Седло и стремя

Севьян Израилевич Вайнштейн

Михаил Васильевич Крюков

Седло и стремя

Спор у Медного Всадника

И прямо в темной вышине

Над огражденною скалою

Кумир с простертою рукою

Сидел на бронзовом коне.

А. С. Пушкин

…— Завершая нашу встречу с этим выдающимся творением скульптора Фальконе, я хочу еще раз подчеркнуть глубокий реализм образа Петра, необычайно удачную ритмическую связь его фигуры с конем, а всего изваяния — со скалой-постаментом, — громко произнесла молодая девушка-экскурсовод, обращаясь к группе стоявших возле нее людей.

— Скажите, — прервал ее один из присутствующих, — а что — разве Петр I не пользовался стременами? Ведь на статуе их нет!

Этот вопрос не был для экскурсовода неожиданным: ей, как видно, и раньше задавали его.

— В жизни царь, конечно же, пользовался стременами, — отвечала она своим хорошо поставленным голосом, — но талантливый скульптор, стремясь подчеркнуть целеустремленность преобразователя России, счел эту деталь, как, впрочем, и седло, излишней. Напомню вам, что писал по этому поводу Радищев в своем известном «Письме другу, жительствующему в Тобольске» 8 августа 1782 года, то есть на следующий день после открытия монумента: «Узда простая, звериная кожа вместо седла, подпругою придерживаемая, суть вся конская сбруя. Всадник без стремян в полукафтанье, кушаком перепоясан, облеченный багряницею, имеющ главу, лаврами венчанную, и десницу простертую… Но позволь отгадать мне мысли творца образа Петрова. Крутизна горы суть препятствия, кои Петр имел, производя в действо свои намерения; змея, в пути лежащая, — коварство и злоба, искавшие кончины его за введение новых нравов; древняя одежда, звериная кожа и весь простой убор коня и всадника суть простые и грубые нравы и непросвещение, кои Петр нашел в народе, который он преобразовать вознамерился…»[1]

Эрудиция экскурсовода подавила толпу. Но в наступившей тишине неожиданно прозвучал голос какого-то скептика:

— Может быть, дело и не в этом. Ведь Петр изображен в одеянии древних римлян, а у них стремян вроде бы вообще не было. Я где-то читал, что Фальконе использовал в трактовке образа Петра некоторые черты памятника римскому императору Марку Аврелию…

— Верно, верно! — поддержал его сосед. — Об этом еще Адам Мицкевич писал…, — и тут он процитировал на память несколько строк из стихотворения Мицкевича «Памятник Петра Великого», в котором поэт прямо говорит о «царе-кнутодержце в тоге римлянина»[2].

— Ну, знаете ли, — решительно не согласился с этим другой экскурсант, — быть того не может, чтобы римляне не знали стремян; чтобы в Риме с его высокой культурой не было такой простой штуки! Стремена — вещь необходимая, уж я-то знаю, сам кавалерист. Попробуйте-ка проскакать часа два без седла и стремян, а потом уж и рассуждайте о Марке Аврелии!

Группе давно уже было пора возвращаться в гостиницу, и шофер автобуса, которого волновало не отсутствие стремян на царском монументе, а барахлившее реле стартера, начал нетерпеливо сигналить гиду. Но теперь уже, казалось, никакая сила не в состоянии была остановить спорщиков…

И неудивительно. Даже среди специалистов по истории материальной культуры человечества до сих пор нет единого мнения о том, когда, почему и при каких обстоятельствах возник такой специфический и весьма важный атрибут снаряжения всадника, как седло со стременами. Между тем изображения всадников и конской упряжи известны с глубокой древности: около трех тысяч лет человека верхом на коне запечатлевали на камне, рисовали на фресках, его фигуру лепили из глины, отливали в металле. Многие древние авторы писали об использовании лошади для верховой езды, а Ксенофонт оставил своим потомкам даже специальный трактат «О коннице», в котором он между прочим подробно описывает требования, предъявляемые к конской упряжи. К этому следует добавить, что сама эта упряжь — нередкая находка в датированных археологических памятниках.

И тем не менее представления ученых о том, когда появились стремена и жесткое седло, к которому они крепились, расходятся настолько резко, что разрыв в предлагаемых датировках составляет не десятилетия и даже не века, а целое тысячелетие…

Два ассирийских барельефа

Колесницы и конницу взял я с собой…

Ашшурнасирпал II

Вид человека, лихо гарцующего верхом на осле, не может не вызвать у нас сегодня снисходительной улыбки. Другое дело — лошадь! Она словно специально создана для того, чтобы скакать на ней, преодолевая расстояния и преграды.

Однако простая и логичная мысль о том, чтобы сесть на лошадь верхом, почему-то совершенно не приходила в голову человеку на протяжении тысячелетий после того, как это животное впервые было одомашнено. Как показывают новейшие данные, доместикация лошади произошла, вероятнее всего, в IV тысячелетии до н. э. в Северном Причерноморье[3]. Две тысячи лет спустя на огромных территориях Евразии получает распространение обычай использования легких двухколесных повозок, запряженных парой лошадей. В это время существовали уже развитые приспособления для управления упряжной лошадью (кожаная сбруя с металлическими распределителями ремней, удила с псалиями и др.). В принципе аналогичные по своему устройству колесницы мы находим в раскопках гробниц иньских правителей древнего Китая, на наскальных рисунках Монголии, Тувы, Алтая, Средней Азии, на египетских фресках. И хотя некоторые исследователи трактуют отдельные шумерские тексты, датируемые II тысячелетием до н. э., как косвенные свидетельства спорадического использования коня для верховой езды[4], но изображений всадников в эту эпоху еще нет.

Впрочем, по крайней мере одно исключение из этого правила все-таки существует. В древнеегипетской батальной сцене, датируемой XIV в. до н. э., мы видим воина, скачущего верхом. В руках у него поводья, но они слишком длинны, чтобы сдержать коня. Сидит этот человек в крайне неудобной, неустойчивой и напряженной позе, почт на крупе (рис. 1). Не случайно поэтому многие исследователи считают, что перед нами не опытный всадник, а дезертир, решившийся на крайний риск: обрезав постромки и взгромоздившись на упряжную лошадь, он бежал с поля брани[5].

В IX в. до н. э. верховых лошадей уже использовали в своем войске ассирийцы, но делали они это очень своеобразно. На бронзовом барельефе, относящемся примерно к 850 г., изображена группа всадников, стреляющих из луков. Характерно, что сидят эти лучники примерно так же, как это делал упоминавшийся нами египтянин, — сдвинувшись далеко назад, к крупу лошади. В таком положении контролировать действии коня шенкелями невозможно, а руки у воинов заняты. Поэтому чувствуют они себя на спине лошади явно неуверенно, и в тот момент, когда нужно спускать тетиву, их лошадей придерживают под уздцы пешие солдаты (рис. 2).

Это изображение относится ко времени «второго возвышения» Ассирии, когда Ашшурнасирпал II и Салманасар III предпринимали активные завоевательные походы против Урарту, Вавилона и других соседних государств. Возможно, что рассматриваемый барельеф свидетельствует о применении ассирийцами своеобразной новинки и области военной техники и тактики: севшие на лошадей лучники получали лучший обзор местности и могли поэтому эффективнее поражать врага. Но, произведя залп, они, видимо, тут же спешивались, во всяком случае стрелять на скаку еще не умели.

После временного упадка Ассирийской державы, которым отмечена первая половина VIII в. до н. э., реформы Тиглатпаласара III создали предпосылки к ее новому возвышению. При Ассархаддоне ассирийцы уже широко применяли конницу. Полагают, что с наибольшим успехом она использовалась в пересеченной местности, где традиционным колесницам действовать было трудно. Дошли до нас и изображения ассирийских всадников этого времени.

На каменном барельефе из Ниневии (рис. 3) хорошо видны не только фигуры воинов, скачущих верхом, но и детали их вооружения, конская упряжь, даже выражение их лиц. Какова резкая разница в этих двух изображениях, которые разделяет не более двух столетий! Ассириец VII в. до н. э. сидел на лошади так же, как это принято и в наши дни. В его облике нет ни тени прежней скованности и неуверенности. Он галопирует, бросив поводья и размахивая боевым топором. Пожалуй, никто не усомнится в том, что он — профессиональный наездник. Чем же объяснить столь быстрый прогресс в технике верховой езды у ассирийцев?

Весьма убедительной представляется точка зрения тех исследователей, которые связывают распространение конницы в Ассирии с проникновением в Переднюю Азию кочевников-скифов[6]. Впервые этот народ упоминается в ассирийских текстах около 700 г. до н. э. То было время, когда скифские племена начали стремительно продвигаться из степей Придонья на юг, вдоль побережья Каспийского моря в Закавказье (недаром Эсхил назвал Кавказ «скифской дорогой»). Вскоре кочевники начинают всерьез вмешиваться в большую политику ближневосточных государств. Около 674 г. до н. э. царь скифов женится на дочери Ассархаддона и оказывает «царю царей» важную услугу, вступив с ним в союз. Впрочем, это не помешало скифам позже объединиться с мидийцами и захватить в 612 г. Ниневию, что привело в конечном итоге к падению Ассирийской державы. Вот на каком историческом фоне, надо полагать и произошли те существенные сдвиги в военной технике, которые зафиксированы двумя ассирийскими барельефами.

Рис. 1. Древнеегипетское изображение всадника, XIV в. до н. э. (ТпрреР Р. ТЬе Р1гз1 Ногзешап. 1976, р. 62).

Рис. 2. Фрагмент ассирийского барельефа. Середина IX в. до и. з. (Trippett F. Ibid, p. 62)

Рис. 3. Ассирийское изображение воина в седле. VII в. до н. э. (Trippett F. Ibid, p. 63)

Но взглянем на них еще раз и отметим, что умелые всадники Ассархаддона не пользовались стременами: их ноги плотно прижаты к бокам лошади, а носок оттянут вниз. Значит ли это, что, переняв у скифов манеру езды верхом, ассирийцы почему-то воздержались от использования столь важного атрибута конской упряжи, каким является стремя. Или сами скифы еще не знали стремян?

В поисках ответа на эти вопросы нужно обратиться к археологическим памятникам, оставленным племенами «скифского мира».

Все дороги ведут в Эрмитаж

Взяв коня и сев

на него, скиф

несется куда хочет…

Климент Александрийский

Лето 1924 г. Группа археологов, участников экспедиции этнографического отдела Русского музея, приблизилась к большому кургану, сферическая насыпь которого напоминала бесформенную кучу камней первым курганом, образуя цепочку, виднелось еще несколько каменных насыпей. Остановившись, исследователи с интересом всматривались и открывающуюся панораму ложбины древнего ледникового происхождения. У местных жителей она носила название Пазырык. Здесь, и Горном Алтае, в 80 км от Телецкого озера, даже в солнечный день было прохладно. Сказывалась высота: 1600 м над уровнем моря. Пологие буровато-зеленые холмы с небольшими рощицами стройных лиственниц уходили в голубую даль, сливаясь с изломанной линией Чулышманского хребта. Что могло здесь ждать ученых, было еще неизвестно, и небольшие рекогносцировочные работы, проведенные в долине руководителем экспедиции С. И. Руденко, казалось, не предвещали ничего особенного.

Но результаты раскопок Пазырыкских курганов буквально потрясли научный мир сенсационностью находок. Под каменной наброской обнаружилась ледяная линза, сохранившая, как в гигантском холодильнике, в течение двух с половиной тысяч лет почти в первозданном виде все то, чего обычно время не щадило, от чего даже порой не оставалось и следа. И хотя курган был еще в древности ограблен, сделанные в нем находки были поразительны. Они воскресили для нас удивительно ярко и образно давно ушедшие черты быта и культуры кочевников скифской эпохи. И среди самых интересных открытий была находка десяти трупов лошадей с полностью сохранившейся упряжью.

В первом Пазырыкском кургане были найдены конские седла. Они состояли из двух набитых шерстью кожаных подушек, соединенных между собой и с двух сторон накладывавшихся на спину коня. Поверх седла закреплялась подпруга, сзади к нему был присоединен подхвостник, спереди — нагрудный ремень. К седлу было привязано несколько ремешков, свешивавшихся вниз, — частью для украшения, частью для приторачивания груза.

Надо сказать, что многочисленные археологические исследовании в Великом поясе степей Евразии свидетельствовали о чрезвычайной близости многих элементов материальной и духовной культуры этого «скифского мира». Объяснялось это как господством единого хозяйственно-культурного типа, так и особенностями кочевой жизни скифов, благодаря чему отдельные достижения культуры чрезвычайно быстро распространялись на огромные расстояния. Сравнение седел из Пазырыка с другими, известными по изображениям того же времени, давало основание полагать, что в скифскую эпоху (VIII–III вв. до н. э.) ни у одного народа стремян еще не существовало. К такому убеждению пришел и один из авторов этих строк, когда он в начале 60-х годов занялся специальным исследованием истории конской упряжи[7].

Однако в то же время крупный советский археолог — специалист по истории скифской эпохи, касаясь упряжи скифов, утверждал: «По-видимому, с IV в. до н. э. появляются примитивные стремена в виде репейных петель… Без такого упора всадник, особенно тяжело вооруженный, не мог легко вылезти из седла»[8].

Эту точку зрения разделяли также и другие исследователи. Единственным основанием для такого вывода обычно служила ссылка на знаменитую Чертомлыкскую вазу: на одном из ее фризов изображена оседланная лошадь со свисающим стременем в виде петли[9]. Эта ваза хранится в Эрмитаже, но в Государственном историческом музее в Москве экспонируется ее копия. И действительно, на ней можно увидеть скифа, стреноживающего взнузданного и оседланного коня, у которого с седла свисает отчетливо видная петля.

Чертомлыкская ваза путала все карты. Вопреки совокупности фактов, казалось бы, свидетельствовавших о незнакомстве ранних кочевников со стременами, с одного из скифских седел упрямо свешивалась вниз кожаная петля. Но может быть, при копировании древнего предмета допущена неточность? Нужно было ехать в Ленинград, чтобы ознакомиться с подлинником.

Ваза извлечена из шкафа. Увеличительное стекло позволило различить мельчайшие детали злополучного седла. И что же? Стремени в виде петли… на нем не оказалось! Вниз спускался тонкий и прямой конец подпружного ремня. Да, на московской копии, действительно, была явная неточность[10].

Неисповедимы пути научного исследования. Прошло несколько лет… и когда эта статья была уже в основном написана, авторитетный английский журнал «Antiquity» опубликовал статью М. Литтауер, содержавшую сенсационное утверждение, что у одного из двух всадников на известной золотой гривне из скифского кургана Куль-Оба, хранящейся в Эрмитаже, ею обнаружено стремя, укрепленное на цепи, а следовательно, уже скифы его знали[11]. Это было полной неожиданностью. Что делать? Пришлось нам снова ехать в Ленинград, чтобы проверить и это сообщение.

Мнение Б. Б. Пиотровского, которому мы рассказали о цели нашего посещения, было вполне определенным: «Какие там стремена, это же, вот, штрипки!». Идем в Особую кладовую Эрмитажа. Гривна лежит на специальном столе. Яркий свет. В руках сильная лупа. Осматривается каждый миллиметр изображения. У одного из всадников в левой руке повод, а правая рука свисает, сжимая в кисти какой-то отсутствующий предмет. Несколько ниже по внутренней стороне правой ноги идут, опускаясь вниз, две узкие золотые пластинки, тщательно сплетенные между собой. Чуть ниже колена плетение заканчивается небольшим узелком и продолжается в виде двух свободно свисающих узких пластин, не доходящих до конца штанов, причем один конец короче другого. Никакой связи со штрипкой. Никакого стремени. Так это же — поразительно реалистично и точно изображенный плетеный ремень. Такие же плети до сих пор можно увидеть в правой руке всадников — тувинцев, алтайцев, киргизов… Рукоятка тоже явно была, но, к сожалению, не сохранилась (отчетливо видно отверстие в кисти правой руки, где она находилась). Левая рука второго всадника держит повод, но его правая свободно опущена, кисть ее плотно сжата.

