Мария Александровна Филимонова

Повседневная жизнь американцев во времена Джорджа Вашингтона

Введение

Первая американская революция XVIII века… Десять лет антианглийских протестов. Восемь лет войны. Наконец, принятие федеральной Конституции 1787 г. и создание стабильной федерации. Эти годы глубоко перепахали Америку. Не только появилось новое государство. Изменилась и жизнь обычных людей.

В глазах современников революция стала началом американской нации. Южнокаролинский историк Дэвид Рамсей подчеркивал, что революция дала начало американской нации: «Местные предрассудки ослабли. Частые контакты смягчили взаимные трения, и было заложено основание для создания нации из разнородных материалов»[1]. Примерно 2,5 миллиона человек, составлявших население тринадцати британских колоний в 1776 г., начали осознавать себя по-новому. Автор Декларации независимости США Томас Джефферсон рассуждал в переписке с французским активистом Ж.П. Бриссо: «Вы правильно заметили, что нас больше нельзя называть англоамериканцами. Это название теперь описывает только жителей Новой Шотландии, Канады и т.д. Я применил к нашим гражданам термин “федероамериканцы”, поскольку с нашей стороны было бы не очень прилично присвоить себе лестное название “свободные американцы”»[2].

Подъем национального самосознания сопровождался своего рода антиглобалистским импульсом. Европейские великие державы, прежде всего, Франция и Великобритания, не только были могущественны в военном отношении, но и могли навязать другим нациям свою культурную повестку, свои модели потребления. Недаром миссис Рэкет, нью-йоркская дама из комедии Уильяма Данлэпа, хвалилась тем, что не уступит самым изысканным европейцам[3]. Европейское было престижным. Американская революция сделала отказ от импорта одним из своих лозунгов. Дэвид Рамсей заявлял в связи с ратификацией Конституции США: «До сих пор наши нравы, обычаи и одежда регулировались обычаями Европы; но, объединившись под одной властью, наш народ будет иметь нечто свое, оригинальное, чему он сможет подражать и экономить деньги, которые теперь нелепо расходуются на следование моде других стран»[4].

Равенство тоже было частью революционной утопии. В воображении современников США представали страной свободных фермеров, где не ценятся пышные родословные и каждый может достичь чего угодно, – ранняя версия мифа об Америке как стране безграничных возможностей. Массачусетский политик, госсекретарь США в 1795–1800 гг. Тимоти Пикеринг уверял: «Если человек обладает добродетелью и способностями, не имея при этом ни шиллинга, он все же может стать президентом Соединенных Штатов. Разве это похоже на аристократию?»[5] Это было, конечно же, далеко от реального американского общества XVIII в., где существовала собственная аристократия, хотя бы в лице «набобов» Южной Каролины и «джентри» Верхнего Юга. И все же революция действительно потеснила традиционные политические кланы во власти. Рядовые американцы получили новые возможности политического действия[6].

Для представителей элиты все это выглядело как своего рода «восстание масс». Виргинские джентльмены из пьесы Роберта Манфорда «Патриоты» (1777) сетовали на то, что функционеры новых революционных органов власти – наглые выскочки, опьяненные свободой; женщины увлеклись политикой, оставляя свои традиционные роли; слуги вели себя вызывающе[7]. Консерваторы-тори оплакивали правление «милорда Толпы».

Понятие борьбы за свободу, в революции в XVIII в. было тесно связано с понятием добродетели. Революция мыслилась не только как уничтожение тирании во имя свободы, но и как борьба с пороком и торжество добродетели. Джон Адамс, будущий второй президент США, излагал теорию республики добродетели следующим образом: «Подобное [республиканское] правление должно поддерживаться лишь чистой религией или суровой моралью»[8]. Республиканская простота нравов должна была распространиться во всех областях жизни – начиная с языка и манер и кончая политикой. Представление о добродетели XVIII в. применительно к другой революции иногда описывается как «суровое счастье Спарты». «Христианская Спарта» – так это сформулировал Сэмюэль Адамс, один из главных идеологов Американской революции. Отказ от импортной роскоши, домотканая одежда, самоотречение во имя родной страны – так мог выглядеть идеальный патриот в 1775 г.

Революция приводила к высокой политизации быта. Повседневное меню, одежда, танец, даже способ лечения болезни могли быть знаком партийной принадлежности, лояльности или нелояльности «американскому делу».

Немалое влияние на американскую повседневность оказывали культура Просвещения и неотделимый от нее на практике классический республиканизм. Индоктринация масс идеями Просвещения была велика[9]. В повседневности их внедрение могло принимать различные формы, от бойкотов импорта как проявления республиканской добродетели до распространения оспопрививания, тесно связанного с просвещенческим культом науки и прогресса.

И все же американцы XVIII в. жили не только революционной борьбой. Строгость классического республиканизма причудливо сочеталась у них с бытовым консьюмеризмом. Историки говорят о «революции потребления» в середине столетия. Ее выражением служит значительная степень глобализации потребления. Она особенно хорошо прослеживается в ранней Америке, где собственное производство еще не было развито. И как бы пламенно революционная пропаганда ни призывала к «простоте нравов», рекламные блоки американских газет старались завлечь читателей совсем другими приманками. Их любимым словом была «жантильность» (gentility). «Жантильность» была также приметой элитарности. Она превращала потребителей и потребительниц – хотя бы в собственном воображении – в джентльменов и леди. К несчастью для себя, им приходилось сталкиваться не только с новыми идеалами, прививаемыми классическим республиканизмом, но также с законодательными запретами определенных видов жантильных развлечений, излюбленных блюд и напитков и т.п. Свои коррективы вносила и военная экономика с ее безудержной инфляцией и дефицитами.

Простота нравов считалась присущей республике, а жантильность – монархии. Джон Адамс писал своей приятельнице: «Скажите, мадам, вы за американскую монархию или за республику? Монархия – это самое благородное и самое модное правительство, и я не знаю, почему бы дамам не считаться с элегантностью и модой в вопросах правительства, как относительно платьев, бюро или экипажей. Что касается меня, то я настолько безвкусен, что предпочитаю республику»[10]. И в то же время в молодой американской республике жантильность, джентльменское поведение были важной политической характеристикой. Предлагая кандидатов на нью-йоркский ратификационный конвент в 1788 г., их сторонники не забывали похвалить «обаятельные», «непринужденные» или хотя бы просто «приятные» манеры своих протеже[11].

Подытоживая в двух словах, можно констатировать, что Американская революция привела к тому, что современные французские историки называют «тотальной политизацией частной жизни»[12]. Граница между частным и публичным размывалась. И все же США не превратились в «христианскую Спарту». Американцы охотно проявляли свою республиканскую добродетель при случае, но также они стремились к комфорту и следовали модным трендам. И то, и другое нашло свое отражение в этой книге.

Глава 1. Повседневность армии и армия в повседневности

В оккупации. У Америки появляется армия

Дисциплина барона фон Штойбена. Вэлли-Фордж. В плену

Альянс с Францией. Демобилизация и «цинциннаты»

Две подруги из пьесы виргинца Роберта Манфорда «Патриоты» (1777) так рассуждали о войне:

Изабелла. Прошу тебя, Мира[13], отбрось этот скромный вид; когда все вокруг сходят с ума от радости, услышав славную весть с Севера, ты словно египетская мумия – без чувств и движения.

Мира. У меня случаются приступы ужаса, мисс, когда я слышу о битве.

Изабелла. И у меня тоже, если она обернется против нас.

Мира. Победа сопровождается плачем вдов и слезами сирот; я не могу радоваться ничему, что звучит похоронными песнопениями или заставляет радость улыбаться перед лицом скорби[14].

Теоретики эпохи Просвещения не одобряли войн. Бенджамин Раш, пенсильванский врач и философ-просветитель, писал: «Война – занятие для дикарей. Во всех цивилизованных нациях она порождает пороки и долги. Она приятна монархам, поскольку они извлекают из нее славу и увеличивают свою власть. Республики заинтересованы в мире»[15]. А между тем на протяжении восьми лет Соединенные Штаты сражались за свою независимость. Войска, свои и иностранные, союзные и вражеские, были неотъемлемой частью повседневности. Так что с повседневной жизни армии и следует начать рассказ о буднях Американской революции.

В оккупации

Английские оккупационные войска появились в Америке задолго до того, как в Лексингтоне и Конкорде прозвучали первые выстрелы. В 1768 г. они высадились в мятежном Бостоне. И лишь в 1783 г., с освобождением Нью-Йорка, последний английский солдат покинул США. Под контролем Великобритании на некоторое время остались лишь кое-какие форты на Западе.

Английский капитан Джеймс Мюррей не слишком высоко оценивал то, чем занимался: «Варварское занятие в варварской стране»[16]. Другие офицеры были уверены: «Ничто не образумит этих людей, кроме огня и меча»[17]. Временами именно огнем и мечом англичане и действовали. Но не всегда. Порой кажется, что у английских военных не было четкого представления о том, как же можно вернуть мятежные колонии. В их действиях можно найти примеры как «войны в кружевах», так и жестокости.

Оккупированные города – а в разное время войска его величества стояли в Бостоне и Нью-Йорке, Филадельфии и Чарльстоне, не считая менее значительных населенных пунктов, – англичане старались поставить под жесткий контроль. Например, заняв в августе 1776 г. Нью-Йорк, англичане ввели в городе военный закон. Полицейскими и правоохранительными функциями занимались британские военные власти. Тут же начинались и репрессии против патриотов. Филадельфийка Элизабет Дринкер рассказывала об оккупации своего города: «Многие горожане арестованы и заключены в тюрьму»[18]. Стандартной мерой было также перерезание всех возможностей коммуникации между городом и сельской округой. Бостонка Сара Деминг описывала политику английского командующего: «К утру я погрузилась в крепкий сон, от которого мистер Деминг пробудил меня между 6 и 7 часами утра, сообщив, что теперь я узница генерала Гейджа и что все движение в город и из него перерезано. Здесь вновь описание бессильно»[19]. Разрушение торговых сношений между городом и деревней приводило к дефициту продовольствия и безудержному росту цен. Бостонский торговец Джон Эндрюс остался в оккупированном городе, чтобы англичане не разграбили его склады. В результате ему пришлось хлебнуть горя: «Вчера прошло две недели с тех пор, как прекратилось сообщение между городом и деревней, поэтому наши глаза не были благословлены ни овощами, ни свежей провизией. Как долго мы протянем в этом жалком состоянии – одному Богу известно»[20]. Порой перебои снабжения били и по самим англичанам. Уже знакомый нам капитан Мюррей не без юмора описывал свой рацион: «Жареная солонина на завтрак, вареная солонина на обед, холодная солонина на ужин»[21].

В то же время полностью изолировать оккупированные города не удавалось. Мирные жители, оказавшиеся между двумя воюющими армиями, всеми правдами и неправдами старались кто разузнать о судьбе родных, оказавшихся во вражеском окружении, кто заработать на спекуляции дефицитными товарами. Жизнь такой нейтральной полосы превосходно описана Фенимором Купером в романе «Шпион» (1821)[22]. Губернатор Нью-Джерси Уильям Ливингстон сетовал на «законченных бандитов», благодаря которым «враг, как мне сообщили, в изобилии снабжается свежей провизией, а взамен привозится такое количество британских товаров, что заинтересованные лица могли открыть магазины для их розничной продажи»[23]. Нью-Джерси издал закон, запрещающий гражданам штата пересекать вражеские линии без разрешения или паспорта[24]. Английский генерал Хоу, со своей стороны, тоже старался пресечь контрабанду. Однако ни у одной из сторон ничего не вышло.

Контрабандистскими тропами пользовались не только для перевозки товаров. Темнокожие рабы старались пробраться теми же путями, надеясь при помощи британской армии обрести свободу. Еще в самом начале Войны за независимость, 7 ноября 1775 г. бывший королевский губернатор Виргинии Данмор даровал свободу всем рабам, принадлежащим мятежникам, если только эти рабы помогут усмирить взбунтовавшуюся колонию. Результатом было довольно широкое распространение лоялизма среди темнокожего населения. Американские рабы начали верить, что король Георг III на их стороне и против их хозяев. Если такие «черные лоялисты» попадали в руки американцев, им приходилось солоно.

Рядовой Континентальной армии Джозеф Пламб Мартин описывал случай, когда чернокожий беглец по ошибке вышел не к английскому, а к американскому блокгаузу. Беднягу тут же вернули владельцу[25]. Более удачливым оказался Генри Вашингтон, раб Джорджа Вашингтона. В августе 1776 г. он сбежал из Маунт-Вернона, чтобы присоединиться к афроамериканскому полку, организованному лордом Данмором. Таких полков было несколько. Наиболее известные из них: «Эфиопский полк» в Виргинии, «Черные первопроходцы» в Нью-Йорке и «Черная бригада» в Нью-Джерси. Генри Вашингтон служил во втором из них. В 1783 г. он покинул Нью-Йорк вместе с британскими войсками. Ему повезло больше, чем многим другим. После освобождения Нью-Йорка, Чарльстона и Саванны – последних крупных американских городов, удерживаемых британцами, – туда направились сотни рабовладельцев, пытавшихся вернуть сбежавшую собственность. Далеко не для всех бывших рабов нашлось место на английских кораблях. Общее число черных лоялистов неизвестно, но ясно, что их были десятки тысяч (внушительная цифра при общем населении США не более 3 млн человек!). Не случайно американский историк Г. Нэш считает участие афроамериканцев в Войне за независимость на стороне англичан крупнейшим рабским восстанием в истории США. Всего англичане в ходе Войны за независимость освободили ок. 20 тыс. рабов. Около половины из них впоследствии переселились в Канаду, Британию или Сьерра-Леоне (в числе последних был и Генри Вашингтон)[26].

Английские офицеры старались устроиться в Америке как можно приятнее. Череда приемов, балов, театральных постановок, а также игра в карты и общение с дамами свободного поведения скрашивали их жизнь в чужой стране. Оккупировав Бостон, англичане шокировали горожан, превратив Старую южную церковь в школу верховой езды, а Фанейл-холл[27] в театр. Такой же порядок был в оккупированном Нью-Йорке. «Connecticut Courant» сообщала, что «на зиму в Нью-Йорке заведен театр; но хотя город изобилует семьями [высокого] ранга, вкуса и состояния, он (как нам говорили), не может содержать постоянную труппу актеров». Далее следовало ироническое описание того, как английские офицеры в Нью-Йорке преобразились в плясунов и скоморохов, а издатель-тори[28] Джеймс Ривингтон продает им скрипки и другие музыкальные инструменты[29].

Самый впечатляющий лоялистский праздник состоялся 18 мая 1778 г. в Филадельфии и запомнился надолго. В этот день генерал Хоу покидал пост главнокомандующего британскими силами в Америке и хотел отметить прощание запоминающимся зрелищем. Название торжества «мешьянца», примерно означавшее по-итальянски «смесь», соответствовало сочетанию разных мероприятий. Организацию взял на себя майор Джон Андре[30]. Приглашены были как британские офицеры, так и богатые филадельфийцы. День начался с регаты на реке Делавэр. Множество судов проходили вверх по реке под звуки музыки и залпы салюта, под приветствия зрителей. Затем на обширной лужайке был устроен стилизованный рыцарский турнир.

Юная филадельфийка описывала эту сцену: «Наше внимание привлекла триумфальная арка в честь лорда Хоу. На ней был выгравирован Нептун со своим трезубцем; две сестры охраняли его с обнаженными шпагами. Они разместились в маленьких нишах, сделанных специально для этого. По обе стороны арки были места для леди: ступеньки, одна над другой, все покрытые коврами. (…) По особой просьбе устроителей четырнадцать юных леди были одеты одинаково: белые мантуи[31] в польском стиле, с длинными рукавами, полосатые газовые тюрбаны и кушаки вокруг талии. Семь из них носили розовые кушаки с серебряными полосами, а другие – белые с золотыми полосами. Их газовые платочки были такого же цвета. Девушки в розовом и белом назывались Дамами пестрой розы, бело-золотые – Дамами пылающей горы». Сохранился сделанный Андре набросок костюма. Дама на рисунке украшена тюрбаном, отделанным жемчугом и небольшим плюмажем; ее восточный головной убор образует весьма необычное сочетание с высокой прической во вкусе рококо[32]. Затем явились герольды, одетые «совершенно в стиле Тысячи и одной ночи». Каждый провозглашал своих дам прекраснейшими на земле. Например, Черный герольд от имени своей партии провозгласил под звуки труб: «Рыцари пылающей горы явились сюда, дабы не словами, но деяниями опровергнуть тщеславные притязания Рыцарей пестрой розы, и вступают в борьбу, дабы утвердить превосходство Дам пылающей горы в красоте, добродетели и совершенствах над всеми во Вселенной».

Выехали рыцари в фантастических одеяниях (среди них был и Андре) и продемонстрировали подобие турнира, то преломляя копья, то обмениваясь пистолетными выстрелами. Когда два предводителя сошлись в поединке, распорядитель объявил, что дамы удовлетворены. За турниром последовали танцы и роскошный обед в зале, раскрашенном под мрамор, а также фейерверк, сияние которого отражалось в сотнях специально привезенных по такому случаю зеркал. Увеселения обошлись англичанам в кругленькую сумму: 3 312 фунтов[33]. Реакция патриотов была предсказуемо негативной. Некий старый артиллерист-американец припечатал: «Рыцари пылающей горы – дуралеи, а Рыцари пестрой розы – чертовы глупцы, вот и вся разница»[34].

Местным жителям не всегда было так весело. Мародерство было бичом европейских армий XVIII в., и английская исключения не составляла. Гессенцы, нанятые Георгом III для покорения Америки, славились еще большей страстью к грабежам, чем англичане. Элизабет Дринкер записывала в дневник: «Гессенцы продолжают сильно грабить»[35]. Командование время от времени пыталось пресечь бесчинства. Был, например, такой случай: некий английский драгун был убит, когда пытался ограбить дом американца. Хоу приказал вздернуть тело мародера на виселицу, как наглядный пример своим солдатам[36]. Но это, видимо, помогало мало. Английские солдаты дебоширили, грабили собственность патриотов, давая тем самым благодатную тему для американской пропаганды. Томас Пейн[37] не упускал случая рассказать о войсках Хоу: «Что нельзя было увезти, разрушали, и мебель красного дерева намеренно использовалась в качестве топлива, дабы не утомлять солдат рубкой дров»[38]. Можно было бы заподозрить Пейна в том, что в пропагандистском запале он допустил преувеличение. Но сами англичане свидетельствовали о том, что приведенные им факты – еще цветочки.

В 1780 г. Бенедикт Арнольд[39], подойдя к Ричмонду со своим «Лояльным американским полком», требовал от горожан заложников, а также целый список товаров: табак, ром, вино, сахар, черную патоку, парусину и кофе. Жители Ричмонда передали его требования тогдашнему губернатору Виргинии Томасу Джефферсону. Но Джефферсон даже не удостоил Арнольда ответом. Тогда лоялисты принялись грабить и жечь табачные и соляные склады, до которых могли добраться. Закончилась эта история целой «табачной войной». Английские войска вместе с лоялистами методично разоряли Виргинию, уничтожая урожай табака, сушильные амбары и поля, освобождая рабов. В том числе увели тридцать рабов и разорили поля у Джефферсона. На исход войны все это мало повлияло, а вот виргинскую экономику сильно подорвало[40].

Женщины тоже становились военной добычей. Английский офицер лорд Раудон писал своему дяде со Стейтен-айленда: «Удивительное несчастье постигло прекрасных нимф этого острова, так как свежее мясо, которое наши люди здесь получили, сделало их буйными, как сатиры. Девушка не может зайти в кусты, чтобы сорвать розу, не подвергаясь самому неизбежному риску быть изнасилованной»[41].

К небу поднимался дым сожженных городов. Английский адмирал Грейвз в октябре 1775 г. приказал капитану шлюпа «Кансо» уничтожить массачусетские городки Фалмут и Мачайас и нью-гэмпширский Портсмут, посмевшие сопротивляться войскам его величества. Следовало полностью сжечь и разрушить жилые здания, портовые сооружения, корабли, а заодно, если капитан сочтет нужным, еще и соседние поселения[42]. Свидетель сожжения Фалмута вспоминал: «Стрельба началась со всех судов со всей возможной быстротой, по всем частям города… ужасный ливень из ядер весом от трех до девяти фунтов, бомб, книппелей[43], зажигательных снарядов, картечи и мушкетных пуль.… Стрельба продолжалась, почти не прекращаясь, до шести часов»[44]. После длительной бомбардировки был высажен английский десант, чтобы поджечь уцелевшие здания. К вечеру город пылал. Более 1000 человек осталось без крова. Город был восстановлен под новым названием Портленд лишь после войны. Трагедия Фалмута потрясла американцев. Абигайль Адамс[45] писала: «Неисповедимы пути Неба, которое допускает злую участь города и народа от тех самых рук, которые должны бы их защищать»[46]. Это несчастье заставило Континентальный конгресс поспешить с созданием военно-морского флота. Провинциальный конгресс Массачусетса распорядился выделить наиболее пострадавшим помощь: 250 долларов и 15 бушелей зерна. В дополнение к этому горожанам скостили половину налогов на следующий год[47].

У Америки появляется армия

Добровольцем-янки быть в дни перебранки

Счастьем считал любой[48], –

так описывала начало Войны за независимость народная песня. В первых сражениях участвовало ополчение – милиция, либо местные регулярные войска, которые набирались на добровольной основе. Поначалу американцев охватил военный пыл. Первые выстрелы еще не успели прозвучать, но слухи о скорой высадке английских войск возникали то здесь, то там. Мужчины брались за оружие. Коннектикутский священник Эзра Стайлз описывал такой эпизод в 1774 г.: «Повсюду были спешившие вооруженные люди, кто пешком, кто верхом. В каждом доме женщины и дети делали патроны, отливали пули, собирали свертки с едой, пекли галеты»[49]. Когда же боевые действия и впрямь начались, люди массами записывались в ополчение. Например, из 150 взрослых мужчин городка Питерборо (Нью-Гэмпшир) сто записались в армию[50]. Массачусетец Джозеф Пламб Мартин, сын священника, записался в милицию, когда ему было всего 16 лет. Позже он перешел в Континентальную армию. В своих мемуарах он так описывал начало солдатской жизни: «И вот я сел за стол, получил приказ о зачислении в армию. Я взял роковое перо, обмакнул его в чернила и сделал несколько движений, как будто расписываюсь, и все же не прикасался к бумаге, пока коварный дух, склонившийся над моим плечом, не тронул мою руку и перо не царапнуло листок. “О, он записался в армию, – сказал кто-то, – он оставил роспись”»[51].

Такие, как Джозеф, ополченцы начала войны, получили прозвище минитменов – «людей минуты», за то, что могли при необходимости мгновенно выступить навстречу врагу. Они не носили военной формы, вооружались охотничьими ружьями, иногда винтовками. Они не были обучены линейной тактике своего века, зато хорошо знали местность, отлично умели устраивать засады и вести партизанскую войну. Их участие в первых сражениях при Конкорде и Лексингтоне было многократно воспето. Ральф Уолдо Эмерсон славил минитменов своим «Конкордским гимном» (1837):

Здесь наши предки в ранний час

Из бревен мост когда-то сбили

И сотни ружей, грянув враз,

Весь мир в апреле разбудили[52].

Но было очевидно, что для войны с одной из лучших европейских армий тринадцати восставшим колониям понадобятся общие вооруженные силы. 14 июня 1775 г. Конгресс принял решение о создании Континентальной армии. Она объединила 22 тысячи солдат, уже осаждавших оккупированный Бостон, а также 10 отрядов стрелков из Пенсильвании, Мэриленда и Виргинии. Общая же ее численность составляла около 48 тыс. человек. Главнокомандующим был назначен виргинец Джордж Вашингтон. Он получил некоторый боевой опыт во время Семилетней войны, что теперь оказывалось весьма кстати. К тому же конгрессмены надеялись, что виргинский аристократизм нового главнокомандующего привлечет к нему общественное мнение, особенно на Юге. Это было важно, поскольку основные боевые действия первых лет войны шли далеко от южных штатов. «В Виргинии все гуси – лебеди», – ворчал язвительный Джон Адамс.

Континентальная армия не была до конца централизованной: создавались общий военный госпиталь, интендантская служба, связь, но при этом набор волонтеров и комплектование офицерских кадров оставались в ведении отдельных колоний, позднее – штатов (Конгрессу принадлежало лишь право назначать генералов)[53]. Каждый штат должен был поставить определенное количество солдат, пропорционально численности собственного населения, а также позаботиться об их вооружении и снабжении. Основой комплектования армии был набор добровольцев, отчасти рекрутский набор. С осени 1776 г. каждому новобранцу при вступлении в армию выдавали 20 долларов премиальных и сертификат на получение после войны земельного участка (для рядового его размер составлял 100 акров, для полковника – 500 акров). Обещали также хорошую плату за службу (29 долларов в месяц)[54].

Служба в Континентальной армии была краткосрочной – поначалу всего один год. Позже появились трехлетние контракты. Короткие сроки службы были настоящим проклятием. По мнению Вашингтона, это подрывало нормальный порядок службы: «Люди, нанятые на короткий, ограниченный срок, забирают слишком много власти над офицерами. Для достижения определенной степени популярности, чтобы побудить солдат завербоваться на новый срок, в ход идет своего рода фамильярность. Она приводит к ослаблению дисциплины, нелицензированным отпускам и другим поблажкам, несовместимым с порядком и хорошим управлением»[55]. Чисто военные последствия такой системы бывали печальны. 31 декабря 1775 г. Ричарду Монтгомери[56] и Бенедикту Арнольду пришлось штурмовать Квебек посреди сильнейшего бурана. Монтгомери был убит, Арнольд – ранен, а город так и не взяли. Но подождать более благоприятных условий не было возможности: 1 января их солдаты просто разошлись бы по домам.

По своему составу Континентальная армия резко контрастировала с фермерами-минитменами. Уже новобранцы 1777 г. представляли не средний класс, не «йоменов», а различные маргинальные элементы революционного общества: сервентов[57], поденщиков, безработных, дезертиров из английской армии, иностранцев. В Континентальной армии служило также некоторое число лоялистов. Нередко местные власти предлагали им завербоваться, чтобы избежать тюрьмы или искупить свою службу Британии. Так, в Морристауне (Нью-Джерси) патриотические суды приговорили к повешению по меньшей мере 105 тори, но лишь в четырех случаях приговор был приведен в исполнение. Остальные были помилованы при условии, что согласятся служить в Континентальной армии[58].

В расовом отношении армия была неоднородна. Хотя индейские племена в большинстве своем сражались на английской стороне, у США среди них тоже были союзники. Вождь могавков Жозеф Луи Кук вступил в ряды Континентальной армии еще в 1775 г., прошел и тяготы похода на Квебек, и победное сражение при Саратоге[59]. Племена онейда и тускарора отправили Вашингтону около 50 воинов. Шестьсот воинов были присланы от племен пенобскотов и пассамакодди. Стокбриджские могикане из Массачусетса даже сформировали собственный полк[60]. Хирург Альбидженс Уолдо рассказывал об одном из них, умершем в Вэлли-Фордж[61]: «Без сомнения, он завербовался ради денег, как другие. Но он верно служил своей стране. Он сражался за тот самый народ, который отнял достояние его праотцев… Его память заслуживает большего уважения, чем у тех богачей, которые не дают миру ничего, кроме своих денег и пороков»[62].

Чернокожие американцы записывались в Континентальную армию не слишком охотно. Да и белые патриоты не желали давать оружие своим рабам. Так, чтобы рабы не бежали в американскую армию в надежде получить свободу, виргинские власти приняли решение не допускать на службу темнокожих волонтеров, если только они не представят сертификат, что являются свободными гражданами[63]. Тем не менее, были и черные патриоты, подобные Питеру Сэйлему из Массачусетса. Хозяин дал ему свободу, чтобы он мог завербоваться в милицию. Именно так Питер и поступил. Он сражался при Банкер-хилле, Саратоге, Стоуни-Пойнт[64]. В конце 1779 г. он вышел в почетную отставку. Дальнейшая жизнь чернокожего ветерана сложилась благополучно: он женился, построил себе домик в массачусетском городке Лестер и зарабатывал на жизнь плетением из тростника. Иным был путь в Континентальную армию для раба Тобайеса Гилмора, уроженца Западной Африки. Он был отдан на службу вместо своего хозяина-рекрута. Тобайес служил в личной охране Вашингтона. После войны он получил в награду свободу, участок земли и даже списанную пушку, из которой устраивал салют каждый год на 4 июля. Считается, что в Континентальной армии служило от 5 до 8 тысяч афроамериканцев, в основном с Севера и Верхнего Юга[65]. Некоторые штаты, в том числе Нью-Джерси, Род-Айленд, Массачусетс, Пенсильвания, дали свободу чернокожим ветеранам войны. Но на Юге их судьба всецело зависела от доброй воли их хозяев.

Была у Континентальной армии и своя кавалерист-девица, или, вернее, девица-пехотинец – Дебора Сэмпсон из 4-го массачусетского полка. Дебора вынуждена была с детства зарабатывать себе на жизнь. С десяти лет она была законтрактованной служанкой. Ткала, плела корзины, немного плотничала, работала в таверне. Но такая жизнь не устраивала девушку, она мечтала сражаться за независимость своей страны наравне с мужчинами. Впоследствии она вспоминала: «Я разорвала путы, державшие мой пол в подчинении, и ухватилась за возможность, которую мир и традиции отрицали как мое естественное право. В важной драме я стала действующим лицом с несгибаемым решением упорно бороться, пока нам не разрешат наслаждаться свободой и независимостью». В мае 1782 г. она обрезала волосы, переоделась в мужскую одежду, сшитую собственноручно, и явилась на вербовочный пункт в Бостоне. Там она была зачислена в 4-й Массачусетский полк под именем своего умершего брата Роберта Шертлифа. Дебора участвовала в последних схватках с лоялистами на завершающем этапе Войны за независимость, проявила личную храбрость, была ранена. В октябре 1783 г. она вышла в почетную отставку. Газеты прославляли ее, как национальную героиню. Конгресс в специальной резолюции превозносил ее героизм и целомудрие, однако отказывал ей в пенсии вплоть до 1816 г.[66]

Единой военной формы поначалу не существовало. Солдаты и офицеры щеголяли в охотничьих куртках или донашивали мундиры времен Семилетней войны. К этому добавлялось множество местных вариаций. Например, «Нью-йоркские отважные лесовики» под командованием Александра Гамильтона[67] облачались в короткие зеленые куртки. На шляпах у них были латунные пряжки с надписью «Свобода». Ополченцы из Мэриленда, Нью-Джерси, Южной Каролины носили синие мундиры с красными выпушками. При такой пестроте случались недоразумения. Капитан Мюррей рассказывал случай, когда английские солдаты приняли американцев в синей форме за своих гессенских союзников и обнаружили ошибку, только когда в них начали стрелять[68]. Зато вид у патриотов был бравый, а большего и не требовалось. Пенсильванка Эстер Рид делилась впечатлениями: «Действительно, все в нашем городе носит воинственный характер. Две тысячи человек на поле боя, все в форме, выглядят очень по-военному. Люди из полка, которых называют стрелками, одеваются, как индейцы, и представляют собой очень грозное зрелище»[69].

Кроме собственно формы, для различения своих и чужих использовались кокарды на шляпах. Их присутствие должно было скомпенсировать недостаток военных мундиров. Ирландский иммигрант, ветеран Семилетней войны Ричард Монтгомери в июне 1775 г. узнал о своем назначении бригадным генералом Континентальной армии. Он взял черную шелковую ленту и попросил свою жену Дженет сделать из нее кокарду. Молодая женщина с ужасом представила грозящие близкому человеку опасности и не могла сдержать слез. Но он отвечал: «Затронута моя честь. Ты не будешь краснеть за своего Монтгомери»[70]. Он пал смертью храбрых в декабре того же года, при штурме Квебека.

Поначалу кокарды патриотов были черными, а после заключения союза с Францией стали черно-белыми. Белый цвет символизировал династию французских Бурбонов.

К 1779 г. главнокомандующий добился наконец единообразной формы. Солдаты Континентальной армии оделись в синее. Выпушки мундиров различались у полков разных штатов: у новоанглийцев белые, у ньюйоркцев – желтые, у виргинцев – красные и т.п. Офицеров отличали золотые эполеты. Некоторые старались еще дополнительно украсить свои мундиры. Но Конгресс этого не одобрял: франты, по мнению конгрессменов, были уж слишком похожи на монархистов. Поэтому офицерам запрещалось носить золотое и серебряное кружево, вышивку или велень[71], не предусмотренные уставом[72].

Вооружение было достаточно традиционным. Стандартным оружием была «смуглянка Бесс» – гладкоствольный мушкет образца 1722 г. со скорострельностью два-три выстрела в минуту и калибром 0,75 дюймов. Прицельно стрелять из него было сложновато: «смуглянка Бесс» была эффективна лишь на расстоянии в 60 ярдов. Но особенная точность и не требовалась: при линейной тактике попасть в линию вражеской пехоты было не слишком трудно. Стрельба из мушкета была трудоемкой операцией, согласно уставу, состоявшей из 15 отдельных движений. Следовало насыпать порох на затравочную полку, предварительно скусив бумажный патрон, в который упаковывались порох и пуля. Затем курок ставили на предохранительный взвод, чтобы мушкет не выстрелил раньше времени, и закрывали полку. Насыпали порох в ствол. Туда же забивали пыж (бумажную обертку патрона) и пулю. Затем заряд утрамбовывали шомполом. Почти всё: можно взвести курок и наконец выстрелить[73].

Дань восхищения «смуглянке» отдал Редьярд Киплинг:

В глаза мужчинам прямо смотрел ее зрачок,

Хлыщи пред этой дамой склоняли паричок,

И веским было слово ее кремневых губ,

Коль смуглый стан дубовый обнимет воин-друг!

……………………………………

Прически и наряды менялись у людей,

Немало поменялось на троне королей,

Но только не меняли ни мода, ни прогресс

Смуглянку Лизу нашу, старушку Браун Бесс[74].

Для прицельной стрельбы использовались кентуккийские винтовки, которые, вопреки названию, впервые появились в Пенсильвании, где их выпускали немцы-оружейники. Такие винтовки было несложно починить даже в сельской кузнице, так что они стали любимым оружием фронтира. «Кентуккийки» били на поразительное для того времени расстояние в 200 ярдов. В сражении при Саратоге в 1777 г. снайперы с винтовками выцеливали британских офицеров; красные английские мундиры были для них отличными мишенями. На вооружении у английской армии имелась винтовка системы Фергюсона, более скорострельная и к тому же казнозарядная, а не дульно-зарядная. Правда, широкого применения она не получила, и англичане стреляли все из той же «смуглянки Бесс» (она использовалась в английской армии до конца наполеоновских войн).

Снайперская стрельба не была для американских охотников чем-то новым, а вот премудрость штыковой атаки далась им не сразу. Только на третьем году войны прусский офицер Фридрих фон Штойбен, о котором еще пойдет речь ниже, объяснил американцам, что штыком можно не только копать или жарить на нем мясо, как на вертеле. Благодаря его науке, в 1779 г. американцы смогли одержать победу при Стоуни-Пойнт штыковой атакой, с незаряженными мушкетами.

Артиллерия Континентальной армии была сделана в основном по британскому стандарту. Вес ядер составлял от 1 до 12 фунтов. Двенадцатифунтовка была тяжелой пушкой общей массой в 3200 фунтов. Для ее транспортировки требовалось двенадцать лошадей. Обычно ждали, пока враг подойдет на 500 ярдов, и тогда уже давали залп.

С артиллерией связана одна из легенд Американской революции – о женщине-пушкаре Молли Питчер. Реальные прототипы героини – пенсильванки Маргарет Корбин и Мэри Людвиг Хейс. Обе помогали мужьям-артиллеристам во время боя. Они носили воду, чтобы утолить жажду пушкарей и охладить раскалившиеся от стрельбы пушки. В ноябре 1776 г. муж Маргарет был ранен и не смог продолжать сражение. И тогда она встала к орудию вместо него. То же самое сделала Мэри двумя годами позже, в сражении при Монмуте[75].

Самым необычным изобретением Войны за независимость была подводная лодка Дэвида Бушнелла. В 1775 г. Джорджу Вашингтону рекомендовали коннектикутского инженера с проектом нового оружия. Бушнелл искал способ борьбы с английскими военными кораблями. Он изобрел взрывное устройство, способное действовать под водой, а в придачу к нему – подобие деревянной субмарины. Подлодка должна была скрытно подобраться к вражескому судну; затем подводник должен был прикрепить взрывное устройство к корпусу супостата – и вот вам секретное оружие против мощного британского флота! Изобретение Бушнелл испытал на реке Коннектикут. Боевое применение состоялось в бухте Нью-Йорка в сентябре 1776 г. и оказалось неудачным. Сержант Эзра Ли, которому доверили управлять подлодкой, сделал несколько попыток, но то терял управление, то всплывал слишком рано. После этого провала Бушнелл переключился на новый план: он помещал взрывные устройства в бочонки и спускал их вниз по реке Делавэр, чтобы уничтожить английский флот в Филадельфии в январе 1778 г. Но и это не получилось: помешал лед на реке. Вашингтон вспоминал бушнелловское изобретение без всякого восторга[76].

Дисциплина барона фон Штойбена

В первые годы Войны за независимость о дисциплине в Континентальной армии говорить не приходилось. Патриотический пыл не заменял выучку и не гарантировал готовность подчиняться приказам. Идеалом Вашингтона были европейские регулярные армии: лощеные офицеры, подтянутые солдаты. А перед глазами у него были колоритные персонажи вроде того, которого вспоминал рядовой Мартин: «Нашим полком командовал полковник Батлер, пенсильванец, – тот самый, я полагаю, который впоследствии стал генералом и был убит индейцами при поражении генерала Сент-Клера[77] в бою с майами; но в этом я не уверен. Он был храбрым, но вспыльчивым и суровым. Всякий раз, когда у него возникал спор с собратом-офицером, а это случалось довольно часто, он никогда не прибегал к пистолетам и шпагам, а всегда к кулакам. Я не раз и не два видел его с подбитым глазом и видел других офицеров, которых он удостоил таким же знаком отличия»[78]. И это были еще цветочки. Как-то Вашингтон был шокирован, увидев, как офицер – в мирной жизни цирюльник – бреет своих солдат. Сам он был убежден: «Дисциплина – это душа армии. Она делает малое число людей грозным, обеспечивает успех слабым и уважение всем»[79].

Его усилия принесли некоторые плоды. Массачусетец Уильям Тюдор рассказывал о том, что видел в военном лагере под Бостоном: «С момента прибытия континентальных генералов правила лагеря значительно изменились к лучшему. Раньше дела шли очень плохо. Генерала [Артемаса Уорда] презирали. Среди офицеров было мало соперничества, а солдаты были ленивы, недисциплинированны и грязны. Генералы Вашингтон, Ли и Гейтс[80] пользуются уважением и доверием, а их приказы выполняются точно и радостно. И я надеюсь, что скоро мы сможем встретиться с британскими войсками на любой территории»[81]. Вашингтон также заботился о хорошем имидже своей армии. Он оперативно реагировал на жалобы гражданских, среди которых встречались довольно забавные: например, некие дамы жаловались, что солдаты купаются нагишом у всех на виду.

Но настоящий порядок в Континентальной армии навел пруссак Фридрих Вильгельм фон Штойбен, в Америке для пущей солидности именовавший себя бароном. Еще юношей он принял участие в боевых действиях русско-турецкой войны 1735–1739 гг. Участвовал он и в Семилетней войне и теперь искал новое применение своим знаниям. В декабре 1777 г. он высадился в Нью-Гэмпшире в компании любимого пса Азора, адъютанта, военного секретаря и еще двух спутников. Поскольку на них были красные мундиры, то их поначалу приняли за англичан и едва не отправили в тюрьму. Зато в Вэлли-Фордж бравый военный произвел самое благоприятное впечатление. Один молодой солдат рассказывал: «Никогда, ни до того, ни после мне не представлялся подобный образ древнего сказочного бога войны, как при виде барона. Он казался мне совершенным воплощением Марса»[82]. Его же впечатление от американцев было совсем не таким благоприятным. Он сообщал: «Я не нашел здесь ни устава, ни регламента, ни системы, ни военного министра, ни прощения, ни награды»[83].

Но трудности не пугали достойного пруссака. От Конгресса он получил чин генерал-инспектора и жалованье в 84 доллара, в добавление к обычному жалованью генерал-майора[84], после чего энергично приступил к наведению порядка. У него были четкие представления о том, как именно должна выглядеть армия. В частности, Штойбен требовал, чтобы все офицеры были знакомы с полевой службой и при необходимости могли обучать солдат. Новобранцам следовало освоить выполнение военных команд, несколько видов маршировки и перестроений, стрельбу. Свои соображения Штойбен изложил на бумаге. Его «Синяя книжечка» – регламент строевой службы – использовалась в армии США вплоть до 1814 г.

Организовать непосредственное обучение солдат было нелегко. Штойбен не знал английского, американцы не знали немецкого, так что при общении с солдатами приходилось прибегать к сложной системе. Штойбен выкрикивал команды по-немецки, его адъютант повторял их по-французски. Полковник Александр Гамильтон или генерал Натанаэль Грин[85] выдавали английский вариант, чтобы солдаты-янки могли, наконец, понять, чего же от них требуют. Но постепенно дело пошло на лад, и к 1779 г. Континентальная армия могла похвастаться должной выучкой[86].

Наказания были неизменной частью службы. Вашингтон, как и король Фридрих II, считал, что солдат должен больше бояться палки капрала, чем штыка неприятеля. Главнокомандующий Континентальной армии рассуждал так: «Три вещи побуждают людей к регулярному выполнению своего долга во время боевых действий: естественная храбрость – надежда на награду – и страх наказания. Первые две характерны и для новобранца, и для опытного солдата; но последнее, наиболее очевидно, отличает одного от другого. Когда трус убежден, что если он покинет свои ряды и откажется от своего знамени, свои же покарают его смертью, он попытает счастья в бою против врага»[87].

Обычной карой за проступки солдата была порка. Орудием кары была плетка-девятихвостка, число ударов изначально не регламентировалось. О трагическом случае в английском гарнизоне Нью-Йорка сообщали газеты в 1767 г.: солдат был приговорен к тысяче ударов кнутом и предпочел жестокому наказанию самоубийство[88]. Революция навела в военной юстиции некоторый порядок. Конгресс не отменил телесные наказания в армии, но по крайней мере ограничил число ударов. В начале войны провинившийся солдат мог получить не более 39 плетей, позже их количество увеличили до ста[89]. Хирург Джеймс Тэтчер записывал в дневник: «Как ни странно это может показаться, часто солдат получает жесточайшие удары, не издавая ни стона, не уклоняясь от плети, даже если кровь потоком льется из рваных ран. Это следует приписать упрямству и гордости. Впрочем, они изобрели способ, который, по их словам, смягчает боль до некоторой степени. Они зажимают в зубах свинцовую пулю и жуют ее под плетью, пока она не станет совсем плоской»[90]. Телесные наказания в американской армии сохранялись вплоть до Гражданской войны и были отменены (на Севере) в августе 1861-го.

За серьезные преступления – дезертирство, нападение на офицера, бунт – солдата ждала смертная казнь через расстрел или повешение.

Вэлли-Фордж

Вопрос о размещении войск в Америке впервые встал в 1754 г., когда британские солдаты начали прибывать для участия в войне с Францией и индейцами. Лорд Лаудон, главнокомандующий британской армией в Северной Америке, решил, что положения Закона о мятеже, касающиеся расквартирования, применимы только к Англии, а не к ее колониям. Используя свою военную власть, лорд Лаудон постановил, что если не найдется казарм, то владельцы как частных домов должны будут предоставить постой для его людей. Лаудон предоставил местным гражданским должностным лицам принимать необходимые меры и добиваться возмещения расходов от колониальных законодательных органов. После окончания Семилетней войны британское командование приняло решение держать в колониях постоянную армию. Акт о квартировании войск, принятый в 1765 г., а затем реальное размещение английских войск в Бостоне вызвали возмущение колонистов. Акт о квартировании 1774 г. американцы сочли одним из «нестерпимых» актов. Соответственно, когда началась Война за независимость, не могло быть и речи о расквартировании Континентальной армии в частных домах, как это делалось в Европе. Для солдат устраивались палаточные лагеря или, в зимних условиях, временные поселки из наскоро построенных хижин.

Идеальный военный лагерь, по Штойбену, выглядел как строгие ряды палаток – отдельно солдатских, отдельно офицерских. Хирург, казначей и квартирмейстер размещались наособицу. Кухни предполагалось устраивать в сорока футах от офицерских палаток, отхожие места – в трехстах футах[91]. Офицеры должны были каждый день инспектировать солдатские палатки, проверять чистоту и порядок, а также, проветриваются ли соломенные постели. Мусор полагалось сжигать или закапывать. В палатках запрещалось принимать пищу, если только погода не была слишком плохой[92]. О том, как все это выглядело в реальности, можно узнать, например, из письма Джона Адамса: «Вместо воинственных, мужественных и изящных упражнений их (солдат. – М.Ф.) заставляют рыть траншеи в земле, в результате они вечно грязны, и, не имея жен, матерей, сестер или дочерей, чтобы заботиться о них и содержать их в чистоте, как это было у них дома, они постепенно пропитываются потом и теряют здоровье»[93].

Самым трагическим и прославленным в истории Континентальной армии стал военный лагерь в Вэлли-Фордж[94]. Здесь Вашингтон и его солдаты провели зиму 1777–1778 гг. Это был третий из восьми зимних лагерей Войны за независимость. В сентябре 1777 г. Конгресс бежал из Филадельфии, спасаясь от захвата города англичанами. После неудачной попытки отвоевать столицу Вашингтон повел свою армию на зимние квартиры. Пенсильванский исполнительный комитет потребовал, чтобы армия осталась в пределах 30 миль от Филадельфии. В противном случае угрожал полностью прекратить снабжение армии[95]. Более или менее подходящая локация нашлась в 18 милях от города. Это была долинка на берегу реки Скулкилл. В мирное время местные квакеры занимались здесь кузнечным ремеслом, почему местность и получила название Вэлли-Фордж – Кузничная долина.

Военным сразу же не понравилось выбранное место: в глуши, со всеми сопутствующими трудностями снабжения. Но выбора у них не было. Джордж Вашингтон позже писал о марше в Вэлли-Фордж: «Видеть людей без одежды, чтобы прикрыть свою наготу, без одеял, чтобы лечь, без обуви, так что их путь можно было бы проследить по кровавым следам их ног, и почти так же часто без провизии, как и с ней; маршировать по морозу и снегу и на Рождество занимать свои зимние квартиры в пределах дневного перехода от врага, без крова, пока не будут построены хижины, и подчиняться этому безропотно – это знак терпения и послушания, которые, на мой взгляд, едва ли с чем-то можно сравнить»[96]. Маркиз де Лафайет, добровольцем прибывший в Америку, рассказывал жене: «Не так давно нас отделяла от врага только небольшая река; в настоящее время мы находимся в семи лигах от него, и именно в этом месте американская армия проведет всю зиму в маленьких казармах, которые едва ли веселее, чем подземелья… Все побуждало меня уйти, и только честь велела мне остаться»[97].

В этом негостеприимном месте возник целый город с населением в 12 тыс. человек. Это сравнимо, например, с тогдашним Чарльстоном. В Вэлли-Фордж жили не только солдаты. В лагере было от 200 до 400 женщин, последовавших за своими мужьями или возлюбленными. Они приносили солдатам воду, стирали белье, готовили пищу, чинили одежду, вязали шерстяные носки, ухаживали за ранеными.

Жили поначалу в палатках и лишь к Рождеству обзавелись хижинами. Джозеф Пламб Мартин подробно описал эти жилища: низенькие бревенчатые избушки площадью примерно в 16 квадратных футов. Крышу покрывали дранкой. Офицерские хижины отличались от солдатских наличием деревянных полов. В задней части устраивали очаг из камней, глины и палок. Импровизированные очаги нещадно дымили. Порой солдаты предпочитали ночевать вне хижин, у огромных костров, лишь бы спастись от дыма.

В Вэлли-Фордж армии пришлось в полной мере испытать на себе все несовершенство существовавшей системы снабжения. В довершение бед, в сентябре англичане устроили рейд на долину. Они уничтожили кузницу, уже построенные хижины, запасы муки. Они также увезли в качестве трофеев то, что для Континентальной армии в тот момент было ценнее сокровищ: топоры, лопаты, конские подковы. Перспективы Вашингтона пережить зиму сразу стали более сомнительными. Возможностей пополнить запасы почти не было. Континентальный конгресс, а следовательно, и Континентальная армия в вопросах поставок полностью зависели от штатов. Штаты же не спешили выполнять обязательства перед военными, особенно если на их собственной территории враг пока не появлялся. Иногда срабатывал своеобразный шантаж: либо гражданские власти снабжали армию тем, что было ей нужно, либо военные сами конфисковали необходимое. Губернатор Нью-Джерси сообщал Вашингтону, что штат распорядился собрать для нужд солдат тысячу одеял и закупить еще столько же, вместе с необходимой одеждой. Он не скрывал причину такой щедрости: в следующем же предложении он просил отменить военные приказы о конфискации всего этого[98]. Когда удавалось, фуражиры Вэлли-Фордж заворачивали в свой лагерь фермеров, везших продукты в Филадельфию. Патриотизма фермерам явно не хватало, зато практичности было в избытке: английский гарнизон расплачивался звонкой монетой, а американский – сертификатами со смутной перспективой их обналичивания после войны. Джозеф Пламб Мартин описывал свои занятия фуражировкой: «Мне приходилось разъезжать повсюду, в холод и в бурю, днем и ночью, и каждый раз подвергаться риску жестокого обращения со стороны жителей, когда я грабил их имущество (ибо я не мог считать сам акт изъятия скота, сена, кукурузы и пшеницы против воли владельцев чем-то лучшим, чем грабеж)»[99]. Иногда помогали добрые души. Жительницы окрестных ферм старались приезжать в лагерь, нагрузив седельные сумки хлебом и пирогами для армии. Марта Вашингтон, присоединившись к мужу в Вэлли-Фордж, набила свою карету различными припасами, как Роксана в «Сирано де Бержераке». Но заменить систематический подвоз одежды и продовольствия этими добрыми поступками было невозможно: не привезешь ведь в седельной сумке припасы на 12 тысяч человек!

Оборванный вид солдат поражал всех, кто приезжал в Вэлли-Фордж. Вашингтон даже предложил премию в 10 долларов тому, кто изобретет замену башмакам. Но умельца не нашлось. И вот караульные натягивали на ноги шляпы и закутывались в одеяла, чтобы как-то утеплиться[100]. Генерал Энтони Уэйн уверял: «Наша армия выглядит хуже фальстафовых рекрутов[101], на целую бригаду не найти и одной не рваной рубашки»[102].

С продовольствием дело обстояло еще хуже. Вашингтон распорядился, чтобы солдатский паек включал от одного до полутора фунтов муки или хлеба, один фунт соленой говядины или рыбы, или три четверти фунта соленой свинины, или полтора фунта муки или хлеба, полфунта бекона или соленой свинины, полпинты гороха или бобов и одну бутылку виски или других спиртных напитков[103]. Но это распоряжение так и осталось благим пожеланием. В дневнике хирурга Альбидженса Уолдо можно найти подлинный крик отчаяния: «Идет снег. Я болен. Есть нечего. Нет виски. Нет фуража. Господи, Господи, Господи»[104]. Когда еду удавалось достать, из пшеничной муки солдаты пекли «огненные пирожки» (fire cakes). Рядовой Мартин подробно описывает способ их приготовления: «Муку сыпали на плоский камень и смешивали с холодной водой, затем намазывали на камень получившееся тесто и выпекали с одной стороны, пока говядина жарилась на палочке в огне. Это был обычный способ приготовления пищи во время маршей, и мы могли приготовить что угодно»[105]. Из кукурузной муки стряпали заварной пудинг на скорую руку (hasty pudding), но результат казался неудовлетворительным даже для неприхотливых солдатских желудков.

Вашингтон строго запрещал грабежи, «будь то у тори или нет» и надеялся, что «храбрых американцев, сражающихся за свободу», будут отличать «человечность и мягкость к женщинам и детям»[106]. Но голод частенько толкал солдат на мародерство. Альбидженс Уолдо признавался: «Мне стыдно это говорить, но у меня есть искушение украсть курицу, если попадется, а то и целого борова. Мне кажется, я съел бы его целиком. Но разоренный край вокруг нас немногое может предложить вору»[107].

Ко всему прочему, Континентальную армию преследовали медицинские проблемы. Благодаря массовой инокуляции[108] солдат удалось избежать вспышки оспы, но в лагере свирепствовали тиф, дизентерия и цинга. Пытаясь бороться с распространением заразы, Вашингтон приказал солдатам каждый день сжигать смолу или «порох от мушкетного патрона» в хижинах, чтобы очистить воздух[109]. Это соответствовало медицинским представлениям XVIII в., когда распространение болезней приписывали «дурному воздуху». Но на самом деле такое окуривание вряд ли было эффективным.

От голода, холода, болезней в Вэлли-Фордж умерло от двух до трех тысяч человек[110]. Еще около 2 000 солдат дезертировало[111].

Но даже в этом мрачном месте не всегда царило отчаяние. В жизни армии случались и светлые моменты. Американцы даже находили в себе силы подшучивать над лишениями. Как-то молодые офицеры дали обед, на котором приглашенные должны были доказать, что у них нет целых штанов. Из какой-то сивухи приготовили «жженку» и распевали баллады. Заезжий француз делился впечатлениями: «Столь веселых оборванцев никогда не видывали»[112]. Очень многое для поддержания бодрости духа делала Марта Вашингтон. Она развила бурную деятельность: следила за закупками продовольствия для главнокомандующего и офицеров, переписывала приказы, которые нужно было разослать в нескольких экземплярах, и просто вдохновляла окружающих своим невозмутимым и жизнерадостным настроением, неподвластным никаким трудностям. Она же была хозяйкой на приемах, которые устраивал главнокомандующий. Пирог, который она испекла на день рождения своего супруга, 22 февраля 1778 г., настолько поразил всех, что стал частью традиции: такие же пироги до сих пор пекут в мемориальном комплексе Вэлли-Фордж на президентский день. Но при всем своем гостеприимстве южанки, Марта не всегда могла справиться с перебоями в снабжении. Иногда ей приходилось предлагать гостям какой-нибудь крошечный кусочек мяса, черствый хлеб и картошку. Бывало и такое, что угощение ограничивалось чашкой чая или кофе[113].

Собственные праздники были и у солдат. Правда, на день благодарения им предложили разве что проповедь на текст из Евангелия: «Спрашивали его также и воины: а нам что делать? И сказал им: никого не обижайте, не клевещите». Джозеф Пламб Мартин комментировал: «Проповеднику следовало бы добавить оставшуюся часть предложения: “И довольствуйтесь своим жалованьем”[114]. Но это не годилось, это было бы уж чересчур уместно; однако он услышал это, как только служба закончилась, это кричала сотня языков». Угощение же было таким скудным, кто Мартин не мог забыть его даже через много лет. Он писал, не скрывая сарказма: «Перед этим два или три дня у нас не было никакой еды, кроме того, что могли предложить деревья полевые и лесные. Но теперь мы должны были получить то, что Конгресс назвал роскошным благодарением в завершение изобильного года… Так вот, чтобы добавить нечто экстраординарное к нашему нынешнему запасу провизии, наша страна, всегда внимательная к своей страдающей армии, по этому случаю раскрыла свое любящее сердце и дала нам нечто, способное удивить мир. Как ты думаешь, читатель, что это было?.. 1/8 пинты риса и столовая ложка уксуса!!!» С горя солдат попытался стянуть кусок мяса со склада, но и в этом ему не повезло[115].

Зато солдаты-ирландцы при случае могли повеселить однополчан боксерским поединком.

В дальнейшем Континентальной армии приходилось переживать не менее суровые зимы, но зимовка в Вэлли-Фордж так и запомнилась всем как единственная в своем роде и самая тяжелая.

Янки-Дудл был в аду,

Говорит: прохлада,

Кто бывал на Вэлли Фордж,

Не боится ада,

– пелось в популярном куплете.

В плену

Какова могла быть судьба военнопленного в XVIII в.? Это столетие так прославилось своими «галантными» боевыми действиями, что его войны прозвали les guerres en dentelles – войны в кружевах. Враги раскланивались друг с другом на поле боя и предлагали противнику стрелять первым, словно пропускали его вперед в дверях. Но вот насколько церемонные манеры и взаимная вежливость были применимы к Войне за независимость, где противниками английских джентльменов были не французские аристократы, с которыми можно было чувствовать себя на равной ноге, а неотесанные бунтовщики-янки? Участь пленных американцев была очень разной. Иногда действительно в ход шли офицерская честь и изысканная учтивость. Так, американский генерал-майор Чарльз Ли, попав в плен и будучи доставленным в оккупированный Нью-Йорк, не терпел особенных лишений. Видели, как он спокойно прогуливается по Бродвею.

Некоторые обычаи «войны в кружевах» и вовсе могут показаться странными нашим современникам, воспитанным в убеждении, что «это не олимпийские игры». Например, пленного американского офицера могли отпустить под честное слово не воевать против короля, скажем, в течение года. Человека XXI в., вероятно, еще больше удивит, что такое условие обычно строго соблюдалось. Вашингтон как-то самолично приказал своим офицерам, сражавшимся в нарушение данного слова, вернуться в плен[116]. И это при том, что офицеры, отпущенные под честное слово, нередко не знали, куда себя деть и как теперь прокормиться – особенно, если их штаты были в оккупации. После падения Чарльстона в 1780 г. множество южнокаролинских и джорджианских офицеров попали в плен, но затем были отпущены под честное слово. Они осели в Филадельфии – «в чужом краю, без денег, а некоторые – почти без одежды». По крайней мере, именно так они объясняли свое положение Конгрессу. Конгресс не оставил их в беде: было принято решение выделить им дров для отопления и трехмесячное жалованье[117].

Но англичане вовсе не всегда демонстрировали рыцарское уважение к противникам. Питер Идес, бостонец, участвовавший в сражении при Банкер-хилле, вспоминал впоследствии: «Вскоре я попал в плен и имел несчастье оказаться в руках самых бесчувственных и никчемных людей, один из которых, обнаружив меня, воскликнул: “Я нашел проклятого мятежника”»[118]. По законам Британской империи такие, как Идес, поднявшие оружие против своего короля, были виновны в государственной измене (high treason). За это преступление полагалась особенно жестокая «квалифицированная» казнь. Приговоренного вешали, но вынимали из петли еще живым, ему вырывали внутренности, отрубали руки, ноги и, наконец, голову. Именно такова была участь якобитов, поднявших в 1745 г. восстание против английской Ганноверской династии. В Америке, правда, «квалифицированная» казнь использовалась только два раза, и оба случая имели место еще в XVII в. Тем не менее, если бы Американская революция потерпела поражение, «отцы-основатели» США могли ожидать именно такого приговора. А пока победа не спешила увенчать лаврами английских полководцев. И английские оккупационные власти не спешили судить и казнить попавших в их руки «бунтовщиков»: они опасались, что и без того ненадежная симпатия к ним со стороны лоялистов вовсе иссякнет. Но и без смертной казни существовало множество способов сделать жизнь пленных повстанцев невыносимой.

Около ста пленников были обращены в рабство[119] и отправлены в Новую Шотландию трудиться в угольных копях. Этим удалось освободиться в обмен на службу в британском флоте[120]. Около тысячи были увезены в Англию, Ирландию, на Антигуа. Чаще же всего пленных американцев ждало длительное заключение в поистине убийственных условиях. Для их содержания использовались тюремные корабли, сахароварни, даже церкви. Страшнее всего были плавучие тюрьмы. Обычно под тюрьму переделывали ветхие корабли: забирали решетками пушечные порты и трапы, батарейную палубу использовали под бараки, а на верхней палубе размещалась охрана. Считается, что там погибло больше американцев, чем на полях сражений Войны за независимость. Смертность узников составляла от 50 до 70%[121]. Тела умерших наскоро закапывали вдоль берега, а то и просто бросали за борт.

Массачусетец Эбенезер Фокс сбежал на военный корабль, когда ему было всего 12 лет. В одном из сражений он попал в плен. Мальчик вспоминал впоследствии: «Одной мысли о заключении в таком месте было довольно, чтобы разум оказался охвачен горем и отчаянием… Там была пестрая толпа, покрытая лохмотьями и грязью, лица бескровные от болезни, изможденные от голода и тревог, едва ли сохранившие следы своего прежнего облика. Здесь были люди, которые некогда наслаждались жизнью, скакали верхом по горным склонам, бродили по прекрасным полям. Теперь они были истощены скудной и нездоровой диетой, мертвенно-бледные от вдыхания нечистой атмосферы, подверженные инфекциям, окруженные ужасами болезней и смерти». Пленным давали галеты, кишащие червями, и нужно было сперва вытряхнуть нежеланную «приправу», постучав галетой по столу, а уж потом есть. Горох им доставался испорченный, мука прокисшая, а вместо свинины они получали мясо дельфина[122].

Надо признать, что американцы гуманнее обращались с врагами, попавшими к ним в руки. Вашингтон беспокоился о должном обращении с пленными: «Пусть у них не будет причин жаловаться на то, что мы копируем жестокий пример британской армии в их обращении с нашими несчастными братьями, попавшими в их руки»[123]. На практике обращение с пленными сильно отличалось от штата к штату и в зависимости от их национальности. Англичан ненавидели больше, чем наемников-гессенцев, лоялистов – больше, чем англичан. Содержались пленные обычно в бараках, на жизнь зарабатывали неквалифицированным трудом в мастерских или на фермах. Нередко они подвергались оскорблениям. Баронесса Ридезель, попавшая к американцам вместе с мужем, брауншвейгским офицером, сражавшимся на стороне англичан, жаловалась: «Особенно отталкивающими были женщины, которые бросали на меня ужасные взгляды, а некоторые даже плевались, когда я проходила мимо них»[124]. Но в целом судьба их складывалась получше, чем у американцев, попавших в плен.

Альянс с Францией

Коль скоро главным противником США стала их бывшая метрополия, следовательно, Францию, старинного врага этой метрополии, нужно было привечать как союзника. Но для этого требовалось преодолеть укоренившийся страх протестантов перед коварным и всепроникающим влиянием католицизма. Если не считать Мэриленда, где католиков было относительно много, жители бывших английских колоний привыкли к мысли, что папа римский и король Франции – их заклятые враги. Тем не менее, геополитические соображения перевесили. Уже в 1776 г. Джефферсон и Джон Адамс создавали проекты франко-американского договора, а в Париж были направлены американские представители Бенджамин Франклин, Артур Ли и Сайлас Дин. Официальный союз между двумя странами был заключен в 1778 г.[125]

Франция начала помогать американским патриотам еще до официального альянса. Знаменитый комедиограф Пьер-Огюстен Бомарше отдал все силы и всю душу американскому делу. В 1776 г. по его инициативе была создана компания «Родериг Горталес и Кº». Французское правительство выделило на ее основание миллион ливров, еще миллион дал испанский король, а Бомарше добавил третий миллион из собственного кармана. Вскоре у комедиографа была уже целая флотилия. Первый ее корабль, «Амфитрита», прибыл в Нью-Гэмпшир 30 апреля 1777 г. и произвел сенсацию: это было первое иностранное судно, пришедшее к американским берегам после начала войны. Через голландский остров Синт-Эстатиус «Родериг Горталес и Кº» отправляла в Америку мушкеты, пушки, пушечные ядра, порох, бомбы, палатки и достаточное количество одежды для 30 000 человек. Общая стоимость присланного обмундирования и боеприпасов составила 6 млн ливров[126]. В сражении при Саратоге американские войска шли в бой в одежде, поставленной Бомарше, и с боеприпасами, полученными от него же. А вот платить за все это Континентальный конгресс не торопился. В ответ на просьбы драматурга президент Конгресса Джон Джей писал следующее: «Конгресс Соединенных Штатов Америки, чувствуя ваши усилия в их пользу, выражает вам свою благодарность и заверяет вас в своем уважении. Он (Конгресс. – М.Ф.) сожалеет о тех неудобствах, которые вы понесли из-за действий, предпринятых в поддержку наших штатов, – несмотря на неблагоприятные обстоятельства, он прибегнет к самым эффективным мерам, какие только в его власти, чтобы погасить долг, причитающийся вам. Великодушие и широта взглядов, которые одни могли бы руководить таким поведением, как ваше, бросаются в глаза в ваших поступках и украшают вашу репутацию – в то время как вы с великим талантом служили своему государю, вы завоевали уважение молодой республики и заслужите аплодисменты нового мира»[127].

Кое-какие выплаты за свои поставки Бомарше получил от французского правительства, и это спасло его от полного разорения. Но вот от США он так никогда и не дождался ничего, кроме аплодисментов нового мира. Лишь в 1834 г. американские власти погасили долг перед наследниками знаменитого драматурга, и то частично[128].

Бомарше не был единственным французом, сочувствовавшим восставшей Америке. Молодой маркиз де Лафайет; будущий архитектор американской столицы Пьер Ланфан; будущий социалист-утопист Клод-Анри де Сен-Симон и многие другие – все они могли бы разделить чувства А.Н. Радищева, писавшего в оде «Вольность»:

К тебе душа моя вспаленна,

К тебе, словутая страна,

Стремится, гнетом где согбенна

Лежала вольность попрана;

Ликуешь ты! а мы здесь страждем!

Того ж, того ж и мы все жаждем;

Пример твой мету обнажил.

В 1779 г. 3 000 французских солдат участвовали в неудачной попытке отбить у англичан Саванну (штат Джорджия). В 1780 г. шеститысячный французский экспедиционный корпус под командованием Рошамбо[129] высадился в Ньюпорте (Род-Айленд). В Ньюпорте французы оставались почти год, пока не пришло время отправляться к Йорктауну, месту решающей битвы Войны за независимость, где их помощь оказалась неоценимой. А пока Рошамбо занимал своих солдат маневрами, строительством укреплений и мелкими стычками с врагом.

В дневнике Мэри Олми, лоялистки из Ньюпорта, прибытие французов описано как оживший кошмар: «Спустя полчаса мы были повергнуты в глубочайший ужас – по улицам разносились слова – это французский флот. В этот момент все пришли в замешательство… Торговец глядел на свой заполненный товарами склад, как будто там не было ничего ценного. Лавочник с бедственным выражением лица не нашел ничего лучшего как закрыть магазин на замок и засов»[130].

Видимо, переполох и впрямь получился немалый. Но уже на следующий день ньюпортцы разобрались, что прибыли союзники, и устроили в их честь импровизированный праздник: иллюминацию и салют из тринадцати больших ракет. Некоторые шероховатости в отношениях все еще оставались. После длительного морского перехода французы жестоко страдали от цинги. Колледж Род-Айленда, баптистский молельный дом и пресвитерианская церковь в Ньюпорте были превращены в госпитали для них. Поначалу ньюпортцы опасались, что французы могли завезти в город оспу. Но когда выяснилось, что это не так, союзникам оказали всю возможную помощь. Сердца практичных новоанглийцев завоевала также готовность союзников платить золотом, а не обесцененными бумажными деньгами. К тому же Рошамбо через газеты заверил род-айлендцев, что «французские войска подчиняются самой строгой дисциплине»[131]. И это была правда. Не только из Ньюпорта, но и из Бостона, Филадельфии – словом, отовсюду, где проходили союзники, – слышались самые лестные отзывы как об изящных манерах французских офицеров, так и о дисциплине солдат (Континентальная армия, увы, не всегда могла этим похвалиться). Лафайет писал с законной гордостью: «Французская дисциплина такова, что между палатками бродят поросята и цыплята, и их никто не беспокоит. В лагере есть кукурузное поле, и никто не тронул ни единого листочка»[132]. Когда американцы из любопытства приходили во французский лагерь, их принимали с живейшей радостью и устраивали для них концерт на военных флейтах и барабанах[133].

Начавшаяся зима ничем не нарушила согласия между союзниками. Полотняные палатки французов не годились для новоанглийских морозов, и в преддверии холодов Рошамбо решился разместить своих солдат в городе. Шаг был рискованный, учитывая нервную реакцию американцев на расквартирование войск в домах. Но все обошлось как нельзя лучше. Французы и американцы учили друг друга своим языкам, а когда взаимные лингвистические познания заканчивались, преподобный Эзра Стайлз[134] разговаривал с Рошамбо по-латыни[135].

Альянс с Францией вызвал в США всплеск интереса к французскому языку, модам, кулинарии[136].

Демобилизация и «цинциннаты»

Но вот мир заключен; бывшая метрополия признала независимость США. И тут оказалось, что демобилизовать армию немногим легче, чем ее набрать. В разное время в рядах Континентальной армии сражалось около 231 тыс. чел.[137] У Конгресса просто не было денег, чтобы хотя бы заплатить им всем недополученное жалованье. 26 мая 1783 г. было принято решение дать отпуск солдатам и офицерам, находящимся в запасе. С прибытием окончательного мирного договора они должны были быть уволены в отставку[138]. К началу января 1784 г. в армии осталось лишь ок. 700 солдат и офицеров. В Вест-Пойнте стоял гарнизон из 55 человек – все, что осталось от батареи, которой когда-то командовал Гамильтон. Им не хватало обмундирования, а зимой они жестоко страдали от холода[139]. Денег у демобилизованных солдат не было. Лейтенант Бенджамин Джилберт описывал это так: «Храбрецы… четыре, а то и восемь лет защищавшие свою страну и спасшие ее свободу, теперь демобилизованы и возвращаются с поля брани с радостными лицами, но с пустыми карманами. Даже один из двадцати не располагает хотя бы фартингом, чтобы добраться до своих друзей, и вынужден побираться среди того самого народа, за чью свободу и собственность так долго сражался»[140].

Кроме жалованья, которое полностью так никогда и не выплатили, солдат Континентальной армии ждали земельные участки на Западе. Но кто-то предпочел обменять свой земельный сертификат на наличность (рядовой Джозеф Пламб Мартин купил на свои сертификаты новую одежду), кто-то просто не знал, как получить обещанный участок. Тот же рядовой Мартин описывал трудности своих однополчан: «Конгресс действительно выделил земли под названием “солдатских” в штате Огайо, или в каком-то штате, или в будущем штате, но не позаботился о том, чтобы солдаты их получили. Не было назначено никаких агентов, чтобы следить за тем, чтобы бедолаги завладели своими землями; никто никогда не тревожился об этом ни в малейшей степени, кроме своры спекулянтов, которые рыскали по стране, подобно злым духам, пытаясь вырвать у солдат последнее. Солдаты не знали о способах и средствах получения своих земель, и никто не был назначен, чтобы сообщить им об этом»[141].

Перспективы офицеров были чуть более радужными. Еще в 1780 г. им была обещана пожизненная пенсия в размере половинного жалованья. Вот только, когда дошло до дела, обещание оказалось не так уж легко выполнить. Опыт взаимодействия с английскими военными до революции и укоренившееся в культуре Просвещения недоверие к профессиональным армиям – все это оборачивалось против Континентальной армии. Массачусетский политик Элбридж Джерри приводил Вашингтону аргументы против половинного жалованья. Он ссылался на существовавшее в США «отвращение к синекурам и пенсионам»[142]. Его поддерживало общественное мнение всей Новой Англии. Новоанглийские газеты доказывали, что офицерские пенсии незаконны, опасны для свободы и создают наследственную аристократию. В итоге всех дебатов офицерам выдали не половинное, а полное жалованье, но зато только в течение пяти лет, а не пожизненно[143]. Лишь в 1828 г. ветераны Континентальной армии все же получили пенсию в размере своего жалованья военной поры. В 1832 г. она была распространена на всех, кто прослужил во время Войны за независимость хотя бы полгода. В 1864 г. Конгресс расщедрился для ветеранов еще на дополнительные 100 долларов в год. Выплачивать их оставалось недолго: последний солдат революционной войны скончался через пять лет после этого[144].

А пока все было позади: бои, голодные зимовки, лишения и боевое братство. 4 декабря 1783 г. в нью-йоркской таверне «Фраунсес»[145] состоялся прощальный обед для офицеров Континентальной армии. На глазах главнокомандующего стояли слезы. Он сказал, поднимая бокал: «С сердцем, полным любви и благодарности, прощаюсь я с вами. Я от всей души желаю, чтобы ваши последние дни были настолько же обеспеченными и счастливыми, насколько прежние ваши дни были славными и почетными. Я не могу подойти к каждому из вас, но буду чувствовать себя обязанным, если каждый из вас подойдет и пожмет мне руку». И он обменялся рукопожатием с каждым из присутствовавших. Вечером он должен был отплыть в Аннаполис, чтобы получить от Конгресса свою отставку.

Идея пришла в голову генерала Генри Нокса: почему бы не увековечить боевое братство? Офицеры Континентальной армии получали собственное сообщество. Своим идеалом они избрали легендарного Луция Квинкция Цинцинната, который спас Рим от вражеского нашествия и после этого вернулся к сельскому труду. Отсюда и название: «Общество цинциннатов». Принципами общества провозглашались защита прав человека и единства Союза, братской дружбы среди ветеранов Войны за независимость. Для вступления в общество требовалось три года прослужить «с честью» (служба в ополчении не засчитывалась). Его символом был орел на сине-белой ленте, с оливковыми ветвями в когтях. На груди орла красовалось изображение Цинцинната, которому сенаторы вручали меч. Девиз гласил: «Omnia reliquit servare rempublicam»[146]. Председателем общества стал Вашингтон. Для него был сделан особый орденский знак, усыпанный брильянтами. После смерти Вашингтона этот знак унаследовал следующий председатель «цинциннатов» – Александр Гамильтон, и с тех пор он передается от председателя общества его преемнику.

Если офицер-«цинциннат» умирал, членство в обществе переходило к его старшему сыну. Так, когда в 1786 г. умер генерал Натанаэль Грин, «цинциннаты» немедленно предложили почетное членство его 11-летнему сыну. Мальчик должен был занять свое место среди «цинциннатов» по достижении 16 лет[147].

Дополнительно было открыто отделение «цинциннатов» во Франции; его членами были иностранные офицеры, служившие в США. Пьер-Шарль Ланфан сообщал из Парижа: «Здесь во Франции больше стремятся заполучить орден Цинцинната, нежели быть украшенными крестом св. Людовика[148]. Я каждый день получаю соответствующие прошения»[149].

А вот как проходил прием новых членов общества в Нью-Йорке. «Цинциннаты» собрались в Городской таверне. Здание украсили фестонами и лавровыми венками. Частью оформления был фригийский колпак – символ Свободы – и девиз: «Мы защитим его». По сторонам зала были воздвигнуты галереи для публики – они были полны народу. Под звуки труб и барабанов был внесен штандарт общества – орел на фоне 13 полос синего и белого шелка, а также значки и дипломы для вновь принимаемых членов. Александр Гамильтон произнес приветственную речь, а затем началась церемония инвеституры. Церемониймейстер подводил посвящаемого к креслу президента местного отделения общества – барона фон Штойбена. Новичок изъявлял желание быть принятым и клялся строго соблюдать устав. При этом он сжимал левой рукой штандарт, а правой вписывал свое имя в реестр. Затем Штойбен вручал ему орденского орла со словами: «Примите этот знак, как вознаграждение за ваши заслуги и в память о нашей достославной независимости». Затем посвящаемый получал диплом. Штойбен при этом говорил: «Это покажет ваше право как члена нашего общества. Подражайте блистательному герою, Луцию Квинкцию Цинциннату, которого мы избрали своим патроном. Подобно ему, будьте защитником своей страны и добрым гражданином»[150].

Все эти красочные церемонии, геральдические орлы и наследственный характер общества подозрительно напоминали о ритуалах европейского рыцарства. Строгим республиканцам такое не пришлось по нраву. Филадельфийская газета «Freeman’s Journal» призывала граждан всех штатов не избирать «цинциннатов» ни на какие должности[151]. Эданус Бёрк из Северной Каролины написал против общества яростный памфлет, в котором говорилось, что оно равносильно патрициату и военной аристократии. Бог знает почему, Бёрк приписывал инициативу создания общества Штойбену и язвительно заявлял: «Имею честь сообщить барону Штойбену, что хотя орден пэров может существовать под властью мелких германских князьков, в Америке он несовместим с нашей свободой»[152]. Многие офицеры не решались открыто носить значок «цинциннатов»[153]. Массачусетская легислатура по инициативе Э. Джерри приняла резолюцию о том, что «общество [цинциннатов] не может быть оправдано и… может оказаться опасным для мира, свободы и безопасности Соединенных Штатов в целом и данного штата в частности»[154]. Род-Айленд запретил «цинциннатам» заниматься какой бы то ни было официальной деятельностью и пригрозил лишить их избирательных прав[155].

