директор, раскуривая папироску.

— Собственно говоря, нет никаких оснований предполагать иное, — соглашается учительница литературы. — Вы знаете, товарищи, я с огромным удовлетворением и радостью буду вспоминать годы своей работы в этой школе. Я считаю, что отношение наших учеников к учителю, к занятиям — идеальное. Меня поражает их предупредительность и такой серьезный подход к делу. Ведь в школе не было случая, чтобы кто-то из ребят хоть чем-нибудь обидел учителя. И поэтому хотелось еще лучше работать, хотелось передать им все свои знания. Они подкупают своим отношением. Порой я задумываюсь над вопросами воспитания. Как могли эти, с нашей точки зрения, некультурные люди так замечательно воспитать своих детей? Это парадокс!

— Вы напрасно умаляете и свои достоинства, и достоинства других учителей. Ведь в воспитании учеников мы тоже немало сделали.

— Правильно, Николай Павлович. Все это верно. Но должна вам сказать и о благотворном влиянии семьи на детей. Не будь этого, нам пришлось бы очень трудно. Ведь мы лишь развиваем то хорошее, с чем эти ребята пришли в школу.

— И что интересно, — вмешалась Татьяна Николаевна. — Вот взять хотя бы Лену. Я очень опасалась, что она разовьет в школьном коллективе дурные наклонности. Но посмотрите, какое поразительно критическое отношение они проявили к ее поведению. Ведь, в конце концов, не она повлияла на них. Лена сама резко изменилась. Из девушки с узкомещанскими интересами она превратилась в серьезную, очень способную ученицу.

В учительскую вошел радист с радиограммой.

Директор прочитал.

— Новость, товарищи! На экзамены к нам вылетает из округа депутат Верховного Совета Тынанват. Избранник наш.

— Интересно! — протянул Николай Павлович.

— Надо будет сообщить ученикам, — сказал директор.

— Придется на один денек отложить экзамены. Очень просит депутат.

— Отложим. Я пойду скажу ребятам, — сказала Татьяна Николаевна.

* * *

Выдался на редкость хороший, солнечный день. С моря доносились ружейные выстрелы, бередившие сердца учеников. Вдоль берегов Чукотки шли стада моржей, совершая свой летний переход с юга на север.

Все манило на улицу, на простор, на воздух, в море. Но ученики сидели в домах и, казалось, заставляли себя забыть о начале сезона охоты на моржа.

Таграй с книжкой в руках ходил по классу и о чем-то сосредоточенно думал. Он изредка на ходу открывал книгу и заглядывал в нее.

— Тра-та-та! — гулко и раскатисто доносились выстрелы.

Прислушиваясь, Таграй остановился. На лицо набежала улыбка. Постояв немного, он подошел к форточке, захлопнул ее и опять заходил по залу.

Лена, как лисица, крадучись, быстро шла за его спиной. Она сделала прыжок и обхватила его за шею.

Таграй выронил книжку.

— Товарищ Таграй, можно вас побеспокоить? — с нарочитой вежливостью спросила она.

— Что же ты толкаешься! Так и книжку порвать можно, — сказал он.

— Я хочу спросить тебя об одной штуке. Вот эту формулу как понять? Ты же все знаешь!

Таграй посмотрел в ее тетрадь и сказал:

— Это просто. Пойдем к окну.

И стал серьезно объяснять.

У-у-у-у! — донеслось пение самолета.

Таграй навострил уши, а уже в следующий миг сорвался с места и выбежал на улицу. За ним, не отставая, бежала Лена.

В прозрачном, чистом воздухе летел серебристый самолет. Он сверкал на солнце крыльями, и рев его разносился, казалось, по всей тундре.

— Вот мотор! Нисколько не детонирует! — вскрикнул Таграй, прислушиваясь.

Он с восторгом следил за самолетом. Из школы выбежала ватага ребят, и все они с шумом бросились к берегу залива, куда летела машина.

Самолет пролетел над домами культбазы, повис над заливом и, сделав вираж, пошел на посадку.

Огромная лодка с четырехлопастным пропеллером хлюпнулась на воду и понеслась, как самый быстроходный катер. Пробежав по заливу, летчик стал выруливать к берегу. Метрах в пяти от него самолет остановился и бросил якорь.

Скоро на клиппер-боте, спущенном с самолета, подъехали к берегу прилетевшие люди.

Из всех домов бежали культбазовцы, на берегу толпа все увеличивалась и увеличивалась.

— Какомэй, Тынанват, Тынанват! — кричали ученики.

Депутат долго здоровался с учителями, учениками и всеми работниками культбазы.

Учительнице Татьяне Николаевне он сказал:

— Ну, как поживаешь, Таня-кай? Давно мы не виделись. Последний раз — в Петергофе. Помнишь, ездили, будучи еще студентами.

— Как же, очень хорошо помню! Зайцем ты еще ехал обратно. Денег-то не хватило у нас на второй билет.

Тынанват расхохотался.

— Дай-ка, я погляжу на тебя как следует. Ведь мы в округе знали, что Таграй чуть не утопил тебя, — и депутат снял с ее головы шапочку. — Вот, Таграй, что ты наделал! — сказал он. — Ну, ничего, Таня-кай! Хорошо, что осталась живой. Когда ты выезжаешь на Большую Землю?

— Через два года.

— Хочешь, Таня-кай, на лето в Москву слетать? — спросил он.

— Как в Москву?

— На самолете. Скоро я вылетаю на сессию. Могу захватить и тебя.

— Серьезно?

— Да, да. И к парикмахеру сходишь там, — шутливо добавил он.

Учительница расхохоталась.

— Это смешно! С Чукотки в Москву к парикмахеру!

— Причина вполне уважительная, — сказал Тынанват.

— Нет, верно? А к началу занятий успеем вернуться?

— На месяц раньше вернемся.

Доктор Модест Леонидович торопливо шагал к берегу. Депутат еще издали заметил его и пошел навстречу. Они были большими друзьями. Тынанват еще студентом часто заходил к доктору, на его ленинградскую квартиру. Они встречались почти каждый выходной день. Обедали вместе и затем направлялись в музеи, в кино, в театр.

— Модест Леонидович!

— Тынанват! — Они дружески поздоровались. — Ты извини, пожалуйста. Замешкался. Маленькую операцию заканчивал.

Доктор смерил глазами депутата и, улыбнувшись, сказал:

— Ох, какой ты важный! А?! Это тебе не студент какой-нибудь, прощелыга… Помнишь, в Ленинграде какую ты скорость развивал в своем пальтишке? — И Модест Леонидович добродушно рассмеялся.

Тынанват был одет в кожаное пальто, оно плотно облегало его широкие плечи. Вдумчивые глаза смотрели на доктора и улыбались.

— Модест Леонидович, окрисполком вынес вам благодарность за вашу работу.

— Спасибо, спасибо! Говорят, работа идет у меня неплохо.

— Постановление есть о премировании вас.

— Ну, это зря! Благодарности, может быть, и заслуживаю, но премии не заработал. До кочевников-оленеводов еще не добрался.

— Доберемся. Не все сразу. Решили вас премировать медвежьей шкурой.

— Ха-ха-ха! Что ты говоришь? Не возражаю, не возражаю! Память на всю жизнь, и мне, и детям.

— Распоряжение привез вашей фактории. Только знаете что, Модест Леонидович, выбрать медвежину вы уж доверьте мне. Ведь раньше я в них кое-что смыслил.

— Э-э, Тынанват! Теперь и я в них кое-что понимаю! Я надеюсь, что ты по старой дружбе остановишься у меня. С тех пор как радиограмма пришла, жена все время готовится к встрече. Помнишь, как она обучала тебя культурно пить чай?

Оба рассмеялись.

— Обязательно, обязательно, Модест Леонидович. Вот зайду в школу — и тогда к вам. Марии Федоровне передайте привет и скажите, что теперь я научился пить чай бесшумно.