Таким образом, сейчас можно со всей определенностью говорить, что ни на одном известном изображении скифского времени стремян нет.

Зачем человеку варварская одежда!

Я слышал, что хуася изменяли варваров,

но чтобы хуася изменялись

пoд воздействием варваров,

такого мне слышать не приходилось.

Мэн-цзы

Улин-вана, правителя древнекитайского царства Чжао, одолевали сомнения. Он прямо так и сказал своим приближенным, желая получить от них совет и поддержку: «Сам-то я уверен в том, что сделать это необходимо, но боюсь, что Поднебесная будет смеяться надо мной»[12].

Большинство сановников Улин-вана было категорически против предлагавшегося нововведения. Да и как мог добропорядочный конфуцианец, свято уверовавший в то, что только древнекитайские Срединные царства являются средоточием мудрости и непорочности нравов, согласиться на заимствование чего бы то ни было у варваров-соседей? Поэтому предложение царя казалось им кощунством над светлой памятью мудрых правителей прошлого: Улин-ван хотел ведь — подумать страшно! — перенять у варваров их одежду и заставить своих воинов надеть штаны.

В V–IV вв. до н. э. не одни только хуася (древние китайцы) с нескрываемым отвращением относились к идее о том, что уважающий себя мужчина может носить штаны. Вспомним хотя бы эллина Еврипида, который порицал Прекрасную Елену не за то, что та изменила своему Менелаю, а за то, что она предпочла ему варвара в пестрых шароварах вокруг чресел! Так что можно понять Улин-вана, желавшего в 305 г. до н. э. сначала тщательно взвесить все «за» и «против», а потом уж решаться на этот шаг.

К важной государственной реформе царя побуждали отнюдь не мода и не желание покрасоваться в столь эксцентрическом наряде. Государство Чжао лежало на границе между плодородным лессовым плато и степными просторами к северу от Ордоса. Улин-ван вознамерился подчинить себе своих ближайших соседей, которые добывали средство к жизни не земледелием, а пасли стада, «переходя с места на место в поисках травы и воды». Соседи были кочевниками, и Улин-ван понимал, что воевать с ними, не имея собственной конницы, бессмысленно. До той поры древние китайцы никогда не сражались верхом, предпочитая полагаться на мощь своих боевых колесниц. Теперь возникла необходимость реформировать войско и посадить воинов в седло. Вот для этого-то и пришлось правителю хуася, закрыв глаза на вековые традиции, ратовать за ношение штанов: без них верхом не очень-то повоюешь!

Как ни сопротивлялись приближенные-конфуцианцы, введение в чжаоском войске варварской одежды было в конце концов санкционировано, а вслед за Чжао стали вводить у себя конницу и другие древнекитайские государства. Но что же представляло из себя то седло, в которое Улин-ван посадил своих одетых в штаны воинов? И было ли оно оснащено стременем?

Один из самых ранних древнекитайских рисунков, воспроизводящих оседланную лошадь, дошел до нас на бронзовом зеркале IV в. до н. э. (рис. 4). Всадник, вооруженный коротким кинжалом, соскакивает с коня, чтобы вступить в единоборство с тигром. Седло изображено здесь в виде подушки, к передней части которой прикреплен ремень со свешивающейся вниз кистью. Стремян на рисунке нет.

Еще более убедительными явились результаты раскопок, производимых с начала 70-х годов по соседству с тем местом, где в 210 г. до н. э. был погребен император Цинь Шихуан, впервые объединивший древний Китай.

В непосредственной близости от грандиозной усыпальницы были открыты рвы, в которых находились терракотовые фигуры воинов-стражей.

Рис. 4. Схватка с тигром. С древнекитайского зеркала IV в. до н. э. (Хаяси Минао. Китайское оружие в эпоху Инь-Чжоу. Токио, 1972, с. 431, на япон. яз.).

Рис. 5. Боевой конь под седлом. Статуэтка из погребения Цинь Ши-хуана. III в. до н. э. (Вэньу, 1978, № 5, с. 18. на кит. яз.)

Эти статуи изображали людей в натуральную величину. Тщательнейшим образом переданы детали костюма (в том числе, конечно, штанов), головных уборов, причесок. Реалистичность этих изображений настолько высока, что известный советский антрополог Н.Н. Чебоксаров счел даже возможным использовать их для характеристики расового типа древних китайцев III в. до н. э.[13] Есть среди этих «гвардейцев Цинь Шихуана» и всадники: их несколько десятков, и у каждого наготове запасная оседланная лошадь. Для нас это особенно большая удача: есть возможность во всех деталях рассмотреть изображенные в натуральную величину седла.

Плоская стеганая подушка с небольшими поперечными утолщениями спереди и сзади; подпружный ремень застегивается слева под брюхом лошади большой металлической пряжкой; параллельно ему с седла спускаются еще два более коротких ремня, украшенных кистями: есть и подхвостный ремень, не позволяющий седлу сбиваться на холку. И никаких признаков стремян (рис. 5).

Рис. 6. Фрагмент золотой бляхи из Сибирской коллекции Петра I. Государственный Эрмитаж.

Рис. 7. Терракотовая статуэтка из древнекитайского погребения II в. до н. э. (Вэньу, 1966, № 3, табл. 1, на кит. яз.)

Древнекитайское седло III в. до н. э. обнаруживает, таким образом, явные черты, сближающие его с соответствующим предметом упряжи, употреблявшимся в это время степными кочевниками. Оно почти аналогично седлам, найденным в пазырыкских курганах и изображенным на золотой пластине из Сибирской коллекции Петра I (рис. 6). Этот тип седла употреблялся в древнем Китае и позже — в эпоху Хань.

О том, как выглядели древнекитайские седла во II в. до н. э., мы можем судить по находкам в погребении ханьского полководца, раскопанном близ Сиани. И здесь в специальных ямах рядом с гробницей расставлены глиняные фигурки воинов. Создается впечатление, что за своим начальником в потусторонний мир двинулась вся его армия: общее число изображений превышает 2300 (в том числе более 500 всадников). Плоские «мягкие» седла, представленные на этих статуэтках, в принципе ничем не отличаются от своего прототипа III в. до н. э. (рис. 7).

К сожалению, глиняные раскрашенные фигурки всадников из Сиани выполнены гораздо менее тщательно, чем изображения «гвардейцев Цинь Шихуана». Впрочем, этот недостаток отчасти компенсируется тем, что в нашем распоряжении есть еще одна серия статуэток (на этот раз бронзовых), изображающих всадников и оседланных лошадей. Они датируются I в. н. э. На них четко просматриваются седла в виде подушек, к краю которых пришиты кольца для ремней.

Во всех случаях древнекитайские всадники IV в. до н. э.- I в. н. э. сидят так же, как и скифы. Неслучайно поэтому на каменном барельефе II в. из Шаньдуна мы видим конюшню, где слуга чистит коня; рядом развешана упряжь — уздечка, седло, какие-то другие предметы, но стремян среди них нет.

Подножка из Чанша

Слово «дэн» (стремя) этимологически

связано с понятием «подниматься»,

«садиться в седло».

Толковый словарь китайского языка

Наш читатель наверняка уже проявляет признаки нетерпения. В самом деле, полстатьи прочитано, а до стремян, оказывается, мы так и не добрались. Их не было ни у скифов, ни у ассирийцев, ни у китайцев вплоть до I–II вв.

Тогда, может быть, гунны?

Некоторые исследователи придерживались в свое время именно этой точки зрения. Так, например, Дж. Кларк утверждал, что металлические «стремена впервые появились у центральноазиатских гуннов (сюнну) на рубеже нашей эры[14]. Жаль только что в подтверждение данной версии он не привел конкретных доказательств.

В Минусинском музее хранятся любопытные экспонаты — миниатюрные модели стремян. Обнаружены они не в инвентаре погребений подвергнутых археологическим раскопкам, — это случайные находки из района среднего течения Енисея. Полагая, что позднее III в. модели вещей не встречаются в погребениях, Л. Р. Кызласов пришел к выводу: «Миниатюрные стремена следует относить, самое позднее, к уйбатскому этапу» (III в.)[15].

Итак, древнейшие в мире стремена найдены на Енисее? Нет, это мнение вряд ли убедит всех участников спора у постамента Медного Всадника. И не убедит прежде всего потому, что ни в одном археологическом комплексе гунно-сарматского времени ни в Азии, ни в Европе вместе с конской упряжью ни разу не были найдены стремена[16]. Что же касается недатированных миниатюрных стремян, то они могут относиться и к гораздо более позднему времени: на верхнем Енисее обычай класть в погребения вотивные модели вещей археологически засвидетельствован в различных памятниках вплоть до VI–VIII вв.

Древнейшими в мире предметами, имеющими прямое отношение к изобретению стремян, остаются сегодня находки в погребении № 21 близ Чанша (Центральный Китай). Относительно даты этого захоронения двух мнений быть не может: на кирпичах, использованных при сооружении гробницы, есть текст: «Сделано в десятый день пятой луны второго года Юн-пин». В древнем Китае, как и в большинстве других стран, летосчисление велось по годам правления царей. Достаточно взглянуть в справочник, чтобы убедиться: второй год Юн-пин — это 302 г. н. э.

Среди многочисленных фигурок людей, которые должны были сопровождать погребенного в иной мир, 14 статуэток оседланных лошадей, 13 из них со всадниками. Ноги у всех свободно свисают. Но что это? В трех случаях спереди слева у седла видны какие-то своеобразные приспособления на ремне. Стремена? Эта находка и некоторые другие факты позволили прийти к выводу, что стремя, без которого мы сейчас не можем представить себе верховой езды, начиналось вот с такого несложного приспособления, что это — прототип будущего стремени, своего рода «подножка», которой пользовались, чтобы легче было сесть в седло. Не случайно помещается она с левой стороны седла: на коня всегда садились слева. Вставил ногу в эту петлю, вскочил верхом, а тут уже можно ногу освободить, потому что сидеть с ногой на «подножке» неудобно: она закреплена слишком высоко. Вот почему всадников из Чанша на первый взгляд не отличишь по их позе ни от скифов, ни от воинов Цинь Шихуана (рис. 8).

Открытие изображений всадников с односторонними «подножками», прикрепленными к седлу, имело принципиальное значение для исследования истории стремян. Оно сразу привлекло к себе пристальное внимание специалистов[17]. Но оставались еще и некоторые сомнения: в какой мере такие «подножки» были типичны для своего времени? Ведь вообще-то не исключено, что по тем или иным причинам мастер, изготовлявший статуэтки из Чанша, ограничился изображением одного стремени, хотя в действительности всадники тогда уже пользовались двумя.

Рис. 8. Седло с левосторонней «подножкой». Погребальная фигурка из Чанша. 303 г. (Каогу сюэбао, 1959, № 3, табл. XII-3, на кит. яз.).

Ответ скептикам был дан фактически еще в 1973 г., когда близ Аньяна, в Провинции Хэнань (КНР), было раскопано погребение начала IV в. с многочисленными предметами конской упряжи. К сожалению, опубликованы эти материалы были лишь почти десять лет спустя, но зато теперь они уже не выглядят единичным свидетельством, а прекрасно вписываются в широкий исторический контекст.

В погребении № 154 близ Аньяна было обнаружено захоронение, принадлежавшее, по всей видимости, знатному сяньбийцу — одному из тех, кто в начале нашей эры на протяжении нескольких столетий чувствовал себя хозяином Северного Китая. В результате «варварского» завоевания здесь возникло несколько государственных образований, основанных бывшими кочевниками. Погребенный лежал на спине, под головой у него было седло. Благодаря этому все детали последнего оказались при раскопках непотревоженными. У археологов появилась редкая возможность реконструировать весь комплекс конской упряжи IV в.

Аньянское седло имело жесткую деревянную основу, подобную той, которую мы видим, например, на объемном изображении оседланной лошади из Турфана, относящемся примерно к тому же времени[18]. Первое, что бросается в глаза, — это вертикальные плоские луки (передняя несколько меньших размеров, задняя более массивна). Седло фиксируется на спине лошади посредством двух подпружных, нагрудного и подхвостного, ремней, украшенных накладными бронзовыми бляшками с позолотой. Слева на коротком ремне с седла свешивается бронзовое позолоченное стремя — та самая «подножка», которую мы видели на статуэтках из Чанша (рис. 9).

Рис. 9. Реконструкция седла из Аньяна. Начало IV в. (Каогу, 1983, № 6, с. 557, табл. I — 2, 3, на кит. яз.); а — вид сверху; б — накладка на переднюю луку; в — накладка на заднюю луку.

Читатель, глядя на эти рисунки, вероятно, согласится с тем, что без подножки тяжеловооруженный всадник вообще не мог бы сесть в седло с такими высокими луками.

А от подножки до настоящего стремени — рукой подать…

У Восточного моря и еще дальше

Осенью 15 года правления нашего

императора Одзина царь корейского

государства Кудара преподнес двух

прекрасных коней, содержать которых

было решено в Курано-Сакауэ в Ямато.

Древнеяпонское историческое сочинение «Нихон сёки»

«…И когда луч света через разлом в потолке коридора проник вниз и мы увидели в полумраке гробницы восьмигранную колонну — радости нашей не было конца. Забыв обо всем, мы принялись, как дети, обнимать друг друга и кричать „мансэй!”. Затем по одному через щель стали спускаться вниз…».

Так описывает корейский археолог То Юхо начало раскопок одной из гробниц царства Когурё, ставшего в IV в. одной из могущественных держав Восточной Азии.

Первоначальная территория формирования когуресской этнической общности лежала в восточной части Маньчжурии и на севере Корейского полуострова, в непосредственной близости к местам обитания кочевников-сяньбийцев. В IV–V вв. когуресцы, как и китайцы, оказались в самой гуще событий, получивших название «восточноазиатского переселения народов». Значительные массы населения пришли в движение, перемещаясь на огромные расстояния и усваивая по дороге новые для них черты культуры и быта, и среди этих черт — комплекс элементов материальной культуры, представлений, привычек, связанных с конем.

Так вот, именно в этот период времени в низовьях Янцзы, в горных долинах Кореи и на далеких Японских островах, в разных точках восточноазиатской ойкумены, на фресках, в погребальной пластике и даже в форме диковинных сосудов появляются изображения всадников. Их очень много, но все они похожи друг на друга и резко отличаются от наездников предшествовавших эпох.

Самое раннее из этих изображений найдено в гробнице древнекитайского аристократа из рода Ван близ Нанкина (рис. 10). По ряду признаков оно может быть датировано первой четвертью IV в., вероятнее всего 322 г. И вот когда смотришь на когуресского всадника с фрески IV в. (рис. 11), то трудно отделаться от мысли, что он скачет на коне, которого оседлали в Нанкине. И уже тем более трудно отличить его от конного воина из знаменитого кургана «Золотых колокольцев» в Силла (рис. 12). Он относится к V в.; несколько более поздним временем датируются японские ханива в виде оседланных лошадей (рис. 13).

Рис. 10. Терракотовая статуэтка из древнекитайского погребения начала IV в. (Вэньу, 1972, № 11, с. 40, на кит. яз.)

Рис. 11. Фрагмент когуресской фрески. IV в. (Кого минсок, 1966, № 3, с. 12, на кор. яз.)

Рис. 12. Сосуд в виде всадника. Силла. V–VI вв. (Каталог выставки «Пять тысяч лет корейского искусства». Токио, 1976, № 64, на япон. яз.)

Рис. 13. Ханива. VII в. Национальный Токийский музей.

Сравним эти изображения и убедимся, что сходство их заключается не только в идентичности всего набора компонентов сбруи, но и в их специфических особенностях. Совершенно не похоже на прежнюю мягкую подушку седло: оно оснащено теперь двумя высокими вертикальными луками, так что всадник оказывается плотно зажатым между ними. Совершенно очевидно, что такие луки могут быть лишь у жесткого седла с прочной деревянной основой.