Вашингтон, встревоженный критикой, посоветовался с Джефферсоном. Тот рекомендовал отменить наследственный характер общества, изменить организацию, не проводить заседаний; словом, практически ликвидировать общество[156]. Вашингтон совет принял. В 1784 г. он предложил «цинциннатам» убрать наследственность их звания, поставить денежные фонды общества под контроль легислатур штатов, не проводить общенациональных собраний. Публикация этих предложений несколько успокоила пламенных республиканцев, но они не были ратифицированы «цинциннатами» отдельных штатов, так что в силу не вступили[157]. Общество существует и по сей день в изначальной форме, его штаб-квартира находится в Вашингтоне.

Глава 2. Транзит власти

«Никакого короля в Британской Америке». Комитетчики. Выборы. Конгресс и восемь столиц. Новая Конституция – новая власть

«Никакого короля в Британской Америке»

Одним из популярных «политических» тостов кануна Войны за независимость был: «Король-патриот или никакого короля в Британской Америке!» Американские виги долго не могли расстаться с иллюзией наивного монархизма. Им все казалось, что короля Георга III ввели в заблуждение. Просто какой-нибудь злонамеренный министр или губернатор оклеветал их в глазах монарха. И достаточно донести до королевских ушей свою правду, и всё наладится. Но ничего не налаживалось. Всё новые налоги сыпались из метрополии, как из дырявого мешка. Американские революционеры по мере сил старались оставаться в правовом поле. Беда была в том, что официальные власти за ними права не признавали. И тон по отношению к королю в Северной Америке менялся.

В 1768 г. на страницах вигских газет Георг III оценивался как «наш лучший защитник и всеобщий отец», «величайший правитель на Земле»[158]. Через шесть лет писали уже иначе: «Неужели вы верите, что наш нынешний король и его министерство – прямые наместники Царя Царей… и что, следовательно, сопротивляться им означает противиться Господу?»[159] 4 июля 1776 г. наступил логический финал: монархия в тринадцати восставших колониях была свергнута.

В колониальной Америке королевская монограмма «GR» – Georgius Rex[160] была повсюду: на кружках для питья, дорожных знаках, юридических документах. Королевские гербы можно было увидеть на вывесках таверн, на стенах церквей и правительственных зданий. Ими декорировали каминные решетки и чаши для пунша. Обычным украшением жилища американских колонистов были гравюры, изображающие короля Георга III или королеву Шарлотту. Теперь всему этому пришел конец.

9 июля 1776 г. толпа ньюйоркцев, и вместе с ними солдаты Вашингтона, отправились на Боулинг-Грин, чтобы низвергнуть конную статую Георга III. Памятник обезглавили, разбили на куски, а потом перелили на пули для Континентальной армии. Вашингтон, впрочем, не одобрил мероприятие. Он объявил, что не сомневается в патриотизме добрых граждан Нью-Йорка и все же считает, что происходящее было слишком уж похоже на массовые беспорядки. На будущее он посоветовал своим солдатам не участвовать ни в чем подобном[161]. Под крики «ура!» королевские портреты и королевские гербы срывали повсюду, где находили: в присутственных местах и даже в церквях. Самые пламенные виги отказывались принимать деньги с королевским гербом. В Балтиморе чучело его величества протащили по улицам привязанным к телеге, как делали с осужденными преступниками, а затем торжественно сожгли. В Бостоне в костер полетели не только королевские гербы, но и все изображения корон, британских львов и тому подобных символов, какие только нашлись в городе. Такие костры полыхали во многих городах Америки.

Параллельно создавались новые властные структуры. Вначале это были комитеты с неопределенными полномочиями. В 1774 г. собрался Первый континентальный конгресс, в следующем году – Второй. Конгресс стал центральным органом, скреплявшим еще непрочный американский Союз. В себе он объединял все ветви власти, занимался и международной политикой, и ведением войны. И в то же время это была слабая структура, наделенная только правом давать штатам рекомендации. Что касается бывших колоний, превратившихся в штаты, то они начали создавать у себя новую республиканскую власть с 1776 г., и к концу Войны за независимость почти все они обзавелись новыми конституциями. Почти стандартно в них было двухпалатное законодательное собрание (легислатура) и губернатор, чья власть порой ограничивалась исполнительным советом. В 1781 г. была ратифицирована и первая Конституция США – «Статьи Конфедерации и вечного Союза».

Республика в XVIII в. – это не просто свержение короля и уничтожение его герба. Под республикой понимался совершенно особый, во многом утопический мир, где царствует добродетель. Это трудноопределимое качество заключалось в самоотречении и патриотизме, в готовности жертвовать своими удовольствиями и самой жизнью ради свободы. Еще до официального установления республики в Америке виги ожидали от своих сторонников соответствующего поведения. Ярким законодательным воплощением идеала гражданской добродетели стала «Ассоциация», принятая Первым континентальным конгрессом (1774). По условиям этого документа, американцы должны были с 1 декабря 1774 г. отказаться от импорта либо потребления любых товаров из Великобритании, Ирландии или же Вест-Индии. С 10 сентября 1775 г. должен был прекратиться и экспорт из Северной Америки. Кроме этого, американцы обязывались «поощрять бережливость, экономию и трудолюбие… препятствовать любым видам экстравагантности и расточительства». Запрещались азартные игры, театральные представления, вообще фривольные развлечения[162]. Конгресс, таким образом, сделал серьезную заявку на то, чтобы контролировать американскую повседневность в соответствии со своими этическими нормами.

Комитетчики

Персонажи пьесы виргинца Роберта Манфорда «Патриоты» (1777 г.) рассуждали между собой:

Трумэн. Что, комитет сегодня собирается, Минвелл? Ненавижу эти мелкие демократии.

Минвелл. Берегитесь, сэр, и имущество, и репутация находятся во власти этих трибуналов[163].

«Эти мелкие демократии», «трибуналы» были неотделимы от повседневности накануне Войны за независимость. Постепенно комитеты становились настоящим теневым правительством колоний. Современные историки говорят даже о «правлении комитетов» в предреволюционной Америке[164]. Комитетов стало так много, что для современников «комитетчик» стал воплощением революционера-вига.

Прежде всех появились комитеты связи – удачное изобретение Сэмюэля Адамса[165]. Адамс рассуждал так: «Давайте поступим мудро: спокойно осмотримся вокруг и подумаем, как лучше всего поступить. Давайте вместе поговорим на интереснейшую тему и свободно откроем друг другу свои умы. Пусть это будет темой для разговоров в каждом светском клубе. Пусть соберется каждый город. Пусть повсюду будут созданы ассоциации и объединения для консультаций друг с другом и восстановления наших справедливых прав»[166]. Первый такой комитет был организован в Бостоне в 1764 г., чтобы координировать оппозицию парламентскому акту, запрещавшему Массачусетсу выпускать собственные деньги. Усилиям комитетов отчасти способствовали политические традиции, процветавшие в североамериканских колониях. В Новой Англии для решения политических вопросов всегда использовались городские собрания, а сотрудничество, необходимое для распространения новостей и информации, уже заложило основу для создания комитетов. Комитеты формировались из почтенных горожан: священников, юристов, успешных бизнесменов и т.п. Однако первоначальные комитеты существовали недолго, только до отмены того закона, против которого они боролись. К началу 1770-х гг. стало ясно, что Парламент не ограничится тем или иным законом: попытки ввести налогообложение в колониях были частью определенной политики. Это потребовало новых организационных форм для протеста.

В 1772 г. бостонцы создали постоянный комитет связи с целью «заявить о правах колонистов вообще и нашей провинции, в частности, как людей, как христиан и как подданных»[167]. Комитет сообщал вигам других колоний свое мнение о текущих событиях и просил поделиться своей точкой зрения на происходящее. В Виргинии такой же комитет появился несколько месяцев спустя, так что впоследствии два штата спорили за приоритет в этом вопросе[168]. К 1774 г. комитеты связи были уже во всех тринадцати будущих штатах США. Только в Массачусетсе действовало 80 таких организаций.

В Американской революции долго не было единого координирующего центра. Координация действий вигов в разных колониях обеспечивалась за счет активного обмена информацией. Комитеты связи пересылали единомышленникам последние новости из метрополии, наиболее удачные образцы патриотической пропаганды и сведения о том, как можно противодействовать мерам Парламента. Пользоваться королевской почтой было бы неосторожно, да к тому же патриоты считали почтовые сборы неконституционными. Поэтому их корреспонденцию доставляли добровольные курьеры.

Девизом «комитетчиков» могли бы стать слова Сэмюэля Адамса: «Мы не можем создавать события. Наше дело – мудро их улучшать»[169]. Эта сеть помогла создать единство между различными городами, соединяя их с соседями и включая в сферу их повседневных интересов общеколониальные и даже общеимперские проблемы. Когда в сентябре 1774 г. появилась идея Континентального конгресса, взаимосвязанные межколониальные комитеты стали необходимой инфраструктурой для выдвижения делегатов. Готовились к возможной обороне от английских оккупационных войск. Резолюции графства Саффолк (Массачусетс, 1774 г.) предусматривали организацию целой системы оповещений. В случае приближения врага местный комитет связи должен был отправить курьеров в близлежащие городки, а те – распространить информацию дальше, чтобы быстро собрать помощь[170]. После создания Континентальной армии комитеты связи стали снабжать ее актуальной информацией. Дэвид Рамсей, один из первых историков Американской революции, восхищался: «То, чего Демосфен не смог добиться от греческих государств своим красноречием и талантами, оказалось возможным при помощи столь простого средства, как комитеты связи»[171].

Со временем система комитетов усложнялась и приобретала новые функции. Менялся и их состав. Всякая революция – своего рода восстание масс, и Американская не была исключением. Возмущенный губернатор Джорджии описывал местный революционный комитет как «кучку людей низшего сорта, главным образом плотников, сапожников, кузнецов и т.д. во главе с евреем»[172]. Работа в комитетах давала большому числу людей возможность попробовать себя в политике, обрести голос в общественных делах. «Народ почувствовал свою силу», – констатировал губернатор Массачусетса Ф. Бернард[173].

Бойкоты импортной продукции, с помощью которых виги надеялись одновременно продемонстрировать свою гражданственность и оказать экономическое давление на метрополию, вызвали к жизни новые типы комитетов. Задачей наблюдательных комитетов было обеспечение соблюдения бойкотов. Вместе с комитетами безопасности они постепенно брали на себя повседневные функции управления делами на местах. Они проводили расследования, выявляли лоялистов и требовали для последних «гражданской анафемы» (формула северокаролинского комитета безопасности). Они следили за соблюдением требований «Ассоциации». В Виргинии, например, торговцам запрещалось продавать свои товары без сертификата от комитета графства, удостоверявшего, что продукция ввезена без нарушения «Ассоциации». Комитеты собирали средства для блокированного Бостона. В Бостоне специальный комитет пожертвований распределял помощь среди нуждающихся, снабжал плотников деревом, а ткачей – льном, создавал рабочие места, организуя ремонт мостовых и строительство кирпичного завода[174]. Комитеты старались пресекать недостаточно добродетельные, с их точки зрения, развлечения. Так, в Нью-Йорке местный комитет закрыл кукольный театр как «оскорбительный» для патриотических чувств[175]. Комитеты добывали порох, свинец для пуль, кремни для мушкетов. Уилмингтонский комитет в Северной Каролине разжился даже небольшой пушкой[176]. Они же занимались набором рекрутов в местную милицию (ополчение) и в Континентальную армию.

Если прочитать лоялистские памфлеты, в изобилии выходившие накануне Войны за независимость, можно подумать, что комитетчики жестко контролировали повседневную жизнь людей. Комитеты сравнивали с инквизицией. Нью-йоркский лоялист Сэмюэль Сибери разражался патетическими сентенциями. Он описывал деятельность патриотических комитетов, призванных наблюдать за соблюдением «Ассоциации» и публиковать в газетах списки ее нарушителей. И, конечно же, разворачивал мрачные подробности мифа о революционном терроре: «Их (нарушителей «Ассоциации». – М.Ф.) будут считать людьми вне закона, недостойными защиты со стороны гражданского общества, отданными на милость беззаконной, неистовой толпы. Их будут обваливать в смоле и перьях, вешать, топить, четвертовать и сжигать. – О, дивная американская свобода!»[177] А ведь власть комитетов была по сути призрачной. Силовые структуры, суды, тюрьмы – все это было под контролем их противников. Если бы комитетчиков не поддерживала значительная масса населения, им не удалось бы сделать ничего. Наказания, которые они могли применить, либо носили моральный характер, либо требовали вмешательства рядовых горожан.

Как же работала эта власть без полномочий? Важнейшим оружием комитетов был моральный авторитет, и авторитет они старались по мере сил поддерживать. Комитеты старались воспроизводить привычный парламентский декорум, чтобы хотя бы символически поднять свой престиж. Например, комитет графства Роуэн (Северная Каролина) завел у себя привратника, как в английском Парламенте. (Традиционная функция привратников в Парламенте заключается не только в том, чтобы открывать и закрывать двери, но также приносить известия от Парламента монарху и следить за порядком в зале. В данном случае привратник, видимо, служил для связи разных вигских организаций.) Комитет графства Сарри в той же колонии постановил, что любой из его членов, который явится на заседания пьяным, позволит себе сквернословить или хулиганить, будет оштрафован[178]. Комитетчики могли защищать и свою личную честь, и свою политическую деятельность привычными для джентльменов средствами. В июле 1774 г. нью-йоркский комитет связи принял резолюции, призывавшие к солидарности с блокированным Бостоном и к созыву Континентального конгресса[179]. Некому Джону Морину Скотту, хотя он и сам был «сыном свободы», резолюции не понравились. Разглагольствуя о политике в кофейне, он заявил, что эти решения направлены на разобщение колоний. Джон Джей, один из авторов документа, счел такие слова пятном на своей чести и потребовал от Скотта публичных объяснений[180].

Самым мощным оружием в арсенале комитетчиков было давление местных сообществ на провинившихся. В маленьких американских городах, где все друг друга знали, это действовало безотказно. Некий Дэвид Уордроб из Виргинии попал в поле зрения местного комитета едва ли не случайно. В письме к своему другу из Шотландии Уордроб описал некоторые действия вигов, в том числе повешение чучела министра лорда Норта. Как это иногда делали в XVIII в., его письмо было перепечатано в шотландской газете. Ничего особенно оскорбительного для вигов в письме не было, но комитет решил иначе. Было решено, что Уордробу откажут в аренде здания, где он организовал школу, а родителям учеников будет рекомендовано забрать своих детей из идеологически сомнительного класса. Боясь остаться без средств к существованию, Уордроб на коленях просил прощения за проявленный недостаток патриотизма. В другой раз комитет призвал прихожан не ходить на проповеди священника, у которого нашли лоялистские памфлеты[181]. В большинстве случаев от нарушителей не требовалось ничего, кроме публичного покаяния и корректировки поведения. В январе 1775 г. комитет безопасности графства Чоуэн (Северная Каролина) обнаружил нарушение «Ассоциации». Организаторов заставили опубликовать в газетах свое «сердечное и искреннее» раскаяние, а также пообещать соблюдать решения Конгресса в будущем. Комитет Уилмингтона счел необходимым известить трактирщиков, что в соответствии с «Ассоциацией» будут запрещены балы и танцы. Когда в марте 1775 г. миссис Остин из Уилмингтона все же вознамерилась устроить бал, она получила такое письмо: «Комитет, назначенный для проведения в жизнь решений Континентального конгресса в этом городе, информирует Вас о том, что бал, который должен был состояться в Вашем доме сегодня вечером, противоречит указанным решениям. Поэтому мы предупреждаем Вас о необходимости отказаться от бала и сообщить заинтересованным сторонам, что Ваш дом не может быть к их услугам, в соответствии с благом Вашей страны»[182].

Если нарушитель упорствовал, его могли приговорить к обваливанию в смоле и перьях. Тут уже действовала городская толпа. В Чарльстоне, например, обваляли в смоле и перьях солдата, который во всеуслышание ругал Америку и «всех ее комитетчиков»[183]. О похожем случае в своей родной Виргинии сообщал будущий четвертый президент США Джеймс Мэдисон[184]. Путешествующая шотландка Дженет Шоу описывала ситуации, когда северокаролинские комитетчики не только использовали моральное давление на лоялистов, но и откровенно запугивали их. В начале Войны за независимость за ними уже стояли ополченцы, что позволяло комитетчикам чувствовать себя более уверенно. В марте 1775 г. уилмингтонский комитет формально принял континентальную «Ассоциацию» и потребовал от северокаролинцев подписать документ под угрозой бойкота. Когда упрямые лоялисты спросили, по какому праву их заставляют подписывать эту бумагу, офицер-виг показал на своих солдат и ответил: «Вот мои полномочия. Оспаривайте их, если сможете!»[185]

После провозглашения независимости пестрая и хаотичная стихия комитетов постепенно уступила место более регулярным властным институтам. Но в свое время они были не только проводниками вигской политики на местах, но и своего рода культурным феноменом. Какая же революция без конспирологических мифов? С точки зрения лоялистов, система комитетов подтверждала существование заговора, задуманного кучкой бостонских республиканцев с целью развалить Британскую империю. Массачусетец Дэниэль Леонард клеймил их: «Говорят, это изобретение плодовитого ума одного из наших партийных агентов. Это самая подлая, коварная и ядовитая змея, какая только вылупливалась из яиц мятежа»[186]. Ну, а виги пользовались комитетами как своеобразной социальной сетью, позволявшей обменяться мнениями и информацией, скоординировать действия. К тому же, комитеты во многом формировали коллективное самосознание вигов. Джон Адамс отвечал Леонарду, сравнивая комитеты с ихневмоном, «весьма трудолюбивым, деятельным и полезным животным, которому поклонялись в Египте как божеству, потому что оно защищало их страну от губительных нападений крокодилов. Все занятие этого маленького существа заключалось в том, чтобы уничтожать этих коварных и прожорливых чудищ»[187].

Выборы

И в колониальной, и в революционной Америке выборы были важным, а иногда и весьма бурным мероприятием. Так случилось в 1742 г. в Филадельфии. В это время пенсильванская политика определялась столкновением двух сил: правящей партии квакеров и оппозиционных англикан. В 1742 г., на выборах в колониальную ассамблею, политическая борьба между ними обернулась мордобоем. И квакеры, и англикане были настроены на победу. Правящая партия привезла голосовать в Филадельфию немцев-мигрантов (прием, известный и в наши дни!). А оппозиционеры наняли вооруженных моряков, чтобы то ли контролировать избирательные участки, то ли запугивать всех, кто голосует «неправильно». (Голосование было открытым.) 1 октября 1742 г., в день голосования, после небольшого спора о том, кто именно должен быть наблюдателем на выборах, моряки пустили в ход дубинки. Немцы начали отбиваться чем попало и в конце концов загнали противников на корабли. Дубинки не принесли англиканам и электоральной победы: шокированные избиратели в массовом порядке проголосовали за правящую партию[188].

Революция расширила сферу выборов. Выборными стали, например, должности губернаторов, которые до 1776 г. в королевских колониях назначались королем, а в собственнической колонии Пенсильвания – семейством Пеннов. Расширилось избирательное право. Традиционные имущественные цензы уже не воспринимались как нечто естественное. Франклин, по слухам, однажды рассказал такую притчу: допустим, у человека есть осел стоимостью 50 долларов, и он имеет право голосовать; но накануне следующих выборов осел умирает. Его хозяин, быть может, за это время набрался опыта и знаний, но осел мертв, и человек голосовать уже не может. А теперь, джентльмены, прошу вас, скажите, кому было предоставлено избирательное право? Человеку или ослу?[189] Отменить у себя имущественные цензы в это время смог только Вермонт, но их снижение произошло почти во всех штатах. В 1787 г. избирательное право для всех мужчин-налогоплательщиков существовало в Нью-Гэмпшире, Делавэре, Джорджии, Северной и Южной Каролинах, Пенсильвании. После революции до 90% белых мужчин имели право голоса[190]. Нью-Джерси изумлял современников тем, что дал избирательное право женщинам[191].

Неудивительно, что избирательные кампании требовали от политиков много времени и внимания. При этом традиционная «охота за голосами» (electioneering) была рассчитана на ограниченный круг избирателей. В середине XVIII в. виргинские графства в среднем располагали 350 избирателями, редко их число достигало тысячи. Джеймстаун, старейший город колонии, и вовсе превратился в «гнилое местечко»: он по старинке выбирал своего представителя в Палату бургесов, но там было только 25 человек с правом голоса[192]. Соответственно, колониальные предвыборные кампании были камерными. Кандидат мог навещать наиболее влиятельных жителей своего округа. Небогатым избирателям он помогал добраться до избирательного участка. Центром пиар-кампании было угощение избирателей. Существовала даже особая выпечка для таких случаев. Избирательный пирог – массивный, сладкий, с изюмом, инжиром и специями – был распространен во всех колониях с 1660-х гг. Деликатес со временем стал ассоциироваться прежде всего с Хартфордом, где им угощали избирателей, приехавших в коннектикутскую столицу издалека. И конечно, рекой лилось спиртное: ром, виски, пиво.

Угощение было обычной практикой, но на него рано начали смотреть косо. Письмо, опубликованное в 1769 г. в «Boston Evening-Post», звучало безапелляционно: угощение избирателей – низко и подло и заслуживает презрения каждого человека. Ужасно «продавать голоса за глоток пунша»[193]. Некоторые колонии еще до революции пытались искоренить «покупку голосов». В 1751 г. выборы в графстве Балтимор (Мэриленд) были оспорены на том основании, что кандидат «раздобыл столько крепких напитков для раздачи народу, что многие из них (избирателей. – М.Ф.) были пьяны и не могли отдать свои голоса благоразумно и осмотрительно или согласно с тем, что они бы сделали, будучи трезвыми»[194]. Виргинский закон 1705 г. запрещал кандидатам угощать избирателей, дарить им подарки и даже делать предвыборные обещания[195]. Однако закон не соблюдался. Кандидаты обходили его ограничения, например, устраивая угощение не от собственного имени, а от имени какого-нибудь приятеля или собственной супруги. И Вашингтон, и Джефферсон избирались в Палату бургесов, обильно угощая избирателей. Вашингтон даже устраивал для своих сторонников балы.

В больших (по американским меркам) городах кандидаты организовывали предвыборные парады. В колониальном Нью-Йорке это могло выглядеть так: во главе колонны шли трубачи и скрипачи, за ними – фригольдеры[196] со знаменами, на которых красовалось имя короля Георга и девиз «Свобода и закон». Далее следовал кандидат, а дальше – три сотни всадников. По окончании парада все они направлялись в близлежащую таверну, где им было приготовлено угощение. В адрес соперников выкрикивали предвыборные лозунги вперемешку с оскорблениями[197].

Революция предприняла новую попытку устранить из избирательного процесса манипулятивные технологии. Пенсильванцы внесли соответствующее условие даже в конституцию своего штата. Избиратель, получивший за свой голос «какой-либо дар или вознаграждение в виде мяса, питья, денег или иным образом», лишался права голосовать на соответствующих выборах. Кандидат, обещавший вознаграждение избирателям, на год отстранялся от выборных должностей[198]. Насколько это действовало, сказать трудно.

Так или иначе, «отцы-основатели» сознавали, что манипуляция выборами может превратить их республику в фарс. Поэтому идеальный кандидат на должность в революционной Америке старался подчеркнуть отсутствие стремления к власти. Он мог, например, заявить, что выдвинул свою кандидатуру, только уступая уговорам друзей. Довольно типичным было поведение Роулинса Лоундеса, избранного в 1778 г. губернатором Южной Каролины. Он театрально умолял отдать голоса кому-нибудь более достойному и лишь после того, как вторичное голосование вновь принесло ему большинство, согласился стать губернатором[199]. Разумеется, кандидат ни в коем случае не мог голосовать за себя самого.

В избирательных кампаниях 1790-х гг. наметились определенные изменения, связанные с расширением круга избирателей и формированием двухпартийной системы. Все чаще партии брали на себя выдвижение кандидатов, организацию предвыборных митингов и прочих мероприятий, которыми прежде занимался сам претендент на должность. Все чаще к предвыборной агитации подключались газеты.

Голосование в ранней Америке было целым церемониалом. Невозможно было просто забежать на участок, получить бюллетень и бросить его в урну. Голосование было менее обезличенным, чем сейчас, и превращалось в ритуал, включавший общение между избирателем и кандидатом.

Для большинства день выборов начинался с поездки, возможно, длительной: в каждом графстве было только одно место, где проводилось голосование. При этом формального запрета голосовать сразу на нескольких избирательных участках не существовало: избиратель мог голосовать где угодно, лишь бы только у него было все в порядке с избирательными цензами – в частности, была собственность в том графстве, где он вознамерился отдать свой голос (в Виргинии это условие сохранялось до 1851 г.). От «каруселей» защищало расстояние и плохие дороги: добраться от одного избирательного участка до другого достаточно быстро было непросто. Но у некоторых получалось. Говорили, что один виргинский избиратель XIX в. поставил рекорд: за день он проголосовал в четырех графствах сразу. Провернуть такую авантюру он смог, нещадно загоняя лошадей и меняя их в заранее приготовленных местах[200].

Избиратели съезжались в место проведения выборов из ближних и дальних городков, с плантаций и ферм. В Нью-Йорке, например, кандидаты и их сторонники арендовали таверны и устраивали масштабные пьяные вечеринки. Как уже говорилось, кандидаты заботились о транспорте, и поездки к месту голосования часто принимали вид нового шумного парада, сопровождаемого драками, насмешками и восхищением зрителей. Предвыборная «обработка» избирателей продолжалась. Кандидаты и их сторонники уговаривали и запугивали каждого, кто шел на избирательный участок. Аплодисменты и крики, казалось, только усиливали праздничное настроение.

Подача голосов осуществлялась открыто. Во время Войны за независимость предпринимались лишь первые робкие попытки ввести тайное голосование. Обычный же ритуал был таким: «Когда подошел следующий избиратель, шериф спросил: “За кого вы голосуете, мистер Бьюкенен?” “За мистера Клоп-тона”, – был ответ, и Клоптон, сидящий в конце стола, откликнулся: “Мистер Бьюкенен, я сохраню этот голос в памяти. Он навсегда станет для меня знаком отличия”»[201]. Вся процедура затягивалась на несколько часов, а иногда и в один день не укладывались. Победившего кандидата приветствовали криками «ура!», а то даже устраивали в его честь фейерверк. Кандидат, в свою очередь, должен был еще раз угостить избирателей – и тех, кто голосовал за него, и тех, кто был против.

Хотя чернокожим американцам не всегда и не везде разрешалось голосовать, они тоже участвовали в выборах. «Негритянский день выборов» – праздник, распространенный в Новой Англии с середины XVIII по середину XIX в. Черные новоанглийцы избирали своего собственного «губернатора» и шествовали с ним по улицам. «Губернатор» ехал впереди процессии с «короной» на голове, с «адъютантами» по бокам. Затем он руководил общей пирушкой и танцами, подобно «бобовому королю» европейских праздников[202].

Конгресс и восемь столиц

В 1783 г. «Boston Evening Post» не скрывала иронии: «Высокое, могущественное и всемилостивейшее величество К[онгрес]с, не будучи звездой первой величины, но скорее обладая природой светил низшего порядка или блуждающих комет, вновь следует своей эксцентричной орбитой, выбирая различные направления»[203]. Местопребывание Континентального конгресса менялось довольно часто, и виной тому обычно была война. Конгрессменам не раз приходилось срочно эвакуироваться, спасаясь от наступающих англичан. Город Вашингтон стал, собственно, девятой по счету столицей США. До него в этой роли успели побывать восемь городов: Филадельфия, Балтимор, Ланкастер, Йорк, Принстон, Аннаполис, Трентон и Нью-Йорк.

Но начиналось все в Филадельфии. Именно здесь в 1774 г. собрался Первый континентальный конгресс. Среди конгрессменов возникла небольшая дискуссия: где заседать. Пенсильванские власти готовы были уступить Конгрессу свой собственный элегантный стейтхаус[204], и на этом варианте настаивал консерватор Джозеф Гэллоуэй. Однако Первый континентальный конгресс предпочел более скромный Карпентерс-холл, где собиралась гильдия плотников. Увидев его, делегаты дружно закричали, что помещение прекрасное, и без дальнейших прений проголосовали за него[205]. Двухэтажное здание из красного кирпича само по себе было намеком на такие добродетели, как умеренность и трудолюбие. Второй континентальный конгресс заседал уже в пенсильванском стейтхаусе. Именно там была принята Декларация независимости, откуда и современное название здания – Индепенденс-холл. Там конгрессмены задержались примерно на полтора года: уже зимой 1776 г. пришлось временно эвакуироваться в Балтимор.

Самой короткой оказалась «столичная» жизнь Ланкастера (Пенсильвания)[206]. 19 сентября 1777 г. конгрессмены получили предупреждение от Александра Гамильтона, тогда адъютанта Вашингтона. Гамильтон сообщал, что англичане пересекли реку Скулкилл и могут быть в Филадельфии со дня на день, так что Конгрессу нужно уезжать, не теряя времени. Конгрессмены последовали доброму совету. Джон Адамс, например, записал в своем дневнике, что уехали они уже за полночь[207], но перспектива попасть в плен была еще менее привлекательной, чем ночная дорога. Нью-йоркский делегат Джеймс Дуэйн ворчал на вынужденное странствие: «Я утешаю себя удовольствием повидать большую часть страны в этом долгом путешествии»[208]. С собой конгрессмены забрали самое ценное: оригинал Декларации независимости и Колокол свободы (последний, правда, до места не довезли, и его пришлось припрятать в одной из церквей по дороге). Место новой встречи было выбрано заранее: городок Ланкастер в 65 милях от Филадельфии. 27 сентября конгрессмены собрались на заседание в местном здании суда. Но почти сразу выяснилось, что жить в маленьком городке им будет негде, да и появление английских разъездов было более чем вероятно. Чтобы разместить самих конгрессменов и технический персонал, не хватило всех домов маленького Ланкастера. Так что городок был столицей в течение ровно одного дня. На следующий день Конгресс переехал в близлежащий Йорк. В Йорке было 210 домов и центральная площадь с недостроенным зданием суда (оно так и оставалось недостроенным до 1841 года!). Зато между Конгрессом и англичанами текла широкая Саскуэханна, так что федеральная власть готова была ютиться в городишке до освобождения Филадельфии. В июне 1778 г. конгрессмены получили известие о том, что Филадельфия освобождена, и с облегчением вернулись в большой город. Оккупация не лучшим образом сказалась на пенсильванской столице. Конгрессмен Джозайя Бартлетт писал: «Конгресс собирается в зале колледжа, поскольку стейтхаус оставлен врагом в самом грязном и отвратительном состоянии, как и многие общественные и частные здания в городе. Некоторые из жантильных домов использовались под конюшни, в полах гостиных проделаны дыры, а навоз сгребали в подвалы. Местность к северу от города на протяжении нескольких миль представляет собой сплошную пустошь, дома сожжены, фруктовые и другие деревья порублены, заборы снесены, сады и огороды уничтожены»[209].

В 1783 г. пришлось бежать снова. Эта эвакуация была еще более унизительна для Конгресса, чем предыдущая, поскольку спасаться приходилось от собственных солдат. Конгресс перебрался в Принстон, затем в Аннаполис и Трентон, чтобы наконец обрести более-менее постоянное пристанище в Нью-Йорке. Мятеж произошел 17 июня 1783 г. Солдаты требовали платы за свою службу во время войны. 20 июня 400 солдат взяли в кольцо Индепенденс-холл, где шли заседания. Делегат Бенджамин Хокинс не скрывал растерянности: «При таком положении вещей, что может Конгресс, не имея средств для выплаты долгов… ответственный за все и неспособный что-либо сделать?»[210] Опасались, что бунтовщики разграбят Банк Северной Америки. Конгресс просил пенсильванские власти вмешаться, но получил унизительный отказ. Солдаты потрясали кулаками и глумились, а то и целились в окна из мушкетов. Во второй половине дня местные владельцы таверн, пытаясь успокоить и подбодрить солдат, раздавали напитки – тактика, которая заметно нервировала Джеймса Мэдисона, находившегося в «осажденном» здании[211]. Через три часа делегаты все же смогли уйти, пробираясь сквозь толпу буйных солдат. После отъезда Конгресса из города мятеж затих сам собой. Но событие помнилось долго; в частности, именно из-за него Конституционный конвент принял решение создать столичный округ, где федеральная власть могла бы распоряжаться по своему усмотрению и в тяжелых ситуациях не зависеть от милости какого-либо из штатов.

Сама структура американской Конфедерации ставила Конгресс в уязвимое положение. Делегат Уильям Генри Дрейтон объяснял: «Конгресс не имеет власти сам по себе: его власть проистекает из поддержки народа. Пока у него есть эта поддержка, он держит бразды правления; в тот миг, когда он ее потеряет, в то же мгновение он перестанет руководить делами континента»[212]. Так оно и было. Конгресс мог взять на себя ответственность за организацию Континентальной армии, но набором солдат занимались штаты. Конгресс мог вводить налоги (они назывались «реквизициями»), но сам не мог собрать ни цента – он получал лишь то, что ему пересылали штаты (ну, или печатал ничем не обеспеченные доллары).

Поначалу Конгресс держался на всеобщем энтузиазме. Одна из американских газет позже впадала в ностальгию: «Во время недавней войны стоило Конгрессу только порекомендовать сделать или не сделать что-нибудь, и все легислатуры были сама покорность и немедленно слушались, и все (кроме коварных тори) говорили “Аминь!”»[213] Делегатов, едущих в Филадельфию, всюду ждал радушный прием. Джон Адамс вспоминал, как в Нью-Хейвене встречали массачусетскую делегацию, направлявшуюся на Конгресс: «Когда мы въехали в город, зазвонили все городские колокола, и мужчины, женщины и дети столпились у дверей и окон, как будто хотели увидеть коронацию… Ни с одним губернатором провинции, ни с одним генералом никогда не обращались так церемонно, как с нами»[214].

О том, как проходил обычный день конгрессмена, можно узнать из письма делавэрского делегата Джорджа Рида: он брился, умывался, завтракал, затем часа полтора тратил на ожидание цирюльника и сложный ритуал ухода за париком. После этого Рид шел на заседание и работал до трех часов. После заседания его обычно ждало приглашение к кому-нибудь на обед[215]. Когда была возможность устроиться со всеми удобствами, Конгресс выделял каждому из делегатов кресло, письменный стол, а также вдоволь перьев, чернил и бумаги. Для делегатов также печатались журналы с рабочими материалами Конгресса и выписывались газеты (до семнадцати в неделю – не шутка!)[216].

Американская революция так и не определилась с концепцией внешних проявлений власти. Должны ли должностные лица вести подобающий их статусу жантильный образ жизни? Или же им пристала скромность, достойная «христианской Спарты»? Верх брало то одно, то другое убеждение. В 1765 г. резолюции митинга в Плимуте (Массачусетс) рекомендовали депутату в Генеральной ассамблее «соблюдать во всех случаях подобающую умеренность и экономию в государственных расходах», ведь люди и так задавлены тяжелыми налогами[217]. В мае 1775 г. делегаты Конгресса из Нью-Джерси и Джорджии так и поступили. Они явились на заседание в патриотических домотканых костюмах[218]. Кажется, этот случай так и остался исключительным. Дочь Сэмюэля Адамса рассказывала забавную историю. Как-то, когда семья Адамсов сидела за обедом, раздался стук в дверь. Нежданным гостем оказался известный бостонский портной, который учтиво просил сообщить ему мерки м-ра Адамса, но при этом упорно отказывался признаться, по чьему поручению это делает. Когда портной получил необходимые мерки и ушел, столь же нежданно появился шляпник, за ним – сапожник и мастер по изготовлению париков. Никто из них не ответил на вопрос, чьи распоряжения выполняет. Через несколько дней к дверям Адамса доставили большой баул, в котором обнаружился полный костюм, две пары туфель с серебряными пряжками, шелковые чулки, новый парик, шляпа-двууголка и трость с золотым набалдашником. Отправитель был неизвестен, но Адамс мог не опасаться какой-либо провокации: на пуговицах нового костюма красовался символический фригийский колпак, эмблема вигов. И действительно, впоследствии выяснилось, что подарок пришел от бостонских «Сынов Свободы». Сэмюэль вечно пренебрегал элегантностью, и друзья хотели, чтобы он достойно смотрелся на заседаниях Конгресса[219].

Время от времени и сам Конгресс пытался определить, в каком костюме следует появляться его делегатам. В октябре 1775 г., например, прозвучало предложение конгрессменам одеться в «дорогие кожаные жилеты и бриджи», чтобы ввести их в моду и тем поощрить их производство[220]. Еще было предложение ввести особый дресс-код, без которого нельзя было появляться на заседаниях: «простое пурпурное одеяние с открытыми рукавами, со складками на локте»[221]. Из этой инициативы, кажется, ничего не вышло. Пейн Уингейт, конгрессмен из Нью-Гэмпшира, подсчитывал со всей скрупулезностью бережливого янки: «Меня не выставят из-за отсутствия кружев, так как многие делегаты одеты так же просто, как и я, в то время как некоторые молодые джентльмены одеваются очень ярко. Моя лысая голова очень хорошо выглядит, когда покрыта [париком], что стоит мне шесть пенсов в день. Стирка обходится в полдоллара за дюжину больших и маленьких предметов вместе взятых. Я считаю, что это недорого»[222].

Часть расходов брали на себя штаты, и стоило это по тем временам немало. Так, в штате Нью-Йорк содержание правительственных чиновников, депутатов легислатуры и делегатов Конгресса составляло самую большую статью расходов. В 1784 г. на них было потрачено более 15 тыс. фунтов[223]. Но конгрессмены-ньюйоркцы все же жаловались. Один из них сетовал: «Позвольте заметить, что маленький штат Нью-Джерси выделяет своим делегатам по двадцать долларов в день, Виргиния – сорок. Массачусетский залив оплачивает стол и все другие расходы. Нью-йоркский делегат не может обеспечить себе обед и чистую рубашку за свои двенадцать долларов по нынешнему обесцененному курсу наших денег»[224].

С течением времени авторитет Конгресса падал. Виной тому были не слишком скромные или же слишком роскошные одеяния конгрессменов. Скорее длительная война, галопирующая инфляция и неспособность Конгресса справляться с текущими проблемами. Попытки укрепить центральную власть разбивались о стойкое сопротивление штатов. Американский Союз после Войны за независимость многим казался «веревкой из песка». Чтобы подчеркнуть свою значимость хотя бы символически, Конгресс задумал масштабную пиар-акцию. Поводом послужило возвращение главнокомандующего Джорджа Вашингтона к частной жизни. В декабре 1783 г. он явился в Аннаполис, где заседал в это время Конгресс, чтобы официально просить об отставке. В Аннаполисе Вашингтона встретили со всей возможной любезностью. Конгресс устроил в его честь торжественный обед в таверне Манна, а мэрилендский губернатор дал бал, где присутствовало шестьсот гостей. Превосходный танцор, Вашингтон поразил всех своей грацией в менуэте. Церемония в Конгрессе состоялась 23 декабря. Мероприятие планировал комитет из трех конгрессменов, включая Томаса Джефферсона.

Местом действия стал старый сенатский зал мэрилендского стейтхауса (его интерьер ныне воссоздан в том виде, в каком он был в 1783 г.). Президент Конгресса сидел на небольшом возвышении, фланкированном ионическими колоннами. С балкона смотрели зрители. Сцена была тщательно выстроена. О прибытии Вашингтона должен был оповестить гонец Конгресса. Затем генерал входил в зал заседаний в сопровождении своих адъютантов. Он должен был ждать, пока президент Конгресса от лица Соединенных Штатов заявит о готовности его выслушать. Тогда Вашингтон должен был подняться и отвесить конгрессменам поклон. Те не кланялись в ответ, а лишь вежливо снимали шляпы. Главнокомандующему вначале предложили сесть (адъютанты стояли по бокам), но свою речь он произносил стоя перед сидящими конгрессменами. Вашингтон принял предложенную ему роль. Он демонстративно начал с признания верховенства власти Конгресса. Он сказал: «Теперь я имею честь выразить свои искренние поздравления Конгрессу и предстать перед ним, чтобы передать в его руки то, что он мне доверил, и попросить дозволения уйти со службы моей стране». Президент Конгресса в ответ превознес мудрость и силу, проявленную главнокомандующим во время войны, и заявил: «Вы удаляетесь с большого театра военных действий, сопровождаемый благословениями ваших сограждан, но ваша слава, слава ваших добродетелей не прекратится вместе с вашей общественной жизнью»[225]. После этого Вашингтон удалился, чтобы встретить Рождество у себя в Маунт-Верноне. Церемония вышла предельно эмоциональной. Главнокомандующий не скрывал волнения. Листок с речью дрожал в его руках, голос временами срывался. Растроганные зрители плакали. По наблюдениям Джеймса Макгенри, «едва ли нашелся бы конгрессмен, который не ронял слез»[226].

Если Конгресс надеялся этой церемонией поднять собственный престиж, то цели он не добился: внимание США и Европы было приковано к Вашингтону. Главнокомандующий, сложивший полномочия по первому требованию гражданских властей и даже не попытавшийся установить собственную диктатуру, удивлял всех. Ведь был уже Кромвель, обращавшийся с Парламентом совершенно иначе! По воспоминаниям художника Бенджамина Уэста, подвизавшегося при английском дворе, король Георг III, узнав об отставке Вашингтона, объявил, что этот поступок представляет американского главнокомандующего «величайшим человеком в мире»[227].

Континентальному конгрессу осталось работать менее пяти лет. В мае 1787 г. в Индепенденс-холле собрался Конституционный конвент, разработавший для США их нынешнюю федеральную Конституцию. В течение лета 1787 г. «отцы-основатели» заставили добрых граждан США разрываться между надеждами и страхами. Заседания Конвента были строго закрытыми, делегаты свято блюли секретность своих дебатов. Что могло выйти? Какая-то новая, еще невиданная республика? А вдруг монархия? Ходили слухи, что Конвент уже готовит престол для второго сына короля Георга или для принца Генриха Прусского. Утопии не случилось, но страхи тоже не оправдались: итогом работы Конвента стала новая форма правления – федеративная президентская республика. В 1789 г. федеральное правительство приступило к своим обязанностям в Нью-Йорке. 30 апреля того же года в нью-йоркском Федерал-холле состоялась инаугурация первого президента США Джорджа Вашингтона. Перед новыми властями встала проблема вписывания себя в повседневную жизнь США.

Новая Конституция – новая власть

4 марта 1789 г. пушечный салют и звон всех колоколов Нью-Йорка приветствовал открытие первой сессии федерального Конгресса. Федерал-холл еще не был готов к приему конгрессменов, так что депутатам обеих палат пришлось собраться в зале заседаний Сената. Впрочем, тесно им не было: большая часть конгрессменов еще не приехала. Присутствовало восемь сенаторов и тринадцать представителей. Так что они просто послушали колокольный звон и разошлись[228]. Здание Федерал-холла было к тому времени уже довольно старым. Оно было построено для нью-йоркской ратуши в 1703 г., причем для строительства использовали камни из разобранных городских стен. Здесь проходил известный процесс печатника Питера Зенгера[229]. Здесь в 1765 г. работал Конгресс гербового сбора[230]. Здесь же в 1785 г. обосновался Континентальный конгресс. Но для новой федеральной власти решили сделать что-то более грандиозное. Под руководством П.Ш. Ланфана, будущего архитектора города Вашингтон, Федерал-холл был перестроен в модном неоклассическом («федеральном») стиле. Через подвал на уровне улицы был проложен арочный променад с четырьмя тяжелыми тосканскими колоннами, поддерживающими балкон. На уровне балкона были установлены четыре высокие дорические колонны, поддерживающие фронтон с изображением американского орла с тринадцатью стрелами. Современники были восхищены талантом Ланфана. Свидетельством тому шуточное стихотворение, опубликованное в нью-йоркской газете:

– Проклятье черной магии твоей! –

Воскликнул «анти»[231], на Ланфана злясь:

– Здесь федеральный демон помогал,

Когда ты из готического сора

Столь дивное творение создал[232].

Увы, сейчас на Уолл-стрит уже нельзя увидеть творение Ланфана. К 1830-м гг. прежний Федерал-холл показался тесным и неудобным, и на его месте построили новое здание в неогреческом вкусе. В качестве памяти сохранили только часть пола и перил балкона, на котором проходила инаугурация Дж. Вашингтона. Присягу у новоизбранного президента принимал канцлер Нью-Йорка Роберт Р. Ливингстон. Библию, на которой клялся Вашингтон, позаимствовали из местной масонской ложи. Наблюдательные современники приметили, что раскрылась книга на стихе из Бытия: «Завулон при береге морском будет жить и у пристани корабельной, и предел его до Сидона»[233]. Протестанты любили предсказывать будущее по таким вот случайно открывшимся страницам Писания, так что последовали разнообразные толкования, что мог означать загадочный текст. Вашингтон клялся добросовестно исполнять свои обязанности и защищать Конституцию. Когда присяга была зачитана, Ливингстон воскликнул: «Да здравствует президент Вашингтон!» Ему отвечали восторженные крики толпы и орудийный салют. На этом церемония, собственно, завершилась. Инаугурационную речь Вашингтон произнес не на открытом воздухе, как делают современные президенты, а в зале заседаний Сената. Инаугурационного бала не было вообще.

В Нью-Йорке федеральное правительство задержалось ненадолго. Уже в 1790 г. столица переместилась в Филадельфию. Там для Конгресса было построено по проекту Сэмюэля Льюиса двухэтажное здание. На первом этаже расположилась Палата представителей, на втором – Сенат. Со временем в зале заседаний нижней палаты разместилось 106 представителей от 16 штатов. По сравнению с расположенным рядом Индепенденс-холлом место заседаний Конгресса смотрелось и тесным, и невзрачным – своего рода архитектурный комментарий к соотношению федеральной и местной власти в ранней республике. Президенту был выделен особняк Роберта Морриса – он находился там, где сейчас павильон с колоколом Свободы. В этом особняке жил вначале Джордж Вашингтон, а затем – его преемник Джон Адамс. Но, несмотря на столь достойных обитателей, судьба особняка оказалась бесславной. Уже в 1800 г., после перемещения столицы, он был превращен в гостиницу, позднее там разместились меблированные комнаты для сдачи внаем. В 1830-х особняк был снесен, и на его месте построили магазины. Были и другие замыслы. Предполагалось построить в Филадельфии новые здания для президента, Сената и Палаты представителей. Чтобы Конгрессу не пришлось заседать посреди толп торговцев и механиков, новые здания планировали разместить подальше от городского шума[234]. Особенно роскошным должен был стать президентский дворец на 9-й улице (сейчас это территория кампуса Университета Пенсильвании), на который из пенсильванской казны было потрачено 110 тыс. долл.[235] Стоит заметить, что Конгресс надеялся за сто тысяч долларов обустроить целую федеральную столицу[236]. Виргиния потратила на перенос столицы из Уильямсберга в Ричмонд 20 тыс. фунтов[237]. Целью масштабного проекта было убедить Конгресс сделать Филадельфию постоянной столицей. Многие верили, что такое вполне возможно осуществить. Ведь Филадельфия, бесспорно, была первым городом США по элегантности зданий, чистоте и ухоженности улиц, по богатству и политическому влиянию. А место на берегу Потомака, облюбованное под будущую столицу, представляло собой всего лишь болото между двумя холмами.

Пару лет строительство шло довольно бодро, и рабочие радостно отмечали завершение каждого этажа в ближайшей таверне «Желтый кот». Но затем деньги закончились. Пенсильванской легислатуре пришлось еще дважды выделять на строительство дополнительные средства. Работы продолжились, но уже без торжеств и угощения для рабочих. Президент Вашингтон проект не одобрил, и не было никакой гарантии, что его или его преемника удастся уговорить занять дорогостоящее здание. Вашингтон всячески лоббировал перемещение столицы поближе к его собственному штату и его собственному поместью Маунт-Вернон[238]. Так или иначе, дворец был завершен к марту 1797 г. Трехэтажное кирпичное здание было отделано мрамором и увенчано небольшим стеклянным куполом с горделивой фигурой американского орла. Впечатляющий фасад был украшен коринфскими пилястрами и двойными палладианскими окнами. Внутри были просторные помещения для официальных приемов, два бальных зала и даже овальный кабинет. В оформлении интерьера соседствовали листья аканта, украшенные орлами вазы, гирлянды фруктов и цветов, рога изобилия и тому подобное. Губернатор Томас Миффлин предложил второму президенту, Джону Адамсу, переселиться туда. Зная новоанглийскую бережливость Адамса, губернатор не забыл упомянуть, что за дворец будет стребована арендная плата, но не выше, чем за любой другой подходящий особняк[239]. Адамс, однако, от предложенной чести отказался, сославшись на отсутствие санкции Конгресса[240]. Так и стоял в городе президентский дворец, в котором никогда не жил ни один президент. Какое-то время, меланхолично отмечает историк Д. Кёрджек, там никто не селился, «кроме призраков несбывшихся грез»[241]. В 1800 г. пустой дворец выкупил университет, там проходили занятия и заседало студенческое филоматейское общество. Но в 1829 г. его было решено снести и выстроить на его месте два новых здания, более удобных для университетских нужд.

Вернемся немного назад и зададимся вопросом, почему не осуществились надежды филадельфийцев на столичное будущее. В июле 1788 г. Континентальный конгресс занялся вопросом о том, где будет располагаться постоянная федеральная столица. Были предложены Нью-Йорк и Филадельфия, но оба города были отвергнуты. Федеральное правительство должно было поработать в обоих, но лишь временно[242]. Впрочем, Нью-Йорк и Филадельфия не отчаивались раньше времени и надеялись на то, что сумеют у себя превратить временную столицу в постоянную. Многие вообще считали, что постоянная столица не нужна. Виргинский антифедералист Уильям Грейсон рассуждал: «В монархии резиденция правительства находится там, где заблагорассудится монарху. А как должно быть в такой республике, как наша? Сегодня в одном месте, а после – в другом, там, где это лучше всего подойдет для удобства людей»[243]. Споры, тем не менее, кипели. Один из современников насмешливо комментировал: сторонники разных городов спорят с такой горячностью, «словно это олимпийские игры»[244].

Судьба постоянной столицы была решена в 1790 г. за обеденным столом, где беседовали трое: министр финансов Александр Гамильтон, его вечный противник госсекретарь Томас Джефферсон и Джеймс Мэдисон, ведущий джефферсоновец в Конгрессе. По рассказу Джефферсона, в то время министр финансов был в отчаянии: южные штаты упорно блокировали его программу экономических реформ. Джефферсон вспоминал: «Как-то, направляясь к президенту и подходя к двери, я встретил Гамильтона. Он казался невыразимо мрачным, изможденным, подавленным. Даже его одежда была неряшливой и запущенной». За обедом удалось все уладить: кто-то из собеседников предложил подсластить южанам пилюлю. Два влиятельных виргинца согласились поддержать гамильтонов-скую программу в обмен на то, что федеральная столица будет построена на Юге, между Мэрилендом и Виргинией, на берегу реки Потомак[245]. Там она и находится с 1800 г. Столицу, понятное дело, назвали в честь первого президента США. А сам он в масонском облачении заложил первый камень в основание здания для законодателей – Капитолия.

Как складывалась повседневность федеральной власти в Нью-Йорке и Филадельфии? Заседания Конгресса были открыты для публики (Палата представителей – с самого начала, Сенат – с 1795 г.). Для желающих следить за дебатами устраивались специальные балконы, куда мог прийти любой. Позже, когда конгрессмены обсуждали Миссурийский компромисс 1820 г., южане порой одергивали северных ораторов, пытавшихся цитировать Декларацию независимости. Как можно было говорить, что все люди созданы равными, в присутствии слушателей? Как знать, ведь на галереях могли присутствовать рабы – а ну как они примут слова Джефферсона на свой счет? О том, как выглядели галереи в 1790-х гг., рассказала Джудит Сарджент Мюррей, одна из первых американских феминисток: «Взгляните на галереи, заполненные респектабельным, любопытным и очень довольным людом. Мужчины и женщины сидят вперемешку. Джентльмены первого ранга располагаются в центре комнаты. Красивые и удобные места за барьером заполнены блестящим кругом дам, богато одетых, с самыми прелестными личиками, какие только может подарить Природа в порыве щедрости. Миссис [Марта] Вашингтон с достоинством и непринужденностью занимает свое место – элегантные женщины составляют ее свиту, а по обе стороны от нее сидят ее внук [Джордж Вашингтон Кастис] и внучка [Элеонора Кастис]»[246].

Относительно спокойное обсуждение текущих вопросов могло переходить в жаркие баталии, и не только словесные. Партийные разногласия зародились уже в Континентальном конгрессе. В 1790-х гг. первая двухпартийная система в истории США оформилась окончательно. Власть до 1800 г. была в руках партии федералистов. Джефферсоновские республиканцы (демократические республиканцы, джефферсоновцы) представляли оппозицию. Их дебаты формировали политический пейзаж ранней республики. В 1798 г. джефферсоновец Мэтью Лайон оскорбил федералиста Роджера Грисуолда, во всеуслышание намекнув на то, что оппонент предпочитает собственную выгоду интересам избирателей. Федералист в ответ припомнил кое-какие эпизоды в прошлом самого Лайона (во время Войны за независимость тот был с позором изгнан из армии). Джефферсоновец не нашел ничего лучшего, чем плюнуть табачной жвачкой в лицо оскорбителю. Оба затаили злобу, и на одном из следующих заседаний Конгресса Грисуолд начал бить ненавистного противника тростью по голове и плечам. Лайон не растерялся и принялся охаживать обидчика каминными щипцами, к вящему восторгу карикатуристов, запечатлевших позже эту сцену в самом комическом виде.

В том же зале проводились церемонии, связанные с заключением международных договоров, здесь же принимали делегации индейских племен. Уже знакомая нам Джудит Сарджент Мюррей описывала церемонии, сопровождавшие заключение мирного договора между США и племенем криков: «Внезапно раздаются грубые и шумные звуки, они сильно вибрируют в ушах. Ужаснейшие вопли то звучат устрашающе, то отзываются беспрестанным буйством и вольным весельем. “Что это за звуки?” – кажется, спрашивают все. Это хвалебная песня, которую поют короли, вожди и воины нации криков. Вот они вошли в здание, звенящее от их безыскусной радости. Они занимают свободные места. Они в синей форме с красной отделкой… Головы повязаны платками, у других украшены гирляндами из перьев и т.д. и т.д. Все они причудливо раскрашены и украшены серьгами и драгоценными камнями в носу. Вот появляется прославленный президент Соединенных Штатов. За ним следует его свита, он облачен в одеяние из густо-пурпурного атласа. Все взгляды устремлены на него, а он обводит всех доброжелательным взором и с неподражаемой грацией склоняется перед присутствующими. Он садится, царит благоговейная тишина, и секретарь читает статьи договора… Крики, в своей собственной манере, громко согласились с каждым предложением, и подписание договора увенчалось успехом. Президент подарил полковнику [Александру] Макгилливрею[247] нитку бус в знак вечного мира и пакет табака, чтобы раскурить калюмет[248]. Макгилливрей, облаченный индейским суверенитетом, принял дары, произнес короткую речь и в ответ преподнес президенту вампум[249]. Вот короли, вожди и воины один за другим продвигаются вперед. Они приближаются величественно, с природным достоинством… Макгилливрей прибегает к общепринятому рукопожатию, и несколько индейцев следуют его примеру. Но большинство, схватив президента за локоть, сплетают руки с его руками, горячо выражая таким образом свое удовлетворение, и еще одна индейская песнь мира завершает эту трогательную, важную и достойную церемонию»[250].

Неизвестный автор. Боксеры из Конгресса. Карикатура 1798 г.

На карикатуре изображена первая драка конгрессменов в истории США.

Перед спикером нижней палаты несли церемониальную булаву, сделанную по образцу римских фасций. Вопреки названию, она представляла собой связку из тринадцати эбеновых палочек, связанных серебряной лентой и увенчанных американским орлом. Сама идея такого символа была заимствована из английской традиции, но в Великобритании булава служит эмблемой королевской власти[251]. В США она превратилась в зримый знак достоинства законодателей. При обсуждении, где должна находиться булава во время заседаний Палаты, возникла некоторая заминка. Массачусетец Джордж Тэтчер заявил, что булава – всего лишь заостренная палка, над которой будут смеяться мальчишки. Так не все ли равно, будет она во время заседаний лежать на столе или под столом?[252] Но большинство с ним не согласилось. Во время заседаний булава ставится справа от спикера. Она служит и для дисциплинарных целей. Если конгрессмены разбуянятся, как это произошло в 1798 г., пристав снимает булаву с подставки и многозначительно демонстрирует ее нарушителям спокойствия. Эта булава была деревянной и впоследствии погибла при сожжении англичанами Капитолия в 1814 г. Та, что используется сейчас, сделана в 1841 г. Со временем она стала настолько неотъемлемой деталью образа спикера, что Нэнси Пелоси, занимавшая эту должность с 2019 до 2023 г., носила брошь с ее изображением.

Труд конгрессменов с 1789 г. оплачивался из федеральной казны. Ставки были определены тогда же. Спикер Палаты представителей и председатель Сената получали по 12 долларов в день, рядовые депутаты и сенаторы – по шесть. Интересно, что эта сумма была пересмотрена только в 1855 г. Невзирая на инфляцию и дороговизну столичной жизни, оклад конгрессменов не индексировался десятилетиями. Кое-кому эта сумма казалась чрезмерной, ведь депутат получал ее и в том случае, если не участвовал в заседаниях. Массачусетец Теодор Седжвик позволил себе отлучиться на несколько дней из-за болезни своей жены и тут же удостоился язвительной эпиграммы:

Мария милая, как ты любима другом!

О право, как мы им восхищены!

Ведь в день за драгоценную супругу

Шесть долларов заплатят из казны[253].

Все же центром политической жизни был при новой Конституции не Конгресс, а президент. Джордж Вашингтон пользовался колоссальным авторитетом как победоносный военачальник и как политик безупречной честности. Современники сравнивали его с идеальными героями античности. Каждое его появление на публике было событием. Юная виргинка записывала в дневник: «Сегодня вечером мы сидели за чаем, и вдруг что же мы увидели? Карету мистера Вашингтона! Я была в восторге, это уж точно»[254]. Предтеча латиноамериканской независимости Франсиско де Миранда наблюдал въезд Джорджа Вашингтона в Филадельфию: «Дети, мужчины и женщины выражали такой восторг, словно это Спаситель въезжал в Иерусалим!»[255] Всеобщее внимание и забота о первом президенте проявлялись во всем. Случилось так, что президенту во время жизни в Нью-Йорке потребовалась хирургическая операция. Чтобы не беспокоить больного шумом дорожного движения, горожане перекрыли Черри-стрит, где он жил, цепями, а примыкающие переулки засыпали соломой, чтобы колеса не гремели по мостовой[256].

В какой-то мере образ Вашингтона строился как республиканизированная версия «короля-патриота». Иногда это было видно даже на символическом уровне. Так, в губернаторском особняке в Уильямсберге (Виргиния) висел портрет Георга III во весь рост. Его заменили портретом Вашингтона того же размера и в той же позе.

Много думали о проблеме титулования. Джон Адамс пророчил, что без должной титулатуры «американского президента скоро введут в какой-нибудь фарс на половине театров Европы и выставят на посмешище»[257]. Уже во время революции Вашингтона стали величать «отцом своей страны»[258] – очевидная калька с Октавиана Августа («отец отечества»), а также с Георга III («отец своего народа»). Долго думали о титуле президента. Сенат обсуждал такие варианты, как «его выборное величество», «его превосходительство» и в итоге остановился на конструкции «его высочество президент США и протектор их свобод». Однако Палата представителей отвергла чрезмерно высокопарную риторику, и после долгих дискуссий главу государства было решено именовать просто «господин президент»[259].

Повседневная жизнь первого президента была расписана чуть ли не по минутам. Не случайно некоторым исследователям политика ранней республики напоминает хорошо отрежиссированный спектакль, с жестко ритуализованными президентскими приемами и торжественными процессиями[260]. Пока что «актерам» недоставало сыгранности: исполнительная и законодательная власть притирались друг к другу. Такой эпизод передавала Абигайль Адамс: «Палата представителей снизошла до того, чтобы в полном составе обратиться к президенту с ответом на его речь, хотя многие горячо возражали. Сенат во главе с председателем это уже сделал, так что было непонятно, как здесь вывернуться. Но все сенаторы ехали верхом, а представителям пришлось бы идти пешком, а за ними хлюпала по грязи толпа. Возражение было устранено одним из конгрессменов, предложившим послать за наемными экипажами для тех, у кого не было собственных карет. И потом, идти к президенту – “это так по-монархически”… Президент отвечал, что, поскольку Сенат пришел к нему, он не считает нужным проводить различие, кроме того, в определенных штатах принято отвечать на речи, произнесенные губернаторами, и он не хотел бы вносить новшества… Так что гора пошла к Магомету, и к тому же с шиком. Перед каретой спикера шел пристав со своей булавой. Конгрессмены следовали за ними, кто верхом, кто в экипаже»[261].

Собственно, еще до вступления в силу федеральной Конституции началось формирование этакого «республиканского двора» вокруг фигуры президента Континентального конгресса. Для него за счет федеральной казны с 1778 г. снимали дом, заботились о его столе, экипаже и прислуге[262]. Президент Конгресса Сайрус Гриффин давал один-два обеда в неделю для узкого круга приглашенных. Его супруга Кристиана («президентесса», как ее называли современники) устраивала более многолюдные приемы по пятницам. Джордж Вашингтон и его супруга тоже давали обязательные приемы. В Филадельфии местом действия был особняк Роберта Морриса, о котором уже говорилось, а в Нью-Йорке президентским особняком служило здание на Черри-стрит, 3. Там обитали четыре последних президента Континентального конгресса, а в 1789 г. туда же въехал президент Вашингтон (особняк не сохранился до наших дней). Здание было арендовано за счет Конгресса и обходилось казне в немалую сумму: 845 долл. в год. Перед вселением Вашингтона его обставили заново, потратив на это восемь тысяч. В остальном, по отзывам современников, дом мало чем отличался от жилья зажиточного джентльмена. Одна из посетительниц оставила описание того, как он выглядел перед приездом Вашингтона: «Утром перед приездом генерала я пошла посмотреть на особняк. Лучшая мебель в каждой комнате и самое большое количество посуды и фарфора, которые я когда-либо видела; весь первый и второй этажи оклеены обоями, а полы покрыты богатыми турецкими и уилтонскими коврами»[263].

Прислугу для того, чтобы содержать особняк, президент привозил со своей плантации. Прислуживали Вашингтону семеро рабов, что сопровождалось некоторыми проблемами, раз уж обе столицы, где ему довелось президентствовать, располагались в северных штатах. В Нью-Йорке в 1790-х гг. рабство еще существовало, а вот Пенсильвания уже успела его отменить. Государственным служащим с Юга дозволялось брать с собой прислугу, но если раб оставался в Филадельфии дольше полугода, он должен был получить свободу. Несмотря на просьбы Вашингтона, исключения для него не сделали[264]. Каждые шесть месяцев президент устраивал своей черной прислуге небольшое «турне» за пределы штата. Таким образом, требования закона удавалось обойти. Большинство рабов президента приняли этот порядок, но не все. Неприятная для Вашингтонов история произошла с горничной первой леди – 22-летней Оной Джадж. Девушка пользовалась доверием и расположением хозяйки. Ей даже была обещана свобода. Но потом Вашингтоны передумали. Горничную решили подарить на свадьбу приемной дочери президента. Узнав об этом, Она обратилась за помощью к свободным афроамериканцам Филадельфии, и ей помогли бежать. Кто-то из знакомых Вашингтонов встретил беглянку в Нью-Гэмпшире, и президент попытался вернуть пропажу. Но власти штата отказали ему в содействии. Тогда Вашингтон решил действовать неофициально и направил в погоню за Оной своего племянника Беруэлла Бассетта. Но Бассетт имел неосторожность за обедом с нью-гэмпширским губернатором рассказать о своем поручении. Губернатор предупредил Ону, и ей снова удалось ускользнуть. Она так и жила в Нью-Гэмпшире до самой смерти[265]. Другая похожая история произошла с поваром Вашингтона по имени Геркулес. Он славился на всю страну своими кулинарными талантами и строгим порядком, который навел на кухне. Ему даже позволялись маленькие поблажки: он мог свободно гулять по улицам Филадельфии и распродавать в свою пользу остатки от официальных обедов. Вот только удержать уникального специалиста при себе президенту не удалось: в 1797 г. Геркулес сбежал. Он жил в Нью-Йорке в статусе беглого раба, пока официально не получил свободу по завещанию Вашингтона. Его дети остались в рабстве. Будущий король Франции Луи-Филипп во время своего визита в Маунт-Вернон решил спросить маленькую дочку Геркулеса, не скучает ли она по отцу. Но девочка ответила: «Сэр, я очень рада, ведь он теперь свободен»[266].

Но вернемся к президентским приемам. Они отличались довольно сложным тайм-менеджментом. Во вторник принимали иностранных дипломатов или иных выдающихся посетителей. В четверг давали официальные обеды, а в пятницу Марта Вашингтон принимала друзей и знакомых. Александр Гамильтон, к которому новоиспеченный президент обратился за советом, уверял: «Общественное благо безусловно требует поддерживать достоинство этой должности… Люди ожидают от главы исполнительной власти довольно надменного поведения»[267]. За образец для главы молодой республики принимался протокол королевских дворов Европы. Само название президентских приемов (levées) было заимствовано из практики французского королевского двора. Гамильтон тщательно расписал протокол. Вашингтон должен был появиться перед гостями всего на полчаса, обменяться с тем или иным из них несколькими словами на какую-нибудь не слишком важную тему, а затем исчезнуть. Он не должен был принимать ничьих приглашений[268]. Во вторник угощения не подавали. Приглашенные к Марте Вашингтон в пятницу могли рассчитывать на кусок пирога, мороженое и лимонад, чай или кофе. Ставился также ломберный столик для игры в вист. Визитеры приходили между тремя и четырьмя часами, кланялись хозяину дома, а затем предавались светской болтовне. Джентльмены блистали куртуазными манерами, дамы – своей красотой, как нельзя более выгодно подчеркнутой светом свечей. Здесь находилось место для «модных поединков». Юная и легкомысленная Фейт Трамбулл как-то «с ужасом отметила, что в комнате нет ни одной леди, которая так же хорошо одета и так же хорошо выглядит», как она сама[269] [270]. Визитерам не позволяли задерживаться: расходились в девять вечера, неслыханно рано по меркам XVIII века.

В особняке на Черри-стрит не было достаточно просторных залов для президентских приемов, так что усадить многочисленных гостей было негде, и им приходилось стоять. К тому же и потолки были низковаты, что могло приводить к печальным казусам. Внук президента Джордж Кастис вспоминал один случай, когда модница в гостиной Марты Вашингтон задела страусовыми перьями в прическе низко висящую люстру, и перья загорелись. К счастью для красавицы, адъютант президента поспешил к ней на помощь и погасил пламя собственными ладонями[271].

Неудобства никого не смущали. Президентские приемы быстро стали частью столичной жизни. Если, например, по болезни президента прием отменялся, это сразу замечали. На приемах внимательно следили: кто кому поклонился или не поклонился, кто беседовал или не беседовал с Вашингтоном. Сам Вашингтон примечал, много ли было посетителей, и когда однажды по случаю плохой погоды на прием пришел только вице-президент, сделал в дневнике особую запись[272]. Популярность этих мероприятий была такова, что президент вынужден был объяснять знакомым, что физически не в состоянии устраивать приемы более часто и что он лично предпочел бы общаться с одним-двумя друзьями в Маунт-Верноне, чем принимать должностных лиц и дипломатов в столице[273].

Кроме этих еженедельных ритуалов, устраивались особые церемонии по праздникам, например, на День независимости или на Новый год. Дни рождения президента отмечались как официальные праздники[274]. К 1791 г. даже самые маленькие городки США устраивали в этот день бал или банкет в честь Вашингтона. «Federal Gazette» восторженно описывала день рождения Вашингтона, отпразднованный в 1791 г. в Филадельфии. Праздник состоялся, по всей видимости, на втором этаже пенсильванского стейтхауса, где обычно проводились официальные церемонии. По такому случаю власти разжились портретом виновника торжества и украсили его гирляндами лавра и цветов, в знак военных и мирных заслуг героя. В числе приглашенных были вице-президент с супругой, конгрессмены, депутаты пенсильванской легислатуры, а также «блестящее сборище иностранцев и американских граждан»; по мнению автора статьи, все это свидетельствовало «о быстром росте и развитии изысканных и светских удовольствий в Америке». Президент появился в военной форме, и газета особо отмечала «его здоровый вид, обещающий долгую и столь желанную череду благ, получаемых от его мудрого и благоразумного управления»[275].

Президент, всю жизнь обожавший лошадей, особенно заботился о своем выезде. По субботам он, бывало, выезжал за город со всей семьей в экипаже шестерней. Бока лошадей блестели, как шелк, копыта были отполированы и выкрашены в черное, а попоны были из леопардовых шкур[276]. А иногда, устав от церемониала, Вашингтон просто отправлялся на прогулку. Тогда его можно было видеть прогуливающимся по улицам Нью-Йорка или Филадельфии в компании своего адъютанта.

Выезды, приемы и церемонии, конечно, требовали расходов. Жалованье главы исполнительной власти Конгресс определил в 25 тыс. долл. в год. На поддержание должного блеска этого не хватало, и Вашингтон был вынужден ежегодно прибавлять к назначенной сумме около 5 тыс. долларов из собственного кармана[277].

Чета Вашингтонов заложила основы президентского этикета для последующих глав исполнительной власти в США.

Глава 3. Жизнь в городе

Пространство города. Время колоколов. Символическая политика: столпы свободы, деревья свободы, памятники. Городские службы. Свет, вода, тепло. Пространство дома

Пространство города

Америка XVIII века была сельской: в городах жили всего 5% ее обитателей. И города эти были невелики: не сравнить с «миллионниками» той эпохи, такими, как Лондон. К 1775 г. первенство держала Филадельфия с населением 40 000 человек, за ней следовали Нью-Йорк (25 000), Бостон (16 000), Чарльстон (12 000) и Ньюпорт (11 000). Но в событиях второй половины XVIII в. города играли ведущую роль. Именно они стали центрами антианглийских протестов в 1765–1775 гг., ратификационной кампании 1787–1788 гг. Словом, политика Американской революции делалась именно там.

Каждый, кто изучал в школе английский язык, помнит, что есть два термина для обозначения города: city и town. Традиционно считается, что в city больше населения, есть городское самоуправление и кафедральный собор. Так сложилось в Англии с XVI в. Но определение нужно уточнить: на самом деле статус city невозможно было получить автоматически, даже если в наличии имелся собор, городское самоуправление и достаточное число жителей. Нужна была еще хартия от официальных властей. Филадельфия, например, получила статус city в 1701 г. от Уильяма Пенна. Новый Амстердам превратился в город-city одновременно с переходом под власть англичан и переименованием в Нью-Йорк в 1664 г. А вот Чарльстон и Бостон получили тот же статус лишь после провозглашения независимости: Чарльстон в 1783 г., Бостон еще позже, в 1822‐м.

Английские города в средние века имели самоуправление в виде собрания фрименов[278], городского совета и городского суда. Со времен Тюдоров самоуправление передавалось в руки городских советов и мэров. Примерно такие же структуры действовали и в колониях. Лишь в городах Новой Англии возникла новая политическая организация – городское собрание. Этот институт был более восприимчив к социальным требованиям, чем аристократические корпорации, созданные в Америке по образцу английских муниципальных властей. Расходование государственных средств и принятие гражданских постановлений передавалось в руки тех, кого это непосредственно затрагивало. Поэтому городские собрания эффективно решали общественные проблемы[279]. В годы революции они чутко отзывались на требования быстро меняющейся обстановки.

Центром городской жизни была ратуша (city-hall, townhall). Первоначальная городская ратуша Филадельфии, построенная еще при жизни Уильяма Пенна, находилась недалеко от реки Делавэр на Второй улице. В 1790 г. она была заменена на здание в федеральном стиле[280]. На первом этаже находилась тюрьма. Рынок под открытым небом раскинулся на запад от ратуши, на несколько кварталов вдоль Хай-стрит (нынешняя Маркет-стрит). Наверху находились кабинет мэра и городской суд. Двойная лестница вела на балкон на втором этаже. Именно на балконе проходило голосование в дни выборов. Возле ратуши собравшаяся толпа слушала чтение Декларации независимости, здесь проходили митинги. И здесь же совершались казни.

Привыкшим к масштабам современной бюрократии покажется странной компактность органов власти XVIII в. Стейтхаус Пенсильвании – величественный Индепенденс-холл – был одновременно местом заседаний легислатуры штата и Континентального конгресса. В 1787 г. к ним на несколько месяцев «подселился» Конституционный конвент. В филадельфийской ратуше, как и в Индепенденс-холле, местные власти должны были делить пространство с федеральными: в 1791–1800 гг. там же заседал Верховный суд США.

Помимо выделяющихся своим внешним обликом различных общественных зданий, архитектурной доминантой городов служили церковные сооружения с высокими шпилями.

Наиболее полное представление об облике американских городов XVIII столетия дает Уильямсберг – город-музей, оказавшись в котором, посетитель в буквальном смысле попадает в 1755 год. В нем сохранилось 88 подлинных колониальных построек. С 1699 по 1780 гг. город был столицей Виргинии. Поэтому здесь находилась резиденция губернатора колонии. Трехэтажный губернаторский особняк, увенчанный башенкой с флюгером, выглядит величественно и роскошно, с великолепной государственной символикой на воротах: львом, единорогом и короной. За домом расположился уютный, ухоженный сад. Немного напоминает суровую крепость с двумя массивными круглыми башнями здание колониальной ассамблеи (бургесов). Оно было возведено в 1704 г. и сохранило свой исторический облик. Внутри находились помещения нижней и верхней палат, где депутаты обсуждали насущные вопросы жизни колонии. Из административных зданий большой интерес представляет здание суда. Его сразу можно признать из-за позорного столба и колодок, служивших в XVIII в. для наказания за легкие преступления.

Вдоль довольно широкой главной улицы герцога Глостерского располагались торговые лавочки-мастерские. На каждом доме висят вместо вывесок опознавательные знаки принадлежности к той или иной профессии. На сапожной мастерской это, конечно, сапог. Если вывески нет, то зайдя внутрь можно сразу же определить занятие хозяина. Вот неполный перечень ремесленных профессий: типографы, аптекари, кондитеры, каретники, плотники, оружейники, кузнецы, парикмахеры, флористы… Везде наглядно воссоздана соответствующая историческая обстановка[281].

Грозно ощетинился стойками с ружьями местный арсенал, в XVIII столетии американцам все еще приходилось думать о безопасности своих поселений.

Чарльстон, подобно европейскому средневековому городу, был укреплен: стены, рвы, подъемные мосты. Изначально фортификации предназначались для защиты от испанцев и французов, а также пиратов. Стены Чарльстона смогли на какое-то время задержать англичан во время войны, но серьезно пострадали от английских пушек. Так что после войны их предпочли просто снести. А вот нью-йоркская стена, давшая имя Уолл-стрит, была снесена еще в 1699 г. В 1776 г. город защищали наспех выстроенные форты: форт Вашингтон на северо-западе Манхэттена, форт Ли на Гудзоне. Заграждения между ними перекрывали реку.

Уже в XVIII столетии в Нью-Йорке появились особняки состоятельных горожан, правда, большинство из сохранившихся до наших дней представляли двухэтажные дома в георгианском или палладианском стиле. Некоторые из особняков возводились за пределами города, где можно было наслаждаться близостью к природе и сельскими пейзажами, наезжая в город, как только требовали дела. Такие довольно скромные особняки построили себе известные участники Революции – Александр Гамильтон в 1802 г.[282] и Руфус Кинг в 1805[283].

Роскошным особняком выглядел дом Морриса–Джумеля или Дом Морриса в северной части Манхэттена. Он был построен в 1765 г. Роджером Моррисом, британским военным офицером. В архитектуре особняка гармонично соединились георгианский и палладианский стили. Двухэтажный дом имеет портик с четырьмя коринфскими колоннами, балконом и треугольным фронтоном с полуовальным окном.

В период с 14 сентября по 20 октября 1776 г. генерал Вашингтон использовал особняк в качестве своей временной штаб-квартиры после того, как его армия была вынуждена эвакуироваться с Бруклинских высот в результате поражения в битве при Лонг-Айленде. До сих пор бытует неподтвержденная легенда, что Вашингтон выбрал этот дом не только из-за его расположения, но и потому, что когда-то испытал романтические чувства к тогдашней хозяйке особняка Мэри Филипс.