В учительской большое оживление. Здесь стало тесно, как в чукотском пологе.

Депутат Тынанват сидел за столом и вместе с директором рассматривал расписание экзаменов. На нем был отличный костюм, на лацкане пиджака — значок «Верховный Совет СССР» и орден Трудового Красного Знамени.

— Татьяна Николаевна, неужели он был пастухом в оленном стаде? — шепотом спросила одна учительница.

— Да, да! И совсем недавно. Ну, лет десять тому назад. Он был на положении Чомкаля из стойбища Араро. К профессору Тан-Богоразу в Ленинград он приехал совсем неграмотным — не знал ни слова по-русски.

— Товарищи учителя, — сказал депутат Тынанват, — завтра у вас начинаются экзамены. Я очень хочу вас просить об одном: когда будете экзаменовать, совсем забудьте, что вы экзаменуете чукотских детей. Вы должны спрашивать их по самой полной программе. Не надо делать скидок. Это не полезно нам. Должен вам сказать, что до сих пор еще есть работники, которые приходят в умиление, когда видят чукчу, держащего в руке, скажем, учебник алгебры. И если он еще не совсем хорошо знает ее, они с улыбкой на губах готовы сказать: «Это ничего. Для чукотских юношей и это очень большое достижение». А если вдуматься во все это, то станет обидно за наш народ, это унижает наш народ!

— Правильно, товарищ Тынанват! — послышались голоса.

— Конечно, правильно, — сказал депутат. — Теперь такого положения не должно быть. Это пройденный этап. Требования к нашим ученикам должны быть такими же, как в любом городе Советского Союза. Не знает ученик — пусть учится еще. Не надо замазывать пробоин. Ведь если пробоину в вельботе заделать тонким картоном, подкрасить, то глаз может не заметить этого слабого места. Но стоит выйти в море, как вельбот потонет вместе с ценным грузом. Надо заделывать прочно, хорошо. Пусть и ваши ученики будут знать полностью все, что они должны знать. Хотите, я вам расскажу случай из моей жизни?

— Просим, просим, товарищ Тынанват!

— Когда я учился в институте, были у нас такие преподаватели, которые восторгались тем, что я держал в руке книгу по историческому материализму: «Смотрите, смотрите, какое время! Чукча изучает материализм!» А я ничего не понимал в этой науке. И скажу откровенно: когда шел преподаватель, я старался попасть ему на глаза с какой-нибудь ученой премудростью. Так постепенно я научился обманывать и себя, и своих учителей. Они восторгались, когда я произносил, например, слова: бином Ньютона. Я их, этих учителей, очень хорошо понимаю теперь и ни в какой степени не обвиняю. Но мне толку мало, если я слышал о биноме, не зная его существа. Я закончил институт с некоторыми скидками на свое чукотское происхождение. Те пробоины, которые искусно замазывались, дают теперь себя знать. И скажу вам откровенно, что у меня сейчас много дела в связи с депутатскими обязанностями и обязанностями председателя окрисполкома, но, несмотря на это, те пробоины, которые остались, приходится заделывать теперь. Нельзя оставаться недоучкой. Недоучек бьют. Мое положение обязывает меня много знать. Вот, товарищи учителя, какое дело.

Депутат усмехнулся и добавил:

— Это, кажется, у Пушкина есть в «Борисе Годунове»: «Учись, мой сын! Наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни».

В учительскую вошла чукчанка-сторожиха. Она внесла огромный медный чайник.

— Тынанват, чай пауркен[57], — мягко сказала она.

— Вот это хорошо. Только ты, пожалуйста, мне покрепче, по-нашему, — сказал по-чукотски Тынанват.

Сторожиха кивнула головой и пошла за посудой. Около двери она остановилась и спросила:

— Тынанват, а ты Сталина видел, живого?

— Видел, видел! И даже разговаривал с ним.

— Какомэй! — взмахнула она руками. — Ученики просят рассказать о нем…

* * *

Экзамены окончены. В актовом зале шумно, празднично. Пять учеников сдали на «отлично». Все они веселы, глаза радостно блестят. Лишь Тает-Хема опечалена. Николай Павлович, при всем благосклонном отношении к ней, никак не мог вывести ей по математике больше, чем «удовлетворительно».

— Ты не горюй, Тает-Хема, — успокаивала ее Лена. — Летом возьмем да и подтянемся на «отлично». Николай Павлович сказал, что он поможет. Ведь и у меня оценка только «хорошо». Он сказал, что будет заниматься с Ктуге и нам можно присоединиться.

— Да, не горюй! Тебе можно не горевать. Ведь я — комсорг. Стыдно мне. А я старалась…

— Вот чудачка! У меня в Сочи никогда не было оценок больше «поса». Я и то не унывала.

В зале показался Андрей Андреевич.

— Здорово, ребята! — крикнул он. — Поздравляю вас с окончанием!

Крепко пожимая руки, он сказал:

— Специально приехал поздравить. Как у тебя дела, Таграй?

— Все в порядке, товарищ начальник, — с достоинством ответил он.

— Молодец! Я и не сомневался в тебе.

В зал входили директор, учителя, депутат. Они заняли места за столом, в зале воцарилась тишина. Тринадцать учеников сидели на первых скамьях. За ними — их родители, родственники, знакомые. Чукчи внимательно посматривали на учителей, на учеников — своих детей, которые так много лет учились в школе.

— Андрей Андрей, праздник сейчас будет? — спрашивали они его шепотом.

Заговорил директор школы:

— Товарищи ученики! Позвольте от всего сердца поздравить вас и весь чукотский народ с окончанием вами школы. Это — знаменательная дата в жизни вашего народа. Теперь ежегодно школа будет выпускать учеников все больше и больше. Но вы — первые, которые получили среднее образование. Вы должны с гордостью понести свои знания своему народу. Не успели вы еще закончить школу, а я уже получил заявки на вас. Чукотский рик и райком ВЛКСМ просят, чтобы часть окончивших школу учеников была послана к ним на работу. Мы хотели на следующий год открыть восьмой класс, но, видно, придется уважить их просьбу. Вот и товарищ Тынанват, наш депутат, считает, что эту просьбу надо уважить. И в рике и в райкоме очень нужны грамотные работники, как вы. Вчера я получил радиограмму из Ленинграда. И оттуда просят вас в Институт народов Севера. Но институт просит откомандировать только четырех отличников. Вот вы подумайте и потом скажете мне: кто из вас хочет ехать?

— Мы все хотим! — крикнул кто-то из учеников.

— Речь идет только об отличниках. И беда заключается в том, что нам дают четыре места, а отличников у нас пять.

— Это не беда, — сказал депутат. — Устройство пятого беру на себя.

— Разрешите мне сказать? — послышался голос Андрея Андреевича. — У меня есть замечательный выход. В Борисоглебске у меня работает дружок. Он начальник летной школы. Вот он мне тоже прислал заявку. Правда, он отвечает на мой запрос, но это значения не имеет. Место есть. Я предлагаю Таграя направить в Борисоглебск. Как ты, Таграй, хочешь учиться в летной школе?

— Очень хочу! — быстро ответил он.

— Зачем ему учиться? Он уже научился летать, — кричали ученики.

— Э, ребята! Он научился летать самоучкой. А когда он поучится в настоящей летной школе, может быть, тогда он будет летать прямо из Москвы в Америку. Вот пролетит над нами, да и поприветствует всех нас крылом какого-нибудь чудо-самолета.

— Какомэй, Таграй! — послышался чей-то голос.

Тает-Хема сидела на самом краю скамьи. Она совсем загрустила. Ведь ехать на Большую Землю она хотела больше всех, но теперь получилось так, что о ней не может быть и речи.

— Подвинься немного, Тает-Хема, — сказал Модест Леонидович, заглядывая ей в лицо. — А ты хочешь поехать учиться?

Тает-Хема молча кивнула головой, и доктор заметил, как налились слезами ее большие черные глаза. Длинные ресницы дрогнули.