Вторая особенность — длинная (кожаная?) лопасть, свешивающаяся ниже уровня ступней всадника. Появление этой детали седла объясняется, надо полагать, тем, что ноги наездника теперь вставлены в стремена и без лопасти ими можно поранить бока коню.

И вот и стремена! Это уже не подножка, потому что, сев в седло, человек не вынимает ноги из стремян, а упирается в них, повышая тем самым свою устойчивость и более уверенно управляя конем. Благодаря этому всадник может теперь стрелять на скаку.

Рис. 14. Стремена V–VI вв.: а — когурёсцы (Каогу, 1977, № 2, с. 124, на кит. яз.); б — сяньбийцы (Вэньу, 1973, № 3, на кит. яз.); в — силласцы (археологическая коллекция Умэхара, Тоёбунка, Токио, № 6503, на япон. яз.); г — древние японцы (Окадзаки. Такаси. Эпоха Вэй Цзинь, Южных и Северных династий. Токио, 1977, с. 72, на япон. яз.)

На изображениях оседланных лошадей IV–VI вв. стремена переданы довольно условно, и, рассматривая их, трудно даже предположить, что на протяжении этих двух-трех столетий с ними происходили любопытные изменения.

Судить об этом мы можем благодаря находкам в погребениях настоящих стремян вместе с другими компонентами конской сбруи. Вероятно, самыми ранними экземплярами являются два стремени IV в. из когуресских захоронений в Цзиане (провинция Цзилинь). Они деревянные, окованы позолоченной листовой бронзой (рис. 14, а) и как две капли воды похожи на «подножку» из Аньяна. Аналогичные стремена обнаружены также в могиле сяньбийского правителя, умершего в 415 г. Форма их несколько иная: вертикальная планка стала короче (рис. 14, б). Сохранность предметов хуже предыдущих, но это между прочим дает возможность конкретно представить себе способ изготовления таких стремян: их деревянная основа согнута из одного прута. Почти совершенно не отличаются от них стремена из кургана «Золотых колокольцев» в Силла (рис. 14, в), а вот в силланском кургане «Небесной лошади» найдены стремена, приближающиеся но форме к более раннему когуресскому типу.

В конце V в. в Силла начинают изготовлять стремена применяя для оковки уже не позолоченному бронзу, а листовое железо. Именно такие стремена были завезены в Японию (рис. 14, г). Позднее здесь впервые появляются стремена, целиком кованные из железа.

Кокэльский аккорд

И одел на коня огромное, как перевал,

ярко-красное седло с остовом

из сандалового дерева…

Тувинский эпос

Не менее двухсот лет понадобилось жесткому седлу со стременами, чтобы проделать путь от Северного Китая до Японии. И неудивительно! Двигаться по суше но еще куда ни шло, а вот как оседланные лошади преодолели морские просторы, отделяющие Корейский полуостров от Японского архипелага, на этот вопрос в сущности пока еще нет ответа. Добравшись же до этих отдаленных мест само седло еще долго оставалось без изменений. Тем временем в степях Евразии жизнь шла своим чередом. Там возникали и гибли недолговечные политические образования, создававшиеся недавними кочевниками, которые передавали своим оседлым соседям способы обращения с конем и приготовления кумыса, усваивая при этом не только навыки землепашества и строительства жилищ, но также чужую письменность и формы стихосложения. Одно из ведущих мест среди этих народов по-прежнему занимали сяньбийцы, переживавшие в VI в. своеобразный «ренессанс» своей традиционной культуры. Как и несколько столетий назад, сяньбийцы вновь стали заплетать косы и ходить в сапогах. Говорить по-сяньбийски стало модой, которая быстро распространялась среди китайского населения Севера. Многие китайцы принимали сяньбийские фамилии, а когда одного из них спросили, почему он вопреки исконному китайскому обычаю носит халат, запахнутый справа налево[19], он ответил фразой, которая наверняка показалась бы конфуцианцу кощунственной: «На какую сторону запахивать одежду — не все ли равно!» Вот в такой своеобразной ситуации с седлом, ставшим неотъемлемым атрибутом конской упряжи, начинают происходить существенные изменения.

За последние годы в Северном Китае раскопано немало погребений VI в. Эпитафии, клавшиеся в могилу, позволяют судить о том, что некоторые из них принадлежат сяньбийцам, другие — китайцам, хотя сопровождающий инвентарь не обнаруживает сколько-нибудь значительных различий. На полихромных фресках нередко изображены всадники и лошади: в потустороннем мире человека должно было окружать все то, к чему он привык при жизни. Если внимательно присмотреться к этим изображениям, то можно обнаружить на них следы трансформации седла и стремян.

Стремя теперь уже не круглое, как раньше: оно состоит как бы из двух частей. Нижняя часть — плоская и прямая, а верхняя — удлиненная и по форме напоминает арочный свод. Нога в таком стремени, бесспорно, более устойчива, а это позволяет надежнее контролировать коня шенкелями. Очень жаль, что в эту эпоху было принято покрывать оседланных лошадей попоной. На изображениях она скрывает от нас детали конструкции седла. Но и по общим контурам его можно с уверенностью утверждать, что луки теперь уже не расположены вертикально, как прежде, а изогнуты и плавно переходят в сиденье. Именно такая конфигурация седла отчетливо видна и на терракотовой статуэтке из погребения, датируемого 576 г. (рис. 15).

Рис. 15. Оседланный конь. Погребальная статуэтка. Северный Китай. 576 г. (Каогу, 1979, № 3, с. 240, на кит. яз.)

Рис. 16. Седло древнетюркского типа. Кокель VII–VIII вв. (Вайнштейн С. И. Некоторые вопросы истории древнетюркской культуры. — Сов. этнография, 1966, № 3, с. 68)

Мы не в состоянии снять с этих скакунов попону, мешающую нам как следует рассмотреть предмет наших изысканий. Выход один — искать материальные остатки седла, выглядевшего весьма изящно на изображениях VI в. Основа его была сделана из дерева, недолговечного материала, увы, столь редко сохранявшегося в погребениях. Однако ведь бывает же на свете везение?..

Путь археолого-этнографического отряда Тувинской экспедиции Института этнографии АН СССР в один из жарких летних дней 1959 г. лежал в долину р. Алды-Ишкин. Почти плоский и однообразный степной пейзаж Западной Тувы, лишь кое-где иссеченный линиями арыков, постепенно сменили холмистые предгорья Западного Саяна. Преодолевая подъем, машина медленно поднималась к урочищу Кокэль. Справа и слева от дороги виднелись невысокие, но огромные по площади каменные насыпи неправильных очертаний, а рядом с ними в нескольких местах- небольшие, поросшие травой округлые курганы. Осматривая этот обширный могильник, исследователи обнаружили здесь помимо курганов древнетюркские оградки и любопытное каменное изваяние тюркского воина в латах, как бы стерегущего вечный покой усопших. Отряд приступил к раскопкам. Результаты исследования могильника Кокэль превзошли все ожидания. Здесь были открыты и тщательно изучены памятники скифского времени, огромные курганы-кладбища племен гуннского мира со многими сотнями непотревоженных погребений, а также древнетюркские курганы, разбросанные в разных частях могильника. Последние были оставлены местными кочевыми племенами во второй половине 1 тысячелетия, но время их сооружения разделяли многие десятилетия[20]. И вот в них была впервые открыта уникальная серия хорошо сохранившихся конских седел.

Кокэльские седла (рис. 16) были значительно совершеннее прежних. Изменились формы полок и лук. Последние стали изящнее и намного ниже, они (особенно задняя) теперь слегка наклонены и за счет этого более плавно и органично вписываются в силуэт седла. Были и другие конструктивные новшества. Все это сделало седло более удобным для всадника. Теперь ему было намного легче садиться на коня, поворачиваться на всем скаку, наклоняться вперед или назад, что было особенно важно при использовании нового вида оружия — сабли.

Как время появления нового типа седла в VI в., так и территория его распространения в это время позволяют предполагать, что это изобретение связано с древнетюркскими кочевыми племенами, передавшими его поздним сяньбийцам, китайцам и другим соседним народам Центральной и Восточной Азии. В VII–VIII вв., по мере распространения влияния древнетюркской культуры, новый тип седла далеко вышел за пределы собственно тюркского мира, став достоянием многих народов Азии и Европы.

Дальнейшая эволюция седла привела к образованию на рубеже I и II тысячелетий новых форм, сохранявшихся у номадов до этнографической современности, но исходным для них был древнетюркский тип седла.

Очень краткий эпилог

…Если же будем мы знать, что ничто

не способно возникнуть из ничего,

то тогда мы гораздо яснее увидим

наших занятий предмет: и откуда являются вещи…

Лукреций Кар

Перед нашим взором прошло более десяти столетий — начиная с ассирийского барельефа VII в. до н. э. и кончая находками в Кокэле, от мягкого седла без стремян — к жесткому седлу с левосторонней подножкой и, наконец, к седлу с «настоящими» стременами. Да, прав был автор трактата «О природе вещей»: из ничего ничто не может возникнуть. И хотя мы старались проследить весь ход исторического процесса появления седла и стремени, многие детали этой проблемы еще ждут своего исследователя. Остается пока не известным, каким образом произошел скачок от мягкой подушки к седлу с вертикальными луками, и будущие находки, несомненно, во многом дополнят обрисованную выше картину. И еще одно немаловажное замечание. Хотя появление технически совершенных жестких седел со стременами было прогрессивным явлением в развитии культуры, но и поныне у некоторых народов всадники нередко пренебрегают предостережением Расула Гамзатова («Стремян не теряйте, друзья!») и, подобно бедуинам Аравии, обходятся без стремян, полагая, что пользуются ими лишь плохие наездники…

"Советская этнография". 1984, № 6, стр. 114–130

Игорь Леонидович Кызласов

О происхождении стремян

В археологической науке не существует единого мнения ни о времени, ни о месте появления стремян — той важной части конской сбруи, которая произвела настоящий переворот в использовании человеком всех возможностей верхового коня[21]. Одни исследователи считают, что стремена возникли в начале нашей эры у сарматов,[22] другие называют районы, пограничные с Китаем в эпоху Поздних Хань,[23] третьи — Южную Сибирь (не позднее III в.[24] или, по другой точке зрения, до V в.,[25] четвёртые отдают приоритет в этом вопросе государству Когурё (не позднее IV в.).[26] Существует также мнение о появлении первых стремян у гуннов;[27] наконец, возникновение стремян связывают с древними тюрками, относя их изобретение к VI в.[28]

Большинство исследователей полагает, что стремена возникли у степных народов, в жизни которых важную роль играло кочевое или полукочевое скотоводство, а конница издавна составляла основную часть войска. Некоторые учёные, не отрицая этого положения, всё же допускают возможность изобретения стремян осёдлыми народами, быстро освоившими верховую езду для борьбы со своими кочевыми соседями.[29] По другому интересному предположению, седло со стременами ранее всего появилось у народов гор, так как без этого приспособления езда верхом по крутым склонам практически невозможна.[30]

Собранные нами материалы, вероятно, позволят несколько иначе взглянуть на проблему происхождения стремян. Прежде всего представляется возможным удревнить дату их появления. При доказательстве тезиса об изобретении стремян тюрками в VI в. чаще всего приводят три основных довода: 1) возникновение стремян связано с появлением жёстких сёдел в VI в.; 2) изобретение стремян приводит к появлению сабли (наиболее ранний её экземпляр датируется началом VII в.); 3) появление стремян ранее VI в. якобы не подтверждается материалами твёрдо датированных памятников[31].

Рассмотрим, насколько основательны эти доводы. О времени появления жестких сёдел[32] не существует единого мнения. С.И. Руденко указывал, что они появились в Азии не позднее V в., так как в VI в. это уже сформировавшийся тип сёдел[33]. Глиняные модели жёстких сёдел устойчивой формы известны среди находок на раннеславянских поселениях Молдавии VI–VII вв.[34] Высокое седло изображено на глиняном сосуде в форме всадника из Кореи. Сосуд относится к культуре Силла и датируется V–VI вв.[35] Интересный материал для изучения жёстких сёдел IV–V вв. дают росписи периода Когурё.[36] Из могильника Лян-шан-рёсан в Южной Корее происходят бронзовые накладки высоких седельных лук, датируемые IV–V вв.[37] Они имеют характерный «чешуйчатый» орнамент, столь типичный и для материальной культуры гуннов (рис. 1).[38] Подобные же пластины, оформлявшие седельные луки, известны в Поволжье и Казахстане из комплексов IV–V вв. (Боровое, Шипово, Новогригорьевка, Покровск). Там же обнаружены и остатки твёрдого седельного остова. Например, в погребении № 3 у ст. Шипово «от седла сохранились довольно большие куски дерева, на двух из них, являющихся остатками луки, — по золотому листу сегментовидной со срезанным углом формы»[39]. Сходные накладки распространены в одновременных памятниках Венгрии и достигают района Страсбурга. Украшение этих накладок излюбленным гуннами узором позволяет предполагать, что гунны пользовались в IV–V вв. жёсткими седлами. Данные письменных источников подтверждают это. Использование деревянных сёдел гуннами очевидно из описания их конского снаряжения. Иордан сообщает о сооружении гуннами костра из сёдел для освещения поля боя ночью на Каталаунских полях. Такой приказ Аттилы можно было выполнить, лишь имея сёдла из дерева,[40] так как волосяная набивка мягких сёдел ничего не дала бы, кроме дыма и чада.

В то же время твёрдые сёдла употреблялись и в Индии. Об этом свидетельствуют изображения из Аджанты[41]. Распространённые в Японии в III–V вв. погребальные статуэтки «ханива» часто изображают осёдланных лошадей (рис. 2). Их сёдла всегда имеют высокие луки[42]. Остатки жёсткого седла III–IV вв. были обнаружены в могильнике на р. Кенкол в Киргизии[43]. Седло с высокой лукой изображено на корейском сосуде III в. из Приморского краевого музея[44].

Рис. 1. Бронзовые накладки лук седла IV–V вв. из Кореи (по К. Огава).

Существуют свидетельства употребления сёдел с твёрдым остовом и для более раннего времени: например, скульптурка всадника, вероятно, I–III вв. с городища Потчеваш в Западной Сибири. Модель изображает жёсткое седло с высокими луками[45]. Из таштыкского склепа № 1 Уйбатского чаа-таса в Хакасии происходит берестяная обкладка высокой седельной луки[46]. Памятник датируется I–II вв. Распространение таких сёдел подтверждают и предметы таштыкского искусства[47]. К I в. относятся деревянные луки из могильника гуннов (сюнну) в Ноин Ула[48]. Луки принадлежали сёдлам с продольными деревянными планками, т. е. сёдла гуннов имели жёсткий каркас. На рельефах и статуэтках Китая того же времени также изображалось твёрдое седло. Примерами могут служить изображения из гробницы уезда Инань в провинции Шаньдун[49]. Интересна находка сарматского котла I в. на р. Ахтубе. Одна из его ручек — в виде фигурки верхового коня, имеющего седло с высокими жёсткими луками. Распространение в это время жестких сёдел у римлян, галлов и греков подтверждают рельефы[50].

Интересны гораздо более ранние свидетельства существования жестких седел. Например, глиняная статуэтка коня с высоким седлом известна среди находок из Базар-Калы (Хорезм, III в. до н. э.)[51]. Об использовании жёстких сёдел у сюнну (гуннов) в III в. до н. э. свидетельствует «Ханьшу». В 52-й главе «Истории династии Хань» описывается бой при Пинчэне. Сюнну соорудили из своих сёдел несколько укреплённых лагерей вокруг попавшего в засаду императора Гао-ди, «причём высота их достигала высоты (крепостной) стены»[52]. К пазырыкскому времени относится деревянная лука от седла с твердым остовом из могильника Каракол на Алтае[53]. О находках остатков деревянных сёдел в ряде скифских курганов IV–III вв. до н. э. упоминает Б.Н. Граков[54].