После эвакуации Континентальной армии из Нью-Йорка дом стал штаб-квартирой британского генерал-лейтенанта сэра Генри Клинтона и командующего гессенскими войсками барона Вильгельма фон Книпхаузена. Поскольку семья Морриса относилась к лоялистам, дом был конфискован революционными властями. После революции в нем была таверна «Calumet Hall», а затем дом приобрел французский торговец Стефен Джумел[284]. В этом доме бывали А. Гамильтон, Дж. Адамс, Т. Джефферсон. После смерти С. Джумела его вдова вышла замуж за А. Бэрра[285]. Правда, незадолго до его смерти она с ним развелась.

Филадельфия славилась правильностью своей планировки. По распоряжению Пенна были проложены прямые продольные улицы, тянущиеся к реке Делавэр. Другие улицы шли параллельно реке, образуя регулярную сетку. Неудивительно, что Джон Дикинсон[286], уроженец Филадельфии, был шокирован кривыми, часто узкими лондонскими улицами и чувствовал себя в столице империи, словно в самом глухом лесу[287]. Совершенно иное впечатление производил Нью-Йорк. Шведский путешественник рассказывал: «Улицы здесь не такие прямые, как в Филадельфии, а иногда и совсем кривые. Тем не менее, они очень просторны и хорошо застроены, и большинство из них вымощены, за исключением высоких мест, где это было сочтено бесполезным. На главных улицах высажены деревья, которые летом придают им прекрасный вид, а во время чрезмерной жары дают прохладную тень. Мне было чрезвычайно приятно гулять по городу, потому что он казался садом»[288]. Совсем не похоже на современные улицы Манхэттена, зажатые между небоскребами!

Городские улицы становились сценой для политического церемониала, карнавализованных шествий, праздничного ликования. Вот как описывал день св. Таммани[289] в Филадельфии немецкий пастор: «В первый и второй день месяца мая в Филадельфии устраивают общее веселье, в нем участвуют главным образом холостяки и незамужние девушки. Все развлекаются играми, танцами, стрельбой, охотой и тому подобным. Холостяки-уроженцы здешнего края украшают голову кусочками меха какого-нибудь дикого животного… Молодые люди проходят по городу с криками “Ура! Ура!” Но никто не может прикрепить такой знак на шляпу, кроме рожденных в здешнем краю, и их называют “индейцами”»[290].

Существовали и особые места для прогулок. В 1634 г. бостонцы выкупили ферму некого Уильяма Блэкстона, чтобы организовать там общинный участок – Бостон-Коммонс. Земля использовалась для выпаса городских коров, но там же прогуливались местные франты со своими «мармеладными мадам», как назвал их современник[291]. Как они делили пространство с пасущимися животными? Щеголи XVIII в. предпочитали гулять по бостонскому Моллу, чтобы «насладиться восхитительной эластичностью воздуха»[292]. А Коммонс стал местом массовых мероприятий. Здесь же стояли лагерем английские солдаты во время оккупации города.

Филадельфия могла похвастаться своими скверами. Еще Пенн, предвидя быстрый рост своего города, приказал освободить пять площадок под зеленые насаждения. Так было положено начало американской парковой системе[293].

А еще «город братской любви»[294] обрастал слободами – liberties (этимология здесь та же, что и в русском «слобода»). Северная слобода так же стара, как и сама Филадельфия. Она располагалась к северу от первоначальной городской границы. В XVII и XVIII веках здесь весело журчали ручьи, бегущие к реке Делавэр. Они давали ход колесам мельниц, моловших зерно или приводивших в движение станки текстильных мануфактур, и сделали слободу привлекательным местом для ранней американской промышленности. К югу от города лежала еще одна слобода – Холм Общества (Society Hill; между современными Уолнат-стрит и Ломбард-стрит). Эту территорию Пенн пожаловал Обществу вольных торговцев, откуда и название. Благодаря удобному доступу к реке Делавэр и гражданским зданиям Филадельфии, включая Индепенденс-холл, этот район быстро стал одним из самых густонаселенных. Несколько торговых залов, таверн и церквей были построены рядом с кирпичными домами богатых филадельфийцев.

Особенностью Бостона были «концы», точно в средневековом Новгороде. Мельничный ручей делил город пополам. Жители Северного и Южного концов, совсем как новгородские «кончанские», враждовали друг с другом. Кульминацией их стычек становился Папский день 5 ноября (так в Новой Англии называли день Гая Фокса[295]). В этот день весь Бостон приходил в движение. Даже мальчишки мастерили «пап» с головами из картофелин и ходили с ними по домам, выпрашивая сладости. Взрослые делали большие платформы (каждый конец свою), на которые водружали чучела папы римского, дьявола и непопулярных местных политиков. С севера и с юга процессии с платформами двигались к Мельничному мосту, где и встречались. В предвкушении схватки «кончанские» чернили или белили себе лица, в зависимости от естественного цвета кожи. Другие надевали «визарды» – овальные маски из черного бархата, похожие на венецианскую моретту и полностью закрывавшие лицо. С собой прихватывали палки и обломки кирпичей. И начиналась яростная схватка. Победители отбирали у соперников их «папу» и сжигали трофей вместе с собственной платформой. В 1765 г. противников примирила общая необходимость бороться против гербового сбора. Северный и Южный концы объединились и отпраздновали Папский день вместе[296]. Но судя по тому, что местные власти вынуждены были после этого принимать новые постановления против буйных развлечений «кончанских», гармония между ними продлилась недолго.

Время колоколов

Исследователи давно уже отметили, что время средневековой Европы – субъективно, конечно, – текло иначе, чем сейчас. В средние века жизнь соразмерялась с ритмом церковных служб и звоном колоколов. Различали «колокол жатвы», «колокол тушения огней», «колокол выгона в луга»[297]. Иное дело городское время. Бой часов на ратуше регулировал темп жизни города – то, что Жак Ле Гофф называл «временем купца», в противовес «времени церкви», отмеренному церковными колоколами[298].

В Америке дело обстояло немного иначе. Немец Готлиб Миттельбергер удивлялся американской сельской местности, где ни одна церковь не имела колокольни: «Люди целый год не слышат колокольного звона или боя часов, и вновь прибывшим это кажется весьма унылым, особенно по ночам»[299]. Колокола были «привилегией» городов. Похоже, не имело особенного значения, были ли это церковные колокола или колокола на здании местного суда, ратуши либо стейтхауса. В газетах иногда писали обо «всех колоколах города», звонящих по тому или иному случаю. В Филадельфии это мог быть знаменитый Колокол Свободы, висевший в Индепенденс-холле. Он был выписан из Лондона для пенсильванской провинциальной ассамблеи. Колокол украшала гордая надпись: «Объявите свободу на земле всем жителям ее»[300]. Увы, он треснул при первой же попытке в него ударить и был заново перелит местными мастерами. Здесь тоже не обошлось без конфуза: перелитый колокол звонил глухо и неприятно, так что его пришлось переливать еще раз. Только в 1753 г. исправленный колокол торжественно занял свое место на колокольне стейтхауса.

Колоколами вообще дорожили. При приближении врага их старались увезти или спрятать. Континентальный конгресс особо беспокоился о том, чтобы филадельфийские колокола не достались англичанам[301].

Колокольный звон сопровождал жизнь американских городов чуть ли не с момента их основания. Городские власти Бостона в 1664 г. приказали звонить в колокол в одиннадцать часов утра каждого рабочего дня, чтобы созвать торговцев на встречу «в течение часа» в комнате под ратушей[302]. По утрам по звону колокола открывались городские рынки, а вечерний колокол звал домой «мармеладных мадам» и их кавалеров. В Филадельфии, согласно распоряжению Пенна, по звону колокола можно было узнать часы работы и питания рабочих[303].

Те же колокола звонили в неурочный час, рассказывая о радостных или печальных событиях. Колокол Свободы в 1760 г. радостным звоном оповестил филадельфийцев о коронации Георга III, а через 16 лет – о том, что США стали независимым государством. На голос колоколов выходили горожане в печальный день «бостонской бойни»[304]. Траурный, приглушенный звон встречал прибытие в Америку гербовых марок[305] или выражал скорбь по умершим.

В сигналах колоколов иногда было нелегко разобраться. Новоанглийский издатель Джереми Белкнап под колокольный звон, отмечавший ратификацию федеральной Конституции, философствовал: «В подражание Джону Буллю мы шумим, как только можем, когда чувствуем радость. Я думаю, что колокольный звон – это северный способ выражения радости. Англия и Россия им славятся. Но какой неопределенный звук у колокола! [Он оглашает] пожар, смерть, радость, ужин, публичное богослужение, городские собрания и все, что бы ни происходило, и мы часто недоумеваем, для чего это. Когда во вторник на прошлой неделе в Мэриленде начался трезвон, люди побежали посмотреть, где горит! Так было, когда Коннектикут ратифицировал Конституцию»[306].

Символическая политика: столпы свободы, деревья свободы, памятники

С началом антианглийских протестов изменилось и пространство, и время города. Общинные земли – Бостон-Коммонс или нью-йоркские «Поля» – превратились в место проведения митингов. Патриоты могли облюбовать для своих собраний и какое-нибудь здание. В Бостоне, например, это был Фанейл-холл, построенный на деньги торговца Питера Фанейла в 1742 г. На первом этаже шумел рынок, а на втором проводились танцевальные ассамблеи и звучали пламенные речи Сэмюэля Адамса и других защитников американских прав.

Центром притяжения для патриотов становились деревья свободы или столпы свободы. Пространство города структурировалось по-новому. Одним из символов организации «Сынов Свободы» и шире – символом антибританской борьбы – стал роскошный вяз в Бостоне. Это дерево было посажено в 1646 г., через 16 лет после основания колонии Массачусетского залива, в период Английской революции, что также имело особое значение для американских революционеров. Вяз стоял на единственной дороге, ведущей в Бостон, так что любой путешественник проезжал мимо него. В августе 1765 г. на его ветвях повесили чучело ненавистного сборщика гербового налога Эндрю Оливера. В руки чучела вложили табличку с рифмованной надписью: «Видела ли Новая Англия большую радость, чем гербовщик, повешенный на дереве!»[307] Рядом болтался башмак с зеленой подошвой (намек на инициатора гербового сбора Дж. Гренвилла), из которого вылезал дьявол с вилами наперевес и текстом одиозного закона в лапе. В базарный день крестьяне, ехавшие в Бостон со своими товарами, должны были получать от чучела пародийный гербовый штамп. Позже чучело протащили по улицам города и сожгли вместе с новым домом Оливера[308]. Тори, конечно же, фыркали. С их точки зрения, поклонение «вязу, бесчувственному, бесплодному растению», призванному представлять богиню Свободы, было чистой воды идолопоклонством, сходным с поклонением Диане Эфесской[309].

Виги же поместили на старый вяз медную табличку с лаконичной надписью золотыми буквами: «Древо свободы». Был назначен специальный комитет для ухода за растением. Изображения вяза распространялись по всей Новой Англии и даже за ее пределами.

Со временем «деревья свободы» появились и в других местах, от Род-Айленда до Южной Каролины. Это не обязательно были вязы, могли фигурировать деревья любых пород. В Аннаполисе, например, «древом свободы» стало тюльпанное дерево (оно достигало 124 футов высоты и было самым высоким из себе подобных), в Нью-Джерси – белый дуб. В Чарльстоне на эту роль выбрали «благороднейший дуб», формально посвященный Свободе группой городских ремесленников[310].

Пространство под ветвями вяза получило у бостонцев полушутливое название «Зала свободы». Возле «древа свободы» весьма удачно располагалась винокурня; там в маленькой комнатке собирались бостонские «сыны свободы».

Там же патриоты могли искать спасения от преследований со стороны английских солдат. Под вязом они могли надеяться встретить единомышленников и найти помощь. Подобный случай описан в дневнике хирурга Дж. Тэтчера. Фермер, заподозренный в скупке оружия, был схвачен англичанами, обвалян в смоле и перьях и высечен. К счастью для него, солдаты провели его мимо «древа свободы», а там толпа патриотов отбила у англичан их жертву[311].

После оккупации Бостона вяз был показательно срублен англичанами и пущен на дрова. Местная газета горевала: «После долгих стонов и ругательств, с пеной у рта, с дьявольской злобой они срубили дерево, потому что оно носило имя “Свободы”»[312]. Со временем сложилась легенда, что падающий ствол убил британского солдата[313].

Та же участь, что и бостонский вяз, постигла южнокаролинское «древо свободы». Его срубили в 1780 г., во время британской оккупации Чарльстона. Вообще бóльшая часть подобных живых символов была со временем утрачена, хотя некоторые дожили почти до наших дней. Так, аннаполисское «древо свободы» – великолепное тюльпанное дерево – было уничтожено ураганом «Флойд» относительно недавно. С ним прощались торжественно, точно с национальным героем, под 13 ударов колокола, символизировавших 13 первых штатов. В продолжение традиции местные краеведы вырастили около 200 саженцев – прямых потомков мэрилендского «древа свободы» – и рассадили их по всему штату[314]. «Древо свободы» в городке Рэндольф (Нью-Джерси), вероятно, является одним из последних живых символов Американской революции.

В американской революционной символике «деревья свободы» соседствовали со «столпами свободы» (Liberty Poles). Обычно это были высокие сооружения (иногда выше самых высоких зданий в колониальных городах), сделанные из ствола дерева или из корабельной мачты. Как и «древо свободы», такой «столп» становился центром различных политических ритуалов, местом встреч, символическим объектом, за сохранение которого следовало бороться с местными английскими властями. На нем клеили политические листовки, возле него устраивали митинги.

Наиболее известный «столп свободы», вернее, ряд таких «столпов», сменявших друг друга, находился в Нью-Йорке. Первый из них был воздвигнут на Чемберс-стрит в честь отмены гербового сбора и украшен надписью «Король, Питт и свобода»[315]. Верноподданническая эмблема не защитила «столп» – через несколько месяцев его срубили солдаты английского гарнизона. Та же участь постигла второй и третий «столпы», воздвигнутые ньюйоркцами. В 1767 г. «сыны свободы» создали на редкость прочное сооружение, укрепленное железными обручами. Англичане попытались срубить, а затем и взорвать «столп», но конструкция выдержала. Американцы выставили вокруг «столпа» стражу, несколько ночей отбивавшую нападения солдат гарнизона. Затем губернатор постарался утихомирить страсти, велев гарнизону оставить «столп» в покое. Три года прошло вполне мирно, но 19 января 1770 г. развернулись события, известные как «битва на Голден-хилл». За несколько дней до этого солдаты вновь предприняли несколько попыток уничтожить «столп свободы». На третью ночь им это удалось: «столп» спилили у основания и распилили на части. Обломки разбросали перед таверной Монтаньи на Бродвее, где любили собираться «сыны свободы». В ответ на оскорбление 3 тыс. ньюйоркцев собрались на общинном лугу и приняли резкие резолюции против гарнизона. Наконец, 19 января нью-йоркский радикал Айзек Сиэрс и «сыны свободы» попытались помешать солдатам расклеивать лоялистские листовки. Они взяли в плен нескольких солдат; остальные англичане пытались укрыться в казармах. По пути их окружила толпа; это случилось на Голден-хилл. Офицер приказал солдатам примкнуть штыки и прорубиться сквозь толпу. В последующей потасовке несколько человек было ранено, один из них смертельно[316]. 6 февраля на старом месте торжественно водрузили новый «столп свободы». Он представлял собой корабельную мачту в 12 футов высотой и был на две трети укреплен железными обручами. Позолоченная табличка на верхушке гласила: «Свобода и собственность»[317].

Простодушный герой «Контраста» (1787) Джонатан пересказывал свои впечатления от памятников Нью-Йорка: «О! Там прекрасных зрелищ прямо силища. Я пошел посмотреть на двух мраморных людей и свинцовую лошадь, она там стоит на улице в любую погоду. Пришел я туда, а у одного не было головы, а другого вовсе не было. Говорили, будто свинцовый человек был проклятым тори и будто он разозлился да уехал во время смуты»[318]. «Свинцовый человек», «проклятый тори» – это не кто иной, как его величество Георг III, чья конная статуя какое-то время высилась в парке Боулинг-Грин. Ньюйоркцы, собственно, хотели воздвигнуть памятник Питту-старшему (и воздвигли). Но городские власти решили политически неправильным ставить статую королевского министра в городе, где не было статуи короля. И Нью-Йорк получил сразу два монумента. Оба были созданы английским скульптором Джозефом Уилтоном. Король был представлен по образцу конной статуи Марка Аврелия в Риме. Но, на его беду, 9 июля 1776 г. в Нью-Йорк пришла весть о провозглашении независимости США. По приказу Вашингтона Декларация независимости была прочитана собравшимся солдатам и горожанам. Сотни людей слушали пламенные слова Джефферсона: «История правления ныне царствующего короля Великобритании – это набор бесчисленных несправедливостей и насилий, непосредственной целью которых является установление неограниченного деспотизма»[319]. Ньюйоркцы свергли Георга III с пьедестала и обезглавили статую. Кто-то из присутствовавших цитировал слова Мильтона о Люцифере: «Ты ль предо мною? О, как низко пал!»[320] Позже статуя была перелита на пули для Континентальной армии. Отрубленная голова короля демонстрировалась в одной из таверн Манхэттена, а потом лоялисты отослали ее в Англию[321].

Не менее драматичной была история памятника Уильяму Питту, который во времена «Контраста» красовался без головы. Уильям Питт-старший, «Великий коммонер», заслужил благодарность американцев, заступившись за них во время конфликта вокруг гербового сбора. В 1770 г. его статуи появились в Нью-Йорке и Чарльстоне. Обе они пострадали в ходе Войны за независимость. Флаг над чарльстонской статуей был украшен девизом «Питт и свобода»; надпись на пьедестале возвещала о заслугах Питта перед Америкой. Колониальная ассамблея приняла решение воздвигнуть статую на перекрестке самых длинных и широких улиц Чарльстона, рядом с церковью, рынком и стейтхаусом. Во время революции вокруг пьедестала организовывали протесты против Чайного акта, празднование Дня Пальметто (отмечающего местную победу над британскими войсками). В 1774 г. у ног Питта была устроена сцена с изображениями папы римского и дьявола; там подвижные фигуры кланялись униженным лоялистам[322]. Статую и сейчас можно видеть в городском музее. Отбитые руки мраморного коммонера – память об английской бомбардировке Чарльстона в 1780 г. Статуя Питта-старшего в Нью-Йорке стояла на перекрестке Уолл-стрит и Уильям-стрит. В 1776 г. англичане, оккупировавшие город, обезглавили памятник и отрубили ему руки в отместку за защиту колонистов.

Со временем появлялись и другие памятные места, связанные с революцией. Маркизе де ла Тур американские друзья устроили целую экскурсию по Бостону. Ей показали гавань, где происходило «чаепитие»; «красивую лужайку», где состоялось первое сражение Войны за независимость, а также монумент на Бикон-хилл, воздвигнутый в честь патриотов, – дорическую колонну, увенчанную золоченым орлом[323]. Маркиза не уточнила, понравилась ли ей колонна – творение архитектора Чарльза Булфинча. По мнению массачусетского торговца Натаниэля Каттинга, памятник напоминал «грошовую свечу в большом подсвечнике на алтаре какой-нибудь римско-католической церкви»[324].

Городские службы

Проблемы, с которыми приходится сталкиваться властям любого города, не слишком изменились с XVIII в.: ремонт мостовых, вывоз мусора, освещение улиц, борьба с пожарами. Жалобы горожан на состояние коммунального хозяйства тоже изменились мало.

Настоящей головной болью было состояние мостовых. Бостонские власти бдительно следили за тем, чтобы тяжелые подводы не разбили дорожное полотно. В 1727 г. особый указ запретил въезд на улицы повозкам длиной более шестнадцати футов или с шинами шириной менее четырех дюймов. Груз не мог превышать тонны. В Нью-Йорке дорожные работы возложили на самих горожан. В 1731 г., в соответствии с новой хартией, мэр и общий совет приняли постановление, требующее, чтобы все жители мостили дорогу перед своими домами и содержали свои улицы в хорошем состоянии[325].

Непролазная грязь была частым явлением. Конгрессмен от Нью-Гэмпшира Мэтью Торнтон не скрывал сарказма, приглашая коллегу в Балтимор: «Приезжайте в этот город, где человек в сапогах имеет очень большое преимущество перед человеком в туфлях, экипажи увязают в болоте посреди улицы, а дамы в шелковых платьях и туфельках выглядят смешно»[326]. Развалившаяся в луже посреди дороги свинья тоже никого не удивляла. По крайней мере, Хартфорд (Коннектикут), а также Фредериксберг и Урбана в Виргинии были вынуждены принять специальные постановления, запрещавшие свиньям свободно бродить по городским улицам[327]. Американские города XVIII века не так уж сильно отличались от гоголевского Миргорода!

На общем фоне выделялась Филадельфия. Делегат Конгресса из Нью-Йорка восхищался: «Мы ходим здесь без малейших затруднений в чистой обуви по тротуарам, чистым, как пол в доме»[328]. Уборка улиц в пенсильванской столице началась по инициативе неугомонного Бенджамина Франклина. Он нашел бедняка, готового работать дворником дважды в неделю за плату в шесть пенсов с дома. Затем напечатал статью о выгодах подметания улиц и принялся агитировать соседей. Возле рынка, где жил тогда Франклин, воцарилась чистота. Место было бойкое, и вскоре в других районах города тоже начали вводить у себя новую систему[329].

В 1762 г. подключились местные власти, приняв специальный акт о состоянии улиц[330]. Было постановлено избирать специальных чиновников, которые наблюдали за качеством мостовой и чистотой улиц. Более того, каждую пятницу (если не мешали дождь и снег) по городу проезжала телега, собиравшая и вывозившая мусор. Трудно сказать, насколько этот акт работал. Как уже говорилось выше, многие хвалили чистоту Филадельфии. Но, возможно, были некоторые основания и у сатирика, поместившего в «Pennsylvania Gazette» юмористический диалог Пса и Кота. Простодушный Пес удивлялся: «Уверен, что есть закон об уборке и мощении улиц Филадельфии. Для этой цели собирают довольно высокий налог. Помню, хозяин проклинал все на свете, когда его платил. Куда только идут эти деньги?» Саркастический Кот отвечал: домохозяева выбрасывают на улицу мусор, кости, перья, устричные раковины, так что мостовые покрыты трех-четырехдюймовым слоем грязи. Зато экипажи плавно катятся по мягким отходам и не беспокоят горожан стуком колес![331] Традиционно для стока нечистот в Филадельфии служил ручей Док-крик, уносивший их в реку Делавэр. Ручей этот поначалу был облюбован Уильямом Пенном под гавань, но ее так и не построили. В 1763 г., по отзывам горожан, Док-крик представлял собой «вместилище для трупов мертвых собак, а также другой падали и нечистот различных видов, которые, будучи выставлены на солнце и воздух, разлагаются и становятся чрезвычайно неприятными и вредными для здоровья жителей»[332]. В заболоченном устье ручья гнездились москиты, пока в 1784 г. он не был закрыт кирпичным сводом.

Современный вид ручья Док-крик в Филадельфии. Фото автора В XVIII в. ручей Док-крик служил для стока городских нечистот

В темное время суток зажигалось городское освещение, но только в самых крупных городах. Дженет Шоу шла по улицам Уилмингтона (Северная Каролина) при свете фонаря, который несла чернокожая служанка. Уличное освещение в Филадельфии было введено тем же Бенджамином Франклином. Уличные фонари той эпохи представляли собой свечи, помещенные в стеклянный сосуд, чтобы не задуло ветром. Франклин предложил делать стеклянную часть четырехгранной, с четырьмя отдельными стеклами, так что, если одно стекло разбивалось, фонарь не нужно было полностью заменять. За их постоянной работой следили фонарщики. За повреждение фонарей вводился внушительный штраф в 40 шиллингов[333]. Более прогрессивные виды освещения стали появляться в США на рубеже XVIII–XIX вв. Нью-йоркский Воксхолл, открывшийся в 1793 г., освещался английской новинкой – полутысячей газовых ламп[334].

Грязные и темные улицы могли создавать неудобства, но пожары грозили обернуться катастрофой. Пожарная служба появилась в Америке довольно рано. Бостон завел ее у себя в 1678 г. Город назначил группу пожарных, каждый из которых отвечал за эксплуатацию и техническое обслуживание оборудования, закрепленного за определенным районом города. Дед и прадед писателя Германа Мелвилла служили в бостонской пожарной охране. В 1799 г. впервые был использован кожаный пожарный шланг, импортированный из Англии. Филадельфия немного отстала от новоанглийцев. Объединенная пожарная компания (франклиновская ведерная бригада) была образована 7 декабря 1736 г. после серии публикаций Франклина и других неравнодушных граждан, печатавших на страницах «Pennsylvania Gazette» призывы более эффективно бороться с огнем.

Увы, примитивная техника была бессильна перед действительно серьезным пожаром, вроде того, какой опустошил Бостон в марте 1760 г. «Maryland Gazette» отзывалась о событии как об «ужаснейшем пожаре, какой только случался в этом городе, а возможно, и в любой другой части Северной Америки»[335]. 17 марта огонь повредил несколько зданий, в том числе деревянный молельный дом, который стоял на месте нынешней Старой западной церкви. На следующий день пожар вспыхнул в здании, занимаемом Королевской артиллерией на пристани Гриффина, и вскоре распространился на запасы пороха и оружия. Последовал взрыв, который разрушил здание и ранил четыре или пять человек. Около двухсот двадцати семей − более тысячи человек − остались без крова. Имущественные потери в размере 53 334 фунтов стерлингов сильно ударили по городу, который уже «понес чрезвычайные расходы» в результате продолжающейся Семилетней войны. С другой стороны, человеческие жертвы в результате пожара были относительно невелики, никто не погиб и было лишь несколько раненых. Письмо из Бостона, опубликованное в «Maryland Gazette», передавало ужас и беспомощность горожан: «Пламя восторжествовало над нашими машинами, нашим искусством и нашей многочисленностью. Несчастные, чьи дома пожирал огонь, едва знали, где укрыться от быстро распространяющегося пламени»[336].

Свет, вода, тепло

О городском освещении мы уже немного поговорили. Освещение домов не предусматривало высоких технологий. В домах американцев горели свечи либо лампы со спермацетовым маслом или ворванью. «Лучшие спермацетовые свечи, гарантированно чистые» можно было купить у Джона Лэнгдона на бостонской Флит-стрит. Он же продавал сальные свечи и свечи из восковницы[337]. Дженет Шоу рассказывала: «Они дают очень приятный свет и, помещенные в серебряный подсвечник, выглядят очень красиво»[338].

Свечи использовались не только для освещения. Непременным атрибутом любого торжества были транспаранты (transparencies, букв. «прозрачные») – изображения популярных политиков или аллегорических фигур. Они делались на промасленной бумаге и подсвечивались сзади. Это могли быть довольно крупные и эффектные сооружения, но их использование было небезопасно. По случаю завершения Войны за независимость в Филадельфии была воздвигнута арка в таком стиле. Стараниями художника Чарльза Уилсона Пила[339] она была расписана революционными сценами и подсвечена изнутри. Среди прочих изображений было дерево с тринадцатью плодоносными ветвями; Вашингтон в образе Цинцинната, идущего за плугом; храм Януса, запертый, как и полагалось при заключении мира, с девизом: «Numine favente magnus ab integro saeculorum nascitur ordo»[340] [341]. Предполагалась также торжественная процессия и фейерверк. К несчастью, зрелище завершилось катастрофой. Фейерверочные ракеты взорвались все сразу, ранили нескольких зрителей и подожгли арку. Пил, находившийся в это время на верхушке своей конструкции, упал, сломал несколько ребер и получил серьезные ожоги[342]. Говернер Моррис[343] довольно зло издевался над всем этим: «Представление оказалось бы смехотворным, если бы не смерть одного из зрителей и раны других… Если те, кто его планировал, намеревались поджечь город, их изобретение было гениально. Только представьте большую деревянную конструкцию, возведенную посреди улицы, с натянутым на нее холстом, несколькими фонарями внутри, и никаких предосторожностей против огня»[344].

Прогуливаясь по Филадельфии вечером 4 июля 1777 г., Джон Адамс отметил, что на окнах всех домов горят свечи, освещая революционный праздник; лишь несколько мрачных зданий оставались неосвещенными[345]. Темными оставались окна лоялистов, у которых не было повода отмечать годовщину независимости. Такой демонстративный нонконформизм, впрочем, был чреват неприятностями. Квакерше Анне Роул пришлось натерпеться страху в тот день, когда Филадельфия праздновала капитуляцию Корнуоллиса[346]. Ее темные окна привлекли внимание взбудораженной толпы. Хулиганы сломали ставни, разбили стекла и начали ломиться в дом. Дело могло принять дурной оборот, но случившиеся кстати доброжелатели посоветовали Анне зажечь свечи в окнах. Толпа тут же успокоилась, и звон разбиваемых стекол сменился троекратным «ура!»[347]

Воду для питья, приготовления пищи и всего прочего брали обычно из колодца или помпы. Об этих важных усовершенствованиях обязательно упоминалось при рекламе дома для продажи или сдачи в аренду. В Бостоне в одном из домов, «приятно расположенных» близ «древа свободы», был колодец даже с двумя помпами[348]. В отличие от европейских современников, американцы не жаловали речную воду, тем более что в реки стекали городские нечистоты.

Хорошей водой славилась Филадельфия. А вот в Нью-Йорке вода городских помп и колодцев была скверного качества. По впечатлениям шведа Петера Кальма, ее отказывались пить даже лошади приезжих. Накануне Войны за независимость возник проект создания резервуара свежей воды, из которого можно было бы снабжать несколько улиц при помощи помпы с паровым двигателем и деревянных труб. Однако война помешала реализации амбициозного замысла[349]. На фоне остальных славилась «помпа с чайной водой» в нижнем Манхэттене. Считалось, что на ее воде получается самый лучший чай. Специальные водовозы развозили воду по городу и продавали по три-четыре пенса за хогсхед (140 галлонов). Такая система укоренилась в Нью-Йорке после серии разрушительных пожаров 1741 г., в которых винили темнокожих рабов. Доктор Гамильтон[350] пояснял: «Специальные люди были назначены продавать на улицах воду, которую привозят на санях в больших бочках из лучших источников в городе, потому что именно тогда, когда негры ходили за водой для чая, они строили свой заговор. Так что теперь есть закон, что ни один негр не должен появляться на улицах без фонаря после наступления темноты»[351].

Наконец, отопление. В XVII–XVIII вв. проходила третья, наиболее холодная фаза малого ледникового периода. Зимы были суровыми, замерзала даже Адриатика. Северная Америка мерзла не меньше. По расчетам Бенджамина Франклина, в Пенсильвании приходилось отапливать дом семь месяцев в году, то есть с начала октября до конца апреля, а иногда отопительный сезон захватывал часть сентября и мая[352]. Колонисты английского происхождения предпочитали большие открытые камины, хотя они дымили и не обеспечивали равномерного поступления тепла. Если вы сидели возле огня, один бок у вас поджаривался, а другой замерзал[353]. Голландцы и немцы привезли с собой в Америку железные печи наподобие российских «буржуек». Такие приспособления требовали меньше топлива и лучше прогревали комнату, но Франклин их забраковал. В этих печах огонь горел за закрытой дверцей, и, как отмечал философ, «по этим причинам голландская печь не получила большого распространения среди англичан (которые любят смотреть на пламя)»[354].

Хитроумный Франклин предложил потребителям собственное детище – компактный чугунный камин, сконструированный таким образом, чтобы уменьшить потери тепла. По утверждению изобретателя, его камин грел так хорошо, что отныне можно было читать или шить у окна, а не жаться к огню. Тяга здесь не была такой сильной, как в старомодных каминах с прямым широким дымоходом, так что потери тепла были меньше[355].

Последнее было немаловажно. Казалось бы, в Америке, с ее бескрайними чащобами, не должно было быть недостатка в топливе. Но на самом деле леса вокруг городов были сведены уже в первой половине XVIII в. Зимой 1726 г. в Бостон ежедневно привозили более пятисот телег дров. Они продавались по 51 шиллингу за вязанку[356]. Во второй половине века цены еще повысились, и баронесса Ридезель суровой зимой в Нью-Йорке просто не знала, как согреть дом: «Конечно, мы получали купоны на дрова, но какой от них толк, если взять дрова было неоткуда? Часто нам приходилось одалживать дрова у генерала Трайона[357] на субботу и воскресенье и отдавать их в понедельник, если мы получали какие-то свои. Холод был таким жестоким, что я часто оставляла детей в постелях, и зачастую дров было не купить ни за какие деньги, а когда они продавались, то стоили по десять фунтов за корд[358]… Бедняки жгли свиное сало, чтобы согревать руки и на нем готовить»[359].

После 1730-го богатые бостонцы перешли на отопление углем, подражая лондонцам. Этот уголь, как подсказывают рекламные объявления, привозили из Ньюкасла, Суонси или Уэльса. В 1735 г. Новая Англия импортировала 1 700 мер[360] английского угля, большая часть которого шла в Бостон[361]. Бостонские власти старались завезти уголь на продажу в летнее время, когда его цена была ниже.

Пространство дома

Типичная застройка XVIII в. – т.наз. «рядные дома» (row houses), имеющие общие боковые стены, но отдельные входы. Первые образцы такой застройки – ее называют также блокированной – появились в Лондоне после Великого пожара 1666 г. Такие же городские дома строились и в Новом Свете. Самые ранние рядные дома около 1691 г. составили Баддс-Роу в Филадельфии. В них использовалась средневековая полудеревянная конструкция, которая позже была запрещена из-за своей пожароопасности. Простейший из них – дом-«коробка» (bandbox). Он обычно не превышает шестнадцати футов в длину и ширину, с одной комнатой на каждом этаже, которых два или три. Этажи соединяет закрытая винтовая лестница. Уборные, или «надобности» (necessaries), обычно находились в задней части двора. Рядные дома, но уже георгианского и федерального стиля, сложенные из кирпича, до сих пор можно видеть в исторической части Филадельфии или Бостона. Историческая часть Нью-Йорка не сохранилась, но о ней можно составить представление по описаниям вроде того, какое оставила в начале XVIII в. путешественница-новоанглийка: «Здания, как правило, очень величественные и высокие, хотя и не совсем такие, как у нас в Бостоне. Кирпичи в некоторых домах разноцветные и уложены в шахматном порядке; они покрыты глазурью и смотрятся очень приятно. Внутри дома восхитительно аккуратны»[362].

Наглядное представление о типичном каменном доме на Юге XVIII столетия дает Старый каменный дом (Old Stone House), сохранившийся в Джорджтауне, в то время процветающем торговом городе Виргинии, позже слившемся с Вашингтоном. Он заложен в 1765 г. представителями среднего класса семейством Чью (Chew). Дом построен из местного камня, добытого недалеко от реки Потомак. Толщина стен колеблется от двух до трех футов (60–90 см). Дуб, использовавшийся при строительстве, был срублен в лесах, росших когда-то в Джорджтауне. Крыша покрыта черепицей. Стены кухни и камин выложены из камней неправильной формы, которые скреплены раствором, состоящим из песка, извести, золы и воды. Очаг на кухне достаточно большой, чтобы обогревать весь дом. Кухня располагается на первом этаже.

Рядная застройка начала XIX в. в Филадельфии. Фото автора

Архитектура второго этажа значительно отличается от первого, поскольку Чью могли позволить себе строительный материал более высокого качества. Внутренняя лестница предназначалась для членов семьи и гостей, внешняя – для слуг и мелких торговцев-поставщиков. На этом этаже расположены три комнаты: столовая, спальня и гостиная. Коридор между столовой и двумя передними комнатами имеет высокий потолок, обеспечивавший достаточно воздуха жарким виргинским летом. Стены второго этажа были оштукатурены и покрашены. В столовой был устроен кухонный лифт, скрытый встроенным сосновым шкафом, чтобы доставлять еду из кухни внизу. Третий этаж был частным помещением. Он был завершен около 1790 г. Он намного проще, чем второй этаж, с незаконченной обшивкой панелями и неокрашенными стенами. На этом этаже три комнаты, предположительно детские спальни и кладовая. К спальне на третьем этаже примыкает шкаф-купе, что является необычной особенностью колониальных домов XVIII в. Говорят, что в британской Северной Америке существовал «налог на шкафы», и поэтому колонисты старались обходиться без таковых. На самом деле нет никаких свидетельств того, что колониальные правительства взимали подобный налог. Редкость шкафов была в значительной степени обусловлена тем, что у большинства людей того времени было не слишком много одежды, а значит, меньше потребность в специальной мебели для ее хранения.

Возле дома – небольшой сад с розами и многолетними растениями, окруженный белым штакетником[363].

Внутреннее пространство типичного дома имело вертикальное членение. Кухня, погреба, ледник для хранения продуктов располагались в подвальных помещениях. На первом этаже – столовая и гостиная, а на верхних этажах – спальни. Кухня противопоставлялась гостиной как наименее престижное помещение. Нарушать границу между ней и «господскими» комнатами без веской причины не разрешалось. Когда в романе Х.Г. Брекенриджа «Современное рыцарство» (1792) слуга Тиг забирается в спальню и самовольно укладывается на перину, да еще под пологом, его хозяин считает такое поведение «бесстыдством»[364].

Гостиная в зажиточном доме не предназначалась для семейного времяпровождения. Сюда приглашали гостей для чаепития, беседы, игры в карты. Здесь же устраивали свои приемы хозяйки салонов (настоящих салонов в американских домах не было). Гостиная принадлежала к официальной части дома, отделенной от приватной части, где обычно и жила семья. Наличие в доме такой комнаты само по себе было признаком статуса и частью жантильного образа жизни. Таким же публичным пространством мог становиться сад. Готлиб Миттельбергер живо описывал американскую гостиную и одновременно комментировал непривычный для него обычай пожимать руки всем, кто находился в комнате: «Такое приветствие пожатием рук обыкновенно при встрече с незнакомцами, как и среди самых близких друзей. Они обращаются друг к другу: “Как поживаешь, добрый друг?” И отвечают: “Так себе”»[365]. Совсем не похоже на заученные улыбки современных американцев!

Спальня, напротив, была самым приватным помещением в доме. Здесь можно было спокойно привести себя в порядок, выпить первую утреннюю чашку чая, написать письмо – ну, и выспаться, конечно. Для большей интимности можно было поставить у постели выгородку с дверцами, как сделал Джефферсон[366]. Войти сюда без спросу было предельной наглостью. Недаром нью-йоркский антифедералист, стараясь напугать сограждан ужасами неограниченной власти, завершал так: «Эта власть… будет входить в дом каждого джентльмена, следить за его погребом, прислуживать его повару на кухне, следовать за слугами в гостиную, председательствовать за столом и записывать все, что он ест или пьет; она будет сопровождать его в спальню и наблюдать за ним, пока он спит»[367].

Стены обивали тканью или, по самой свежей моде, оклеивали обоями. Недаром именно бумажные обои выбрали для президентского особняка в Нью-Йорке. Такие начал выпускать после революции Джозеф Хови из Бостона.

Элегантная мебель делалась из красного дерева и черного ореха. Во второй половине XVIII в. городские дома стали более комфортными, и это отразилось на интерьерах. Жантильная обстановка Фрэнсиса Бернарда, продававшаяся с аукциона летом 1770 г., включала среди прочего турецкие ковры и три стола, образующие подкову, чтобы зимой можно было поставить между ними жаровню[368]. Обстановка дома джентльмена, описанная в другом объявлении, включала мебель из красного дерева, превосходные часы с восьмидневным заводом, элегантные картины, фарфоровую посуду, книги лучших авторов[369].

Эдвард Лэмсон Генри. Черновик письма. Не позднее 1913 г.

Виден характерный для XVIII в. интерьер: кровать с пологом, комод «ящик-на-ящике», окна со ставнями. На даме модное платье со «складкой Ватто». Она нагревает на свече сургуч, чтобы запечатать письмо.

На меблировку влияли и региональные различия (например, комоды были популярны на Севере, но почти не встречались на Юге), и политические. Лоялисты более внимательно, чем патриоты, отслеживали последние европейские тренды. Так, нью-йоркские ремесленники удовлетворяли лоялистские симпатии своих заказчиков, воспроизводя английские формы, такие как высокий комод «ящик-на-ящике» или ломберный столик с пятью ножками. У такого столика задняя ножка сдвигалась, открывая ящичек для карт. Гнутые ножки отделывались листьями аканфа и опирались на когтистые «лапы», сжимающие шары. Напротив, мебель в собственно американском вкусе делалась в Ньюпорте (Род-Айленд). Под руководством семей Таунсенд и Годдард ньюпортские краснодеревщики разработали особый местный стиль блочно-корпусной мебели, не имевший европейских аналогов. Шкаф или бюро визуально членились на три части, средняя из них часто оформлялась аркой, а боковые – резными раковинами. В таком стиле делались комоды, бюро, книжные шкафы, напольные часы и т.п.[370]

С победой революции в интерьере восторжествовал т.наз. «федеральный» стиль. На него повлияли работы шотландского мастера Роберта Адама, который, в свою очередь, вдохновлялся образцами из Помпей и Геркуланума. Изящные завитушки рококо были уже не в моде. Изделия в федеральном стиле отличались резко геометрическими формами, прямыми, а не изогнутыми ножками, контрастным шпоном и геометрическими узорами инкрустации на плоских поверхностях. Живописные мотивы, когда они использовались, включали федеральные символы, такие, как американский орел или портрет Дж. Вашингтона. Русский путешественник П.П. Свиньин писал в начале XIX в.: «Надобно знать, что изображение Вашингтона всякий американский житель почитает священным долгом иметь в своем доме не менее как образа угодников Божиих! Он любит видеть перед собою образ того, кому обязан своею вольностию, счастьем и богатством»[371].

Американцы вообще охотно помещали в своих домах вещи, напоминавшие о победоносной войне и революционном обновлении страны. Свидетельством их вкусов может служить сохранившийся с 1785 г. хлопково-льняной полог для кровати, известный под названием «Апофеоз Франклина и Вашингтона». Изображенного там Франклина увлекают за собой Минерва и Свобода, а Вашингтон представлен в триумфальной колеснице. На заднем плане – сражение при Банкер-Хилле, а сбоку – «древо свободы» с прикрепленной к нему потрепанной, перевернутой копией ненавистного Гербового закона. Декоративный узор изображает переплетение дубовых и сосновых ветвей. Дуб представляет «древо свободы», которое было центром революционных демонстраций в Бостоне (хотя на самом деле это был вяз). Сосна – еще один часто используемый символ в Массачусетсе, появляющийся как на монетах штата, так и на ранней версии его флага[372]. Курьезная подробность: полог был сделан… в Англии. Политический контроль над бывшими колониями был потерян, но английские мануфактуристы были полны решимости не упускать хотя бы американский рынок. И старались учесть вкусы потребителей, даже если для этого нужно было воспроизводить символику недавних врагов. Никакой политики – это бизнес!

Говоря о пространстве дома в век Просвещения, нельзя не сказать и о технической новинке эпохи – о громоотводе, изобретенном Бенджамином Франклином в 1752 г. Для пропаганды изобретения газеты охотно писали о последствиях удара молнии, которых отныне можно было избежать. Не отставала и реклама. «Электрические стержни» всех сортов можно было купить на Саммер-стрит в Бостоне[373]. В 1790-х гг. путешественник уже видел громоотводы на большинстве американских домов[374]. Полезное усовершенствование дошло и до Европы. Но конфликт восставших североамериканских колоний с бывшей метрополией затрагивал самые неожиданные сферы. Например, вопрос о том, какова оптимальная форма громоотводов. Король Георг III использовал изобретение Франклина у себя в Букингемском дворце. Но ведь Франклин – лидер тех самых американских бунтовщиков! Как же может английский король пользоваться его наработками? Георг вышел из положения: он приказал вместо «острых, как иголка» американских моделей поставить закругленные[375]. Острые на язык лондонцы встретили инициативу своего короля эпиграммой:

Не разобравшись в таинствах природы,

Но в пику главарю мятежных сил,

Георг, ты притупил громоотводы,

Тогда как их Бен Франклин заострил.

Для Англии провал тут вышел полный;

Американец был мудрее нас:

Он заострил их для отвода молний,

Ты притупил их для отвода глаз[376].

Апофеоз Вашингтона и Франклина. Полог для кровати. Англия, ок. 1785 г.

Полог сделан в Великобритании, но рассчитан на американского потребителя. Вашингтон едет в триумфальной колеснице. Франклин в сопровождении богини с фригийским колпаком – символом свободы – идет к храму Славы.

Глава 4. За пределами городов

Такая разная сельская Америка. Сельские дома. Маунт-Вернон. Индейские войны. Фермеры бунтуют

Такая разная сельская Америка

Какими бы крошечными ни были американские «мегаполисы», все же они обладали чисто городским обаянием. Здесь кипела жизнь, здесь открывались ворота в большой мир. Но философски настроенные авторы XVIII в., как один, искали свой идеал за пределами городов. Америка, с этой точки зрения, была к идеалу близка. Характерна фраза М.Г.Ж. Кревкера, француза, осевшего в Нью-Йорке: «Европеец приехал на новый континент: ему предлагается лицезреть новейшее общество, подобного коему он никогда доселе не видывал. Оно не состоит из господ, которые владеют всем, и людского стада, которое не владеет ничем, как в Европе… От Новой Шотландии и до Западной Флориды, за исключением нескольких городов, мы все – землепашцы»[377]. Самодостаточные, энергичные, независимые фермеры-«йомены» – именно в них «отцы-основатели» видели главную опору республики. Сельская жизнь считалась источником гражданской добродетели. К этому добавлялось восхищение близостью к природе, которую можно найти только в сельском уединении. Джон Адамс посвящал своей ферме в Брейнтри прочувствованные строки: «Думаю, никогда не было большего контраста, чем я вижу между шумом и суетой Куин-стрит и сладостным уединением, которым я наслаждаюсь здесь. Никакие клиенты не донимают меня, политики не мешают мне, тори не раздражают, тираны не правят мной. Я чуть не сказал, что никакие дьяволы меня не соблазняют и не мучают»[378]. Те же чувства разделяла скромная уроженка Нантакета Фиби Фолджер Коулмэн. В юности она вела записную книжку. Девушки XVIII столетия вносили в такие книжки все подряд: рисунки, сердечные излияния подружек, строчки любимых поэтов. Фиби же записывала стихи собственного сочинения, воспевая прелести одиночества:

От оживленной сцены мира

Вдали ищу уединенья.

И улыбается природа

Над скромною моею сенью.

Я черпаю в ее покое

Восторги тихого мечтанья,

В поэзию я погружаюсь

И древних мудрецов писанья[379].

Такие писатели, как Томас Джефферсон и Кревкер, восхищались фермером-йоменом за его честное трудолюбие, независимость, дух равенства, способность наслаждаться простым изобилием. Сам же фермер в большинстве случаев стремился зарабатывать деньги, и та самодостаточность, которой он действительно располагал, обычно была навязана ему отсутствием транспорта и рынков или необходимостью экономить наличные деньги для расширения своей деятельности.

Типичным фермерским регионом была Новая Англия. Ее каменистые, малоплодородные почвы не позволяли развернуться крупным землевладельцам. Новоанглийская ферма была семейным хозяйством. Фермер и его домочадцы возделывали землю, разводили скот, занимались огородничеством, сбором лесных ягод и лекарственных трав, бортничеством, рыбной ловлей, охотой. На фермах побогаче мог использоваться труд кабальных слуг-сервентов. Жизнь на ферме начиналась до восхода солнца. Обязанности по хозяйству были многочисленны и разнообразны: рубка дров, кормление животных и птиц, расчистка земель, уход за посевами, строительство заборов и подсобных строений, изготовление мебели и инструментов, сбор яиц, прядение, ткачество, пошив и починка одежды, изготовление свечей и мыла, пивоварение и приготовление сидра, готовка еды, кипячение и стирка белья, уборка и уход за детьми.

В особых случаях, когда одной семье было не справиться, на помощь приходили соседи. Тогда устраивали что-то вроде русской толоки. «Всем миром» рубили деревья, расчищая новое поле, строили амбары, мастерили стеганые одеяла, лущили кукурузу. Очень близки к таким толокам и прядильные посиделки революционной эпохи. Совместный труд носил название «посиделок» (bees) или «забав» (frolicks) и сочетал в себе работу с развлечениями. Маркиза де ла Тур описывала «забавы», которые устраивала у себя на ферме в штате Нью-Йорк: «Прежде всего подметают пол в амбаре так тщательно, словно собираются задать там бал. Потом, с наступлением вечера, зажигают несколько свечей, и собравшиеся, человек тридцать чернокожих и белых, берутся за работу. Кто-то один постоянно поет или рассказывает истории. В середине ночи каждому подают кружку вскипяченного молока, в которое перед тем влили сидра, чтобы оно свернулось. Туда добавляют еще пять или шесть фунтов сахара-сырца, если хозяева особенно щедрые, а если нет, так патоки, и пряности: гвоздику, корицу, мускатный орех и прочее. Наши работники употребили этой смеси, к большой нашей славе, огромный котел, используемый обычно для стирки белья, заели гренками и ушли от нас в 5 часов утра в уже довольно сильный холод, приговаривая: “Famous good people, those from the old country!” (Очень славные эти люди из старой страны!)»[380] Если кому-то попадался кривой початок, раздавался общий смех, а тот или та, в чьем початке оказывались красные зерна, могли потребовать поцелуя от любого из присутствующих.

Большим событием становилась сельская ярмарка. Женщины устраивали конкурс на лучший пирог, варенье или стеганое одеяло. Мужчины состязались в стрельбе из лука или борьбе, а также определяли, кто сумел вырастить самую упитанную свинью или самую большую тыкву. Были и другие традиционные затеи: залезть на смазанный маслом шест, поймать свинью или быстрее всех съесть пирог. Большинство ярмарок проводились в конце лета или в начале осени после сбора урожая.

Сельское хозяйство среднеатлантических штатов основывалось на крупнотоварном производстве. Типичной для региона фигурой был предприниматель-лендлорд, владелец манора, земли которого обрабатывали его арендаторы и сервенты. Нью-Йорк, Нью-Джерси и Пенсильвания были известны в XVIII в. как «хлебные колонии». Основной их экспортной продукцией были пшеница и мука. Выращивались также рис, техническая конопля, лен. Пенсильванские сельские хозяева, особенно немцы, восхищали современников своей аккуратностью и готовностью к любому труду. В 1796 г. пенсильванец Томас Чейни писал британским родственникам: «Я знаю многих людей, которые стоят тысячи фунтов, и они косят, жнут и сгребают сено и зерно в свои амбары так же ловко, как наемные работники. На тех, кто способен к труду, но не работает, смотрят с презрением. В нашей стране такими пренебрегают, и никто не составляет им компанию»[381]. Сельскохозяйственный цикл включал множество видов работ. В пенсильванском графстве Честер, например, в марте сеяли яровую пшеницу и рожь, в апреле – лен и коноплю, в мае – кукурузу и овес, в июне-июле – гречиху. В июне-июле проходил еще и сенокос, и теребление льна. С конца июня начиналась уборка озимых. В августе пахали под озимь. В сентябре поспевали кукуруза и гречиха, в октябре – яровые злаки. Обмолотом зерна занимались до самого февраля. Зимой поправляли изгороди и расчищали новые участки.

По-своему текла жизнь в нью-йоркских манорах, напоминавших европейские феодальные поместья. Например, лорд манора Моррисания имел право сеньориальной юстиции, назначал в пределах своих владений приходских священников и сборщиков налогов, установленных колониальной ассамблеей. (Последняя привилегия имела наибольшее практическое значение.) Взамен он должен был ежегодно в день Благовещения платить английской короне квит-ренту в 6 шиллингов[382]. Во время революции квит-ренты эти были отменены штатом Нью-Йорк. Владетель манора Ренсселервик заставлял своих арендаторов работать на господской земле – фактически ходить на барщину. Средневековые повинности были ликвидированы в Ренсселервике только после восстания антирентистов, происшедшего в 1839–1845 гг.

Дальше на юг тянулись рабовладельческие плантации, табачные по берегам Чесапикского залива, рисовые на болотистых землях Южной Каролины. Хлопок в южных штатах стали в массовом порядке выращивать только в XIX в. Как правило, каждый из южных штатов специализировался на одной культуре. Диверсификацией увлекались только отдельные экспериментаторы вроде Джорджа Вашингтона. В его хозяйстве в Маунт-Верноне, кроме табака, выращивали кукурузу, пшеницу и табак. Пшеничную муку экспортировали в Вест-Индию, получая взамен сахар, кофе, фрукты, ром. Из той же муки пекли галеты для морских путешествий.

Освоение плантаций требовало огромного труда. В Южной Каролине, например, поля создавались после невероятно трудоемкого осушения приливных болот, где росли огромные кипарисы и камедные деревья. Болота были полны аллигаторов, змей и комаров, переносящих болезни. Сначала срубали и сжигали деревья. Если для расчистки почвы использовали волов, то их приходилось снабжать специальной обувью, иначе животные утонули бы в грязи и не смогли выбраться. Затем вокруг поля строили насыпь для защиты от заболачивания и рыли ирригационный канал. По свидетельствам археологов, такие насыпи были высотой шесть или более футов и шириной пятнадцать футов.

Табачная культура в Виргинии тоже была трудоемкой. Табак высевали в питомнике после Рождества. В марте саженцы переносили на поле. Это был тяжелый труд. Плантатор Лэндон Картер считал, что каждый раб должен посадить тысячу саженцев в день[383]. Растения требовали постоянного ухода: прополки, обрезки, чтобы подстегнуть рост ценных нижних листьев, «всасывания» (т.е. удаления побегов, прорастающих на стыке листьев и стеблей) и борьбы с вредителями. Нашествие червей могло уничтожить урожай менее чем за неделю, так что нужно было ежедневно осматривать каждое растение. Время для сбора урожая наступало в августе или сентябре. Здесь были свои тонкости. Если растение было собрано до полного созревания, оно стоило гораздо меньше. С другой стороны, если табак слишком долго оставался в поле, существовал риск того, что мороз уничтожит весь урожай. Поэтому важным навыком виргинского земледельца была способность точно определять, когда следует собирать табак. Опытный табаковод обращал внимание на цвет (желтовато-зеленый), текстуру (толстая, грубая и пушистая) и податливость (лист ломался, когда его клали между пальцами). Когда приходило время, листья собирали (каждый лист срезался вручную), подвешивали в табачном амбаре и просушивали. Наконец, плантатор и его работники оценивали высушенный табак, сортировали, спрессовывали в пачки и упаковывали. Процесс сушки, ферментации и упаковки табака продолжался до ноября. Затем урожай инспектировали представители местных властей.

По закону, принятому еще в 1619 г., если табак оказывался некачественным, его сжигали в присутствии владельца[384]. Если же все проходило нормально, то крупный плантатор мог отправить свой урожай в Лондон, Эдинбург или Глазго. Выращивание качественного табака было очень важно в колониальном обществе: от этого зависела репутация плантатора. У мелких фермеров не было прямых контактов с Англией и Шотландией. Готовые табачные листья с небольших ферм уходили на централизованный склад. Оттуда оптовики отправляли собранный груз в Великобританию. Фермер же получал табачную квитанцию, которая в Чесапикском регионе заменяла деньги. Как же платить налоги тем, кто занимался не земледелием, а, скажем, седельным или кузнечным ремеслом? Ремесленники в колониальный период старались завести хоть маленькую табачную деляночку, чтобы получить вожделенные табачные квитанции. После провозглашения независимости ситуация изменилась: в Виргинии и других «табачных» штатах появились бумажные деньги, как собственные, так и континентальные.

Табачная плантация в Маунт-Верноне. Современная реконструкция

Декабрь на плантациях был отведен под починку инвентаря и обмазку сушильных амбаров глиной: они должны были быть по возможности герметичными. Табачная культура отличалась тем, что не оставляла ни работнику, ни плантатору свободного времени. За уборкой урожая следовал длительный и сложный процесс сушки и ферментации, требовавший хозяйского пригляда. Так что, по выражению историка Т. Брина, если бы Джордж Вашингтон оставался приверженцем монокультуры табака, у него не было бы возможности охотиться на лис[385]. И веселых коллективных работ, какие отмечали уборку кукурузы, на табачных плантациях не было.

Табак создал состояния виргинских и мэрилендских джентри, но еще больше обогащал их шотландских и английских контрагентов – «табачных лордов» из Глазго и Эдинбурга, лондонских купцов. Цены на экспортные товары были нестабильны, и плантаторы, пытавшиеся создать у себя ориентированное на рынок производство, нередко разорялись или залезали в долги. К тому же «табачные лорды» из метрополии старались занижать закупочные цены. «Ножницы цен» оказывались более чем эффективным средством держать виргинцев в долговой кабале. Джефферсон сокрушался: «Эти долги передавались по наследству от отца к сыну на протяжении многих поколений, так что плантаторы были своего рода собственностью, прикрепленной к определенным торговым домам в Лондоне»[386]. Он знал, о чем говорил: перед Войной за независимость его долги «табачным лордам» составили почти 10 тыс. фунтов[387]. Была еще одна серьезная проблема с табаководством: эта культура сильно истощала почву. Наиболее дальновидные хозяева пытались диверсифицировать производство, вводя новые культуры, такие как пшеница.

До революции рабство было законным и на Юге, и на Севере. Но в 1774–1784 гг. рабство было отменено во всех штатах Новой Англии и в Пенсильвании. В 1799 г. за ними последовал Нью-Йорк, в 1804 г. – Нью-Джерси. Современники надеялись, что со временем рабовладение исчезнет и на Юге. Но этого не произошло. Максимум того, на что готовы были пойти белые южане для темнокожих, – это облегчить отпуск рабов на волю. В соответствующем духе был составлен виргинский закон 1782 г. Этим законом воспользовался, например, Джордж Вашингтон, освободивший по завещанию 124 раба[388]. И действительно, число свободных афроамериканцев в штатах Верхнего Юга заметно возросло, хотя ликвидировать рабовладение таким способом не удалось ни в одном из штатов. В Виргинии в 1780–1810 гг. их число выросло с трех до тридцати тысяч. В Мэриленде в 1755 г. проживало менее 2 тыс. свободных цветных, в 1790 – 8 тыс., в 1800 – 20 тыс.[389]

Рабы, случалось, бежали. Были даже поселения беглых в огромном болоте Грейт-Дисмал между Виргинией и Северной Каролиной. Путешественник описывал: «Беглые негры живут здесь по двенадцать, двадцать, тридцать лет и более. Они питаются зерном, мясом свиней и птицы, которых разводят в местах, не всегда скрытых под водой… В таких местах они построили жилища и расчистили маленькие поля»[390].

Особым миром была западная граница поселений – фронтир. Вольнолюбивые покорители Запада надолго вошли в американский фольклор. Именно здесь жили милые сердцу Джефферсона независимые фермеры. В 1790-х гг. французский путешественник описывал жителей Запада следующим образом: «Эти люди – по большей части торговцы, искатели приключений, охотники, гребцы и воины, невежественные, суеверные и упрямые, привыкшие к тяготам и лишениям. В своих предприятиях они не останавливаются ни перед какой опасностью и обычно добиваются успеха»[391]. Им приходилось быть самодостаточными: покупка импортных товаров и продажа собственной продукции была здесь почти невозможна из-за бездорожья. Жизнь на фронтире была опасна. Жители долины Вайоминг описывали свое положение: до ближайшего поселения было 60 миль по реке Саскуэханна, зато воинственные могавки и сенеки жили всего в нескольких часах путешествия по притокам той же реки. Так что когда житель Вайоминга шел на свое поле, он нес в одной руке мотыгу, а в другой винтовку[392]. Бедность тоже была неизменным признаком жизни на фронтире. Уильям Купер (отец писателя Фенимора Купера) оставил яркое описание одного из фермерских поселений на западе штата Нью-Йорк: «Более всего обескураживала меня крайняя нищета этих людей: каждый был в состоянии расчистить лишь небольшой участок в чаще высоких и толстых деревьев, так что их хлеб вызревал главным образом в тени. Маис не вызревал, пшеница была подпорчена, и то немногое, что они собирали, невозможно было смолоть на месте, ибо на 20 миль в округе не было ни одной мельницы»[393].

В XVII в. фронтир защищали от индейцев длинные бревенчатые палисады. Грандиозное сооружение такого рода, построенное в 1634 г., прикрывало Срединную плантацию (позже Уильямсберг) в Виргинии. Стена тянулась на шесть миль от реки Джеймс до реки Йорк. В XVIII в. западная граница ощетинилась линией деревянных фортов. Но после провозглашения независимости эти форты давали весьма сомнительную защиту; значительная их часть на протяжении всей войны и позже, до второй половины 1790-х гг., была в руках англичан, а не американцев.

Две особенности были, пожалуй, характерны для всей сельской Америки. Прежде всего, в отличие от европейских современников, американцы XVIII в. не знали голодных лет. Петер Кальм передавал свои американские впечатления: «Много пожилых шведов и англичан… сказали, что они не могли припомнить такого плохого урожая, чтобы люди хоть в малейшей степени страдали, не говоря уже о том, чтобы кто-то умер от голода, пока они были в Америке… Главное – это большое разнообразие зерновых. Люди сеют разные сорта в разное время и в разные сезоны, и хотя один урожай получается плохим, все же другой хорош»[394]. При этом второй особенностью американской аграрной экономики была примитивность используемых технологий. Плодородные почвы Нового Света позволяли почти не думать о севооборотах, удобрениях и механизации хозяйства, хотя на побережье уже замечалось истощение полей. Шотландка Дженет Шоу была откровенно шокирована обработкой земли в Северной Каролине: «Когда мы прибыли сюда, стебли прошлогоднего урожая еще оставались на полях. Я очень удивилась: время года было уже такое, что я ожидала найти поля, по крайней мере, полностью вспаханными, если уж не засеянными и не боронованными. Но насколько возросло мое изумление, когда я обнаружила, что здесь неизвестны орудия земледелия – не только различные плуги, но и прочие машины, используемые у нас с таким успехом. Единственным инструментом является мотыга, с помощью которой одновременно вскапывают почву и ведут посадку. Чтобы это сделать, несколько негров целый день следуют друг за другом по пятам, выполняя дневной урок. Требуется по меньшей мере двадцать человек, чтобы сделать работу, с какой справились бы две лошади с мужчиной и мальчиком»[395].

Томас Джефферсон уверял: «Если бы указания о том, когда нам надо сеять и когда – жать, поступали из Вашингтона, то мы вскоре остались бы без хлеба»[396]. Но еще со времен Первого континентального конгресса американские власти и общественность пытались так или иначе регулировать сельское хозяйство. Принятая Конгрессом «Ассоциация» призывала всячески развивать овцеводство, причем запрещалось экспортировать овец в Вест-Индию, а также осуждался забой ягнят на мясо. Таким образом пытались поощрить производство шерсти. После революции в разных штатах начали действовать сельскохозяйственные общества. Они предлагали награды за внедрение высокотехнологичных травопольных севооборотов, сеялок, плантажного плуга, глубоко рыхлившего почву, и т.п. Кое-какие изобретения действительно появлялись. В 1789 г. Леонард Харбоу из Балтимора представил вниманию Конгресса механизмы для уборки пшеницы и обмолота зерна[397]. Но в целом новые технологии приживались плохо. Даже такой поклонник усовершенствований, как Джордж Вашингтон, столкнулся с трудностями. Например, он ввел в Маунт-Верноне ротерхэмский плуг, прочный, легкий и снабженный металлическими отвалами. Если традиционный английский плуг тащили четыре вола и требовался погонщик в дополнение к пахарю, то для ротерхэмской модели было достаточно пары лошадей и одного человека. Проблема состояла в том, что в Виргинии некому было починить изнашивавшиеся металлические части[398]. Использование европейских достижений в этой сфере, и уж тем более собственные успехи в техническом прогрессе были для Америки делом будущего.

Сельские дома

Самые ранние дома Джеймстауна и Нового Плимута делались по принципу мазанки (из палок, соломы и глины). Крыши без затей покрывались соломой. В большинстве подобных домов была только одна комната с примитивным очагом, земляными полами и не застекленными окнами, так как стекло было очень дорогим. Для защиты от дождя использовались шторы, а в качестве средства от насекомых развешивались различные травы, такие как тысячелистник. Взрослые спали на кроватях из досок и соломы, а дети – на циновках на полу. В таких мазанках жили представители сельского низшего класса на протяжении всего колониального периода.

Настоящим символом сельской Америки стала бревенчатая хижина (log cabin, log house). Считается, что секрет ее строительства попал в Новый Свет вместе со шведскими и финскими поселенцами. Путешественник описывал шведские дома в Нью-Джерси: «Целые деревья раскалывают посередине или распиливают на брус и нагромождают друг на друга до такой высоты, какой они хотят иметь дом; концы бревен врублены друг в друга, примерно в футе от концов, половина одного в половину другого. Таким образом, вся конструкция выполнена без единого гвоздя. Потолок и крыша не отличаются тонкой работой, разве что у самых рачительных хозяев потолок обшит досками и окно застеклено. Двери достаточно широкие, но очень низкие, так что вам придется нагнуться, чтобы войти. Эти дома довольно тесные и теплые»[399]. Из Нью-Джерси бревенчатые хижины распространились по Пенсильвании, а затем и по внутренним районам. Они были дешевы: барону Ридезелю строительство такой хижины обошлось в 5–6 гиней[400]. Внутренняя обстановка была самой простой. Один из регуляторов – участников фермерских протестов – вспоминал впоследствии, что в его время во внутренних районах Северной Каролины невозможно было найти дощатых полов или пуховой перины[401].

Немецкие поселенцы предпочитали прочные каменные дома с толстыми стенами и черепичными крышами. Голландцы старались строить в Нью-Йорке кирпичные домики с мансардами, как на их европейской прародине.

Традиционный новоанглийский дом-«солонка» (saltbox) отличался асимметричной скатной крышей. В таком доме был только один этаж с одной его стороны, зато два этажа с другой. Конструкция получила свое название из-за сходства с деревянной коробкой, в которой хранилась соль. По легенде, асимметричные строения появились из-за того, что при королеве Анне (правила с 1702 по 1714 гг.) был введен налог на дома выше одного этажа. «Солонку» нельзя было назвать двухэтажным зданием, так что налогом она не облагалась. Но эта красивая версия не вполне справедлива, поскольку дома-«солонки» строились в Новой Англии еще до правления Анны. Чаще всего в них было две комнаты с массивным камином. Лестница вела на чердак или, в домах побогаче, в спальню на втором этаже.

О том, как могла выглядеть зажиточная ферма в северных штатах, можно судить по рекламным объявлениям. В 1785 г. близ Йорка (Пенсильвания) продавалась «элегантная ферма» с претенциозным названием «Сельское блаженство», «подходящая для джентльмена». Там был двухэтажный дом с «превосходным подвалом», большой хлев, способный вместить 40 голов скота, подсобные помещения. При доме был сад с «лучшими фруктами», 25 акров луга, клеверные поля. В объявлении особо упоминался родник недалеко от дома, а также ручей, в котором плескалась рыба и куда прилетали дикие утки. До церкви было восемь миль, что также особо оговаривалось. «Немногие места могут похвалиться столькими преимуществами», – заключал гордый владелец[402].

Характерной особенностью местного строительства на жарком Юге было выделение отдельных строений под кухню, прачечную, маслобойню и т.п. Благодаря этому, в жилых помещениях было прохладнее.

Маунт-Вернон

Дом Джорджа Вашингтона в Маунт-Верноне дает хорошее представление о жизни южного джентльмена XVIII в.

Во время войны Маунт-Вернон не пострадал. Управляющий, дальний родственник хозяина Лунд Вашингтон, проявил больше прагматизма, чем патриотизма, и предложил англичанам снабжать их суда провиантом. В итоге плантацию не тронули; только 17 рабов ушли с англичанами, надеясь получить свободу за службу английской армии. Лафайет писал Джорджу Вашингтону: «Это определенно произведет дурное впечатление по контрасту с героическими ответами некоторых соседей, чьи дома сожгли»[403]. Вашингтон в свою очередь корил управляющего: «Мне было бы не так больно услышать, что вследствие вашего неповиновения мой дом сожгли, а плантация в руинах»[404]. Так или иначе, особняк уцелел и до сих пор бережно сохраняется в качестве национального исторического памятника. Еще в 1860 г. Маунт-Вернон открыл двери посетителям в качестве музея[405].

Особняк был окружен роскошным садом, которым восхищался путешествующий поляк Юлиан Урсын Немцевич: «Тропинка обегает кругом лужайку для боулинга и обсажена тысячей разновидностей деревьев, трав, кустарников. Над ними царят два огромных испанских ореха, посаженные собственноручно генералом Вашингтоном»[406]. В саду росли смородина, малина, крыжовник, а также персики и вишни, на которые слетались птицы и которые потихоньку таскали рабы[407]. Саду уделялось много внимания. Вашингтон старался залучить к себе умелых садовников и готов был даже закрывать глаза на их маленькие слабости. Управляющий был в этом солидарен с хозяином: «Что касается Бейтмэна (старого садовника), то… позволяйте ему время от времени напиваться, и он будет счастлив. Он лучший огородник, какого только можно встретить»[408]. Рядом с садом расположился аптекарский огород, где Марта Вашингтон разводила лекарственные травы.

Река Потомак обеспечивала плантации транспортную доступность и одновременно придавала окрестностям романтическую прелесть. Вот как выглядел осенний день в Маунт-Верноне в описании того же Немцевича: «Солнце садилось за синеватыми холмами, за густыми зарослями дуба и лавра. Его лучи косо падали на гладь Потомака. Легкий ветерок ерошил листву, уже наполовину желтую»[409]. На реку выходила обширная веранда, с которой открывался чудесный вид.

Планировка и архитектура особняка напоминали об английских поместьях. Палладианские окна[410] и купол-«фонарь» с золотым флюгером придавали ему особенную элегантность. Дом был просторен. В описи завещания Вашингтона указано более 30 различных помещений, включая шесть спален только на втором этаже. Как и следовало по английским традициям, первый этаж был отдан под парадные комнаты. Самым большим помещением здесь была столовая, при необходимости превращавшаяся в бальный зал. Здесь же располагались гостиные и кабинет хозяина дома. «Новая комната» на том же первом этаже служила Вашингтону чем-то вроде салона. Она была оклеена зелеными обоями, а для меблировки были заказаны в Филадельфии шкаф и стулья в федеральном стиле. Подобно грандиозным «салонам» модных английских усадеб XVIII в., эта комната предназначалась для выполнения нескольких функций. Это было место приема посетителей; ее высокий потолок, большой объем и симметричное оформление делали пространство по-настоящему впечатляющим. Одна эта комната была больше, чем большинство домов в колониальной Виргинии. Она же служила Вашингтону картинной галереей. Свет, струившийся из величественного палладианского окна, выходившего на север, был идеален для картин. И здесь же накрывали угощение для особенно почетных гостей. Благодаря высокому потолку и двум дверям, выходившим наружу, вентиляция была достаточно хорошей, чтобы здесь было приятно находиться в жаркие летние дни.

В передней гостиной Марта Вашингтон царила за чайным столом и предлагала угощение гостям. Здесь висели семейные портреты. Стулья и софа в комнате были обиты роскошным голубым шелком и камвольным дамастом[411]. Цвет стен, саксонский синий, получался из незадолго до того изобретенного красителя: смеси серной кислоты и индиго. Это был ярко-синий оттенок, переходящий в зеленый. Свечи горели в жирандолях неоклассического стиля. Технической новинкой была масляная аргандова лампа, изобретенная в Швейцарии в 1780-х гг. Благодаря особой форме, такая лампа освещала в 10–12 раз эффективнее, чем свечи, и при этом меньше дымила. Та, что принадлежала Вашингтону, была сделана в форме римских светильников из Помпей. В этой же комнате стоял самый элегантный чайный столик во всем Маунт-Верноне. Камин был украшен гербом Лоуренса Вашингтона, жившего в XVI в., – именно к нему хозяин поместья возводил свой род.

Каждое утро между четырьмя или пятью часами Вашингтон спускался в кабинет из спальни. Здесь он писал письма (а это занятие отнимало немало времени в XVIII в.) или просматривал хозяйственные отчеты до завтрака. Здесь же он мог переодеться или принять ванну. После завтрака он объезжал свои владения. Вечером, если не было гостей, в кабинете можно было почитать. Обстановка была деловая: книжные шкафы, секретер.

Спальни на втором этаже предназначались не только для членов семьи, но и для самых почетных гостей. На третьем, мансардном, было еще две комнаты для визитеров попроще.

Вашингтон старался организовать свою жизнь в Маунт-Верноне так, чтобы ему не слишком мешали посетители – а их было много даже по меркам южного гостеприимства. По подсчетам историков, в 1768–1775 гг. у Вашингтонов побывало около двух тысяч гостей[412]. В последующие годы, когда хозяин Маунт-Вернона стал обожаемым лидером молодого государства, поток еще возрос. Один из посетителей Маунт-Вернона вспоминал: «Когда из любопытства сюда заглядывают путешественники, их принимают вежливо. Но они никогда не нарушают домашнего распорядка или распределения времени генерала, которое соблюдается столь же строго, как в бытность его во главе армии или в президентском кресле»[413]. Много времени у хозяина отнимало управление большим имением, а также сельскохозяйственные эксперименты, которыми он увлекался. Он пробовал разводить мулов, сравнивал разные сорта навоза, вспашку разными видами плугов. Не забывал и о досуге. Вашингтон педантично отмечал в дневниках все свои занятия. Благодаря этому мы можем представить себе времяпровождение виргинского плантатора во всех деталях. Например, в 1768 г. будущий президент 49 дней провел на лисьей охоте, 15 раз побывал в церкви, посетил два бала и три театральных представления. Он принимал много гостей и ездил в гости, играл в карты[414].

В Маунт-Верноне любили музыку и много музицировали. Правда, сам Вашингтон сознавался: «Я не могу ни спеть ни одной песни, ни издать ни одной ноты ни на одном инструменте»[415]. Но в доме звучал спинет его падчерицы Марты Кастис, а позже и клавесин его внучки Элеоноры. По воспоминаниям Джорджа Вашингтона Кастиса (внука президента), бедняжка Элеонора не получала удовольствия от музыки: «Несчастная девочка играла и плакала, плакала и играла долгие часы под пристальным взглядом своей бабушки, сторонницы строгой дисциплины во всем»[416]. На клавесине могли быть ноты сонат Баха, «Ифигении в Авлиде» Глюка или «Песни русалки» Гайдна, а могли быть и патриотические американские мелодии вроде «Президентского марша». Зато Немцевич был очарован результатом: «Это была одна из тех небесных картин, какие природа создает редко и на какие нельзя смотреть без экстаза. Ее (Элеоноры. – М.Ф.) нежность равняется ее красоте, и это создание, столь совершенное по внешности, обладает всеми талантами: она играет на клавесине, поет, рисует лучше, чем любая женщина в Америке или даже в Европе»[417]. Еще одна посетительница, Элизабет Каррингтон рассказывала о женском мирке Маунт-Вернона: «С одной стороны сидит горничная с вязаньем. С другой – цветная малышка учится шить. Достойная старушка за своим столом ножницами кроит зимнюю одежду для негров. А добрая пожилая леди руководит ими всеми, не прекращая вязать»[418].

Все это хозяйство обслуживали около трехсот рабов. Они трудились в полях, ухаживали за скотом, ловили рыбу (у Вашингтона была небольшая рыболовецкая флотилия), ткали, ковали, плотничали, готовили пищу, убирали в доме. Немцевич описывал хижины рабов в Маунт-Верноне: «Они более жалкие, чем самые бедные избушки наших крестьян. Муж и жена спят на тощих соломенных тюфяках, а дети – на полу. Есть плохонький очаг, кое-какая утварь для готовки, но посреди этой нищеты – несколько чашек и чайник». Рабы держали кур, на неделю им выделяли галлон маиса, на месяц – 20 селедок. Полевые рабы во время сбора урожая могли полакомиться солониной. Они трудились на своего господина шесть дней в неделю, отдыхая лишь в воскресенье. Поляк оговаривал: «Генерал Вашингтон обращается с рабами намного гуманнее, чем его виргинские сограждане. Большинство этих джентльменов дают черным лишь хлеб, воду и побои»[419].

Индейские войны

В начале Войны за независимость Конгресс надеялся заручиться нейтралитетом индейских племен. Конгрессмены обращались к ирокезским вождям: «Мы любим мир и желаем, чтобы цепь дружбы между нами и вами не заржавела. Со своей стороны, мы сделаем все возможное, чтобы она была яркой и крепкой. Но если на нас нападет какое-нибудь племя индейцев в лесу, мы надеемся показать, что сможем с легкостью отразить нападение. Однако дружба с вами – вот чего мы искренне желаем»[420]. И все-таки частью повседневной жизни белых американцев был не мир, а война с индейцами. Постоянная экспансия пионеров на запад, отнимавшая у племен все новые земли, не могла не приводить к конфликтам. Предпринимавшиеся иногда попытки местных властей как-то ограничить поток поселенцев не встречали понимания в американском обществе. Вообще, американцы того времени часто совершенно искренне воспринимали западные земли как «пустые», «незанятые» (таково их обычное наименование в политической риторике эпохи). Обитатели Юго-Запада (будущие штаты Кентукки и Теннесси) в своей петиции Конгрессу подчеркивали: «Мы – первые поселенцы и аборигены этого края»[421].