— Дайте мне слово! — чуть ли не закричал доктор, обращаясь к Тынанвату. — Тает-Хема всю зиму занималась у меня в больнице. Она уже сейчас может быть отличной медсестрой. И то, что она по математике имеет не совсем хорошую отметку, это ничего еще не значит. Должен вам доложить, товарищи, что я вот, ваш покорный слуга, в свое время тоже по математике плелся на троечках. Может быть, поэтому из меня и не вышло инженера. Но это нисколько не помешало мне стать доктором. Андрей Андреевич хитрый. Он заранее списался со своим дружком. Но время терпит. Через десяток дней я тоже буду иметь ответ, получше, чем у него. Поэтому я предлагаю Тает-Хему направить учиться в фельдшерско-акушерский техникум. Устройство ее беру на себя.

Модест Леонидович сел и, как всегда в минуты волнения, снял очки и стал их усиленно протирать.

— Товарищи, — сказал депутат, — то, что сказал сейчас Модест Леонидович, заслуживает большого внимания. Если Тает-Хема поедет учиться на акушерку, а потом, может быть, и на доктора, — это очень хорошо. Вы себе и представить не можете, какой успех будет иметь у отсталых женщин своя акушерка. И если потребуется моя помощь, то я готов для Тает-Хемы провести через окрисполком специальное решение о материальной поддержке. А это будет необходимо, так как она ведь не в Институте народов Севера станет учиться.

Доктор бурно зааплодировал и закричал:

— Правильно, правильно, товарищ Тынанват!

Чукчи — родители учеников — молча вслушивались в разговоры, которые решали судьбы их детей. Молодежь сама выбирала свой жизненный путь.

Никто из родителей не возразил ни слова. Но печаль была видна на их лицах. Разлука на несколько лет — не легкое дело.

Собрание кончилось. Около Ульвургына столпились люди. К ним подошел и Тынанват.

— Что же это такое? — спросил Ульвургын Тынанвата. — Учились, учились наши дети — и еще не выучились? Нужно опять ехать куда-то далеко. На собаках не поедешь посмотреть, как они живут там. И мы не знаем: радоваться или печалиться нам?

Депутат усмехнулся:

— Вы не беспокойтесь. Я был там сам. На Большой Земле такие же люди, как и мы, и жить там можно.

— Мы тоже думаем, что люди там. Только ведь не поедешь посмотреть на них.

— Ничего, Ульвургын. На собаках, верно, туда не доедешь. А мы возьмем да и заведем свой пароход, сделаем тебя капитаном и пошлем в Ленинград кругом света.

— Нет. Той земли я не знаю. И стармеха у меня нет. Плавать не хочет, летать хочет, — с досадой сказал Ульвургын про Таграя.

— Вы за ребят не беспокойтесь.

— Жалко, что уезжают они.

На берегу толпился народ. Ревел мотор летающей лодки. Тынанват и Татьяна Николаевна из клипербота полезли в кабину. С берега кричали. Но голос Николая Павловича заглушал всех.

— Таня-кай! — кричал он. — Смотрите же, возвращайтесь!

— Обязательно! — успела крикнуть она.

Самолет дал полный газ и, оторвавшись от воды, взял курс на Анадырь — окружной центр Чукотки.

И сейчас же по заливу побежали вельботы. Стоя в вельботе, Таграй долго смотрел туда, где черной точкой, словно отбившаяся от стаи птица, мелькал самолет.

— Бросил ты меня, Таграй, — глядя на него, сказал Ульвургын. — Не хочешь плавать, летать хочешь…

ДО СВИДАНИЯ, ЧУКОТКА!

В назначенный день, когда с севера в залив Лаврентия вошел огромный пароход, все отъезжающие ученики прибыли на культбазу. За короткое время они так изменились, что трудно было их узнать. Они выглядели возмужавшими. Все были одеты в костюмы. Охотничий кружок в школе не оказался праздной затеей. Костюмы были куплены на деньги, вырученные, как и предполагалось, от продажи песцов.

Когда пароход принял последние грузы пушнины, тюленьих кож, моржовых клыков, шкур белого медведя, начали грузиться и пассажиры. Но учеников не было на берегу. Они в больнице прощались со своим другом Ктуге.

— Что поделаешь, Ктуге, — говорила напоследок Тает-Хема. — Ведь я тоже чуть-чуть не осталась.

— Эх, ребята! Как мне хочется поехать вместе с вами! Бандит шаман отшиб мне ногу.

— На будущий год поедешь, Ктуге, вместе со мной, — сказал доктор.

Раздались гудки парохода. Ребята быстро попрощались с Ктуге и побежали к берегу.

Ктуге подошел к окну и с грустью смотрел на пароход, на бежавших к берегу товарищей.

К нему вошел Чими.

— Ктуге, — сказал он, — может, на берег хочется тебе?

— Хочется. Только я ведь, Чими, не научился еще ходить по гальке.

— Хочешь, Ктуге, я посажу тебя на велосипед? Одной ногой ты будешь работать, а я буду его вести за рога.

— Давай, давай, Чими! — вскрикнул Ктуге, и, схватив свои костыли, застучал ими, поспешно направляясь к выходу.

На берегу стояла большая толпа. Все махали руками, кто-то палил из ружей. Шесть учеников в вельботе плыли к пароходу. Все они смотрели на берег и тоже кричали и махали кепками.

Вдруг в толпе раздался многоголосый крик:

— Ктуге, Ктуге, Ктуге!

Медленно, со скоростью человеческого шага, Ктуге подъезжал на велосипеде к берегу. Он нажимал одной ногой на педаль, немного раскачиваясь из стороны в сторону, и неотрывно смотрел вперед, на вельбот, в котором плыли его товарищи. Чими, державший руль, шел рядом и катил по гальке необычного велосипедиста.

— Смотрите, смотрите! Ктуге на велосипеде! — крикнула Тает-Хема.

Ребята встали и опять замахали кепками. Кто-то из них хотел крикнуть прощальное: «Тагам, тагам!» — но в этот момент вельбот уже скрылся за правым бортом парохода.

По трапу один за другим ученики проворно влезли наверх и тотчас потерялись на палубе океанского парохода среди возвращающихся зимовщиков-полярников и грузов.

Пароход гуще задымил, загрохотали машины. Медленно разворачиваясь, пароход взял курс из залива во Владивосток, на Большую Землю.

Нескончаемой вереницей гор и отвесных гранитных скал тянутся берега Чукотской земли. Пароход идет уже вдали от берегов, но ребята не могут оторвать глаз от своей родной земли. Сколько часов идет пароход, а все тянутся знакомые, родные берега.

Ребята стоят на борту, и каждый думает о Чукотке, которой они не увидят несколько лет.

Впереди море, словно дымкой, покрыто туманом.

— До свидания, Чукотка! — машет рукой Тает-Хема.

Таграй стоит на носу, около якоря. Пароход входит в молочный туман.

— Все смотришь, Таграй? — взявшись за его плечо, сказал подошедший Андрей Андреевич. — Вот и мне неожиданно пришлось выехать. Учиться предложили. Старик я по сравнению с тобой, а еду учиться. Орлов своих пришлось оставить. Мне ведь тоже грустно расставаться с этими берегами. Сроднился я с ними.

— А ты, Андрей Андрей, в какую школу едешь?

— В высшую пограничную школу. На годичные курсы еду.

Андрей Андреевич помолчал немного.

— Пойдем, Таграй, в кают-компанию, — сказал он вдруг. — Вон уже берега скрылись. Видишь, какой туманище. Погода нелетная. Пойдем.

— Нет, Андрей Андрей, я постою еще здесь. Я потом приду.

— Ну хорошо. Только знаешь, Таграй, вот тебе мой совет: ты нос на квинту не вешай. Хозяином чувствуй себя везде. А впрочем, ладно. На эту тему мы с тобой еще подробно потолкуем.