Рис. 2. «Ханива» III–V вв. из Японии (по С. Нома, К. Кёхальми), глина.

Приведённые данные свидетельствуют, что сёдла с твёрдым остовом и жёсткими луками появляются задолго до VI в. Не ставя задачи выяснения происхождения и развития этого типа сёдел, нужно подчеркнуть, что становление и распространение его происходит в период с III в. до н. э. по III в. н. э.

Обратим внимание также на безусловную связь между изобретением стремян и возникновением сабли. Однако и сабля появилась не вдруг. Имеющиеся материалы дают возможность хотя и неполно, но проследить этапы становления этого оружия. Появление сабли — результат развития рубящего кавалерийского меча[55]. Основное различие между ними в характере наносимого удара. Этот фактор определяет форму оружия. Стремена дали всаднику возможность не только рубить, но и сечь. В погребениях IV–V вв. в Европейской части СССР широко встречаются однолезвийные прямые палаши[56]. Это ещё не сабли, но уже и не мечи, поскольку они отличаются от мечей характером наносимого удара. Изменить же характер удара конник смог, лишь получив упор для ног. Необходимо помнить также, что между появлением стремян и изменением формы меча должно было пройти некоторое время.

Итак, даже краткое рассмотрение материалов, демонстрирующих развитие жёсткого седла и появление сабли, даёт возможность предположить, что стремена изобретены ранее VI в. Легко опровергается и положение об отсутствии твёрдо датированных памятников древнее VI в. с находками самих стремян.

Рассмотрим имеющиеся данные по мере удревнения фактического материала. Стремена хорошо известны среди находок в курганах V в. в Корее (например, «Курган сосуда хоу», «Курган золотой короны», «Курган серебряного бубенчика», курган № 14, 109 и другие в районе г. Кёнчжу)[57] и в Японии. Разработанная в последнее время Акио Ито точная хронология корейских могил позволяет относить к этому времени два типа стремян (типа I и II стадий А и В по номенклатуре этого исследователя — см. рис. 3)[58]. Корейский учёный Пак Джинук выделяет ещё и особую трапециевидную форму ранних стремян[59]. Интересно отметить, что на позолоченных бронзовых обкладках одного из стремян V в. из могильника Конгю-Кейшу нанесен тот же «чешуйчатый» орнамент, использовавшийся и гуннами (рис. 3, 3)[60]. Имеются и изображения корейских стремян V в. Их можно видеть на сосуде в форме всадника, о котором уже шла речь[61]. На фресках гробницы Тунг Ку также показаны всадники со стременами[62]. Стремена, найденные в могилах V в. в Японии, Сетсу Онояма разделил на два типа (рис. 4). Первый (первая половина V в.) схож с одновременными корейскими. Второй (со второй половины V в.) представляет местные формы. Им одновременны «глухие» стремена, являющиеся специфической японской формой[63].

Рис. 3. Ранние стремена IV–V вв. из Кореи. 1, 2 — тип I, 3 — тип II (по Акио Ито), дерево и металл.

Рис. 4. Ранние стремена V в. из Отани, Япония (по Т. Хигучи, С. Онояма), дерево и металл.

Известны и некоторые абсолютные даты. При описании биографии китайского военачальника Лю Суна говорится о получении им в 477 г. стремени в качестве сигнала для начала военных действий[64]. Эта история, несомненно, показывает, что стремена в V в. были общеизвестны и широко применялись в Китае[65]. Изображения стремян в корейской гробнице Тунг Ку датируются, как и вся гробница, 427 г.[66] Упоминавшийся «Курган сосуда хоу», в котором найдены стремена, датируется по надписи на сосуде, давшем ему название, 415 г.[67] Важны для датировки и погребальные фигурки осёдланных лошадей из Японии с изображениями стремян (см. рис. 2).[68] Корейские стремена IV в. занимают важное место в классификации Акио Ито (I тип в стадии А).[69] Многочисленные изображения стремян этого времени можно видеть на росписях гробницы Муёнчхон[70]. Из Кореи происходят стремена, которые, по имеющимся в литературе сведениям, датируются по надписи 315 г.[71]

Материалы III в. предоставляет сибирская археология. Миниатюрные железные модели стремян из числа случайных находок широко известны на Среднем Енисее (рис. 5).[72] Это преимущественно стремена с восьмёркообразным завершением, типа, широко бытовавшего впоследствии в VI–X вв. Их форма наиболее проста. Необходимо иметь в виду, что миниатюрные изображения вещей, созданные для погребений, не встречаются в Южной Сибири позднее Уйбатского этапа таштыкской культуры (III в.).[73] Миниатюры более позднего времени представляют иные типы стремян. Таким образом, в настоящее время самые ранние стремена, известные по археологическим памятникам, относятся к III — началу IV в.

Рис. 5. Модели таштыкских стремян III в. из Хакасии (по Л.Р. Кызласову), железо.

Значит ли это, что ранее стремена не были известны? Археологических фактов пока нет. Но существуют ли какие-либо иные источники, говорящие о происхождении стремян? Для решения этих вопросов необходимо выяснить, какие потребности приводят к появлению стремян и каковы основные функции последних.

Как известно, стремена служат для облегчения посадки всадника в седло и являются упорами для ног при верховой езде. Следует отметить при этом, что стремя необходимо не для того, чтобы сидеть, а для того, чтобы стоять или привставать в седле, и для того, чтобы усидеть в седле. Потребность в стремени как приспособлении для посадки в седло существовала всегда со времени появления верхового коня. До массового распространения стремян и после него эта задача решалась по-разному[74]. Вторая основная функция стремян вызвана в первую очередь особенностями конного рукопашного боя и вооружением воина-всадника.

При использовании лука и стрел, копья и короткого меча положение всадника на конской спине не было надёжным («И разве наше положение, — говорил Ксенофонт греческим пехотинцам, — не более устойчиво, чем положение всадников? Они ведь висят на конях, боясь не только нас, но и собственного падения»)[75]. С началом же массового использования длинного рубящего меча и тяжёлой ударной пики стремена стали совершенно необходимой деталью сбруи. Многие письменные источники подробно описывают сокрушительную силу удара пики: противник часто оказывался пробитым насквозь и, уж во всяком случае, выбитым из седла[76]. Общеизвестно, что сила действия равна силе противодействия. Поэтому и атакующий должен был после удара пикой оказаться на земле. Удержаться в седле после сильного удара катафрактарий мог лишь благодаря стременам. Тяжёлая пика лишала его возможности использовать руки для упрочения своего положения верхом[77] и заставляла развернуть туловище левым плечом вперёд. Из-за этого в сторону уходило правое колено. Шлюс всадника не мог быть крепким и потому, что конь часто имел броню, по которой скользили ноги наездника[78]. Таким образом, коннику не удавалось использовать для твёрдой посадки ни руки, ни ноги, и только стремена могли помочь ему держаться в седле.

Широкое распространение тяжеловооружённых конных войск от сарматов и парфян[79] до Китая и Кореи[80] даёт нам право оставить в стороне вопрос о выдающемся искусстве верховой езды как привилегии какого-либо «родившегося в седле» народа. Не следует забывать также, что с того отдалённого времени и вплоть до исчезновения конницы как особого рода войск в недавнем прошлом принципиальных, качественных изменений в холодном оружии всадника не произошло. Одинаковый комплекс вооружения всадника предполагает и одинаковое снаряжение коня.

Всё сказанное даёт возможность предположить широкое бытование стремян в период с IV–III вв. до н. э. (массовое распространение катафрактариев) по III в. н. э. (когда мы имеем уже археологические доказательства существования стремян). Почему же стремена того времени до сих пор не известны по археологическим данным? Прежде всего катафрактариев разных народов, за редким исключением, по существовавшим обычаям не хоронили с конём или с конской сбруёй. Возможно, стремена иногда и оказывались среди погребального инвентаря, но они в то время вряд ли делались из металла[81]. Предметы же из органики в могилах более чем двухтысячелетней давности сохраняются лишь при особо благоприятных условиях. Однако доказать широкое применение в древности стремян, сделанных из органических материалов, всё же возможно.

Можно полагать, что ременное стремя изображено на известной вазе из кургана Чертомлык (IV в. до н. э.)[82]. Об использовании таких стремян-петель в Индии во II в. до н. э. свидетельствует изображение на медной вазе из Кулу Вэли и на рельефе ворот из Сандши[83]. О распространении ременных стремян у гуннов, сарматов, скифов, даков, алан, готов, персов, галлов и египтян говорят письменные источники[84]. Подобные петли употреблялись и в Китае[85]. Этнографические материалы свидетельствуют об использовании верёвочных стремян современными калмыками,[86] якутами[87] и хакасами[88].

Важные сведения дает анализ этимологии слова «стремя» в языках разных народов. Рассмотрим этот материал подробнее.

Таблица I. Славянские языки.

Производят от: 1) общеславянского «strьmen» — первоначально: «верёвка; ремень; то, что натягивается»; 2) «strьmъ» — «крутой; тугой; то, что натягивается»; 3) древне-верхне-немецкого «stroum», «strom» — «верёвка, струна; то, что натягивается»; 4) индоевропейского «ster» — первоначально: «ремень; верёвка;то, что натягивается или напрягается». Табл. I показывает, что в славянских языках слово «стремя» произошло от общего корня. Лингвисты выбирают между четырьмя древними основами. Но нам важно отметить, что значение всех исходных корней одинаково: «верёвка; ремень; то, что натягивается»[89].

Таблица II. Западноевропейские языки.

В западноевропейских языках (табл. II) термин «стремя» тоже происходит от корней со значением «ремень, верёвка» или имеет составной характер. В последнем случае к корню со значением «верёвка, ремень» обычно добавляется основа, выражающая процесс подъёма («подниматься, влезать»)[90].

Корень с таким же значением («верх, наверх, подниматься») послужил основой образования слова «стремя» и во всех тюркских языках (табл. III).[91]

Рассмотренные лингвистические данные позволяют определённо говорить о том, что стремена у разных племён и народов первоначально делались из кожаного ремня или верёвки и служили приспособлением для посадки в седло. Эти языковые материалы показывают и широкое распространение таких стремян.

Следующим шагом в эволюции стремян явилась петля, укреплённая вставкой-подножкой. Остатки таких стремян II в. до н. э. найдены близ Нагпура в Индии[92]. Этот тип стремян также был широко распространён. Именно такие петли со вставными деревянными подножками обнаружены недавно в катакомбах X–XII вв. близ Пятигорска[93]. Этнографические аналоги им известны в Ставрополье, Воронежской области и других местах Центральной России[94]. Делались стремена и из других органических материалов. Например, из дерева (Корея, Япония). Лишь в VIII в. деревянные стремена арабской конницы были заменены железными[95]. Бытовали деревянные стремена и у монголов как в XI–XII вв.,[96] так и в настоящее время (рис. 6). До недавнего времени деревянные стремена употреблялись тувинцами,[97] башкирами, казахами,[98] якутами[99] и другими народами[100] (рис. 6). На территории Тувы употреблялись также стремена из кости и рога (рис. 6, 5).[101] Этот же материал употребляли для изготовления стремян и хакасы[102]. Войлочные стремена известны у современных киргизов[103]. Таким образом, широкое употребление в древности стремян из органических материалов вряд ли может вызывать сомнения.

Таблица III. Тюркские языки.

Ещё один вопрос остается нерешённым. Почему к интересующему нас периоду IV–III вв. до н. э. — III в. н. э. относится так мало изображений стремян? Сомнительно, что на всех изображениях всадников этого времени нога воина скрывает ремень, а стопа — узкую подножку стремени[104]. Скорее всего, стремена не изображались. Но отсутствие стремян на изображениях не может само по себе служить доказательством того, что они не употреблялись в жизни. В самом деле, среди погребальных статуэток Китая, относящихся ко времени танской династии (VII–X вв.) часто встречаются фигурки осёдланных коней, не имеющих стремян[105]. Но именно в то время стремена в Китае были настолько широко распространены, что существовало особое правительственное предписание, регламентирующее употребление их в зависимости от занимаемого в государстве положения[106].

Рис. 6. Стремена из дерева и кости (1–4, 6 — дерево; 5 — лопатка оленя?). 1 — грот Узун хая, Хакасия (XI–XII вв.); 2 — Монголия (XI–XII вв.); 3 — казахские современные; 4 — якутские; 5 — тувинские; 6 — башкирские.

Ещё несколько подобных примеров: на росписях Пенджикента (VII в.) тоже можно видеть изображения всадников без стремян[107]. Нет стремян и у всадников, изображённых на Сулекской писанице в Хакасии и каменном блоке из Преславы (Болгария, IX и X вв.).[108] Число примеров можно легко увеличить. Не может служить доказательством отсутствия стремян и положение ноги всадника на изображениях. Носок ступни сидящего верхом человека может свободно свисать вниз и будучи вставленным в стремя — в таком положении всадник просто не пользуется последним, не упирается в него ногой. Примеры подобных изображений представляют росписи гробницы Муёнчхон в Корее,[109] расписные панели из Дандан-уилига,[110] живопись «пещеры Майа» в Кызыле (Куча)[111].

То же можно сказать и об изображениях, где ступня всадника занимает прямое положение или пятка оттянута вниз. Теоретически эта поза возможна только при упоре на стремена, тем не менее она встречается повсеместно на ханьских рельефах, там, где нет изображений стремян[112]. Таково же положение ступни у всадников, вычеканенных на фракийских бляхах клада из Летницы (IV–III вв. до н. э.)[113].

Отсутствие стремян на изображениях всадников понять трудно. Возможно, что они не изображались намеренно. Ведь существует мнение, что при изображении воина образ его обычно героизировался. Победоносность всадника, например, подчёркивалась намеренно неустойчивой посадкой — герой сидел на коне «по-дамски», демонстрируя своё пренебрежение к противнику[114]. Хороший пример подобного изображения — наскальный рельеф IV в., сохранившийся близ Персеполя (богатырь опрокидывает врага вместе с конём)[115]. Подтверждения подобных представлений о воинской доблести можно найти и в фольклоре казахов («Да разве батыры борются на осёдланных лошадях?»)[116]. Стремясь продемонстрировать смелость перед попавшим в окружение китайским императором Гао-ди, сюнну, например, совсем расседлали своих коней[117]. Известно, что укрощение необъезженного и неосёдланного коня является своеобразным испытанием, демонстрацией силы и ловкости всадника у монголов, хакасов[118] и других скотоводов. Итак, трудно сказать точно, особенностями ли художественного стиля или иными соображениями вызван отказ от изображения стремян. Но несомненно, что на основании изображений такого рода нельзя говорить об отсутствии стремян в быту в ту или иную эпоху.

Рассмотренные материалы позволяют нам сделать следующие выводы: 1) стремена появляются и начинают широко использоваться уже с IV–III вв. до н. э. В то же время появляются и наиболее ранние формы жёсткого седла; 2) ранние стремена изготовлялись из органических материалов; 3) развитие типов стремян можно представить себе следующей приблизительной схемой: петельные гибкие (ремень, верёвка) → петельные закреплённые (с твёрдой вставкой-подножкой) → деревянные → деревянные, укреплённые металлическими накладками → металлические. При этом надо иметь в виду, что стремена из органических материалов всегда продолжали сосуществовать с металлическими; 4) широчайшее распространение ранних типов стремян и наличие своеобразных местных их форм у народов с различными хозяйственными укладами (деревянные круглые и трапециевидные в Корее, «глухие» в Японии, с «внутренней петлёй» в Южной Сибири (рис. 5, 2) и т. д.) позволяют отказаться от поисков народа — «изобретателя стремян». Стремена, как и множество других необходимых в быту предметов, возникли, по-видимому, в разных центрах. Своеобразные местные формы были, вероятно, вытеснены или отодвинуты на второй план с появлением металлических стремян, оказавшихся универсальными.