Такими вот «аборигенами» были «пакстоновы парни» – группа жителей пенсильванского фронтира с берегов Саскуэханны. Они всплыли на поверхность общественной жизни в обстановке Семилетней войны и восстания Понтиака[422], стычек с враждебными индейцами. Правительство Пенсильвании контролировалось квакерами, которые предпочитали поддерживать с соседними племенами мир. «Пакстоновых парней» это не устраивало, и они решили строить отношения с индейцами на свой манер. В пределах Пенсильвании жило маленькое племя конестога, поселенное там еще Уильямом Пенном. Индейцы плели корзины на продажу, ловили рыбу в ближайшей реке и совсем никак не были связаны с Понтиаком или какими-либо воинственными племенами. Они оказались легкой жертвой. Как позднее комментировал Франклин, «единственным преступлением этих несчастных, по-видимому, было то, что у них была красновато-коричневая кожа и черные волосы; а некоторые люди такого же облика, похоже, убили кого-то из нашего народа»[423]. На рассвете 14 декабря 1763 г. «пакстоновы парни» ворвались в деревню конестога, палили из мушкетов, врывались в хижины и убивали томагавками всех без разбору. Белые скальпировали всех убитых, разграбили и сожгли хижины. Правительство пыталось укрыть нескольких случайно уцелевших индейцев в тюрьме городка Ланкастер, но «пакстоновы парни» добрались и туда. Разыгралась кошмарная сцена резни. Очевидец вспоминал: «О, какое ужасное зрелище предстало моему взору! У задней двери тюрьмы лежали старый индеец и его скво. Он был особенно хорошо известен и почитаем жителями города за спокойное и дружелюбное поведение. Его звали Уилл Сок; поперек тел его и его скво лежали двое детей примерно трехлетнего возраста, их головы были расколоты томагавком, а скальпы сняты»[424]. Власти Пенсильвании назначили награду в 600 долларов за каждого из «пакстоновых парней», но, видимо, искали их не слишком усердно. Ни один из виновных так и не предстал перед судом и не понес никакой ответственности.

Неудивительно, что индейцы не слишком верили Конгрессу. Позже, в начале XIX в., вождь сауков Черный Ястреб рассказывал об опыте взаимоотношений с белыми: «Тогда я еще не был знаком с повадками американцев, пришедших на нашу землю. Они охотно давали обещания, но никогда не выполняли их! Англичане же, наоборот, не спешили с посулами, но на их слово мы всегда могли положиться»[425]. Во время Войны за независимость США племена разделились. Так, племенной союз ирокезов оказался разделенным между враждующими сторонами. Могавки, кайюги, онондаги и сенеки сохранили верность англичанам; онейды и тускароры поддержали американцев.

Для защиты от враждебных индейцев на фронтире создавались форты. Их строили всем миром. Элиэзеру Блэкмену из Вайоминга[426] – спорной территории между Коннектикутом и Пенсильванией – было всего 11 или 12 лет, когда индейцы напали на его долину. Он был слишком мал, чтобы держать мушкет, но уже принимал участие в строительстве форта Уилкс-Барре, призванного защищать Вайоминг. По его описаниям, укрепления форта представляли собой траншею, в которую воткнули заостренные бревна[427]. Такой форт был не слишком надежной защитой, и с нападением лоялистов и союзных им ирокезов 3 июля 1778 г. долина Вайоминг превратилась в ад. «Казалось, что вся долина в огне; дым и пламя поднимались отовсюду», – вспоминала об этом дне местная жительница[428]. Кревкер меланхолически подводил итог: «Так погибли в один роковой день здания, усовершенствования, мельницы, мосты и прочее, возведенные с такими затратами и такими усилиями»[429]. Сражение продолжалось 45 минут. Американские ополченцы не смогли сдержать натиск лоялистов и индейцев и обратились в паническое бегство. Их убивали прямо на бегу. После сражения насчитали 227 скальпов[430].

Типичной была история семьи Блэкмен. Глава семьи остался защищать форт, а его жена и дети укрылись в лесу. В панике они не взяли с собой провизии и питались черникой, которую смогли собрать по пути. На третий день, изголодавшиеся и измученные, они вышли к немецким поселениям Пенсильвании, где им дали кров и еду. Затем, побираясь по дороге, беженцы смогли добраться до Коннектикута[431]. Участь попавших в плен была незавидной. Один из выживших рассказывал: «Поле боя представляло печальную картину. Кольцом вокруг скалы лежали 18 или 20 искалеченных тел. Пленники, захваченные в бою, были помещены в круг среди индейцев, и некая скво собиралась их зарезать. Лебеус Хэммонд, впоследствии уважаемый гражданин графства Тайога (штат Нью-Йорк), был одним из обреченных. Видя, как один за другим падают под кровавой рукой, он вскочил, прорвался через круг врагов, опередил своих преследователей и спасся»[432]. Так, как Хэммонду, повезло немногим. Спасшихся пленников было лишь пятеро.

Стоит подчеркнуть, что индейская война на фронтире была жестокой с обеих сторон. На резню в долине Вайоминг американцы ответили карательной экспедицией Салливэна, который сжег сорок индейских деревень и вынудил ирокезов бежать на территорию Канады.

Фермеры бунтуют

В неспокойной бунтующей Америке фермеры не могли оставаться в стороне. Нередко они брались за оружие, чтобы сражаться за собственные чаяния. Крупное протестное движение регуляторов развернулось в Северной Каролине в 1764–1771 гг. Причиной восстания стали обременительные для фермеров налоги, злоупотребления чиновников и коррупция губернатора колонии Трайона. В частности, возмущение вызвало строительство роскошного губернаторского дворца в городе Нью-Берн.

С официальной точки зрения, движение регуляторов было «самым грозным и опасным мятежом», какой когда-либо возникал в Северной Америке[433]. Губернатор Трайон предложил за захват лидеров восстания награду в 1000 акров земли или 100 долларов[434]. В конечном итоге, движение регуляторов было подавлено при помощи войск в сражении при Аламансе. Губернатор колонии собрал против регуляторов большую по колониальным меркам армию в 2 тыс. чел. Численность регуляторов оценивалась в 2 300 чел.; говорилось также об ожидаемом ими подкреплении. Согласно комментарию официальной «North Carolina Gazette», повстанцы вели себя «самым дерзким и отчаянным образом». Зато у губернаторских сил была артиллерия. Они обстреляли лагерь регуляторов из пушек; те отвечали выстрелами из ружей. Непрерывная перестрелка с обеих сторон шла в течение часа и трех четвертей. Со стороны регуляторов был убит один из их лидеров. С лоялистской стороны потери были незначительны (благодаря вмешательству божественного Провидения, уверяла все та же «North Carolina Gazette»). Правда, были захвачены в плен два офицера, которых били кнутом и вроде бы хотели убить. Однако их спасло вмешательство лидера регуляторов Хоуэлла. В целом, сражение закончилось бегством восставших. Лоялисты даже захватили трофеи в виде скромной одежды фермеров, пороховых рогов, лошадей и т.п. Двенадцать захваченных регуляторов были осуждены за государственную измену и приговорены к «квалифицированной» казни, которая включала последовательно повешение, вырывание внутренностей и последующее их сожжение, четвертование, отрубание головы. Правда, в итоге эта варварская казнь была заменена повешением, а шестерых приговоренных король помиловал. Более мягкие наказания включали 500 ударов кнута, а также конфискацию земель и скота[435].

Действия регуляторов во многом напоминали методы протеста, принятые у городских «Сынов Свободы». Они направляли петиции губернатору, отказывались платить налоги, которые считали незаконными. Они протаскивали коррумпированных чиновников по улицам (обычный в колониальной Америке ритуал публичного унижения), разгромили здание суда в Хиллсборо, сожгли дом местного судьи, повредили даже колокол городской англиканской церкви[436]. Городские виги сочувствовали фермерам. Их рупор, «Boston Gazette», рассказывала об огромных штрафах и завышенных налогах, которые взимали северокаролинские шерифы во внутренних районах колонии. Вывод был очевиден для массачусетских вигов: «Возможно ли, чтобы человек, если только у него не душа людоеда, желал успеха администрации настолько коррумпированной, настолько лишенной гуманности и христианских добродетелей, как администрация Северной Каролины!»[437]

Новая независимая Америка оказалась не намного добрее к фермерам, чем колониальная. Реакция вигов была уже совершенно иной, когда в 1786–1787 гг. на западе Массачусетса вспыхнуло восстание Дэниэля Шейса. В 1780-х фермеры штата страдали от послевоенной рецессии, падения стоимости земли, сокращения спроса на сельскохозяйственную продукцию и английского эмбарго на торговлю с Вест-Индией. Многие из них – прежде всего, сам Шейс, получивший именное оружие от Лафайета в награду за храбрость, – сражались в Войне за независимость. Но после войны они получили от своего штата новые налоги и тюремное заключение за долги. Именно о таких, как Шейс и его соратники, писал Филипп Френо:

Не для гостиных вид его убогий,

Просить, как нищий, гордость не велит,

Сражался раньше он под Саратогой,

Теперь – на деревяшках инвалид.

Он вспоминает битвы, кровь и пламя,

Другим – награды за его труды,

Его же кормят только похвалами

Среди лишений горьких и нужды[438].

29 августа 1786 г. около пятисот фермеров под военную флейту и барабан промаршировали к зданию суда в Нортхэмптоне. Они силой прекратили судебные заседания, конфискацию собственности за долги и коллекторские операции. На протяжении осени шейситы точно так же закрыли суды в ряде других городков штата. Местное ополчение не слишком охотно защищало судей, а то и просто присоединялось к повстанцам. В Спрингфилде триста вооруженных фермеров окружили здание суда и вручили судьям уведомление такого содержания: «Мы просим достопочтенных членов суда не открывать заседания, назначенного на этот срок, и не приступать к каким-либо делам, а оставить все так, как если бы никакого заседания не назначалось». Судьи были вынуждены уступить силе[439]. В январе 1787 г. шейситы даже напали на арсенал в Спрингфилде, несмотря на жестокий мороз и более чем метровый слой снега. Однако они столкнулись с серьезным сопротивлением и бежали.

Шейситы отличали друг друга по зеленым веточкам на шляпах. Они организовали свое сопротивление способами, знакомыми им по предреволюционным выступлениям вигов. Они созывали митинги, чтобы выразить свои требования и координировать свои действия. В ход шли петиции, насильственное закрытие судов и – как крайнее средство – вооруженная борьба. Используя опыт «комитетчиков» начала революции, шейситы пытались создать общее руководство – Комитет семнадцати. Правда, командиры отдельных отрядов ему не подчинялись.

Власти Массачусетса распорядились арестовать Комитет семнадцати и назначили награду за поимку шейситских лидеров. Бостонские купцы пожертвовали на подавление восстания 40 тыс. фунтов за один только день[440]. Протест, направленный против революционных властей, не воспринимался ими как реализация законного права на восстание. Напротив, опасались, что шейситы подорвут стабильность США. Ходили слухи, что Шейс собирается идти на Бостон и провозгласить себя диктатором. Джордж Вашингтон озвучивал распространенный страх перед нарастанием протестов: «Волнения такого рода, как снежный ком, набирают силу по мере того, как они катятся, если нет противодействия на их пути»[441].

В феврале восстание было подавлено. Шейс и еще кое-кто из вождей повстанцев бежали в Вермонт (бывший тогда независимой республикой). Остальных отдали под суд. Двоих повесили за государственную измену; остальные отделались штрафами. Легислатура Массачусетса пошла на снижение налогов и ввела временный мораторий на сбор долгов, что немного облегчило положение фермеров. Впоследствии Шейс был помилован, поселился в Нью-Йорке и даже получал пенсию за свою службу в Континентальной армии.

Глава 5. Закон и порядок

Охрана порядка. Суды и судьи. Смертная казнь и «псалом висельника». «Жестокие и необычные» наказания. Образцовая тюрьма в Филадельфии. Смола и перья: репрессивная политика

Охрана порядка

Полиция появилась в США (в Бостоне) лишь в 1838 г., чуть позже – в Нью-Йорке. В XVIII в. охраной порядка в Америке занимались шерифы и констебли.

Слово «шериф» неизбежно вызывает красочные ассоциации. Кто не помнит шерифа Ноттингемского из легенд о Робин Гуде! Не менее известны шерифы Дикого Запада из вестернов. Их коллеги в Америке XVIII в. не были ни тем, ни другим. Они отвечали за соблюдение законов, сбор налогов, надзор за выборами. Некоторые из их обязанностей, такие как обеспечение правопорядка, совпадали с привычными функциями английского шерифа. Другие, такие как надзор за тюрьмами и работными домами, были новыми. Еще одно отличие американских шерифов от английских заключалось в том, что в Америке их работа оплачивалась, а в Англии – нет. В отличие от современных полицейских, шериф не патрулировал район, но должен был реагировать на поступавшие сообщения о преступлениях.

Полномочия констеблей были аналогичными. Они могли производить аресты и давать показания в суде. Констеблей выбирали сами горожане. Шерифов назначал губернатор. И те, и другие действовали преимущественно днем.

С наступлением темноты на городские улицы выходила ночная стража. Это были не должностные лица, а обычные горожане. Констебль составлял список всех мужчин, способных носить оружие. Каждую ночь те из них, кому выпал черед, выходили на дежурство. Такая практика существовала в Бостоне, Нью-Йорке, Филадельфии и Чарльстоне, хотя только Нью-Йорк платил за эту службу. Города поменьше, как, например, Ньюпорт, обходились одним ночным сторожем[442]. Обязанностью стражи было окликать прохожих: «Чу! Кто идет?» Если возникала необходимость, подозрительных задерживали до утра, когда их мог допросить мировой судья. Ну, а если преступник пускался наутек, били в деревянные трещотки, чтобы поднять горожан в погоню. Война и введенный в связи с ней усиленный контроль за перемещениями граждан добавляли работы ночной страже. Например, в Коннектикуте ночные сторожа должны были вылавливать лиц, путешествующих без сертификата лояльности[443].

При всем том ночная стража не отличалась эффективностью. В сентябре 1787 г. в Нью-Йорке злоумышленники пытались поджечь склады. Пожар грозил всему городу. Ночная стража соответствующего прихода не обратила на возгорание ни малейшего внимания. К счастью, мимо случайно проходил патруль[444] из соседнего района, который и поднял тревогу. Бедствия удалось избежать[445]. Филадельфийская ночная стража навлекла на себя критику Бенджамина Франклина. Дело в том, что домовладельцы не горели желанием таскаться до утра по улицам и платили констеблю по шесть шиллингов, чтобы тот нанял им замену. Результат в изложении Франклина выглядел так: «За выпивку констебль часто набирал в охрану таких проходимцев, что почтенные домовладельцы не хотели и близко к ним подходить. К тому же эти бродяги, вместо того чтобы ходить дозором, часто проводили всю ночь за бутылкой»[446]. Великий просветитель решил реформировать систему и после нескольких лет упорного лоббирования его проект был принят пенсильванской легислатурой. Был введен новый налог, который взимался пропорционально стоимости охраняемого имущества и шел на оплату новой стражи, составленной из надежных людей на постоянной работе.

На Юге были свои заботы. Южан никогда не покидал страх перед восстаниями рабов, особенно после того, как во время Войны за независимость королевский губернатор Виргинии лорд Данмор призвал рабов браться за оружие против своих хозяев-мятежников. В южных колониях, а затем – в штатах действовали «невольничьи патрули» (slave patrols). Первенство здесь принадлежало Южной Каролине, которая ввела их у себя еще в 1704 г. Участие в невольничьем патруле было обязанностью всех белых мужчин, но богатые плантаторы могли нанять себе замену. В XIX в. патрульным стали выплачивать вознаграждение, но в XVIII в. их служба была безвозмездной.

Патрули представляли собой группы числом до семи человек. Они выезжали по ночам, останавливали встречных рабов и сервентов. Патрульные требовали предъявить пропуск, выданный владельцем. Кроме этого, они посещали места, где часто собирались рабы. Поработители опасались, что на таких собраниях обменивали краденое на спиртное и другие запрещенные предметы. Религиозные собрания также были излюбленным местом визитов патрульных, потому что они предоставляли порабощенным прихожанам возможности для общения. Дополнительные речные патрули были организованы, например, в Саванне и Огасте (Джорджия) для борьбы с «полуночными грабежами» грузов, сложенных вдоль прибрежных доков. Для путешествующей шотландки Дженет Шоу, засидевшейся в гостях, все это было своего рода развлечением. Она рассказывала: «Время прошло так приятно, что было уже слишком поздно выходить на улицу без защитника-мужчины. Я поэтому подождала, пока не прибыл полуночный патруль, командиром которого был тори и мой близкий знакомый. Под его защитой я отправилась во главе отряда, останавливаясь по пути в разных домах, чтобы проверить, дома ли негры»[447]. В XIX в. невольничьи патрули создали американскую Югу мрачную славу. Современные исследователи этого феномена сравнивают Юг с вооруженным лагерем, где рабов контролировали при помощи жестокого террора[448].

Если патрули не справлялись, прибегали к помощи ополчения. Летом 1787 г. губернатор Южной Каролины Томас Пинкни распорядился мобилизовать милицию, чтобы задержать или рассеять группу беглых рабов, терроризировавших окрестные плантации[449]. Примечательно, что в это самое время брат и кузен Томаса Пинкни участвовали в разработке Конституции США, призванной закрепить торжество демократии. Одно из многих противоречий Американской революции.

Несовершенная колониальная система охраны правопорядка едва ли была адекватна условиям войны и революции. Для контроля за соблюдением бойкотов импортной продукции, борьбы с лоялистами и выявления шпионов создавалась система комитетов безопасности (в разных штатах названия могли различаться). Их полномочия были широки. Так, пенсильванский комитет безопасности имел право допрашивать свидетелей, проводить обыски, арестовывать тех, кто противился власти комитета, и при необходимости призывать на помощь гражданских чиновников или военных[450]. В Виргинии существовали специальные комитеты, которые принимали присягу граждан штата, а также в составе трех человек могли организовывать судебные заседания (с участием присяжных) для разбирательства по делам тори. Решение комитета могло быть оспорено в совете безопасности, чей приговор был уже окончательным[451].

Довольно часто случалось, что официальные правоохранительные органы не могли схватить преступника. Например, в 1784 г. Питер Линч и Томас Гэлли были судимы в Ричмонде за разбой на большой дороге. Оба бежали из тюрьмы, и городские власти были вынуждены объявить старинную процедуру всеобщих поисков преступников – «шум и крик» (hue and cry)[452]. По традиции, восходящей еще к средневековому английскому праву, это означало, что в поимке разбойников должны участвовать все трудоспособные мужчины двух графств, где орудовали преступники.

Суды и судьи

В Америке к правосудию относились особенно трепетно. Это было зримое воплощение свободы и справедливости. Именно поэтому здание суда было так же важно для американского города, как ратуша – для европейского. Его старались разместить так, чтобы оно доминировало над окружающим пейзажем, и сделать как можно более элегантным. Например, Филадельфия могла похвастаться зданием с двускатной крышей: на первом этаже располагалась стража, а на втором – суд. Был и балкон, с которого оглашали прокламации и обращения. В глубинке тоже очень старались обзавестись красивым зданием суда, но результат мог быть неоднозначным. В графстве Короля Вильгельма (Виргиния) сохранилось здание суда, построенное в 1725 г. Оно до сих пор используется по назначению. Эта массивная постройка из красного кирпича, видимо, отражала местные концепции «представительности»: крутая четырехскатная крыша и возвышающиеся над ней трубы странно сочетаются с аркадой, оформляющей фасад. Арочные галереи вообще были характерной приметой такого рода зданий. Арки, наверное, напоминали виргинским колонистам что-то из прекрасной античности. Внутри располагались две душных комнатенки для присяжных и зал суда. В XIX в. здание обнесли кирпичной стеной, чтобы не пускать к нему скот и домашнюю птицу. Похоже, во времена Войны за независимость индюшки, роющиеся в пыли у входа в суд, никого не смущали.

Единой системы судов в США не существует и по сей день. Не было ее и в XVIII в. Можно лишь констатировать, что система была упрощена по сравнению с английской. Верховный суд функционировал в столице колонии (позже – штата). Именно он рассматривал тяжкие преступления, караемые смертной казнью, что сопровождалось бесконечными хлопотами по доставке в колониальную столицу подсудимого и свидетелей. Более мелкие правонарушения были подсудны мировым судьям и присяжным в центре каждого графства. В южных и среднеатлантических колониях существовали отдельные суды для рабов, хотя председательствовали там все те же мировые судьи. Постепенно развилась и система выездных сессий, которые компенсировали недостаток судов общей юрисдикции на местах. И все же, когда повстанцы-регуляторы сетовали на то, что во внутренних районах Северной Каролины нет никакого правосудия, у них были на то все основания. Жителю фронтира, чтобы добиться судебного решения по своему делу, нужно было добраться по бездорожью до столицы графства, а то и штата – все это за свой счет. Неудивительно, что на фронтире процветал самосуд, позже получивший название суда Линча.

Кое-где, по английскому образцу, создавались также канцлерские суды, или суды справедливости, которые, как предполагалось, смягчали суровость общего права. Такой суд существовал, например, в Мэриленде. В случае необходимости создавалась специальная судебная комиссия (суд Oyer and Terminer). Именно такая, например, судила ведьм в Сэйлеме[453]. Федеральная Конституция надстроила над довольно пестрой системой судов штатов федеральную судебную систему, от Верховного суда США до окружных судов.

О функциях верховного суда штата можно судить по практике Джона Джея. В 1777–1779 гг. он был верховным судьей штата Нью-Йорк. На сентябрьской сессии 1777 г. Джей рассматривал дела, связанные с убийством, нападением, попыткой изнасилования, подделкой документов и крупной кражей. На заседаниях верховного суда в 1778 и 1779 гг. более половины обвинений было предъявлено за грабежи и нападения. Много было также случаев подделки документов, беспорядков и скупки краденого. В том же верховном суде рассматривались обвинения против лоялистов. Часто политические и уголовные дела переплетались. Газета «New York Journal and the General Advertiser» назвала осужденных верховным судом по одному из дел «преступными тори» и сообщила: «Свои кражи и грабежи они оправдывали, под предлогом того, что захваченное было законным призом, конфискованным именем короля»[454].

Основная тяжесть судебной деятельности лежала на плечах мировых судей. В Массачусетсе, например, мировой судья занимался всем, начиная с разбора жалоб на агрессивных собак и заканчивая подавлением бунтов. В случае «беспорядков» мировой судья, шериф или констебль должен был приблизиться к толпе на максимально близкое расстояние, какое только оставалось безопасным. После чего он от имени штата требовал от бунтовщиков разойтись и мирно вернуться в свои дома и к своим законным занятиям. Завершалось воззвание прочувствованным возгласом: «Боже, храни республику!» Если слова не производили должного впечатления, следовало вызвать ополчение[455]. Кроме того, мировые судьи в Америке следили за состоянием дорог, строительством мостов, распределением налогов и т.п. Они издавали документы, официально подтверждающие статус свободных афроамериканцев. Во время революции они же выдавали сертификаты о «преданности американскому делу», без которых нельзя было путешествовать или, например, получить дефицитные товары вроде соли.

Сертификат генерал-майора Бенедикта Арнольда, подтверждающий его присягу на верность Соединенным Штатам

Мировые судьи избирались из числа почтенных джентльменов. Скажем, в Виргинии на этой должности были и такие люди, как Джордж Вашингтон и Томас Джефферсон. Кандидатуры утверждал губернатор. Судьи приносили присягу, клялись честно исполнять свои обязанности и – в колониальный период – быть верными королю. Революционеры тоже придавали большое значение присяге, но ее содержание поменялось довольно сильно: у новой республики были новые приоритеты. Так, присяга судей Верховного суда, введенная в 1789 г., содержала клятву вершить справедливость, невзирая на лица, и равно уважать права бедных и богатых[456]. Правосудие должно было быть одинаковым для всех.

Широкий круг обязанностей мирового судьи требовал опыта и знаний. Тем не менее, юридическое образование в колониальной Америке было доступно немногим. Кто мог, обучался в Англии. На низших ступенях судебной системы профессиональная некомпетентность судей, несоблюдение процедуры и норм английского права были совершенно обычны. Впрочем, по замечанию историка У.М. Биллингса, недостаток формального образования не был равен юридической безграмотности[457]. Колонисты имели хотя бы некоторое представление об английском обычном праве и гордились своими законами как преимуществом перед другими государствами. Недаром в середине XVIII в. «Virginia Gazette» писала: «Английские законы – наше лучшее наследие»[458].

Накануне революции прогресс колониальных колледжей исправил ситуацию. Появились образованные, высокооплачиваемые юристы, составлявшие часть американской элиты. Юристы вообще сыграли заметную роль в революциях XVIII в., в том числе в Американской. 45% подписантов Декларации независимости, 69% делегатов Конституционного конвента были профессиональными юристами[459]. Юридическая грамотность ценилась. Мэрилендский плантатор поучал сына: «Джентльмену стыдно не знать законов своей страны и зависеть от каждого грязного мелкого жулика… с другой стороны, как похвально для джентльмена с независимым состоянием не только [не] нуждаться в корыстных советчиках, но и иметь возможность давать советы и помогать своим друзьям, родственникам и соседям»[460].

Сама революция тоже способствовала усовершенствованию юридического образования. В 1779 г. в виргинском колледже Вильгельма и Марии появился первый в Америке юридический факультет. Но юридическое образование можно было получить и при отсутствии такого факультета: в Принстоне, Гарварде, Йеле, Колумбийском колледже. В 1782 г. в Коннектикуте была создана Литчфилдская школа права, которая за полвека своего существования подготовила более тысячи юристов. Среди ее выпускников были вице-президенты Аарон Бэрр и Джон Кэлхун. Обычно полученные теоретические сведения дополняли практическим обучением в конторе опытного юриста.

Появились и специализированные учебники, такие, как «Массачусетский судья» Сэмюэля Фримена, вышедший в 1795 г. Это была попытка систематизировать требования к судьям и представить на типовых примерах работу правосудия. Там же были практические задачи для развития необходимых навыков – например, на перевод местных фунтов, шиллингов и пенсов в федеральные доллары и центы и обратно. Это было нужно для вычисления размера штрафов. Там же объяснялось, как рассчитать процент по векселю[461].

Растущая профессионализация юристов порождала и недоверие к ним. Обывателей настораживали витиеватые словеса, заимствованные из старофранцузского языка и звучащие, точно непонятные заклинания. Речь одного фермера на массачусетском ратификационном конвенте прямо-таки пропитана страхом перед законниками, которые «так красно говорят»: «Они проглотят всех нас, маленьких людей, как великий Левиафан, да, совсем так, как кит проглотил Иону. Вот чего я боюсь»[462].

Отчасти поэтому, наверное, американцы так ценили суд присяжных, где вердикт зависел от обычных граждан, а не от профессиональных крючкотворов. Джон Адамс, сам весьма образованный юрист, писал о праве избирать своих представителей в законодательной власти и суде присяжных: «В этих двух силах всецело заключаются свобода и безопасность народа: у него нет другой защиты против произвольной, жестокой власти. Нет у людей другой гарантии против того, чтобы на них ездили, как на лошадях, стригли, как овец, заставляли работать, как скот»[463]. Неудивительно, что суд присяжных гарантирован сразу тремя поправками федерального Билля о правах (поправки V, VI, VII).

Судебные заседания были относительно редким событием. Немецкий пастор Готлиб Миттельбергер рассказывал, что в Пенсильвании обвиняемые иногда ждали суда по три месяца[464]. Зимой правосудие часто останавливалось из-за непогоды и возобновлялось с приходом весеннего тепла. Дела разного рода старались разнести по времени. В Виргинии, например, существовало своеобразное «расписание» работы судов. Традиционно в сентябре разбирались претензии относительно качества табака, в октябре – дела сирот и бедняков, в ноябре – налоговые вопросы и т.п.[465]

На Юге день судебных заседаний проходил особенно ярко и шумно: это была ежемесячная возможность выбраться с плантации или фермы, людей посмотреть и себя показать. Особое значение имел судебный день для свободных афроамериканцев: они могли официально зарегистрировать свой статус свободных людей. В судебный день собравшиеся могли подписать очередную петицию против парламентского налогообложения, поучаствовать в маневрах ополчения, а то и организовать общий пикник. По мнению некоторых очевидцев, судебный день на Юге проходил даже слишком буйно. Джордж Вашингтон в беседе с французским путешественником Жак-Пьером Бриссо выражал надежду, что нравы виргинцев исправятся со временем и, в частности, что залы суда перестанут быть местом для игры, пьянства и кровавых ссор[466]. Но красочный «судебный день» сохранялся в сельской Виргинии еще в начале XX в.

Местный бизнес старался не упустить открывающиеся возможности. Уильям Берд, путешествуя по западным районам Виргинии, с юмором отметил близость одного из местных зданий суда к «тавернам с хорошим выбором вина и других приятных напитков для почтенных членов суда»[467]. Торговцы старались завести лавку возле здания суда: посетители судебных заседаний были верной клиентурой. Здесь же продавали немудреную еду и напитки, боксировали, устраивали петушиные бои. Публика развлекалась как могла, но центром притяжения неизменно оставался зал суда: там разыгрывалось основное действо всего дня. Кто не сумел попасть внутрь, заглядывал в окошко. Северяне были не так экспансивны, но и для них заседание суда было драматическим представлением.

Зал суда был устроен так, чтобы демонстрировать иерархию. На высоко поднятой скамье под королевским гербом (место которого со временем занял американский орел) восседали судьи в мантиях и монументальных париках, напоминающих о временах короля-солнца Людовика XIV. Ниже располагалась скамья для присяжных, а также места для клерка, прокурора и шерифа. Эта часть зала обшивалась деревянными панелями, в то время как часть, предназначенная для публики, просто покрывалась побелкой.

В колониальный период заместитель шерифа или клерк, стоя в дверях судебной палаты, провозглашал: «Внемлите! Внемлите! Внемлите! Под страхом тюремного заключения повелевается молчать, пока заседают судьи его величества. Кто бы ни имел дело к данному суду, приблизьтесь и присутствуйте. Если у кого-то есть жалоба или же судебное дело, пусть выйдет вперед и будет выслушан. Боже, храни короля!» Почти так же начинается заседание современного американского суда, за вычетом устаревших монархических формулировок. В Верховном суде США, например, призыв к тишине завершается восклицанием: «Боже, храни Соединенные Штаты и этот почтенный суд!» Затем клерк вызывал мировых судей, констеблей, подсудимых, отпущенных под залог, и присяжных. Снова звучали традиционные формулы: «Добрые люди, призванные судить от имени нашего суверенного лорда короля и графства такого-то, откликнитесь на свои имена, каждый на первый же призыв, и убережетесь от штрафа»[468]. Присяжные клялись никого не осуждать из ненависти или злобы, никого не оправдывать из любви, страха или надежды на вознаграждение[469].

Юридические формулировки все еще напоминали скорее о средневековой Англии, чем об эпохе Просвещения. 5 марта 1770 г. в Бостоне произошло событие, известное как «бостонская бойня» – столкновение между солдатами и горожанами. Пятеро мирных жителей погибли от солдатских пуль. В ноябре того же года восемь солдат предстали перед судом. Обвинение само по себе звучало красочно: солдаты, «не имея страха Божия пред очами своими, но будучи движимы и соблазнены побуждением дьявола и своими собственными злыми сердцами… силой и оружием преступно, умышленно и по своей злой воле напали на некоего Криспуса Аттукса, пребывавшего в мире Божием и лорда короля…» и т.п. Революция мало что изменила в старых ритуалах суда. Обвинение против Аарона Бэрра, убившего Александра Гамильтона на дуэли в 1804 г., формулировалось почти в тех же выражениях, что и против солдат, стрелявших в бостонцев во время «бойни» 1770 г. Изменилась лишь одна значимая деталь: «мир лорда короля» сменился «миром народа», напоминая о свержении монархии.

Особенно торжественно проходило заседание, если обвиняемому грозила смертная казнь. Пенсильванский реформатор Уильям Брэдфорд описывал такое заседание: «Мы ощущаем некое всеобщее ожидание в тех толпах, которые наполняют место суда, во взгляде заключенного, в напряженном внимании и длительном размышлении присяжных, а также в жутком молчании, которое воцаряется, когда старшина зачитывает вердикт»[470]. В таких случаях и судья вел себя по-особенному. Упоминавшийся выше Джон Джей, вынося смертный приговор лоялистам в 1778 г., обратился к осужденным «в весьма торжественной и трогательной манере, рассчитанной на то, чтобы пробудить в них сознание их ужасного состояния, и повелел им готовиться к встрече со своим Создателем»[471].

Смертная казнь и «псалом висельника»

Писатель Вашингтон Ирвинг вспоминал популярную в эпоху Просвещения притчу «о застигнутом бурей мореходе, который высадившись на незнакомый берег и узрев болтающегося на виселице человека, скованного по рукам и ногам цепью, возблагодарил небо за то, что оно указало ему путь в цивилизованные земли»[472]. И действительно, основатели американских колоний считали сложную систему наказаний неотъемлемой частью цивилизации.

Первая смертная казнь в Виргинии состоялась в самый год ее основания: капитан Джордж Кендалл из Джеймстауна был расстрелян по обвинению в сговоре с враждебными испанцами. Первый американский «кодекс» был составлен в Плимутской колонии в 1636 г. и представлял собой простой список «преступлений, караемых смертной казнью». К таковым относились измена, убийство, колдовство, поджог, содомия, изнасилование, скотоложство и прелюбодеяние. От колонии к колонии список варьировался. Самым жестоким, «кровавым» списком прославилась ранняя Виргиния[473], самым гуманным – Пенсильвания. Смертная казнь существовала во всех колониях, и ни один из штатов не отменил ее после провозглашения независимости.

Самая жестокая из английских казней[474] в Америке не прижилась, возможно, потому, что требовала квалифицированного палача. В Америке профессионалов такого рода не было. Казнь вершил шериф, а иногда и простой клерк.

А вот сожжение на костре применялось относительно часто. При этих словах воображение тут же подставляет образы ведьм и еретиков, сгоравших по приговору инквизиции. В колониальной Америке были и религиозные преследования, и ведовские процессы. Однако и сэйлемские ведьмы, и те, кто имел несчастье разойтись в религиозных взглядах с бостонскими властями, погибали на виселице. Костры, тем не менее, горели, причем не столько в Массачусетсе, сколько в южных колониях. Эта казнь была зарезервирована для определенного вида преступлений: малой измены. Согласно английскому праву, под этим подразумевались три ситуации: убийство женой мужа, священником – прелата, слугой – хозяина. Белых женщин за «малую измену» обычно все-таки не жгли на кострах, заменяя страшную казнь повешением. А вот у чернокожих шансов на смягчение кары почти не было. Южанам расовая градация наказаний казалась естественной. Так, во время осады Чарльстона англичанами была предпринята попытка поджечь город. Диверсантов поймали. Чернокожих сожгли, а белых повесили[475]. В Массачусетсе известно лишь два случая сожжения на костре, причем второй из них имел место уже в середине просвещенного XVIII в. и был подробно освещен прессой. «Boston Evening Post» рассказывала: «В прошлый четверг, во второй половине дня, Марк, негр, и Филлис, негритянка, оба слуги покойного капитана Джона Кодмана из Чарльзтауна, были казнены в Кембридже за отравление своего хозяина… Парня повесили, а женщину сожгли на костре примерно в десяти ярдах от виселицы. Они оба признали себя виновными в преступлении, за которое пострадали, признали справедливость своего приговора и умерли с глубоким раскаянием. После казни тело Марка было доставлено в Чарльстаун-Коммон и повешено в цепях на виселице, установленной там для этой цели»[476]. Даже через двадцать лет это событие было памятно местным жителям. Когда Поль Ривер рассказывал о своей знаменитой полуночной скачке, он ссылался на общеизвестный ориентир: в какой-то момент он оказался «почти напротив того места, где Марк был повешен в цепях»[477]. Считается, что последний раз сожжение на костре по приговору суда в США имело место в 1830 г., в Южной Каролине.

Обычно же приговоренных ждала петля. В 1790 г. Конгресс утвердил повешение как основной вид смертной казни, хотя на уровне штатов были возможны вариации[478].

Все казни в XVIII в. происходили публично, как правило, перед городской ратушей или на общинном лугу. В зрителях никогда недостатка не было. Так, при казни некого Дэниэла Уилсона, осужденного за изнасилование в Провиденсе в 1774 г., присутствовало в три раза больше зрителей, чем жило в этом городе[479].

Ритуал публичной казни затягивался на целые часы. Приговоренный отправлялся к виселице в сопровождении шерифа, священника, иногда даже военного эскорта. На месте казни шериф зачитывал приговор, священник произносил проповедь, а присутствующие отвечали пением религиозных гимнов. От приговоренного ожидали признания собственной виновности и призыва к собравшимся извлечь урок из его горького опыта. Затем его лицо закрывали колпаком, затягивали веревку, и казнь совершалась. Зрители могли приобрести в качестве сувенира отчет о событии или текст последней речи преступника. В 1771 г. в Бостоне можно было купить даже целую поэму о казни некого Уильяма Шоу, приговоренного за убийство в Спрингфилде[480].

А вот как проходила казнь повстанцев-шейситов Парментера и Маккаллоха, ради которой собралось множество народа. В назначенный день к повешению все было готово, к виселице доставили даже гробы, предназначенные для приговоренных. Шейситы взобрались на эшафот с веревками, на которых их должны были повесить. Их руки были связаны, а лица закрыты. Один из зрителей рассказывал потом, что не было слышно ни звука, «кроме глубокого дыхания толпы». Шериф стоял рядом и лишь в последнюю минуту объявил, что правительство в своем милосердии предоставило отсрочку для обоих приговоренных. Это оказалось слишком для Джейсона Парментера: он упал в обморок прямо на эшафоте[481].

Нередко к повешению добавляли дополнительное наказание, состоявшее в лишении нормального погребения. Именно так поступили с самой известной жертвой Американской революции – английским майором Андре, казненным за шпионаж в 1780 г. После повешения его тело было зарыто под виселицей. Мужество, с которым Андре держался перед лицом смерти, вызвало к нему всеобщее уважение и жалость. Даже патриотическая американская пресса не преминула снабдить отчет о его смерти прочувствованными комментариями вроде такого: «Вероятно, ни один человек в подобных обстоятельствах не подвергался позорной смерти, о которой жалели бы более офицеры и солдаты нашей армии»[482].

В ряде случаев приговоренный мог избежать смертной казни. Чтобы понять, как это происходило, стоит вернуться к делу английских солдат, которых судили за убийство горожан во время «бостонской бойни». Ко времени процесса страсти поулеглись, и шестеро подсудимых были признаны невиновными, а двое – виновными в убийстве по неосторожности. Этих двоих приговорили к повешению, но они потребовали для себя «привилегии духовенства». Этот средневековый английский обычай изначально действительно касался священников и предусматривал, что последние могут требовать, чтобы их судил церковный суд. В таком случае можно было рассчитывать на более мягкий приговор. Чтобы не возникало споров, кто является священником, а кто нет, был введен четкий критерий: духовные лица умеют читать по-латыни.

К XVIII в. «привилегия духовенства» превратилась в ритуал. Чтобы подтвердить свое право на нее, нужно было лишь процитировать начало 50‐го псалма: «Miserere mei Deus, secundum magnam misericordiam Tuam»[483]. И уже можно было рассчитывать на замену смертной казни чем-нибудь помягче. А спасительный псалом получил мрачноватое прозвище «псалма висельников».

Трудно сказать, смогли ли солдаты реально выучить нужный стих (один из них вообще был неграмотен), но «привилегию духовенства» они получили[484].

В федеральном законодательстве США «привилегия духовенства» сохранялась до 1790 г.[485], а в отдельных штатах – еще дольше. Здесь особенно интересен опыт южных штатов. Вообще говоря, система наказаний для рабов была более суровой, чем для свободных граждан. Но зато и «привилегия духовенства» для первых сохранялась дольше, чем для вторых. Например, свободные виргинцы лишились этой юридической лазейки в 1796 г., а вот для их рабов она сохранялась до 1848 г. Дольше всего данный обычай (и именно для рабов) продержался в Южной Каролине, где дожил до Реконструкции[486]. Вероятно, воспользоваться «привилегией духовенства» на практике могли лишь немногие афроамериканцы, но она могла до некоторой степени смягчать жестокость законодательства.

Как уже говорилось, Американская революция не отменила смертную казнь. Бриссо был этим шокирован: «Я был изумлен тем, что смертная казнь не была полностью отменена в этом краю. Нравы там столь чисты, благосостояние столь доступно, нищета столь редка! Так есть ли необходимость в ужасающих казнях, чтобы предотвратить преступление?»[487] В США были люди, которые рассуждали так же. Среди них пенсильванские реформаторы Уильям Брэдфорд и Бенджамин Раш. Брэдфорд, опираясь на такие европейские авторитеты, как Монтескье и Беккариа, связывал введение смертной казни с «деспотическими и варварскими столетиями»[488]. В дополнение к беккарианским по сути доводам (смертная казнь «уменьшает ужас перед отнятием человеческой жизни», и ее бесполезность доказана на опыте ряда стран, где смертная казнь была отменена[489]), Раш приводил аргумент «от республиканизма». Он был уверен: «Смертная казнь – естественное порождение монархических правительств. Короли верят, что обладают своими коронами по божественному праву; неудивительно поэтому, что они принимают на себя божественную власть отнимать человеческую жизнь. Короли считают подданных своей собственностью, поэтому неудивительно, что они проливают кровь людей так же бесстрастно, как люди проливают кровь своих овец или крупного рогатого скота. Но принципы республиканских правительств говорят совсем на другом языке»[490].

Большинство «отцов-основателей» сомневались в практической применимости теоретических построений такого рода. Современные историки считают, что отношение «отцов-основателей» к смертной казни было двойственным[491]. В качестве примера можно сослаться на опыт Томаса Джефферсона. Он полагал, что смертные приговоры «лишь истребляют, а не исправляют»[492]. Однако в реформированном Джефферсоном виргинском кодексе смертная казнь сохранялась.

Штаты постепенно сокращали у себя число преступлений, караемых смертной казнью. Так, Пенсильвания в 1794 г. оставила у себя смертную казнь только в случае убийства первой степени[493]. Процесс этот не всегда был последовательным. В Нью-Джерси, например, смертная казнь за конокрадство была отменена в 1769 г., снова введена в 1780-м, но затем отменена снова[494].

Дискуссия об отмене смертной казни продолжается в США и поныне.

«Жестокие и необычные» наказания

Принцип гуманизации пенитенциарной системы был заложен еще в первые годы существования колоний. «Свод вольностей» Массачусетса (1641) обещал: «Что касается телесных наказаний, мы не допустим у себя таких, которые являются бесчеловечными, варварскими или жестокими»[495]. Американская революция подтвердила ту же установку. Конституция Южной Каролины обещала, «что уголовные законы, применявшиеся до сих пор, будут исправлены, а наказания в некоторых случаях станут менее кровавыми и вообще более соразмерными преступлению» (конституция Южной Каролины 1778 г., ст. XL). Реформу уголовного законодательства сулила и конституция Пенсильвании 1776 г. (секц. 38).

Пенсильванцы развили эту мысль, постаравшись совместить длительность наказания (каторжные работы) и традиционную для раннего Нового времени публичность кары: «Для более эффективного удержания от совершения преступлений продолжительными публичными наказаниями длительной продолжительности и для того, чтобы сделать кровавые наказания менее необходимыми, должны быть предусмотрены дома для наказания каторжными работами тех, кто будет осужден за преступления, не связанные с смертной казнью; при этом преступники должны быть заключены в тюрьму на благо общества или для возмещения вреда, причиненного частным лицам; и все лица в надлежащее время должны быть допущены к лицезрению заключенных за работой» (конституция Пенсильвании, секц. 39; ср.: конституция Вермонта, секц. XXXV).

В ранних конституциях штатов появилась формулировка, заимствованная из английского Билля о правах: «Жестокие и необычные наказания не должны назначаться». Она фигурирует, например, в конституциях Виргинии (1776) и Массачусетса (1780), а в 1791 г. украсила VIII поправку к федеральной Конституции. Однако представление о том, что именно считать «жестоким и необычным», было далеко от современного.

Об этом можно судить по масштабной программе Томаса Джефферсона, направленной на реформу виргинского законодательства. Законы предлагалось систематизировать, упростить и установить соразмерность между преступлениями и наказаниями[496]. В проекте Джефферсона смертная казнь вводилась только за государственную измену и убийство (в том числе на дуэли). В некоторых случаях она дополнялась лишением погребения. Так, реформированные Джефферсоном законы карали «малую измену» уже не костром, а повешением, с тем дополнительным условием, что тело казненного передавалось в анатомический театр[497]. Тело зачинщика дуэли предлагалось оставлять на виселице.

Некоторые составы преступления подлежали декриминализации с обоснованием «достойно сострадания, не наказывается». Сюда реформатор отнес случайное убийство, самоубийство[498], вероотступничество. Основной формой наказания, по Джефферсону, должны были стать исправительные работы. Наряду с этими принципами, характерными для эпохи Просвещения, в его проекте содержались и архаичные элементы, в частности, калечащие наказания, позорный столб, окунание в воду[499].

Из предложенных Джефферсоном законов виргинская легислатура приняла менее половины, и билль о реформе уголовного законодательства в их число не вошел, оставшись лишь своеобразным памятником американского Просвещения[500].

Несмотря на усилия реформаторов, в революционной Америке сохранялся внушительный арсенал позорящих, калечащих или болезненных наказаний. Среди самых распространенных было публичное сечение плетьми. В каждом городке был для этой цели специальный столб, к которому привязывали наказуемого. Иногда столб заменяла телега, чтобы злодея можно было перетаскивать с места на место, привязав к «задку телеги», для назидания – и развлечения – публики. Так, в 1769 г. в Нью-Йорке Элизабет Пим была приговорена к публичной порке за скупку краденого: ее привязали к тележке и провели по улицам города; на каждом из трех наиболее людных мест она получила по 10 ударов кнутом[501]. Приговоры к порке обычно предусматривали, что удары должны быть «хорошо наложены». Как-то в Мэриленде бидлу – мелкому церковному чиновнику – было приказано выпороть преступника, но его удары оказались слишком слабыми. Местный шериф в негодовании схватил плеть и выпорол самого бидла, а потом начал сечь приговоренных. Зеваки приветствовали служебное рвение шерифа троекратным «ура!»[502]

«Алые буквы», которые в ранней Новой Англии нашивались на одежду как позорящий символ совершенного преступления, ко времени Войны за независимость уже вышли из употребления. Зато клеймение использовалось часто. Кража со взломом наказывалась клеймом в виде большой буквы «B» (Burglary) на правой руке за первое преступление, на левой руке – за второе, «и если что-либо из этого будет совершено в День Господень, клеймо должно быть установлено на лбу как знак позора». SL означало подстрекательскую клевету (seditious libel) и могло быть выжжено на щеке. «М» означало непредумышленное убийство (manslaughter), «Т» – вор (thief), «R» – мошенник или бродяга (rogue), «F» – подделку документов (forgery). В Мэриленде и Виргинии свинокрада выставляли у позорного столба и отрезали ему уши. За второе нарушение он возвращал ущерб в тройном размере и получал клеймо с буквой Н (hog stealer) на лбу. Наказание удваивалось, если похититель свиней был рабом. Третье преступление влекло за собой смерть[503].

Часто разные виды наказаний комбинировались. В 1770 г. в Саут-Кингстоне (Род-Айленд) была выявлена шайка фальшивомонетчиков, подделывавших испанские доллары. Виновные должны были час простоять у позорного столба; им отрезали уши, а на щеках выжгли клейма в виде буквы R. Они также должны были заплатить штраф и судебные издержки[504]. Похожее наказание ждало фальшивомонетчиков в Мэриленде или Пенсильвании уже после провозглашения независимости, разве что без клеймения[505].

Позорный столб (или колодки) обычно красовался рядом со столбом для порки. На самом деле он представлял собой не столб, а сложное сооружение, красочно описанное Н. Готорном в романе «Алая буква»: «Это был помост, над которым возвышалась рама… исправительного орудия, с помощью которого можно было зажать голову человека в крепкие тиски и затем удерживать ее на виду у зрителей. В этом сооружении из дерева и железа воплощалась наивысшая степень бесчестья для наказуемого. Каков бы ни был проступок, не существует, мне кажется, кары, более противной человеческой природе и более жестокой, чем лишение преступника возможности спрятать лицо от стыда; а как раз в этом и заключалась вся суть наказания»[506]. Похожую функцию исполнял «бильбо» – толстый железный прут, к которому крепились кандалы, удерживавшие преступника за ноги. Он был популярен в Америке в колониальный и революционный периоды[507].

В пенитенциарной теории Джефферсона позорный столб сохранялся в качестве кары за воровство и скупку краденого. Длительность наказания была укорочена: не более двух часов[508].

Еще одно наказание, которое показалось бы нашему современнику жестоким и необычным, – табурет для окунания. Он представлял собой сиденье, установленное на конце двух балок длиной двенадцать или пятнадцать футов, которые можно было раскачивать с берега пруда или реки, окуная жертву по уши в воду. Этот механизм был предназначен для склочниц, а иногда и для сварливых супругов, связанных спина к спине. Другими кандидатами на окунание были клеветники, драчуны, скандалисты, «хулиганы», «женщины легкого поведения», а также пивовары, продававшие некачественное пиво, пекари, предлагавшие потребителям плохой хлеб, и буйные нищие[509]. Джефферсон предназначал табурет для окунания тем, кто пытался обмануть людей «с помощью мнимого искусства колдовства, магии, заклинаний или волхвований»[510].

Большая часть описанных здесь видов наказания постепенно ушла в прошлое в первой половине XIX в.

Образцовая тюрьма в Филадельфии

«Каких бы утопических взглядов на человеческое счастье и добродетель ни придерживались основатели новых колоний, они неизменно сталкивались с необходимостью прежде всего отвести один участок девственной почвы под кладбище, а другой – под тюрьму», – писал Готорн[511].

Если следовать теории Мишеля Фуко о том, что публичная казнь и тюремный распорядок дня отражают разные этапы в истории наказаний[512], то Американская революция окажется точкой перехода между ними.

На ранних этапах колониальной истории тюрьмы использовались обычно для предварительного заключения. Также Америку не миновало то, что в историографии получило название «великого заточения»[513]: за решетку помещали душевнобольных, нищих – тех, кого средневековое общество порой даже идеализировало (достаточно вспомнить Франциска Ассизского с его преклонением перед Дамой Бедностью).

По подсчетам историков, каждый восьмой взрослый филадельфиец проводил хотя бы часть года в богадельне или работном доме[514]. В работных домах занимались в основном расплетанием старых веревок на конопатку. Квалифицированные ремесленники могли снова приняться за свое ремесло, а женщины – прясть, ткать, шить. Это не были страшные «бастилии для бедных», ставшие одним из кошмаров викторианской Англии[515]. Режим работных домов в Америке XVIII в. был намного мягче. И все же американский работный дом, как и английский, создавался по образцу тюрьмы и нес на себе ее отчетливый отпечаток. Из бостонского работного дома, например, нельзя было выйти без пропуска, а имея пропуск, нужно было вернуться в четко обозначенное время под страхом заточения на месяц или даже на три. Другие проступки, вроде попрошайничества или симуляции болезни, наказывались лишением пищи и увеличением трудовой нормы[516].

Еще одна категория людей, которые оказывались в заключении, не нарушив ни одного закона, – это должники. Чаша сия не миновала кое-кого из «отцов-основателей». В долговой тюрьме сидел некогда один из богатейших людей США, Финансист революции Роберт Моррис, чья подпись красуется под Декларацией независимости и Конституцией США. Та же участь постигла «легкого кавалериста Гарри»[517] – отца будущего главнокомандующего Юга Роберта Ли. «Отец американской юриспруденции» Джеймс Уилсон под конец жизни тоже разорился и вынужден был скитаться по стране, спасаясь от судебного преследования за долги. Говорят, даже на смертном одре он умолял не впускать в дом шерифов[518]. Такое заключение было жестоко тем, что было бессрочным. Если у должника не было средств, то он не имел шансов выйти на свободу. В ходе революции Пенсильвания и Вермонт отменили тюремное заключение за долги, за исключением случаев, когда должника обоснованно подозревали в мошенничестве (конституция Пенсильвании 1776 г., секц. 28; конституция Вермонта 1777 г., секц. XXV). Большинство штатов закрыли свои долговые тюрьмы в первой половине XIX в.

Колониальные власти уделяли тюрьмам мало внимания. Например, тюремная система Северной Каролины представляла собой сплошную проблему: тюрьмы почти не ремонтировались, а тюремщики регулярно сами оказывались под судом за то, что допускали побеги заключенных. Еще хуже обстояло дело у их южных соседей. Чарльстон в течение всей первой половины XVIII в. не мог обзавестись приличной тюрьмой, так что под соответствующие цели нанимали частные дома. Летом 1745 г. все заключенные, содержавшиеся в таких домах, просто сбежали[519]. В Нью-Йорке в то же время преступников вместе с должниками и бродягами помещали в подвал ратуши. Разделения заключенных по полу, возрасту, тяжести совершенных правонарушений или любому другому критерию не существовало, и тюрьмы превращались в «школы порока»[520].

Американская революция вызвала к жизни движение за тюремную реформу. В 1787 г. было основано Филадельфийское общество облегчения страданий в государственных тюрьмах (оно же Тюремное общество Пенсильвании). В его составе были видные квакеры, а также известные в штате люди: врач и реформатор Бенджамин Раш, экономист Тенч Кокс, епископ Уильям Уайт. Общество отстаивало то, что Фуко называет концепцией тюрьмы как «машины для преобразования индивидов»[521]. Заключение должно было стать средством не только изоляции преступника от общества, но и его исправления. Для этого члены общества разработали несколько базовых принципов: разделение заключенных на разряды; использование труда как инструмента нравственного возрождения; широкое применение одиночного заключения. Очень кстати для экспериментаторов, в 1776 г. в Филадельфии как раз открылась новая тюрьма, известная также как тюрьма на Уолнат-стрит.

Во время войны она не использовалась по назначению. Американцы и англичане помещали в здание на Уолнат-стрит своих политических противников – тори или вигов, смотря по тому, кто в данный момент контролировал Филадельфию. Но в 1790 г. был принят закон о порядке тюремного содержания – плод усилий пенсильванских реформаторов. Здесь были воплощены их излюбленные идеи.

Тюрьма на Уолнат-стрит стала полем масштабного эксперимента. И до того ее величественное здание, расположенное совсем рядом с Индепенденс-холлом, привлекало восхищенные взгляды. Конгрессмен из Коннектикута Оливер Уолкотт был просто потрясен, впервые приехав в Филадельфию: «Их тюрьма по внешнему виду более напоминает государев дворец, нежели место заключения»[522]. Ну, а с 1790 г. образцовой считалась не только архитектура здания, но и его внутренний распорядок.

Тюрьма на Уолнат-стрит в Филадельфии. Гравюра ок. 1800 г.

Прежде всего, были разведены разные категории заключенных. Тюрьма на Уолнат-стрит не использовалась для предварительного заключения. Туда не помещали осужденных за мелкие правонарушения. Зато свозили уголовных преступников со всей Пенсильвании. С 1797 г. была введена дополнительная градация, включавшая четыре категории:

1) те, кто приговорен только к тюремному заключению;

2) те, кто совершил серьезное правонарушение, но все же склонен к исправлению;

3) те, чей характер еще не известен;

4) рецидивисты, люди развратного нрава или неуправляемых склонностей[523].

Соответственно, дифференцировалось и обращение с заключенными.

На Уолнат-стрит строго следили за чистотой. Заключенные должны были мыться каждое утро, менять белье каждую неделю, стричься раз в месяц. Мусор вывозили раз в две недели. Места общего пользования чистили ежедневно. По отзыву реформатора Роберта Тернбулла, посетившего тюрьму на Уолнат-стрит в 1796 г., там было чище, чем во многих частных домах[524].

Звон колокола призывал заключенных к трапезе. Им давали хлеб, кукурузный пудинг, картошку, мясо. Кроме того, по вторникам, четвергам и субботам каждому четвертому заключенному выдавалось полпинты патоки. Любые алкогольные напитки, даже легкое пиво, были под запретом[525]. За едой следовало соблюдать строжайший порядок. Никакого смеха, песен, криков. Вот как Тернбулл описывал трапезу на Уолнат-стрит: «Мы видели, как мужчины садятся ужинать, и я не припомню более интересной сцены… Они были рассажены по классам, или, скорее, сапожники, каменотесы, гвоздильщики, плотники и ткачи составляли отдельные классы. Во время еды мы не видели ни смеха, ни даже неприличного жеста; на скамьях царила совершенная и почтительная тишина». Посетитель особо отметил отсутствие расовой сегрегации за этим тюремным ужином[526].

Все заключенные были обязаны трудиться: изготавливали обувь и одежду, распиливали и полировали мрамор и т.п. Женщины были заняты шитьем, прядением, стиркой. Труд этот оплачивался. Половина заработка заключенного шла на содержание тюрьмы, половину он получал при освобождении.

Поведение заключенного придирчиво оценивалось. Если кто-то казался склонным к исправлению, его ждало поощрение. Его могли даже рекомендовать губернатору как кандидата на помилование. Нарушения тюремного распорядка, например, нецензурная брань, попрошайничество, кражи и т.п. подлежали наказанию. Именно эта сторона жизни на Уолнат-стрит казалась современникам самым поразительным новшеством. В филадельфийской тюрьме не было кандалов, плетей и прочих пережитков старой тюремной системы. Герцог Ларошфуко-Лианкур[527] изумлялся: «У тюремщиков нет оружия, нет собак. Им даже запрещено носить палку». Тюремщик, дважды пойманный на жестоком обращении с заключенными, лишался работы[528].

Наказание, согласно регламенту, должно было выражаться в сокращении питания провинившегося, но главное – в одиночном заключении. Для того, чтобы его ввести, к основному зданию тюрьмы был пристроен отдельный пенитенциарный дом. Само его название (penitentiary) напоминало о покаянии (penitence), что отражало тот результат, которого пытались добиться. В каждой камере было маленькое окошко, расположенное вне досягаемости осужденного. Двери и окна были сконструированы таким образом, чтобы обеспечивать необходимое количество воздуха. Мебели не было. В углу камеры помещалась свинцовая труба для отправления естественных потребностей, связанная с общей канализацией. Стены были покрашены известью и штукатуркой и белились два раза в год. Зимой в коридорах ставили печи, чтобы в камерах было тепло. Стены были такими толстыми, что туда не проникал даже самый громкий голос[529]. «Там, удаленный от всех, отданный во власть одиночества, размышлений и упреков совести, он (заключенный. – М.Ф.) не общается ни с кем. Даже тюремщика он видит лишь раз в день, когда ему приносят нечто вроде грубого пудинга», – так Ларошфуко-Лианкур описывал одиночное заключение в филадельфийской тюрьме. По истечении некоторого времени сидящему в одиночке могли разрешить книги. Покинуть камеру он не мог, если только не заболевал[530]. Исследователь Мишель Фуко комментировал: «На заключенных воздействуют не внешнее соблюдение закона и не один только страх перед наказанием, а работа его сознания, его совесть… В пенсильванской тюрьме единственными исправительными факторами являются сознание и немая архитектура, с которой оно сталкивается»[531].

Отсюда берет начало особая пенсильванская система тюремного заключения. В XVIII в. она считалась не просто новаторской, но почти идеальной альтернативой старым тюрьмам, часто бесчеловечно жестоким. Примеру Пенсильвании последовали Нью-Джерси и Нью-Йорк, Виргиния и Кентукки, Вермонт, Нью-Гэмпшир и Мэриленд. Инициатором тюремной реформы в Нью-Йорке стал квакер Томас Эдди. В 1797 г. по его проекту была построена государственная тюрьма, получившая традиционное название Ньюгейт. Как и в Филадельфии, сообщество заключенных мыслилось как своего рода религиозная община, с традициями взаимопомощи, совместного труда и молитвы. Изоляция от внешнего мира и труд должны были способствовать перевоспитанию заключенных[532].

Но в следующем столетии выявились трудности. Поначалу казалось, что эксперимент терпит крах от чисто внешних причин. Рост преступности в 1810‐х гг. привел к переполнению тюрьмы на Уолнат-стрит, ухудшению условий, бунтам заключенных[533]. Для решения проблемы была построена Восточная государственная тюрьма, функционировавшая по тем же принципам. Критики отмечали также, что реформа не охватила всю тюремную систему США. В 1831 г. Алексис де Токвиль писал: «Наряду с тюрьмами, на которых ярко отражались мягкость и просвещенность нашего времени, [в США] можно было встретить каменный мешок, напоминавший о средневековом варварстве»[534]. Но великие реформаторы середины и второй половины XIX в. видели главный порок пенсильванской системы не в этих привходящих обстоятельствах, а в ней самой. Одиночное заключение, как стало очевидно, калечило психику. Диккенс в «Американских заметках» отмечал и чистоту пенсильванских тюрем, и отсутствие физических наказаний, но одновременно писал: «Я считаю это медленное, ежедневное давление на тайные пружины мозга неизмеримо более ужасным, чем любая пытка, которой можно подвергнуть тело»[535].

Смола и перья: репрессивная политика

Конфликт колоний с Великобританией расколол общество. В Войне за независимость противниками американских патриотов стали не только англичане, но и тори-лоялисты. Анонимный памфлетист негодовал: «Кто убедил дикарей стать под знамена неприятеля? Тори! Кто помогал индейцам скальпировать старых и молодых женщин, детей и умирающих героев? Тори! Кто подговаривал и помогал сжигать наши города, разорять поля, насиловать женщин? Тори! Кто виной тому, что тысячи из нас оплакивают преждевременную смерть самых близких людей? Тори!»[536] Революционные власти прилагали немалые усилия, чтобы воспрепятствовать своим противникам.

В предвоенное десятилетие против лоялистов выступала не власть, а общество – те, кого сами лоялисты звали «милордом Толпой». В ход шли традиционные ритуалы публичного унижения, которых в средневековье и Новое время было немало. Толпа могла водить свою жертву по улицам с какой-нибудь позорящей табличкой, могла «прокатить» на шесте. Один из подобных обычаев – обваливание в смоле и перьях – стал «визитной карточкой» антилоялистской политики.

У этой формы наказания европейские корни. Обваливание в смоле и перьях прослеживается до времен Ричарда Львиное Сердце, который таким образом карал воров в крестоносном войске[537]. «Будешь бегать по городу в перьях и с корзиной на голове», – такую угрозу можно было услышать в Лангедоке на протяжении всего XVIII века[538].

В Америке в 1760-х и 1770-х гг. толпа обваливала в смоле и перьях тех, кого считала врагами. Не обязательно политических противников. В Бостоне в 1774 г. так поступили с торговцем, который пытался всучить некому моряку кольцо и пряжки из поддельного золота[539]. Иногда наказание выглядело скорее курьезно. В октябре 1775 г. патриотки из города Киндер-хука (Нью-Йорк) собрались на посиделки – мастерить стеганые одеяла. Но их покой был нарушен неким тори, который начал длинную речь против Континентального конгресса. Какое-то время швеи молча терпели, но наконец их терпение лопнуло. Они облили нахала патокой и обваляли в пушистых колосках луговых трав, за неимением смолы и перьев[540].

Элкана Тисдейл. Судный день тори. Гравюра 1790-х гг.

Во многих случаях нелепый вид жертвы сам по себе был наказанием, но к нему часто прибавляли и другие ритуалы осмеивания: наказуемого проводили по улицам, заставляли публично каяться под «древом свободы» или возле позорного столба. Ему также могли дать в руки или повесить на шею табличку с перечислением его провинностей перед Америкой. Довольно суровому варианту этого наказания подвергся бостонский чиновник Джон Мальком, который не только был лоялистом, но и пытался избить дубинкой сапожника-вига. Его изваляли в смоле и перьях, избили кнутом, несколько часов таскали по городу, грозили повесить, а под конец заставили пить чай за здоровье королевской семьи, пока лоялисту не стало худо. Эта жестокая процедура шокировала большинство бостонцев настолько, что больше в городе не прибегали к такому виду наказания[541].

Английские пропагандисты разворачивали «черный миф» о революционном терроре. В 1776 г. газета «London Chronicle» писала: «Патриотические лидеры Америки принуждают своих сопротивляющихся собратьев поднять оружие во имя мятежа, запугивая ужасами виселицы, вырывания глаз, смолы и перьев и других индейских жестокостей»[542].

До «индейских жестокостей» на самом деле не доходило. Но по мере консолидации революционного режима штаты приступили к репрессивной политике. Анонимный пенсильванский патриот писал в 1776 г.: «Все это дело сейчас принимает самый серьезный оборот. Переход от торизма к государственной измене почти осуществлен, и грубый обычай обмазывания смолой и перьями скоро уступит место более суровому наказанию в виде виселицы»[543].

24 июня 1776 г. Конгресс рекомендовал восставшим колониям (до их превращения в штаты оставалось менее двух недель) принять законы о наказании за измену. Под таковой понималось ведение войны против какой-либо из колоний, выступление на стороне короля Великобритании и предоставление упомянутому королю помощи и поддержки[544]. В соответствии с этой рекомендацией на местном уровне началось выявление тори и судебные процессы. Для этого прибегали к процедуре присяги. За первые три года независимости штатами было принято 16 законов соответствующего содержания[545]. В обмен на принесенную присягу гражданин получал сертификат. Бумага удостоверяла, что он отказался от верности Георгу III и поклялся в верности своему штату[546]. Лоялисты от присяги отказывались.

Для поисков и задержания активных лоялистов вводилось дополнительное патрулирование. Квакерша Маргарет Моррис записывала в дневник: «Дьявольский дух продолжал бродить по городу в обличье охотников за тори… В мою дверь громко постучали. Я немного волновалась и то открывала, то закрывала ключом дверь, чтобы у меня было немного времени убрать волнение с лица. Наконец я открыла, и дюжина мужчин, все с оружием, потребовали ключ от пустого дома. Я спросила их, что они хотят там обнаружить? Они ответили, что ищут тори, который шпионил за ними с мельницы. Имя “тори”, произнесенное так близко у моей двери, сильно встревожило меня из-за Джонатана Оделла – бедного беглеца, которого можно было бы так назвать. Он нашел прибежище под моей крышей, и в тот момент скрывался как вор в потайной комнате. Я резко позвонила в колокольчик (условный сигнал, обговоренный заранее, в случае, если его придут искать). Решив, что он успел спрятаться в свою нору, я напустила на себя простодушный вид и заплакала: “Боже, надеюсь, что вы не гессенские наемники”. – “А разве мы на них похожи? ” – грубо спросил один них. – “На самом деле, я не знаю”. – “Вы когда-нибудь видели гессенцев?”. – “Нет, никогда…” Я пошла вперед, открыла дверь и мы везде обыскали, но не нашли ни одного тори (…). Они были страшно разочарованы»[547].

«Royal Gazette» в назидание жителям оккупированного Чарльстона пыталась живописать тиранию революционных властей. Газета сообщала о суде над «известным тори». Адвокаты, к которым обращался обвиняемый, получали угрожающие письма, и ни один не решился его защищать. Присяжные объявили его виновным, даже не удаляясь на совещание[548]. Эту публикацию не назовешь беспристрастной. Но и на самом деле процессы лоялистов были далеки от стандартов правосудия. Показателен суд над пенсильванцем Сэмюэлем Роулендом Фишером, которого заподозрили в передаче информации врагу. Жюри присяжных трижды запирали в комнате для совещаний, пока наконец не был вынесен вердикт о виновности. Когда брат подсудимого возмутился таким явным давлением на присяжных, присутствовавшие зрители стали угрожать ему. Фишер был признан виновным и следующие два года провел за решеткой. Половина его имущества была конфискована. Обвинения в подобных делах формулировались нечетко: проклинал Конгресс, являлся врагом Соединенных Штатов, вел себя враждебно. В одном случае пенсильванский комитет безопасности отправил за решетку восемь человек за такие проступки, как пение «Боже, храни короля», тост за здоровье монарха или распространение слухов о победах английской армии. Сроки заключения варьировались от двух до трех недель[549].

Кроме тюремного заключения, широко применялось изгнание тори за пределы штата, если возможно, то в расположение английской армии. Верховный судья Нью-Йорка Джон Джей задавался вопросом: «Разве не было бы хорошо удалить тех, кто известен своим недовольством [американским делом], в места, где их коварство и влияние не причинят нам вреда?»[550] Та же мысль посещала массачусетского политика Элбриджа Джерри: «Тори должны быть изгнаны. Узилища не достигают цели, тюрем у нас недостаточно, а веревки они не стоят»[551]. Считается, что в ходе революции были изгнаны или же покинули США по доброй воле от 60 до 100 тыс. чел.[552] Многие из них смогли начать новую жизнь в Англии или Канаде. Другие не переставали тосковать по оставленной родине. Массачусетец Сэмюэль Кервен устроился в английском Эксетере, вдали от революционных бурь. И все же он признавался, что предпочел бы «оскорбления, упреки и, возможно, платье из смолы и перьев… тем душевным страданиям, которые я испытываю ежедневно»[553].

27 ноября 1777 г. Конгресс рекомендовал штатам новую антилоялистскую меру, состоявшую в конфискации имущества[554]. Штаты последовали рекомендации; многие из них еще до того принимали соответствующие меры. Например, пенсильванский ордонанс от 5 сентября 1776 г. грозил лоялистам конфискацией «товаров и скота, земель и жилищ», а также заключением в тюрьму до окончания войны. Тем, кто способствовал измене либо знал о ней и не доносил, также полагалось заключение до конца войны и конфискация трети собственности[555]. Но на практике закон долгое время почти не действовал. На территории штата шли боевые действия, и наладить работу судебной системы не удавалось до 1779 г. Соответственно, пострадало лишь несколько человек, заключенных в тюрьму, но не до окончания войны, а на короткие сроки[556]. После 1779 г. антилоялистская политика в штате активизировалась.

Самой крупной конфискацией революционного периода была действительно впечатляющая земельная собственность, чья территория (в современных границах) составляет почти половину Великобритании или пятую часть Франции. Речь, конечно же, идет о Пенсильвании, которая на момент провозглашения независимости принадлежала потомкам ее основателя Уильяма Пенна. (Чтобы оценить потери семейства Пеннов, стоит отметить, что изначально западная граница Пенсильвании определена не была. Так что на бумаге их владения простирались на запад до самого Тихого океана.) Пенсильванский акт от 27 ноября 1779 г. провозглашал, что права Пеннов более несовместимы с безопасностью, свободой и счастьем пенсильванцев, которые «ценой большой крови и больших затрат отважно спасли себя от тирании Великобритании». Впрочем, республиканские власти предлагали бывшим собственникам компенсацию: 130 тыс. ф. ст.[557] Это составляло доходы Пеннов примерно за четыре года[558].

Конфисковалась не только земельная собственность, но и движимое имущество. Так, лоялистка Грейс Гэллоуэй[559] лишилась кареты, о чем не переставала сожалеть. Она записывала в дневник: «Пока я шла под дождем, мимо проехал мой собственный экипаж. Признаю, что в тот момент мне казалось это трудным, но я вполне бодро держалась. Но когда я повернула в переулок, то подумала о своей милой дочери и о том, что бы она сказала, если бы видела, как ее мама прошла пять кварталов под дождем ночью, как простолюдинка»[560].

Смертная казнь также применялась против лоялистов, в случае, если они занимались шпионажем или совершали уголовные преступления. Особую статью составляли чернокожие лоялисты. Если таковых захватывали с оружием в руках, то они подлежали продаже в Вест-Индию и лишь в случае невозможности их туда доставить должны были быть возвращены хозяевам. Такая же судьба ждала тех рабов, которые предпочли бежать к англичанам[561].

Напоследок стоит обратить внимание на то, как проходило общение между высокопоставленными лоялистами и джентльменами-вигами. Кэдваладдер Колден, сын королевского лейтенант-губернатора Нью-Йорка, в 1776 г. был арестован за свои проанглийские симпатии. Вначале его держали в тюрьме, затем – под домашним арестом. Он постоянно слал революционным властям штата жалобы на условия заключения и просил верховного судью Джона Джея вернуть ему свободу. Джей счел нужным лично побеседовать с Колденом. В изложении самого Колдена, беседа началась с обмена любезностями: «Я сказал ему, что сожалею о том, что доставил столько хлопот… Он ответил, что был бы рад видеть меня у себя дома, однако ему не составило труда навестить меня». Но вежливость Джея не подразумевала снисходительности. Колден так описывал дальнейший ход диалога: «Раз уж против меня не было выдвинуто никаких обвинений, кроме моей явной оппозиции, мне трудно сидеть под замком. Если подвергать заключению всех, кто не одобряет их политику, как я, заключенных у них будет больше, чем они смогут охранять. Он ответил, что не знает ни одного знатного джентльмена, который высказывал бы такие же мнения и при этом был оставлен на свободе»[562]. Так что Колден остался под замком. Впрочем, его дальнейшая жизнь сложилась относительно благополучно. В 1778 г. его выслали в город Нью-Йорк, оккупированный англичанами. После войны ему было разрешено вернуться в США.

* * *

Пенитенциарная система, правосудие и охрана правопорядка в период становления США представляли собой весьма противоречивую картину. Средневековое английское наследство причудливо сочеталось с реформаторскими импульсами эпохи Просвещения.

Глава 6. Дела семейные

Ухаживание и свадьба. Жена-республиканка. Развод и вдовство. Детство в республике

Ухаживание и свадьба

На заре американской истории брак вовсе не подразумевал любви. Немногочисленные колонисты, пытающиеся выжить в суровых условиях, ожидали от супруги скорее трудолюбия и стойкости, чем способности внушить романтическую страсть. В первые годы существования Виргинии браки заключались при деятельной помощи Виргинской компании. Именно она привозила женщин в Джеймстаун. Будущим виргинкам давали приданое в виде одежды, постельного белья, а также оплачивали кое-какую мебель, проезд до колонии и даже участок земли. Им обещали возможность найти себе богатых мужей, а также еду и кров, пока спутник жизни еще не найден. После свадьбы муж должен был возместить расходы Виргинской компании на трансатлантическое плавание супруги, ее мебель и землю. Все вместе обходилось в 120 фунтов «хорошего листового» табака (потом тариф повысился до 150 фунтов). Это примерно эквивалентно 5 000 долларов в сегодняшней валюте – сумма, которую могли позволить себе только относительно состоятельные люди. Поскольку расчеты делались табаком, джеймстаунских невест иногда называют «табачными женами»[563].

Справедливости ради стоит отметить, что и в Европе XVII в. семьи создавались, как правило, вовсе не по любви. Брак заключался по воле родителей, и дети имели право возмущаться, только если родители не позаботились о поиске для них брачного партнера. Соответствующее условие очень рано появилось в законах Массачусетса[564]. Мотивы вступления в брак были экономическими и религиозными, ведь, по словам св. Павла, «лучше вступить в брак, нежели разжигаться»[565]. Наконец, создание семьи просто считалось необходимым этапом человеческой жизни. Важность брака подчеркивалась новоанглийской пословицей: «Умирающие девицами ведут обезьян в ад». И действительно, среди пуритан Новой Англии наблюдалась очень высокая брачность. 94% женщин и 98% мужчин в колониальном Массачусетсе были женаты. Для сравнения, 27% взрослого населения Англии XVIII в. никогда не состояли в браке[566].

В середине XVIII столетия модель брака-сделки все еще существовала, но ее уже считали устаревшей. Новым образцом для подражания были героини модного писателя-сентименталиста Сэмюэля Ричардсона (1689–1761). «Кларисса Гарлоу презрела бы такой брак», – говорила о семейном союзе без любви одна из героинь Ройяла Тайлера[567].

Эпоха Просвещения смотрела на семейную жизнь по-новому. Семья понималась не более и не менее как прообраз общественного договора, самое естественное и древнее из всех гражданских сообществ. В этом смысле она была основой нации[568]. Но это не всё – отношения в семье стали рассматриваться как источник счастья. «Вся роскошь, какой я желаю в этом мире, – писал Джон Адамс, – это общество моей милой подруги, и детей, и тех друзей, с которыми им хорошо»[569].

«South Carolina Gazette» авторитетно советовала: «Каждый человек должен жениться рано. Едва ли есть хоть один человек, женившийся поздно, который не пожалел бы о промедлении»[570]. И действительно, американцы XVIII в. рано создавали семьи. Минимальный брачный возраст для юношей составлял 14 лет, для девушек – 12 (условие, заимствованное из английского права). На практике, например, в колониальном Нью-Гэмпшире 55,1% мужчин женились в возрасте от 22 до 26 лет; девушки выходили замуж между 19 и 23 годами (59,9% случаев)[571]. Такова статистика для свободного населения. Сервенты не имели права вступать в брак до окончания своего контракта, по крайней мере, без согласия хозяев, а потому их семейная жизнь начиналась позже, обычно около 30 лет. Вступление в брак поощрялось. По крайней мере, в Пенсильвании холостяки старше 21 года платили особый налог в 15 шиллингов[572].