— Я хорошо чувствую себя, Андрей Андрей. Только вдруг мне жалко чего-то стало. А чего жалко — и сам не знаю. Стою вот здесь и смотрю на берега. Ведь я их вижу сквозь туман. Вот так и хочется молча стоять здесь и смотреть в ту сторону.

Тяжелый, влажный туман ложился на непокрытую голову Таграя. Он провел рукой по волосам и перешел под навес. Таграй оперся спиной о стенку между иллюминаторами и продолжал вглядываться в ту сторону, где в тумане скрылись берега.

Мимо него прошел тучный человек с золотыми нашивками на рукавах морского кителя. Он бросил взгляд на Таграя и, пройдя немного вперед, остановился, внимательно всматриваясь в него.

— Ишь, как тебя обрядили! — добродушно сказал человек с нашивками, возвращаясь к Таграю. — Небось лучше оленьих шкур? Или хуже?

— Ум-гу, — как-то неопределенно промычал Таграй, кивая головой и рассматривая морской китель своего собеседника.

— Твоя на Большую Землю ходи? — спросил человек с нашивками.

Таграй удивился и на вопрос ответил вопросом:

— Вы здесь на пароходе работаете?

— Да, я старший механик.

— А почему же вы плохо знаете русский язык? — спросил Таграй.

— Как плохо?

— «Твоя»… «ходи»…

Механик смутился.

— Это я для ясности хотел. Я думал, вы не знаете русского языка. Мы как-то возили одного «студента» — так он ни звука по-русски. Вы едете учиться?

— Я летчик, — сказал Таграй. — Еду в летную школу.

— Летчик? А где же вы учились?

— На культбазе окончил школу в этом году, а самолетовождению научился у пограничников.

— Вот что! — протянул механик.

— Товарищ стармех, я хочу вас просить познакомить меня с машиной вашего парохода. Мне очень интересно. Я ведь тоже был стармехом, только на шкуне. Маленькая там машина.

— Пожалуйста, пожалуйста! Хоть сейчас. Пойдемте, — и стармех взял Таграя под руку.

— Нет, потом. Говорят, мы долго будем идти до Владивостока. Успеем еще.

— Очень хорошо. Вы, пожалуйста, без всяких стеснений. Как надумаете, так прямо ко мне и обращайтесь. Вы в какой каюте?

— В двадцать первой, — ответил Таграй.

— Очень хорошо. У меня тоже будет к вам просьба: расскажите мне что-нибудь из чукотской жизни — об обычаях, об охоте на кита. Я, знаете ли, пишу книжечки для детей о разных странах.

— О, я вам много могу рассказать.

— Вас как зовут?

— Таграй.

— Разрешите, я запишу.

Положив записную книжку на влажное стекло иллюминатора, стармех записал: «Таграй. Каюта 21».

Они дружески распрощались.

На десятые сутки, поздно вечером, пароход входил в бухту Золотой Рог Владивостокского порта.

Весь склон горы, где расположен Владивосток, горел огнями электричества. Множество пароходов, катеров заполняло бухту. Вот он какой, город!

Уже предвкушая удовольствие побродить по каменному городу, о котором они знали понаслышке, ребята с затаенным дыханием смотрели на огни. Стоял тихий, теплый вечер. Издали доносился шум города, лязг железа, гудки пароходов. Сколько предстоит интересного! Жаль, что не видно каменных домов. Только огни, огни и огни. Весь город в огнях.

— Ребята! Ребята! — крикнул Андрей Андреевич. — Скорей идите на этот борт! Смотрите, подводная лодка!

Недалеко от парохода к выходу из бухты низко шло что-то серое, похожее на необычайного морского зверя с надстройкой на спине.

Пройдя немного, подлодка стала погружаться и ушла вглубь моря. Странное чувство охватило ребят. Не верилось, что в ней находились такие же, как и все, люди.

— Вот бы, Андрей Андрей, нам в залив Лаврентия такую подлодку! — с восхищением сказал Таграй. — За моржами охотиться.

— И тебя стармехом, — шутя добавила Тает-Хема.

— А тебя, Тает-Хема, судовым врачом, — вставил Андрей Андреевич.

— И командиром подводной лодки товарища Горина, — сказала она.

Все засмеялись, а лодки уже и след простыл.

Едва пароход пришвартовался к причалу, как на палубу вбежал экспедитор Главсевморпути.

— Кто здесь с Чукотки?

Чукотцы его быстро окружили.

— Вот хорошо, товарищи! Думал, пароход запоздает и билеты пропадут. Через час поезд отходит на Москву. Скорей выгружайтесь. Машины в порту, садитесь — и прямо на поезд.

— Андрей Андрей, а как же Владивосток смотреть? — спросил Таграй.

— Не выходит, стало быть. Ну, это ничего, ребята. И даже очень хорошо. Не будем болтаться здесь, а прямо покатим в Москву. Первый город, который вы увидите, будет Москва.

В МОСКВЕ

Всюду, в какую сторону ни посмотреть, бегут машины. Как дома на колесах, с окнами и дверями, с шумом и грохотом катятся трамваи. Неисчислимое множество людей двигается во все стороны. Людская лавина напоминала большие стада оленей. Одни шли медленно, не спеша, как сытые олени; другие торопились куда-то, сбивая на пути прохожих, и бежали, словно за белыми медведями.

Поминутно оглядываясь по сторонам и жадно ловя новые впечатления, ребята шли за Андреем Андреевичем, как телята за опытной важенкой. Они пересекли широкую площадь, напоминающую озеро, покрытое прозрачным льдом, и вышли на улицу, ведущую к центру. С разгоревшимися глазами, оробевшие, они молча шли за Андреем Андреевичем, ошеломленные величием грандиозного города.

Они шли долго. В голове скопилось так много вопросов, что лучше и не спрашивать. Молчал и сам Андрей Андреевич. На переходах он превращался в руководителя уличного движения и поднятием руки останавливал свою группу. Он и сам не на шутку оробел, опасаясь, как бы на кого-нибудь из них не наскочил автомобиль.

И когда поток транспорта на момент прекращался, Андрей Андреевич кивал им головой, взмахивал рукой и быстро переходил опасное, по его мнению, место. Ему самому хотелось поговорить с ребятами, у него у самого было много впечатлений, но тут не до разговоров. Не на нарте едешь!

С величайшей осторожностью шли они по улице, привлекая внимание любопытных москвичей.

Стройная девушка с черными косами держалась за портупею пограничника и бросала во все стороны изумленные взгляды своих широко открытых красивых глаз.

Плотной группкой двигались за ними пятеро чукотских юношей.

Так шли они долго, пока не попали в центр города.

— Андрей Андрей, это дом Совнаркома? — спросил Таграй.

— Не знаю, — ответил Горин. — А почему ты думаешь?

— Помнишь, в кино показывали там у нас, в заливе Лаврентия?

Рядом проходила девушка с портфелем. Андрей Андреевич остановил ее и спросил:

— Скажите, пожалуйста, это дом Совнаркома?

— Да, да. Это дом Совнаркома. А это — гостиница «Москва». Этот домик — Колонный зал дома Союзов. А там вон — Большой театр, — охотно объясняла любезная москвичка.

Она оглядела их всех и не преминула спросить:

— А вы откуда, товарищи?

— С Чукотки мы. Слыхали? — сказал Андрей Андреевич.

Вскоре они попали в Александровский сад.

— Садитесь, ребята. Вот здесь уж мы поговорим спокойно. Здесь нас никто не задавит, — сказал он.

Ребята сели на скамеечку, и внимание их привлекли деревья. Настоящие, живые деревья, а не на картинках.

— Ну, это такие деревья, какие вы видели еще из вагона, когда мы ехали, — сказал Андрей Андреевич.

Окружив дерево, они прикасались к нему руками, подбирали упавшие листья.

— К нам туда привозят мертвые деревья, а это — живое дерево. Вот мы стоим около него, а оно живет, растет, — сказал Андрей Андреевич.