"Советская археология". 1973. № 3. С. 24–36.

Искандер Лерунович Измайлов

Появление и ранняя история стремян в Среднем Поволжье

Стремена, как и другое воинское снаряжение, являются важнейшей частью комплекса вооружения воина-всадника. Развитие набора конской упряжи и всаднического снаряжения зависело и, в свою очередь, влияло на изменение всего набора вооружения, способствовало переменам в тактике полевого боя и определяло своеобразие облика военного дела в целом. Можно сказать, что изобретение стремян, а вместе с ними жёстких сёдел и сабли, произвело в военном искусстве такую же революцию, как и изобретение огнестрельного оружия.

История происхождения и развития стремян до сих пор остаётся предметом оживлённой дискуссии. В ряде своих работ С.И. Вайнштейн,[119] И.Л. Кызласов,[120] А.К. Амброз[121] и Д.Г. Савинов[122] доказали, что ранние железные стремена были изобретены на Дальнем Востоке, а не возникли в различных районах Евразии самостоятельно, и в IV–VI вв. проникли в степи Центральной Азии. Самые ранние достоверные экземпляры стремян были сделаны из согнутого в дугу деревянного прута, который был окован позолоченной листовой бронзой или железом. Позднее, видимо, в конце V–VI вв. возникли стремена, целиком кованные из железа. Именно такие железные стремена, судя по археологическим данным, появились в Южной Сибири в предтюркское время[123] и оттуда начали распространяться по всей Евразии. Благодаря всем этим находкам, стремена Южной Сибири и Центральной Азии привлекали внимание исследователей, и наиболее детально изучены.

Менее разработан вопрос о происхождении и развитии стремян в различных регионах восточной Европы. Наиболее древние стремена, по мнению большинства археологов, были найдены в Северном Причерноморье и связанном с ним Подунавьем. Относительно даты этих находок А.К. Амброз отмечал, что «у авар пока не найдено стремян ранее VII в.»,[124] хотя не сомневался в их появлении, судя по византийским источникам, на рубеже VI–VII вв.[125] К этому времени, видимо, относятся первые находки стремян в памятниках Предкавказья[126]. А.И. Айбабин считал, что самые ранние европейские стремена «перещепинского типа» появились в первой половине VI в. на Алтае, а оттуда во второй половине VI в. распространяются вплоть до Подунавья, хотя и оговаривается, что стремена из Малой Перещепины гораздо позднее и могут датироваться не ранее третьей четверти VII в.[127] Ко времени не ранее VII в. относили исследователи находки стремян из других районов Восточной Европы. Первые стремена петельчатой формы, появившиеся на Южном Урале, где найдены в Манякском могильнике, были отнесены к VII–VIII вв.,[128] также как находки из ломоватовских памятников Верхнего Прикамья[129]. Неравномерность распределения находок и изученности различных территорий Восточной Европы способствовало созданию мнения, что ведущим регионом, где шло развитие конского снаряжения, были причерноморские степи, а Среднее Поволжье и Приуралье были в стороне от активных обменов новинками в области раннесредневековой военной техники и безнадёжно «запаздывало» в их освоении.

Между тем, своеобразие Среднего Поволжья в V–VIII вв. было в том что оно, находясь несколько в стороне от «сквозного коридора», по которому передвигались основные массы кочевников с востока на запад через степи Евразии,[130] и являясь районом относительной стабильности, постоянно адсорбировало кочевые группы и целые племена, выброшенные водоворотом переселения народов из степей. Не исключено, поэтому, что с целым рядом военно-технических новшеств народы Среднего Поволжья и Приуралья познакомились даже раньше, чем других регионов Европы. Новые находки, сделанные в этом регионе в определённой мере подтверждают эту мысль.

В 1978 г. в Пензенский краеведческий музей вместе с рядом других предметов, найденных в районе пос. Золотарёвка, было передано стремя. Точное место и обстоятельства его находки неизвестны. Не исключено, что оно происходит из какого-нибудь одиночного захоронения. Стремя это кованное и выполнено из цельной узкой овальной железной пластины с несколько спрямлённой подножкой, слегка расплющенной с внутренней стороны. Ушко имеет вид вытянутого неширокого прямоугольника с закруглённым краем без шейки. Размеры стремени: высота 19,5 см, ширина подножия 12,5 см, ширина внутренней раскованной части подножия 1,5 см. Размеры ушка: высота 6 см, ширина 3 см, а небольшого подпрямоугольного отверстия для путалища 2×0,8 см. Стремя хорошей сохранности. На одной стороне сохранился орнамент в виде трёх рядов, выбитых на поверхности, вытянутых равносторонних треугольников на дужке подножия и семи рядов на ушке (Рис. 1).

Аналогии золотарёвскому стремени происходят из целого ряда памятников Дальнего Востока и Центральной Азии[131]. Наиболее близки данному стремени находки из впускного погребения из могильника Улуг-Хорум (Южная Тува) и Среднего Енисея[132]. Сходство подчёркивается не только размерами, но и наличием орнамента в виде вдавленных треугольников. Другие стремена, сходные по форме, но без характерного орнамента, известны на Алтае из могильника Кудыргэ,[133] в Средней Азии из тюркского погребения в Самарканде[134][135].

Совершенно верно исследователи отмечали, что эти подножия относятся к числу наиболее ранних железных стремян, прототипы которым известны из памятников Дальнего Востока (Китай, Корея, Япония), где первоначально они делались из дерева, обшитого металлом, а с конца V в. — из железа, причём их форма точно соответствовала своим деревянным прообразам[136]. Особенно подчёркивают это сходство, по мнению В.А. Грача,[137] размеры стремян, округлая форма, отсутствие шейки при переходе к пластине с петлёй и орнаментация. Подобный орнамент был обычным на деревянных стременах, окованных позолоченным бронзовым или железным листом, где «декоративную роль зачастую выполняли шляпки гвоздей, которыми крепилась на деревянную основу металлическая обшивка»[138]. Для цельнокованных железных стремян подобная имитация листовой обшивки была явным анахронизмом. Именно это доказывает, что такие находки демонстрируют начальный этап освоения металлических стремян[139].

Таким же архаичным элементом выглядит овальная форма стремян,[140] а также конструкция подножки, которая вместо обычного узкого бруска приобрела раскованную с внутренней стороны ступеньку, на что совершенно верно указал В.А. Грач, отметив несомненно ранний характер этого усовершенствования[141].

Судя по этим деталям, а также по всему комплексу материалов из погребений, стремена из Кудыргэ и Улуг-Хорума датируются концом V — серединой VI вв.[142] Сложнее решить вопрос о дате эолотарёвскогс стремени, ввиду отсутствия комплекса находок. Однако, учитывая наличие орнамента, сходного с ранними экземплярами (Улуг-Хорума) и появление уже во второй половине VI в. новых типов стремян,[143] стремя из Среднего Поволжья можно датировать концом V — серединой VI вв. Одним словом, несомненно, что золотарёвское стремя является пока древнейшей находкой подобного вида конского снаряжения не только для Среднего Поволжья, но и для всей Восточной Европы.

Другое стремя происходит из разрушенного Куйбышевским водохранилищем погребения, обнаруженного близ с. Бураково (Куйбышевский р-н ТАССР). Вместе со стременем найдены детали боевого пояса (накладки, пряжки), украшения и двулезвийный меч. К сожалению, материал, который ныне хранится в Болгарском историко-архитектурном заповеднике, не опубликован и не введён в научный оборот. Поэтому, не ставя задачу рассмотреть подробно весь комплекс, остановимся на характеристике стремени.

Данный экземпляр имеет округлую подарочную форму с плоской неширокой подножкой. Его размеры: высота 16,5 см, ширина 13 см, ширина подножия 1,5 см. Пластина с ушком для путалища имеет подпрямоугольную форму (3,5×2,3 см) с небольшой шейкой. Отверстие для ремня прямоугольное (1,5×0,7 см). Стремя железное и выковано из подквадратного в сечении дрота. (Рис. 2).

Подобное стремя является следующим этапом в истории этого вида конского снаряжения. Его можно отнести к так называемому «перещепинскому типу»,[144] хотя целый ряд деталей, таких как отсутствие выступающих деталей, невысокая прямоугольная петля и шейка без округлых вырезов, несколько отличает бураковское стремя от находок из Перещепины, Глодос и Возеесенки. Аналогии данному стремени происходят из могильников алтайских тюрок конца VI — начала VIII вв.,[145] из памятников Северного Кавказа рубежа VII–VIII вв,[146] аварских могильников конца VI–VII вв.[147] По мнению Айбабина, сходные с бураковской находкой стремена «перещепинского типа» с начала VIII в. «уже не встречаются», а их бытование он определяет VI–VII вв.[148]

Среди находок из этого погребения выделяются детали геральдического поясного набора, которые опредёленно датируются не ранее второй половины VI в.,[149] а судя по форме, не выходят за рамки рубежа VII–VIII вв., когда распространяются поясные накладки типа Перещепинских и Ясиновских[150]. Найденный там же железный двулезвийный прямой меч с плавно сужающимся к острию лезвием, имеет явное сходство с подобным оружием из азелинских могильников VI–VII вв.,[151] ломоватовских памятников конца VI–VII вв.[152] и погребений кочевников Северного Причерноморья V–VII вв.[153] Следует также учитывать, что со второй половины VII в. начинают активно внедряться в боевую практику кочевников южнорусских степей однолезвийные палаши, которые в VIII в. практически повсеместно вытесняют мечи[154]. Всё это позволяет датировать бураковское погребение концом VI–VII вв., причём есть основания полагать, что стремя из него относится к более раннему виду, чем другие экземпляры «перещепинского типа».

Находки стремян третьей четверти I тыс. н. э. из Среднего Поволжья позволяют полнее представить историю стремян и их роль в развитии военного дела народов всей Восточной Европы. Можно считать, видимо, установленным, что первые стремена проникают в Среднее Поволжье в конце V — первой половине VI вв., когда происходило освоение этого вида снаряжения кочевниками Евразии. Ранние кованные стремена в Южной Сибири исследователями связываются с использованием заимствованных образцов в условиях отсутствия вплоть до середины VI в. местных форм[155]. Если это так, тогда золотарёвское стремя несомненно попало в Поволжье с какой-то группой переселившихся кочевников, сохранивших традиционное вооружение за тысячи километров от территории первоначального обитания. Не исключено, однако, что не все стремена этого типа были прямо заимствованы в Китае, а часть их изготавливалась в Южной Сибири (может быть, неорнаментированные образцы) и оттуда распространялись дальше на запад. Как бы то ни было, нет сомнения, что со временем начала освоения стремян кочевниками Центральной Азии, до их появления в Восточной Европе прошёл очень небольшой отрезок времени, который укладывается в промежуток конец V — начало VI вв. Это заставляет определённо связывать распространение стремян с волнами тюрко- и угроязычных кочевых народов, накатывавшихся на Европу в конце V в., среди которых главную роль сыграли савиры и связанные с их движением племена.

Переселение этих племён («гаоцзюй» китайских источников) было вызвано мощным давлением жуаньжуаней, которые заставили их бежать в 487 г. на запад в район Прииртышья[156]. Отброшенные жуаньжуанями далеко на запад савиры, продолжая переселение вторглись в южнорусские степи, где нанесли поражение сарагурам, урогам и оногурам, чьи памятники с характерным погребальным обрядом, инвентарем, в том числе набором оружия и конского снаряжения зафиксированы видимо, в Южном Приуралье и Нижнем Поволжье[157]. Сдвигая на пути другие кочевые племена и народы, савиры ворвались в степи Северного Кавказа и Нижнего Поволжья, где уже с конца V в. заняли господствующее положение[158]. В результате этих перемещений народов изменилась этническая ситуация также в Среднем Поволжье и Приуралье, где появляются группы тюркских и угорских племён, принесших с собой целый ряд новых элементов погребального обряда, связанных с культом коня[159].

Позднее, уже в конце VI–VII вв. через степи Восточной Европы передвигаются авары, принёсшие новые типы стремян. Если верно отождествление их с жуаньжуанями, которых в 552 г. разгромили тюрки-тугю,[160] вторгшиеся уже в 562 г. в Подунавье несомненно использовали развитые формы стремян, имевших округлую форму и заметно выделенное пластинчатое ушко. Такие же стремена имели и другие народы, сдвинутые аварским (огорским) нашествием. Какая-то кочевая группа, по мнению А.Х. Халикова, болгары-кутригуры,[161] видимо, откочевала в конце VI — середине VII вв. в район Среднего Поволжья, что демонстрирует бураковское погребение. Эта находка в какой-то мере подтверждает мысль А.И. Айбабина о проникновении подобных стремян в Европу во второй половине VI в.[162] и развитии их в VII в. в стремена «перещепинского типа», одним из этапов которого стала находка из Среднего Поволжья. Кроме этого типа стремени, в район Южного Приуралья и Верхнего Прикамья в VII в. проникают вместе с группами тюркских и угорских племён стремена с петельчатым ушком, которые появились в Южной Сибири «не ранее VI в.»[163] и, благодаря рациональной форме, позднее в VII в. широко распространились у многих народов Восточной Европы, контактировавших с кочевниками.

Не затрагивая вопроса о роли стремян в развитии вооружения кочевников Восточной Европы, хотелось бы подчеркнуть связь стремян с пластинчатым ушком с набором оружия богатых всадников[164]. Находки ранних типов стремян в Среднем Поволжье позволяет сделать вывод о неслучайности распространения в конце V–VII вв. сёдел с жесткой основой, однолезвийных палашей, мечей с длинными рукоятями и другого вооружения. Все эти изменения были связаны с развитием комплекса вооружения тяжеловооружённого всадника, который постепенно вырабатывался на основе различных традиций и влияний. Судя по целому ряду находок, в стороне от этого процесса не остались и народы Урало-Поволжья.

Таким образом, материалы из Среднего Поволжья позволяют установить, что железные стремена, идентичные самым ранним дальне VI вв., видимо, вместе с савирами. Однако, в этот период стремена не играли важной роли в наборе снаряжения восточноевропейских племён и были, по-видимому, достоянием отдельных тяжеловооружённых всадников. Большее распространение стремена получают с приходом в степи Европа в конце VI в. аваров, которые скорее всего, уже достаточно широко их использовали. Хотя ранние формы их практически неизвестны, об их конструкции можно судить по находке из Среднего Поволжья и следует, видимо, отнести к предперещепинским образцам. Одновременно появляются новые типы рубящего оружия, больше приспособленные для конной рубки (палаши, мечи с длинными рукоятями), способствовавшие возникновению сабли. Всё это позволяет полнее представить историю развития не только стремени Среднего Поволжья, но и всей Восточной Европы в целом, а также доказать наличие постоянных контактов с Южной Сибирью в области боевого снаряжения всадника.

"Военное дело древнего и средневекового населения Северной и Центральной Азии". Новосибирск: 1990. С. 61–70.

Валерий Павлович Никоноров

К вопросу о роли стремян в развитии военного дела

В работах по военной истории древности появление стремян часто рассматривается как эпохальный революционный скачок в развитии военного дела. Это, к примеру, утверждал в своей нашумевшей монографии Л. Вайт, который напрямую связал внедрение стремян в боевую практику раннесредневековой Европы с образованием там феодальной аристократии конных воинов [White, 1966, р. 1–38]. Некоторые исследователи полагают, что стремена были насущно необходимы классической античной тяжеловооруженной коннице (катафрактам), тогда как их отсутствие делало бы практически невозможным применение бронированными всадниками их главного наступательного оружия — пики. Согласно этому мнению, стремена были изобретены гораздо раньше, чем это может быть установлено на основе дошедших до нас данных, однако они первоначально изготавливались из органических материалов (кожи, веревок, дерева) и поэтому не сохранились в археологических комплексах [Кызласов, 1973; Littauer, 1981, р. 103–104; ср.: Werner, 1956, S. 53; Dalton, 1964, pl. LXVIII; Рунич, 1973, с. 169; Кляшторный, Савинов, 1994, с. 101, 102]. Впрочем, помимо невозможности подтвердить эту теорию археологическими находками, она имеет еще один, причем весьма существенный и труднообъяснимый момент; на многочисленных памятниках древнего искусства, изображающих конных бойцов и датируемых временем ранее IV в., нет ни одного достоверного изображения стремян.