Изменились представления не только о браке, но и об идеальном женихе или невесте. Джон Джей был уверен, что «трудолюбие, красота и невинность составляют приданое более ценное, чем деньги»[573]. Благоразумная героиня романа Ханны Фостер «Кокетка» (1797) наставляла легкомысленную девушку относительно одного из поклонников: «Все, чего вы можете разумно ожидать от любовника, мужа или друга, вы можете увидеть в этом достойном человеке. Его вкус не испорчен, его манеры не испорчены, его мораль не испорчена. Его положение в жизни, возможно, настолько высокое, насколько вы имеете право требовать»[574]. Личные качества избранницы или избранника ценились теперь куда больше, чем в предыдущем столетии. Политические дискуссии Американской революции порой разделяли семьи, так что убеждения партнера тоже нужно было в какой-то мере учитывать. Подумывая о поиске невесты, Александр Гамильтон считал нужным оговорить этот момент особо[575]. И это понятно, ведь уже в период ухаживания девушка получала возможность примерить на себя роль будущей жены-республиканки. Юлиан Урсын Немцевич, американец польского происхождения, рассуждал: «Всякая девушка рождается гражданкой и лишь затем становится женой. Прежде всего ее страна, ее муж – потом»[576]. Джон Адамс писал невесте, что любовь к ней пробуждает в нем привязанность ко всем людям и «пламя патриотизма»[577].

С мнением родителей следовало считаться, и их согласие на брак было необходимо, если жениху или невесте не исполнилось еще 21 года. В английском варианте представления о браке по любви эта любовь могла развиваться только с родительского одобрения. Молодой человек из письмовника Сэмюэля Джонсона писал отцу: «Льщу себя надеждой, что, когда я сообщу вам о родителях и связях этой молодой леди, вы не будете против моих желаний. Если же вам не угодно будет их одобрить, заверяю вас, что постараюсь подавить свою склонность»[578]. А вот молодые американцы вели себя более независимо, как показывает история Люси Флакер. Ее отец был чиновником массачусетской колониальной власти и, разумеется, лоялистом. Ее избранник, Генри Нокс[579] был всего-навсего владельцем книжной лавочки. 17-летняя Люси часто заходила в его магазин, но, как вскоре выяснилось, не за книгами. Она часто отводила молодого лавочника в сторонку для бесед между книжными полками. И то, что он был гораздо ниже ее по социальному статусу и к тому же еще патриотом, ничего для нее не значило. Не обращая внимания на протесты своих богатых родителей и предупреждения о надвигающейся бедности и политическом крахе, Люси вышла замуж за Генри Нокса 16 июня 1774 г. Ее родители уехали из города в день ее свадьбы; затем они отказались отвечать на ее письма. Однако они не пытались аннулировать брак дочери.

Ухаживание было по нашим меркам весьма сдержанным (но не всегда). В ход шли долгие взгляды во время воскресного богослужения или, как у Люси Флакер, беседы в книжной лавке. Во время обычного общения в рамках этикета можно было подчеркнуть внимание к избраннику каким-нибудь мелким жестом вежливости. Луи-Гийом Отто[580], ухаживавший за филадельфийской красавицей Нэнси Шиппен, писал ей: «Влюбленные очень зорки; каждая незначительная услуга драгоценна для них; сегодня вечером я получил чай из ваших собственных рук, в то время как остальную компанию обслуживал черный слуга. Возможно, вы не думали об этом, но я ценил этот чай больше, чем что-либо, что я когда-либо получал из других рук»[581].

Как и сейчас, поводом выразить свои чувства был день св. Валентина. В английской культуре еще со средних веков существовало поверье, что в этот день птицы ищут себе пару.

Зане был День святого Валентина,

Когда пернатые вступают в брак;

Толь дивная открылась мне картина![582] –

писал об этом Чосер. В Англии XVII–XVIII вв. первый человек противоположного пола, которого вы видели утром 14 февраля, становился вашим валентином или валентиной. И тут уж даже новоанглийские пуритане подчинялись обычаю. Не кто иной, как губернатор Массачусетса Джон Уинтроп, один из создателей теократического режима в Новой Англии, не стыдился писать жене: «Я целую мою милую женушку, благословляю тебя и всех наших… Ты должна быть моей валентиной»[583]. В период Американской революции соблюдался тот же ритуал. Маленькая Анна Уинслоу в 1772 г. записывала в дневник, что ее валентином в том году стал старый пахарь[584]. То, что было шуткой для маленькой девочки, с возрастом становилось серьезнее. Парни старались нарочно попасться с утра на глаза своим избранницам. Девушки гадали о будущих женихах. Нужно было приколоть к подушке лавровые листья: один в центре и четыре по углам. Тогда, если увидишь во сне своего милого, то вы поженитесь в течение года. Для верности можно было вкрутую сварить яйцо, вынуть желток и насыпать на его место соль. Получившийся «деликатес» полагалось съесть вместе с солью и скорлупой, причем не произнося ни слова и не запивая ни глотком. Если соблюсти все условия, сон точно будет вещим! И конечно, влюбленные посылали друг другу «валентинки». Сохранившаяся «валентинка» середины XVIII в. имеет круглую форму и напоминает геральдическую розу. Она украшена пронзенными сердцами, амурчиками, цветами и любовными девизами.

В Америке молодые люди могли общаться относительно свободно, что удивляло европейцев, куда жестче контролировавших поведение своих дочерей и сестер. Жак-Пьер Бриссо делился впечатлениями от Бостона: «Молодая девушка катается в кабриолете со своим возлюбленным, и оскорбительное подозрение не является, чтобы запятнать чистые удовольствия такой вылазки на природу»[585]. Во Франции красавица считалась бы скомпрометированной.

О самой экзотичной форме ухаживания в Новой Англии французу, видимо, не рассказали. Именно в Новой Англии были распространены ночные ухаживания, носившие название bundling (связывание)[586]. Это означало, что влюбленная пара проводила ночь в одной постели, но не раздеваясь. Между юношей и девушкой можно было поставить доску для пущей надежности, или же мать попросту зашивала юную леди в мешок, закрывавший ее от ступней до пояса. Похожая сцена есть в фильме Роланда Эммериха «Патриот» (2000), хотя там действие происходит в Южной Каролине, а не в Новой Англии. Обычай ночных ухаживаний процветал вплоть до XIX в., а консервативная секта амишей прибегает к этому способу и в наши дни.

Если отношения оказывались серьезными, пара тем или иным образом сообщала об этом окружающим. По английским законам, свадьбе должно было предшествовать оглашение имен будущих супругов в церкви в течение трех воскресений. Но в Америке это условие не всегда можно было выполнить. На фронтире зачастую трудно было найти священника. Представители различных конфессий не желали иметь дело с официальной англиканской церковью. Из положения выходили по-разному. Пресвитериане проводили оглашение в своих конгрегациях, квакеры – в молельных домах. Колониальная ассамблея Северной Каролины в 1741 г. разрешила письменное оглашение. Однако, чтобы быть законным, оглашение все-таки должно было быть прочитано во всеуслышание правительственным чиновником, священником англиканской церкви или хотя бы особым «чтецом», назначенным местными жителями[587]. Можно было и вовсе обойтись без оглашения, купив брачную лицензию. Например, в Южной Каролине брачную лицензию выдавал губернатор по довольно демократичной цене в 10 шиллингов[588]. Сохранилась брачная лицензия Томаса Джефферсона, в которой он обязывался уплатить «суверенному лорду королю, его наследникам и потомкам» 50 фунтов в том случае, если не вступит в брак с Мартой Скелтон, вдовой[589]. Такое обязательство было гарантией для Марты, что жених не пойдет на попятный.

Наконец, была возможность не вмешивать в свои семейные дела ни церковь, ни власти. Многие пары просто сообщали о своих намерениях родным или друзьям. После того, как пара сделала объявление три раза, окружающие считали их женатыми. От супругов ожидали верности друг другу, даже несмотря на отсутствие юридического контракта. Иногда незарегистрированный брак выбирали из политических соображений. После принятия Закона о гербовом сборе патриоты отказывались от бракосочетания по лицензии, ведь брачная лицензия тоже должна была печататься на гербовой бумаге[590]. Подобным образом поступали и при наличии юридических препятствий. Такова была история Бенджамина Франклина и Деборы Рид. Он встретил девушку, едва придя в Филадельфию, грязный с дороги, с оттопыренными карманами, куда запихнул свои чулки и рубашки, да еще с булкой в руке. Дебора, как он вспоминал впоследствии, «увидела меня и нашла, что вид у меня самый нелепый и уморительный, как оно, несомненно, и было»[591]. Позже она изменила мнение, и дело шло к свадьбе, но отношения прервались из-за отъезда Франклина в Лондон. Когда он вернулся, Дебора была женой другого, и при этом брошенной. Как объяснял Франклин, «ее брак считался недействительным, поскольку было известно, что в Англии у ее мужа уже была другая жена; но доказать это было трудно за дальностью расстояния, и хотя сам он, по слухам, умер, доподлинно никто этого не знал. Кроме того, даже если бы эти слухи подтвердились, он оставил после себя много долгов, и его преемника, возможно, заставили бы их платить»[592]. В этой ситуации брак, не оформленный юридически, был выходом для обоих. Подобные браки («браки по общему праву») признавались действительными во всех колониях, а позднее и во всех штатах, кроме Северной Каролины.

Чернокожие рабы тоже создавали семьи без церковной или светской церемонии. В отличие от свободных, у них не было выбора: закон не признавал за ними права на брак. И все же многие из них женились. Как и в случае с белыми семьями «по общему праву», окружающие просто начинали обращаться с парой как с супругами. Иногда использовалась привезенная из Африки колоритная церемония: влюбленные «прыгали на метле». Два человека держали метлу над порогом, а жених и невеста, взявшись за руки, перепрыгивали через нее. Это означало, что они выбрали друг друга спутниками жизни. Многие рабовладельцы поощряли рабов выбирать себе супругов и старались сохранить семьи вместе. Раб менее склонен убегать, если у него есть жена и дети. Но когда нужно было платить по счетам или когда имущество делилось в момент смерти рабовладельца, семьи распадались. Рабовладельцы могли также разлучить супругов, чтобы наказать непослушного раба.

Если официальная церемония имела место, то она была разной на Юге и на Севере. Так, по законам Южной Каролины, брак мог быть заключен только согласно обрядности англиканской церкви. Такой брак считался нерасторжимым. Брак следовало также зарегистрировать в офисе секретаря штата[593]. В Нью-Йорке предпочитали венчаться в доме невесты. Например, Александр Гамильтон и Элизабет Скайлер обвенчались в особняке ее отца, позже брак был внесен в реестр голландской реформированной церкви в Олбани. В Новой Англии сложилась иная традиция, идущая от «отцов-пилигримов». Уильям Брэдфорд описывал первую свадьбу в Новом Плимуте: «Мая 12- го состоялось первое здешнее бракосочетание, которое, согласно похвальному обычаю Нидерландов, где поселенцы перед тем жили, совершено было должностными лицами, ибо установление это – гражданское, связанное с вопросами наследства и прочим, что сюда же относится; и это вполне согласно с Писанием, Книга Руфи, 4, ибо нигде не сказано там, что является это обязанностью священника»[594]. Эта же традиция сохранялась в XVIII в. Пенсильванские квакеры устраивали свадьбы в своих молельных домах. Там пары могли пожениться без священника, произнося придуманные ими самими обеты.

Браки в Новой Англии и в Нью-Джерси заключались обычно осенью или в начале зимы. В Мэриленде – в любой из зимних месяцев[595].

Свадьба очень отличалась от привычной нам. Не было невесты в белом – эта традиция возникла лишь в XIX столетии. Девушка просто надевала свое лучшее платье, которое потом носила по торжественным случаям. Марта Кастис выбрала для своей свадьбы с Джорджем Вашингтоном платье из желтого шелкового дамаста с нижней юбкой из кремового шелка, отделанной переплетенными серебряными нитями[596]. Жених надевал свой выходной костюм (необязательно черный) или мундир, если был военным. Не было обмена кольцами. Обручальное кольцо надевалось лишь на левую руку новобрачной. Выглядело оно тоже не так, как современные. Кольцо Элизабет Скайлер Гамильтон, которое она носила 75 лет (она почти на полвека пережила мужа) было сделано из двух, скрепленных вместе. На одном из них было выгравировано имя Александра, на втором – Элизабет.

Южане звали на свадьбу всех родных и соседей. После того, как священник завершал церемонию, начинались торжества. Танцы и игра в карты часто предшествовали элегантному ужину, сопровождавшемуся тостами и песнями. Празднование могло продолжаться несколько дней. В порядке вещей было обильное угощение и, конечно, свадебный пирог – слоеный, со специями, алкоголем, сухофруктами и орехами. Часть свадебного пирога клали в банку со спиртом и сберегали для будущих праздников. На новоанглийских свадьбах тоже было довольно гостей и много пирогов, и ром лился рекой, но первоначально не было танцев. Однако, как и многие другие пуританские обычаи, запрет танцев к XVIII в. оказался подзабытым, и свадьба массачусетца Дэниэля Шоу в 1769 г. превратилась в настоящий танцевальный марафон: если верить газетам, гости протанцевали 92 джиги и 45 менуэтов[597].

Местное сообщество тоже могло высказать свое мнение о новобрачных, особенно если это мнение было нелицеприятным. В долине Гудзона в ходу был скимелтон – разновидность «кошачьего концерта», которую устраивали под окнами молодых. Соседи будили их звоном колоколов, дули в рога, гремели чайниками и сковородками. Обычно так «приветствовали» вдовцов и вдов, вступавших в брак во второй раз, новобрачных с большой разницей в возрасте или просто непопулярных. Интересно, что похожие кошачьи концерты происходили в некоторых областях Великобритании, например, в Уэльсе и Корнуолле[598]. Но чаще, конечно, новобрачные слышали в свой адрес добрые пожелания, а если кто-то из гостей претендовал на поэтические лавры, то и стихотворные поздравления.

Жена-республиканка

Некоторое время назад историки в США были увлечены схоластическим спором: какой образ лучше описывает американок революционной эпохи, жена-республиканка или мать-республиканка? По сути, обе модели поведения отражали одно и то же. Женщина Американской революции должна была быть патриоткой и проявлять свою гражданственность в семье, побуждая мужей или сыновей к патриотическим чувствам. Не только в семье, разумеется. От женщины ожидали, что она будет участвовать в бойкотах английского импорта, сборах средств для Континентальной армии или подобных патриотических мероприятиях. Томас Пейн взывал к памяти Жанны д’Арк и мечтал: «Если бы небеса могли вдохновить какую-нибудь служанку из [Нью-]Джерси на то, чтобы воодушевить своих соотечественников и спасти своих прекрасных подруг по несчастью от грабежей и насилия!»[599] Конституция Нью-Джерси 1776 г. даже давала женщинам право голоса, если они владели собственностью на 50 фунтов. (Этого права они были лишены в 1807 г.) Условие касалось только одиноких женщин, ведь замужняя дама не могла владеть собственностью на законном основании, о чем речь пойдет ниже.

Новая политическая роль женщины совершенно не сочеталась с традиционным патриархальным идеалом. В колониальном обществе главу семьи часто называли «патриархом» – библейский термин, напоминавший людям о религиозной власти. Мужчина должен был заботиться о физическом благополучии своей жены и детей, следя за тем, чтобы они были сыты, одеты и защищены от превратностей судьбы. Общество ожидало, что мужчина будет советоваться со своей женой о делах семьи, но если они не соглашались, его воля брала верх. Бенджамин Уодсворт, священник из Северной Каролины, проповедовал: «Правление мужа должно быть мягким и легким, а покорность жены – скорой и радостной»[600]. И как можно было доверить женщине избирательные права? Даже виги в большинстве своем были уверены, что новоиспеченная избирательница все равно будет выражать мнение близкого мужчины, а не свое собственное. Некий оратор рассуждал: «Как посмеет послушная дочь голосовать против мнения своего отца и как сможет красавица отказать своему возлюбленному, который на коленях умоляет ее во имя ее красоты и его страсти отдать свой голос?»[601]

Новая роль женщины противоречила и ее юридическому статусу. Замужняя женщина (feme covert) полностью лишалась самостоятельности с точки зрения закона. Главный юридический авторитет ранней республики Джеймс Уилсон так определял ее положение: «Самое важное последствие брака состоит в том, что муж и жена становятся по закону только одним лицом: законное существование жены сводится к существованию мужа»[602]. Муж представлял ее интересы во всех общественных и юридических делах. Все ее имущество и деньги, которые она могла бы заработать, принадлежали супругу. Если кредиторы преследовали мужа за долги, его жена имела право оставить себе только самое необходимое: два платья (чтобы она могла носить одно, пока другое стирается), кухонные принадлежности и кровать. Южанки, вступая в брак, могли договориться с мужьями о раздельном владении собственностью. Впрочем, в Южной Каролине, например, такой возможностью пользовались лишь 2% женщин[603]. У обитательниц Новой Англии выбора не было: их собственность после брака в любом случае переходила под контроль мужа. Жена имела чуть более широкие права в отношении недвижимости. Если она приносила в приданое землю, муж не мог без ее согласия продать или заложить участок. То же касалось недвижимости, нажитой в браке. И все же Абигайль Адамс подводила грустный итог: «Даже в самых свободных странах наша собственность подчинена контролю и находится в распоряжении наших супругов, которым законы дали суверенную власть»[604]. Статус замужних женщин в США изменился лишь к середине XIX в., когда законы относительно их собственности были пересмотрены. Характерно обращение Абигайль Адамс к мужу-конгрессмену с просьбой «помнить о дамах» при создании новых законов. Но характерен и его ответ: «Я не могу не посмеяться над твоим необычайным кодексом законов. Нам говорили, что наша борьба во всем ослабила узы власти; что дети и подмастерья стали непокорными; что школы и колледжи бунтуют; что индейцы презирают своих старейшин, а негры дерзят хозяевам. Но твое письмо – первый намек, что недовольно еще одно племя, более многочисленное и могущественное, чем все остальные. Это, конечно, грубый комплимент, но ты так насмешлива, что я не могу это вычеркнуть. Будь уверена, мы слишком умны, чтобы отказаться от нашей мужской системы. Она в полной силе, но ты-то знаешь, что она – не больше, чем теория. Мы не смеем полностью использовать свою власть. Нам приходится действовать учтиво и мягко и в действительности, знаешь ли, мы и есть подданные. Нам остается только имя господ»[605].

Небольшим знаком перемен стало изменение в уголовном законодательстве. По английскому праву, убийство мужа женой было одной из разновидностей «малой измены» (petit treason). За это преступление полагалась особо жестокая кара – сожжение на костре. Массачусетс упразднил понятие «малой измены» в 1785 г. на том простом основании, что оно больше «не кажется разумным»[606]. Южные штаты удержали в своем законодательстве этот состав преступления, но теперь он распространялся только на рабов. В целом же Американская революция мало что изменила в юридическом статусе жены. Отсюда вывод некоторых историков: идеал брака-товарищества лишь маскировал подлинный незавидный статус замужних женщин[607].

И все же нельзя сказать, что ничего не изменилось. Новые модели поведения, новые идеалы изменяли американские семьи, даже вопреки косности законов. И вот уже в 1790 г. Джудит Мюррей бросала мужчинам: «Да, вы, господа, вы, надменный пол, наши души по природе своей равны вашим; то же самое дыхание Бога одушевляет, оживляет и бодрит нас; и что мы не пали ниже вас, пусть засвидетельствуют те, кто высоко поднялся над всем, что их так сильно угнетало… я смею с уверенностью полагать, что с начала времен и до наших дней было столько же женщин, сколько и мужчин, которые одной только силой природных дарований заслужили венец хвалы»[608].

Изменение отношений в семье в определенной мере было связано с политическими переменами. Авторитарная власть отца была не более приемлема, чем власть короля. Идеальная республиканка на уровне семьи должна была демонстрировать то же героическое самоотречение и патриотизм, какие требовались от мужчины. Так же, как мужчина должен был подчинить собственные интересы благу общества, женщина жертвовала собой ради блага семьи. Как и мужчина, она должна была ориентироваться на пример античной Греции и Рима. Неоклассическое прочтение античности предлагало женщинам в качестве идеала супругу Брута, о которой муж говорил так: «Лишь по природной слабости тела уступает она мужчинам в доблестных деяниях, но помыслами своими отстаивает отечество в первых рядах бойцов – точно так же, как мы»[609]. И по меньшей мере некоторые мужчины поощряли своих подруг проявлять соответствующие качества. Александр Гамильтон просил свою Элизабет: «Если ты увидишь, что я склонен оставить службу твоей стране, ты отговоришь меня от этого… Тебе остается только показать, римлянка ты или американка»[610].

Нью-джерсийка Ханна Арнетт случайно услышала, как ее муж Айзек и группа влиятельных квакеров Элизабеттауна сговариваются сдать город Корнуоллису в обмен на гарантии их жизни и собственности. Ханна ворвалась в комнату и заявила растерявшимся мужчинам: «Что до меня, я остаюсь со своей страной. Рука моя не дотронется до руки, сердце не прилепится к сердцу того, кто ее позорит. Айзек, мы прожили вместе двадцать лет. Но я дитя Господа и своей страны. И если ты сделаешь столь постыдную вещь, я больше никогда не признаю тебя мужем»[611]. Ее горячность действительно устыдила мужчин. Город не был сдан.

Это были уже совсем иные отношения, нежели те, по которым вздыхал один из персонажей «Контраста» Ройяла Тайлера: «Когда я был молодым человеком, нам говорили, что если женщина знает, как приготовить пудинг и как уберечься от огня и воды, то для жены хватит. Ну, что хорошего принесли вам эти книги?»[612]

Развод и вдовство

Как известно, колониальное общество XVII в. было сурово к адюльтеру. Эстер Принн, героиня романа Н. Готорна «Алая буква»[613], стала воплощением жестокости пуританских законов о браке. И действительно, в Новой Англии XVII столетия прелюбодеяние каралось ударами кнута, позорным столбом, ношением унизительной алой буквы на одежде. Именно последнее наказание, причем пожизненно, было назначено Эстер Принн у Готорна. В XVIII в. нравы смягчились. Легкомысленных дам уже не украшали позорящими символами и не ставили к позорному столбу.

Темная сторона брака не попадала в вигские памфлеты, однако на страницах прессы семейные проблемы возникали часто. Вот пара взятых наугад сообщений из новоанглийских газет. Юнис, жена Томаса Кинна из Уортингтона (Массачусетс), вела себя «весьма недостойным образом, причиняла беспокойство дому и семейству и использовала много угрожающих слов»[614]. Собрат Кинна по несчастью, некий Уильям Чемберс, чья жена Сюзанна приводила любовников прямо домой и набрала долгов на счет мужа, предупреждал через газету, что не будет оплачивать расходы неверной супруги и подаст в суд при ее попытке распродать мебель или другое имущество мужа[615]. Такие объявления были обычным делом. Голоса женщин, несчастливых в браке, слышались куда реже. Причина – если не говорить о предписанной женщинам скромности – была чисто юридической. Замужняя женщина, как мы уже видели, не имела ни собственного имущества, ни собственных доходов. Но это означало, что и платить по ее счетам должен был супруг! Судя по газетам, жены могли компенсировать неудачную семейную жизнь приятными пустячками, купленными в кредит и при этом за счет нелюбимого мужа. Объявление в таком случае позволяло мужу защитить свои денежки.

А что же дамы? Теоретически законы запрещали или хотя бы ограничивали жестокость мужей. Уже «Свод вольностей» Массачусетса (1641) провозглашал: «Всякая замужняя женщина да будет свободна от телесных наказаний или побоев со стороны своего мужа, если только он не защищается от ее нападения. Если для наказания есть справедливая причина, следует принести жалобу властям в каком-либо суде, от коего она и получит кару»[616]. При этом, как видно из отрывка, право наказывать жену по «справедливой причине» все же признавалось законом. На практике закон защищал не всегда. Афроамериканка Люси Пьюрнан из Массачусетса в 1768 г. просила «отлучения от стола и ложа» своего супруга на основании его крайней жестокости. Муж не только бил ее, но и пытался продать в рабство[617].

До революции развод существовал только в Новой Англии. Новоанглийские законы исходили из убеждения, что несчастным парам лучше разойтись и вступить в новый брак, чем жить в состоянии раздора и искушения согрешить. Кроме того, здесь брак не носил церковного характера и воспринимался как чисто гражданское установление. Соответственно, первый развод в Массачусетсе совершился уже в 1643 г., а вот в Южной Каролине первая разведенная пара появилась только в 1868 г. После провозглашения независимости условия расставания супругов смягчились во всех штатах, хотя не все из них признавали полноценный развод. В ряде южных штатов допускалось только «отлучение от стола и ложа» – разрешение супругам жить раздельно, не дававшее при этом возможности вступить в новый брак. Не так обстояло дело в среднеатлантическом регионе. Например, закон Пенсильвании 1785 г. гласил: «Цель брака и желание сторон, вступающих в него, состоит в том, чтобы он продолжался в течение их совместной жизни». Развод давался только при нарушении брачного договора. Типичные основания включали прелюбодеяние, оставление, жестокость, инцест или импотенцию. Для получения развода следовало подать петицию в верховный суд штата. Мужчина мог сделать это лично, женщина – через какого-нибудь друга. Мировой суд их округа должен был подтвердить, что петиция подана не просто «из желания освободиться друг от друга»[618]. Пенсильванцы вполне оценили преимущества нового закона. В 1777–1785 гг. в штате рассматривалось 24 дела о разводе, в 1785–1801 гг. – более сотни[619]. Массачусетс тоже обновил свое брачно-семейное законодательство. Закон 1773 г. признавал мужскую неверность достаточным основанием для прекращения брака. Как и в Пенсильвании, число разводов выросло. В 1765–1774 гг. в Массачусетсе произошло 47 разводов, в 1775–1786 гг. – 86[620].

И все-таки освободиться от постылого брака было сложно. Свидетельством тому – история Нэнси Шиппен. Мисс Шиппен была в свое время украшением филадельфийских светских раутов, за ней ухаживали многие. Но она подчинилась выбору отца, подавила свою склонность к обаятельному французу Отто и вышла замуж за полковника Генри Ливингстона из влиятельного нью-йоркского клана. Увы, брак оказался неудачным, и через два года Нэнси вернулась в отцовский дом, взяв с собой маленькую дочь. Ее положение было предельно уязвимым. Муж имел право силой вернуть свою непокорную жену, отобрать деньги, если она смогла их заработать и т.д. Дети (что, к собственному горю, узнала Нэнси Шиппен) при разводе оставались с отцом; матери могли даже не дать права с ними видеться. Она надеялась подать прошение о разводе в легислатуру Нью-Йорка, однако испугалась, что в случае положительного решения больше никогда не увидит дочь. К мужу она так и не вернулась, но и развода не получила.

Вдова, в отличие от разведенной женщины, пользовалась довольно высоким положением в обществе. Даже с точки зрения закона, ее статус повышался. Вдова не находилась под контролем ни отца, ни мужа. Как одинокая женщина (feme sole), она получала право вести бизнес, заключать контракты, распоряжаться имуществом по собственному усмотрению. Ее власть сохранялась, пока ее дети не достигали совершеннолетия или пока она не выходила замуж. Было и еще одно условие, касавшееся имущества женщины: вдова на время вдовства получала право пользоваться третью собственности своего мужа (вдовья треть). Конфискуя собственность лоялистов, революционные власти обычно оставляли за их женами эту часть собственности. В какой-то мере положение вдовы было привилегированным, но давление общественного мнения и экономические факторы обычно подталкивали ее к новому замужеству. Большинство вдов и вдовцов в Америке XVIII столетия вступали в новый брак после полугода или года траура. Внешние проявления горя, кстати говоря, были ограничены Континентальным конгрессом. Согласно «Ассоциации» 1774 г., джентльмены могли разве что повязать черный креп на руку или на шляпу, а дамы – надеть черную ленту или ожерелье того же цвета. Откуда взялось необычное ограничение, поясняет одна из южнокаролинских резолюций, осуждавших роскошные траурные платья как разорительный обычай, призванный скорее продемонстрировать роскошь, чем скорбь[621].

Детство в республике

Американские семьи в XVIII в. были чрезвычайно многодетными. Франклин объяснял этот факт более ранними, по сравнению с Европой, браками. По его оценке, европейские браки давали в среднем четыре рождения, американские – восемь[622]. Джефферсон на виргинском материале подсчитывал, что население в Америке удваивается каждые 27 с небольшим лет[623]. Современные демографы подтверждают эту статистику. У женщин часто бывало от семи до десяти детей, и роды и материнство являлись важнейшей частью жизни. Однако далеко не все дети благополучно вырастали. На Севере до совершеннолетия доживали три ребенка из четырех, на Юге – только два[624]. Семейные истории «отцов-основателей» показывают, как это бывало. Из восьмерых детей Александра и Элизабет Гамильтонов только старший, Филипп, не дожил до 21 года; он был убит на дуэли. Семейная жизнь Генри и Люси Ноксов сложилась куда более трагично: из тринадцати их детей выжили лишь трое.

Уход за многочисленным выводком младенцев и трудоемкое домашнее хозяйство совмещались плохо. Эстер Бэрр делилась с дневником после рождения второго ребенка[625]: «Когда у меня был лишь один ребенок, руки у меня были связаны, а теперь я скручена по рукам и ногам. Как я буду управляться, когда у меня будет полдюжины или десяток [детей], не могу представить»[626]. Если женщина могла себе это позволить, она доверяла уход за своими детьми няньке (возможно, законтрактованной служанке или рабыне) или просто какой-нибудь соседской дочери. Вскармливанием детей занималась кормилица. Однако светила просвещенческой педагогики всего этого не одобряли, считая, что только сама мать может уделить ребенку должное внимание. Локк, например, опасался скверного воздействия на поведение ребенка: у невоспитанных и развращенных слуг ребенок мог научиться непристойным выражениям и порокам[627]. В Америке тоже нашлись сторонницы новых веяний. Невестке виргинского плантатора Лэндона Картера пришлось в 1770 г. выдержать яростную борьбу: Картер хотел отдать ее сына, своего внука кормилице, она же боролась за право самой вскармливать младенца[628].

Уже из этого эпизода видно, как изменилась культура детства. Лидеры Реформации были склонны считать человеческую природу изначально подверженной греху. Труд, жесткая дисциплина и непререкаемый авторитет отца считались необходимыми для стабильности протестантской семьи. Проповедник Джонатан Эдвардс заявлял без околичностей: «Какими бы невинными ни казались нам дети, все же, если они вне Христа, они не таковы в глазах Бога, но являются молодыми гадюками – и бесконечно более ненавистными, чем гадюки… Я видел счастливое действие простого и основательного обращения с детьми в отношении их души, совершенно не щадящего их»[629]. Собственно, все люди, дети и взрослые, в глазах Эдвардса могли быть спасены от ада лишь милосердием Господа. Это не было только его личной точкой зрения. Первым, что заучивали дети по «Новоанглийскому букварю», было: «Адамов грех на нас всех».

Соответственно, кальвинистская педагогика XVII в. видела в ребенке существо, во-первых, неспособное к самостоятельному нормальному развитию, во-вторых, бесконечно греховное. Отсюда тугое пеленание, призванное придать форму младенческому тельцу, многочисленные приспособления для обучения ходьбе. А также знаменитое высказывание: «Пожалеешь розгу – испортишь ребенка» (афоризм восходит к поэме С. Батлера «Гудибрас» (1660)).

Вторая половина XVIII в. изменила почти всё. Задачей родителей стало не подавлять предполагаемую природную греховность детей, а скорее направлять их естественное развитие. Детство воспринималось благодаря Локку и Руссо как период подготовки к взрослой жизни, когда ребенок нуждается скорее в свободе и поощрении, чем в наказаниях. Отношения с детьми стали более эмоциональными – или, во всяком случае, родители чаще и свободнее выражали свою любовь к детям. Нэнси Шиппен, вынужденная разлучиться с дочерью, делилась с дневником: «Увы! как изображу я свои страдания в тот страшный миг, когда рассталась с любимым ребенком! Я не буду, я не могу даже пытаться»[630]. Автор, писавшая под псевдонимом «Американская матрона», уверяла молодых родителей: истинное счастье можно найти в общении с детьми, в «их милых ласках, их безыскусных манерах и неподдельной привязанности»[631]. Родители стали видеть в своих детях личность, предпочитать любовь и психологическое воздействие принуждению.

Одновременно детство становилось более «естественным». К концу XVIII в. американские матери стали отказываться от тугого пеленания и чрезмерного укутывания. Вместо традиционных люлек, подвешенных на крюке, появились детские кроватки из реек. В отличие от люлек, они обеспечивали доступ свежего воздуха к телу младенца. «Американская матрона» настаивала на закаливании холодной водой с самого раннего возраста. Часто матери предпочитали обтирать младенцев спиртом, но «Матрона» считала такую практику жестокой, а главное – неестественной[632]. Увлечение закаливанием было очень распространено и иногда выходило за границы разумного. Современная исследовательница Карин Калверт комментировала: «Если раньше дети “поджаривались” под кучей одеял невдалеке от огня, то дети конца XVII – начала XIX в., росшие при другой системе воспитания, задыхались от шока, внезапно погружаясь в холодную воду»[633].

А вот что могло бы шокировать наших современников, так это использование одурманивающих средств, чтобы успокоить младенца. Даже Локк полагал, что слабое пиво – вполне подходящий напиток для маленького ребенка. Няньки и матери могли пустить в ход и что-нибудь покрепче, вроде разбавленного джина или «капель Годфри» (успокоительное и сердечное средство на основе опиума).

Иссохшие сосцы младенец презирает,

Глотает кордиал[634] и сладко засыпает,

Две капли детский рев мгновенно прекращают

И пьяной няньке труд немало облегчают[635],

– писал сатирик.

Филипп Арьес отмечал, что в XVI–XVIII вв. состоялось «открытие детства». Визуально это отразилось в появлении особого детского костюма, отличающего ребенка от взрослого. Детская одежда появляется вначале у мальчиков и лишь позже – у девочек[636]. Мальчики 1770-х гг. носили «гусарский костюм», состоявший из длинных панталон, рубашки с большим воротником и короткой курточки. Штанишки они впервые примеряли в три или четыре года; до этого мальчики носили такие же платьица, в каких щеголяли их сестры. Маленький Джон Нил из Мэна отпраздновал свои первые штанишки знаменательным жестом: «Я собрал все свои платьица и передал их своей сестре со словами: “Сестренка, ты можешь теперь их взять, для меня они слишком хороши”»[637]. Девочка до 10–12 лет носила простые муслиновые платьица, но после этого возраста ее одежда становилась уменьшенной версией костюма взрослой женщины, включая корсет и туфельки на каблуках. Волосы ее оставляли распущенными, подстригая только челку.

Старое пуританское убеждение, что «для праздных рук Сатана найдет занятие», оказалось подзабытым. Взрослые снисходительно смотрели, как мальчики катают обруч или как девочки играют в куклы. Характерно, что учитель Филипп Фитиан находил забавы своих маленьких учениц «не менее веселыми, чем естественными»[638]. На игры выделялось не так уж много времени. Вот как проходил день 12-летней Анны Уинслоу: «В первую очередь я сшила перед дядиной рубашки, заштопала две пары перчаток, починила для стирки два носовых платка (один кембриковый), пришила половину каймы к тетушкиному лауновому фартуку, прочитала часть 21-й главы “Исхода” и рассказ в “Матушкином подарке”»[639]. В семьях поскромнее мальчики с раннего возраста помогали на ферме или в мастерской, а девочки трудились по хозяйству или шли в услужение. У «кавалерист-девицы» Деборы Сэмпсон детства, в сущности, не было: она была законтрактованной служанкой с 10 лет.

Отношение к подрастающему ребенку определялось не только просвещенческой педагогикой, но и постулатами классического республиканизма. Локк советовал родителям «всегда помнить, что с детьми следует обращаться как с разумными существами»[640]. Но следовало также помнить, что речь идет о будущих гражданах. Иностранцам американское детство казалось в высшей степени политизированным. Французский автор Ильяр д’Обертей (который, правда, судил о США только по рассказам других) уверял, что с самого раннего детства американцы заучивали «катехизис свободы. Понятие об этом драгоценном благе – вот чем занимали их первые мысли; первой наукой, которую им старались преподать их отцы, было искусство сохранять и защищать эту свободу»[641]. Если настолько политизированные семьи и существовали в действительности, они представляли собой исключение. И все же детство во время революции не могло быть свободным от политики. Маленькая Анна Уинслоу называла себя «дщерью свободы». Знала ли она, что под этим подразумевается? Возможно, и нет. Виргинка Бетси Эмблер, которой еще не было и десяти лет, уже составила собственное (и весьма негативное) мнение о королевском губернаторе Данморе[642]. Девятилетней Сьюзен Будино на приеме у губернатора Нью-Джерси предложили чашку чая. Девочка сделала реверанс в знак благодарности и… выплеснула непатриотичный напиток в окошко[643]. Тринадцатилетний Эндрю Джексон во время Войны за независимость отказался чистить сапоги английскому офицеру, за что получил удар саблей. Шрам остался на лбу седьмого президента США до конца его дней.

Предполагалось, что мать-республиканка будет воспитывать своих детей в духе гражданской добродетели[644]. Эта ее функция не могла быть переоценена, ведь от добродетели граждан, как предполагалось, зависела стабильность республики – и не менее того. Как заявлял один из американских ораторов, обращаясь к своим соотечественницам, «свобода никогда не будет обеспечена, пока не начнется победное царство добродетели… Пока вы сохраняете добродетель нашей страны, вы поддерживаете ее независимость»[645]. С одной стороны, эта установка укрепляла идею о домашней женской сфере, отдельной от публичного мира мужчин. С другой стороны, она же поощряла образование женщин и наделяла их «традиционную» сферу достоинством и важностью, которые отсутствовали в прежних концепциях женского труда.

Семья растила детей не только для себя, но и для общества. Конгрессмен Сэмюэль Уорд делился с дочерью: «Я буду счастлив, очень счастлив, если под божественным руководством смогу стать инструментом в формировании умов и манер моих дорогих детей таким образом, чтобы они могли быть достойными и полезными членами общества»[646].

И начинать следовало с самого раннего возраста. Согласно педагогическим авторитетам, с 8–9 месяцев полагалось заниматься воспитанием нравственности. Первым важным уроком, который получал будущий гражданин республики, было самоотречение. Например, если ребенок капризничал, упрямо требовал чего-либо, ему следовало отказать – в мягкой форме, но безоговорочно. Как советовал Локк, дисциплина должна была быть особенно жесткой для маленьких детей, но затем смягчаться. Идеальная американская мать должна была подготовить детей к роли гражданина, и здесь самостоятельность суждений была не менее важна, чем добродетельное самоотречение. Поэтому по мере взросления детей им следовало предоставлять все больше автономии. Если ребенок действительно мог доказать, что мать неправа, она не должна была настаивать на своем вопреки здравому смыслу (очевидная метафора взаимоотношений Великобритании и ее «повзрослевших» колоний). «Американская матрона» уверяла: «Дети очень рано открывают столь верное чувство правильного и ложного, что взбунтуются против тиранического правления и будут чувствовать больше почтения и бесконечно больше привязанности к матери, которая откровенно признает, что поторопилась, и постарается сама исправить причиненный вред»[647].

Примером для революционного поколения, как и для многих последующих поколений американских детей, должен был служить Джордж Вашингтон, чье детство представлялось образцовым. Детям предлагалась для чтения «Жизнь генерала Вашингтона» (1794). А в 1800 г. начала свое победное шествие красочная биография Вашингтона, написанная Мейсоном Уимсом. Она была полна фантастических историй. Но самой любимой была история о вишневом деревце, которое срубил шестилетний Джордж. Будучи призван отцом к ответу, мальчик воскликнул: «Я не могу лгать, папа, ты знаешь, что я не могу лгать. Я срубил его». Отец же вскричал: «Приди в мои объятия, дорогой мальчик, приди в мои объятия! Радостно мне, Джордж, что ты погубил мое дерево, ибо тысячекратно ты за него отплатил. Столь героический поступок моего сына дороже тысячи деревьев, пусть даже цветущих серебром и приносящих плоды чистейшего золота»[648]. Чересчур высокопарный стиль эпизода, первые слова отца, возможно, заимствованные из «Сида» Пьера Корнеля[649], намекают на литературность всей ситуации. Но это не имело значения для современников. В назидание юным американцам красочный рассказ был включен в школьные учебники и до самого XX в. был неотъемлемой частью американского детства.

* * *

Трудно сказать, насколько заданные новой республиканской культурой образцы распространялись на практике. Но в письмах «отцов-основателей» можно отметить интересные тенденции, менявшие отношения между мужем и женой, родителями и детьми. Мать Аарона Бэрра даже в собственном дневнике именовала супруга не иначе, как «мистер Бэрр». Но отношения между мужьями и женами со временем становились менее чопорными, и переписка Джона и Абигайль Адамс очень далека от подобного формализма. Джон Адамс осыпал свою избранницу ласковыми именами, называл ее «мисс Чаровницей», сравнивал то с Дианой, то с дочерьми Иова[650], вовлекая ее в изящную интеллектуальную игру. Джеймс Мэдисон начинал письма к отцу словами «Досточтимый сэр!» и заканчивал примерно так: «Передайте мой сердечный привет всей семье. У меня нет времени добавить что-либо, кроме того, что я Ваш послушный сын»[651]. Но не во всех семьях отношения были столь формальными. Письма Генри Ли, виргинца, как и Мэдисон, начинались с обращения «Дорогой отец!», а этикетные формулы в конце письма звучали более тепло: «Передайте мою самую почтительную любовь маме, моей сестре и малышам. Ваш любящий сын, Г. Ли-мл».[652] В письмах младшего поколения, например, сыновей Александра Гамильтона и Джона Джея, и вовсе звучит ласковое «дорогой папа!»

В XVIII веке брак в западной культуре понимается иначе, чем раньше. Идеал брака-сделки, приносящего семье экономические, социальные или политические преимущества, уступает место романтизации брака по любви. Особенность США была в том, что на этот идеал дополнительно влияли классические республиканские представления о роли женщин и природе детства и просвещенческая концепция общественного договора.

Глава 7. Дела духовные

Церкви, молельные дома, священники. Великое пробуждение. «Чти день субботний». Религия афроамериканцев. Политика на церковной кафедре. Отделение церкви от государства

Церкви, молельные дома, священники

Американские колонии часто приводятся как пример религиозного плюрализма. Действительно, там сосуществовало такое количество крупных и мелких протестантских церквей, что описать их все невозможно. В этой главе будет рассказано только о наиболее распространенных ответвлениях протестантизма. Сами колонисты тоже гордились собственной веротерпимостью. Но стоит иметь в виду, что их плюрализм имел свои границы. Только Род-Айленд и Пенсильвания провозгласили у себя полную религиозную свободу. В восьми из тринадцати колоний существовала официальная религия. В южных колониях (включая Мэриленд, хотя он и был основан католиками) до революции господствовала англиканская церковь. В Новой Англии (кроме Род-Айленда) столь же официальный статус имел конгрегационализм – разновидность пуританизма, соответствующая английским индепендентам. Квакеры в Пенсильвании долгое время удерживали за собой политическую власть, хотя они не имели легальных преимуществ перед прочими и даже не составляли большинства. В Пенсильвании в 1776 г. было 106 немецких реформатских конгрегаций, 68 – пресвитерианских, 63 – лютеранских, 61 – квакерская, 33 – англиканских, 27 – баптистских, 14 – моравских братьев, 13 – меннонитских, 13 – данкерских (немецких баптистов), 9 – католических, 1 – голландская реформатская[653]. В Нью-Йорке было много голландских кальвинистов и гугенотов. Протестанты, не принадлежавшие к господствующим конфессиям, рассматривались как инаковерующие (диссиденты или диссентеры). Во всех тринадцати колониях существовали антикатолические настроения.

В сфере повседневной жизни, пожалуй, квакеры сильнее всех отличались от своих соседей из других конфессий. Вера истинного квакера должна была отражаться на его поведении. Он ни к кому не обращался на «вы», никому не кланялся. Теоретик квакеризма Роберт Барклай рассуждал: «Преклонение колен, поклоны и обнажение головы – единственные внешние знаки нашего благоговения перед Богом, и потому незаконно делать это перед человеком… Кто кланяется и обнажает голову перед созданием, что он оставил Создателю?»[654] Мужчины-квакеры носили скромную темную одежду и круглые шляпы с широкими полями, без перьев и пряжек, любимых мужской модой XVIII в. Эти шляпы они демонстративно отказывались снимать перед вышестоящими. Джонатан Свифт довольно зло описывал общение депутации квакеров с герцогом Ормондом: «Было довольно занятно наблюдать, как дюжина негодяев в шляпах и герцог с непокрытой головой обменивались любезностями»[655]. Но квакер Уильям Пенн, основатель Пенсильвании, отказывался снять шляпу не то что перед герцогом, но и перед монархом. Квакерши одевались с подчеркнутой скромностью. Вообще, квакеры принципиально отказывались от любого намека на роскошь в быту. Известный квакер-аболиционист Джон Вулман отказался плыть в Англию в комфортабельной каюте, поскольку увидел там «различного рода украшения и резьбу». И он предпочел место на нижней палубе. «Малейшая роскошь некоторым образом связана со злом», – рассуждал он[656]. Впрочем, наблюдательные современники подмечали, что мирской комфорт и светская мода потихоньку смягчали эту суровость нравов.

Здания религиозного назначения сильно различались в зависимости от конфессии.

В первые годы существования колоний, разумеется, не было настоящих церквей. На фронтире их могло не быть и в XVIII в. В Пирсонтауне (на территории современного штата Мэн) не рискнули строить церковь, опасаясь, что она будет немедленно разрушена индейцами. Вместо этого для богослужений отвели помещение в строящемся деревянном форте. Однако форту не повезло: он сгорел до того, как был закончен[657].

Но постепенно верующие обустраивались. Традиционными для Новой Англии были молельные дома, или, точнее, дома собраний (meetinghouses), хотя в регионе строились и церкви. Молельные дома имели двойное назначение: там проходили не только религиозные обряды, но и светские городские собрания. Поначалу они отличались от прочих зданий только большими остекленными окнами – стекло везли из Англии, и оно само по себе было роскошью. В XVIII в. молельные дома стали украшать шпилями. Недалеко от Маркет-стрит в Филадельфии расположена епископальная Крайстчёрч, существующая с 1695 г. и часто называемая «Национальной церковью», поскольку среди ее прихожан были Джордж Вашингтон, Бенджамин Франклин, Роберт Моррис. Деньги на строительство ее шпиля собирались по организованной Франклином лотерее, и этот шпиль оставался самым высоким в американских колониях в течение 83 лет[658]. Появились колокола, которые иногда, за неимением колоколен, подвешивали на ветви ближайшего дерева.

Усложнилось внутреннее пространство молельного дома. Места распределялись в соответствии с социальным статусом: местная элита сидела впереди, а прихожане поскромнее – позади. Занятие чужого места считалось серьезным правонарушением, и нарушитель подвергался штрафу, иногда крупному. Жесткие деревянные скамьи, на которых прихожане проводили долгие часы, не были очень удобны. Но все же их старались сделать комфортнее. Семейные скамьи снабжались оградками (box pews), защищавшими от сквозняков. Кроме того, родителям легче было контролировать своих отпрысков, сидящих в такой «коробке» напротив них. Могли быть и другие усовершенствования. Например, в молельном доме в Дареме (Коннектикут) скамьи были снабжены откидными столиками[659]. Желающие могли законспектировать особо удачные места проповеди или просто удобно опереться на локти.

Скамьи с оградками в Старой северной церкви Бостона.

Современный вид. На заднем плане видна лестница, ведущая на галерею, где сидели бедняки и молодежь.

Зимой молельные дома не отапливались. Иногда были предусмотрены полости из волчьего меха, куда можно было спрятать замерзшие ноги. Кроме этого, прихожане приносили с собой жаровни – металлические резервуары с тлеющими углями. Руки прятали в меховые муфты.

Если пространство позволяло, в задней части молельного дома устраивали галерею, на которую можно было подняться по лестнице. Там сидели представители низших классов: сервенты и афроамериканцы. На галерее даремского молельного дома размещались десятинники (tything men). Эти строгие блюстители порядка будили тех, кто задремывал во время проповеди, и успокаивали расшалившихся детей. Там же, на галерее, сидела буйная молодежь, чтобы не мешать солидным людям[660]. Деревянная оградка галерей иной раз вводила прихожан в соблазн. Приходские старосты бостонской Крайстчёрч были вынуждены особо запретить прихожанам забивать гвозди в деревянные колонны и ограждение галерей. На эти гвозди легкомысленные миряне любили вешать шляпы[661].

Священник входил в молельный дом через «Дверь почета» в южной части здания. Кроме него, этим входом могли пользоваться его домочадцы и особо уважаемые гости (например, Джордж Вашингтон, который во время своих летних поездок по стране охотно заходил в сельские молельные дома). Обычные прихожане заходили через западные и восточные двери. Кафедра располагалась у северной стены. Уже знакомый нам даремский молельный дом располагал особым навесом над кафедрой, предназначенным усиливать и направлять голос проповедника (такой навес обозначается французским термином аба-вуа), и песочными часами, которыми проповедник отмерял время проповеди. На ступеньках кафедры сидели детишки, не поместившиеся на скамьях своих родителей. Перед кафедрой сидели дьяконы и окидывали собравшихся строгим взглядом, стараясь внушить прихожанам подобающую серьезность[662].

Молельные дома квакеров, баптистов и других радикальных деноминаций отличались от новоанглийских еще большей скромностью. Эти здания даже не красили, поскольку это считалось проявлением тщеславия. Любопытной отличительной чертой молельных домов в Пенсильвании было наличие двух отдельных входов: для женщин и мужчин.

Совершенно иными были англиканские церкви Юга. В колониальной Виргинии, например, предпочитали крестообразные церкви с алтарем в восточной части. Колоколен у них не было, и от светских зданий они отличались разве что дорогими по местным меркам материалами – например, их могли строить из импортного кирпича. Но встречались и подражания церковной архитектуре метрополии. Такова церковь св. Луки в Смитфилде (Виргиния). Дата ее постройки – 1682 г., хотя местная традиция удревняет ее еще на полвека. Она выстроена в стиле т. наз. «ремесленного маньеризма»: не прибегая к услугам архитектора, местные каменщики пытались воспроизвести дошедшие до них слухи о европейских церквах. Ее высокие окна имеют готическую форму. Северная и южная стены снабжены контрфорсами, не выполняющими здесь никакой конструктивной функции. С запада к зданию примыкает квадратная башня.

Если говорить об интерьере, то главным отличием южных англиканских церквей от северных молельных домов был алтарь, покрытый какой-нибудь дорогой тканью. Например, в церкви св. Михаила в Чарльстоне он был покрыт пунцовым бархатом с золотой вышивкой[663]. На алтарь ставились сосуды для причастия, которое проводилось в англиканской церкви раз в три месяца. Церкви старались купить либо получить от дарителей серебряные потиры, дискосы, сосуды для освященного вина. Если серебряных сосудов не было, довольствовались оловянными.

Церковь св. Иакова в Гуз-Крик (Южная Каролина).

Современный вид. Здание мало чем отличается от светских зданий. О пышности Высокой англиканской церкви напоминает лепнина на фронтоне и декор входной группы

В отличие от церквей в метрополии, американские не имели витражей. В Низкой англиканской церкви (близкой к пуританизму) украшения внутреннего пространства обычно ограничивались деревянными табличками в алтарной части. На табличках можно было прочесть текст «Отче наш» и Десяти заповедей. В нефе, где располагались молящиеся, не было ничего, кроме беленых стен и скамей с оградкой, точно таких же, как в новоанглийских молельных домах. Более нарядными выглядели здания Высокой англиканской церкви (близкой к католицизму). Такова, например, церковь св. Иакова в Гуз-Крик (Южная Каролина), построенная в 1719 г. Стена за кафедрой в этой церкви декорирована в стиле барокко; ее украшает королевский герб и фигурки херувимов, вылепленные из стукко[664].

Англиканская церковь в колониях, будучи государственной, пользовалась и государственным финансированием. Для прокормления священников выделялись особые церковные земли (glebes). Священник либо обрабатывал участок сам, либо сдавал в аренду. В метрополии англиканская церковь получала большие и малые десятины. В колониях тоже существовали особые налоги в пользу церкви. Например, в Южной Каролине существовал налог на меха и шкуры, из которого платилось жалованье англиканским священникам[665]. В Виргинии жалованье священников выплачивалось из колониального бюджета и было фиксированным: оно составляло 16 тыс. фунтов табака в год[666]. В зависимости от конъюнктуры, его денежный эквивалент тоже колебался. В 1755 и 1758 гг. Палата бургесов[667] попыталась его зафиксировать: для всех официальных расчетов устанавливалась стоимость табака в два пенса за фунт[668]. Англиканский клир, разумеется, возмутился: решение легислатуры не позволяло воспользоваться высокими ценами на табак. Король Георг III счел нужным поддержать виргинских священников и наложил на закон вето. Это дало Патрику Генри[669] повод для первой из его известных речей, в которой он заявил, что король из отца своего народа превращается в тирана[670]. Кроме жалованья, священник получал плату за совершение таинств. Например, венчание в колониальной Виргинии стоило 20 шиллингов.

Похожие схемы финансирования существовали в Новой Англии. Здесь существовал особый налог, взимавшийся на содержание священников-конгрегационалистов. Отказывавшиеся платить этот налог подвергались наказанию, даже если принадлежали к иным деноминациям. В Массачусетсе у таких отказников могли конфисковать имущество, а в Коннектикуте их могло ждать даже тюремное заключение[671].

Священники-диссентеры[672] жили за счет пожертвований своей паствы.

Конгрегационалистские священники избирались членами своей конгрегации. Но чтобы быть избранным, нужно было получить специальное образование. Для священников-баптистов это не было обязательным, так что вермонтская баптистская ассоциация полемически заявляла, что проповедник может быть «тружеником в вертограде Господнем», даже если не знает мертвых языков[673]. Такие деноминации, как квакеры, вообще не видели надобности в священниках. Они верили, что проповедовать может каждый, кто ощутит в себе внутренний свет[674]. Лютеранский пастор Готлиб Миттельбергер так описывал квакерскую службу: «Часто можно услышать и увидеть какую-нибудь женщину, проповедующую на английском языке, но не слышно пения, потому что в пение они не верят. По окончании проповеди тот, у кого есть возражения, выходит вперед и излагает свое мнение; и тогда часто можно услышать, как два человека спорят перед всем собранием, и это длится в несколько раз дольше, чем проповедь»[675].

Стать священником англиканской церкви было сложнее всего. Каноническое право требовало, чтобы кандидат на рукоположение в англиканской церкви знал Тридцать девять статей[676], «Книгу общей молитвы»[677], ординал[678], латынь, а также Новый завет на греческом. Но даже овладев всеми необходимыми познаниями, получить сан в колониях было невозможно. Англиканская церковь в колониях находилась под полным контролем метрополии, потому что в Америке не было епископов. Не имея епископа, невозможно было рукоположить новых священников. За хиротонией (рукоположением) следовало отправляться в Англию, заручившись предварительным одобрением епископа Лондонского. Там иногда приходилось долго ждать, если епископ был слишком болен или занят другими делами. Будущие священники использовали это время, чтобы попутешествовать по Англии, осмотреть достопримечательности. Некоторые отыскивали те места, откуда когда-то отправились в Новый Свет их предки. Не лишним было также сходить к портному и заказать гардероб, приличествующий новому клерикальному положению. Но слишком долго задерживаться было нельзя. Если священник пропускал весеннюю или осеннюю навигацию, он терял свой сан[679].

Великое пробуждение

«Поразительно было наблюдать, как переменились нравы наших прихожан. Раньше многие из них относились к религии равнодушно или с небрежением, теперь же, казалось, все поголовно уверовали в бога, и вечером, проходя по улице, было слышно, как чуть ли не в каждом доме поют псалмы»[680]. Так Бенджамин Франклин описывал мощный всплеск религиозности, известный под названием «Великого пробуждения» в колониальной Америке. Его началом считаются проповеди Джонатана Эдвардса, прочитанные осенью 1734 г. в Нортхэмптоне (Массачусетс). Второй великий проповедник Великого пробуждения, Джордж Уайтфилд, проповедовал от Джорджии до Новой Англии. Это было что-то совершенно необычное для религиозной жизни колоний. Ривайвелисты[681] выступали в церквях и молельных домах, когда им это позволяли, но чаще собирали своих слушателей в самых неожиданных местах. Например, однажды Уайтфилд проповедовал на кладбище у могилы некого грешника и доказывал на столь наглядном примере, что грех ведет к преждевременной смерти[682].

В отличие от обычных священнослужителей, они не связывали себя ни с каким конкретным приходом. Во множестве появились странствующие проповедники. Среди них были не только священники. Студенты Йеля, еще не закончившие обучение и не имевшие сана, взяли обыкновение ходить по Нью-Хэйвену, проповедуя в типичной ривайвелистской манере[683].

Традиционные службы, будь то англиканские или конгрегационалистские, подразумевали иерархию среди прихожан. Но никакой иерархии не было на проповедях Уайтфилда, Эдвардса или их последователей. В толпе, собиравшейся на открытой местности, смешивались люди разного статуса, возраста, расы. Ривайвелисты говорили со своими слушателями простым языком, не прибегая к вычурной ученой риторике. Традиционных священников («старые огни») они обвиняли в гордыне и презрении к простым людям. Проповедник Гилберт Теннент обрушивался на клириков: «Старые фарисеи были очень горды и тщеславны; они любили занимать самые высокие места в синагогах и называться Равви, Равви; они были властны и уверены в своих утверждениях, как будто поистине знание должно умереть вместе с ними; они смотрели на других, которые отличались от них, и на простых людей, с видом презрения»[684].

Вместо теологических познаний, ривайвелисты делали упор на обращение к эмоциям слушателей. Они старались вызвать у своей паствы мгновенное духовное перерождение. Джонатан Эдвардс описывал обращение молодой женщины по имени Абигайль Хатчинсон. Неожиданно она была поражена сознанием собственной греховности и «порочности своего сердца». По ее собственным словам, это пришло к ней «подобно вспышке молнии и ввергло ее в сильнейший ужас… Самая плоть ее трепетала от страха перед гневом Господним»[685]. Такой опыт был массовым. Самая знаменитая проповедь Великого пробуждения – «Грешник в руках разгневанного Бога» – была прочитана Джонатаном Эдвардсом в Энфилде (Массачусетс). Приходской священник так описывал реакцию своей конгрегации на слова проповедника: «Ближе к концу проповеди по всему зданию раздались громкие стенания и вопли: “Что мне делать, чтобы спастись?! О, я отправляюсь в ад! О, что мне сделать для Христа?!” и т.д. и т.п. Так что священник был вынужден умолкнуть. Визги и вопли были пронзительными и потрясающими»[686].

Люди, последовавшие за проповедниками Великого пробуждения, не просто предавались религиозным исканиям. Их повседневная жизнь находилась под влиянием страха смерти и посмертной кары. Достаточно представить четырехлетнюю Фиби, чьи родители были в числе прихожан Джонатана Эдвардса. Взрослые время от времени спрашивали, готова ли она к смерти. Девочка серьезно отвечала: «Да»[687]. Но мощные негативные переживания сопровождались не менее мощным катарсисом, когда верующий обретал уверенность в спасении своей души. Этим, видимо, и объяснялось то, что ривайвелисты собирали невероятные толпы слушателей. Фермер Натан Коул описывал проповедь Уайтфилда в 1740 г.: «Поток лошадей и всадников казался непрерывным… Мы спускались вниз по течению; я не слышал, чтобы на протяжении трех миль кто-нибудь произнес хоть слово, но все спешили вперед, и когда мы добрались до старого молитвенного дома, там было великое множество людей; говорили, что вместе собралось от трех до четырех тысяч человек»[688].

Это был первый опыт, разделенный большим количеством людей во всех американских колониях, и он способствовал формированию американской идентичности. Ривайвелисты открыто критиковали элиту общества и молились за скорейшее Второе пришествие Христа и установление его Царства на Земле. Из-за этих и многих других факторов некоторые ученые стали рассматривать Великое пробуждение как своего рода «генеральную репетицию» Войны за независимость[689].

Иногда стремление очиститься от греховной жизни оборачивалось курьезами. Странствующий проповедник Джеймс Давенпорт из Коннектикута прославился «кострами тщеславия», напоминавшими о знаменитом флорентийце Джироламо Савонароле. В Нью-Лондоне он устраивал публичные сожжения книг, модной одежды и других «мирских» вещей. Горожане под крики «Аллилуйя» и «Восхвалим Господа» швыряли в огонь кружева, туфли на красных каблучках, парики, ожерелья. Однако одно из мероприятий Давенпорта закончилось конфузом. Призывая слушателей сжечь дорогие одежды, он так увлекся, что стянул с себя плюшевые бриджи и бросил в костер. Какая-то женщина вытащила штаны из пламени и попросила проповедника прикрыться. В 1742 г. Давенпорт был признан душевнобольным судами Массачусетса и Коннектикута и изгнан из обеих колоний[690].

Существовал и риск вместо настоящего проповедника-ривайвелиста наткнуться на самозванца. Так, в 1781 г. филадельфийские баптисты советовали остерегаться некого Дэвида Брэнсона, который выдавал себя за проповедника, а на самом деле был отлучен от баптистской церкви за безнравственность[691]. Таким самозванцем был и Том Белл, сын бостонского судовладельца, бывший студент Гарварда. Уже в колледже он отличился тем, что утащил у однокурсника шоколадное печенье. К тому же его преследовали кредиторы (только портному новоанглийский Тартюф задолжал 30 фунтов). Так что Белл был вынужден бежать. В 1741 г. он появился в Принстоне под именем преподобного Джона Роуленда. Гарвардское образование позволило ему с легкостью выдать себя за одного из странствующих проповедников Великого пробуждения. Ему повезло. Богатая фермерская семья пригласила его прочесть воскресную проповедь в местной церкви. Белл в благодарность вынес из их дома все ценное и увел лошадь. Со временем в Нью-Джерси появился и настоящий Джон Роуленд, действительно проповедовавший вместе с Уайтфилдом. К своему предельному изумлению, проповедник был посажен в тюрьму за конокрадство и с трудом сумел оправдаться. А Белл продолжал свою преступную деятельность, пока наконец не был схвачен на Ямайке. К тому времени он занялся пиратством[692].

Неудивительно, что подобные факты, наряду с критикой в их собственный адрес, тревожили священников-традиционалистов. Беспокоили их и странные эмоциональные реакции ривайвелистов. Теолог-конгрегационалист Эзра Стайлз так характеризовал их: «В ошибочном рвении религия была превращена в экстравагантность и непристойности, которые не соответствовали некогда провозглашенной вере. Множество людей серьезно, трезво и торжественно сходили с ума»[693]. Гарвардский преподаватель Генри Флинн описывал воздействие проповедей Уайтфилда на своих студентов: «Один [студент] утверждал, что видел дьявола в облике медведя, подходящего к его кровати. Другие разражались смехом, говоря о Судном дне; кто-то делал это во время молитвы, приписывая это дьявольскому искушению; некоторые пребывали в испуге»[694].

В 1742 г. Коннектикут запретил читать проповеди вне собственного прихода, во всяком случае, без согласия местного приходского священника. Странствующий проповедник лишался всех привилегий, связанных со статусом священнослужителя[695]. В 1745 г. лейтенант-губернатор Виргинии сэр Уильям Гуч призывал наказывать незаконных «служителей, находящихся под мнимым влиянием нового света, экстраординарного импульса и подобных фанатичных и восторженных знаний». Он считал, что они представляют угрозу стабильности колонии и могут привести простых людей к диким заблуждениям[696].

Во второй половине 1740-х гг. Великое пробуждение на Севере пошло на убыль, но зато оно распространилось в приграничных районах южных колоний. Здесь оно выразилось в резком росте влияния таких деноминаций, как баптисты и методисты. Собрания баптистов предлагали источник общения и эмоциональной разрядки, недоступный в большинстве признанных конгрегаций. Такие ритуалы, как крещение верующих погружением в воду, как правило, коллективное, и возложение рук на новообращенных, придавали визуальный и тактильный аспект их религиозным практикам и часто вызывали горячую реакцию.

Англиканские противники баптистов видели в них разрушителей традиционного общественного порядка. «Virginia Gazette» выразила опасения многих, когда заявила, что из-за баптистов «жен отрывают от мужей, детей – от родителей, а рабов – от повиновения своим хозяевам. Таким образом, сердечные струны тех маленьких обществ, из которых составляются большие, разрываются в клочья, и весь их мир разрушается»[697]. Баптистам пришлось столкнуться с преследованиями. В 1771 г. в графстве Кэролайн (Виргиния) англиканский священник сорвал баптистскую службу, избив проповедника за кафедрой и вытащив его на улицу, где шериф нанес ему двадцать ударов кнутом. Около тридцати четырех баптистских проповедников были заключены в тюрьму за нарушение общественного порядка и проведение незаконных собраний. Но это, казалось, только укрепило их решимость. Пастор-баптист Джеймс Айрленд был заключен в тюрьму в Калпепере, но продолжал проповедовать последователям через решетку. Его противники жгли серу и перец, пытаясь задушить его[698].

Но исключительное положение англиканской церкви отстоять не удалось. К моменту революции на Юге появились территориальные различия в религиозном отношении. Например, побережье Виргинии оставалось цитаделью англиканизма, но в предгорьях преобладали баптисты и методисты[699].

Чти день субботний

Церковный календарь разных деноминаций мог выглядеть совершенно по-разному. В англиканской церкви отмечались Рождество, Пасха, Пятидесятница. Три праздника поскромнее были связаны с жизнью Христа (Обрезание Господне, Богоявление и Вознесение) и два – с Девой Марией (Очищение Пресвятой Девы (Сретение) и Благовещение). Еще тринадцать дней посвящалось апостолам и евангелистам. Традиционно особо отмечался день архангела Михаила (Michaelmas) 29 сентября: в этот день заканчивались контракты, должники расплачивались с кредиторами, а слуги искали себе новых хозяев. Кроме этого, в литургическом календаре англикан были посты: пепельная среда и следующий за ней 40-дневный великий пост, страстная пятница, дни рогации[700] и все пятницы, кроме Рождества[701]. Дни поста могли назначаться и по каким-то особым случаям, например, при начале эпидемии оспы или при получении вестей о катастрофическом землетрясении в Лиссабоне. Вечеря Господня (евхаристия) происходила обычно три-четыре раза в год, по самым крупным праздникам. В эти дни собирали деньги на благотворительность – «причастные деньги» (sacrament money).

Англиканский церковный календарь не всегда принимался другими деноминациями. Преподобный Вудмейсон, окормлявший каролинскую глубинку, столкнулся с осуждением местных пресвитериан: его служба в День всех святых была сочтена «папистской». Зато когда в день Гая Фокса он обрушился на римско-католическую церковь, послушать явились даже квакеры[702].

У квакеров вообще был особый календарь. Дни недели и месяцы лишались своих «языческих» названий[703]. Неделя начиналась с Первого дня (воскресенья) и заканчивалась Седьмым днем. По тому же принципу нумеровались месяцы.

Но все протестантские общины сходились в одном: в необходимости строгого соблюдения воскресенья («День Господень» (Lord’s Day), «день субботний» (Sabbath)). Четвертая заповедь гласит: «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай (в них) всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни (вол твой, ни осел твой, ни всякий) скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих» (Исх. 20:8–10). И протестанты XVIII в. относились к этому требованию очень серьезно. Когда в 1752 г. Великобритания и, соответственно, ее колонии перешли на григорианский календарь, это смутило некоторых набожных людей. В 1753 г. «Maryland Gazette» публиковала письмо некой обеспокоенной дамы. В результате реформы календаря даты сдвигались на 11 дней, так что и счет воскресений нарушался. «Как мыслящие люди могут примириться со своей совестью и пойти в церковь в четверг, назвав его воскресеньем?» – вопрошала леди[704].

Когда речь заходит о строгом соблюдении «дня субботнего» в колониальной Америке, то обычно вспоминают новоанглийских пуритан. Суровость новоанглийского воскресенья стала своеобразным мемом; так что еще в XVIII в. появилась фальшивка, известная как «Коннектикутские синие законы». Ее до сих пор можно встретить в Интернете, хотя ее пародийный характер был очевиден с самого начала. В «Синих законах» приводились самые абсурдные запреты. Например, в воскресенье якобы запрещалось бегать, печь пироги с мясом или целовать своих детей[705].

«День субботний» в Америке в действительности был обставлен множеством запретов, хоть и не таких нелепых. Они вводились во всех колониях, не только в Новой Англии. Например, в Южной Каролине по воскресеньям запрещались разные виды светских развлечений, в частности, травля медведя, скачки, футбол. Вольнодумцам, пропускающим воскресную службу, назначался штраф в пять шиллингов. Констебли обходили Чарльстон, выявляли нарушителей «дня субботнего» и карали позорным столбом[706]. Словом, от Джорджии до Нью-Гэмпшира всякая работа должна была прекратиться в субботу вечером, когда предполагалось, что мысли человека обращаются исключительно к Богу, и возобновиться только вечером воскресенья. Светские забавы и путешествия осуждались и могли навлечь неприятности на нарушителя. Венесуэлец Ф. де Миранда, будучи в Северной Каролине, заиграл в воскресенье на флейте и потом вынужден был извиняться перед своими американскими друзьями[707]. Пенсильванец Сэмюэль Брек, имевший неосторожность совершить поездку в воскресенье, был остановлен дьяконом молельного дома, но сумел вывернуться: «Он (дьякон. – М.Ф.) приказал мне остановиться и властным тоном осведомился, отчего я путешествую в день Господень. Я ответил ему по-французски. Он возвысил голос до начальственного гнева и повторил вопрос. Я ответил потоком французских слов и пожатием плеч, показывая, что не понимаю»[708].

Иногда на службу созывали тремя ружейными выстрелами, но чаще предпочитали барабан или трубу. Могли использоваться и более экзотические инструменты. Например, в городке Стокбридж (Массачусетс) жил индеец с мощными легкими, который по воскресеньям дул в огромную раковину и тем созывал прихожан в молельный дом. В качестве дополнительного оповещения вывешивали специальный флаг[709].

Воскресная служба для большинства была центральным событием недели, и к ней следовало готовиться заранее. Некий автор под псевдонимом «Гераклит» поучал пенсильванцев, как им следует чтить день Господень. Имя языческого философа не мешало ему давать советы джентльменам, как не опоздать на воскресную службу. Например, побриться лучше в субботу вечером, заранее напудрить парик и повесить его на крючок до воскресенья[710].

В Новой Англии церковные службы продолжались весь день с коротким перерывом. Поскольку многие прихожане приходили и приезжали издалека, в Коннектикуте устраивали особые «субботние дома». Это были небольшие здания, где находился очаг, кое-какая мебель и посуда. В «субботнем доме» можно было отдохнуть в перерыве между службами, согреться, разогреть предусмотрительно захваченную из дома провизию и обсудить проповедь. В XIX в. посещение церкви перестало быть обязательным, и «субботние дома» потеряли актуальность. Большинство их было снесено[711].

Субботний дом в Дареме (Коннектикут).

Современный вид. Один из немногих сохранившихся домов, служивших для отдыха в перерыве между богослужениями

Виргинское воскресенье было скорее веселым. Воскресная служба служила не только духовным нуждам прихожан. Это был отличный повод собраться вместе, людей посмотреть и себя показать. В церковь каждый являлся в своем лучшем костюме. Дамы надевали особые высокие шляпки. В церкви проходили оглашения будущих браков, вывешивались приказы о проведении выборов, зачитывались наиболее актуальные законы. Новоанглиец Филипп Фитиан был несколько шокирован легкомыслием южан: «Время по воскресеньям делится трояко: перед службой отправляют и получают деловые письма, читают рекламные объявления, советуются о ценах на табак, зерно и т.д. Еще углубляются в выяснение происхождения, возраста или качеств любимых лошадей; 2. В церкви на службе молитвы читаются на скорую руку, проповедь редко длится меньше двадцати минут и никогда не превышает их, но всегда состоит из здравой морали или глубоко изученной метафизики; 3. После службы более трех четвертей часа тратится на прогулку вокруг церкви среди толпы, за это время несколько разных джентльменов пригласят вас к себе на ужин»[712]. Для темнокожих виргинцев воскресенье было единственной возможностью отдохнуть от нескончаемого труда на табачной плантации. Английский путешественник Николас Крессвелл так описывал их воскресные привычки: «Они обычно собираются вместе и забавляются танцами под банджо… Их пляски неистовы, но при этом неправильны и гротескны. Я не способен это описать. Все они кажутся крайне счастливыми в этих развлечениях, словно забывают свое жалкое положение или не чувствуют его»[713].

Южнокаролинское воскресенье проходило в атмосфере повышенной бдительности: в этот день рабы в известной мере ускользали от постоянного контроля. Именно в воскресенье началось крупное восстание рабов (восстание Стоно) в 1739 г. Поэтому закон обязывал белых южнокаролинцев оправляться в церковь, прихватив с собой «ружье или пару седельных пистолетов, в добром порядке и готовых к употреблению, по меньшей мере с шестью зарядами пороха и пулями». Нарушителей, являвшихся в церковь безоружными, ждал штраф в 20 шиллингов[714]. Теоретически акт принимался на три месяца, но и годы спустя «South Carolina Gazette» клеймила тех ленивых джентльменов, которые сгружали весь свой арсенал рабам, чтобы те берегли оружие во время службы[715].

Религия афроамериканцев

В Британской Америке не было ничего подобного афроамериканским культам Бразилии и Карибских островов. На самом деле, африканцы в английских колониях быстро теряли свою религиозную идентичность. Это было отчасти результатом сознательной политики рабовладельцев. Опасаясь тайного сговора, они запрещали рабам общаться на африканских языках. Во время уже упоминавшегося восстания Стоно повстанцы созывали к себе рабов при помощи африканских барабанов[716]. После этого легислатура Южной Каролины запретила рабам употребление «барабанов, рогов или иных громких инструментов, которые могут созвать их вместе или подать знак об их злобных замыслах»[717].

Утрата африканских традиций происходила и естественным образом. По некоторым данным, среди рабов в Северной Америке встречались даже уроженцы Австралии и Новой Гвинеи[718]. Большинство попадало в США с западного побережья Африки, прежде всего с территории современных Анголы, Республики Конго и Демократической республики Конго, в меньшей степени – с территории современных Нигерии, Камеруна, Того, Бенина. По выражению историка А. Куликоффа, единственным общим опытом для них было рабство[719]. В этих условиях происходила «детрайбализация» – африканские традиции оказывались утраченными. Какие-то из них, впрочем, могли сохраняться в скрытом виде. Историки говорят о «невидимом институте» – народной религии темнокожих американцев[720].

Некоторые современные исследователи склоняются к мнению, что белые наблюдатели могли неправильно интерпретировать поведение афроамериканцев. Например, «неистовые и гротескные» танцы, описанные в дневнике Николаса Крессвелла, возможно, были не простым развлечением в воскресный день, а церемониями имянаречения, утверждением общности с предками и т.п.[721]

Дети рабов, как правило, были крещены. Однако зачастую на этом их христианизация и заканчивалась. Мэрилендский проповедник в середине XVIII в. уверял, что рабы «живут в столь глубоком неведении о том, что такое христианство на самом деле, как если бы они оставались в тех варварских языческих странах, откуда они и их родители были привезены»[722]. Такую поверхностную христианизацию пережила Хлоя Спирс, рабыня в Массачусетсе. Ее, правда, посылали на церковную службу в воскресенье. Но место, отведенное ей и ее товарищам по рабству, было на галерке, далеко от глаз прихожан. Хлоя признавалась, что, поскольку они не понимали проповеди, то и не проявляли к ней интереса и проводили время в играх, ели орехи и т.д.[723] Приобщение к чуждой и непонятной рабам религии не давало им никаких мирских преимуществ. Крещение не означало автоматического освобождения; это особо оговаривалось колониальным законодательством. В брачном контракте, заключенном в Массачусетсе в 1710 г., уточнялось: «И оба вы должны помнить, что, как и прежде, остаетесь полной собственностью своего господина»[724].

Отдельные деноминации, как, например, квакеры, рано проявили себя противниками рабовладения[725]. Но, увы, они не практиковали то, что проповедовали. В 1688 г. квакеры Джермантауна (Пенсильвания) подали петицию за отмену рабства. Это был первый американский документ, требовавший равных прав для всех, независимо от цвета кожи. Практических последствий она не имела. Квакеры официально осуждали рабовладение, но рабство в Пенсильвании сохранялось. Его постепенная отмена началась лишь во время Американской революции.