И вдруг странным показалось ему самому, что эти взрослые юноши, познакомившиеся уже с современной техникой, словно только что родились и впервые увидели растущее дерево. Они долго говорили о деревьях, лесах.

Тает-Хема потрогала нос и сказала:

— Дымом пахнет в Москве, Андрей Андрей.

— Андрей Андрей, а почему москвичи не работают? — спросил Таграй. — Почему все они гуляют? Ведь вот сколько мы ни шли, все улицы заполнены народом.

— Вы знаете, в чем тут дело, ребята? Ведь в Москве четыре миллиона человек. Люди работают в разное время. Некоторые ночью работают. Есть иждивенцы, которые совсем не работают. А на улице всего, может быть, мы и встретили тысяч сорок человек.

— Четыре миллиона? Сколько нужно пищи! Кто это кормит Москву и чем? — спросил Таграй и тут же занялся каким-то подсчетом.

— Ты что это высчитываешь?

— Подожди, Андрей Андрей. У нас на Чукотке сто тысяч оленей. Вес чистого мяса одного оленя тридцать — тридцать пять килограммов. Что же получается? Выходит, москвичи, если дать каждому человеку по кило оленьего мяса, могут съесть все чукотское поголовье оленей за один день? Ой-ой-ой! Вот это Москва!

И все были очень удивлены этим открытием. Даже сам Горин впервые обратил внимание на чрево Москвы. Подсчет Таграя произвел и на него самого очень сильное впечатление.

«Черт возьми! И в голову не приходило это никогда, — подумал он. — А ведь на самом деле удивительно!»

Андрей Андреевич вывел их на Красную площадь. Мавзолей Ленина, Кремль — ведь все это те места, о которых им рассказывали учителя.

С волнением они входят в мавзолей. Здесь лежит величайший из мыслителей человечества. Это человек, гению которого они обязаны тем, что стоят в строю равноправных советских народов.

Выйдя из мавзолея, по асфальтированной дорожке, взволнованные, они направляются к Москве-реке.

На набережной их внимание привлек огромный дом. Он напоминает самые высокие гранитные чукотские скалы.

Задрав головы, они ходят мимо него и спрашивают:

— Сколько же в нем живет людей, Андрей Андрей?

— Не знаю, ребята. Но думаю, что тысяч десять — пятнадцать.

— Какой дом!

— Вот бы два таких дома построить на Чукотке, можно было бы поместить в них весь наш народ.

Три дня в разных районах города москвичи видели группку юношей с раскосыми глазами и русского пограничника.

На четвертый день все они, за исключением Таграя, выехали в Ленинград.

— Ну вот, Таграй, теперь мы остались вдвоем. И прошу тебя не задавать мне больше никаких вопросов!

— Почему, Андрей Андрей?

— Башка у меня уже трещит от вопросов. Кажется, за всю жизнь столько я не думал, сколько за эти три дня. Поедем кататься на метро. Про него тоже не спрашивай. О нем я знаю не больше, чем ты. Построили его, пока я находился на Чукотке.

На следующий день Таграй уезжал в Борисоглебск. Он уезжал один. Все, все здесь ново, ни одного знакомого холмика, ни одной знакомой речки. И только солнце такое же светлое и небо такое же ясное, как и на Чукотке.

Таграй стоял с Андреем Андреевичем на перроне. Это был последний час, когда они видели друг друга.

— Письмо, Таграй, передай самому начальнику летной школы. Понял?

— Понял, Андрей Андрей.

— И смотри у меня! Чувствуй себя хозяином. Не забудь, что я тебе наказывал. Веди себя смело. Знай, что ты находишься у себя на родине.

— Жалко мне с тобой расставаться, Андрей Андрей!

— А мне, думаешь, легко?

Раздались звонки.

— Ну, прощай, Таграй. Сейчас тронется поезд.

Они крепко пожали друг другу руки, и вдруг Андрей Андреевич сказал:

— Дай я тебя поцелую, Таграй.

Медленно зашевелились колеса вагонов, и поезд тронулся. Таграй вскочил на площадку вагона и закричал непонятное окружающим:

— Тагам! Тагам!

Андрей Андреевич бежал по перрону и тоже кричал:

— Тагам! Тагам!

Наконец он остановился. Вдали мелькнул хвост поезда. Горин подумал:

«Поезжай, Таграй… Пути не заказаны тебе. Ты должен ездить и по неезженым дорогам».

Кругом было уже пусто, и только русский пограничник одиноко стоял на перроне вокзала.

Предисловие АЛЕКСАНДРА МАКАРОВА

«ЧУКОТКА» И ЕЕ АВТОР

Бывают книги, появлению которых сопутствует шумный успех, вокруг них разгораются страсти, завязывается критическая перепалка, в библиотеках выстраивается очередь. Но проходит два-три года, и громозвучная слава меркнет, пыл читателя угасает, книга предается забвению и серый прах ложится на ее когда-то зачитываемые до дыр страницы.

Существуют произведения другого рода: их встречает в лучшем случае поощрительная похвала автору, критика отмечает новизну материала, но, не видя за книгой особых литературных достоинств, относит ее в разряд «текущей литературы» и уже, как правило, не возвращается к ней. Но проходит не два-три года, а двадцать н тридцать лет, и оказывается, что все это время книга пользовалась неизменным вниманием читателя, ее переиздания, вызываемые не привилегированным положением автора в литературном мире, а неослабевающим читательским спросом, стали периодическими, она неоднократно переводилась в зарубежных странах и что вообще эта книга — долгожитель. У автора выходит новая книга, она приносит ему известность, но и она, оказывается, не закрывает той первой, снискавшей ровную любовь читателя. «Чукотка» Тихона Семушкина относится к такому роду книг.

Она появилась тридцать лет назад с подзаголовком «Записки педагога» и была принята, как одна из многих, написанных «бывалыми людьми», практиками. Скромно и спокойно, как о самом обыкновенном, автор рассказывал об организации на Чукотке первой школы-интерната, о повседневном труде русских учителей, терпеливо и настойчиво ищущих пути к взаимопониманию со взрослыми и детьми, о приобщении чукчей к новой жизни. Фигура самого автора, хотя рассказ и велся от его лица, не привлекла особого внимания, он старательно оставлял себя в тени, сообщая лишь то, что касалось непосредственно его работы, его роли, как связующего звена между не знающими чукотского языка русскими учителями и местными жителями, и ни словом не обмолвился о том, какой путь прошел до того, как стал в чукотских ярангах своим человеком, старым знакомцем. А путь был незауряден.

Биография автора содержала подлинную жизненную романтику тех далеких лет. Она отражала в себе черты великого времени, пробудившего к творчеству народные массы, выдвинувшего из своей среды деятелей новой культуры, проводников ленинской национальной политики, активных строителей социализма, одновременно запечатлевших новую жизнь средствами художественного слова.

Тихон Захарович Семушкин родился в 1900 году в селе Cтарая Кутля Пензенской области, в семье столяра. Детство его прошло среди природы, участливой к человеку, ласково оделяющей его мягким теплом, скромными дарами леса и тихой речки Суры, благорастворенным запахом припойменных лугов, добрыми злаками, произрастающими на заботливо возделанных полях. До революции, кроме начальной школы, он окончил второклассную церковно-учительскую школу, какую обычно кончали выходцы из крестьян, которые готовили себя, как тогда говорили, к труду «на ниве народного просвещения». Революция помогла ему, как и многим, поступить в университет. Здесь студент физмата неожиданно открывает в себе склонность к этнографии, зачитывается книгами русских этнографов Н. Н. Миклухи-Маклая, В. Г. Тан-Богораза. Склонность эта как нельзя лучше отвечала стремлению молодежи тех лет к практическому переустройству мира, строительству новых форм жизни. И, прервав учебу, двадцатичетырехлетний Семушкин уезжает на Крайний Север, с экспедицией по ликвидации иностранной концессии «Гудсон-бай и К^0». Вернулся в Москву с Чукотки он только через три года с намерением закончить образование, но в Комитете Севера ему, как человеку, уже знающему жизнь чукчей и их язык, предложили организовать школу-интернат в заливе Лаврентия. Два года работы в интернате и послужили впоследствии основой для повествования о далеком крае и его людях. Не сразу молодой педагог и краевед ощутил в себе призвание писателя: по возвращении в 1930 году он работает в Комитете национальностей Наркомпроса, принимает участие в разработке и создании чукотской письменности и букваря профессором В. Г. Тан- Богоразом, известным знатоком быта и нравов чукчей, издавшим в 1899 году свои «Чукотские рассказы».