По этим причинам идея об очень раннем изобретении стремян остается только гипотезой, требующей более строгих доказательств, чем чисто логические рассуждения. Можно согласиться со следующим заключением по данному поводу; «Так же трудно поверить в то, что знающие металлообработку народы использовали бы в течение длительного времени или же в большинстве случаев веревочные, кожаные или деревянные стремена без изготовления их заменителей из бронзы или железа, как и считать, что неметаллические стремена никогда не существовали просто потому, что они не сохранились и не могут быть найдены при раскопках» [White, 1966, р. 19].

Прототипы стремян иногда видят на некоторых памятниках искусства рубежа новой эры из Индии [Leshnik, 1971, р. 147; Littauer, 1981, р. 99–100, рl. XXI]. Например, свисающая от седла крюкообразная опора под ногу конника на кушанской гемме II в. н. э. из Британского музея [Nikonorov, 1997, vol. 1, р. 58; vol. 2, р. 14, fig. 37/е] и особенно стремявидная левосторонняя подножка, известная по материалам из погребений начала IV в. — Чанша и Аньяна в Китае [Вайнштейн, 1991, с. 220–221, рис. 97]. При помощи таких односторонних подножек наездники без труда запрыгивали в седло, даже если оно было высоким.

Вообще же реальные парные стремена, сначала деревянные, окованные листовым металлом, а потом и цельнометаллические появились в странах Дальнего Востока в ІV–V вв. [Амброз, 1973, с. 83, 86; Вайнштейн, 1991, с. 223; Littauer, 1981, р. 102–103; Swiçtoslawski, 1990, s. 25–27]. Не позднее середины 1-го тыс. железные стремена попали с Дальнего Востока в Центральную Азию и Южную Сибирь [Кляшторный, Савинов, 1994, с. 101–102; Шульга, Горбунов, 1998], а затем при посредстве местных всаднических народов, двинувшихся на запад в различных потоках Великого переселения народов, они были занесены в Европу. В ее восточной части этот элемент экипировки конника мог оказаться уже в конце V — первой половине VI в. [Измайлов, 1990].

Авары, прибывшие из Азии около середины VI в., способствовали распространению стремян в Подунавье [Віvаг, 1955, р. 62–63; 1972, р. 287; Амброз, 1973, с. 87–94; Littauer, 1981, р. 103, 105; Swiqtoslawski, 1990, s. 29–30]. Происходило это, согласно археологическим данным, начиная с VII в., но, по-видимому, все же несколько раньше — с конца VI в., поскольку стремена, причем парные железные, уже упоминаются в «Стратегиконе» Маврикия — памятнике византийской военной мысли рубежа VI–VII вв. — как элемент восточно-римского кавалеристского снаряжения, на состав которого как раз авары и оказали весьма существенное влияние [Mauric. 1, 2, 7 ed. Mihäescu = 1, 2, 41–42 ed. Dennis [= Leon. Tact. VI, 10]; cp. Mauric. 11, 8, 3 ed. Mihäescu = 11, 9, 28 ed. Dennis], Однако при этом следует иметь в виду, что достоверных данных об использовании стремян для собственно военных нужд самими аварами нет, по меньшей мере, до второй половины VII в. [Bachrach, 1986, р. 25–26]. Нет и достаточных свидетельств того, что стремена были широко распространены в коннице раннесредневековой Византии. Что же касается Западной Европы, где стремена определенно появились не позднее второй половины VII в. [Дженито, 1992], то, судя по имеющимся материалам, они не получили заметного использования в военном деле вплоть до начала X в. [Bachrach, 1985, р. 739–742; 1986, р. 24].

Итак, мы видим, что, хотя стремена, вне всякого сомнения, и сделали верховую езду гораздо более удобным занятием, чем это было прежде, и к тому же предоставили конным воинам дополнительную опору для применения оружия, прежде всего рубящего действия, нет никаких оснований утверждать, что они изначально предназначались для боевого использования. Представляется достаточно очевидным, что должно было пройти какое-то время после знакомства со стременами, прежде чем они становились важным и обязательным предметом экипировки каждого воина-кавалериста. Предшествовавшая этому практика конного боя вовсе не сразу восприняла данное новшество, а, наоборот, как раз стременам предстояло доказать свою целесообразность на поле брани.

Естественно, возникает вопрос: что же, помимо ловкости, силы и специальной выучки, помогало конным бойцам эффективно сражаться в эпоху, предшествовавшую внедрению стремян в военное дело? Каким образом, к примеру, закованные в доспехи катафракты могли не только прочно сидеть на своих скакунах, но и рубиться на мечах в ближнем бою, а главное, наносить на полном скаку неприятелю таранный удар своими длинными и тяжелыми двуручными пиками, не рискуя оказаться на земле в результате такого столкновения? Ответ может быть только один: для этого требовались специальные седла жесткой конструкции.

В настоящее время известны две основные разновидности таких седел. Первая была снабжена четырьмя выступами-«рогами» — по два спереди и сзади. Она была выделена специалистами по римским военным древностям, прежде всего П. Коннолли, который, базируясь на вещественных и изобразительных материалах из археологических памятников Западной Европы, относящихся к эпохе Римской империи, провел исследования, включая экспериментальные, по установлению конструктивных и функциональных особенностей этого важного вида римского конского снаряжения. В результате удалось выяснить, что такое седло было жестким — оно имело обтянутый кожей деревянный каркас с набивкой, а к его углам были прикреплены четыре «рога». Эти последние, прочно охватывая расположившегося на седельной подушке всадника, давали ему максимально надежную и удобную посадку на коне. Само седло крепилось к телу скакуна при помощи подпружного, подхвостного и нагрудного ремней [Connolly, 1987; Herrmann, 1989, р. 763–764, 768–769; Dixon, Southern 2000, р. 70–74].

Основываясь на исследованиях П. Коннолли, Дж. Херрманн выявила целый ряд изображений седел «рогового» типа на произведениях искусства позднепарфянского и раннесасанидского времени (І—ІV вв. н. э.) с территории Ирана и Ближнего Востока. Она же высказала предположение (и, как кажется, совершенно справедливое), что главным импульсом к развитию седел данного типа, которые давали седокам гораздо большую, по сравнению с использовавшимися прежде простыми чепраками, устойчивость при ведении боя с коня, послужило, несомненно, появление тяжеловооруженной (катафрактной) конницы уже к началу парфянского периода [Herrmann, 1989, р. 764–769]. Добавим, что изображения седел «рогового» типа хорошо различимы на парфянском граффити I в. до н. э. -1 в. н. э. из «Здания с квадратным залом» Старой Нисы [Пилипко, 1996, с. 69, табл. 45/1; 46/А; Никоноров, 2001, с. 115–116] и на серебряном сосуде из сарматского погребения в Косике Астраханской области [Трейстер, 1994, с. 190–191, рис. 7, 9, 11]. Кстати, последний, как и некоторые изобразительные памятники парфянского круга [Herrmann, 1989, р. 766, рl. V/а-b], демонстрирует нам, что «роговые» седла применялись и легковооруженными конными лучниками, которым они давали достаточную устойчивость при ведении стрельбы на полном скаку.

В кавалерии позднеантичной эпохи также использовались жесткие седла, имеющие переднюю и заднюю луки, которые выполняли ту же самую функцию, что и «рога». Самые ранние изображения жестких седел встречаются в раннекушанской скульптуре из Халчаяна в Северной Бактрии [Nikonorov, 1997, vol. 1, с. 54; vol. 2, с. 11, fig. 29/h] и в батальной сцене на большой костяной пластине из кургана 2 Орлатского могильника в Самаркандском Согде [Никоноров, Худяков, 1999, с. 147, рис. 4/1]. Исходя из археологического и историко-культурного контекста этих памятников искусства, показанные на них боевые реалии вполне вписываются в общую картину развития военного дела степной Евразии, Средней Азии и Ирана в последние века до новой эры — первые века новой эры. Именно тогда жесткие седла вытеснили из боевого обихода прежние мягкие — в виде чепрака и подушки, которые уже не соответствовали нуждам развития кавалерии, в первую очередь тяжелой.

В этой связи следует упомянуть, что остатки деревянных седел, а также золотых и серебряных пластинок, набивавшихся на их края, были найдены в некоторых скифских курганах второй половины IV — начала III в. дон. э. [Граков, 1971, с. 98; Мелюкова, 1989, с. 97]. Добавим, что в одном из погребений сарматского облика I в. н. э. у р. Большой Узень в Западном Казахстане было обнаружено то, что можно считать остатками деревянного седла с кожаной облицовкой темно-коричневого цвета, с нанесенным на нее ярко-красным орнаментом [Кушаев, 1978, с. 81, рис. 3/9–9а].

Дж. Херрманн высказала предположение, что прослеживающееся по некоторым памятникам сасанидского искусства появление в IV в. седла только с одной, передней лукой, которое заменило прежнее седло с выступами-«рогами», — это, скорее всего, свидетельство начала применения в Иране стремян, без опоры на которые использование нового седла в военном деле было бы делом безрассудным. Однако она в то же время признает, что в сасанидской иконографии нет ни одного изображения стремян и решение данного вопроса невозможно без появления новых достоверных доказательств [Herrmann, 1989, р. 769–772]. В источниках же самое раннее упоминание об употреблении стремян в Иране относится только к концу VII в. [White, 1966, р. 18–19].

Жесткие седла определенно применялись центральноазиатскими хунну (сюнну), причем не позднее III в. до н. э. Согласно сведениям из древнекитайской письменной традиции, при необходимости хунну могли сооружать из своих седел временные наземные укрепления, ставя их друг на друга на очень большую высоту [Кызласов, 1973, с. 26–27; Могильников, 1992, с. 265–266]. По всей вероятности, эти седла имели деревянный каркас и были снабжены высокими передней и задней луками арочной формы: как раз такие седла принесли с собой в Европу в последней трети IV в. гунны, основное ядро орды которых было генетически связано с хунну.

Из погребальных памятников гуннской эпохи происходят многочисленные металлические обкладки ленчиков и передней луки, а также обивки по краям седел [Werner, 1956, р. 50–53; Дмитриев, 1979; Засецкая, 1994, с. 45–50; Kazanski, 1991, р. 137]. В «Гетике» Иордана и «Римской истории» Павела Диакона сообщается, что во время битвы на Каталаунских полях в 451 г., после того как гунны были вынуждены укрыться в своем укрепленном лагере, их царь Аттила приказал соорудить во внутреннем пространстве костер из конских седел, в который он намеревался броситься, дабы не попасть живым в руки врагов [lord. Get. 213; Paul. Diac. HR XIV, 7]. Эти седла, вопреки скепсису О. Менхен-Хельфена [Maenchen-Helfen, 1973, р. 208], несомненно, имели деревянную основу, поскольку волосяная набивка мягких седел, если бы таковые использовались в гуннской кавалерии, была бы совершенно непригодна в качестве топлива для костра [Werner, 1956, р. 51; Кызласов, 1973, с. 25].

Существует мнение, что хунну и европейские гунны имели стремена [Кларк, 1953, с. 307–309; Howarth, 1994, р. 20; Bruhn Hoffineyer, 1966, р. 115; ср. Werner, 1956, р. 53; Littauer, 1981, р. 104], но оно не подтверждается никакими фактическими данными. И те и другие в этом новшестве особенно не нуждались. Им было вполне достаточно иметь под собой жесткое седло с высокими передней и задней вертикальными луками, которые давали надежную опору при ведении эффективной стрельбы вперед и с оборотом назад во время скачки.

Таким образом, упомянутые виды жестких седел, появившиеся в позднеантичное время, обеспечивали воинам как в тяжелом (катафракгном), так и легком (стрелковом) снаряжении возможность эффективного применения оружия ближнего и дистанционного боя, невзирая на отсутствие столь необходимой, казалось бы, опоры на стремена. Вопреки распространенному мнению, можно утверждать, что отсутствие стремян не уменьшало боеспособность древней конницы. Следует согласиться с точкой зрения [Coulston, 1986, р. 61–62; Goldsworthy, 1998, р. 244; Dixon, Southern, 2000, р. 74; Bennett, 1998, р. 300, s. V. stirrup, impact of], что внедрение «роговых» седел (и, необходимо добавить, также седел с передней и задней луками) вполне компенсировало этот пробел в ее оснащении. Также становится очевидным, что вовсе не обязательно связывать друг с другом появление жестких седел и изобретение стремян, тем более что они вошли в обиход на несколько столетий позже жестких седел.

Библиография

lord. Get. — Iordanis De origine actibusque Getarum (Getica) / Rec. Th. Mommsen // Monumenta Germaniae historica. Auctores antiquissimi. T. V/I. Berolini, 1882. P. 53–138.

Leon. Tact. — Leonis imperatoris Tactica. T. I (Prooemium et constitutiones I–XI continens) / Ed. R. Vari. Budapestini, 1917.

Mauric. — Mauricius. Artamilitarä/ Ed. H. Mihâescu. Bucureçti, 1970; Das Strategikon des Maurikios / Ed/ G. T. Dennis; Übersetz. E. Gamillscheg. Wien, 1981.

Paul. Diae. HR — Pauli [Diaconi] Historiae Romanae libri XI–XVI / Rec. H. Droysen // Monumenta Germaniae historica. Auctores antiquissimi. T. II. Berolini, 1879. P. 183–224.

Амброз A.K. Стремена и седла раннего средневековья как хронологический показатель (IV–VII вв.) // СА. 1973. № 4. С. 81–98.

Вайнштейн С.И. Мир кочевников центра Азии. М., 1991.

Граков Б.Н. Скифы. Научно-популярный очерк. М., 1971.

Дженито Б. Стремена аварского типа в Италии // Античная цивилизация и варварский мир: Материалы III археологического семинара. Ч. II. Новочеркасск. 1992. С. 151–157, 185–186.

Дмитриев А.В. Погребения всадников и боевых коней в могильнике эпохи переселения народов на р. Дюрсо близ Новороссийска // СА. 1979. № 4. С. 212–229.

Засецкая И.П. Культура кочевников южнорусских степей в гуннскую эпоху (конец ІV–V вв.). СПб., 1994.

Измайлов И.Л. Появление и ранняя история стремян в Среднем Поволжье // Военное дело древнего и средневекового населения Северной и Центральной Азии. Новосибирск, 1990. С. 61–70.

Кларк Дж.Г.Д. Доисторическая Европа. Экономический очерк. М., 1953.

Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г. Степные империи Евразии. СПб., 1994.

Кушаев Г.А. Новые памятники железного века Западного Казахстана // КСИА. 1978. Вып. 154. С. 76–82.

Кызласов И.Л. О происхождении стремян // СА. 1973. № 3. С. 24–36.

Мелюкова А.И. Оружие, конское снаряжение, повозки, навершия // Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1989. С. 92–100.

Могильников В.А. Хунну Забайкалья // Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1992. С. 254–273.

Никоноров В.П. Парфянские седла // Роль ахалтекинского коня в формировании мирового коннозаводства. Материалы международной научной конференции. Ашхабад, 2001. С. 115–116.

Никоноров В.П., Худяков Ю.С. Изображения воинов из Орлатского могильника // Евразия: культурное наследие древних цивилизаций. Вып. 2. Горизонты Евразии. Новосибирск. 1999. С. 141–154.

Пилипко В.Н. Старая Ниса. Здание с квадратным залом. М., 1996.

Рунич А.П. О конской сбруе из района Пятигорья // СА. 1973. № 1. С. 163–170.