Великое пробуждение перевернуло духовную жизнь огромного числа афроамериканцев. Духовные лидеры ривайвелистов при этом не были аболиционистами. Дж. Уайтфилд возмущался: «Своих собак вы ласкаете за своими столами; но ваши рабы, которых часто зовете собаками или животными, таких привилегий не имеют: им редко разрешается подбирать крошки, которые падают со столов их хозяев. Напротив, я слышал от очевидцев, что некоторых рабов по малейшему поводу резали ножами и вонзали вилки в их плоть»[726]. Он клеймил жестоких рабовладельцев, как чудовищ, и настаивал на гуманном обращении с рабами. Он также считал необходимым, чтобы рабы приобщались к христианству. Но в то же время Уайтфилд выступал за легализацию рабства в Джорджии[727].

Проповедники баптистской и методистской деноминаций обращали в свою веру как белых, так и чернокожих, свободных и рабов. Белые начали поощрять появление афроамериканцев в своих церквях, серьезно относясь к их религиозному опыту, а также допуская их к активным ролям в собраниях в качестве наставников, дьяконов и даже проповедников, хотя последнее было редкостью. В 1737 г. первый афроамериканец, Джордж Лиль, стал баптистским проповедником. Он проповедовал в рабских сообществах на реке Саванна в Джорджии. Во время Войны за независимость он получил свободу по завещанию своего хозяина, но предпочел с помощью англичан перебраться на Ямайку, потому что боялся, что наследники прежнего господина снова обратят его в рабство.

Перед Войной за независимость на Юге начали появляться черные баптистские церкви. Первая черная баптистская церковь в Питерсберге (Виргиния) была основана в 1774 г. Между 1773 и 1775 гг. появилась черная баптистская церковь в Джорджии. Белым господам такая самостоятельность рабов не нравилась, и они старались помешать богослужениям. В письме некого джорджианца в 1790 г. рассказывалось: «Белые становились все более и более неумолимыми; многие из [черных проповедников] предстали перед магистратами – их сажали в тюрьму и били плетьми»[728]. Репрессии не останавливали; волна христианизации рабов была слишком мощной.

Опыт афроамериканцев во время Великого пробуждения был аналогичен опыту белых. Рабыня из Ипсуича (Массачусетс) по имени Флора рассказывала типичную историю обращения: ей явился устрашающий образ Господа, который мог сбросить ее «ниже дьяволов». Девушку пронзило острое сознание своей греховности. Она описывала пережитое измененной фразой из Книги пророка Иеремии: «О, кто даст голове моей воду и глазам моим – источник слез, чтобы оплакать мои грехи!» Но дальше видение из устрашающего стало утешительным. Флора увидела, как Господь пришел ей на помощь[729].

Мирская жизнь рабов тоже становилась чуть легче после присоединения к баптистской общине. В таких общинах чернокожие имели право выдвигать обвинения против белых. Хотя это право было, конечно, ограниченным, и белым верили охотнее, чем черным, все равно баптистские церкви были единственным местом в колониальной Виргинии, где жалобы рабов могли принять всерьез. Иногда белых хозяев наказывали за жестокое обращение со своими рабами. Так произошло в 1772 г. в баптистской церкви Мехеррин в графстве Луненберг (Виргиния). Ее прихожанин Чарльз Кук был исключен из общины и допущен туда вновь лишь после того, как «покаялся в грехе незаконного обожжения одного из своих негров»[730].

Под влиянием Великого пробуждения возникало смешение африканских обычаев и недавней христианизации. Так, раскопки на плантации Картерс-Гроув в Виргинии показали, что захоронения рабов представляли собой смесь христианских и языческих традиций. Тела хоронили в деревянных гробах, характерных и для белой Америки, но при этом, по африканскому обычаю, в могилы клали бусы или табак и трубку[731]. Со временем сформировались характерно афроамериканские формы христианской службы, включающие антифонное пение (в форме вопросов и ответов), ритмическое хлопанье в ладоши, притопывание. Еще в XIX в. наблюдатели фиксировали экстатический характер афроамериканской религиозности. Такую картину рисовал Фредерик Ло Олмстед: «Проповедник заканчивал свою проповедь и трезво и спокойно давал несколько разумных и уместных советов, а прихожане были внимательны и сравнительно тихи, когда маленькая пожилая женщина, совершенно черная, сидевшая среди других на галерее, внезапно поднялась и начала танцевать и хлопать в ладоши; сначала она двигалась медленно и размеренно, а затем все быстрее, в то же время вскрикивая “ха! ха!” Женщины вокруг нее тоже встали и пытались удержать ее, так как она рисковала упасть с галереи»[732].

Политика на церковной кафедре

Филипп Фитиан удивлялся переменам в Виргинии накануне Войны за независимость: «Мне сказали (сам я еще не был в церкви после возвращения), что все проповеди написаны в судебном стиле и на политические темы»[733]. Бурлила не только Виргиния, и священники не могли оставаться в стороне от происходящего в Америке. Проповеди революционной эпохи были наполнены политическим содержанием. В Новой Англии кафедра проповедника стала трибуной для распространения идей независимости. Священники-конгрегационалисты читали патриотические проповеди по воскресеньям и во время сборов ополчения. Многие отправились на войну в качестве капелланов, а некоторые даже брались за оружие. Британцы прозвали их «Черным полком». Во время Американской революции большинство конгрегационалистских пасторов встали на сторону патриотов. Во многом это произошло потому, что священники разделяли убеждения своих прихожан. Они также опасались, что британцы назначат англиканских епископов для американских колоний и таким образом установят англиканскую церковь в качестве государственной не только на Юге, но и в Новой Англии.

Достойным представителем «Черного полка» был Джеймс Колдуэлл (1734–1781), пресвитерианский священник и военный капеллан из Элизабеттауна (Нью-Джерси). В битве при Спрингфилде (Нью-Джерси) 23 июня 1780 г. в его роте закончились пыжи. Колдуэлл бросился в ближайшую пресвитерианскую церковь, собрал столько сборников гимнов Уоттса, сколько смог унести, и раздал их солдатам, крича: «Забейте в них Уоттса, парни!» Англичане страшно отомстили «воинственному священнику». Они сожгли его церковь, разрушили его дом и застрелили жену. Через некоторое время он сам погиб при неясных обстоятельствах, оставив сиротами девятерых детей[734].

Англиканская церковь оказалась в чрезвычайно трудном положении. Ее официальный символ веры – Тридцать девять статей – был совершенно ясен: «Королевское величество имеет верховную власть в английском государстве и в других своих областях, ему принадлежит верховное управление всеми сословиями этого государства, как церковными, так и гражданскими»[735]. С признанием независимости США это положение было невозможно совместить. Англиканские священники Севера и Юга заняли разную позицию.

Считается, что в Новой Англии, Нью-Йорке и Нью-Джерси лоялистами были 80% англиканских священников. На Юге – менее 27%[736]. Правда и то, что южные священники не так сильно зависели от финансирования из метрополии. На Севере, где господствовали конгрегационалисты, англикане получали деньги в основном не от прихожан, а от Общества распространения Евангелия, которое после провозглашения независимости перестало спонсировать духовных братьев в мятежной Америке. Так или иначе, патриоты рассматривали англиканскую церковь как синоним «тори» и «красного мундира»[737]. С другой стороны, около трех четвертей подписавших Декларацию независимости были англиканами, включая Томаса Джефферсона, Уильяма Пака и Джорджа Уайта, не говоря уже о главнокомандующем Джордже Вашингтоне.

Среди англиканского духовенства тоже встречались патриоты, такие как преподобный Джон Мюленберг из Виргинии. Однажды воскресным утром он читал проповедь на текст из Экклезиаста: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом»[738]. Внезапно он сбросил церковное облачение, под которым оказался военный мундир. Он заявил прихожанам, что отправляется воевать с англичанами, и призвал следовать его примеру[739]. Со временем он дослужился до бригадного генерала и всем сомневающимся в том, подобает ли военная карьера священнослужителю, отвечал: «Я священник, это правда, но я такой же член общества, как и самый бедный мирянин, и свобода так же дорога мне, как и любому другому человеку. Стану ли я спокойно сидеть дома, когда льется лучшая кровь нашего континента?»[740] Но были среди англиканского духовенства не менее убежденные лоялисты. Преподобный Джонатан Баучер в Мэриленде читал проповеди о греховности мятежа, для пущего эффекта взяв с собой на кафедру пару пистолетов[741].

Революционные власти требовали исключить из церковных служб молитвы за короля. Таково, например, было решение Мэрилендского конвента 1776 г.[742] В свою очередь, Генеральный совет Массачусетса особо запретил во время проповеди или молитвы оправдывать действия Великобритании против Соединенных Штатов, препятствовать вербовке в Континентальную армию или на флот, подрывать доверие к американской валюте. За нарушение запрета полагался штраф до 50 фунтов[743]. Есть рассказ о неком англиканском священнике, который во время воскресной службы по привычке призвал молиться за «нашего превосходного короля Георга». Он тут же осознал, что именно ляпнул, и попытался исправиться: «Господи, я имею в виду Джорджа Вашингтона»[744]. Совершенно иначе повел себя священник-лоялист Джон Бич в Рединге (Коннектикут). Зимой 1779 г., во время одного из богослужений его кафедру обступила группа патриотов с мушкетами. Священник, тем не менее, начал молитву за короля. Прозвучал выстрел, пуля попала в навес над кафедрой. Но преподобный Бич лишь сказал: «Не бойтесь убивающих тело, души́ же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне»[745].

С установлением мира американские англикане постарались приспособиться к новой политической обстановке. В 1780 г. англикане Мэриленда впервые назвали себя «протестантской епископальной церковью». Позднее это название стало официальным. Епископальная церковь была формально отделена от англиканской, чтобы американское духовенство не было обязано признавать верховенство британского монарха. Для новой церкви была выпущена пересмотренная версия «Книги общей молитвы». В ней появились утренняя и вечерняя молитвы за президента Соединенных Штатов и гражданские власти вообще[746]. Немного изменилась организация церкви. В епископальной церкви епископы избираются, а не назначаются монархом.

Но прежде всего нужно было обзавестись епископом. Без него независимость от англиканской церкви бывшей метрополии была невозможна. В 1783 г. англикане Коннектикута решили избрать священника, который отправится в бывшую метрополию, чтобы добиваться там посвящения в епископы. Выбранными кандидатами были Иеремия Лиминг, который отказался, и Сэмюэль Сибери, который отправился в Англию весной 1783 г. и провел там следующие полтора года. Английское законодательство в то время не разрешало хиротонию епископов для епархий за пределами Соединенного Королевства, Ирландии и острова Мэн, поэтому Сибери повсюду отказывали, пока ему не посоветовали отправиться в Шотландию и найти епископов шотландской епископальной церкви. Там дело пошло на лад, и Сибери был посвящен в сан в Абердине[747].

Свою резиденцию епископ устроил в городе Нью-Лондон (Коннектикут). Газета «Pennsylvania Packet» иронически назвала прибытие епископа в Коннектикут «чудом» и припомнила его сомнительное политическое прошлое: доктор Сибери в начале войны был помещен под стражу в том самом Коннектикуте за свои торийские убеждения. Газета предсказывала, что если так дальше пойдет, то следующим в Новую Англию прибудет папский нунций (кошмар для протестанта)[748]. «Pennsylvania Packet» рассказывала, что новому коннектикутскому епископу приходится служить по англиканскому обряду в молельном доме, потому что местная церковь была сожжена во время войны. Пасторы-диссиденты воспринимали происходящее благодушно, что изумляло журналиста, ведь прежде само слово «епископ» было для новоанглийских пресвитериан синонимом «козла отпущения, красного дракона, папы и антихриста»[749]. В 1787 г. для епископа была выстроена церковь св. Иакова (до наших дней не сохранилась). Впрочем, в современной церкви, выстроенной на том же месте, есть витраж, посвященный Сибери.

Еще одна деноминация, которая с большим трудом уживалась с революционерами, – квакеры. В отличие от англикан, они в массе не были лоялистами. Но они были принципиальными пацифистами. Основатель Пенсильвании квакер Уильям Пенн мечтал о вечном мире[750]. Тем не менее, в 1775 г. филадельфийские квакеры поддались общему воинственному ражу. Джон Адамс сообщал о настроениях пенсильванцев: «Боевой дух во всей этой провинции поразителен. Он возник внезапно, после известия о битве при Лексингтоне. Квакеры захвачены им не меньше других. Каждый день недели, не исключая воскресенья, они заняты военной муштрой – в большом количестве»[751]. Но это настроение долго не продержалось.

Многие квакеры отказывались снабжать любую из армий провизией или непродовольственными товарами. Однако они охотно заботились о раненых солдатах и не возражали против превращения своих молельных домов в импровизированные госпитали. После провозглашения независимости появился еще один повод для конфликта между квакерами и революционными властями. Квакеры отказывались принести клятву на верность Соединенным Штатам, поскольку их религия вообще запрещала клятвы. Кроме того, квакерские общины использовали имевшиеся у них средства давления на верующих, чтобы помешать им вступить в армию.

Здесь нужно сделать небольшое отступление. В просвещенном XVIII в., конечно же, никто не казнил еретиков и вообще влияние разных деноминаций на мирские дела было уже не таким сильным, как во времена расцвета массачусетской теократии[752]. Тем не менее, за неподобающее поведение верующего могли временно или навсегда исключить из его конгрегации. 3 сентября 1782 г. Третья баптистская церковь в Мидлборо (Массачусетс) разбирала «нехристианское» поведение одной из прихожанок. Это была Дебора Сэмпсон, которая переоделась мужчиной и вступила в ряды Континентальной армии. Церковная община осудила и то, и другое. Дебора была объявлена «сильно заподозренной в виновности» и исключена из своей конгрегации до того момента, когда она раскается. Однако нет сведений о том, чтобы Дебора вернулась в лоно баптистской деноминации[753]. В 1802–1803 гг. Дебора Сэмпсон (к тому времени ставшая миссис Ганнетт) ездила с выступлениями по Массачусетсу и долине реки Гудзон. Она рассказывала слушателям о своей военной карьере, но в то же время говорила о том, что ее вступление в армию было ошибкой, ведь она «уклонилась с привычных, усеянных цветами путей женской деликатности»[754]. Видимо, церковное осуждение все же повлияло на ее образ мыслей.

За грех, который затрагивал квакерскую общину, например, нецензурную брань, пьянство, брак с неквакером, рождение внебрачного ребенка, несправедливость в бизнесе или насилие по отношению к супругу или ребенку, квакеры могли быть привлечены единоверцами к дисциплинарной ответственности. Бетси Росс, сшившая для Вашингтона первое звездно-полосатое знамя, была исключена из квакерской общины, потому что бежала из дома, чтобы выйти замуж за сына англиканского священника. Побег и то, что ее избранник не был квакером, считались вескими основаниями для осуждения.

Самым известным человеком, исключенным из квакерской общины, был генерал Континентальной армии Натанаэль Грин. Причина его опалы неясна. В протоколах собрания Друзей[755] в Ист-Гринвиче, где жил Грин, указано лишь, что он и его кузен были «в месте общественного отдыха в Коннектикуте, где у них не было достойного дела». Ранние биографы предполагали, что будущий генерал посетил военный парад, но вполне возможно, что он решил выпить в таверне[756].

Во время войны квакеры изгнали из своих конгрегаций около 1 725 верующих, в основном за участие в боевых действиях[757]. Неудивительно, что в таких обстоятельствах виги не слишком жаловали их деноминацию. Сэмюэль Адамс отзывался о них пренебрежительно: «Квакеры проповедуют непротивление, но религия многих из них состоит в том, чтобы добывать деньги и спать, как говорится, в целой шкуре»[758]. Часто случалось так, что толпа била стекла в квакерских домах за то, что считала недостатком патриотизма.

Преследовали квакеров и революционные власти. В сентябре 1777 г. правительство Пенсильвании арестовало, а затем изгнало за пределы штата более двадцати квакеров за «враждебность делу американской свободы». Правда, уже следующей весной им было позволено вернуться. Единоверцы превратили их возвращение в триумф. Элизабет Дринкер записывала в дневник: «Многие приветствовали нас и раньше, и по вступлении нашем в город… В этот день нас пришло повидать столько Друзей, что не в моих силах их сосчитать»[759]. Прения между квакерами и вигскими властями на этом не прекратились. Но в дальнейшем властям пришлось быть осторожнее. Преследования по религиозному признаку не были популярны в революционной Америке, гордившейся своей веротерпимостью.

Отделение церкви от государства

По утверждению Д.Е. Фурмана, Американская революция не была ни вероисповедной, ни антиклерикальной[760]. На принципы христианства никто из революционеров не покушался. И вместе с тем наличие официально установленной церкви как на Юге, так и в Новой Англии казалось «отцам-основателям» США несовместимым принципами свободы совести. Первая поправка к Конституции 1787 г. запрещает федеральному правительству устанавливать какую-либо церковь в качестве государственной. Но лишь в 1947 г. Верховный суд США распространил тот же принцип на штаты[761].

В XVIII в. отделение церкви от государства на уровне штатов делало лишь первые шаги. Новоанглийский священник Филипп Пайсон в 1778 г. выражал традиционную точку зрения: «Установленные способы и обычаи в религии, особенно публичное поклонение Богу, в целом настолько формируют принципы и нравы народа, что изменения в них, особенно когда они почти соответствуют духу и простоте Евангелия, вполне могут считаться очень опасными экспериментами в управлении»[762]. Конституция Массачусетса 1780 г. разрешала, как и в колониальные времена, собирать налоги на поддержку «протестантских учителей благочестия, религии и морали» (ст. 3). Хотя это не проговаривалось прямо, приведенное условие обеспечивало финансирование конгрегационалистской церкви. Церковь в Массачусетсе лишилась официального положения только в 1833 г. Несколько раньше отделили церковь от государства Коннектикут (в 1818 г.) и Нью-Гэмпшир (в 1819 г.).

Жаркие дискуссии развернулись на Юге. Как уже говорилось, англиканская церковь пользовалась репутацией контрреволюционной. Наиболее известна история отделения церкви от государства в Виргинии. Аргументы, использованные в этом штате, были аналогичны тем, которые прозвучали в Массачусетсе. Сторонники общего религиозного налога, в основном англикане, настаивали на том, что его следует поддерживать на «принципах общественной полезности», поскольку христианство предлагает «лучшие средства поощрения добродетели, мира и процветания»[763]. Революция здесь не привела к прекращению религиозных преследований. Джеймс Мэдисон сетовал: «Дьявольский принцип преследования, выдуманный адом, свирепствует среди нас, и к своему вечному позору духовенство может предоставить свою квоту бесов для такого дела»[764]. В 1778 г. толпа хорошо одетых людей напала на баптистских проповедников в Портсмуте (Виргиния). Проповедников потащили к ближайшей реке и окунали их головой в воду, едва не утопив. Англиканские священники, присутствовавшие тут же, поощряли происходящее[765].

Однако ничто уже не могло вернуть англиканской церкви ее прежние позиции. Из 164 церквей и часовен к 1783 г. сохранились 72, причем 34 из них остались без священников[766].

Против привилегированного положения англиканской церкви выступили не только религиозные диссентеры, но и самые влиятельные политики штата: Патрик Генри, Джеймс Мейсон, Джеймс Мэдисон, Томас Джефферсон. Следуя идеям европейских просветителей, они отстаивали свободу совести. По убеждению Джефферсона, «религия – это вопрос, который лежит исключительно между человеком и его Богом». Между государством и церковью должна выситься «стена разделения»[767]. На этих принципах был построен его билль о религиозной свободе, предложенный виргинской легислатуре в 1777 г.[768] Билль был встречен в штыки. «Virginia Gazette» выразила распространенное в штате мнение: этот билль подходит «только для воображаемого состояния неиспорченной природы»[769].

Однако защитники религиозной свободы не сдавались. Еще в 1776 г. диссентеры были освобождены от обязанности оплачивать функционирование англиканской церкви, к которой они не принадлежали[770]. В 1777 г. была приостановлена выплата жалованья священникам от властей штата[771], а еще через два года государственное финансирование церкви вообще отменили. Отныне денежные дела англиканской церкви становились зоной ответственности каждого отдельного прихода[772]. В 1780 г. англиканская церковь лишилась монополии на заключение браков. Проводить венчание отныне разрешалось любому христианскому священнику, а также общинам квакеров и меннонитов[773].

Наконец, в 1786 г. под давлением Мэдисона джефферсоновский билль о религиозной свободе был принят легислатурой. Он положил конец дебатам в Виргинии, раз и навсегда разорвав связи между правительством и религией. Джефферсон так гордился достигнутым результатом, что завещал высечь на своем надгробном камне: «Автор Декларации американской независимости, виргинского статута о религиозной свободе и отец Университета Виргинии».

Северная Каролина установила у себя религиозную свободу в 1776 г., Южная Каролина – в 1790 г., Джорджия – в 1798 г. Дольше всех держалась англиканская (епископальная) церковь в Мэриленде – до 1810 г.

Американская революция значительно расширила поле религиозной свободы. Диссентеры получили те же права, что и представители некогда господствующих деноминаций. Во многих штатах прекратилось государственное финансирование церквей; отныне священников содержали те, кто нуждался в их духовной поддержке. Исчезли традиционные ограничения вроде штрафов за непосещение церкви. Федеральная Конституция уже не требовала от кандидатов подтверждать их религиозную принадлежность, что со временем открыло католику Дж.Ф. Кеннеди возможность стать президентом США. Однако антикатолические настроения сохранялись еще долго.

Глава 8. Плоды учения

Школы: от «дамских» до «латинских». Колледжи и студенческая жизнь. Женское образование. Что читали в революционной Америке?

Школы: от «дамских» до «латинских»

«Республика может существовать лишь на основе добродетели своих граждан, а добродетель граждан может происходить только от их образования. Если, таким образом, образование одинаково важно для личной и общественной добродетели, то разве легислатура не обязана создать такие правила, которые распространят обучение на все части сообщества?»[774] – такие рассуждения были опубликованы в 1796 г. в газете «Aurora». Этому влиятельному изданию вторила скромная газета из пенсильванской глубинки: «Именно образование в самом широком смысле определяет, увидим ли мы на одной и той же почве, в одном и том же климате римских граждан, или итальянских священников, или буффонов»[775]. Таково было общее убеждение в эпоху Просвещения. «Отцы-основатели» США уделяли много внимания развитию образования, надеясь создать такую систему, при которой знания были бы доступны всем свободным гражданам. Так, Т. Джефферсон предложил в своем штате Виргиния проект, основанный на следующих принципах:

Базовое образование должно быть доступно для всех.

Образование должно финансироваться за счет налогов.

Образование должно быть свободным от религиозного диктата.

Одаренные люди должны иметь возможность получать образование самого высокого уровня за государственный счет.

P. 1.

Предполагалось создание сети общедоступных начальных школ; колледжей, дающих знания «для достижения обычных жизненных целей»; и третьей ступени образования для углубленного изучения наук[776].

О необходимости широкого распространения образования задумывались и до Джефферсона. Протестанты считали, что каждый верующий должен быть в состоянии читать Священное писание. Власти колониальной Новой Англии взялись за дело всерьез. Родителей обязывали дать детям хотя бы элементарные навыки чтения, и действительно, уровень грамотности в этом регионе был невероятно высок для XVIII в.

Дома самые маленькие дети заучивали буквы по так называемой «роговой книжке» (hornbook) – тонкой деревянной доске с ручкой. К доске крепился листок бумаги с алфавитом, написанным строчными и заглавными буквами, и молитвой Господней. Для защиты от липких детских пальчиков бумагу покрывали полупрозрачным листом прессованного и отполированного коровьего рога. В продаже были роговые книжечки простые и позолоченные[777].

Если родители к шести годам не обучили ребенка хотя бы азбуке, бостонские надзиратели за бедными могли передать маленького невежду в чужую семью «для достойного и христианского образования»[778].

Дж. Адамс восхвалял политику Массачусетса: «Просвещение всех слоев народа было превращено в предмет заботы общества. Думаю, что ничего похожего не было известно ни у какого другого народа, древнего или современного». Он с гордостью добавлял: «Уроженец Америки, не умеющий читать и писать, – такая же редкость… как комета или землетрясение»[779].

После революции новоанглийские штаты продолжали ту же политику. Массачусетский образовательный акт 1789 г. устанавливал различные уровни образования в штате. Городок с населением в 50 семей должен был содержать начальную школу, функционирующую хотя бы шесть месяцев в году. Там следовало обучать английскому языку, математике, орфографии и достойному поведению. Городку в 100 семей полагалась круглогодичная школа. При населении в 200 семей требовалась грамматическая школа (grammar school), где к программе добавлялись латынь и греческий. Поступая в грамматическую школу, ученик должен был получить некоторую предварительную подготовку в виде умения читать и писать на родном языке. Наймом учителей занимался городской школьный комитет; он же контролировал качество преподавания[780].

Школьное образование в колониальной Новой Англии начиналось с самого раннего возраста. Массачусетский судья Сэмюэль Сьюолл в 1691 г. рассказывал в своем дневнике, как впервые отправил своего сына Джозефа в школу. Мальчика сопровождала его кузина Джейн, которая несла его роговую книжечку. Джозефу в то время не было еще и трех лет[781]. Обычно же дети ходили в школу с пятилетнего возраста. Мальчики обычно ходили в школу зимой, когда было меньше работы на ферме. Младшие дети и девочки учились летом.

Начальные школы в Новой Англии создавались по инициативе городских властей. Так, в 1644 г. город Сэйлем распорядился, «чтобы на следующий день проповеди… те, у кого есть дети, которых нужно оставить в школе, должны указать свои имена и то, что они будут давать [школе] в течение целого года; а также, что если у какого-либо бедняка есть дети или ребенок, которого нужно поместить в школу, и [родители] не в состоянии оплатить их обучение, то город оплатит его»[782].

Для финансирования школы могли выделить поле или луг; учителю шли доходы от сдачи этого участка в аренду. Но такое стабильное финансирование было не всегда. Обычно труд учителя оплачивали родители учеников. Плата вносилась не только деньгами. О школе в Сэйлеме рассказывали, что один из учеников всегда сидел у окна. Его обязанностью было окликать прохожих и пытаться продать им запасы кукурузы, овощей и прочего, чем горожане платили за обучение своих детей. Родители также должны были тратиться на дрова для школьного камина. В 1736 г. Западный Хартфорд (Коннектикут) приказал «не подпускать к огню» тех детей, чьи родители не прислали дров[783].

Как правило, учителями были мужчины, но в Новой Англии существовали также многочисленные «дамские школы», где учительствовали женщины. Младшие ученики заучивали буквы, старшие штурмовали букварь, а школьная дама слушала, не отрываясь от своего вязания, и вознаграждала прилежных имбирным печеньем собственного изготовления. О такой даме рассказывается в анналах городка Нортфилд (Массачусетс). Она вела классы по двадцать две недели, в теплое время года. Одновременно она присматривала за собственными четырьмя детьми и шила рубашки, которые потом продавала индейцам по восемь пенсов за штуку[784]. Зарплата женщин-учительниц, преподававших в дамских школах, была мизерной. Город Вобурн (Массачусетс) поставил грустный рекорд. В 1641 г. весьма уважаемая вдова, некая миссис Уокер, создала школу в комнате собственного дома. Город согласился заплатить ей за первый год десять шиллингов; но после вычета семи шиллингов на налоги и различных небольших сумм, потраченных на нужды школы, вышло, что она получила за свою педагогическую работу один шиллинг и три пенса[785].

«Легенда о Сонной лощине» (1820) Вашингтона Ирвинга дает хорошее представление о том, как выглядели школьные здания в колониальной Америке: «Его школа представляла собою низкое, сложенное из бревен здание, состоявшее из единственной большой горницы; окна ее были частью застеклены, частью заклеены листами старых тетрадей. В часы, когда не было занятий, школа охранялась при помощи прикрученного к дверной ручке ивового прута и подпирающих оконные ставни кольев»[786]. Обычно учитель сидел посередине комнаты, а между бревнами вдоль стен, на высоте трех-четырех футов от земли, были воткнуты колышки. На колышки укладывались доски; за этими грубыми партами сидели старшие ученики спиной к учителю. Младшие школьники размещались на скамьях из бревен. В некоторых бедных городках не было и таких помещений, уроки шли в молельных домах.

Занятия начинались с восьми утра и продолжались до одиннадцати. Затем следовала двухчасовая перемена. Уроки возобновлялись в час дня и заканчивались в четыре.

Для школы обычно закупали самую дешевую и грубую бумагу, а в самых бедных и неосвоенных районах использовали бересту. Каждая семья делала чернила самостоятельно. Нужно было развести готовый чернильный порошок. Для сельских жителей он был дорог или недоступен, но можно было собрать для изготовления чернил кору болотного клена. Ее кипятили в железном котле, чтобы придать черный цвет, и, когда отвар загустевал, добавляли купорос[787].

Новоанглийский букварь. Миниатюрные гравюры изображают различные библейские эпизоды, начиная с грехопадения Адама

В маленьком коннектикутском городке Дарем поначалу не было никаких школьных книг, кроме букваря и псалтыри. Позже появились Новый завет и уэбстеровский учебник правописания[788]. Такая ситуация была обычной. Главным учебным пособием был «Новоанглийский букварь». Он представлял собой книжечку в обложке из тонких дубовых дощечек. На фронтисписе красовался портрет правящего монарха; после революции его заменяли портретом Джорджа Вашингтона. Букварь включал религиозные сюжеты от Адама до евангельского Закхея, который влез на смоковницу, чтобы увидеть проходящего мимо Христа (Лк. 19: 2–4). Не была забыта и политическая составляющая. В некоторых изданиях буква «К» пояснялась двустишием:

Карл царствовал право,

Не деспот кровавый.

Революционный букварь заменил этот стих другим:

Королевы, короли –

Просто мусор сей земли[789].

Методика преподавания была простейшей, а дисциплина поддерживалась при помощи розги или ротанговой трости. Некий коннектикутский учитель объяснял, что скверного мальчишку «следует ежедневно бить под тем или иным предлогом и надежно запирать в чулане. Там он сможет поразмыслить о своих грехах и так избежать своей участи»[790].

В срединных колониях образование было менее доступным. Здешние школы в основном находились в ведении местных церквей. Господствовавшие в Пенсильвании квакеры не одобряли «излишнее» образование, полагая, что ученость провоцирует гордыню и праздность. Натанаэль Грин, генерал Континентальной армии из квакерской семьи, получил лишь самые элементарные навыки: читать, писать и считать в той мере, в какой это необходимо для бизнеса. Впоследствии он сетовал: «Я оплакиваю нехватку гуманитарного образования. Я чувствую, что меня окружает мгла невежества… Меня учили, как квакера, притом из самых суеверных»[791]. Он старался компенсировать этот недостаток самообразованием. В юности он делал миниатюрные игрушечные якоря, чтобы продавать их в Ньюпорте и на вырученные деньги покупать книги.

Квалификация учителей региона оставляла желать лучшего. Рядовой Континентальной армии Джозеф Мартин рассказывал о своей жизни после демобилизации: «Я отправился в высокогорье [штата Нью-Йорк], где случайно наткнулся на однополчанина, который работал там с тех пор, как демобилизовался в июне прошлого года, и, как оказалось, осаждал некую девицу. Я остановился у него на несколько дней поработать на ферме; я познакомился с местными жителями, в основном голландцами, и когда подошла зима и мой друг рекомендовал меня им, я согласился преподавать у них в школе. Вот уж подходящий человек! Я знал очень мало, а они еще меньше, если это возможно. “Каков приход, таков и поп”. Однако я держался и вел школу из двадцати-тридцати учеников, и, вероятно, я их устраивал; а если и нет, все равно»[792].

На Юге до XVIII в. начальных школ почти не было. Сэр Уильям Беркли, губернатор колонии Виргиния в 1660–1677 гг., был выпускником Оксфорда. Но об образовании для низших классов он рассуждал так: «Я благодарю Бога, что [в Виргинии] нет ни бесплатных школ, ни книгопечатания, и я надеюсь, что у нас их еще сто лет не будет; ибо ученость принесла в мир неповиновение, ересь и секты, а книгопечатание разгласило их и клевещет на самое лучшее правительство. Храни нас Господь от обоих»[793]. Через сто лет после правления сэра Уильяма Виргиния все еще оставалась относительно малограмотной. По самым оптимистическим оценкам, в 1640–1680 гг. около 50% белых виргинцев смогли подписаться под собственным завещанием, в 1705–1715 – 65%, а в 1787–1797 – 70%[794].

Экономика Юга была тесно связана с Англией и континентальной Европой, поэтому самые богатые южные плантаторы отправляли своих детей учиться за границу. Например, сыновья южнокаролинского «набоба»[795] Чарльза Пинкни обучались в Вестминстерской школе в Англии, а затем поступили в Оксфорд.

Те, кто не хотел или не имел возможности отослать детей за океан для получения образования, нанимали частных учителей. Обычный контракт такого учителя предусматривал «мясо, питье, ночлег и стирку», а иногда и несколько акров земли для выращивания табака и овощей. Кроме того, он получал денежное вознаграждение, обычно составляющее около 25 долл. Для того чтобы наставник мог пополнить свой доход, ему разрешалось брать в ученики сыновей и дочерей из соседних семей, которые обычно жили в доме плантатора во время школьных занятий.

Филипп Фитиан, учитель в семье виргинского плантатора Картера, подробно описал свой день: «После завтрака, который обычно приходится на половину десятого, мы идем в класс и занимаемся до двенадцати… Звонок на обед обычно раздается в половине третьего, часто в три, но никогда раньше двух. После окончания обеда… мы занимаемся, пока не прозвенит звонок в пять, после чего дети расходятся до следующего утра. Вечером я предоставлен самому себе: опрятная комната, большой камин, книги, свеча»[796]. На попечении Фитиана были два сына Картера, его племянница и пять дочерей. Он вел уроки разной степени сложности: мальчикам преподавал латынь и греческий, девочкам – арифметику. Самая младшая, пятилетняя Хэрриет, под его руководством постигала азбуку[797].

Частный учитель был своего рода роскошью. Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон – все трое будущие президенты США – в детстве не могли пользоваться частными уроками. Школа, в которую ходил юный Джеймс Мэдисон и где он изучал классические и современные языки, располагалась в соседнем графстве. Мальчик ездил туда на своем пони. Учитель, шотландец Дональд Робертсон, преподавал ученикам Корнелия Непота, Вергилия, Горация. Там же Мэдисон усвоил французский, хотя впоследствии говорил на этом языке с густым шотландским акцентом, перенятым от учителя[798].

Вашингтон, по некоторым данным, посещал т.наз. «полевую школу», самое простое учебное заведение колониального Юга. Несколько семейств, живущих по соседству, скидывались на постройку времянки, которая стояла на непаханом табачном поле в течение сезона. Когда приходило время сеять табак, здание школы ставили на бревна и перекатывали с одной плантации на другую. Занятия в «полевых школах» обычно проводились с апреля по сентябрь.

Первый биограф Вашингтона Мейсон Уимс красочно описывал первую школу своего героя на заросшем соснами поле и учителя – «медлительного рыжего человека по имени Хобби». Хобби был также пономарем, подметал церковь и время от времени копал могилы. По рассказам Уимса, учитель-пономарь дожил до того времени, когда его бывший ученик стал президентом, и любил похвастаться, будто «заложил основы величия Джорджа Вашингтона». Правда, в настоящее время эта история не считается достоверной[799].

Приведенная выше статистика грамотности показывает, что даже такие школы посещали не все белые южане. Возможности образования для афроамериканцев и вовсе были минимальны, хотя и не исключены вовсе. По завещанию Джорджа Вашингтона принадлежавшие ему рабы получали свободу. В документе особо оговаривалось, что те из них, кто по малолетству не могли заработать себе на жизнь и потому временно оставались в рабстве, должны были быть обучены грамоте[800]. В Уильямсберге в 1760–1774 гг. работала благотворительная школа для темнокожих детей. Единственная учительница, Энн Вейджер, должна была обучать детей письму и чтению, объяснять катехизис, прививать хорошие манеры. Ученикам следовало заучивать наизусть те отрывки из Писания, «где христианам заповедано быть верными и послушными своим господам»[801]. Исследователи фиксируют растущую грамотность рабов в XVIII в. К 1760-м гг. в Виргинии сотни рабов могли прочитать простой катехизис, Библию или псалтырь[802].

В период революции положения о дешевых местных школах, содержащихся за счет штата, были включены в конституции Пенсильвании, Северной Каролины, Джорджии и всех новоанглийских штатов. Конституции Массачусетса, Вермонта, Северной Каролины обещали государственную поддержку университетов. Пенсильванский просветитель и врач Бенджамин Раш предлагал ввести небольшой налог на состоятельных граждан – не больше стоимости «бутылки вина или модного украшения». Собранные средства должны были пойти на создание и содержание школы в каждом городе с населением более ста семей[803]. Система школ, финансируемых за счет налогов, в конце концов и была создана, но уже в следующем столетии[804].

Благодаря усилиям лексикографа Ноя Уэбстера американские школы получили новый комплекс методических материалов. В 1783 г. Уэбстер начал грандиозный проект создания «Грамматического института» – методического комплекса по обучению родному языку. Комплекс включал сборник упражнений по правописанию (знаменитый «Синий словник» (Blue-backed speller), по которому впоследствии учились поколения американских школьников), грамматику и хрестоматию. «Словник» был организован особым образом: Уэбстер считал, что ученики усваивают материал лучше, если сложная проб лема разбита на простые элементы, и ребенок полностью изучит каждую из них, прежде чем перейти к следующей. Соответствующим образом он построил свой сборник упражнений. Он начинался с алфавита, затем переходил к систематическому изучению гласных и согласных звуков, затем – простых слов, затем – более сложных, чтобы в итоге перейти к предложениям. «Словник» стал самой популярной американской книгой своего времени. К 1801 г. было продано 1,5 млн экз. В 1840-х гг. был сконструирован специальный печатный станок с паровым двигателем, чтобы печатать уэбстеровский «Словник» по 525 экз. в час[805].

Фронтиспис учебника элементарной орфографии Ноя Уэбстера. 1829 г.

Учебник проиллюстрирован классической аллегорией: богиня мудрости Минерва ведет ученика к знаниям и славе.

Хрестоматия служила укреплению американского патриотизма. Уэбстер подчеркивал: «Выбирая тексты, я не забывал о политических интересах Америки. Некоторые красноречивые обращения Конгресса, написанные в начале прошлой революции, содержат столь благородные, справедливые и независимые мысли о свободе и патриотизме, что я не мог не пожелать вложить их в грудь нового поколения»[806]. Помимо чисто политических текстов, в хрестоматию были включены отрывки из американской литературы. Присутствовала и освященная временем классика: Плутарх, Шекспир, Свифт, Аддисон. В 1790 г. в комплекс было добавлено разъяснение принципов Конституции и структуры правительства. Уэбстер создавал нечто вроде светского катехизиса для новой нации[807].

Вторую ступень образования представляли латинские и грамматические школы, основной функцией которых была подготовка к поступлению в колледж. К 1780-м гг. к латинским школам добавились частные академии. В 1778 г. была создана первая из них, Академия Филлипса в Эндовере (Массачусетс). В них обучались мальчики с семи-восьми лет.

В Англии «грамматические школы» обучали только латыни; но в колониях в программу был добавлен английский язык. Правда, если латынь преподавал учитель, то обучение родному языку оставляли школьному привратнику. Об открытии таких школ часто сообщали газеты. Так, преподобный Джон Кэмерон в 1784 г. открыл академию близ Питерсберга (Виргиния). Предполагалось обучать юных джентльменов английскому, географии, а также «самым полезным отраслям математики». В будущем преподобный Кэмерон намеревался подыскать еще и учителя французского. Учеба вместе с проживанием обходилась в 30 фунтов в год, причем студент должен был сам позаботиться о стирке, свечах и дровах для отопления[808]. Как видно из предложенной программы, практических знаний академии не давали. Юные американцы – от будущих ремесленников до юристов и медиков – получали профессиональные навыки в мастерской или конторе состоявшихся специалистов.

Колледжи и студенческая жизнь

Семь из восьми университетов Лиги плюща – исторически колледжи, основанные в колониальный период. Колледжи выполняли функции европейских университетов, предоставляя высшее образование, главным образом, богословское. Старейший из колониальных колледжей – Гарвард, расположившийся в городке Кембридж близ Бостона и открывшийся в 1636 г. В 1693 г. был учрежден первый вуз американского Юга – колледж Вильгельма и Марии в виргинском Уильямсберге. В XVIII столетии к ним добавились Йель и Принстон, Королевский колледж (во время революции переименованный в Колумбийский) и др. После провозглашения независимости штаты начали один за другим обзаводиться новыми университетами. Первой была Джорджия в 1785 г. Через два года появился Университет штата Нью-Йорк, еще через два года – Университет Северной Каролины. Любимым детищем Томаса Джефферсона стал Университет Виргинии, основанный в 1819 г. в Шарлотсвилле. В 1792 г. открылся первый католический вуз в США – Джорджтаунский колледж (ныне Джорджтаунский университет в г. Вашингтон). По слухам, к колледжу примкнули иезуиты, которых выгнала из России Екатерина II.

Колледжи были относительно самостоятельны; контроль над ними осуществляли советы попечителей, а не власти. Университет Виргинии вообще ввел у себя полное самоуправление, оставив решение административных вопросов на долю ректора и профессорско-преподавательского состава.

Образование, которое можно было получить в колониальной Америке, носило гуманитарный характер. Например, колледж Вильгельма и Марии включал четыре школы: индейскую (она же Браффертон), грамматическую, философскую и богословскую. Учебный план Гарварда (основанный на средневековых тривиуме и квадривиуме) начинался с латыни, греческого, логики, иврита и риторики и завершался углубленным преподаванием физики, философии и математики с возможностью изучения богословия в магистратуре. В XVIII в. такая программа казалась узкой и оторванной от жизни. Коннектикутский литератор Дж. Трамбулл клеймил ее в своей поэме «Развитие тупости» (1772–1773):

Он, древний бормоча язык,

Свой собственный терять привык,

Обхаживая в царстве скуки,

Как де́вицу, скелет науки[809].

Бенджамин Раш предлагал вовсе исключить латынь и греческий из образования и восклицал, подражая Катону: «“Delenda, delenda est lingua Romana”[810] – таков должен быть голос разума, свободы и человечности во всех уголках мира»[811]. Раш считал, что программа федерального университета должна включать такие предметы, как принципы и формы правления; древняя и современная история; агрикультура; принципы и практика мануфактур; история, принципы и цели коммерции; математика, натурфилософия и химия в их практическом приложении; филология и современные языки. Также предполагались «атлетические и мужественные упражнения»[812]. В этом он видел будущее США: «В то время как образование в Европе сводится к лекциям о руинах Пальмиры и древностях Геркуланума или к спорам о еврейских огласовках… молодежь Америки будет занята приобретением тех отраслей знаний, которые сделают жизнь удобнее, уменьшат человеческие страдания, улучшат нашу страну»[813].

И действительно, американские вузы откликались на веяния времени. Благодаря усилиям Джефферсона и Мэдисона, колледж Вильгельма и Марии заменил грамматическую и богословскую школы на школы медицины и современных языков[814]. Учебный план Университета Северной Каролины (1795) включал риторику, политическую философию, международное право, историю, естественные науки (включая «электричество» и «магнетизм»), латынь и греческий[815]. Университет Виргинии впервые в США предлагал студентам специализироваться в астрономии и ботанике, архитектуре и философии. «Этот институт будет основан на безграничной свободе человеческого разума», – говорил о своем детище Джефферсон[816].

Надо отметить, что в колледжи поступали не только для получения знаний. Газета «General Advertiser» ворчала: «К моменту завершения университетского образования молодые люди обычно превращаются в джентльменов. Возраст и гордыня не дают им мириться с рутиной счетной конторы»[817]. И действительно, например, в Виргинии сыновья джентри обычно не проходили полный курс в колледже Вильгельма и Марии, а только посещали колледж в течение года, чтобы придать завершающий лоск своему образованию и завязать полезные связи[818].

Особым направлением в колледже Вильгельма и Марии, Гарварде и Дартмуте было обучение индейцев. Правда, Гарвард мог похвастать всего одним выпускником-индейцем. Немногим большие успехи продемонстрировал колледж Вильгельма и Марии. Полученное индейцами образование казалось их соплеменникам непонятным и даже вредным. По словам одного из вождей, «когда они вернулись к нам, они были плохими охотниками и воинами, бегали медленно, неспособны были выжить в лесу, выдерживать голод и холод»[819].

Интересна в этом плане история Дартмутского колледжа, созданного в 1769 г. миссионером Елеазаром Уилоком. Это было необычное учебное заведение. Целью Уилока было не столько создание колледжа для белых джентльменов, сколько обучение индейцев теологии и их приобщение к европейской культуре. Колледж решено было создать в Нью-Гэмпшире, в живописном месте на берегу р. Коннектикут, поближе к индейской территории. Первым зданием была временная бревенчатая хижина «без камня, кирпича, стекла или гвоздей», служившая одновременно классной комнатой и общежитием. В 1770 г. Уилок был единственным преподавателем колледжа. Зато и студентов было всего четверо. Вскоре их число немного выросло. В сентябре 1772 г. студенты Дартмута уже смогли продемонстрировать зрителям свое знание английского и латыни. Губернатор Нью-Гэмпшира Уэнтворт угощал присутствующих. Для угощения был зажарен бык, а еще был хлеб и выпивка. Поскольку в Дартмуте учились индейцы, желающих посмотреть, как они справляются с латынью, набралось несколько сотен[820]. Всего же в 1771–1774 гг. Дартмут закончили двенадцать колонистов-американцев и шесть индейцев[821].

В письме к знаменитому проповеднику Дж. Уайтфилду Уилок жаловался на трудности аккультурации: «Никто не знает и не может, не имея опыта, как следует понять трудности воспитания индейца… они привыкли жить от руки до рта (как мы говорим) и не заботятся о будущем. Они не привыкли к мебели английского дома и не знают, что бокал для вина не так прочен, как утюг…»[822] Возникающие проблемы не мешали Уилоку по-доброму относиться к своим индейским ученикам. Они жили в семье учителя. Многие из них оставили благодарные воспоминания о годах учебы.

Возраст студентов в XVIII в., по нашим меркам, мог быть очень юным. Возраст гарвардских студентов варьировался от 11 до 27; большинство поступало в колледж в возрасте 14–15 лет[823].

Йель требовал от абитуриентов умения читать Цицерона, Вергилия и Новый завет в оригинале; писать «настоящей латинской прозой»; знать арифметику. Дополнительно будущий студент должен был представить «достаточное свидетельство своей безупречной и безобидной жизни»[824]. После революции требования к абитуриентам изменились. В Университете Северной Каролины существовали разные образовательные программы. Например, чтобы специализироваться в области древних языков, нужно было в качестве вступительного экзамена перевести на английский отрывки из Цезаря и Саллюстия. Для естественнонаучных направлений требования были ниже: кандидат должен был продемонстрировать знание родного языка и начатков арифметики (четыре основных арифметических действия и работу с дробями). Если студент собирался заниматься сельским хозяйством или химией, предварительная подготовка вообще не требовалась. Для того, чтобы натаскать абитуриентов до нужного уровня знаний, существовала подготовительная школа[825].

Сатирическая поэма «Развитие тупости», которая уже цитировалась выше, намекала на то, что строгие требования не всегда выдерживались:

Два года длился сбор познаний.

Пора и в колледж – Мекку знаний.

Священник с помощью отца

Туда вдвоем везут мальца.

Не примут – с помощью письма

Представят (хоть и туп весьма),

Что он умен, что он учен,

Что он в науках отличен (…)

А скуп в ответах – ну и что ж?

Экзамен же ввергает в дрожь![826]

Должность профессора в колледже или университете была престижной. Университетский профессор в Северной Каролине получал приличную по тем временам сумму: 333 доллара с одной третью в год. О нынешних краткосрочных контрактах не было и речи: профессора получали рабочее место «на срок примерного поведения», а если желали уйти, то должны были предупредить за полгода[827].

И профессора, и студенты жили на территории вуза. Это создавало некоторую замкнутость колледжей. Жена президента Принстона, Эстер Бэрр, писала в разгар Семилетней войны: «Кажется, будто мы живем в ином мире, не в том, в котором жили в Ньюарке. Здесь мы не знаем, что происходит с миром, друзьями и врагами. Думаю, если бы французы взяли Бостон, мы бы об этом узнали не быстрее, чем лондонцы»[828].

Уровень комфорта, который обеспечивали студентам разные колледжи, сильно различался. Студенты Принстона жили по двое в тесных комнатушках, где кое-как размещались кровать и стол. Спать и заниматься приходилось по очереди[829]. Йель советовал студентам привозить с собой свою мебель: купить или арендовать ее на месте не всегда получалось[830]. А вот в Гарварде во второй половине XVIII в. комнаты студентов стали более комфортными. В сохранившихся реестрах имущества студентов числятся перины и зеркала, парики и щипцы для завивки, комплекты «Зрителя» и «Болтуна»[831].

Колледжи в Кембридже (Гарвардский колледж). Гравюра Поля Ривира. 1767 г.

Обучение традиционно организовывалось по семестрам (в отличие от Оксфорда и Кембриджа с их триместрами). Каникулы в Гарварде были дважды в год: шесть недель летом и пять недель зимой. Кроме того, если студенты жили не дальше десяти миль от колледжа, каждый месяц они могли поехать домой на четыре дня. Если их дом был дальше, то им предоставлялся 21 день дважды в год для той же цели[832].

День преподавателей и студентов начинался с совместного завтрака в холле. На завтрак в Гарварде подавали хлеб с маслом и напиток по выбору: чай, кофе, шоколад, молоко или пиво. На обед полагалось жареное или вареное мясо, пудинг и пиво. Еда не всегда была хорошего качества: в 1766 г. студенты протестовали против прогорклого масла. Чтобы разнообразить стол, студенты старались иной раз украсть где-нибудь поблизости гуся и запечь его в камине в своей комнате[833].

Занятия в Гарварде продолжались с восьми до двенадцати. Во второй половине дня студенты были предоставлены сами себе. Предполагалось, что в это время они занимаются в своих комнатах, но за этим никто не следил. Каждый искал себе занятие по вкусу. Например, в 1770 г. в Гарварде появился Ораторский клуб, снимавший помещение в одном из близлежащих домов. Обсуждались темы самой разной степени актуальности, от самоубийства римской героини Лукреции до «пагубной привычки пить чай»[834]. Блестящие ораторы ранней республики, такие как Руфус Кинг и Фишер Эймс[835], впервые получили возможность отточить красноречие в студенческом дискуссионном клубе Гарварда. Менее серьезные юноши предавались другим забавам. Самым невинным развлечением был боулинг; проигравший расплачивался печеньем и элем. Буйные забавы были популярны и в Гарварде, и в других колледжах. На протяжении столетия Нью-Хейвен был свидетелем серии ожесточенных конфликтов между студентами Йеля и горожанами, которые напоминают столкновения в средневековых университетских городах Европы. В 1806 г. между моряками, сошедшими на берег, и йельскими студентами вспыхнула драка с применением кулаков, дубинок и ножей. Иной раз к студентам присоединялись преподаватели. В колледже Вильгельма и Марии был случай, когда два профессора, отличавшиеся задиристым нравом, во главе вооруженной толпы студентов напали на городских ремесленников. Победа осталась за колледжем, горожане бесславно бежали. Одного из профессоров впоследствии с позором уволили, второму (он был родственником президента колледжа) позволили тихо уйти в отставку[836].

Студенческая пора пролетала быстро, и вот уже наступало время выпускной церемонии. В колледже Вильгельма и Марии студенты перед президентом, магистрами и учеными священниками сдавали экзамен, демонстрируя свои познания в греческом и латыни. «И да не будет избран ни один тупица или лентяй», – торжественно рекомендовал статут колледжа[837].

Выпускники Гарварда также демонстрировали свои познания в латыни, президент колледжа произносил речь. А затем начиналось всеобщее веселье. Популярный «Альманах Эймса» кратко описывал выпускную церемонию в Гарварде: «Много денег потрачено – много алкоголя выпито»[838]. На общинном лугу ставили палатки. Выпускники устраивали пирушку, состязания в стрельбе из лука, травлю медведя, азартные игры, а иногда и затевали драки. Во время войны эти шальные традиции были забыты, а когда церемония возобновилась в 1780 г., она была уже строгим академическим мероприятием, каким остается и по сей день.

Война за независимость принесла вузам немало бытовых затруднений. У Йеля возникали трудности с размещением студентов, а у студентов – с посещением. Гарвард и вовсе вынужден был покинуть насиженное место. В октябре 1775 г. студенты временно переехали в Конкорд. Здания колледжа были реквизированы властями Массачусетса. Из свинцовой кровли сделали пули, а в уцелевших помещениях разместили казармы для более чем 1500 солдат.

При всей своей замкнутости, вузы не оставались в стороне от политики. Где-то демонстрировали лояльность. Например, в декабре 1774 г. профессора колледжа Вильгельма и Марии торжественно приветствовали королевского губернатора Данмора, вернувшегося из победоносной экспедиции против индейцев. Газеты за эту демонстрацию объявили их тори и «сикофантами»[839]. Где-то, наоборот, активно поддерживали патриотов. Посетив Принстон в 1774 г., Дж. Адамс отметил: «Все они – сыны свободы»[840]. Считается, что на стороне патриотов выступили 84% выпускников Гарварда, 98% выпускников Йеля. Королевский (Колумбийский) колледж раскололся примерно пополам[841].

Женское образование

Традиционный взгляд на женское образование, распространенный в XVIII в., можно проиллюстрировать высказыванием героини романа «Гордость и предубеждение» (1813): «Женщина, заслуживающая это название, должна быть очень хорошо обучена музыке, пению, живописи, танцам и иностранным языкам. И кроме всего, она должна обладать каким-то особым своеобразием внешности, манер, походки, интонации и языка – иначе это название все-таки будет заслуженным только наполовину»[842]. Похожим образом рассуждал автор статьи в одной из южнокаролинских газет: «Кто захотел бы видеть собрания докторов в юбках, угощающих нас греческим языком или системами Лейбница? Женщинам подходит образование, которое лучше сочетается с их внешней элегантностью, такое, которое увеличит их естественную прелесть». Зато автор признавал, что женщина может, по примеру Кристины Пизанской и Анны Комнины, заняться беллетристикой или изящными искусствами. Это лишь увеличит «грацию ее ума»[843].

Некоторые элементарные знания девочки могли приобрести в школе вместе со сверстниками-мальчиками. Мэри Болл, мать Вашингтона, рассказывала о том, как училась в 15 лет: «Сейчас с нами живет молодой священник, который получил образование в Оксфорде и стал помощником преподобного Кемпа. Приход слишком беден, чтобы содержать их обоих, и он преподает в школе за свой счет. Он учит сестру Сьюзи, меня и мальчика мадам Картер, а также двух девочек»[844]. Но путь в грамматические школы и тем более в колледжи был для девочек закрыт.

Девушка из элиты могла получить нужные знания в частном порядке. Так, Джефферсон считал необходимым, чтобы его дочь Марта обучалась музыке и танцам, живописи и французскому языку, нанял учителей и старался следить за ее успехами[845]. Однако некоторые уроки были предназначены только для мальчиков. Элиза Кастис, внучка Вашингтона, получила хорошее домашнее образование, но когда она захотела изучать греческий и латынь, ей сказали, что женщинам не нужно знать такие вещи[846].

Взамен они могли обучаться разным видам рукоделия. Было много учебных заведений соответствующей направленности. Так, в 1767 г. некая Элизабет Кортни предлагала обучать юных бостонских леди делать французские украшения, искусственные цветы, муфты из перьев. Учительница видела в своей работе патриотическую миссию: «Всякая леди будет в состоянии обеспечить себя тем, что она сейчас должна выписывать из Англии»[847].

12-летняя бостонка Анна Уинслоу посещала несколько школ сразу. У миссис Смит она училась рукоделию, у мистера Тернера брала уроки танцев, у мистера Холбрука практиковалась в каллиграфии. При этом она часто пропускала уроки, например, по причине плохой погоды или из-за какого-нибудь светского приема[848]. Ее взрослые родственники не видели в этом ничего дурного.

В ходе революции появилось новое представление о роли женщины – «жены-республиканки», которая должна обладать сознанием гражданского долга и необходимыми знаниями. Изменилось и представление о направленности женского образования. Южнокаролинский политик Генри Лоуренс писал дочери: «Пусть твое чтение, твои уроки, твои занятия делают тебя мудрой и добродетельной женщиной, а не утонченной леди»[849]. Бенджамин Раш предполагал, что женское образование должно включать историю, географию, астрономию, чтобы избежать суеверий и сделать женщину интересной собеседницей для серьезного мужчины. Однако древние языки исключались, поскольку в произведениях языческих авторов много шокирующих сцен, неподходящих для леди. Обучение современным иностранным языкам тоже было излишним, по мнению Раша, ведь американки редко общались с иностранцами. С.А. Короткова подчеркивает, что женское образование в представлении Раша существовало не столько для самой женщины, сколько для ее мужа: оно помогало ей правильно вести его хозяйство, воспитывать его детей и т.д.[850]

В 1789 г. в Бостоне было принято решение о создании «двуглавых школ». Там обучались одновременно мальчики и девочки, но у них не было совместных занятий. В одном здании ученицы учили арифметику, в другом мальчиков обучали чтению и письму. После обеда они менялись местами[851].

Первая школа только для девочек, где обучение выходило за пределы начального, была открыта в 1780 г. в Мидлтауне (Коннектикут) выпускником Йельского колледжа по имени Уильям Вудбридж. В 1787 г. выпускник Гарварда Джон Пуэр открыл в Филадельфии академию молодых леди. Уже в первый год в ней обучалось более ста девочек из разных штатов, от Массачусетса до Джорджии[852]. Они получали знания о литературе и природе правления, натурфилософии и естественных науках. Экзамены в академии молодых леди состояли в выполнении упражнений, а одна из выпускниц произнесла речь. Девушка получила награду за прекрасное выступление и «необычайное прилежание в занятиях»[853].

Отношение к женскому образованию медленно, но все же менялось.

Что читали в революционной Америке?

Обычно даже в самых бедных домах Новой Англии была Библия. К началу XVIII в. Массачусетс и Коннектикут помогали обеспечить Библией тех, кто был слишком беден, чтобы купить ее самостоятельно. К чтению Священного писания детей старались приохотить с раннего возраста. Бабушка маленького бостонца Ричарда Холла в 1718 г. прибегала к такой уловке: «Я подрядила его читать по главе из Притчей [Соломоновых] и даю ему пенни каждое воскресенье. Я обещала ему пять шиллингов, когда он их выучит наизусть»[854].

В то же время XVIII век – триумф светского печатного слова[855]. Бостонский книготорговец Джон Мейн завел в своих объявлениях специальный раздел «Новые романы». В июне 1767 г., наряду с сенсационным «Замком Отранто», в этом разделе значился философский роман «Велизарий» Мармонтеля[856]. Для публики, не интересующейся философией, у Мейна были припасены книги вроде «Истории мисс Кларинды Кэткарт» в двух томах – «интересное сочинение, полное нежной и патетической любви». Или «Тристрам Шенди» Л. Стерна, которого «достаточно, чтобы разгладилось лицо самого мрачного циника»[857]. Значительную часть целевой аудитории романов составляли дамы, хотя моралисты осуждали их за это. Южнокаролинская газета сетовала: «Вряд ли найдется юная девушка, которая не прочла бы с охотой множество праздных романов, достаточных, чтобы развратить ее воображение и затемнить разум»[858]. Кроме историй «нежной и патетической любви» в модном сентименталистском стиле, дамы охотно поддавались чарам экзотики. Так, пенсильванка Грейс Гэллоуй как-то засиделась до пяти часов утра над сказками «Тысячи и одной ночи»[859].

В XVIII в. была уже и детская литература. На новый 1767-й год Джон Мейн припас для своих клиентов «развлекательные и поучительные» детские книги, «весьма подходящие для рождественских и новогодних подарков»[860]. Что это могли быть за книги? Как и в наше время, дети охотно читали сказки и басни. Так, виргинский плантатор Уильям Берд приобрел для своих детей, кроме прочего, «Волшебные сказки матушки Банч» и «Сентиментальные басни, предназначенные в основном для леди»[861].

В очень многих семьях чтение было излюбленной формой проведения досуга. Книги часто читали вслух в семейном кругу. Филадельфийка Нэнси Шиппен описывала один из таких вечеров: «Эмелия читала нам “Страдания Вертера”, пока мы работали. Это очень трогательная маленькая история, и она заставила нас с Грейс по-детски всхлипывать и плакать»[862].

Украшением дома нью-йоркского лейтенант-губернатора К. Колдена была «ценная библиотека из отборных книг». Она была таким же необходимым дополнением «благородного» образа жизни, как и роскошный сад, «снабженный равно необходимым и курьезным», изящная мебель и солидный винный погреб. Увы, в случае Колдена все это было уничтожено во время протестов против гербового сбора[863].

Франклин вспоминал, что в годы его юности, в 1720–1730-х гг. к югу от Бостона невозможно было найти приличную книжную лавку. В лавках филадельфийских и нью-йоркских печатников продавались канцтовары, а из печатной продукции только альманахи да баллады. Книги приходилось выписывать из метрополии[864]. На Юге были собственные находки в сфере ритейла. Например, в Уильямсберге (Виргиния), за неимением книжной лавки, книги продавались в местном почтовом отделении. А вот в Бостоне таких проблем не существовало: книготорговцы, вроде уже упоминавшегося Джона Мейна, старались обеспечить новоанглийцам обширное и разнообразное чтение. Если покупка книг была не по карману – их стоимость могла превышать 7 фунтов[865], – можно было прибегнуть к услугам библиотеки.

В 1731 г. была основана «Библиотечная компания» в Филадельфии – старейшая библиотека в Америке. Франклин вспоминал впоследствии: «Так мало читателей было в то время в Филадельфии, и большинство из них были так бедны, что мне при всем старании удалось найти всего пятьдесят человек, главным образом из молодых купцов, готовых заплатить по сорок шиллингов вступительного взноса и далее вносить по десять шиллингов в год. С этим маленьким капиталом мы и начали дело»[866]. В итоге он смог собрать 45 фунтов на закупку книг и потратил их на сочинения по истории и географии, а также подшивки знаменитых альманахов «Tatler» («Болтун») и «Spectator» («Зритель»)[867]. Здесь же было создано что-то вроде кунсткамеры, где хранились античные монеты, окаменелости и даже рука египетской мумии. И здесь же Франклин проводил свои первые опыты с электричеством. Пользоваться библиотечным фондом можно было по подписке[868]. Примеру Филадельфии последовали и в других колониальных городах.

В 1765 г. Джон Мейн устроил передвижную библиотеку. Годовая подписка стоила 1 фунт 8 шиллингов. Мейн предполагал «позабавить человека праздного, дать элегантный и приятный отдых умам людей деловых, незаметно давать знания и поучения под маской развлечения для прекрасного пола». Книги предлагались самые разные, от богословских и философских до Шекспира и других драматургов. Их можно было заказать по каталогу. Сельские жители могли брать по две книги одновременно, при этом оплатив их доставку[869].

Популярным чтением были альманахи. Первый из них был отпечатан в Новой Англии в 1638 г.[870] Альманахи выпускались ежегодно и ставили целью одновременно развлечь читателя и дать ему полезные сведения.

Самым известным был «Альманах бедного Ричарда» Бенджамина Франклина. Серия издавалась с 1733 по 1758 гг. Популярность он снискал благодаря рассыпанным по страницам остроумным изречениям вроде «Рано в кровать, рано вставать – горя и хвори не будете знать», «Рыба и гости портятся за три дня», «Даже величайший монарх на самом гордом из тронов сидит на собственном заду». В последний выпуск альманаха был включен знаменитый «Путь к богатству», который и по сей день является одним из самых переиздаваемых произведений Франклина. Альманах передавал читателям образец «франклиновской морали» – идеал трудолюбивого, самодостаточного человека, обязанного своим преуспеянием только самому себе.

Соперником «Бедного Ричарда» был Натаниэль Эймс из Массачусетса, издававший альманах в течение полувека, с 1725 по 1775 гг. Его тираж был 60 тыс. экземпляров, у Франклина – только 10 тыс.[871] Эймс включал в свой альманах сатирические стихи британских поэтов или собственного сочинения. Были там и изящные эссе, и остроумные диалоги, заимствованные у английских классиков – Поупа, Аддисона, Свифта и др. Были и размышления самого Эймса; например, в альманахе за 1728 г. он поместил рассуждения о жизни на других планетах. Там же можно было найти советы медицинского характера, рекомендацию по ведению хозяйства, обзор текущей европейской политики. Помещался и прогноз погоды на весь год, конечно, весьма неточный. Например, в альманахе Эймса на февраль 1731 г. сообщалось: «На этой неделе будет погода, хотя я ничего об этом не сказал»[872].

Читатели альманахов любили гороскопы ничуть не меньше, чем некоторые наши современники. Эймс и Франклин помещали астрологический материал в своих изданиях, но не упускали случая над ним посмеяться. Таково «Предсказание» Натаниэля Эймса на ноябрь 1749 г.: «Эти сочетания планет сулят сильные ветры и зимние снежные бури; злодеяния индейцев, если не будет мира; а среди нас – вражду, ссоры, разбитые носы и головы, если не сломанные шеи»[873].

Первая успешная газета Америки появилась в 1704 г. в Бостоне и в течение пятнадцати лет оставалась единственной. Поначалу животрепещущие новости узнавали из баллад, подобных тем, какие продавал персонаж шекспировской «Зимней сказки»: «Вот одна, очень хорошая, – на самый жалостный голос: о том, как жена ростовщика родила двадцать мешков золота, а потом захотела поесть гадючьих голов и жареных лягушек»[874]. В этом жанре отметился даже Бенджамин Франклин. В юности он написал балладу о пленении знаменитого пирата Эдварда Тича, от которой сохранились только отдельные стихи[875].

К середине XVIII в. пресса уже заняла свое место в американском обществе. В 1750 г. на Атлантическом побережье издавалось 12 газет, в 1775 г. – 48. Они были обычно еженедельными и имели средний тираж 500–600 экземпляров. Сравнительно малая периодичность и небольшие тиражи не мешали американским газетам иметь преданных читателей. Недаром сварливая супруга, описанная в «Boston Gazette», жаловалась, что ее муж весь вечер читает газету, а на жену не обращает внимания[876]. Газеты включали обширные перепечатки материалов из английской прессы. Колониальный редактор «орудовал чаще ножницами и клеем, чем пером»[877]. А вот в бурные предреволюционные годы редакторы стали могущественными лидерами мнений, формировавшими отношение американцев к текущим политическим вопросам. В газетах стало больше аналитики; новости метрополии потеснились, уступая место американским[878].

Конфликт с Великобританией изменил интеллектуальный досуг американцев. Гербовый сбор, вступавший в силу 1 ноября 1765 г., резко удорожал периодические издания: нужно было уплатить налог в полпенни за каждый экземпляр газеты плюс два шиллинга за каждое напечатанное в ней объявление. Выходило накладно.

Газеты выходили в траурной рамке; печатали в верхнем углу, где должен был размещаться гербовый штамп, изображение черепа и костей; оплакивали собственную смерть, подобно «Pennsylvania Journal». На первой странице этой газеты красовался гроб, а под ним следующая эпитафия: «Здесь покоятся останки “Pennsylvania Journal”, которая рассталась с жизнью 31 октября 1765 г. по причине гербового штампа, в возрасте 23 лет»[879]. Альманах Эймса на 1766 год вышел заблаговременно, чтобы дать читателям возможность приобрести его по обычной цене. В своей рекламе издатель указывал цену «до того, как вступит в силу гербовый сбор» – полдоллара за шесть экземпляров или шесть медяков за один. После рокового 1 ноября, предупреждал Эймс, цена должна возрасти более, чем вдвое[880]. Некий автор в «Boston Gazette» предлагал радикальное решение: писать на древесной коре вместо бумаги и таким образом избежать необходимости ставить гербовую марку[881].

С 1767 г., после новых попыток Парламента ввести налоги в колониях, возникла новая проблема. Колонисты бойкотировали импорт, и новинки европейского книжного рынка стали недоступны. Чтобы как-то утешить книголюбов, «Virginia Gazette» подробно пересказывала сюжет свежего бестселлера – «Простодушного» Вольтера[882].

В это время американцы стали активно интересоваться политикой, и это повлияло на выбор чтения. В Бостоне можно было прочесть сборник острот популярного оппозиционера Дж. Уилкса, в котором можно было почерпнуть также «патриотические тосты»[883]. Джон Мейн, стараясь удовлетворить растущий спрос, предлагал бостонцам купить «все последние политические памфлеты, касающиеся Америки и министерства»[884]. Даже самые неполитизированные читатели получали возможность познакомиться с политическими теориями великих философов XVIII в. и определить собственную позицию по актуальной проблеме прав Америки и Парламента.

Глава 9. Транспорт, дороги, почта

Дороги Америки. Пешком, верхом, в экипаже или на лодке. Контроль передвижений во время войны. Постоялые дворы, гостиницы, трактиры. Путешественники через Атлантику – вольные и подневольные. Почтовая служба

Дороги Америки

Колонизация Северной Америки вряд ли была бы возможна без строительства дорог. Поначалу использовались просто индейские тропы. Грузы перевозили во вьюках. Но довольно рано колониальные власти занялись развитием дорожной сети. Например, в Северной Каролине начала XVIII в. были приняты жесткие стандарты: дорога должна была быть шириной не менее 10 футов и очищена от деревьев и кустарников. Кто ее должен был строить? Все мужчины-налогоплательщики колонии. Они собирались два раза в год, в апреле и сентябре, корчевали деревья и кусты, расчищали путь, чинили мосты. За неявку без уважительной причины полагался штраф. От обязанности чинить дороги освобождались только члены колониальной ассамблеи, судьи, коронеры, священники англиканской церкви, и то при условии, что пошлют за себя на работу трех человек[885].

Но то ли усилия северокаролинцев оказались неадекватными масштабам задачи, то ли закон работал плохо. Во всяком случае, именно эта колония «прославилась» худшими дорогами Северной Америки. Английский миссионер Джордж Кейт делился своим экспертным мнением, правда, за несколько лет до принятия описанного выше закона: «Я проехал по разным частям Северной Каролины около ста миль и удостоверяю из своего собственного опыта, что путешествовать в этом краю и трудно, и обходится дорого, особенно для чужаков, потому что обычно колеи глубокие и дороги запутанные, и нельзя безопасно путешествовать без проводника»[886]. К концу XVIII в. обычная дорога здесь все еще представляла собой просеку.

К середине века пути сообщения в колониях несколько улучшились. Показательна история Большой фургонной дороги, проходившей через Большую долину между Голубым хребтом и Аппалачским плато от Пенсильвании до Северной Каролины, а оттуда до Джорджии. Она обеспечивала связь между Севером и Югом. Поначалу это была всего лишь тропа. Но колонисты рубили деревья, находили подходящие броды через реки и обходили препятствия. И со временем через Большую долину уже могли пройти тяжелые фургоны-конестоги. Они везли промышленные товары жителям фронтира и возвращались, нагруженные шкурами, мукой, зерном. Летом дорога была забита погонщиками, которые вели свой скот на рынок. Фургонная дорога превратила Большую долину в «лучший край для бедняка», «хлебную корзину» Пенсильвании. В середине XVIII в. сюда, а затем и дальше на Юг хлынули мигранты – ольстерские шотландцы, немцы из Рейнланд-Пфальца. Вдоль дороги вырастали городки. Во время войны она стала ключевой линией снабжения американского сопротивления, особенно на Юге. Но путешествие все еще было медленным и трудным, и в течение многих лет топор, кирка и лопата были абсолютно необходимыми инструментами для любого, кто ехал по здешним местам. Дорога часто бывала размыта дождями или заблокирована упавшими ветвями или деревьями. Бенджамин Франклин как-то повредил руку, упав с повозки, когда она подпрыгивала на глубоких колеях Фургонной дороги.

Более мелкие транспортные артерии фронтира были еще хуже. Израэль Шрив, бывший солдат Континентальной армии, описывал каменистые дороги Аллеган, на которых фургон все время грозил развалиться на куски. А где-то, наоборот, местность была болотистой, и колеса увязали по ступицы. Когда у одного из его фургонов все же сломалось колесо, за мастером, способным его починить, пришлось добираться четыре мили[887]. В день ему удавалось сделать 12–13 миль.

На восточном побережье функционировала Королевская почтовая дорога. Ко времени Американской революции она связывала все крупные приатлантические города, от Бостона до Саванны. Ее состояние было тоже далеко от идеала. Делегату Конгресса, приехавшему в Филадельфию из Нью-Йорка, потребовалась четверка лошадей, чтобы вытаскивать карету из грязи на пенсильванских дорогах[888]. К тому же почти все путешественники жаловались на некорчеванные пни, торчавшие посреди дороги. Опасность застрять в грязи была не самой страшной. В декабре 1788 г. близ Саутбери (Коннектикут) был ограблен поденщик. Разбойники заманили его на малоезжую дорогу, а там отобрали все заработанное (десять долларов) и без церемоний полоснули ножом по горлу. К счастью, рана оказалась неглубокой, и жертве ограбления удалось выжить[889].

Война за независимость, по-видимому, на какое-то время прекратила дорожное строительство. Но после ее окончания штаты снова смогли уделить внимание проблеме транспорта. Например, мэрам и олдерменам новых городков Вермонта предоставлялось право прокладывать большие дороги для местного пользования. Для расчистки дорог в глуши землевладельцы близлежащих городков облагались особым налогом[890]. Пенсильванские власти уповали на поощрение частной инициативы. Корпорации, строившей мост через Скулкилл близ Филадельфии, полагалась мостовая пошлина в течение нескольких лет, пока не будут компенсированы ее расходы на строительство. После этого мост подлежал национализации, и проезжать или проходить по нему уже можно было беспошлинно[891].

Однако штаты ревниво оберегали собственный суверенитет, и это пагубно отражалось на состоянии дорожной сети. В 1786 г. автор статьи в «Freeman’s Journal» анализировал проект большой дороги, которая должна была связать районы Потомака и Огайо и частично пройти по территории Пенсильвании. Он был искренне возмущен: какое право имели Мэриленд и Виргиния таким образом вторгаться в другой штат?[892] Конгресс же мог заниматься дорогами только в пределах «национального домена» западных земель[893], да и то не имел для этого денег.

Свои надежды на изменение ситуации американцы связывали с принятием новой Конституции. Историк и политик Дэвид Рамсей мечтал: «При той стабильности и энергии, которые обещает нам наша новая Конституция, мне грезится, что я вижу реки разных штатов повенчанными друг с другом. Западная страна примкнет к морскому побережью, в то время как дороги с заставами позволят путешественникам легко и быстро пересечь всю нашу страну»[894]. И действительно, федеральное правительство энергично взялось за решение проблемы. Его ответом стал тип дороги, известный еще в средневековой Англии. Она называлась «дорогой с заставами» (turnpike) и получила название от заставы, которую организовывали через каждые 10 миль. У такого барьера путешественники должны были заплатить пошлину, чтобы продолжить путь. «Дороги с заставами» строились на «подушке» из разных слоев щебня, что обеспечивало дренаж и устраняло многие проблемы путешествия в плохую погоду. Эти дороги были достаточно широки для больших конных повозок и за счет хорошего состояния сокращали время в пути. Например, 62-мильное путешествие из Ланкастера (Пенсильвания) в Филадельфию тогда занимало больше недели. Используя Ланкастерскую дорогу, можно было добраться менее чем за четыре дня. Ланкастерская дорога и стала первой в США «дорогой с заставами»: движение по ней открылось в 1794 г. За ней последовали другие: в 1800–1850 гг. дорожная сеть США выросла в восемь раз[895]. Однако «дороги с заставами» порождали также очевидную проблему: они удорожали перевозку. В 1828 г. Жан-Батист Сэй[896] объяснял своим слушателям в Коллеж де Франс, что жители приатлантических городов Соединенных Штатов «отапливают свои дома английским каменным углем, который привозят к ним более чем за тысячу лье, предпочитая его дровам из своих собственных лесов, которые находятся в десяти лье. Перевозка на десять лье по суше обходится дороже, нежели на тысячу лье морем»[897].