Однажды Т. Семушкин был приглашен на заседание редколлегии журнала «Красная новь». Здесь он увидел А. Фадеева, Л. Леонова, В. Иванова, Л. Сейфуллину, Ф. Гладкова, которые с большим интересом слушали его рассказ о северных впечатлениях. Редактор журнала А. Фадеев попросил его написать обо всем этом для печати. Так в 1931 году в «Красной нови» появился фрагмент будущей книги «Чукотка». Первый успех окрылил начинающего автора; разохотившись, он написал целую книгу, но по литературной неопытности не догадался предложить ее тем, кто благословил его на тропу писателя. Попытки же издать рукопись в Ленинградском издательстве не увенчались успехом, и она добрых пять лет пролежала в чемодане автора, пока ею не заинтересовался писатель В. Финк и не показал ее А. М. Горькому. Сам автор был в это время в очередной поездке — на Севере. Горький прочел и опубликовал, «Чукотку» в ближайшем выпуске альманаха «Год XIX».

Тема книги Тихона Семушкина не отличалась особой новизной. Уже существовали произведения о возрождении к жизни малых народов, народов бывших окраин царской России. Еще накануне Первого съезда советских писателей А. М. Горький заметил, что мы имеем отличные книги, мастерски рисующие жизнь н быт даже тех племен, которые жили безвестно, немо и только что разбужены революцией от «сна веков». В них складывался облик нового советского романа о социалистическом преобразовании жизни социально отсталых племен и народностей, которые капитализм в своем развитии просто сбрасывал с исторического счета и обрекал на вымирание. Роман этот прямо противостоял распространенному на Западе «колониальному» роману, утверждавшему превосходство белого человека, «сына солнца», над невежественными «дикарями». Он принципиально отличался и от произведений прогрессивных художников капиталистического мира, обреченных взирать на судьбу отсталых народов только с сочувствием и глубоким состраданием. Эти писатели, не видя никакой благотворной перспективы для малых народов, обычно основное внимание обращали на тлетворные последствия капиталистической «цивилизации», ограничиваясь, как правило, фиксированием этнографических подробностей жизни изображаемых племен, их нравов и обычаев. Советский строй впервые дал возможность художнику показать жизнь таких племен в ее движении к новому, характеры людей в их стремительном развитии, и это стало определяющей чертой русского советского романа о малых народах. «Чукотка» Т. Семушкина естественно вливалась в общий поток этого нового в литературе явления. Отсутствие в ней романического сюжета, характерного для предшествовавших ей книг Л. Пасьщкова, М. Езерского. А. Кожевникова, побудило критику тех лет отнести ее к разряду очерков. И даже горячо приветствовавший книгу А. Макаренко, оценивший ее как произведение «с широким тематическим захватом, гораздо более широким, чем этнографический очерк», осторожно писал: «Если нет в книге разрабатываемых индивидуально образов, то в ней замечательный образ чукотского народа, веками заброшенного в тундре, веками оскорбляемого и обираемого и тем не менее сохранившего в чистоте умственную, нравственную и физическую энергию»,

Но вот прошло тридцать лет. Не только роман о малых народах, и литература о Чукотке значительно обогатилась. Об условиях существования этого народа до революции, о том, как обирали и унижали его американские хищники, о помощи русских советских люден в преодолении чукчами вековой отсталости, о том, как занял он свое место равного среди равных в семье советских народов и как живет теперь, читатель знает из романа «Алитет уходит в горы» того же Т. Семушкина и его очерков, написанных сегодня в результате новых поездок, из романа Николая Шундика «Быстроногий олень», из повестей чукотского писателя Юрия Рытхэу «Люди нашего берега», «Время таяния снегов». Того самого мальчика Рытхэу, которого лет сорок назад автор «Чукотки» впервые встретил в полярную лунную ночь, бегавшего нагишом вокруг яранги, чтобы узнать для отца- охотника, какая будет погода. Того Рытхэу, который впоследствии начинает свою литературную деятельность с перевода на родной язык книги «Чукотка» с тем, чтобы самому писать талантливые книги о своем народе.

И невольно задумываешьеся над судьбой, над особенностями удивительной книги с названием «Чукотка» и судьбой человека, написавшего ее.

«Чукотке», как и другим русским книгам о малых народах, суждено было в какой-то мере стать провозвестницей ныне рождаемой самостоятельно литературы. И при этом среди позднее написанных книг сохранить свое очарование и власть над читателем. И, думается, причина этого как раз в том, что образ чукотского народа в ней складывается из живописно обрисованных разнохарактерных фигур, написанных с глубокой симпатией, с редкостным даром «понять человека «изнутри, встать рядом с каждым, как равный с таким же равным». Эта черта, также отмеченная А. М. Горьким, как одна из существенных черт советского романа об иноплеменных народах, ярко проявилась в книге Т. Семушкина.

Мудрый Тнаыргын, так доверительно отнесшийся к русским советским людям, не побоявшийся утерять свой стариковский авторитет, мальчик Таграй — живое воплощение энергии и раскованных сил народа, юноша Ктугё, отважно понесший к горным чукчам постигнутую им правду новой жизни, суетливая старуха Панай, добродушный, основательный Лятуге и самовлюбленный, склонный к франтовству Чими — какие все это живые, колоритные фигуры с национальной физиономией и собственным, индивидуальным складом характера! И как западает в сердце судьба каждого из героев. Вот ведь и понимаешь же, что Тнаырпьш не обманется, интернат, в который родители решились повезти детей, полагаясь на его стариковский ум и проницательность, конечно, оправдает его смутные надежды, но как же волнуешься вместе с ним, как хочется, чтобы не только оправдалось, но и ни разу ни в чем не поколебалось его доверие, чтобы каждый приезд старика в школу приносил ему удовлетворение. Влиятельность образа определяется не только значимостью поведения героя, необыкновенностью поступка, а тем внутренним волнением, какое пробуждает в нас самый образ. Это ведь когда-то, в момент появления книги, можно было удивляться как необычному факту, что вчера еще темный и подозрительный мальчик-чукча вдруг оказался столь сметливым и талантливым, стал киномехаником, мотористом катера, а потом самостоятельно полетел на самолете. Кому теперь в диковину и то, что полетел, и та истина, что лишь социальные условия мешали народам окраин проявить свои таланты и возможности. И подобные факты давно уже не кажутся чудом, и когда-то возвращенные большевиками истины давно доказаны историей развития нашего общества. Но вот читаешь про юного Таграя и вдруг чувствуешь, что не только Таграю, но и тебе прямо до зарезу захотелось летать, и переживаешь вместе с героем безмерную радость взлета на глазах у его изумленных сородичей. Вчитайтесь в то, как изображен писателем полет Таграя и как усмешливо написана поездка Ними на велосипеде — факты в новизне своей однозначимые, — и вы поймете, как глубоко проник автор в природу своих героев, проницательно улавливая различие натур и побудительных причин! Беспощадное время отняло у книги Т. Семушкина необычность «материала», но раскрыло то, что ранее заслонялось новизной фактов, художественно-эмоциональную наполненность образов и картин, что, в сущности, и определяет долгую жизнь любого художественного произведения.