Трейстер М.Ю. Сарматская школа художественной торевтики (К открытию сервиза из Косики) // ВДИ. 1994. № 1. С. 172–203.

Шульга П.И., Горбунов В.В. Стремя раннего типа из Алейской степи // Снаряжение верхового коня на Алтае в раннем железном веке и средневековье. Барнаул, 1998. С. 99–101.

Bachrach В.S. Animals and Warfare in Early Medieval Europe// L'uomo di fronte al mondo animale nell'alto medioevo. T. I. Spoleto, 1985. P. 707–751.

Bachrach B.S. A Picture of Avar-Frankish Warfare from a Carolingian Psalter of the Early Ninth Century in Light of the Strategicon // Archivum Eurasiae Medii Aevi. 1986. IV. P. 5–27.

Bennett M. (ed.) The Hutchinson Dictionary of Ancient and Medieval Warfare. Oxford, 1998.

Bivar A.D.H. The Stirrup and its Origins // Oriental Art, NS. 1955. Vol. 1/2. P. 61–65.

Bivar A.D.H. Cavalry Equipment and Tactics on the Euphrates Frontier // Dumbarton Oaks Papers, 1972. No. 26. P. 271–291.

Bruhn Hoffmeyer A. Military Equipment in the Byzantine Manuscript of Scylitzes in Biblioteca Nacional in Madrid. Granada, 1966.

Connolly P. The Roman Saddle // British Archaeological Reports. International Series. 336. 1987. P. 7–27.

Coulston J.C. Roman, Parthian and Sassanid Tactical Developments // British Archaeological Reports. International Series. 297/ 1. 1986. P. 59–75.

Dalton О.M. The Treasure of the Oxus with Other Examples of Early Oriental Metal-Work. 3rd ed. London, 1964.

Dixon K.R., Southern P. The Roman Cavalry: From the First to the Third Century A.D. New York, 2000.

Goldsworthy A.K. The Roman Army at War: 100 B. C. — A.D. 200. Oxford, 1998.

Herrmann G. Parthian and Sasanian Saddlery. New Light from the Roman West // Archaeologia Iranica et Orientalis. Miscellanea in honorem Louis Vanden Berghe. Vol. II. Gent, 1989. P. 757–809.

Howarth P. Attila, King of the Huns: Man and Myth. London, 1994.

Kazanski M. A propos des armes et des éléments de harnachement «orientaux» en Occident à l'époque des Grandes Migrations (IVe — Ve s.) // Journal of Roman Archaeology. 1991. Vol. 4. P. 123–139.

Leshnik L.S. Some Early Indian Horse-Bits and Other Bridle Equipment // American Journal of Archaeology. 1971. Vol. 75/2. P. 141–150.

Limiter M.A. Early Stirrups//Antiquity, 1981. Vol. LV (No. 214). P. 99–105.

Maenchen-Helfen O.J. The World of the Huns: Studies in Their History and Culture. Berkeley; Los Angeles; London, 1973.

Nikonorov V.P. The Armies of Bactria, 700 B.C. — 450 A.D. Stockport, 1997. Vol. 1–2.

Swiçtosiawski W. Strzemiona sredniowieczne z ziem Polski. Lodz, 1990.

Werner J. Beiträge zur Archäologie des Attila-Reiches. München, 1956.

White L. Medieval Technology and Social Change. Oxford, 1966.

"Степи Евразии в древности и средневековье". Книга II. Материалы научно-практической конференции, посвящённой 100-летию со дня рождения М.П. Грязнова. СПб: 2003. С. 263–267.

Примечания

1

Радищев А.Н. Полн. собр. соч., т. 1, М.-Л., 1938, с. 149–150.

2

Мицкевич А. Собр. соч., т. 3, М., 1952, с. 267, 281–284.

3

Шнирельман В.А. Происхождение скотоводства. М.: Наука, 1980, с. 231.

4

Ковалевская В.Б. Конь и всадник. М.: Наука, 1977, с. 35–37.

5

Trippett F. The First Horsemen. — Time-Life International (Nederland) В. V., 1976, p. 62.

6

История древнего мира/Под ред. Дьяконова И.М., Нероновой В.Д., Свенцицкой И.С. Т. II. М.: Наука, 1982, с. 7–8.

7

Вайнштейн С.И. Некоторые вопросы истории древнетюркской культуры. — Сов. этнография, 1966, № 3, с. 62.

8

Смирнов А.П. Скифы. М.: Наука, 1966, с. 153.

9

Arendt W.W. Sur l'apparation de l'etrier chez les Scythes. — Eurasia septentrionalis antiqua, IX. Helsinki, 1934, p. 206, 208; Minns E.N. Scythians and Greeks. Cambridge, 1913, fig. 48; Кларк Г. Доисторическая Европа. М.: Изд-во иностр. лит., 1953, с. 307, прим. 154.

10

Вайнштейн С.И., Указ. раб., с. 62.

11

Littauer М.A. Early Stirrups. — Antiquity, LV. Cambridge, 1981, p. 99—105.

12

Сыма Цянь. Исторические записки. Т. 6. Пекин, 1955, с. 2676 (на кит. яз.).

13

Крюков М.В., Переломов Л.С., Софронов М.В., Чебоксаров И.Н. Древние китайцы в эпоху централизованных империй. М.: Наука, 1983, с. 77–80.

14

Кларк Г. Указ. раб., с. 307.

15

Кызласов Л.Р. Таштыкская эпоха в истории Хакасско-Минусинской котловины. М.: Изд-во МГУ, 1960, с. 140, рис. 51, 9, 10.

16

В этой связи представляет интерес недавняя находка в Анапе надгробия II в. н. э. с изображением всадника и двух оседланных коней: на нем отчетливо видны «мягкие» седла без стремян (находка хранится в Институте археологии АН СССР).

17

Впервые эти выводы сделаны в 1966 г. С.И. Вайнштейном (Указ. раб. с. 64). См. также: Амброз А.К. Стремена и седла раннего средневековья как хронологический показатель (IV–VIII вв.). — Сов. археология, 1973, № 4, с. 83; Крюков М.В., Малявин В.В… Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков. М.: Наука, 1979, c. 164–165.

18

Памятники материальной культуры Синьцзяна. Пекин, 1975, с. 27, № 44 (на кит. яз.).

19

Такая традиции ношения одежды восходит к эпохе ранних кочевников и была характерно еще для скифов. Следовали ей и древние тюрки. См. Вайнштейн С.И., Крюков М.В. — Об облике древних тюрков В кн.: Тюркологический сборник. М.: Наука, 1966, с. 182–185.

20

Вайнштейн С.И. Памятники второй половины I тысячелетия в Западной Туве. — В кн.: Тр. Тувин. комплексной археолого-этнографической экспедиции. Т. II. М.—Л.: Наука, 1966, с. 292–347.

21

Приношу благодарность А.В. Арциховскому, в семинаре которого была выполнена настоящая работа, а также Б.И. Маршаку за оказанную помощь.

22

RLV XIII, Berlin, 1927, S. 68; Р. Ehrenberg. Betrachtungen über die Verwendung des Pferdes in der Frühzeit. «Ethnographische [und] archäologische Forschungen». Berlin, 1959, S. 26.

23

S.W. Bushell. L'art Chinois. Paris, 1910, p. 35; M. Rostovtzeff. The Animal Style in South Russia and China. Princeton, 1929, p. 107; B. Laufer. Chinese Grave Sculptures of the Han Period. London, 1911, p. 23; K. Wittfogel and Fêng Hsia-shéng. History of Chinese Society. Liao. Philadelphia, 1949, p. 505.

24

С.В. Киселёв. Древняя история Южной Сибири. M., 1951, стр. 516–518; Л.Р. Кызласов. Тыштыкская эпоха в истории Хакасско-Минусинской котловины. М., 1960, стр. 140; его же. История Тувы в средние века. М., 1969, стр. 20; Н.Я. Meрперт. Из истории оружия племён Восточной Европы в раннем средневековье. СА, XXIII, 1955, стр. 142, 166–167.

25

A.D.H. Bivar. Stirrup and its Origin. OA [Oriental Art], London, 1955, I, 1, p. 62.

26

P.Ш. Джарылгасинова. Древние когурёсцы. М., 1972, стр. 111–112.

27

G. Clark. Horses and Battle-Axes. «Antiquity», Gloucester, 1941, 15, 57, p. 53; его же. Доисторическая Европа. M., 1953, стр. 307–309; J. Werner. Beiträge zur Archäologie des Attila-Reiches. München, 1956, s. 53; А.В. Арциховский. Основы археологии, М., 1954, стр. 196.

28

М.M. Дьяконов. Росписи Пенджикента и живопись Средней Азии. В кн. «Живопись древнего Пенджикента». М., 1954, стр. 127; С.И. Вайнштейн. Некоторые вопросы истории древнетюркской культуры. «Советская этнография», 1966, 3, стр. 62 и далее; С.С. Черников. В глубине веков. «Очерки истории Рудного Алтая». Усть-Каменогорск, 1970, стр. 13; А.М. Xазанов. Очерки военного дела сарматов. М., 1971, стр. 90.

29

К. Wittfogel and Fêng Hsia-shéng. Op.cit., p. 505. P.Ш. Джарылгасинова. Ук. соч., стр. 111–112.

30

А.П. Pунич. О конской сбруе из района Пятигорья. СА, 1973, 1, стр. 168.

31

С.И. Вайнштейн. Ук. соч., стр. 62, 67, 74.

32

Под жёстким седлом подразумевается седло, имеющее твёрдые луки и деревянную основу остова.

33

С.И. Руденко. Башкиры. Историко-этнографические очерки. М.-Л., 1955, стр. 253.

34

«Археология, этнография и искусствоведение Молдавии». Кишинёв, 1968 рис. 1, 16.

35

G.St.G. Gompertz. Korean Art. I; OA [Oriental Art], VII, London, 1961, 1, p. 21, fig. 8, p. 19; Культурные памятники Кореи. Пхеньян, 1957, рис. 52, стр. 97.

36

Р.Ш. Джарылгасинова. Ук. соч., стр. 112, табл. I; рис. на стр. 117 и 136.

37

J. Werner. Op.cit., Taf. 23 (1–2), S. 52.

38

Ср. Ю. Талько-Грынцевич. Материалы к палеоэтнологии Забайкалья. VI. Труды Троицко-Кяхтинского отдела Приамурского отделения Русского географического общества, IV, 2, М., 1902, стр. 51; С. Trever. Excavations in Northen Mongolia. Leningrad, 1932, pl. 25.

39

T.M. Минаева. Погребения с сожжением близ г. Покровска. Уч. зап. СГУ. VI, 3, Саратов, 1927, стр. 97, 98, 107, 120, 123, табл. IV, рис. 26.

40

J. Werner. Op.cit., S. 51.

41

L.S. Leshnik. Some Early Indian Horse-Bits and Other Bridle Equipment. AJA. [American Journal of Archaeology], 57, 2, 1971, p. 147.

42

Seiroku Noma. Haniwa., OA [Oriental Art] I, London., 1955, 1, p. 5, 10, fig. p. 8; K.U. Köhalmi. Two Saddle Finds from Western Mongolia. AAH. [Acta Archaeologica Academiae Scientiarum Hungaricae], 20, Budapest, 1968, fig. 7, p. 356; OA [Oriental Art], London, V, 1959, 2, фото на обложке; L'Art et l'Homme, II, p. 176, Paris, 1958.

43

A.H. Бернштам. Кенкольский могильник. Л., 1940, стр. 6, 18, 21, 22, табл. XXVI.

44

Э.В. Шавкунов, Ю.В. Аргудаева. Когурёский сосуд III в. СА, 1963, 3, стр. 231, рис. 6.

45

В.И. Мошинская. Городище и курганы Потчеваш. МИА, 35, 1953, табл. XII, 2, 3, стр. 210–211, 216.

46

С.В. Киселёв. Ук. соч., стр. 434, табл. XXXVI, 1 [см. в первом издании]; Л.Р. Кызласов. Таштыкская эпоха, стр. 130.

47

Там же, стр. 117, 136; рис. 32, 5, 52, 2.

48

С.И. Руденко. Культура хуннов и ноинулинские курганы. М.-Л., 1962. стр. 49–50, табл. XXIV, 3.

49

Цзэн Чжао-люй, Цзян Бао-гэн, Ли Чжун-и. Инань гу хуасян шиму фацзюэ баогао. Отчёт о раскопках каменной усыпальницы с древними рельефами в уезде Инань. Шанхай, 1956, рис. 28, 7, 48, 34–50, 38, 96, 97; L. Hajek. Chinesische Kunst. Prag, 1954, Abb. 94.

50

А.С. Скpипкин. Случайные находки сарматских котлов на территории Волгоградской области. СА, 1970, 4, стр. 207, рис. 3; Ю.М. Десятчиков. Катафрактарий на надгробии Афения. СА, 1972, 4, стр. 76; DAGR [Ch. Daremberg. Edm. Saglio, et Edm. Pettier. Dictionnaire des antiquités Grecques et Romaines], IV, 2, р. 1181–1182.

51

С.П. Толстов. Древний Хорезм. М., 1948, стр. 219, табл. 81, 9.

52

В.С. Таскин. Материалы по истории сюнну. М., 1968, стр. 74, 158.

53

С.В. Киселёв. Ук. соч., стр. 346–347, 434, табл. XXXII, 12 [см. в первом издании].

54

Б.Н. Граков. Скифы. М., 1971, стр. 98: «В ряде курганов IV–III вв. до н. э. были обнаружены остатки деревянных сёдел. По краю к ним прибивались золотые полоски с волнистым краем».

55

Н.Я. Mеpпеpт. Из истории оружия…; его же. О генезисе салтовской культуры. КСИИМК, XXXVI, 1951; М.M. Дьяконов. Росписи Пенджикента…, стр. 127.

56

T.M. Mинаева. Ук. соч., стр. 103, 109; Н.Я. Мерперт. Из истории оружия…, стр. 160.

57

М.В. Воробьёв. Древняя Корея. M., 1961, стр. 108–110, 114–115; рис. XXXIV, 10; Akio Ito. Zur Chronologie der frühsillazeitlichen Gräber in Südkorea. Text und Tafelband. BAW [Bayerische Akademie der Wissenscnaften], Philosophische-historische Klasse Abhandlungen. Neue Folge. Heft 71, München, 1971, Abb. 91, 56.

58

Akio Ito. Op.cit., S. 82–86, 137–142.

59

P.Ш. Джapылгасинова. Ук. соч., стр. 112.

60

J. Wеrner. Beitrage… S. 53, Taf. 67, 1, 60, 1.

61

G.St.G. Gompertz. Op.cit., p. 19, 21, fig. 8; Культурные памятники Кореи, рис. 52, стр. 97.

62

A.D.H. Bivar. Stirrup…, p. 63.

63

Setsu Onoyama. Early Horse Equipment Discovered in Japan. Kokogaku zasshi. JASN [Journal of the Archaeological Society of Nippon], LII, 1966, July, 1, p. 1–2; Takayasu Higuchi, Shinji Nishitani, Setsu Onoyama. Otani. Report of the Excavation of the Ancient Burial Mound. Kyoto, 1959, pl. XLVII, XLVIII.

64

K.A. Wittfоgel and Fêng Hsia-shéng. Op.cit., p. 18, 505; A.D.H. Bivar. Op.cit., p. 62.

65

Морохаси Тэцудзи. Дай кан-ва дзитэн. II, Токио, 1959, стр. 12175. Большой иероглифический словарь (китайско-японский); «Чжунвэнь да цыдянь», 35, Тайбэй. 1968, стр. 15125. Большой энциклопедический словарь китайского языка. Пользуюсь случаем поблагодарить за консультацию Р.В. Вяткина.

66

A.D.H. Bivar. Op.cit., p. 63.

67

М.В. Воpобьёв. Древняя Корея, стр. 108–109.