Можно было, конечно, использовать могучие реки Нового Света: Гудзон, Огайо, реку св. Лаврентия и особенно Миссисипи. В 1786 г. Конгресс принял решение: по Миссисипи и всем рекам, в нее впадающим, граждане США могли путешествовать беспошлинно. В 1787 г. это условие было инкорпорировано в Северо-Западный ордонанс[898]. Однако Испания (которой в то время принадлежала Луизиана и, следовательно, устье Миссисипи с Новым Орлеаном) претендовала на исключительные права на великую реку. Важнейшая (да, фактически, и единственная) транспортная артерия на Западе США оказалась для американцев закрытой. Лишь в декабре 1788 г. им вновь было позволено плавать по Миссисипи до Нового Орлеана и вести торговлю там, а полной свободы судоходства по «отцу вод» они добились лишь в 1795 г.[899]

Европейский опыт подсказывал и еще одно решение. Там тоже перевозки по воде были выгоднее, чем по суше, и Европа XVIII столетия занялась строительством каналов. В Америке их главным энтузиастом стал Джордж Вашингтон. Он рассуждал: «Расширьте внутреннее судоходство восточных вод – сообщайте их как можно ближе (превосходными дорогами) с теми, которые идут на Запад. Откройте их для Огайо – и те другие, которые простираются от Огайо к озеру Эри; и мы не только притянем продукцию западных поселенцев, но и торговлю мехами и шкурами с озер к нашим портам (ведь они ближе всего и удобнее для транспортировки). И наш экспорт удивительным образом возрастет, в то время как мы свяжем этих людей с нами цепью, которая никогда не может быть разорвана»[900].

В 1785 г. была основана Потомакская компания, которая должна была связать реку Потомак со Старым Северо-Западом[901]. Это был любимый проект Вашингтона, взлелеянный еще в бытность его землемером на виргинском фронтире. Представители Виргинии и Мэриленда собрались в гостях у Вашингтона в его поместье и заключили «Маунт-Вернонский договор», предусматривавший свободную навигацию по Потомаку. Они также договорились встретиться в Аннаполисе и пригласить туда делегатов из других штатов, чтобы выработать единые правила торговли для всей Конфедерации. Аннаполисский конвент, в свою очередь, привел к Конституционному конвенту в Филадельфии. Так Конституция США во многом была обязана своим появлением попытке построить канал.

Потомакский канал оказался куда менее успешным, чем Конституция. Его строительство началось в 1785 г., но первый участок был введен в эксплуатацию только спустя 10 лет. Он нес бревенчатые плоты, называвшиеся почему-то «гондолами», груженые углем, железом, зерном или виски. В 1820-х он не выдержал конкуренции с каналом Эри и был закрыт.

История канала Эри, заработавшего в 1825 г., была долгой и драматичной[902]. Идея его постройки появилась еще в 1780-х гг. Длина канала должна была составить 363 мили, необходимо было построить 83 шлюза. Но средства не смогли найти даже для геодезических работ. На том бы все и закончилось, если бы не упорство мэра Нью-Йорка, а потом губернатора штата Нью-Йорк Девитта Клинтона. Именно он активнее всех работал в комиссии канала Эри, созданной в 1810 г. Он же нашел наконец деньги в казне своего штата (расходы, кстати, окупились в течение десяти лет) и добился успешного завершения строительства. И он же первым проплыл от Атлантики до озера Эри на пакетботе. «Клинтоновская большая канава», как ее называли недоброжелатели, исправно трудилась, перевозя грузы и пассажиров. Именно ей приписывают успех Нью-Йорка как крупнейшего коммерческого центра. Канал привлекал бизнесменов, чьи транспортные расходы с его помощью сокращались в десять раз, переселенцев на Средний Запад и просто туристов, очарованных красотой ландшафта. Его воспевали Мелвилл и Готорн, Марк Твен и Гарриет Бичер-Стоу, пока нью-йоркская легислатура дебатировала, не следует ли по-христиански перекрывать шлюзы по воскресеньям. На берегах канала прошел первый конвент феминисток в Сенека-Фоллз и зародилась религия мормонов – в городке Пальмира, где одно время жил ее основатель Джозеф Смит. Появлялись и совсем неожиданные путешественники: со временем канал Эри стал последним перегоном «подземной железной дороги», по которому беглые рабы могли добраться до канадской границы; в Канаде они могли считать себя в полной безопасности.

Пешком, верхом, в экипаже или на лодке

Самым дешевым способом путешествия по революционной Америке было, конечно, пойти пешком. На самом деле американцы частенько отправлялись на дальние расстояния, как тогда говорили, на Лодыжкином пони (by Shanks’ pony). Пешком перемещались между фермами поденщики в поисках работы, лудильщики и другие мелкие мастеровые. Пешком, взгромоздив на плечи тюк с товарами, шли такие коробейники, как Гарви Бёрч – герой романа Дж. Фенимора Купера «Шпион» (1821). Большинство горожан тоже пешком ходили по своим делам, ведь городского общественного транспорта в Америке XVIII в. еще не было. Хозяева не всегда считали нужным тратиться на верховое животное для слуги. В романе Х.Г. Брекенриджа «Современное рыцарство» (1792) капитан Фарраго путешествует верхом, но его слуга Тиг трусит рядом на своих двоих.

Таким образом люди XVIII столетия могли делать внушительные концы. «Boston Evening Post» в 1770 г. публиковала историю, в которой любопытство читателей вызывал скорее возраст героинь, чем их способ передвижения: две дамы из графства Дачесс (Нью-Йорк), одна в возрасте 78 лет, вторая на год старше, проделали путь от Род-Айленда до своего графства пешком, пройдя 180 миль за 10 дней[903].

Можно было и поехать верхом, если у вас были средства купить или нанять лошадь. Цена лошади колебалась от 5 до 1000 фунтов, в зависимости от породы, скорости и экстерьера.

Существовали, разумеется, и разнообразные экипажи, кареты, повозки. В докладе А. Гамильтона о погашении государственного долга, сделанном в 1792 г., упоминались карета (coach), чериот (chariot, легкая четырехколесная карета, имевшая только задние сиденья), четырехколесный фаэтон (phaeton), двухколесный экипаж с откидывающимся верхом (chaise), закрытая двухколесная одноколка (chair), дрожки (sulkey). Интересно, что в перечне нет удобных карет, предназначенных для езды на дальние расстояния, – берлин и дормезов. Из грузовых повозок Гамильтон перечислял фургоны (waggons), телеги (wains), подводы (drays) и тележки (carts)[904].

Первые кареты были привезены в колонии еще в 1620-х гг., однако скорее для престижа, чем для практического использования: по американским дорогам было трудно передвигаться в экипаже не только в XVII, но и в XVIII в. Маркиза де ла Тур вспоминала свое путешествие из Коннектикута в Нью-Йорк с некоторым ужасом: «По этим великолепным лесам была проложена дорога шириной всего в две тележных колеи. Она представляла собой простую просеку, на которой деревья, срубленные под корень, были повалены налево и направо, чтобы оставить свободный проезд. Одному Богу ведомо, как нас трясло, когда попадались пни, срубленные не вровень с землей»[905]. Иной раз измученного тряской пассажира выносили из экипажа за руки, за ноги и укладывали отлеживаться в трактире перед следующим, не менее мучительным днем пути.

Но дело было не только в удобстве. Грейс Гэллоуэй недаром переживала, когда ее карету конфисковали революционные власти. Как и в Европе, кареты были признаком статуса. Говернер Моррис, принадлежавший к нью-йоркской элите, с гордостью подчеркивал, что его близкие знакомые «из тех, кто ездит в каретах»[906]. В каретах приезжали послы на аудиенцию в Конгресс. А вот у самих конгрессменов не всегда была возможность приобщиться к роскоши. Джеймс Ловелл сетовал: «Вы говорите о моем [возможном] приезде в Бостон. У меня нет лошади. Разве что я сбегу от своих долгов и буду побираться по дороге: помогите делегату Массачусетса добраться до дома»[907].

Для экономии дорожных расходов можно было прибегнуть к своеобразному «каршерингу». Объявление, напечатанное в 1770 г. в «Boston Gazette», предлагало «любому джентльмену или леди общительного нрава», кому нужно попасть в Нью-Йорк или Филадельфию, разделить одноколку с книготорговцем Робертом Беллом[908].

Демократичным средством передвижения считался дилижанс. Так, из Нью-Йорка до Филадельфии можно было доехать за три с половиной доллара дилижансом «Старой линии». Отправление три дня в неделю, по понедельникам, средам и пятницам. Владельцы компании уверяли пассажиров, что их ни в коем случае не бросят на дороге из-за нехватки кучеров, лошадей или экипажей[909]. Даже представители элиты не брезговали дилижансами. Жак-Пьер Бриссо ехал в компании сына губернатора Нью-Джерси, и это вдохновило его на размышления о демократии в Америке: «Американские дилижансы – это настоящие политические экипажи. Я знаю, что французские петиметры[910] предпочли бы пеструю карету с хорошей подвеской; но такие катятся в странах Бастилии, в странах, страдающих от большого неравенства и, следовательно, от большой нищеты»[911]. Дилижансы можно было использовать и как службу доставки. В 1767 г. часовщик, проживавший в Сэйлеме, перенес свою мастерскую в Бостон, но, не желая терять своих клиентов в провинции, предлагал жителям Сэйлема и Марблхеда присылать ему часы в починку при помощи дилижанса, «который ходит регулярно три раза в неделю между Сэйлемом и Бостоном»[912].

Недостаток дилижансов как средства передвижения заключался в полном отсутствии комфорта. Английский путешественник, оказавшийся в США в 1790‐х гг., не мог найти достаточно выразительных слов для описания этой «неуклюжей и неудобной машины». Дилижанс, который он вдохновенно проклинал, был рассчитан на двенадцать человек. Забираться нужно было с переднего колеса и рассаживаться по поперечным скамьям без спинок. Самой удобной считалась задняя скамья: там можно было прислониться к задней стенке экипажа. Обычно эти места галантно предоставляли дамам. От капризов погоды пассажиров несколько защищали кожаные занавески, что не мешало основательно промокнуть в ветреный и дождливый день[913]. Такой способ путешествия был доступен не везде. Джордж Вашингтон отмечал, что «линия дилижансов в настоящее время прервана в некоторых частях Новой Англии и полностью прекращена на Юге»[914].

Зимой северяне пересаживались в сани, прикрывая ноги от мороза овчинами и бизоньими шкурами.

На Западе кареты и дилижансы не появлялись. Здесь было царство тяжелого фургона-конестоги, какие делали в Пенсильвании. Бриссо описывал переселенцев и их транспортные средства: «Авангард состоял из двух молодых женщин, ехавших верхом, и сопровождавшего их юноши. Женщины, со свежим цветом лица, полные живости и скромно одетые, ехали впереди, чтобы приготовить место для ночлега. Через час показались основные силы: два фургона, полные детишек, играющих на матрасах, посреди домашней утвари. За ними присматривала старуха. Рядом с фургонами шли молодые женщины и остальные дети. “Куда вы идете?” – спросил я. “В Огайо”, – ответили они весело»[915].

Тяжелая конестога могла везти до 5,5 тонн груза. Тягловой силой служили лошади особой породы или волы. Швы в кузове фургона были просмолены, чтобы защитить их от протекания при переправе через реки. Кроме того, на случай непогоды был натянут жесткий белый брезентовый чехол. Рама и подвеска делались из дерева, а колеса часто имели железную оправу для большей прочности. Сбоку фургона крепились бочки с водой, а сзади – ящик с кормом для лошадей. Обычно конестога не возила пассажиров. Ее тормозная ручка располагалась с левой стороны между колесами, и возница либо шел рядом с фургоном, либо мог присесть на «ленивую» выдвижную доску, с которой можно было дотянуться до тормоза. В колониальные времена конестоги двигались вместе с потоком переселенцев через Большую долину в Аппалачах на Юг. После Американской революции они возили грузы из Питтсбурга и Огайо. Во время Войны за независимость конестогские фургоны, выкрашенные в красный, белый и синий цвета, перевозили припасы для армии.

Миссионер м-р Эрмстон, разъезжавший по Северной Каролине в начале XVIII в., авторитетно замечал: «Кто захочет хорошо исполнить свою миссию, должен обзавестись не только хорошим конем, но и большой лодкой и парой опытных лодочников»[916].

По рекам Северной Америки курсировали суденышки, переправлявшие людей и грузы. Самыми маневренными и легкими были каноэ, сделанные на индейский манер. Именно в каноэ или похожей маленькой лодке пробирался на английский корабль экс-губернатор Массачусетса Бернард, опасавшийся какой-нибудь прощальной демонстрации ненавидевших его бостонцев[917]. Во время войны генерал Чарльз Ли посылал своего адъютанта на разведку в таком же каноэ[918].

Несколько больше каноэ был периаугер (перриаугер, периагуа) – двухмачтовая лодка, выдолбленная из ствола болотного кипариса. Английский натуралист Джон Лоусон описывал периаугеры: «На суденышках такого рода пересекают реки, ручьи и бухты, перевозят товары и древесину с одной реки на другую. Некоторые из них так велики, что могут нести тридцать бочонков, хотя сделаны из одного ствола»[919]. Они применялись для перевозки грузов, переправы, патрулирования рек и прибрежных бухт. Баронессе Ридезель пришлось свести не совсем приятное знакомство с этим или похожим суденышком: «Едва мы отошли от берега, лодочник выпрыгнул и оставил нам только одного из своих людей, который не знал даже, как правильно управляться с рулем, и в итоге из-за его неумения и противного ветра мы плавали вверх-вниз по реке в большом страхе более пяти часов, прежде чем наконец достигли другого берега»[920]. Отец будущего миллионера Корнелиуса Вандербильта был лодочником в нью-йоркском порту и возил на периаугере товары и пассажиров со Стейтен-айленда на городской рынок. Юный Корнелиус тоже начинал с собственного периаугера под названием «Быстроходная»[921].

Периаугеры использовались и на Миссисипи, но в основном грузы по великой реке везли (когда это было возможно) своего рода большие плоты с бортами – флэтботы (flatboats). Торговля на флэтботах началась в 1781 г., когда пенсильванский фермер Джейкоб Йодер построил первую такую лодку на реке Мононгахела. Предки Йодера иммигрировали из Швейцарии, где похожие небольшие баржи, называемые вейдлингами, до сих пор широко распространены и используются для перевозки товаров вниз по реке. Йодер сплавлял муку вниз по реке Огайо и Миссисипи в порт Нового Орлеана. За ним потянулись другие флэтботы. Они почти всегда ходили лишь в одну сторону (вниз по течению), а в Новом Орлеане их разбирали на пиломатериалы. До самой Гражданской войны такие суда возили грузы по Миссисипи. Флэтбот был серьезным капиталовложением для фермера со Среднего Запада. Он стоил около 75 долл. в 1800 г. (более 1000 долл. на современные деньги).

Пароход Джона Фитча на реке Делавэр в Филадельфии. Гравюра 1787 г.

В 1787 г. на реке Делавэр появилась техническая новинка – пароход, сконструированный коннектикутцем Джоном Фитчем. Изобретение прошло успешные испытания в присутствии делегатов Конституционного конвента. Франклин комментировал: «Большая лодка, движимая силой пара… преодолевает течение и, похоже, обещает быть полезной, когда машинерию удастся упростить и снизить расходы»[922]. В 1790 г. состоялся первый пассажирский рейс: 30 человек прокатились на пароходе от Филадельфии до Берлингтона (Нью-Джерси) и обратно. К сожалению, Фитч оказался лучшим изобретателем, чем предпринимателем, и его пароходное предприятие обанкротилось. Пароходы стали обычным явлением в США только в XIX столетии, благодаря усилиям Роберта Фултона.

Контроль передвижений во время войны

Во время войны путникам нельзя было просто пойти куда глаза глядят: а ну как это беглый лоялист или английский шпион? Перемещения контролировались с помощью сертификатов. Такие документы не были нововведением революционеров. В колониальные времена они тоже иногда служили для того, чтобы контролировать население. В 1715 г., во время Тускарорской войны[923], северокаролинские власти, опасаясь, что население колонии разбежится, ввели паспорта для желающих поехать в соседнюю Виргинию. Они просили виргинские власти арестовывать всех северокаролинцев, путешествующих без паспорта[924]. Особые сертификаты полагались в Коннектикуте темнокожим слугам, неважно, рабам или свободным. Без сертификата паромщики не могли переправлять их через реки. Любой мог схватить такого путешественника и отвести к судье. Если это оказывался беглый раб или сервент, его возвращали хозяину. Если речь шла о свободном афроамериканце, он все равно должен был оплатить издержки, связанные с его задержанием[925].

Во время Войны за независимость контролировались вообще любые передвижения. В Коннектикуте нельзя было путешествовать из города в город без сертификата от военных или гражданских властей. Там было указано, откуда и куда следует человек, а также подтверждалось, что он – «друг свобод Соединенных Штатов». Проверять на наличие сертификата следовало всех проезжающих, неважно, имели они вид джентльменов или попрошаек. Не имеющие бумаг подлежали задержанию, если только не могли доказать, что их дело совершенно законно и никак не может повредить США[926]. В Пенсильвании без такого сертификата не рекомендовалось пускаться в путь: задержанных без соответствующего документа вне постоянного места жительства следовало доставлять к мировому судье. Закон предписывал подозревать такого путника в шпионаже или враждебности к Соединенным Штатам. У судьи подозрительный мог сравнительно легко оправдаться, просто присягнув на верность своему штату. Однако в случае отказа его отправляли в тюрьму без права освобождения под залог. Из-под действия закона освобождались конгрессмены, солдаты и офицеры Континентальной армии, купцы и моряки, ведущие дальнюю торговлю[927].

Постоялые дворы, гостиницы, трактиры

Таверна Лемюэля Робинсона в Дорчестере, под вывеской «Древо свободы», предлагала путешественникам удобный ночлег и угощение. Отмечалось, что в таверне не будет местных выпивох, «каковые часто бывают неприятны путешествующим». Постоянным клиентам предлагалось особое угощение[928]. Трактиры, таверны, кофейни в Америке XVIII в. зачастую служили станциями для дилижансов и предоставляли утомленным путешественникам возможность переночевать, перекусить или просто отдохнуть от тряски по усеянным пнями дорогам. Таверна также служила почтой. Кроме того, в тавернах происходил набор и развертывание ополченцев. Перед сражением при Лексингтоне[929] ополчение собиралось в таверне Бакмана, прежде чем выйти на Лексингтон-Грин и сделать первые выстрелы Войны за независимость.

В Массачусетсе на дорогах, ведущих в Бостон, таверны и постоялые дворы располагались примерно через каждые восемь миль, что позволяло путешествовать в зимние холода, имея возможность согреться внутри и снаружи. А вот на Юге гостиничный бизнес был не так развит. С этим столкнулась в Северной Каролине Дженет Шоу[930]. Вместо этого в северокаро-линских домах, особенно вдоль маршрутов дилижанса, делали специальные комнаты для путешественников. Эти маленькие помещения пристраивались к внешней стене дома, там ставили кровати и еще кое-какую необходимую мебель. Как правило, плата за такое размещение не взималась, и, поскольку большинство комнат путешественников не имели дверей, ведущих внутрь дома, владелец дома мог вообще не контактировать со своим ночным «гостем».

В северных и среднеатлантических штатах постоялые дворы возникали с завидной легкостью. Маркиза де ла Тур рассказывала: «В Америке, когда выстроен непритязательный дом в лесу и поблизости от дома есть дорога, даже если по этой дороге за весь год пройдет только один человек, все равно первой тратой для хозяина становится приобрести вывеску, а первой заботой – поставить столб, чтобы ее повесить. Затем к столбу прибивают пониже вывески ящик для писем, и это место, через которое вы проезжаете по едва проложенной дороге, на карте уже называется городом»[931].

В глуши постоялые дворы представляли собой жалкие лачуги, грязные и кишащие паразитами. На фронтире можно было наткнуться на таверну, где не подавали вообще ничего, кроме виски. Часто путники в полудиких краях завтракали на берегу какого-нибудь ручья или в придорожной кузнице[932].

Как далека была от этих непритязательных заведений знаменитая «Индейская королева» в Филадельфии! Там останавливались конгрессмены и делегаты Конституционного конвента. Ливрейный слуга подавал посетителям тазик, чтобы смыть дорожную пыль, а затем – чай и лондонские журналы[933]. Манассия Катлер, священник из Массачусетса, расхваливал элегантный стиль «Индейской королевы» и ее просторные холлы[934].

Но вот что вам вряд ли удалось бы, даже в самой фешенебельной гостинице, – это получить отдельный номер. Летом 1787 г. виргинские делегаты, приехавшие на Конституционный конвент (их было шестеро[935]), разместились в одной комнате «Индейской королевы» и еще считали, что это неплохо[936]. Такой вариант размещения действительно был не самым худшим. На постоялых дворах поскромнее могло случиться, что двое-трое гостей делили не только комнату, но и кровать. Такую ситуацию описывала маркиза де ла Тур: «Гостиница была очень хорошая, а главное, безупречно чистая. Но роскошь белых простыней была тогда еще неизвестна в этой части Соединенных Штатов. Потребовать постельного белья, не бывшего в употреблении, представлялось фантазией, которой никто бы не понял, и более того, когда кровать была более или менее широка, вам запросто предлагали пустить туда второго постояльца. Именно это случилось в Лебаноне тем же вечером с господином де Шамбо. Посреди ночи внезапно послышались французские ругательства, которые мог отпускать только он. Утром он нам рассказал, что около полуночи его разбудил некий господин, без церемоний улегшийся на свободную часть двуспальной кровати, на которой он спал. Рассерженный этим вторжением, он тут же соскочил с кровати с другой стороны и провел ночь на стуле, слушая храп своего соседа, которого его гнев нисколько не беспокоил»[937].

Несколько большие удобства ожидали путешествующих леди. Например, в таверне «Микки» в Шарлотсвилле (Виргиния) были специальные комнаты для дам с детьми и служанками. Для дамы была предусмотрена отдельная кровать, для детей – колыбели, а для служанки – выдвижная постель.

Не так-то просто было и пробиться к камину, чтобы согреться после зимней дороги. Бенджамин Франклин, как рассказывали, нашел-таки выход из затруднения. Увидев, что сгрудившиеся у камина путешественники не желают дать место новоприбывшему, Франклин громко спросил конюха, не забыл ли тот дать его коню… устриц.

– Устрицы! Да что вы, сэр, ни один коняга не станет есть устриц!

– Думаешь, нет? Ну, просто попробуй. Дай моему конику дюжину на тарелке, и увидишь, что будет! – ответил Франклин.

Все посетители кинулись в конюшню поглазеть на коня, который ел устриц. Через несколько минут они вернулись с конюхом, который возмущенно воскликнул: «Ну не говорил ли я вам, что коняга устриц не ест! Да ваш коняга на них и глядеть-то не хочет!» – «Нет? Вот глупый, – ответил Франклин, грея руки перед огнем. – Тогда просто отдай их мне. Я съем их за него»[938].

Привычным проклятием даже лучших постоялых дворов были крысы, мыши и насекомые. Английский путешественник, остановившийся в 1790-х гг. в филадельфийской «Городской таверне», соперничавшей с «Индейской королевой», обнаружил там «старых мучителей, клопов»[939]. Конгрессмен Сэмюэль Холтен и вовсе вынужден был бежать из какой-то пенсильванской гостиницы, где хотел переночевать. Клопы его выгнали[940]. Даже на главных магистралях, таких как Бостонская почтовая дорога, путешественники регулярно сообщали, что в тавернах плохая еда, жесткие кровати, тощие одеяла, скудное отопление и плохое обслуживание. В одно из воскресений 1789 г. Джордж Вашингтон, путешествуя по Коннектикуту, обнаружил, что местные жители не одобряют поездки в «день Господень», и поэтому провел день в таверне Перкинса, «которая, кстати, не очень хороша»[941].

И наконец, трактирщики пользовались не слишком хорошей репутацией. Джефферсон предупреждал путешественников: «Люди, которых вы, естественно, увидите больше всего, будут трактирщиками, камердинерами и почтальонами. Это банальные негодяи в любой стране»[942]. Речь шла о европейских постоялых дворах, но в Америке дела обстояли не лучше. Колониальные законы требовали, чтобы владельцы гостиниц предоставляли подходящее жилье по разумной цене. После провозглашения независимости Конгресс рекомендовал легислатурам штатов регулировать прейскуранты трактирщиков[943]. Однако эти рекомендации, видимо, соблюдались не лучше, чем вообще максимум цен в революционной Америке. Во всяком случае, баронесса Ридезель в ужасе смотрела на трактирный счет: за постой двадцати человек в течение шести недель с нее спросили 32 тысячи долларов, «конечно, в американских бумажных деньгах, что составляло примерно четыреста гиней»[944].

Путешественники через Атлантику – вольные и подневольные

Джон Хэнкок[945] предлагал желающим место для трансатлантического плавания на бригантине «Паоли», обещая «хорошие помещения для пассажиров»; плавание должно было состояться через три месяца после публикации объявления[946]. Такой долгий срок до отплытия был необходим, чтобы как следует подготовиться. Переход через Атлантику был нешуточным предприятием. Абигайль Адамс делилась переживаниями с мужем: «Океан так грозен, я покидаю свое жилище и свою страну, оставляю своих детей, своих друзей с мыслью, что, может быть, я никогда не увижу их снова… – в самом деле, мой дорогой друг, бывают часы, когда я чувствую себя не в состоянии выдержать испытание»[947]. Дебора Франклин и вовсе не решилась последовать за мужем в Париж, потому что панически боялась океана.

Для каботажных плаваний и для переходов через океан могли использоваться суда разных типов – одномачтовые шлюпы, двухмачтовые бригантины, трех- или четырехмачтовые шхуны. Один такой корабль был найден в 1982 г. при раскопках на Манхэттене. Это оказалась «Принцесса Каролина» – трехмачтовик с прямыми парусами. Корабль был построен, видимо, в Виргинии и возил табак из Чесапиского залива на Британские острова. Также для связи между Великобританией и ее колониями служили двух- или трехмачтовые пакетботы – небольшие почтово-пассажирские суда. В XVIII в. многие из них строились в Новой Англии. Опытные корабелы начинали строить судно зимой, летом спускали его на воду, а осенью продавали.

Если вам так же везло, как юной Пэтси Джефферсон[948], вы могли пересечь океан за пять-шесть недель без особых приключений. «У нас был чудесный переход на прекрасном новом корабле, который до этого совершил только одно плавание. Пассажиров было всего шесть, и все они были знакомы папе, и всю дорогу весело светило солнце, а море было спокойно, как река», – вспоминала Пэтси[949].

Во время войны переход через Атлантику мог быть намного более драматичным. Джон Адамс отправился с дипломатической миссией в Европу на военном фрегате «Бостон». Плавание оказалось настолько трудным, что моряки всерьез считали фрегат «неудачливым». Они попали в шторм, который отбросил их более чем на 200 миль от курса. Молния ударила очень близко к крюйт-камере с порохом, расколола грот-мачту, убила одного человека на борту и ранила еще около двадцати. Как-то фрегату пришлось вступить в бой с британским судном «Марта». Капитан Сэмюэль Такер приказал Адамсу спуститься вниз. Но среди ядер и пуль, летевших повсюду – некоторые из них попали в корпус корабля, некоторые в мачту над головами матросов, – капитан увидел Адамса с винтовкой. Как сказал Такер позже, его пассажир выглядел, «точно один из моих морских пехотинцев»[950].

Но даже при самых благоприятных обстоятельствах длительное плавание вдали от берегов было нелегким испытанием для психики непривычных к такому пассажиров. Время тянулось долго. Франклин в дороге наблюдал за летучими рыбами, пытался описать океанские водоросли. Юный Джон Куинси Адамс[951] гордился тем, что выучил названия всех парусов на «Бостоне», а вот его отец не чувствовал в себе сил хотя бы взяться за изучение французского. Он записывал в дневник: «Наш маленький мир весь мокрый и сырой: я ничего не могу ни есть, ни пить без тошноты. У нас нет настроения беседовать, и нам не о чем разговаривать. Мы не видим ничего, кроме неба, облаков и моря, и снова море, облака и небо»[952]. Франклина в пути не оставляла странная фантазия; ему чудилось, будто за время его отсутствия Америка погрузилась в океан. Он грезил: «Уже долгое время нас носило по безбрежному морю и мы не видели ни земли, ни корабля, ни каких-либо смертных созданий (кроме рыб и морских птиц), словно весь мир залило вторым потопом и в живых остались только мы, как некогда Ной и его спутники в ковчеге»[953].

Даже самых привилегированных пассажиров на море ждал весьма относительный комфорт. Адамс радовался своей каютке – там была хорошая подушка и достаточно одеял, но так тесно, что он едва помещался там вдвоем с сыном. Сохранить пищу было нелегко. В основном во время трансатлантических плаваний питались сухарями, вяленым и соленым мясом. Объявления в бостонских газетах, рекламирующие привезенные из Европы продукты, позволяют судить и о том, чем могли полакомиться пассажиры во время долгого пребывания в море. Например, это мог быть сыр или апельсины. Но такое, видимо, перепадало не слишком часто, и Франклин в конце своего плавания был несказанно счастлив погрызть яблочко. Разумеется, существовала и проблема пресной воды. Обычно воду везли в бочках, где она быстро приобретала неприятный затхлый привкус, а при затягивании плавания существовал риск, что воды не хватит.

Так проходило плавание для тех, кто был в состоянии заплатить за скромный корабельный уют. Как путешествовали те, кого через Атлантику гнала нищета или судебный приговор? Около 48% иммигрантов из Европы прибывали в Америку как кабальные слуги-сервенты[954]. Это были обычно те, кто не имел денег, чтобы заплатить за переезд, и должен был отработать его стоимость, как правило, в течение пяти лет. Попасть в кабалу можно было и по решению суда. Именно такова была судьба героя романа Р. Сабатини «Одиссея капитана Блада», осужденного за участие в восстании Монмута в 1685 г. После сражения при Каллодене в 1746 г. 936 пленных якобитов[955] были превращены в сервентов и должны были семь лет пробыть в неволе «во владениях его величества за морями»[956]. Среди ссыльных были и уголовные преступники. История одной такой ссыльной, напоминающая о Молль Флендерс, героине одноименного романа Даниэля Дефо, приводится в анналах лондонской тюрьмы Ньюгейт. Ее поймали на карманных кражах и отправили в Америку. Однако она неплохо устроилась в колониях и даже очаровала какого-то молодого человека, который привез ее обратно в Англию. Там новоявленная Молль Флендерс ограбила и бросила влюбленного простака, вновь занялась воровством и вновь попалась. История повторилась. Через год она снова вернулась и вскоре после этого совершила преступление, за которое была повешена[957].

Согласно парламентскому акту 1717 г., приговоренные к высылке в колонии становились кабальными слугами на срок 14 лет. Парламент выражал надежду, что в колониях преступники исправятся за счет тяжелого труда[958]. Высылка и кабальная служба в Америке считалась тяжким наказанием. В 1737 г. в анналах лондонского суда Олд-Бейли появилась запись о том, что если суд желает оказать преступнику милость, то может заменить ссылку выжиганием клейма на руке или бичеванием. В 1718–1775 гг. Олд-Бейли приговаривал к высылке более двух третей преступников, обвиненных в фелонии, т.е. в тяжком преступлении[959]. В основном они плыли в Виргинию и Мэриленд. Виргинские колониальные власти несколько раз пытались запретить ввоз осужденных, но их акты предсказуемо отменялись властями метрополии. Последний корабль с осужденными прибыл в Виргинию в апреле 1776 г.

Условия путешествия для ссыльных могли быть сносными, если речь шла о джентльменах. В 1736 г. пять джентльменов, приговоренных к высылке в колонии, ехали в относительном комфорте: капитан предоставил им свою каюту[960]. Совсем иначе обстояло дело с бедняками, которых держали в трюме корабля, в грязи, плохо кормили. Около 15% из них погибали во время путешествия в колонии. Дженет Шоу описывала их печальную одиссею: «Едва ли можно поверить, что человеческая природа может быть настолько порочной, чтобы так обращаться с ближними ради мелкой грязной выгоды. У них есть на взрослого человека в неделю только один фунт говяжьей шеи или испорченной свинины, два фунта овсянки, да небольшое количество галет, не только заплесневелых, но и совершенно раскрошившихся от сырости и гнили. Ребенку дают лишь половину этого, так что если бы у них не было картошки, то невозможно было бы им пережить путешествие»[961]. О том, что их ждало по прибытии, рассказал лютеранский пастор Готлиб Миттельбергер, в 1750 г. проделавший вместе с иммгрантами-сервентами тяжелый путь до Пенсильвании. Сервенты должны были оставаться на борту, пока их кто-нибудь не купит. Лишь покупатель мог увести их с корабля[962].

Но и это были еще не самые трагические путешествия через Атлантику. Официальное запрещение африканской работорговли в США имело место лишь в 1808 г., а пока невольничьи корабли пересекали океан регулярно и не вызывая возражений закона. На протяжении XVIII в. только в Бристоле функционировало около 2 тыс. работорговых судов[963]. В среднем каждый из них мог везти от 350 до 450 порабощенных африканцев. Ола-уда Эквиано, представитель народности игбо из Западной Африки, описывал начало своего кошмарного пути на таком корабле: «Я был убежден, что попал в мир злых духов и что они собираются убить меня»[964].

Трансатлантическое плавание работорговых кораблей получило название «среднего перехода» (Middle Passage), поскольку это было среднее звено так называемой «треугольной торговли»: из Англии в Африку, из Африки в Америку и снова в Англию. В зависимости от погодных условий, «средний переход» продолжался от одного месяца до полутора. Мужчин сковывали парами для экономии места и набивали в низкие помещения, где часто можно было только лежать на боку. Женщины получали чуть больше пространства, и им чаще позволяли выходить на палубу (на многих кораблях – не снимая цепей), но мужчинам свежий воздух доставался редко: работорговцы боялись мятежа. Часто, не вынеся условий неволи, африканцы отказывались от пищи и умирали от голода либо бросались в море. Если на корабле начиналась эпидемия, заболевших не лечили, а выбрасывали за борт. Смертность во время «среднего перехода» оценивается исследователями по-разному, от 15%[965] до 23%[966].

Эквиано тоже пытался уморить себя голодом, но отказ от пищи стоил ему жестокой порки. Он вспоминал впоследствии: «Я никогда прежде не испытывал ничего подобного. Я не привык к воде и, естественно, испугался этой стихии, увидев ее в первый раз, но, тем не менее, если бы я мог перебраться через сетку, я бы прыгнул за борт, но не смог»[967].

С бунтующим «грузом» расправлялись жесточайшим образом. Пытки и издевательства были частью жизни невольничьих кораблей. Кошмарная история произошла в 1781 г. на британском работорговом корабле «Зонг». Судно взяло на борт больше рабов, чем допускала его вместимость, и уже близ Ямайки сбилось с курса. Подсчитав запасы пресной воды и выяснив, что ее осталось на четыре дня, экипаж принял решение просто побросать «лишних» африканцев в море. Так были утоплены 130 мужчин, женщин и детей. Капитан впоследствии еще и потребовал страховой выплаты за «гибель товара в море»![968]

По прибытии в Америку рабов отмывали, приводили в порядок волосы, втирали в синяки и раны пальмовое масло. Затем их отправляли на аукцион.

Конституция 1787 г. позволила Конгрессу запретить африканскую работорговлю с 1808 г. (ст. I, разд. 9). В 1807 г. такой же запрет издала Великобритания[969]. Однако остановить работорговцев все же не удалось. По оценкам 1830‐х гг., в США ежегодно нелегально ввозили от 13 до 15 тысяч африканцев[970].

Почтовая служба

«Отцы-основатели» США придавали особое значение почтовой связи. Просветитель Бенджамин Раш доказывал, что Швеция лишилась своей свободы из-за очень малой плотности населения: жители, оторванные друг от друга, не могли выработать общей программы противодействия тирании[971]. Чтобы избежать такого развития событий в США, он предлагал всемерно развивать почтовую связь (по его выражению, «поистине неэлектрические провода», передающие каждому жителю Союза жар и свет) и возможно более широкую доставку газет[972].

Первоначально почтовой службы в колониях не существовало. Письма просто отправляли с оказией. Колонисты ездили встречать корабли из метрополии и забирали свежую почту, адресованную им самим, их родне или соседям. Невостребованную корреспонденцию клали на стол в ближайшей таверне, откуда ее мог забрать какой-нибудь путешественник, едущий в нужном направлении. Конечно, такие письма и читал любой желающий. Во время Войны за независимость подобный способ пересылки все еще был в ходу, несмотря на крайнюю ненадежность. Генри Лоуренс[973] сообщал одному из корреспондентов о получении письма, которое странствовало с оказией целых десять месяцев[974].

Некое подобие почты появилось в колониях в 1670-х –1680-х гг. Губернаторы Нью-Йорка и Пенсильвании создали почтовые отделения, чтобы облегчить ежемесячную доставку писем вдоль дороги, протянувшейся от Бостона до Аннаполиса. Поскольку эта дорога, больше похожая на конную тропу, содержалась на государственные средства, ее стали называть «Королевской дорогой». Только к 1756 г. она была продолжена до Чарльстона. К 1774 г. была налажена еженедельная почта между Чарльстоном и Саванной. По Королевской дороге верховые курьеры перевозили мешки с корреспонденцией, останавливаясь по пути в городах, чтобы забрать и сдать почту. Только спустя годы после Американской революции объем корреспонденции увеличился до такой степени, что ее стали возить в фургонах или каретах.

В начале XVIII в. проблемой занялись власти метрополии. Осенью 1710 г. британский парламент принял «Акт об учреждении Общей почтовой службы для всех владений ее Величества»[975]. Этот закон создал главное почтовое отделение в Лондоне с региональными административными отделениями в Эдинбурге, Дублине, Нью-Йорке и на Подветренных островах Карибского моря. Кроме того, этот закон предписывал учреждать почтовые отделения «в каком-нибудь удобном месте или местах в каждой из провинций или колоний Ее Величества в Америке». К середине столетия почтовая связь между метрополией и североамериканскими колониями была налажена. Каждый месяц из английского порта Фалмут уходил пакетбот на Нью-Йорк, откуда по Королевской большой дороге почта растекалась по северным колониям. Такой же шел в Чарльстон с почтой для обеих Каролин, Джорджии и Восточной Флориды. А вот связь между колониями была куда хуже. На Юге действовала собственная почтовая служба с центром в Чарльстоне. И она не имела связи с северной, так что переслать письмо из Нью-Йорка в Чарльстон можно было либо с оказией, либо… через Лондон. Кроме того, каждая колония назначала у себя собственные почтовые тарифы, поэтому стоимость пересылки сильно различалась от случая к случаю. Например, отправка письма из Нью-Йорка в Бостон стоила 12 пенсов, а из Бостона в Нью-Йорк – девять[976].

В 1750-х гг. за реорганизацию почты принялся Бенджамин Франклин. В 1753 г. он стал одним из двух генеральных почтмейстеров колоний. Он внес множество улучшений в почтовую систему, в том числе разработал новые, более эффективные маршруты и сократил время доставки между Филадельфией и Нью-Йорком вдвое, заставив еженедельный почтовый фургон путешествовать как днем, так и ночью с помощью сменных упряжек. Франклин также стандартизировал стоимость доставки в зависимости от расстояния и веса. Он создал «мертвую почту» для недоставленных писем. Но в 1774 г. Франклин был уволен с поста генерального почтмейстера колоний после публикации частных писем королевского губернатора Массачусетса Томаса Хатчинсона; Франклин признался, что приобрел письма (вероятно, от третьего лица, а не в каком-либо официальном качестве) и передал их «Сынам Свободы».

Патриотам нужна была собственная почтовая связь. Королевская почта была объявлена неконституционной, и патриоты призвали не пользоваться ее услугами. Когда был введен ненавистный гербовый сбор, виргинец Фрэнсис Лайтфут Ли (в будущем его подпись появится в числе других под Декларацией независимости) счел необходимым поместить в газете объявление, что не станет принимать адресованную ему почту, чтобы не платить за гербовый штамп[977]. С 1764 г. в разных колониях начали создаваться «комитеты связи», которые обеспечивали обмен корреспонденцией между патриотами, распространение пропагандистской продукции, сбор средств в помощь Бостону (когда метрополия закрыла бостонскую гавань в качестве наказания за непокорность). Революционеры разрушали британские почтовые маршруты по всем колониям и рассматривали почтовые расходы, выплачиваемые короне, как налоги без представительства.

Почтовая служба Соединенных Штатов (USPO) была учреждена Вторым континентальным конгрессом 26 июля 1775 г. Бенджамин Франклин некоторое время руководил ее созданием в качестве главы департамента. Должна была быть создана почтовая сеть с центром в Филадельфии и почтовыми конторами от Саванны (Джорджия) до нынешнего штата Мэн. Почтовые тарифы были снижены по сравнению с королевскими на 20%[978]. Королевская почтовая система в колониях прекратила свое существование к Рождеству того же года.

Американская почта до 1790-х гг., несмотря на амбициозные проекты, работала откровенно плохо. Скорость доставки сообщений, особенно в южных штатах, была крайне низкой. Новости из Нью-Йорка в Бостон шли около десяти дней, в Джорджию – около двух месяцев[979]. И если Александр Гамильтон хотел, скажем, поскорее получить новости о ратификации Конституции в штате Нью-Гэмпшир, он должен был найти курьера.

Федеральная почтовая служба была установлена в 1792 г. Соответствующий закон предусматривал значительно расширенную почтовую сеть и поощрял редакторов, устанавливая чрезвычайно низкую плату за пересылку газет. Закон гарантировал неприкосновенность личной переписки и одновременно предоставлял всей стране недорогой доступ к информации о государственных делах. Почтовые марки появились в США только в середине XIX в., так что почтовые расходы оплачивал получатель. Тариф за пересылку газет составлял от 1 до полутора центов, писем – от 6 до 25 центов, в зависимости от расстояния. Почта президента, вице-президента, конгрессменов франкировалась, т.е. пересылалась бесплатно. Подделка франкировки каралась суровым штрафом – целых 100 долларов[980].

Глава 10. Продавцы и покупатели

Революция потребления. «Уловки янки», рынки и лавки. Бойкоты импорта. «Даже континентального доллара не стоит». Дефициты, максимум цен и соль по талонам

Революция потребления

Есть два главных слова, которыми можно описать повседневность Американской революции. И если первое из них – «добродетель», то второе – «жантильность». За словами крылись разные, во многом конфликтующие картины мира. Гражданская добродетель подразумевала самоограничение во имя борьбы за свободу. Жантильность ориентировала на престижные модели потребления. Сам термин «жантильный» (genteel), в русском языке отсылающий к временам Петра I, восходит к французскому gentil («милый», «приятный»). «Жантильным» могло считаться практически что угодно: профессия, район города, манеры и внешность человека, меню обеда и т.д. Газета «Pennsylvania Packet» уверяла, что существует модный способ вставать с постели, пить и есть, молиться и даже отправляться на небеса либо в ад[981]. Словечко не сходило с уст. В 1770-х гг. слово genteel упоминалось в «Pennsylvania Packet» 276 раз, в «Virginia Gazette» – 201 раз, в «South Carolina Gazette» – 174 раза[982]. Следование жантильным моделям поведения психологически возвышало американцев XVIII в. над серой и скучной жизнью, приближало к блеску европейских столиц. В это время у них появились соответствующие возможности.

Считается, что в 1720-х – 1730-х гг. в североамериканских колониях началась «революция потребления». Суровая жизнь первопроходцев уступила место роскоши и комфорту. При этом американская жантильность имела свои особенности по сравнению с европейскими аналогами. Изучая придворную культуру Нового времени, Норберт Элиас противопоставляет «престижное потребление», «этос статусного потребления» и буржуазный образ жизни, ориентированный на экономию. Впрочем, он оговаривает, что в Англии (в отличие от Франции) слой землевладельцев-джентри участвовал в статусном потреблении не менее активно, чем придворные[983]. Для Америки, как и для ее бывшей метрополии, такое противопоставление не вполне справедливо. Что бы ни говорил мудрый «бедный Ричард» о пользе бережливости, не только модники-южане, но и средние слои американцев тянулись за высоким уровнем потребления. Даже мощный импульс классического республиканизма с его идеалом умеренности не мог полностью элиминировать идеал жантильности из повседневной жизни американцев.

Историки находят «жантильные» модели повседневности даже на фронтире[984]. От внимания современников соответствующие перемены тоже не ускользали. Д-р Гамильтон, будучи в гостях в скромном сельском коттедже, подметил «зеркало в расписной раме, полдюжины оловянных ложек и столько же тарелок, старых и изношенных, но ярких и чистых, набор каменных чайных блюдец и чайник». С его точки зрения, все это было совершенно излишним в быту фермерской семьи. В конце-то концов, «вместо зеркала можно бы посмотреться в деревянное ведро с водой, а деревянные тарелки и ложки были бы так же хороши для еды, а если их почистить, то и выглядеть будут не хуже»[985]. Вероятно, фермер и его жена придерживались иного мнения.

Учитывая, что собственная американская промышленность находилась в зачаточном состоянии, обеспечить достаточный уровень потребления можно было лишь одним способом – за счет импорта. Нам часто кажется, что глобализация – отличительная черта нашего собственного времени. Но это не совсем так. Американцы XVIII в. жили в глобализированном мире. Роль международной торговли в их жизни сложно переоценить. Импортировалось вообще всё, вплоть до гвоздей и других бытовых мелочей. Священник Готлиб Миттельбергер рассказывал: «На самом деле в Пенсильвании есть все, что можно приобрести в Европе, потому что каждый год здесь швартуется так много торговых судов. Корабли прибывают из Голландии, Старой и Новой Англии, Шотландии, Ирландии, Испании, Португалии, Мэриленда, Нью-Йорка, Каролины, а также из Вест- и Ост-Индии»[986]. Американцы ввозили все больше элегантной мебели, модных тканей, чая, шоколада и тому подобного. В один из вечеров 1766 г. Джон Адамс сидел в гостиной и слушал, как дамы болтают о лентах, парижских сеточках, капюшонах для верховой езды, шелках и кружевах[987]. И привозные товары действительно стали неотъемлемой частью жизни. В рекламе можно было встретить польский крахмал, китайский фарфор, русский лен.

В конце XVIII в. активизировалась торговля с Россией. Популярными русскими товарами были железо, пенька, канаты, грубое полотно, парусина[988]. В письме торгового агента С. Джирарда торговому лому «Балкли, Рассел и Кº» в Филадельфии от 10 ноября 1796 г. сообщалось, что судно «Вольтер», находящееся в Гамбурге, направляется в Санкт-Петербург, где загрузится железом в полосах и прутьях. Кроме того в письме перечислялись следующие русские товары, предназначенные для продажи в Америке: «300 кусков белого русского простынного полотна, 700 кусков неотбеленного полотна, 30 тыс. фунтов сала в 10-квартовой расфасовке, 100 коробок литых свечей… и остаток груза в виде хорошей петербургской чистосортной пеньки»[989].

Доминировал, конечно, импорт из метрополии. В 1766 г. Бенджамин Франклин докладывал Палате общин, что американские колонисты питают «не только уважение, но и любовь к Великобритании, к ее законам, обычаям и нравам, даже пристрастие к ее модам»[990]. Рекламные блоки колониальных газет невозможно представить без заманчивых заголовков, сулящих покупателям «свежий и обширный ассортимент товаров, только что импортированных из Лондона»[991]. Ньюйоркцы то ли сетовали, то ли хвастались собственной изобретательностью: «Импорт галантереи из Англии настолько велик, что нам приходится упражняться во всех возможных искусствах, чтобы оплачивать счета британских торговцев. Именно для этого мы ввозим хлопок с острова Сент-Томас и из Суринама, лаймовый сок и фернамбуковую древесину из Кюрасао, кампешевое дерево из залива»[992].

В 1700 г. стоимость британских товаров, купленных средним американцем за год, не достигала и фунта стерлингов. В 1770 г. эта цифра возросла до 1 ф. 20 шиллингов. Это означало, что каждое следующее поколение потребляло больше импортной продукции, чем их отцы и деды[993]. Отчасти поэтому виги считали, что стремление Великобритании обложить колонии налогами – это чересчур. Уже в 1765 г. резолюции Конгресса гербового сбора указывали, что колонии и так вносят огромный вклад в благосостояние Британии, поскольку обязаны покупать продукцию ее мануфактур[994]. Современные историки приходят к выводу, что потребление обеспечивало более активную англизацию колонистов, нежели королевские губернаторы. Средний колонист, в конце концов, сталкивался с проявлениями имперской власти в своей повседневной жизни реже, чем, например, со стаффордширской керамикой[995].

Бойкоты импортной продукции, о которых еще пойдет речь, немного изменили ситуацию, но обойтись совсем без импорта было невозможно. Отсюда попытки диверсифицировать поставки и установить прямые торговые контакты с теми странами, с которыми до революции торговали лишь при посредстве метрополии. Например, немалые усилия были приложены для организации торговли с Китаем. В США ничуть не меньше, чем в Европе, ценили китайский фарфор, и Джордж Вашингтон готов был несколько месяцев ждать, пока ему доставят из Китая заказанный сервиз. И конечно же, американский день был немыслим без чашечки китайского чая, и желательно, не одной. В это время в Поднебесной уже начали появляться изделия «западных варваров», но только в качестве экзотических диковин. Например, в одном из эпизодов классического китайского романа «Сон в красном тереме» (1791 г.) герой появляется в русском кафтане. Но из описания ясно: автор никогда таких кафтанов не видел, а только слышал об их существовании. Вопрос о том, что же предложить Китаю в обмен на шелка, фарфор, лаковую мебель и чай, не имел удовлетворительного для европейцев решения на всем протяжении XVIII столетия. Американцам казалось, что они нашли свой вариант.

Женьшень растет в диком виде на восточном побережье США, а также в Канаде. Индейцы использовали его в своей традиционной медицине. И вот когда в 1784 г. первый американский корабль, «Императрица Китая», взял курс на Кантон, в его трюмах, помимо прочего груза, находились 30 тонн женьшеня. Рейс был успешным и принес владельцу корабля Роберту Моррису солидную прибыль в 30 тысяч долларов[996]. Правда, прибыли продлились недолго: американские купцы завалили китайский рынок женьшенем, и цены на него упали. Пришлось искать новые товары: мех калана, сандаловое дерево и – увы! – опиум.

«Уловки янки», рынки и лавки

Виргинские джентри или южнокаролинские набобы могли позволить себе заказывать товары напрямую из Европы. У них были в Англии или в Шотландии деловые партнеры, которым они отправляли продукцию своих плантаций. Вместе с очередным грузом табака или риса через Атлантику отправлялись заказы на модную одежду, новый сервиз или элегантную карету. Переписка Джорджа Вашингтона дает неплохое представление об отдаленных предшественниках Amazon или AliExpress. Вашингтон выбрал своим контрагентом лондонского торговца, который оказался к тому же его однофамильцем. Виргинец даже предполагал, что Ричард Вашингтон – его дальний родственник (здесь он ошибался). Так что иметь дело с ним казалось как-то надежнее. Через него плантатор заказывал шелковые чулки, шляпы и прочее в том же роде. При необходимости заказ сопровождался уточнениями: «Мне не нужны ни кружева, ни вышивка; простая одежда с золотыми или серебряными пуговицами (если такие носят с жантильным костюмом) – вот все, чего я желаю»[997]. Такого рода покупки сопровождались некоторыми рисками, хорошо знакомыми современным любителям интернет-шопинга. До того, как Вашингтон обратился к своему лондонскому однофамильцу, ему решительно не везло с заказами. Так, в одном из писем он жаловался, что стеклянная пирамида, видимо, призванная украшать Маунт-Вернон, прибыла в виде осколков, и просил прислать новую, хорошенько ее упаковав. В том же письме недовольный покупатель заявлял, что некоторые из заказанных им товаров не доставлены и неизвестно, прибудут ли вообще. Да еще плутоватые поставщики норовили подсунуть устаревший фасон![998]

Заказы напрямую из метрополии были доступны далеко не всем. Зато каждый мог позволить себе скромное удовольствие приобрести что-нибудь у разносчика. Взвалив на спину тючок с товарами, разносчик добирался до самых глухих уголков. Он приносил с собой аромат широкого мира, неведомые до сих пор соблазны, такие как книги, часы или изящное кружево. Он создавал в колониальной Америке новые рынки и новую потребительскую культуру[999]. От него можно было узнать свежие или не слишком свежие новости, слухи и сплетни. Д-р Гамильтон описывал сцену между разносчиком и его клиентом-врачом. Торговец вел с интеллигентным покупателем «ученый разговор», не забывая в то же время демонстрировать полотно из своего тючка и сулить скидки за покупку[1000].

Историк Тимоти Брин раскопал в судебных архивах штата Мэн (до 1820 г. Мэн входил в состав Массачусетса) историю некого Уильяма Мура. В 1721 г. Мур привлек внимание суда, поскольку торговал без лицензии. Жители городка Бервик, где ему так не повезло с торговлей, вынуждены были засвидетельствовать, что действительно что-то покупали у нелицензированного разносчика, и это позволяет судить и об ассортименте предлагаемых товаров, и о масштабах бизнеса. Кто-то из джентльменов приобрел полтора ярда ткани на носовые платки, но основной контингент покупателей составили местные дамы, которые не могли устоять перед возможностью обзавестись кружевом для чепчика, отрезом муслина или парой подвязок. Ни одна из сделок не принесла Муру больше нескольких пенсов[1001].

В XIX в. торговля вразнос стала более специализированной. Некоторые из странствующих торговцев предлагали потребителям колесные прялки, другие – керамику, третьи – книги и т.д. Странствующие мясники каждую осень помогали заполнять семейные коптильни в обмен на жир и сало для изготовления свечей. Разносчики везли устриц и рыбу, упакованные в набитые льдом бочонки, с побережья Новой Англии вглубь страны до западного Массачусетса, Вермонта и северной части штата Нью-Йорк[1002].

Как правило, торговлей вразнос занимались новоанглийцы. С ними, по общему убеждению, нужно было держать ухо востро. «Уловки янки» были на слуху у всей Америки. Говорливые разносчики норовили подсунуть покупателям окорока из крашеной липы, сигары из дубовых листьев вместо табака, сыры из белого дуба. Говорят, что именно из-за разносчиков Коннектикут прозвали «мускатным штатом», хотя мускатное дерево там не растет. Разносчики вырезали фальшивые мускатные орехи из ароматной древесины кедра. Затем ничего не подозревающим фермершам сбывали подделку вместо тропических пряностей.

Города с утра оглашались криками уличных торговцев, выхваляющих свой товар: молоко и фрукты, устрицы или перечный суп (чисто филадельфийский деликатес) по пенни за миску. Некоторые из таких торговцев славились на всю округу. Вся Филадельфия знала, например, что у чернокожих креолок Флоры Кэлвил и Полли Хейн можно купить самый вкусный перечный суп. А уж как артистично они зазывают покупателей – заслушаешься![1003]

В отличие от старых европейских городов, американские не знали рыночных площадей. Соответственно, для торговли выделяли какую-нибудь улицу. Вот как д-р Гамильтон описывал торговлю в Филадельфии: «Рынок в этом городе, пожалуй, самый большой в Северной Америке. Он проводится два раза в неделю, по средам и субботам. Улица, на которой он стоит, называется Маркет-стрит, большая и просторная, состоит из лучших домов в городе»[1004]. Рынок начинался на набережной реки Делавэр, где для фермеров из соседнего Нью-Джерси были зарезервированы богато украшенная главная контора и склады. По мере роста города торговые палатки тянулись все дальше на запад, к реке Скулкилл. Кому палаток не доставалось, размещались на скамейках в два ряда прямо на мостовой. Специальные комиссары распределяли прилавки, собирали арендную плату и штрафы, проверяли продукты питания на предмет качества, надлежащего веса и меры, а также следили за порядком.

Нью-Йорк славился «Блошиным рынком» (Fly Market). Странное название было связано не с тем, что там торговали насекомыми: оно возникло от искажения голландского слова Vly – долина. На Блошином рынке хозяйки могли купить свежее мясо или рыбу – это было своего рода «Чрево Нью-Йорка».

В том же Нью-Йорке в начале Уолл-стрит, на берегу Ист-Ривер функционировал рынок более мрачного характера. Там продавали рабов.

Там же, на Уолл-стрит, рос высокий американский сикомор, под которым любили собираться торговцы ценными бумагами, – импровизированная биржа.

Обычные торговые лавки в колониальных городах предлагали все понемногу. Сохранилась, например, опись имущества виргинской лавки 1728 г. Владелец выделил особую полку под чулки, шляпки и ткани. На полу под полками громоздились книги, туфли, скобяной товар. Там же стояла коробка, набитая невероятной смесью из посуды, гребней, иголок, сахара и опять книг. Надо надеяться, что владелец мог быстро сориентироваться в этом хаосе[1005]. В подобной лавчонке можно было купить кофе, сыр, свечи, металлические изделия, игральные карты, бочонки, меха, оружие, одежду и все остальное, что только можно было продать. Фермеры часто приходили сюда же, чтобы продать или обменять на товары мясо, овощи и яйца. К концу столетия на полках в лавках был наведен некоторый порядок, а лавочники старались разместить товары так, чтобы потенциальный покупатель мог оценить изящество посуды или качество ткани. Появились, по крайней мере, в крупных городах, и специализированные магазины, например, галантерейные или ювелирные. Тем не менее, почти в каждом заведении всегда был ассортимент всякой всячины на продажу, и клиентка могла уйти с тканью и кружевами для нового платья и бутылкой касторового масла.

Довольно часто небольшие торговые лавки были специализированными и сочетались с мастерской, так что можно было и товар приобрести и необходимую починку или подгонку сделать. На таких лавочках, как это было принято еще со времен средневековья, часто вместо вывески на специальном кронштейне висело изделие, указывающее на вид продаваемого товара, например, сапог. В городе Уильямсберге (Виргиния), восстановленном специально для туристов, сохранились такие действующие торговые лавки-мастерские, аутентичные XVIII веку[1006].

Самообслуживание было не в чести: по просьбе покупателя продавец снимал товар с полки, разворачивал или выставлял на прилавке.

Еще в XVIII в. в Лондоне появились первые торговые центры с просторными залами, разделенные на специализированные отделы. Например, в «Harding Howell and Company’s Grand Fashionable Magazine», открывшемся в 1796 г. на Пэлл-Мэлл, было четыре отдела, где покупатели (или покупательницы) могли приобрести меха или веер, часы или флакончик духов. В Америке такого не водилось. Большие торговые центры в США начали появляться после Гражданской войны. Не знали американцы и роскоши стеклянных витрин. Английские магазины обзавелись ими еще в начале XVIII в. В 1726 г. Даниэль Дефо отмечал: «Никогда еще не было таких красок и позолоты, таких окон и зеркал, как у нынешних лавочников»[1007]. На современные витрины это не было похоже, поскольку большие стекла делать еще не умели. Скорее использовались окна увеличенного размера, из небольших кусков стекла, вставленных в переплет. Впрочем, героини Джейн Остин умудрялись углядеть новую шляпку, выставленную в окне модистки, несмотря ни на какие переплеты. В Америке им пришлось бы зайти внутрь. Окна сохранившихся американских лавок XVIII в. явно не предназначались на роль витрин. Обычай завлекать покупателя выставленными в окне товарами проник в США только в следующем столетии.

Для привлечения внимания использовались другие приемы. Д-р Гамильтон, например, подметил навесы из крашеного полотна и парусины над дверями и окнами филадельфийских магазинчиков[1008]. И конечно, большую роль играли разные рекламные уловки. Торговцы старались заинтриговать и привлечь новизной своего товара. Так, в 1768 г. бостонский торговец тканями Джон Джерриш извещал покупателей, что «новый тюк с товарами будет вскрыт и распродан в его офисе в следующую среду»[1009]. Можно себе представить, как сгорали от любопытства городские кокетки, гадая, какие же сокровища прячутся в том тюке!

Лавки XVIII в. были местом, где смешивались мужчины и женщины, богатые и бедные, свободные и порабощенные американцы. Ни одна категория населения не исключалась из мира шопинга[1010]. В уильямсбергскую или ричмондскую лавочку за кружевами могли наведаться и леди-южанка, и ее рабыня (конечно, если у рабыни завелись денежки). Не меньшим разнообразием клиентуры располагали и северные лавочники. На самом деле немногие магазины могли позволить себе обслуживать исключительно один тип клиентов. Однако постепенно розничные магазины внедряли инновации, которые позволили бы им отделить более богатых покупателей от «сброда». Один из приемов состоял в том, чтобы иметь окно, выходящее на улицу, из которого можно было бы обслуживать клиентов. Это позволяло продавать товары простым людям, не поощряя их заходить внутрь. Другое решение состояло в том, чтобы приглашать избранных покупателей в заднюю комнату магазина, где товары постоянно выставлялись на обозрение. Еще один метод заключался в том, чтобы разместить эксклюзивные товары для богатых клиентов в частном доме владельца магазина.

Контакты продавца и постоянного покупателя обязательно включали элемент неформального общения. Было обычным делом пригласить уважаемую покупательницу на чашечку чая или обменяться с завсегдатаем мнениями о последних инициативах Конгресса. В ответ торговец тоже мог ждать дружеского отношения. Примеры такого общения можно найти в дневнике Грейс Гэллоуэй – правда, дело кончилось разочарованием обеих сторон. Фермер принес миссис Гэллоуэй индейку, а она в ответ пригласила его на ужин. Однако после ужина выяснилось, что возникло недоразумение. Грейс надеялась получить индейку в подарок, но фермер спросил за птицу 20 шиллингов. «Я сказала, что не могу позволить себе этого. А он бесплатно поужинал и скаредно унес индейку с собой», – возмущалась леди[1011].

Бойкоты импорта

Революция тяжело ударила по удовольствиям шопинга. С 1765 и до 1775 гг. стратегия вигов строилась на бойкотах английской продукции. Один из авторов «Boston Gazette» рассуждал так: «Мягкие средства всегда надо испробовать первыми, и они всегда лучшие, если отвечают всякой хорошей цели. Такие средства в нашей власти, и если мы будем использовать их единодушно и мудро, я не сомневаюсь в успехе, ибо Господь защитит праведных и их дело»[1012]. В этих рассуждениях была своя логика. Зависимость американцев от импорта из метрополии имела и другую сторону: британская промышленность зависела от американского рынка. Отсюда и расчет вигов на эффективность экономического давления на метрополию. Этот расчет оправдался лишь отчасти: английских купцов удалось убедить, а вот парламентариев – нет. Но так или иначе, бойкоты в течение предреволюционного десятилетия постоянно возобновлялись, становились все более масштабными и организованными.

В августе 1764 г. пятьдесят бостонских купцов договорились не покупать предметы роскоши из Великобритании в ответ на Сахарный акт[1013]. Это, видимо, был первый пример такого рода. Несколько соглашений о прекращении импорта было принято в период кризиса, связанного с гербовым сбором 1765 г. В частности, двести купцов Нью-Йорка согласились не ввозить из Англии ничего, пока ненавистный акт не будет отменен[1014].

От кризиса к кризису размах бойкотов возрастал. Действия разных колоний координировались сетью «комитетов связи»[1015]. В протестах против Актов Тауншенда и связанных с ними бойкотах объединились купцы Бостона, Нью-Йорка, Филадельфии, других колониальных портов. Наконец, в 1773 г. Парламентом был одобрен Чайный акт, и бойкоты возобновились в еще больших масштабах. «Ни в коей мере недостаточно сказать, что налог ограничен единственным пунктом, а именно, чаем… – гремел С. Адамс на страницах «Boston Gazette», – если это так, то лишь потому, что в данный момент парламенту угодно не требовать у нас большего»[1016]. Он заявлял, что каждый, кто купит хотя бы фунт «проклятой травы», предает тем самым дело свободы. Здесь были возможны местные вариации. Например, жители Провиденса (Род-Айленд) принимая соглашение об отказе от импорта, сочли необходимым уточнить некоторые позиции: запрещалось импортировать сукна дороже 9 шиллингов за ярд, батист дороже 4 шиллингов за ярд. Потребление чая, специй, черного перца предлагалось всего лишь ограничить[1017]. В резолюциях нью-йоркских купцов исключений было больше: из запрета на импорт исключались уголь, соль, парусина, гребни для чесания шерсти, проволока, точильные камни, мел, свинец, олово, листовая медь и немецкая сталь. Зато они договорились прекратить торговлю также с Гамбургом и Голландией (кроме ввоза черепицы и кирпичей). Нарушители запрета провозглашались врагами своей страны[1018].

Наконец, по решению Первого континентального конгресса («Ассоциация»), с 1 декабря 1774 г. американцы должны были полностью отказаться от импорта или потребления товаров из Великобритании, Ирландии, Британской Вест-Индии.

Отказ от привычных моделей потребления стал похвальным знаком патриотизма. Популярный «Совет леди», впервые появившийся в 1767 г. и несколько раз переизданный, призывал красавиц:

Пускай домотканое платье скромнее,

Чем бархат и шелк превосходный.

Но если все будут ходить в домотканом,

Воскликнут: «Ведь это же модно!»

……………………………

Забудьте и черный чаек, и зеленый,

Обложенный новым налогом.

Купите душистый запас «лабрадора»,

И будете с добрым итогом[1019].

Покупатели действительно начали бойкотировать и импортные товары, и купцов-«импортеров». Именно это обещали резолюции маленьких новоанглийских городков. Митинг в Роксбери (Массачусетс) объявлял соглашение о запрете импорта «добродетельным и похвальным планом»[1020]. Жители Эктона (Массачусетс) обещали обращаться с «импортерами» «крайне пренебрежительно»[1021]. Патриоты из Портсмута (Нью-Гэмпшир) приняли решение не давать убежища «импортерам» из соседних колоний и лишать лицензии содержателей таверн, которые позволят продавать импортные товары в своем помещении[1022].

Газеты охотно рассказывали о патриотическом поведении покупателей. Например, в 1768 г. в «Boston Gazette» появилась история о том, как в Чарльстауне (Массачусетс) одна из местных «дщерей свободы» отослала в лавку уже заказанные товары, узнав, что в этой лавке в числе прочего продается чай[1023]. Это действовало на общественное мнение. Священник С. Купер отмечал: «Тех немногих, кто решается импортировать… тех покупатели избегают более, чем когда-либо»[1024]. Если кто-то не проявлял должного патриотизма, ему можно было мягко подсказать правильную линию поведения. В той же «Boston Gazette» в 1770 г. появилось объявление, подписанное «Намек для жены». В нем сообщалось следующее: «Миссис Уингфилд и миссис Кертис просят воздержаться от посещений магазина Макмастера, не то будет считаться само собой разумеющимся, что у их визитов нет иной цели, кроме покупки неразрешенных товаров»[1025]. В 1774 г. не кто иной, как Томас Джефферсон вынужден был публично извиняться за набор подъемных окон, которые заказал для своего особняка в Монтичелло еще до вступления «Ассоциации» в силу[1026].

К 1774 г. за соблюдением бойкотов следили специальные комитеты. Отношения между комитетчиками и торговцами – отдельная интересная тема, полная драматических поворотов. Разрушить налаженную логистику и переключиться на местных поставщиков было не всегда возможно и всегда затруднительно. Не все были готовы жертвовать прибылями ради добродетели.

Комитеты строго следили за выполнением бойкота. Бостонский торговец Грин-младший просил у них разрешения продать со своего склада бочонок гвоздей клиенту, который крайне нуждался в гвоздях. Разрешения он не получил. Через некоторое время «Бенджамин Грин и сын» были все же пойманы на продаже импортных товаров. Комитет потребовал от покупателей вернуть предосудительные покупки или возместить их стоимость[1027]. Впрочем, «комитетчики» не всегда были неумолимы. Порой они шли на уступки. Так, комитет Нового Ганновера (Северная Каролина) официально разрешил пожилой леди-лоялистке пить чай, из сочувствия к ее возрасту и болезням[1028].

Самые смелые «импортеры» пытались просто игнорировать вигские инициативы. Так, бостонский торговец Уильям Пэттин, несмотря на запрет, осмелился рекламировать «английские сахарные головы среднего качества, столь же хорошие, как и сахар двойной очистки, произведенный у нас». Это звучало вызывающе: лучшая местная продукция сопоставлялась лишь со средним уровнем английской[1029]. Но такая дерзость могла закончиться плохо. В 1769 г. разъяренная толпа выступила против бостонских лавочниц сестер Каминг за то, что они продолжали импортировать британские товары. «Я сказала им, что мы никогда не заключали никакого соглашения об отказе от импорта»[1030], – написала Бетси Каминг подруге. Члены наблюдательного комитета пригрозили опубликовать имена сестер в газете, но Бетси заявила, что огласка только «поощряет наших друзей покупать у нас»[1031]. Однако Каминги не смогли долго сопротивляться давлению патриотов, и сестры эмигрировали в Новую Шотландию, когда британская армия покинула Бостон в 1776 г.

Летом 1770 г. некого «импортера» провели по улицам Бостона привязанным к тележке и хотели обвалять в смоле и перьях. Но бедняга так испугался, едва не упав в обморок, что «сыны свободы» сжалились над ним и отпустили, не завершив задуманного наказания. Еще один «импортер» буквально метался по Массачусетсу в поисках пристанища. Он пытался переселиться из Бостона в Марблхед, но его выгнали из города; несчастный лоялист пробовал податься в Сэйлем, но и там не нашел крыши над головой. Так что из этого городка тоже пришлось уехать[1032].

Менее храбрые предпочитали уступить. Так, Томас Эверлей, имевший неосторожность импортировать какие-то товары из Бристоля, «с готовностью согласился» отправить их обратно или оставить на складе до отмены бойкота. То же самое сделал не названный по имени джентльмен, получивший упаковку европейских товаров из Глазго[1033]. Другие торговцы пускались на хитрости. Так, Джон Тейлор согласился запереть импортные товары на складе и отдал ключ комитету инспекции. Но, проверив состояние склада через некоторое время, комитетчики обнаружили недостачу. Видимо, предприимчивый Тейлор сделал себе второй ключ и воровал собственные товары с собственного склада. Комитет принял решение ничего не покупать у непатриотичного купца и в своих резолюциях заклеймил его «постыдный эгоизм», с которым он «наживался на бедствиях своей страны и благородном самоотречении своих сограждан»[1034].

В соответствии с духом времени, менялись и рекламные объявления. Джон Гор, торговавший «напротив древа свободы» и предлагавший бостонцам шелк, бархат и кружева, счел необходимым в своей рекламе указать, что все его товары импортированы до соглашения о приостановке импорта, а «прекрасный ассортимент» мужской зимней одежды в его лавке – североамериканского производства. Слова «североамериканского производства» были выделены в объявлении крупным шрифтом, каким обычно печатали слова «только что из Лондона» или подобные рекламные сообщения[1035].

«Даже континентального доллара не стоит»

Прежде чем приступить к рассказу о триумфальном явлении континентального доллара и его бесславном конце, стоит сделать экскурс в историю колониальных платежных средств. Некогда англичане надеялись найти в Северной Америке такие же баснословные богатства, какие достались испанцам в Мексике и Перу. Но ничего подобного в их колониях не было. При этом британская меркантилистская система запрещала вывоз в колонии драгоценных металлов, годных для чеканки монеты, так же как и самих английских монет.

Приходилось выкручиваться. «Валютой» в Виргинии, Северной Каролине и Мэриленде служил табак, в Южной Каролине – рис. В Новой Англии расплачивались вампумом и кукурузой. Постепенно колонии начали выпускать собственные бумажные деньги. Их первым подобием были виргинские и северокаролинские «табачные квитанции», представлявшие собой обязательство выдать предъявителю определенное количество табака со склада. Это было удобнее, чем набивать кошелек настоящими табачными листьями, хотя бы в силу хрупкости последних. Наконец, в 1690 г. колониальная администрация Массачусетса пришла к идее выпустить собственные бумажные деньги, чтобы оплатить военную экспедицию против Канады. Последней из колоний к эмиссии собственной валюты прибегла Виргиния. Случилось это опять же в преддверии войны, на этот раз Семилетней, в 1755 г.

Самые оригинальные банкноты – плод неистощимой изобретательности Франклина – печатались в колониальной Пенсильвании. Чтобы предотвратить подделки, Франклин использовал весь ассортимент шрифтов, имевшихся в его типографии, а также сложные орнаменты. У него возникла и еще одна идея: использовать на банкнотах отпечатки древесных листьев из коллекции его друга-ботаника Джозефа Брейнтнолла. Например, 20-шиллинговая банкнота несла на себе отпечаток березовых листочков. Это было идеальным решением, ведь даже на одном и том же дереве нет двух одинаковых листьев. Воспроизвести естественный рисунок прожилок было почти невозможно, не имея под рукой оригинала. Листок запечатлевали на гипсовой форме, по которой потом делали свинцовую матрицу. Дальше можно было печатать[1036].

Местные бумажные деньги были подвержены быстрой инфляции и обычно имели хождение лишь в пределах одной колонии. Д-р Гамильтон рассказывал: «В провинциях есть множество бумажных валют… все разной ценности, разделенные и подразделенные на старые и новые, так что нужна особая наука, чтобы знать природу и ценность их денег»[1037]. На самом деле все было еще сложнее. В колониях употреблялись золотые и серебряные монеты испанского, французского или португальского происхождения. Особенно часто встречалось испанское песо с гуртиком[1038], которое называли «испанским долларом». В кошельках колонистов обычно соседствовали монеты из самых разных стран с местными бумажными деньгами. Вот, например, каково было содержимое кошелька, потерянного в Бостоне в ноябре 1769 г. Там была монета в четыре пистоля, один полу-иоанн, а также испанские доллары, несколько крон и мелочь[1039].

«Тресковые деньги» Массачусетса. Восьмипенсовая банкнота 1778 г. Бумажные деньги Массачусетса отличались изображением трески; рыболовство составляло основу богатства этого штата.

Чтобы не запутаться при платежах, и впрямь требовалась «особая наука». А для тех, кто ею не владел, выпускались специальные справочники. Например, в бостонском бикерстаффовском альманахе, помимо прочих полезных сведений, публиковалась таблица веса и стоимости золотых и серебряных монет, имеющих хождение в Новой Англии[1040].

Когда началась Война за независимость, для ее ведения, разумеется, потребовались финансы. Конгресс придерживался привычной схемы с выпуском бумажных денег. Уже в июне 1775 г. Конгресс санкционировал эмиссию двух миллионов бумажных долларов, а в июле было приказано напечатать еще один миллион. К концу года было выпущено шесть миллионов[1041].

Оформление банкнот доверили Франклину. На реверсе он поместил уже зарекомендовавшие себя ботанические образцы. Что же касается аверса, то, по выражению историка Бенджамина Ирвина, Франклин задумал создать «самую изощренно дидактическую валюту, какую когда-либо знал мир»[1042]. Колониальная валюта украшалась символами королевской власти либо (как в Пенсильвании) гербом владельца данной колонии. Франклин решительно выступил за разрыв с этой традицией. Позже он объяснял: «Вместо того, чтобы постоянно повторять на каждом полпенни скучную историю, которую все знают (а если бы никто ее не знал, человечество ничего бы не потеряло), о том, что Георг Третий – король Великобритании, Франции и Ирландии и т.д. и т.д., с одной стороны можно поместить какую-нибудь из притчей Соломоновых, какую-нибудь благочестивую мораль, заповедь благоразумия и экономии. Люди видели бы ее каждый раз, получая деньги, и это может произвести впечатление на умы, особенно на молодых людей. Например, на некоторых [банкнотах]: “Страх Господень – начало мудрости”; на других: “Честность – лучшая политика”»[1043].

На реальных континентальных долларах вместо красочных изречений красовалась сухая информация о том, что печатаются они по распоряжению Конгресса и могут быть обменены на испанские доллары равного номинала. Зато для украшения континентальной валюты Франклин не поскупился на идеи. Он черпал вдохновение из энциклопедий эмблем, изданных в Германии и Испании, а также использовал собственное воображение. Эскиз трехдолларовой купюры украсился изображением орла, напавшего на журавля. Вопреки обыкновению, Америка здесь была представлена в виде более слабой птицы. Но даже в когтях орла-Британии журавль не отчаивался, а пронзал грудь хищника своим длинным клювом. На восьмидолларовой купюре было изображение арфы с тринадцатью струнами. Как струны разной длины на арфе играли одну прекрасную мелодию, так и тринадцать штатов должны были слиться в единой гармонии. Франклин предлагал и альтернативную интерпретацию: струны разной длины могли представлять разные слои общества. Девиз гласил: Majora Minoribus Consonnant (Великие и малые поют совместно)[1044]. Здесь целая программа поощрения добродетели и патриотизма. Континентальные доллары должны были не только служить средством обмена, но и улучшать человеческое поведение.

Новая валюта с самого начала была высоко идеологизирована, а вот ее стабильность была сомнительной. Принимать континентальные доллары объявлялось патриотическим долгом каждого американца или американки. Но даже самый стойкий патриот мог сомневаться в перспективах войны между новорожденными Соединенными Штатами и мощной сверхдержавой. В случае поражения США континентальные доллары превратились бы в никчемные бумажки. Так что винить американцев за недоверие к новой валюте особенно не приходилось. Да к тому же еще бесконечные и неконтролируемые эмиссии все больше разгоняли инфляцию. Джон Адамс предупреждал: «Мы будем вынуждены эмитировать такие количества, что каждый человек, за исключением нескольких негодяев, потеряет от инфляции. Не говоря уже о сценах анархии и ужаса, которые неизбежно навлечет на нас продолжение эмиссий»[1045]. Но выхода у Конгресса не было. Только непосредственные военные расходы США составили от 100 до 140 млн долл.[1046] Между тем в финансовой области Конгресс полностью зависел от доброй воли штатов или от иностранных кредиторов. Не имея реальных денежных поступлений, он создавал искусственные доходы за счет печатного станка.