Суть тут, пожалуй, даже не в мастерстве молодого тогда писателя. Нельзя не заметить, например, что фигуры русских героев обрисованы им менее ярко. Писатель как бы oпácaлcя бросить на их повседневный, терпеливый, добровольно взятый на себя труд отблеск героизма, который они, право же, заслуживали. Все свое вдохновение он отдал героям-чукчам, в них, думается, вложено особое чувство — чувство человека, потрясенного их душевной чистотой и стремительным ростом, тем, какими они становились на его глазах, благодаря его труду и труду его коллег. Он любит их, если можно так сказать, родительской любовью, как любит своих героев и каждый писатель, но любовью, рожденной не фантазией, не воображением, а практической деятельностью, живым общением, и эта любовь оказалась силой, пробудившей в нем художника.

Скупая, сдержанная манера повествования, в свою очередь, играет не малую роль в том впечатлении, какое остается от книги.

И прозрачное зеркало закованного льдом залива с его тревожными глубинами, летящей над ними упряжкой собак, и луна, холодеющая над заснеженными сопками, и белое безмолвие полярной пустыни, где ни деревца, ни кустика, и злое веселье разыгравшейся пурги — даны скупо, сжато, но так зримо, почти физически ощутимо. За всем этим — видение человека, привыкшего к иному пейзажу, смотрящего глазами изумленными, но и зачарованными дикой красою сурового моря, заледенелых скал, заснеженных сопок.

«Эта книга захватывает, писала о «Чукотке» английская газета «Манчестер ивнинг ньюс». — Драма борьбы с суровой Арктикой все время перед читателем. Есть моменты, когда борьба достигает эпической напряженности. Но основная идея книги не выносливость, которую надо признать безоговорочно, а неистощимый оптимизм. Может быть, эта вера в высокие качества человеческой натуры и является истинной причиной изумительного прогресса и достижений Советского Союза…»

Свойства личного дара писателя — душевная устойчивость, нелюбовь к пустословию и суесловию, умение постигать нравы и обычаи, древний быт и навыки его, без какой-либо предвзятости, исходя из жизненных обстоятельств, конкретность видения, способность живописать фигуры реальных людей в движении, отразились в первой его книге самым благотворным образом. Как и в известном романе «Алитет уходит в горы», где прообразом основного персонажа также послужила реальная личность, упоминание об Алитете встречается уже в «Чукотке».

Чукотка, Крайний Север для писателя стали страстью, привязанностью, Не раз он посещал эти места за протекшие сорок лет со дня первого знакомства. Радовался добрым вестям, тому, что прежние друзья чукчи стали подлинными хозяевами своего края, что выросла первым русским педагогам достойная смена чукотских учителей, печалился утратам— вот уже более двадцати Лет, как погиб в бою за родину летчик Таграй! Узнавал и не узнавал привычные берега — такие превращения там происходили. На голом скалистом побережье выросли освещенные электричеством города, в пустынных заливах воздвиглись механизированные причалы, и к ним пристают ныне комфортабельные пассажирские экспрессы. Но главное — изменились люди. Десятки веков как бы уложились для них в какие-нибудь три-четыре десятка лет: вчера еще жившие по законам патриархально- родового строя современные чукчи стали сознательными строителями самого передового в мире коммунистического общества. Очень хорошо сказал о сегодняшнем дне своего народа старый оленевод, депутат окружного Совета Тальвавтын;

— Я прожил на свете много лет. Мне кажется так: над всей нашей прошлой жизнью как будто лежал большой пласт снега и льда, как лежит он сейчас над охотниками по ту сторону пролива на Аляске. А вот нам, чукчам нашего берега, партия коммунистов помогла выбраться из-под холодного пласта наверх» на солнце. И теперь ни лед, ни снег не мешают нам глядеть далеко вперед… Это я знаю хорошо, потому что глаза у меня есть. Вот они.

Да, неостановимо идет жизнь, своим развитием подтверждая созидательную силу советского строя, торжество идей социалистического гуманизма. Именно эти идеи в их практическом осуществлении стали когда-то для автора «Чукотки» источником вдохновения и как бы отформовали самый облик его книги, нимало не утратившей с годами в своей притягательности, в способности пробуждать в душе энергическое ощущение высокого и ясного смысла нашей советской жизни, красоты подлинно человеческих отношений.

Александр Макаров

Примечания

При чтении в Word версии в «малых» *.rtf (единственная версия данной книги) рекомендуется присвоить язык «русский» и выставить расстановку переносов.

При случайном сохранении «малого». rtf (редактор “Atlantis Nova”) в Word в виде. rtf он больше не будет малым.

Замеченные опечатки исправлены.

Оригинальная метка подразделов внутри глав, обозначенная текстовым отступом, заменена на * * *.

Отображение вводной статьи «От автора» шрифтом меньшего размера как в оригинале.

В тексте имеются «б», «у» и «э». Это не буквы, а символы Word (Латиница 1). В *.txt такие символы не воспроизводятся, а в *.htm они отображаются корректно, только когда при конвертировании задают не кириллицу, а многоязыковую поддержку.

В книге есть множество названий и терминов, которые разъяснены в подстрочных примечаниях автора. Последние в электронной версии представлены прямо по тексту (в квадратных скобках) в конце соответствующих абзацев. Слова, к которым сделаны примечания, отмечены звездочкой.

Несколько примечаний (расшифровка аббревиатур из советской действительности) введены выполнившим OCR.

Книга издавалась, по-видимому, три раза:

Конец 1930-х гг. (по рекомендации М. Горького; в альманахе «Год XIX»);

1954 г. (данная версия);

1967 г. (Семушкин Т. Чукотка: Повесть. М.: Худож. лит. 1967. — 391 с.).

В издании 1954 г. не указано, что этот объемный роман является «повестью».

К вопросу о засилье культа Сталина в советской литературе того периода. Данная версия книги издана всего через год после его смерти, когда разоблачение соответствуюшего культа еще не было начато. Написана же она и вовсе в 1938–1940 гг., во время самого махрового культа. Тем не менее, имя «Сталин» в этом огромном романе (во многом политического характера: все-таки одна из тем — советская власть на Чукотке) встречается всего 7 раз, причем в большинстве случаев речь идет о его портретах, висевших там-то и там-то в качестве антуража (типа: «портрет Сталина, а на полу — шкура медведя»). Только три раза имеются какие-то слова, которые можно отнести лично к Сталину. Даже чукча-пионер, славящий на собрании новую жизнь в собственных стихах, ни разу не упомянул не только Сталина, но и Ленина.

Впрочем, есть слова величания Ленина, но никак не Сталина. Вот пример: «…они [58] входят в мавзолей. Здесь лежит величайший из мыслителей человечества. Это человек, гению которого они обязаны тем, что стоят в строю равноправных советских народов». Стало быть, «величайший», а Сталин, стало быть, получается менее великим. Если верить нынешней пропаганде, то Семушкина за его «забывчивость» должны были в лучшем случае гнать в три шеи из писателей после его первого же романа («Чукотка»).

Могут сказать, что Т.З. Семушкин так обошел (относительно, конечно) Сталина на свой страх и риск. И все-таки ему в 1948 г. (год проверен) за роман «Алитет уходит в горы» была присуждена премия. В изданиях 1972 г. и более поздних указано «Государственная», но в версии романа за 1952 г. написано: Сталинская, 2 степени.

В электронную версию включены сведения об авторе (Aboutauthor.rtf), его фото (!Semushkin.jpg) и краткая информация о чукчах (Chukchi.rtf).

Примечания

1

АННОТАЦИЯ (Выполнившего OCR)

2

Каюр — погонщик собак (здесь и далее в квадратных скобках, если не указано другое, — примечания автора).

3

В оригинале книги «Рыхтеу». (Прим. выполнившего OCR.)

4

Торбаза — меховая или нерпичья обувь.

5

Алык — собачья упряжь.

6

АКО — Акционерное камчатское общество.

7

Мыс Северный — ныне мыс Шмидта.