68

Seiroku Nоma. Op.cit., р. 5–10; ОА [Oriental Art], 1959, V, 2; К.U. Кöhalmi. Op.cit., p. 356, fig. 7.

69

Akio Itо. Op.cit., s. 137–142, Abb. 56, 91.

70

P.Ш. Джарылгасинова. Ук. соч., стр. 111–112 и рис. в тексте.

71

К. Наmada and S. Umehara. A Royal Tomb «Kiukan-Tsuka» of the Gold Tomb at the Keishu and its Treasures. Spec. Report of the Service of Antiquites of Chesen 3, Seoul. 1924; T. Higuchi. S. Nishitani, S. Onoyama. Op.cit.

72

С.В. Киселёв. Ук. соч., стр. 516–518; Л.Р. Кызласов. Таштыкская эпоха, стр. 140, стр. [рис.] 51, 9-10.

73

Л.Р. Кызласов. Ук. соч., стр. 151.

74

A.D.H. Bivar. Op.cit., p. 61; «Песнь о Нибелунгах», Л., 1972, стр. 69. строфа 570.

75

Ксенофонт. «Анабасис». М., 1951, кн. III, гл. II, стр. 78.

76

А.М. Хазанов. Очерки военного дела сарматов. М., 1971, стр. 49, 73–74.

77

То же самое было и при использовании двуручного меча тяжеловооружённым всадником.

78

В.Д. Блаватский. О боспорской коннице. КСИИМК, XXIX, 1949, стр. 96–99, рис. 21, 22, 1, 2; его же. Очерки военного дела в античных государствах Северного Причерноморья. М., 1954, стр. 114–115, 117, 119; А.М. Хазанов. Ук. соч., стр. 73; H.A. Potratz. Das Pferd in der Frühzeit. Rostok, 1938, S. 24.

79

В.Д. Блаватский. Ук. соч.; А.М. Хазанов. Ук. соч.

80

А.М. Хазанов. Характерные черты сарматского военного искусства. СА, 1970. 2, стр. 61–62; С.П. Толстов. Древний Хорезм. М., 1948, стр. 214–215; M. Rоstоvtzеff. Op.cit., p. 60–61, 107, n. 2; A.D.H. Bivar. Op.cit., p. 63.

81

Мы не считаем правильным обособлять здесь вопрос о времени происхождения металлических стремян. Термины «истинные», «настоящие» или «ненастоящие» стремена вряд ли заслуживают внимания. Стремя является таковым, если оно выполняет свои основные функции, независимо от материала, из которого оно изготовлено.

82

Сокровища скифских курганов. Текст М.И. Артамонова Ленинград — Прага 1966, табл. 175. [см. возражения С.И. Вайнштейна в книге 1991 г.]

83

Р. Ehrenberg. Ор. cit., s. 27; L.S. Leshnik. Op.cit., p. 147; K. Wittfogel and Fêng Hsia-shéng. Opt.cit., p. 505.

84

P. Ehrenberg. Op.cit., s. 27; A.D.H. Bivar. Op.cit., p. 61.

85

«Хунаньскпй провинциальный музей. Доклад о раскопках могил времён цзиньскпх южных и шуйских династий в г. Чанша» (резюме на русск. яз.). «Каогу сюэбао». 1959, 3, стр. 75-105.

86

У.Э. Эрдниев. Калмыки (конец XIX — начало XX в.). Историко-этнографические очерки. Элиста, 1970, стр. 120.

87

Сообщено студентом Московского университета якутом В.И. Эртюковым.

88

Использование таких стремян наблюдали летом 1972 г. сотрудники Хакасской археологической экспедиции МГУ В.И. Эртюков и О.В. Давыдов в Аскизском р-не Хакасской автономной области.

89

Для составления этой таблицы использовались материалы словарей: В. Даль. Толковый словарь русского языка, IV. М., 1955, стр. 338; А. Преображенский. Этимологический словарь русского языка. М., 1956, стр. 397; Н.И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка, III, М., 1959; М. Фасмер. Этимологический словарь русского языка, III. М., 1971, стр. 775; Краткий этимологический словарь русского языка, ред. С.Г. Бархударова. М., 1971, стр. 429; Большой русско-польский словарь, III. М., 1970, стр. 1258; Русско-белорусский словарь, М., 1953, стр. 666; Русско-болгарский словарь. М., 1969, стр. 996; Русско-сербохорватский словарь. М., 1965, стр. 672; Русско-чешский словарь. М., 1968, стр. 768.

90

Для составления таблицы материалами послужили следующие издания: A.D.H. Bivar. Op.cit., р. 65; G. Clark. Horses and Battle-Axes, 15, 57; Немецко-русский словарь. M., 1933, стр. 298, 1068; Русско-датский словарь. М., 1968, стр. 670.

91

Для работы над этой таблицей использованы издания: Л.З. Будагов. Сравнительный словарь турецко-татарских наречий, I. M., 1960, стр. 134; В.В. Радлов. Опыт словаря тюркских наречий, I, 1, стр. 889; I, 2, стр. 1538, 1890, 1891, 1893, 1894; С.Е. Малов. Памятники древнетюркской письменности Монголии и Киргизии. Л., 1959, стр. 101; H. Vámbery. Etymologisches Wörterbuch der turko-tatarischen Sprachen. Leipzig, 1878, раздел 64, стр. 56; Киргизско-русский словарь. М., 1965; Уйгурско-русский словарь. Алма-Ата, 1961, стр. 259; Русско-алтайский словарь. М., 1964, стр. 738; Русско-хакасский словарь. М., 1961.

92

L.S. Leshnik. Some Early Indian Horse-Bits, p. 147, fig. 2, 21.

93

А.П. Рунич. Ук. соч., стр. 165, 167, рис. 1, 19; 2, 4.

94

Там же, стр. 167.

95

К.A. Wittfogel and Fêng Hsia-shéng. Op.cit., p. 506, note 43; К.А. Иностранцев. Сасанидские этюды. СПб., 1909, стр. 81, сноска 3.

96

К.U. Köhаlmi. Op.cit., p. 356, fig. 5, 6/12 — ab.

97

С.И. Вайнштейн. Тувинцы-тоджинцы. Историко-этнографические очерки. М., 1961, стр. 73, рис. 37.

98

С.И. Руденко. Ук. соч., рис. 221, а, стр. 255.

99

Такие стремена хранятся, например, в кабинете археологии ЯГУ в г. Якутске.

100

Е.П. Яковлев. Этнографический обзор инородческого населения долины Южного Енисея и объяснительный каталог этнографического отдела музея. Минусинск. 1900, стр. 36.

101

Л.Р. Кызласов. Курганы тувинцев. ВМУ, история, 1964, № 5, табл. I, 54.

102

Е.П. Яковлев. Ук. соч., стр. 36.

103

А. Фиельструп. Исследование среди кара-киргиз. Сб. «Этнографические экспедиции 1924 и 1925 гг.». Л., 1926, стр. 52–53, фото.

104

А.П. Pунич. Ук. соч., стр. 169.

105

«Искусство народов Востока. Путеводитель-очерк». М., 1968, табл. 38; ОА., London, 1, 1948; 2, p. 46; 4, 1958, 4, p. IX; OA [Oriental Art]., 5, 1959, 2, p. 40; OA [Oriental Art]., VII, 1961. 1, p. 2; 2, p. 55; 4, p. 176: «Каогу». 1960, 1, стр. 43 и 3, стр. 36–37.

106

К.A. Wittfogel and Fêng Hsia-shéng. Op.cit., p. 507 and notes.

107

«Скульптура и живопись древнего Пенджикента», M., 1959, табл. VII.

108

V. Ivanovа-Mavrodinova. Old Bulgarian Art. Sofia. 1967, p. 48, fig. 20; H. Appelgren-Kivalo. Altaltaische Kunstdenkmäler. Helsinki, 1931, Abb. 77, 79, 81, 82, 86, 93.

109

P.Ш. Джарылгасинова. Ук. соч., стр. 112.

110

A. Stein. Ancient Khotan. Oxford, 1904, pl. LIX, LXII.

111

М.M. Дьяконов. Ук. соч., рис. 25, стр. 152, табл. XXXI и XXXIII.

112

Е. Chavannes. Mission archéologique dans la Chine Septentrionale. Paris, 1909, Planches, pl. XXVI–XXIX; Th. Lawton. Two Han Funerary Reliefs. ОА [Oriental Art], London, 1960, 3, p. 91, fig. 1–2.

113

«Клады болгарских земель». София, 1965. «Клад из Летницы», рис. 5, 7, 9, 10.

114

В.Д. Блаватский. О боспорских всадниках в росписи Стасовского склепа. Сб. «Античная история и культура Средиземноморья и Причерноморья». Л., 1968, стр. 44–45; М.Я. Чоpеф, П.Н. Шульц. Новый рельеф сарматского круга. СА, 1972, 1, стр. 137–138.

115

A.D.H. Bivar. Op.cit., fig. 2.

116

«Сборник в честь семидесятилетия Г.Н. Потанина. Записки русского географического общества», XXXIV, СПб., 1909, стр. 214–215.

117

В.С. Таскин. Ук. соч. «История династии Хань. Глава 52. Жизнеописание Хань Ань-го», стр. 74 и 158.

118

Благодарю за это сообщение М.П. Грязнова, лично наблюдавшего такую борьбу с диким конём у хакасов в 1921 г.

119

Вайнштейн С.И. Некоторые вопросы истории древнетюркской культуры // СЭ — 1966. — № 3 — С. 62–67.

120

Кызласов И.Л. О происхождении стремян. // СА — 1973. — № 3 — С. 24–36.

121

Амброз А.К. Проблемы раннесредневековой хронологии Восточной Европы. // СА — 1971. — № 3 — С. 120–128; Он же. Стремена и сёдла раннего средневековья как хронологический показатель (IV–VIII вв.). // СА — 1973. — № 4 — C. 81–96.

122

Савинов Д.Г. Народы Южной Сибири в древнетюркскую эпоху. — Л., 1984. — C. 175. [страница указана неверно]

123

Грач В.А. Средневековые впускные погребения из кургана-храма Улуг-Хорум в Южной Туве. // Археология Северной Азии. — Новосибирск, 1982. — С. 163.

124

Амброз А.К. Проблемы… — С. 128; Он же. Стремена и сёдла… — С. 91.

125

Амброз А.К. Стремена и сёдла… — С. 81.

126

Ковалевская В.Б. Северокавказские древности. // Степи Евразии в эпоху средневековья. — М., 1981. — С. 86.

127

Айбабин А.И. Стремена «перещепинского типа». // Сообщения ГЭ. — 1974. — Т. 39 — С. 33.

128

Мажитов Н.А. Курганы Южного Урала VIII–XII вв. — М., 1981. — С. 12; Рис. 6, 8, 13.

129

Голдина Р.Д. Ломоватовская культура в Верхнем Прикамье. — Иркутск, 1985. — С. 129.

130

Засецкая И.П. Гунны в Нижнем Поволжье. // Древняя и средневековая история Нижнего Поволжья. — Саратов, 1986. — С. 111.

131

Грач. В.А. Ук. соч. — С. 160; Савинов Д.Г. Ук. соч. — С. 132–133.

132

Грач В.А. Ук. соч. — C. 160.

133

Гаврилова А.А. Могильник Кудыргэ как источник по истории алтайских племён. — М.-Л., 1965. — С. 34.

134

Могильников В.А. Тюрки. // Степи Евразии в эпоху средневековья. — М., 1981. — С. 33; Савинов Д.Г. Ук. соч. — Рис. 2, 14.

135

Гаврилова А.А. Ук. соч. — С. 34.

136

Вайнштейн С.И. Ук. соч. — С. 65–67; Кызласов И.Л. Ук. соч., — С. 28, 29; Амброз А.К. Стремена и сёдла… — С. 85–86; Грач В.А. Ук. соч. — С. 160; Савинов Д.Г. Ук. соч. — С. 132–133;

137

Грач В.А. Ук. соч. — С. 160–161.

138

Там же. — С. 160.

139

Амброз А.К. Стремена и сёдла… — С. 86.

140

Там же. — С. 86.

141

Грач А.Д. Ук. соч. — С. 162.

142

Там же. — С. 163; Савинов Д.Г. Ук. соч. — С. 133; Нестеров С.П. Стремена Южной Сибири. // Методические проблемы археологии Сибири. — Новосибирск, 1989. — С. 178.

143

Амброз А.К. Стремена и сёдла… — С. 86, 87; Савинов Д.Г. Ук. соч. — С. 133.

144

Айбабин А.И. Стремена… — С. 32–34.

145

Гаврилова А.А. Ук. соч. — С. 34; Савинов Д.Г. Ук. соч. — Табл. III, 16; Могильников В.А. Ук. соч. — Рис. 19, 71.

146

Ковалевская В.Б. Ук. соч. — С. 86.

147

Амброз А.К. Стремена и сёдла… — С. 32–34 [страницы указаны неверно]; Эрдэли И. Археология Венгрии VI–XI вв. // Археология Венгрии. Конец II тыс. до н. э. — I тыс. н. э. — М., 1986. — С. 324–326.

148

Айбабин А.И. Стремена… — C. 33.

149

Амброз А.К. Бирский могильник и проблемы хронологии Приуралья в IV–VII вв. // Средневековые древности евразийских степей. — М., 1986. — С. 10–11, 51.

150

Амброз А.К. Проблемы… — С. 120–128; Айбабин А.И. Погребение хазарского воина. // СА — 1985. — № 3 — С. 191–205.

151

Генинг В.Ф. Азелинская культура III–V вв. // Вопросы археологии Урала. — Свердловск, 1963. — Вып. 5 — С. 69.

152

Голдина Р.Д. Ломоватовская культура… — Табл. XXX, 35.

153

Амброз А.К. Восточноевропейские и среднеазиатские степи V — первой половины VIII вв. // Степи Евразии в эпоху средневековья, — М., 1981. — С. 15; Айбабин А.И. Погребение. — С. 191–192.

154

Амброз А.К. Проблемы… — С. 128–129; Он же. Восточноевропейские и среднеазиатские степи… — С. 15; Айбабин А.И. Погребение… — С. 191–193.

155

Савинов Д.Г. Ук. соч. — С. 133.

156

Материалы по истории древних кочевых народов группы дунху. — М., 1984. — С. 278, 404; Савинов Д.Г. Ук. соч. — С. 26–28, 50.

157

Засецкая И.П. Ук. соч. — С. 98–112.

158

Гадло А.В. Этническая история-Северного Кавказа IV-Х вв. — Л., 1979. — С., 55–59; Джафаров Ю.Р. Гунны и Азербайджан. — Баку, 1985. — С. 73; Засецкая И.П. Ук. соч. — C. 104.

159

Казаков Е.П. С культе коня в средневековых памятниках Евразии. // Западная Сибирь в эпоху средневековья. — Томск, 1984. — С. 99–110; Халиков А.Х. Основные этапы истории и археологии ранних болгар в Среднем Поволжье и Приуралье. // Ранние болгары в Восточной Европе. — Казань, 1989. — С. 16–19.

160

Савинов Д.Г. Ук. соч. — С. 38–40; Материалы… — С. 294–295.

161

Халиков А.Х. Ук. соч. — С. 20.

162

Айбабин А.И. Стремена… — С. 33.

163

Нестеров С.П. Стремена… — С. 178.

164

Там же. — С. 177–180.

Content

Седло и стремя

Севьян Израилевич Вайнштейн Михаил Васильевич Крюков Седло и стремя

Спор у Медного Всадника

Два ассирийских барельефа

Все дороги ведут в Эрмитаж

Зачем человеку варварская одежда!

Подножка из Чанша

У Восточного моря и еще дальше

Кокэльский аккорд

Очень краткий эпилог

Игорь Леонидович Кызласов О происхождении стремян

Искандер Лерунович Измайлов Появление и ранняя история стремян в Среднем Поволжье

Валерий Павлович Никоноров К вопросу о роли стремян в развитии военного дела

Примечания