8

Белолицые, белолицые пришли!

9

так в книге

10

Кукуль — спальный меховой мешок.

11

Какомэй — междометие, выражающее удивление.

12

Камусы — оленьи лапы.

13

Нерпа — тюлень.

14

Чавчу — кочевники-оленеводы.

15

Эрым — начальник.

16

Нымэлкин — хорошо.

17

Евражка — разновидность суслика.

18

Поть-поть, кгрр-кгрр — направо! Налево! — команда собакам.

19

так

20

Коо — не знаю, вообще отрицание.

21

Тагам — до свидания! Вперед!

22

Карэм — нет! (Категорическое отрицание.

23

Умкатоль — белый медведь, медвежье мясо.

24

Остол — палка с железным наконечником, тормоз.

25

Правда, головы нет!

26

Чукчи не хоронили покойника, а выбрасывали труп на съедение зверям, воронам, чайкам.

27

Чукотский праздник поднятия байдар происходит весной, перед началом охоты на моржей, когда байдары спускают на воду. Праздник пыжика бывает осенью, когда забивают молодых оленей, меха которых идут на одежды. Праздники сопровождаются длительными религиозными церемониями, во время которых чукчи бросают на восход солнца мелко изрубленные кусочки сердца и печени оленя — приношения «келе».

28

Керкер — меховой комбинезон.

29

Ватап — по-чукотски — ягель.

30

так

31

Цаттаняу! — довольно!

32

Кэлиткоран — школа.

33

Тагам — до свидания! (Поехали домой! Вперед!)

34

У чукчей есть только имя: ни фамилии, ни отчества у них нет. Новорожденному составляется имя из родительских имен. Например: отца зовут Тнентэгреу, а мать — Рультына, тогда сын получает имя Тненрультын. Иногда шаман называет новорожденного первым попавшимся словом: Вээмнеут — Река-женщина. Вакатьхыргын — Шагающий и т. п.

35

Кайвэ — правда.

36

Ровдуга — шкура, освобожденная от меха.

37

так

38

Аттав ярагты! — домой!

39

Колауз — мешок для хранения дорожных вещей.

40

Ветьхавельгын — радиостанция, в данном случае — антенна.

41

«КИМ» — Коммунистический интернационал молодежи. (Прим. выполнившего OCR.)

42

Рырка — морж.

43

МТС — машинно-тракторная станция. (Прим. выполнившего OCR.)

44

Трубка есть?

45

так

46

«Турваырын» — «Новая жизнь».

47

Эплякатет — приспособление для ловли уток на лету.

48

Каймильхер — наган.

49

Потяг — длинный ремень, к которому пристегивается попарно упряжка.

50

так

51

Оптьма — одинаковые.

52

Чельгы Арма — Красная Армия.

53

Коровальгын — коровье мясо.

54

Здесь речь идет о действительном изобретателе иероглифической письменности — пастухе чукче Тынневиле. Тынневиль привлек внимание советских ученых. Без всякого влияния со стороны он создал множество иероглифов и этой письменности обучил своего сына. О нем были помещены научные статьи в журналах «Язык и письменность» и «Советская этнография».

Я встречал чукчу Тынневиля. Он охотно объяснял свои иероглифы каждому, кто бы ни пожелал с ними познакомиться. Но так как иероглифы малодоступны для широких масс, то, кроме сына, Тынневиль никого не обучил. Весь его многолетний труд по созданию этой своеобразной письменности представляет исключительно любопытное явление, не имеющее, однако, практического значения. Кроме того, этот факт свидетельствует о начавшихся в советское время больших культурных сдвигах на Чукотке. (Примечание автора.)

55

Тирк — солнце; тирк-эрым — солнечный владыка, царь.

56

Эненылин — шаман.

57

Чай пить.

58

чукчи

Content

Семушкин Тихон Захарович Чукотка

ОТ АВТОРА

КНИГА ПЕРВАЯ НА ДАЛЕКИХ БЕРЕГАХ

ЭСКИМОСЫ

НА КУЛЬТБАЗУ

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

ЗА РАБОТУ!

ШКОЛЬНЫЙ СТОРОЖ ЛЯТУГЕ

ПОД ВОЙ ПУРГИ

В СТОЙБИЩА ЗА УЧЕНИКАМИ

ПЕРВЫЕ ЛАСТОЧКИ

В ПРИЕМНОЙ КОМИССИИ

ЗНАКОМСТВО СО ШКОЛОЙ

НОЧЬ

НА УРОКЕ

МАЛЕНЬКИЕ ЛИНГВИСТЫ

РАДОСТНЫЕ СВИДАНИЯ

ТОСКА ПО ЯРАНГАМ

БЕГСТВО

КАНИКУЛЫ

ДОМОЙ, ДОМОЙ!

РУЛЬТЫНКЕУ В ЯРАНГЕ

ОХОТА НА ТЮЛЕНЯ

СТАРУХА ПАНАЙ

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА КУЛЬТБАЗУ

ПАНАЙ ПРИСТУПАЕТ К РАБОТЕ

НА ЛЫЖАХ ЗА УЧЕНИКАМИ

СТРИЖКА

В БАНЕ

КЛАССНЫЕ ЗАНЯТИЯ

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕЖУРНОГО ВОСПИТАТЕЛЯ

ИГРЫ И ТАНЦЫ

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЕТ ПАНАЙ

СКРИПКА

ЗИМНИЙ ДЕНЬ

ОХОТА НА ЗАЙЦЕВ

ВСТРЕЧА ГОСТЕЙ

С КИНО ПО ЯРАНГАМ

НЕОБЫЧАЙНОЕ ОТКРЫТИЕ

ПОБЕДА ТАГРАЯ

ПЛОДЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ

ТЯЖЕЛОЕ НАСЛЕДСТВО

ШАМАН В ШКУРАХ И «ШАМАН» В БЕЛОМ ХАЛАТЕ

СМЕРТЬ РУЛЬТУГЕ-ПЕРВОГО

РЕЕТ В ВОЗДУХЕ САМОЛЕТ

ЧТО ЗА ДИВО!

КАК ШАМАН ОБМАНУЛ ЧУКОТСКИЙ НАРОД

ВЕСНА

«АТТАВ ЯРАГТЫ»

«ОСИРОТЕВШИЕ»

КНИГА ВТОРАЯ СПУСТЯ ШЕСТЬ ЛЕТ

ВСТРЕЧА

ТАГРАЙ

ОХОТА НА МОРЖЕЙ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

ОПЯТЬ НА КУЛЬТБАЗЕ

ПРИШЕЛ «АНГАРСТРОЙ»

ЖЕЛЕЗНОРОГИЙ ОЛЕНЬ

31 АВГУСТА

О ЧЕМ МЕЧТАЛИ УЧЕНИКИ И КОЛХОЗНИК ГАЙМЕЛЬКОТ

НЕОБЫЧНЫЙ НОВИЧОК

ЧУДЕСНЫЙ ПОЧТАЛЬОН

АНДРЕЙ АНДРЕЙ

АМЕРИКАНСКИЕ ГОСТИ

ПОЕЗДКА С УЛЬВУРГЫНОМ

ТАНЯ-КАЙ ПРОХОДИТ МИМО СМЕРТИ

НА ПРАЗДНИКЕ

ЗА ПЕСЦАМИ

ШАХМАТНЫЙ ДЕБЮТ

У ПОГРАНИЧНИКОВ

ШАМАН-ЧАЙНИК

ДОБРОВОЛЕЦ КТУГЕ

НЕРАВНАЯ БОРЬБА

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ

И УМЕРЕТЬ ЧЕЛОВЕК ХОЧЕТ ПО-НОВОМУ

ВЫПУСКНОЙ ЭКЗАМЕН

ДО СВИДАНИЯ, ЧУКОТКА!

В МОСКВЕ

Предисловие АЛЕКСАНДРА МАКАРОВА И ЕЕ АВТОР

Примечания

Примечания