Новые деньги выпускали ежемесячно, а иногда и дважды в месяц, причем эмиссии постоянно возрастали. Уже в 1777 г. количество бумажных денег в обращении превысило потребности товарооборота. Всего же Конгресс выпустил за время войны более 241,5 млн в континентальной валюте. Собственную валюту выпускали и штаты, что совершенно исключало возможность упорядочивания денежного оборота. В декабре 1776 г. Конгресс упрашивал штаты прекратить эмиссии. Однако к нему не прислушались[1047].

Поначалу обменный курс был зафиксирован. Континентальный доллар был равен испанскому доллару. Если говорить о валюте штатов, то континентальный доллар стоил пять шиллингов в Джорджии, шесть шиллингов в Новой Англии, 32 ½ шиллинга в Южной Каролине. Но официальный курс вскоре превратился в фикцию. В марте 1781 г. курс континентальных долларов по отношению к звонкой монете составлял от 130:1 до 175:1, а в мае того же года упал до 780:1[1048]. Это было гибелью «континенталок». Их конец был отмечен комической сценой. Лоялистская «Royal Gazette» с удовольствием передавала подробности: моряки из команды Поль Джонса[1049], которым пытались заплатить призовые континентальными долларами, возмутились. Чтобы продемонстрировать всю глубину своего презрения к «континенталкам», они поймали бродячего пса, вымазали его дегтем, обваляли обесцененными банкнотами и провели по улицам Филадельфии торжественным маршем[1050].

Американцы выходили из положения за счет использования иностранных монет. На практике континентальные доллары имели хождение лишь наряду со многими другими валютами. В дневнике Грейс Гэллоуэй упоминаются, например, португальские иоанны («джо»), серебряные испанские песо («доллары»), английские гинеи и «5 долларов бумажками» («континенталки»)[1051]. Характерная деталь: иногда Грейс прибегала к игре на разнице курсов, стараясь вовремя обменять валюту[1052].

Широко распространился бартер. Так, оплата за обучение в Йеле в 1779 г. принималась продуктами: четверть суммы пшеницей, четверть – кукурузой, четверть – свининой и четверть – говядиной. Таким образом пытались избежать эффектов инфляции[1053]. Абигайль Адамс рассказывала мужу: «Деньги считаются очень малоценными, и сейчас вы вряд ли можете купить что-либо, кроме как по бартеру. Только и слышишь: “Могу сменять шерсть на лен или лен на шерсть, могу сменять телятину, говядину или свинину на соль, сахар, ром и т.д., а деньги не возьму. Я на вас потружусь за зерно, за лен или шерсть, но если я буду работать за деньги, давайте мне их целую телегу”»[1054].

«Континенталки» оставили по себе крылатое выражение, напоминающее о нашем «ломаном гроше»: «Даже континентального доллара не стоит»[1055].

Дефициты, максимум цен и соль по талонам

Дефициты и дороговизна – с этим так или иначе пришлось столкнуться американцам революционной эпохи. «Всего мало и все дорого», – жаловалась филадельфийка Элизабет Дринкер[1056]. Ближе к концу войны рядовой Джозеф Пламб Мартин за 1 200 долларов солдатского жалованья купил пинту рома[1057].

Многие товары невозможно было достать даже по спекулятивной цене. Вместо привычных продуктов в обиход входили различные заменители. Для домашнего употребления чай заваривали из шалфея, черники или бальзамической смолы; щелок из золы грецкого ореха заменял соль, а патоку варили из кукурузных стеблей.

И если без патоки, кофе или шоколада можно было прожить, то отсутствие в продаже предметов первой необходимости представляло серьезную проблему. «О покупке одежды для себя или семьи я думаю не больше, чем Адам и Ева во времена своей невинности», – вздыхала миссис Адамс[1058]. В большинстве штатов возникла острая нехватка соли. До революции соль просто не производилась в Северной Америке, а военные действия и английская оккупация важных портов затрудняли поставки. В Виргинии в 1775–1776 гг. происходили даже соляные бунты[1059]. Маргарет Моррис из Пенсильвании решила, что разбогатела, когда получила в подарок от сестер бушель соли, кувшин патоки, мешок риса, а также чай, кофе и сахар. Как истинная христианка, миссис Моррис решила поделиться с нуждающимися, поскольку вокруг было немало «изнывающих от недостатка соли»[1060].

Вигские пропагандисты пытались взывать к гражданской добродетели. «Что такое соль, сахар и пышный наряд по сравнению с неоценимыми благами Свободы и Безопасности?» – гремел Томас Пейн[1061]. Но рядовые патриоты считали, что знают, кого им следует винить в своих бедах. И они вовсе не были настроены покорно терпеть. Филадельфийская листовка угрожала: «Богом живым и предвечным клянемся: мы снизим цену всех товаров до того, что было на прошлое Рождество, или уничтожим тех, кто этому воспротивится. Мы сражались с врагами и не потерпим, чтобы нас сожрали монополизаторы и спекулянты!»[1062] Обвинения в адрес «монополизаторов» (monopolizers) и «вымогателей» (extortioners) слышались отовсюду. Торговцев подозревали в утаивании товаров для создания искусственного дефицита и в бессовестном завышении цен. «Connecticut Courant» теоретизировала: «Цена на предметы первой необходимости должна всегда соответствовать спросу на них, происходящему из реальной, а не искусственной нехватки. Когда путем скупки или изъятия из продажи их цена поднимается выше реальной нехватки, то это вымогательство в самом точном смысле слова»[1063].

Случалось, что городские механики, ополченцы-минитмены, домохозяйки (а то даже и дамы в шелковых платьях, что особенно поражало современников) брали штурмом склады и заставляли продавать товары по справедливой, с их точки зрения, цене. Историк Э. Кантримен хорошо изучил народную таксацию[1064] в Америке на примере штата Нью-Йорк. В 1776 г. в графстве Дачесс толпа останавливала фургоны, вывозившие товары из штата, проверяя, не вывозят ли спекулянты продукты. В Олбани в конце 1777 г. толпа заставляла торговцев отпускать соль по «справедливой» цене. В том же 1777 г. в нескольких местах штата Нью-Йорк народная таксация коснулась цен на чай[1065]. Современная исследовательница Барбара Кларк Смит насчитывает в 1776–1779 гг. около 30 случаев «продовольственных бунтов». Большинство их произошло в северных и среднеатлантических штатах (Нью-Йорк, Пенсильвания, Массачусетс, Род-Айленд, Коннектикут). Единичные протесты такого рода зафиксированы в Виргинии и Мэриленде[1066].

Миссис Гэллоуэй скупыми штрихами передавала атмосферу «народной таксации»: милиция Филадельфии и Джермантауна поголовно вооружилась. Городское собрание провели прямо во дворе ратуши. Торговцев тащили в тюрьму. Перепуганная миссис Гэллоуэй ждала, что у нее будут искать муку и запасы, и прятала подальше ценные вещи[1067]. На упомянутом собрании звучали гневные речи против «спекулянтов и монополистов», «сосущих кровь» из граждан. Не избежал обвинения сам «Финансист» Роберт Моррис. Его подозревали в спекуляции мукой, и был создан комитет (включавший в числе прочих Томаса Пейна) для расследования махинаций «Финансиста»[1068].

Во многих случаях участники продовольственных бунтов получали поддержку со стороны революционных властей. Согласно постановлению конвента новоанглийских штатов от 31 декабря 1776 г. соль должна была стоить не более 10 шиллингов за бушель, вест-индский ром – 7 шиллингов 8 пенсов за галлон, сахар – 8 шиллингов за фунт. Цена за чулки должна была составлять 6 шиллингов за пару, за башмаки – 8 шиллингов за пару. Тот же комитет определил заработную плату сельскохозяйственного рабочего на уровне 3 шиллингов 4 пенсов в день. Согласно тому же постановлению, на эту сумму можно было бы купить бушель кукурузы, 8 фунтов угля для отопления или 10 фунтов свинины[1069]. Отдельные новоанглийские штаты приняли на основе этого соглашения собственное законодательство. Так, Массачусетс 25 января 1777 г. принял Акт о предотвращении монополии и угнетения[1070]. Этот длинный и подробный акт установил заработную плату и цены на все виды товаров, как отечественных, так и импортных.

В августе 1776 г. в Нью-Йорке женщины требовали от торговца Якобса Леффертса соблюдать законы о максимуме цен и продавать чай по 6 шиллингов за фунт, а не по 9[1071]. В данном случае на их стороне выступил провинциальный конгресс штата. Власти осудили торговцев за создание искусственного дефицита и завышение цен, иногда в два раза по сравнению с установленным конгрессом максимумом. С точки зрения конгрессменов, это была «неоправданная и корыстная практика». Для пресечения спекуляции предполагалось конфисковать весь чай в пределах штата и организовать его централизованную продажу по фиксированной цене в 6 шиллингов за фунт[1072].

Жителям штата Нью-Йорк приходилось особенно тяжело, ведь их главная морская гавань до самого конца войны была в руках англичан. Хуже всего дело обстояло с солью, которую приходилось с огромными трудностями доставлять из западных районов Пенсильвании, где не было такой полезной вещи, как дороги. Революционные власти Нью-Йорка не полагались на невидимую руку рынка. Они запретили вывоз соли за пределы штата. Нарушителей грозили передать в руки сурового нью-йоркского комитета безопасности[1073]. Кроме того, нью-йоркские власти ввели нормированное распределение продуктов и даже сумели внести собственное оригинальное ноу-хау в извечную тему продовольственных карточек. Соль продавалась по норме в три кварты на одного члена семьи и лишь при условии предоставления справки местного комитета бдительности о преданности главы семейства американскому делу[1074].

Кое-какие меры по нормированию потребления принимались в Новой Англии, где эта проблема по-своему решалась на уровне каждого городка. Например, в 1777 г. Дарэм (Коннектикут) постановил создать общегородской запас соли и распределять ее между местными семьями по числу едоков[1075]. В 1778 г. бостонский городской комитет рекомендовал горожанам ограничить мясо и птицу в рационе и устраивать «рыбный день» дважды в неделю[1076].

В некоторых штатах с нехваткой соли пытались бороться, создавая на побережье импровизированные солеварни. Южнокаролинский конгресс обвинял торговцев в том, что они монополизируют соль и требуют за нее экстравагантную цену, да еще в звонкой монете. Расценки на соль фиксировались в 25 шиллингов за бушель, не считая транспортных расходов. Предусматривалось создание общественных солеварен на побережье и закупка излишков соли. Затем ее следовало продавать маленькими партиями и по разумным ценам[1077]. Джон Адамс рассказывал о нью-джерсийских инициативах: «Старухи и маленькие дети отправились на побережье Джерси добывать соль. Соленую воду кипятят по всему побережью»[1078].

Примерно такими же способами пытались преодолеть нехватку селитры, необходимой для производства пороха. 10 июня 1775 г. Континентальный конгресс назначил комитет для «разработки путей и средств внедрения производства селитры в этих колониях»[1079]. «Порох и селитра! – таков крик, по-прежнему звучащий с одного конца континента на другой. Мы должны их добыть, и, даст Бог, они у нас будут», – призывал Джон Адамс[1080]. Он спрашивал жену, делает ли она селитру в домашних условиях. Абигайль обещала поэкспериментировать, как только справится с изготовлением мыла (обычное занятие американских домохозяек той эпохи)[1081]. Рецепт изготовления селитры действительно был доступен любому и широко публиковался в газетах[1082]. Берта Дженкинс, жившая на западе Пенсильвании, вспоминала впоследствии, как это делалось: «Мы поднимали полы, выкапывали землю, складывали ее в бочки, как мы делаем с пеплом для извлечения извести, и пропускали через нее воду. Затем брали золу, клали в другую бочку; смешивали с водой, процеженной со слабой известью; кипятили ее, настаивали, и селитра поднималась наверх»[1083].

Кустарное производство селитры было не единственным, что делали для армии нонкомбатанты. Например, Эстер Рид (ее муж был президентом Исполнительного совета Пенсильвании) в 1780 г. призвала леди собирать деньги для Континентальной армии и экономить на своих нарядах. Миссис Вашингтон и миссис Джефферсон нашли последовательниц и вместе собирали деньги для армии после церковных служб. Сара Франклин Бейч[1084] в том же году вместе с подругами занялась шитьем рубашек для солдат. Американки собирали оловянную посуду и свинец из оконных рам, чтобы делать пули. Старые платки, простыни и одежда перерабатывались на перевязочный материал для раненых. Таких инициатив было довольно много[1085].

Почти все мобилизационные и регуляторные инициативы Войны за независимость действовали на местном уровне: такие вещи были вне компетенции Конгресса. Он мог лишь советовать. Тем не менее, в ряде случаев Континентальный конгресс также рекомендовал штатам установить максимум цен. Сторонником регулирования цен в Конгрессе выступил, например, Джон Армстронг из Нью-Йорка. Он считал «трусливым» предоставить внутреннюю торговлю самой себе и определенно высказывался в пользу максимума: «Я знаю, что против доктрины регулирования цен есть веские возражения, вернее, они выдвигаются очень веско… Я знаю огромные трудности, равно как и тонкости, сопровождающие исполнение [законов о максимальных ценах], а предусмотренные законом наказания, хоть они и тяжки, все же не следует считать неодолимым препятствием [для спекуляции]. Правда, добродетель черни очень низка, но все же не исчезла совершенно, и ее скрытые остатки должны еще спасти нас»[1086]. Армстронг не случайно упоминал о добродетели. Понятие добродетели, понятие самоограничения, критика роскоши и эгалитаризм были связаны в просвещенческом сознании теснейшим образом.

Конгресс неоднократно рекомендовал торговцам соблюдать максимальные цены. Так, в октябре 1775 г. был рекомендован потолок цен на кожу для изготовления одежды, в мае 1776 г. – на соль[1087]. Неожиданный толчок очередным попыткам установления максимума дало прекращение федеральных эмиссий. Люди опасались дефляции и надеялись таким образом остановить колебания курса бумажных денег. В декабре 1779 г. акты о регулировании цен приняли Нью-Джерси и Мэриленд. В январе 1780 г. собрался конвент 10 штатов (исключая обе Каролины и Джорджию) для обсуждения проблем таксации[1088]. Конгресс также поддержал эту идею.

Даже те политики, которые принципиально выступали против государственного регулирования экономики, возлагали надежды на максимум в чисто бытовом плане. Джон Адамс тревожился за семью: «Что с вами будет, не знаю. Как вы сможете жить, выше моего понимания, но я надеюсь, что регулирование цен вам поможет»[1089].

Не помогало. Таксация цен – это была типичная радикальная политика, аналог которой легко обнаружить в истории Французской революции. Однако в США эта политика оказалась неэффективной. Причины становятся очевидными при сопоставлении таксации в Америке и в якобинской Франции. В Америке отсутствовал важнейший элемент, необходимый для успеха максимума и прочих регулятивных мер: сильная центральная власть, способная навязать всей стране единообразную экономическую политику и соответствующие меры принуждения, которые только и могли заставить торговцев и предпринимателей соблюдать ограничения цен. Против таксации действовала и недостаточная урбанизация США: фермеры, в отличие от городских низов, вовсе не были в ней заинтересованы.

Торговцы пытались обойти максимум или просто его игнорировали. Когда чайный бойкот был наконец отменен, Абигайль Адамс обошла бостонские лавки, разыскивая чай по рекомендованной Конгрессом цене. Ее постигла неудача. «В этом вопросе продавцы не обращают внимания на Конгресс», – сообщала она мужу[1090]. Кушинг и Уайт из того же Бостона изобрели более тонкую стратегию, чем возмутившие Абигайль торговцы. В своей рекламе они выражали полную готовность продавать соль по фиксированной цене. Но более ласковый прием был обещан тем покупателям, которые принесут «в уголке своей сумы» индейку или другую домашнюю птицу[1091].

В конце концов, «монополизаторы» могли просто придерживать товары. Отсюда печальные результаты максимума, которые описывал массачусетский политик Руфус Кинг: «На рынок не привозят продуктов. Нет дров. Три дня назад в Бостоне я видел множество семей, уезжающих в деревню. Некий джентльмен, знакомый с положением в городе, сказал мне, что в тот день, по его предположениям, более сотни семей остались совсем без топлива, если только не находили его на городских складах. Те, кто был в Бостоне во время осады, говорят, что никогда еще не было так плохо с топливом и продовольствием»[1092].

Разумеется, с нарушителями пытались бороться. Обычным наказанием был штраф в размере незаконно полученной прибыли. Так, в феврале 1775 г. уилмингтонский комитет (Северная Каролина) получил сведения, что некий Джонатан Данбилри продавал соль по четыре шиллинга за бушель. Представ перед комитетчиками, торговец не нашел ничего лучше, как заявить, что столь высокую цену назначил «по ошибке». Он пообещал также вернуть покупателям деньги. И то, и другое удовлетворило комитет[1093]. В то же время, по данным историка Дж. Гроссмана, такие случаи были редки, и судебные архивы содержат лишь несколько примеров наказания спекулянтов[1094].

Неспособность властей остановить рост цен приводила к эксцессам, подобным «форт-уилсоновскому бунту» в Филадельфии в октябре 1779 г. В январе 1779 г. исполнительный совет Пенсильвании пытался зафиксировать цены на хлеб и другие жизненно необходимые продукты. Распоряжение совета требовало выявлять и наказывать спекулянтов, которые «губят трудолюбивых бедняков»[1095]. В апреле тем же вопросом пыталась заняться пенсильванская генеральная ассамблея[1096]. Но инфляция не останавливалась. Последовала петиция пенсильванских ополченцев, сетовавших на «чудовищно выросшие цены» и не знавших, как теперь прокормить свои семьи[1097]. Филадельфиец Сэмюэль Паттерсон не мог сдержать крик ужаса: «Помоги нам Боже! Ужасные времена! Бедняки голодают и ищут мести. Многие в страхе бегут из города»[1098].

В октябрьский день в таверне Бернса на 10-й улице собрались филадельфийские ополченцы. Мишенью их раздражения стал вигский лидер Джеймс Уилсон, пользовавшийся в городе славой умеренного политика и действительно выступавший против максимума. Кто-то кричал: «Хватай Уилсона!» Художник Чарльз Уилсон Пил, случившийся при этом, пытался остудить горячие головы, но безуспешно. Ополченцы захватили четырех известных в Филадельфии торговцев и протащили их по улицам города в ритуале публичного унижения. Джеймс Уилсон, не дожидаясь, пока до него дойдет очередь, забаррикадировался в своем доме вместе с несколькими единомышленниками. Ополчение осадило дом. Одному из «осажденных» пришла в голову неудачная мысль то ли оскорблять бунтовщиков через раскрытое окно, то ли даже выстрелить в них (рассказы очевидцев расходятся). Разъяренная толпа взломала двери, подожгла первый этаж. Оскорбивший ополченцев капитан был убит на месте. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы прибывший отряд городской легкой кавалерии не навел порядок. Было убито три или четыре ополченца. Позднее участвовавшие в бунте были помилованы. По мнению историков, инцидент показал границы радикализма вигов из среднего класса. Они определенно не были готовы выполнять требования городских рабочих и ополченцев[1099].

После 1783 г. попытки регулировать цены были оставлены. С наступлением мира суровая республиканская добродетель уступала место привычным и комфортным моделям потребления.

Глава 11. Одежда и мода в революционном обществе

От шелка до посконины. Одежда для джентри, одежда для фронтира. Немного об украшениях и аксессуарах. Обувь. Прически и головные уборы. Макияж. Макарони и прелестницы. Прядильные посиделки

От шелка до посконины

Символом роскоши в одежде XVIII в. были дорогие ткани: шелк, бархат, тафта, парча. Ткань воспринималась как зримый показатель элегантности[1100]. Шелк был несомненным символом статуса. Бомарше вместе с пулями разных калибров и одеждой для солдат отсылал в Америку шелковые чулки и платки «для господ офицеров»[1101]. Президент Конгресса Генри Лоуренс просил Сэма Адамса посоветовать, где можно купить шелковые платки по разумным ценам[1102]. Столь же статусным было кружево, шедшее на отделку и мужской, и женской одежды. Самые дорогие кружева, мехельнские, славились по всему западному миру, ведь они были в моде при французском дворе. Именно такие были на подвенечном платье Марты Вашингтон. Из бархата шили дорогие платья и мужские кафтаны.

Сердца модниц поскромнее были отданы индийским тканям. Именно такую скромную элегантность описывал Джон Адамс: «Наши парни покупают голубые сюртуки с красивыми желтыми пуговицами и баутонские суконные куртки и бриджи. А наши девушки носят набивные ситцы, чинцы[1103], и кружева, и другие финтифлюшки для украшения»[1104].

В противоположном сегменте размещались ткани дешевые и прочные: саржа, «лебединая шкурка»[1105], каразея и др. Неожиданной популярностью пользовалась русская посконина. Эта ткань из конопляного волокна отличалась исключительной прочностью, но никогда не считалась элегантной. В русской культуре она устойчиво ассоциировалась с бедностью. У Некрасова заветная крестьянская мечта:

Кабы так нам зажить, чтобы свет удивить:

Чтобы деньги в мошне, чтобы рожь на гумне;

Чтоб шлея в бубенцах, расписная дуга,

Чтоб сукно на плечах, не посконь-дерюга…

Словом, менее экспортный товар и представить сложно. И тем не менее, в XVIII веке эта ткань шла на экспорт. В рекламных блоках колониальных американских газет она постоянно встречается. Существовали даже два типа: более тонкая (Russia sheeting) и более грубая (Russia drab). Обычно они не отбеливались и, соответственно, были серого цвета, но могли и окрашиваться. Русская посконина считалась настолько качественной, что успешно конкурировала с английской мануфактурой. Дошло до того, что в 1773 г. в парламент поступила петиция портных и мануфактурщиков, производящих девонширскую каразею (Devonshire kersey) – грубую шерстяную ткань. Они жаловались на конкуренцию со стороны русской посконины и подобных грубых иностранных тканей, которые английские низшие классы предпочитали отечественной шерсти и льну[1106]. Из этого прочного материала изготавливали ранцы, мешки, сумки, сиденья для стульев, чехлы для фургонов, палатки и одежду. Во время Войны за независимость в русскую посконину одевались солдаты пенсильванского ополчения и южнокаролинские партизаны из отряда Фрэнсиса Мариона[1107].

Джинсовая ткань не ассоциируется с XVIII веком. Джинсы были впервые сшиты Джекобом Дэвисом в партнерстве с Леви Страуссом в 1853 г. За исключительную прочность их полюбили золотоискатели и ковбои тогдашней Калифорнии, и началась история их триумфального шествия по миру. Но джинсовая ткань была известна задолго до этого. В 2010 г. были выставлены картины итальянского художника XVII в., получившего прозвище «Мастер голубых джинсов». Его персонажи щеголяют куртками и юбками из очень характерной синей ткани. Дешевая и прочная, она производилась в Генуе и окрашивалась в синий цвет при помощи индиго. Ее охотно покупали английские моряки, ведь джинсовая ткань не боялась непогоды и была ноской. Американцы тоже ее оценили. Так что ничто не мешает представить себе, скажем, Джона Адамса, занимающегося хозяйством на своей ферме в джинсовой куртке.

До 1765 г. все эти ткани, от шелка до посконины, объединяла одна особенность – они были импортными. Колониальные магазины предлагали широкий ассортимент, «только что из Англии» или «только что из Европы». Франция, Англия, Индия постоянно упоминались в объявлениях торговцев мануфактурой. В Бостоне у Калеба Бланшара на Юнион-стрит можно было приобрести сатин и шелк, бязь, фланель, уилтонскую шерсть, немецкую саржу, каламанко (плотная шерстяная ткань, имитирующая верблюжью шерсть), шалон (разновидность легкого сукна из Франции; шла обычно на летнюю мужскую одежду), тамми (шерстяная или полушерстяная подкладочная ткань), «сновальщики» (так назывались ткани с крупным узором, особенно производимые в Манчестере), клетчатые ткани, лен всяких видов[1108]. Но бойкоты импорта во второй половине 1760-х гг. сильно изменили ситуацию.

Именно тогда, например, появился американский шелк. Первые попытки получить шелк в Северной Америке относятся еще к первым годам существования Джеймстауна. По приказу Якова I в Виргинию были завезены гусеницы шелкопряда, но не прижились. В 1760‐х гг. патриоты взялись за дело более энергично и планомерно. В одном из типичных объявлений этого времени садовник Уильям Дэвидсон счел необходимым дополнить свой ассортимент саженцев «тутовыми деревьями для шелковичных червей»[1109]. В Филадельфии в 1770 г. (не без участия неизменного Франклина) заработала шелкоткацкая фабрика. В Коннектикуте шелководство расцветало благодаря энтузиазму Эзры Стайлза, президента Йельского колледжа. Он экспериментировал с разведением шелкопряда и в 1772 г. с торжеством подарил старшей дочери платье из шелка собственного производства[1110]. Особый акт штата Коннектикут, принятый в 1784 г., обещал премии за разведение тутовых деревьев и производство сырцового шелка[1111]. К 1804 г. в Мэнсфилде (Коннектикут) производилось 1300 фунтов шелка-сырца. В его производстве были заняты около трех четвертей жителей городка[1112].

Стремление к экономической независимости дало толчок и производству кружев. Оно сосредоточилось в Ипсуиче (Массачусетс). Кружево делалось на коклюшках и напоминало мехельнские и валансьенские образцы. Особенно популярны были черные кружевные шали из Ипсуича. В такой шали щеголяет миссис Эзекиль Голдтуэйт на портрете, написанном Джоном Синглтоном Копли в 1771 г.

Для тех, кто не мог позволить себе ни импортные ткани, ни даже продукцию американских мануфактур, оставался только один выход – заняться их изготовлением самостоятельно. Домотканая одежда на фронтире делалась обычно из шерсти или льна; «король Хлопок» еще не воцарился в южных штатах, и хлопчатобумажные ткани были только импортными. Распоряжения Конгресса, поощрявшие разведение овец, привели к тому, что производство шерсти действительно распространилось в США. Обычно овец стригли весной. Затем шерсть мыли, сушили в тени и складывали в мешки до зимы, когда было больше свободного времени для ее обработки. Далее пряли и окрашивали нити. Использовали скорлупу грецкого ореха для коричневого цвета, золотарник для желтого или зеленого, ферментированные ягоды сумаха для серого. Если удавалось разжиться покупным индиго, то можно было обзавестись и синим платьем. Самодельные ткацкие станки были громоздкими, и для них приходилось выделять особый сарай или навес. Ткачеством занимались весной и летом, а на зиму станки разбирали.

Для изготовления одежды на фронтире использовали также оленью кожу. Она была мягкой и прочной. Однако если одежда из нее промокала, то становилась очень тяжелой, а при высыхании садилась. Торговля оленьими кожами на фронтире шла очень активно. Одна кожа стоила один доллар, так что монету так и называли «оленем» (buck), откуда современное жаргонное «бакс»[1113].

Если речь шла о рабах и сервентах, закон предписывал им одеваться в определенные ткани. В Южной Каролине, например, рабам запрещалось «иметь или носить какой-либо вид одежды, более тонкой, иной или большей ценности, чем негритянское сукно, мешковина, каразея, оснабрюк[1114], голубое полотно, клетчатое полотно или грубый гарликс[1115], или ситец, клетчатые хлопчатобумажные ткани или шотландка, под страхом конфискации всех и всяческих таких одежд и одеяний»[1116].

Одежда для джентри, одежда для фронтира

«Здесь можно было увидеть статного пожилого джентльмена в алонжевом парике времен королевы Анны, в кафтане с широкими полами, спускающимися до самых икр, в камзоле в цветочек, распахнутом ниже талии, в бриджах до колен, в туфлях с пряжками и треуголке. А рядом, во всем величии Виргинии тех цветущих дней, стояла матрона в фижмах, и ее прическа высилась, быть может, столь же надменно, как и нрав самой красавицы», – так представлял себе колониальную Виргинию автор XIX в.[1117]

Фижмы и высокие прически остались в тренде и с приходом революции. Фасоны дамских платьев мало изменились с провозглашением независимости. Все наблюдатели отмечали пристрастие американок к модам бывшей метрополии. Это несколько беспокоило патриотов. После Войны за независимость предлагалось даже (правда, едва ли всерьез) созвать «дамский конвент», чтобы разработать истинно республиканскую моду, далекую от «безобразия» придворных образчиков[1118]. В любом случае, из этого ничего не вышло.

Излюбленным фасоном платьев была мантуя – она считалась особенно элегантной. Мантуя появилась в конце XVII в. как женское платье, отличавшееся свободным корсажем и длинным шлейфом. Она шилась из одного куска ткани, носилась с корсетом и нижней юбкой. Под нее в 1770–1780-х гг. могли подкладывать пробковые вставки (фокю) для подчеркивания области турнюра. К середине XVIII в. мантуи превратились в придворные платья с широкими фижмами. Однако американские мантуи, вероятно, были не столь роскошны, как у английских придворных дам. Среди других популярных фасонов – сак, или французское платье, свободная распашная одежда, собиравшаяся сзади в изящные складки, спадавшие от шеи до пола (это называлось «складка Ватто»). Еще носили польское платье (полонез), украшенное драпировками на юбке, чтобы подчеркнуть силуэт фижм. Полонез отличался короткой юбкой – всего лишь до щиколоток, что позволяло модницам больше двигаться: пешие прогулки стали трендом.

На портрете миссис Джон Уинтроп (Джон Синглтон Копли, 1773) дама в синем шелковом платье с широкими пышными манжетами-ангажантами. Декольте прикрыто кружевной косынкой-фишю, перед корсажа украшен полосатым бантом. Высокий валик прически накрыт домашним чепчиком с бантиками.

Одежда работниц, служанок, фермерш была иной. Как писал современник о жителях фронтира, «они вели простую жизнь, не тратя много времени на одежду и побрякушки»[1119]. Мемуары маркизы де ла Тур дают представление об их костюме. Поселившись в эмиграции на ферме в штате Нью-Йорк, она надевала платье и корсет, только если собиралась в город. Обычно же она ходила в шерстяной юбке в черно-синюю полоску и хлопчатобумажной кофточке[1120].

Кофта (shortgown) была повседневной одеждой. По описанию из словаря начала XIX в., это было «платье без юбок, доходящее только до середины [бедра], носимое батрачками и служанками, обычно в течение дня; иногда с длинными, а иногда с короткими рукавами»[1121]. Кофта обязательно дополнялась юбкой. Кофты носили и светские дамы. Для них это была легкая домашняя одежда. Дженет Шоу описывала жаркий день в Северной Каролине, когда дамы были одеты «в единственную муслиновую нижнюю юбку и кофту». Характерно, что она опасалась описанием столь легкого костюма шокировать своих читателей[1122], хотя ткань закрывала ее от плеч до щиколоток.

Работающие женщины охотно носили фартуки из льна, холста или полушерстяной ткани. Белый фартук приберегали на воскресенье, как более нарядный, в фартуке менее парадного цвета хлопотали по хозяйству. Для защиты одежды во время работы можно было накинуть длинную блузу-смок.

Верхней дамской одеждой служили плащи, мантильи, пелерины.

Особенную строгость костюма приписывали женщинам из некоторых религиозных деноминаций, например, квакершам. В 1789 г. миссис Джей подыскивала себе платье «какого-нибудь сурового квакерского цвета»[1123]. Но если верить описаниям путешественников, в XVIII в. строгость квакерской одежды уже ушла в прошлое. Вот как описывал филадельфиек Петер Кальм: «У женщин нет одежды, которая отличалась бы от одежды других англичанок (леди), за исключением того, что я не помню, чтобы они носили манжеты, и хотя они осуждают любые украшения, я приметил, что они носили такие же яркие туфли, как и другие»[1124].

Смягчились нравы и в пуританской Новой Англии. Судя по рекламе в бостонских газетах, потомки суровых пуритан покупали пудру для волос, серебряные цветы для украшения прически, блондовые кружева, шелковые перчатки[1125]. Элизабет Инмен из Бостона перечисляла вещи, необходимые ей для бала, включая новый корсет, кружева, цветы, веер[1126].

Корсет был обязателен для европеек и американок XVIII в. Романист Сэмюэль Ричардсон, описывая дам легкого поведения, обращал внимание на их шокирующую одежду: на них не было корсетов![1127] Существовали две разновидности: жесткий прямой корсет из кости или китового уса (stays), придававший фигуре вид перевернутой рюмочки, и более свободный (jumps), не имевший жесткого каркаса. Врачи критиковали корсеты за то, что они деформируют грудную клетку, препятствуют дыханию, вредят нормальному развитию плода при беременности. В конце концов, ношение корсетов делает фигуру неестественной[1128]. Зато реклама обещала, что корсет выпрямит сутулую спину, и это в глазах дам явно перевешивало. Пресса рекламировала даже детские корсеты – их носили с самого раннего возраста. При желании корсет можно было использовать как своеобразный тайник. Баронесса Ридезель, приехавшая в Америку за мужем-офицером, складывала туда какие-то мелочи, отданные ей на хранение[1129].

Не менее важны для дамы XVIII в. были фижмы, придававшие юбке модную колоколообразную форму. Фижмы представляли собой два полукупола из ивовых прутьев или китового уса, связанные на талии тесемками. При необходимости их можно было сдавить локтями и таким образом сложить. Кроме того, эластичность фижм позволяла мягко покачивать юбку при ходьбе, что считалось очень соблазнительным. Легкомысленная Шарлотта из комедии Ройяла Тайлера «Контраст» (1787) хвалилась: «Да я возьмусь одним взмахом фижм привести к моим ногам за одну неделю больше кавалеров, чем серьезная Мария и ее чувствительные подруги, даже если они станут сентиментально воздыхать, пока у них волосы не поседеют»[1130].

Под повседневное платье вместо фижм можно было надеть валикообразную подушечку (bumroll), закреплявшуюся на талии. Такие «булочки», как их называли в тогдашней России, придавали юбке пышность и были удобнее фижм.

Наконец, еще один вариант, немало насмешивший современников, вошел в моду в 1770‐х гг. и представлял собой подобие турнюра под не слишком эстетичным названием «пробковый огузок» (cork rump). Французы называли его «фокю» (faux cul). Это были большие куски пробки, которые носили в специальных «карманах» под ремнями корсета. Они зрительно увеличивали филейную часть дамы и заставляли талию казаться тоньше. «Providence Gazette» (Род-Айленд) откликнулась на модную новинку сообщением о якобы реально имевшем место событии: «В воскресенье вечером в Хенли-на-Темзе произошел очень нелепый случай. После чая большая компания из города отправилась насладиться вечерней прохладой на берегу реки. Молодость и жизнерадостность толкали их на такие веселые выходки, что во время слишком быстрого бега одна дама споткнулась и упала в Темзу. Всех охватил ужас, но каково же было общее изумление, когда она поплыла, точно поплавок, наполовину погрузившись в воду. По-видимому, дама была снабжена непомерно большим пробковым огузком, поддерживавшим ее столь надежно, что в золотой век литературы она сошла бы за наяду или даже самое Венеру, впервые поднявшуюся из волн. Свежий ветер раздувал высокую прическу и величавый плюмаж дамы, так что она вскоре достигла противоположного берега»[1131].

Женщины XVIII в. носили многослойное нижнее белье. При этом панталоны были не в моде вплоть до XIX столетия. Сорочка элегантной дамы делалась из шелка или тонкого белого льна. У жительницы фронтира она могла быть из небеленого полотна или даже посконины.

Под юбкой или платьем обязательно скрывалась нижняя юбка, а в холодную погоду – и несколько. Стеганые нижние юбки прекрасно согревали зимой. По бокам делались специальные разрезы, чтобы обеспечить доступ к карманам, надетым под нижнюю юбку. Карманы были отдельным предметом одежды и крепились обычно парами на шнурке вокруг талии.

На ногах женщины носили чулки, закреплявшиеся подвязками чуть выше колена. Подвязки легко терялись, что не только создавало неловкость, но и считалось дурной приметой – так, по крайней мере, записала в своем дневнике Грейс Гэллоуэй[1132].

Пробковый турнюр, или Спасение жизни. Английская карикатура 1776 г.

Основой мужского костюма был однобортный приталенный кафтан (coat) с полами до колен и воротником-стойкой. Его носили с камзолом и короткими штанами до колен. Шили его из шерсти, бархата или тафты, украшали галуном, вышивкой, декоративными пуговицами. На груди кафтан не застегивался, чтобы показать нарядный камзол. Во второй половине XVIII в. появились сюртуки и фраки. Сюртук отличался от фрака тем, что имел полы и довольно высокую застежку. В революционной Америке сюртуки носили мужчины всех сословий. Именно так одет Сэмюэль Адамс на портрете 1772 г. Вигский лидер носит простой сюртук с широкими отворотами, небольшим воротником-стойкой, глубокими обшлагами и большими клапанами карманов. Под сюртуком камзол того же цвета. Рубашка имеет небольшие оборки на рукавах.

Фрак был строгим одеянием, сшитым из лучшей ткани и часто предназначавшимся для светской элиты. Он приталивался и не имел пол, только фалды.

И мужчины, и женщины носили пальто для верховой езды – редингот. В 1770-х гг. в моду вошли длинные, порой доходившие до щиколоток, рединготы с шалевыми воротниками[1133].

Под кафтан надевали камзол – подобие длинного жилета, доходившего до середины бедра, с рукавами или без таковых. Камзол без рукавов был самым распространенным, хотя в холодную погоду предпочитали камзолы с рукавами. Накануне Американской революции камзолы варьировались от немного устаревшего длинного варианта до середины бедра до более актуального короткого. Расшитый перед камзола был хорошо виден под кафтаном, сюртуком или фраком. Особо отличались роскошью своих камзолов южные джентльмены. Из-за этого случился конфуз с неким священником-англичанином. Преподобный Джонатан Баучер, поселившийся в 1759 г. в Виргинии, привез с собой атласный камзол, отлично смотревшийся в английской провинции, но потерявшийся на фоне кружев, которыми щеголяли виргинцы[1134].

Под камзолом скрывалась рубашка свободного покроя, с узкими манжетами, застегнутыми на запонки. Поверх воротника рубашки повязывался шейный платок; без него джентльмен считался неодетым. Шейные платки делались из гладкого или набивного шелка, льна или хлопка и обычно представляли собой треугольник или квадрат ткани с подрубленными краями. Платок складывали по диагонали и завязывали на шее квадратным узлом.

Среди разных сословий пользовались спросом бриджи до колена (во Франции этот предмет одежды именовался кюлотами). Под коленями их застегивали на пряжку. Завершали костюм чулки, обычно белые.

Хорошее представление о том, как одевались американцы попроще, дают объявления о розыске беглых рабов или сервентов. Например, гардероб 17‐летнего сервента, сбежавшего от массачусетца Сэмюэля Гилберта, включал синее пальто, светлую куртку с рукавами, пару черных шерстяных чулок, пару чулок из камвольной шерсти, две полосатые шерстяные рубашки и одну льняную[1135]. Механики, фермеры, сервенты часто предпочитали короткие куртки. Из разных вариантов куртки больше всего известна охотничья, какую носили изначально обитатели западных районов Виргинии. Ее шили из полотна или оленьей кожи. Характерной деталью была отделка бахромой. Вашингтон горячо рекомендовал использование охотничьих курток в армии: «Никакое платье не может быть дешевле или удобнее. В нем прохладно в теплую погоду и тепло в холодную… Кроме того, такая одежда должна внушать немалый ужас врагу, который считает всякого человека в куртке идеальным стрелком»[1136].

Описания первопроходца Кентукки Дэниэля Буна позволяют судить о костюме жителя фронтира, изменявшемся под влиянием индейской культуры. Современник рассказывал: «Он был одет в подлинно лесном стиле. На нем был обычный костюм из джинсовой ткани и лосины из оленьей кожи, аккуратно расшитые бусинами. Его лосины были индейской выделки»[1137].

Кроме соображений моды и практичности, на выбор одежды могли влиять законодательные ограничения или политические пристрастия. Речь об этом пойдет ниже.

Большинство американок сами обшивали свою семью. Абигайль Адамс, хоть и была женой конгрессмена (в будущем – второго президента США), писала мужу: «Я достаю шерсть и лен и охотно пряду сама. И хотя мои домашние не одеваются в тонкое полотно и пурпур, их одежда проста и достойна»[1138]. Но в Америке были и профессиональные портные. Здесь существовала своя градация. Простые швеи делали несложные предметы туалета вроде рубашек. Для того чтобы сшить затейливый дамский наряд, требовался профессионал высокого класса – мастер по изготовлению мантуй (mantua maker)[1139]. Название его ремесла было связано с самым модным и престижным фасоном платьев. Клиентка стояла в корсете и нижней юбке посреди мастерской, пока мантуйщик прямо на ней подгонял заготовки рукавов и корсажа, ведь эти элементы платья должны были идеально облегать торс и руки красавицы. Чтобы привлечь клиенток, мантуйщики старались воспроизводить последние европейские тренды. Для этого из Европы привозили особых кукол, одетых в наимоднейшие платья. Коллекции обновляли относительно часто. Например, Маргарет Броди из Уильямсберга в своей рекламе сообщала, что ей доставляют модных кукол каждые три месяца от мантуйщика самой королевы[1140].

Мастерицы вроде миссис Броди могли не только сшить новое платье, но и обновить старое. Это было немаловажно при дороговизне тканей в XVIII в. Например, можно было обновить обтрепавшееся кружево манжет-ангажантов, заменить декоративные банты, и костюм снова выглядел свежим. Представительницы элиты иногда давали себе труд отправить потерявшее вид платье в лондонскую мастерскую. Так, Марта Вашингтон посылала свое зеленое платье-сак в Англию, чтобы там его перекрасили, а если это не удастся, то хотя бы перешили на ночную сорочку[1141].

Немного об украшениях и аксессуарах

Конечно же, образ охотно дополняли украшениями. Некоторые из их разновидностей были известны чуть ли не с момента основания колоний. Это относится к печаткам, которые мужчины прикрепляли к цепочкам своих часов, а женщины – к особым поясным цепочкам-шатленам. Шатлен вообще был не только модным, но и полезным аксессуаром: к нему можно было прикрепить что угодно, от ключей до крючка для шнуровки корсета или бонбоньерки с освежающими конфетами. Стиль украшений следовал английским образцам. Их довольно внимательно отслеживали. Например, в 1765 г. «Boston Evening-Post» сообщала, что английские придворные дамы изобрели новое украшение: из золота, серебра и нескольких сортов шелка[1142].

Неизменно популярны были золотые кольца с сентиментальными надписями, которые дарили в знак любви. Модницы сходили с ума по джардинетти – кольцам с изображениями цветов, по брошам и эгреткам с драгоценными и полудрагоценными камнями. Джентльмены могли гордиться ювелирными пряжками на туфлях или эмалированными табакерками.

Моралисты могли ворчать сколько угодно, осуждая «украшения, назначенные для показа, не для пользы», могли снова и снова поминать проклинаемых пророком Исаией «дочерей Сиона», их «увясла и запястья, и пояса, и сосудцы с духами, и привески волшебные»[1143]. К XVIII в. перед блеском драгоценностей сдалась даже пуританская Новая Англия. У Даниэля Паркера бостонцы могли купить импортированные из Лондона брильянтовые сережки, аметисты и топазы для пряжек на туфли, коралловые бусы для детей[1144].

Излюбленным ювелирным камнем в Америке был гранат. Марта Вашингтон была особенно неравнодушна к гранатам и за свою жизнь собрала большую коллекцию, которая включала ожерелья, эгретку, серьги, кольца и броши. Любили также жемчуг. В реках Северной Америки жемчуг есть, но мелкий и тусклый. Так что предметом мечтаний были перлы из Персидского залива и Индийского океана. Активизация торговых связей с Востоком принесла в Америку бриллианты. Колонисты «охотились» за бриллиантовыми кольцами, серьгами, пряжками, ожерельями, брошами и медальонами. Те, кто не мог позволить себе алмазы, довольствовались их имитацией из пасты или горного хрусталя.

Поначалу импортировали готовые изделия с алмазами. Но самые предприимчивые из американских ювелиров под конец колониальной эпохи начали делать на заказ украшения с бриллиантами, а также ремонтировать их. Ювелир Абель Бьюэл из Коннектикута заявлял, что нашел «истинный метод» огранки и полировки рубинов, гранатов, топазов, аметистов, а также неких «белых и коричневых кристаллов (которыми изобилуют американские колонии)»[1145]. Свойственная эпохе Просвещения страсть к новым изобретениям здесь гармонично сочеталась с патриотическим отказом от импорта.

Несмотря на инициативы отдельных мастеров, даже после революции ювелирное мастерство было слабо развито в Америке, и большая часть украшений импортировалась[1146].

Если отвлечься от блеска ювелирной продукции и обратиться к другим, не менее желанным аксессуарам, то стоит рассказать про предмет мечтаний всех американских модниц – зонтик. В 1760-х гг. в Англии в моду вошли зонты из промасленного шелка. Их использовали для защиты и от дождя, и от солнца. «Pennsylvania Gazette» восхваляла модную новинку не просто как «грациозный элемент костюма», но и как защиту от болезней, якобы причиняемых солнечным светом, от головокружения до эпилепсии[1147]. О том, как выглядели зонтики в колониальной Америке, можно судить по объявлениям бостонского ремесленника Айзека Гринвуда. Если верить рекламе, он мастерил элегантные вещицы с ручками из красного дерева, спицами из бронзы или слоновой кости. На раму натягивался шелк, который мог быть расписан. Стоил такой зонтик примерно 4 фунта[1148].

И конечно же, кокетка XVIII в. никак не могла обойтись без веера. Он был столь же необходим для леди, как шпага для джентльмена. Европа открыла для себя прелесть складных вееров еще во времена Тюдоров. Одна из самых ранних моделей красовалась на поясе королевы Елизаветы I. Век Просвещения подарил веерам встроенные механизмы: например, существовали модели раздвигающиеся, точно телескоп, или даже заводные, снабженные аналогом часовой пружины. Простенький веер можно было смастерить самостоятельно, например, из индюшачьих перьев. Дорогие импортные веера делались из слоновой кости и шелка, иногда даже украшались драгоценными камнями. На ткани могла красоваться пасторальная сцена или мифологический сюжет, но бывало и так, что изящные дамские аксессуары становились средством пропаганды. Сохранился английский веер, сделанный в 1782 г., с изображением Победы в колеснице, орла и совы. Что за триумф праздновала его владелица? Вполне вероятно, что она симпатизировала партии вигов – сторонников Американской революции – и демонстрировала свое восхищение победой американцев при Йорктауне[1149].

А еще веер был незаменим при общении с противоположным полом. Можно было уронить его, предоставив кавалеру галантно возвратить «потерянное» владелице. Можно было затеять игру: веера раскладывали на столе, и джентльмены вслепую выбирали один из них, а потом обязаны были танцевать с той, кому веер принадлежал. С помощью модного аксессуара можно было выразить многое (в тогдашней России это называлось «махаться»). Например, прижав веер к сердцу, дама признавалась поклоннику: «Я ваша навсегда», а деликатно зевнув за раскрытым веером, подавала ясный противоположный сигнал[1150].

Обувь

Женские туфельки XVIII в. делались из шелка или атласа, в более практичном варианте – из коломянки (плотная гладкая льняная ткань). Для отделки использовались пряжки, кружево, вышивка. Довольно высокий модный каблук в форме рюмочки был смещен от пятки к середине стопы. От этого ножка казалась меньше, но ходить приходилось на цыпочках. Туфельки на левую и правую ногу не различались.

Ходить в легких шелковых туфельках по грязным городским улицам было невозможно. Дженет Шоу, пытавшаяся пойти в такой обуви на бал в Северной Каролине, потом изливала досаду: «Достаточно сказать, что бал у нас был, были платья, танцы и церемонии, достаточно смехотворные. Но смешнее всего была я сама. Разодетая на британский манер, с высоко поднятой головой и в фижмах, я тащилась по немощеным улицам в вышитых туфельках»[1151]. Более практичные дамы, чем мисс Шоу, в таких случаях надевали поверх изящной обуви галоши из более грубого материала. В осеннюю распутицу можно было надеть кожаные клоги на деревянной подошве.

Для балов и приемов предназначались легкие комнатные туфли без застежки из шелка или тонкой кожи (slippers).

Мужские туфли делались из кожи и украшались пряжками из стали, серебра или даже золота. Пряжка была показателем статуса владельца такой обуви. В 1790-х гг. Джефферсон подтвердил свою репутацию «якобинца», отказавшись от пряжек на туфлях. Его туфли были на шнурках – именно такими жирондист Ролан скандализировал в 1792 г. доживающий последние месяцы двор Людовика XVI[1152].

Высокие каблуки ко времени Американской революции вышли из моды у английских джентльменов, а следовательно, и у их американских подражателей.

В сапогах невозможно было появиться в светской гостиной – их полагалось носить только во время верховой езды.

В сельской местности и мужчины, и женщины охотно обувались в мокасины. Зимой для тепла в них подкладывали листья или мех. Мокасины быстро снашивались, зато их можно было легко сшить самостоятельно. Эта удобная обувь была настолько распространена, что ее носили даже французские аристократы-эмигранты – маркиза де ла Тур на своей ферме или Шарль-Морис Талейран во время путешествия по американскому фронтиру[1153]. Более прочным вариантом были туфли-«мешочки» (shoepacks), которые отличались от мокасин жесткой подошвой. Летом обитатели фронтира обходились и вовсе без обуви. Священник, приехавший в 1794 г. в район реки Мононгахела, был шокирован местными нравами: «Проповедник носил индейские мокасины, все мужчины, женщины и дети ходили босиком… Такое воскресное собрание было для меня новым зрелищем»[1154].

До революции обувь, за исключением, конечно же, мокасин и туфель-«мешочков», была импортной. Но «импортозамещение» второй половины 1760‐х гг. и здесь многое изменило. «Boston Gazette» сообщала, например, что за год в городке Линн произведено 40 тыс. пар дамской обуви, «равной по качеству любой из импортированных из-за границы»[1155]. На обувной мануфактуре Линна работало 200 человек, каждый из которых ежедневно (кроме воскресенья) мастерил по паре дамских туфелек[1156]. Были и другие обувные мануфактуры. Счета Марты Вашингтон показывают, что после 1773 г. она перестала заказывать обувь в Лондоне, предпочитая туфельки из Филадельфии[1157].

Прически и головные уборы

Журнал «United States Magazine» в 1779 г. впадал в моралистический тон, когда речь заходила о прическах: «Разве ваши волосы не зачесывают на манер чероки, не делают тупеев, пирамид, завитков, буклей, косичек?» Все это – «подражание нашим врагам»[1158].

Дамская мода 1770-х гг. предполагала очень высокую прическу. Популярность завоевали сложные конструкции на подушечках-подкладках или каркасах, обильно напудренные и дополненные цветами, перьями, даже миниатюрными моделями фрегатов или статуэтками. Шутили, что изящно причесанная женщина не может поместиться в карете, если только не сядет на пол.

Иконой стиля была королева Мария-Антуанетта. Читательницы «Pennsylvania Packet», наверное, с интересом читали о том, что королева Франции нынче носит не слишком высокую прическу с локонами «фигаро» и небольшим количеством пудры. Из того же номера можно было уяснить, что в Париже вошли в моду очень маленькие шляпки с большими перьями[1159].

Более простым вариантом был высокий валик (high roll).

Напудрить высокую прическу было не так просто. Для облегчения жизни модниц в Бостоне можно было купить «машины для припудривания волос»[1160]. Пудра требовалась в больших количествах. Например, элегантная филадельфийка Элизабет Кэдваладер купила в июне 1771 г. целых двенадцать фунтов пудры для своих причесок[1161]. Но модницы были довольны результатом. Дженет Шоу была в восторге: «Французский мастер по завивке и португальский парикмахер вознесли мою прическу на невероятную высоту, и между цветами, перьями и кружевами я совершенно преобразилась»[1162].

Банкер-Хилл, или Американская прическа. Английская карикатура 1776 г.

Делать куафюру каждый день могли не все, и прическу из собственных волос можно было заменить накладной, сделанной из самых разнообразных материалов. 12-летняя Анна Уинслоу описывала свою первую высокую прическу так: «Этот знаменитый валик не сделан полностью из рыжего коровьего хвоста, а представляет собой его смесь с конским волосом (очень грубым) и небольшим количеством человеческих волос желтого оттенка, которые, мне кажется, были взяты из задней части старого парика. Но Д*** зачесал и скрутил всё вместе. Когда валик прислали нам в дом, тетя нахлобучила его мне на голову, а на него – мой новый чепец. Потом она взяла свой фартук и измерила меня от корней волос на лбу до макушки прически. Вышло на дюйм больше, чем от корней волос до кончика подбородка». Девочка жаловалась: «Из-за него у меня голова ужасно зудит, болит и горит»[1163].

А еще куафюры были очень тяжелыми. Спрос рождает предложение: бостонский парикмахер Уильям Уорден уведомлял дам, что изобрел новую конструкцию высокой прически, в три раза легче обычной. Он также перекрашивал волосы рыжего «или другого неприятного цвета» в каштановый или черный столь искусно, что краску невозможно было заметить даже самому проницательному глазу[1164].

На высокую прическу водружали не менее монументальную шляпу, соломенную летом, фетровую весной или осенью. Шляпы тоже обильно декорировались, а их поля могли достигать метра в диаметре. Названия фасонов отражали сентиментальные и романтические пристрастия модниц. Бостонская модистка Джейн Юстис продавала шляпки «в новейшем вкусе», с такими названиями, как «аркадская свадьба», «фаворитка», «сельская нимфа»[1165].

В 1770-х гг. в легкомысленный мир куафюр и шляпок вторглась политика. Высокие прически ассоциировались с торийскими дамами, и не случайно главной отличительной чертой карнавальной «торийской леди» на праздновании Дня независимости в 1777 г. была именно нелепо огромная прическа[1166]. Виргинский политик Р.Г. Ли комментировал: «Она уже уменьшила некоторые прически и, возможно, приведет остальные в разумные пределы, ведь они действительно ужасны»[1167]. Шляпки, как ни странно, оказались менее политизированы. Впрочем, в 1788 г., по случаю ратификации новой Конституции, некий нью-гэмпширский журналист предлагал соотечественницам новый фасон «федеральной шляпы»: «Форма этой шляпы может быть красивой, аккуратной и благородной; тринадцать штатов могут быть представлены тринадцатью обручами; они могут быть уложены так, чтобы украшать поля; тулья может представлять великое федеральное здание, окруженное вперемежку лентами и булавками со звездами, которые можно расположить так, чтобы представлять Соединенные Штаты и несколько королевств, с которыми они в союзе. Шляпа такого фасона, несомненно, вызовет уважение – она покажет, что красавицы на стороне федерального дела и что федеральный патриот всегда встретит их искреннее одобрение»[1168].

Пенсильванская шляпка в крапинку. Гравюра из альбома модных причесок. 1783 г.

Для защиты от пыли или непогоды на высокую прическу можно было надеть калеш (calash) – чепчик на складном каркасе, не мявший сложно уложенные локоны.

Белые льняные чепчики носились как часть повседневного костюма. Простые американки XVIII в. редко появлялись без головного убора. Покрытые волосы женщины были символом скромности, в соответствии со словами апостола Павла[1169].

В истории мужской прически XVIII век – эпоха пудреных париков. Таким должен был обзавестись каждый, кто претендовал на определенный социальный статус. Преподобный Деверо Джаррет, виргинский священник, выросший в семье бедного фермера, в детстве буквально шарахался от людей в париках, робея перед «знатью». И первым предметом туалета, которым обзавелся он сам, когда получил сан, был именно парик. Старый и, возможно, выброшенный за ненадобностью, он все равно позволял бедному пастору казаться «чем-то большим, чем обыкновенно»[1170].

Парики изготавливались из самых разных материалов – конского волоса, овечьей шерсти, шелка. Но самые качественные модели делались из человеческих волос. Стоили они дорого. В зависимости от вида и качества их цена колебалась от 2 до 4 и более фунтов. На эти деньги мужчина среднего достатка мог одеться с ног до головы. Парик также требовал постоянного ухода – чистки, завивки и обработки пудрой. Брадобреи не только брили своих клиентов (на протяжении всего XVIII века гладкие щеки были непререкаемым стандартом), но и ухаживали за их париками. Здесь от них многое зависело. Массачусетские тори жаловались, что брадобреи-виги намеренно портят их парики. Некий Тимоти Пейн из Вустера (Массачусетс), с которым случилась такая незадача, не нашел ничего лучше, как демонстративно подарить испорченный парик своему рабу и вообще отказаться от париков самому[1171].

Пенсильванский чепчик, или Новая Кларисса. «Модная галерея», 1781 г. Название этой модели чепчика отсылает к актуальной американской теме и одновременно напоминает о героине популярного романа С. Ричардсона

Статья в «Freeman’s Journal» живо описывала, о чем мог побеседовать джентльмен со своим брадобреем воскресным утром в 1783 г. Например, о заселении западных земель, об эвакуации англичан из Нью-Йорка или о перспективе новых налогов. А то еще собеседники не сойдутся во взглядах на судьбу Гибралтара, и клиент выплеснет в лицо брадобрею тазик, полный горячей пены для бритья[1172].

Джентльмены-виги, вероятно, могли рассчитывать на лучшее обслуживание, чем лоялисты. Однако в условиях военных дефицитов им оставалось лишь вздыхать о настоящей пудре, ароматной[1173], белоснежной или, возможно, голубоватой или розоватой. Всю эту роскошь заменяли просто мукой[1174]. Еще одна уловка, на которую шли джентльмены, не имевшие возможности достать хороший парик, была такая: собственные волосы зачесывались и напудривались так, чтобы казаться париком. Ироничный Франклин замечал: «Парики сначала были сделаны, чтобы имитировать хорошую естественную шевелюру; но когда они вошли в моду… мы увидели натуральные волосы, убранные так, чтобы казаться париками»[1175].

Длинные аллонжевые парики еще можно было увидеть в 1760-х гг., но модные тренды требовали более компактных моделей. Среди них: «шапочка» – короткий вариант с буклями; «боб» – недлинный парик с локонами. Парик с оплеткой отличался длинной косицей, плотно оплетенной шелковой лентой. Виргинский политик Пейтон Рэндольф покупал по два парика-«боба» каждый год. А вот Вашингтон, видимо, парика не носил, предпочитая пудрить и завивать собственные волосы. Джефферсон же долго экспериментировал с париками, попробовав и модель с оплеткой (tie wig), и модель с косичкой (queue wig), но в конце концов остановился на «бобе»[1176].

Наиболее популярные фасоны мужских шляп в революционной Америке – треуголка и двууголка. Их широкие поля приподнимались и закреплялись, образуя углы. Способ ношения зависел от капризов моды. В Филадельфии Джозеф Лакост и К° рекламировали шляпы с особенно удобными полями, которые можно было загнуть по европейской или американской моде или просто по собственному вкусу[1177]. Такие шляпы носили военные и охотники, а в светской жизни кавалер часто держал треуголку под локтем, как декоративный аксессуар. Франклин не преминул пройтись и по этому поводу: «При всех дворах и во всех столицах Европы есть множество благородных людей, которые ни сами, ни отцы их, не носили шляпы иначе, как под мышкой, хотя полезность такого способа ношения отнюдь не очевидна, и он сопровождается не только кое-какими расходами, но и некоторой степенью постоянных хлопот»[1178].

Делать меховые шапки в колониях запрещалось специальным законом Парламента (Шляпный акт 1732 г.)[1179]. Джефферсон с возмущением комментировал: «По закону, изданному в 5-й год правления его величества, короля Георга II, американскому подданному запрещается шить себе шляпу из меха, добытого им, возможно, на его родной земле. Это пример деспотизма, которому нельзя найти равного на протяжении самых деспотических веков истории Британии»[1180]. Но антиколониальная борьба сказалась и здесь: уже в 1766 г. некий Дэниэль Джонс из Бостона рекламировал шапки, бобровые и биверетовые (кроличьи «под бобра»), причем своего собственного производства, не обращая внимания на законодательный запрет[1181]. В ходу были и фетровые шляпы (именно такую предпочитал Дэниэль Бун).

Символом фронтира стала енотовая шапка. Поселенцы заимствовали ее у индейцев Теннесси и Кентукки. Шапку шили из целой шкурки, сохраняя голову и хвост енота в качестве украшения. Такой головной убор носил Мерриуэзер Кларк во время экспедиции Льюиса и Кларка[1182]. Бенджамин Франклин явился ко двору Людовика XVI в бобровой куртке и енотовой шапке (по другим версиям, шапка была из куньего меха), как живое воплощение американской близости к природе.

Единственная деталь туалета, которая была прямо связана с революционной символикой, – это фригийский колпак. Он использовался «сынами свободы» начиная с 1765 г. Во время Войны за независимость солдаты надевали такие колпаки, связанные из красной шерсти и часто украшенные лентами с девизом «Конгресс» или «Свобода или смерть». Зимой отвороты фригийского колпака можно было опустить для защиты от холода[1183]. Впрочем, как принадлежность костюма, фригийские колпаки не были сильно распространены. Зато они активно использовались в символическом пространстве. Подобными колпаками могли увенчивать «столпы свободы» (о чем упоминает В. Ирвинг). В 1763 г. появилась гравюра У. Хогарта, изображавшая английского радикала Дж. Уилкса с посохом, увенчанным фригийским колпаком. Такой посох стал характерной принадлежностью американских изображений Колумбии или Мисс Свободы. Использование фригийского колпака напоминает о якобинских моделях повседневности во Франции. Это явный плод параллельного заимствования из одной и той же классической традиции.

Макияж

Почти весь XVIII в. декоративный макияж был в тренде. Красавицы в пышных фижмах и с высокими причудливыми прическами завершали образ обильной косметикой. Хотя стоит заметить, что американки раскрашивали лицо не так сильно, как их французские и английские современницы.

Красивой считалась молочно-белая кожа, поэтому дамы всячески береглись от солнца. Англичанки и американки XVIII столетия любили овальные маски черного цвета, похожие на венецианскую моретту. В Америке такие маски назывались вайзорами или визардами. Их надевали для загадочности, или потому, что их черный бархат оттенял белоснежную кожу красавиц, или чтобы защититься от загара. Иногда в прорези для глаз вставляли цветные стеклышки и получали что-то вроде солнечных очков. Сведения о таких масках зафиксированы во всех колониях, от Каролины до Новой Англии. Такую носила Пэтси – приемная дочь Джорджа Вашингтона, когда ей было четыре года. Но визард могла надеть и почтенная пожилая квакерша. И конечно, маски надевали по праздникам. Добрые жители Бостона закрывали лица визардами на День Гая Фокса, чтобы побуянить всласть.

На лицо, шею и зону декольте накладывали толстый слой пудры, а также использовали белила. Основой пудры была рисовая мука, для вязкости в нее добавляли свинец и соли висмута. Кожа в итоге казалась фарфоровой, но вредные ингредиенты медленно отравляли модниц. Чтобы подчеркнуть белизну кожи (или чтобы скрыть оспинки, если с дамой случилось такое несчастье), на лицо клеили мушки. Чаще всего это были просто круглые кусочки черной тафты, бархата или шелка. Но встречались и более замысловатые, например, в виде стилизованной лилии. Щеки обильно румянили. В моде был розовый «помпадуровый» оттенок румян, которые наносили не только на скулы, но и под глаза (чтобы зрительно усилить их блеск), на виски, а также возле губ. Подчернить брови, подкрасить губки – готово.

Американки со скромными финансами наводили красоту подручными средствами. Например, губную помаду можно было сделать из свекольного сока и свиного сала вместо импортного кармина. Тот же свекольный сок в смеси с тальком или кукурузным крахмалом можно было пустить на румяна. Рецепт самодельной пудры выглядел и неаппетитным, и опасным: нужно было взять тонкие свинцовые пластинки, положить их в горшочек с уксусом и поместить все это в конский навоз на три недели. Под действием тепла и кислоты происходила химическая реакция, и получался карбонат свинца – свинцовые белила. Их уже можно было растолочь в пудру. На финальном этапе добавляли ароматическую отдушку и оттеночные добавки[1184]. Злоупотребление такой косметикой могло свести красавицу в преждевременную могилу.

После Американской революции яркий макияж вышел из моды. C конца XVIII в. и на протяжении всего следующего столетия леди должны были выглядеть естественно, словно их белая кожа и розовые губки – дар природы, а не искусства. Не то, чтобы дамы Американской революции отказались от косметики, но использовали ее более осторожно. Популярность приобрели рецепты средств вроде «жидких румян, которые в точности имитируют природу»[1185].

Макарони и прелестницы

«Среди нас недавно появилось какое-то животное, ни мужского, ни женского пола, существо среднего рода. Оно называется макарони. Оно говорит без смысла, улыбается без удовольствия, ест без аппетита, ездит верхом без физических нагрузок, распутничает без страсти»[1186], – сообщал британский журнал. Словечко «макарони» появилось в 1760-х гг. и попало даже в детскую песенку:

Едет франт на белом пони,

Весь лучится, как брильянт,

И кричит: «Я макарони!» –

По-заморски это франт[1187].

Возвращаясь из большого европейского турне, в которое тогда отправлялись для углубления культурных знаний, молодые люди частенько привозили в Англию особое чувство стиля, а также склонность к малоизвестному тогда итальянскому блюду, в честь которого они были названы. Другая версия происхождения слова связывает его с «макароническим клубом», основанным в Лондоне около 1760 г.[1188] По убеждению литератора Горация Уолпола, клуб включал «всех путешествующих молодых людей, которые носят длинные кудри и очки»[1189].

Макарони носили вместо однотонного сукна вышитый или орнаментированный шелк и бархат пастельных тонов. Их парики с высоченными тупеями и толстыми «поросячьими хвостиками» на затылке скреплялись помадой и обильно посыпались белой пудрой. Поверх парика красовалась крошечная шляпа «нивернуа» (сатирики острили, что снимать эту шляпу приходилось при помощи трости). Их туфли на красных каблуках сверкали декоративными пряжками, украшенными брильянтами или полированной сталью. Они славились также обильным употреблением белил и румян для улучшения цвета лица. Часы с множеством цепочек и печаток дополняли костюм.

В Америке, в подражание метрополии, появились свои макарони. Сара Ив, представительница филадельфийской элиты, рассказывала о своем знакомом, который предпочел отложить визит к ней, пока не будет соответствовать «макароническому» стилю[1190].

Достойную пару для макарони составляла прелестница (belle). Она была облачена в мантую с необъятными фижмами и, возможно, с пробковым турнюром. Ее прическа возвышалась чуть ли не на метр. На английской карикатуре американская щеголиха несет на голове целый военный лагерь с укреплениями, палатками и флагами.

Мода играла в американском обществе двоякую роль. Как и в других культурных традициях, она отражала социальную стратификацию. Модные новинки были способом элиты дистанцироваться от низших классов, не имеющих средств и времени следить за последними тенденциями. Английский пуританин XVII в. Ричард Бакстер советовал своим прихожанам обращать особое внимание на социальный аспект одежды: «Мы должны следить за тем, чтобы показать, что не возвышаемся над теми, кто принадлежит к нашему собственному рангу, и не равняемся в одежде с нашими начальниками; но сообразуемся с более низким сортом нашего состояния»[1191]. Приведенный выше южнокаролинский закон, определяющий разрешенную рабам одежду, отражал ту же концепцию социальной роли моды.

В Америке, на периферии западной цивилизации, у моды появлялась еще одна функция. Мода импортировалась из Европы, соответственно, указывала на включенность изящно одетой дамы или щеголя в трансатлантический культурный контекст[1192]. В одной из сатир американский макарони клялся, что делом всей его жизни было подражать британским франтам[1193]. Однако сатира сатирой, а в жизни представители вигской элиты старались по мере сил имитировать европейскую элегантность. Джордж Вашингтон в 1760 г. старался заполучить последние новинки лондонского потребительского рынка и сетовал на плутоватых торговцев, которые частенько навязывают виргинцам фасоны, «какие могли носить лишь наши праотцы во время оно»[1194]. Его супруга заказывала модные платья, чепчики, кружево, лайковые перчатки и шелковые чулки, каждый раз требуя, чтобы все заказанное было изящным и лучшего качества.

Но с самого раннего времени существовала и критика моды. В XVII и первой половине XVIII в. она носила религиозный характер. Уже упоминавшийся Ричард Бакстер проклинал «изменчивую и нескромную моду» и заключал: «Это тщеславие одежды является определенным следствием тщеславия вашего ума»[1195]. Во время ведовских процессов в Сэйлеме красный корсаж Бриджет Бипоп в глазах современников обличал в ней ведьму[1196]. Генеральный совет Массачусетса несколько раз на протяжении XVII столетия принимал законы против роскоши. В 1639 г. были запрещены кружева. В 1651 г., кроме кружев, под запрет попало золотое и серебряное шитье, а также модные рукава с прорезями[1197].

Критику моды подхватили вигские идеологи, но уже с других позиций. Трансатлантический характер модных трендов воспринимался как угроза национальной самобытности. Лексикограф Ной Уэбстер писал именно об этом: «Почему всякая модная глупость привозится из Европы и принимается без стеснения в нашей одежде, манерах и разговоре? Все наши дамы, даже с самым скудным состоянием, должны одеваться как герцогини в Лондоне; каждый лавочник должен быть таким же повесой, как английский лорд. Прелестницы и кавалеры со вкусами, слишком утонченными для вульгарного языка, должны во всех своих разговорах смешивать пряность sans souci и je ne sais quoi[1198]. Но тогда нельзя спорить ни с обычаем, ни с модой. Мы, вероятно, научимся искусству и добродетелям европейцев, но уж точно – их порокам и глупостям. В политике наша слабость окажется в дураках перед их силой и хитростью; в нравах мы будем рабами их цирюльников и их хлыщей»[1199]. Жители городка Честерфилд (Массачусетс) требовали от своих представителей в легислатуре повысить налоги на «всякие роскошные излишества». Они были уверены: «Добродетель, трудолюбие и бережливость следует поощрять, а фатовство и женоподобную роскошь – пресекать»[1200]. Упоминание о добродетели напоминает еще об одном аспекте моды как культурного феномена. Она могла восприниматься как разрушительная для республиканской строгости нравов. Образ франта или франтихи, одетых в модные импортные костюмы, резко контрастировал с идеалом американской патриотки, сидящей за прялкой во имя республиканской добродетели.

Прядильные посиделки

«Boston Gazette» призывала североамериканских леди отказаться от украшений и одеться в домотканые платья. В подкрепление своей позиции газета ссылалась на библейские примеры. Разве пророчица Девора думала об украшениях? А Юдифь или Эсфирь?[1201]

Очевидно, что огромное множество американцев ходили в домотканом просто потому, что у них не было денег на импортные костюмы. Деверо Джаррет вспоминал о своем небогатом детстве: «Вся наша одежда была сработана моей матерью, за исключением шляп и башмаков, которые мы надевали только зимой»[1202]. Но с 1765 г. домотканое платье превратилось в акт патриотизма. Маленькая Анна Уинслоу записывала в дневник: «Поскольку я (как мы говорим) дщерь свободы, я предпочитаю носить как можно больше тканей собственной выделки»[1203]. В домотканые костюмы переоделись священники, фермеры, студенты Йеля и Гарварда[1204]. В 1770 г. сотня виргинских дам появилась на новогоднем балу у лорда Ботетура в домотканых платьях[1205]. Представление об особой патриотичности отказа от импортных тканей не исчезло и после Войны за независимость. «Connecticut Courant» описывала инаугурацию Джорджа Вашингтона: «Президент Соединенных Штатов в день своей инаугурации явился в полном костюме из домотканого сукна, но сукно было такое тонкое и так красиво отделано, что его все принимали за тончайшее полотно иностранного производства». Газета отмечала, что в костюмах американской выделки по такому случаю появились также вице-президент Джон Адамс и несколько конгрессменов[1206].

Вероятно, большинство американских потребителей и потребительниц не были до конца последовательны в предпочтении самодельной одежды или продукции американских мануфактур. Франклин шутливо отчитывал дочь: «Я был очарован твоим рассказом о трудолюбии, о скатертях твоего собственного прядения и т.д. Но последняя часть абзаца, о том, что ты послала за полотном из Франции, потому что за тканье и лен стали просить дорого, – увы! – рассеяла очарование. Да еще ты выписала длинные черные булавки, кружева и перья! Мне так же противно, как если бы ты насыпала мне соли в клубнику»[1207].

И все-таки патриотки и впрямь взялись за прялки и ткацкие станки. Среди американок вошли в моду прядильные посиделки (spinning bees)[1208]. Женщины собирались в церквях, молельных домах, частных жилищах и любых других доступных помещениях. Такие посиделки были особенно распространены в Новой Англии: в 1768–1770 гг. в регионе состоялось 46 подобных мероприятий, в них приняло участие более тысячи прях[1209]. Южане старались не слишком отставать от северян.

В 1760-х гг. речь уже заходила о независимости, пока в отношении иностранных товаров. Рассказывая о трудолюбии массачусетских ткачих, «Boston Gazette» с удовлетворением отмечала: «Как легко наши колонии в короткое время могут стать независимыми от любой другой страны в том, что касается одежды»[1210].

Посиделки были поводом и для дружеского общения, и для демонстрации своей преданности американскому делу. В Ньюберипорте (Массачусетс) молодые пресвитерианки за день спряли 270 мотков пряжи, патриотично подкрепляясь лабрадорским чаем и кофе[1211]. «Boston Chronicle» описывала безмятежную атмосферу такого общения: «Когда наступила вечерняя прохлада, они спустились из комнат во двор, на лужайку, где представляли собой приятнейшее зрелище: жужжащие прялки, невинная болтовня, аккуратная и достойная одежда (по большей части домотканая), дружеские занятия и совершенная женская гармония»[1212]. В Роксбери (Массачусетс) 60 юных леди превратили прядильные посиделки в настоящее шоу; во всяком случае, зрители из городка и сельской округи стекались к дому священника, где все происходило, чтобы полюбоваться «необычным и прекрасным зрелищем»[1213]. Городские власти старались поощрить патриотическую инициативу. За лучшую ткань домашнего производства предлагались премии от двух до четырех гиней[1214].

Параллельно развивались и местные текстильные мануфактуры. В 1767 г. Питер Эттер и сыновья предлагали массачусетцам нитяные, хлопковые и шерстяные чулки и перчатки, снабдив свое объявление горделивой шапкой: «Произведено в Брейнтри»[1215]. В 1770 г. ассортимент их конкурента Джона Гора уже включал «североамериканские мануфактуры»: супертонкие хлопковые чулки; ткани черного, помпадурового[1216], светло- и темно-шоколадного цветов; тонкую летнюю одежду; супертонкую белую фланель; клетчатую ткань (diaper); белый и полосатый лен[1217]. Он же прибег к оригинальной маркетинговой стратегии: предлагал приносить ему английские костюмы в обмен на домотканые[1218].

«Прядильные посиделки» продолжались и во время Войны за независимость. Французский путешественник маркиз де Шастеллю посетил в Филадельфии Сару Франклин Бейч, и она с гордостью показала заморскому визитеру целую гору шитья, сделанного руками местных дам. К удивлению маркиза, это были не вышитые жилеты и не узоры, выведенные золотой нитью, а рубашки для солдат Континентальной армии[1219]. Результат трудов действительно впечатлял: в итоге филадельфийки передали войскам 2 200 рубашек[1220]. Но увлечение домотканым платьем уже схлынуло. Если не считать особых случаев вроде инаугурации Вашингтона, представители вигской элиты старались следовать требованиям европейской моды. Сара Бейч отвечала на упреки отца: «Я никогда так сильно не увлекалась одеждой, чтобы хотеть быть особенно красивой, но я никогда не выйду [на люди], если не смогу выглядеть так, чтобы сделать честь моей семье и мужу»[1221].

* * *

Как ни странно, Великая французская революция больше изменила моду в США, чем Американская революция. В подражание революционной Франции в 1790-х гг. американцы спрятали в чуланы фижмы, пудреные парики, туфельки на каблуках-«рюмочках». Новации, связанные с республиканским осуждением роскоши, оказались недолговечными. Фасоны одежды мало изменились в ходе Войны за независимость. Долгосрочным трендом осталось лишь некоторое импортозамещение в связи с развитием собственно американских текстильных и обувных мануфактур.

Глава 12. За столом

Застольные традиции. Хлеб насущный. Американский ростбиф, наррагансетский сыр. Овощи-фрукты. А как же гамбургеры? Чай выброшен в море. «За тринадцать штатов!» На сладкое

Застольные традиции

Кухню XVIII века можно описать как кошмар диетолога. В ней много калорий и мало витаминов, явный переизбыток мучного и сладкого в ущерб свежим овощам и фруктам. А если порой американцы переходили на бессолевую диету, то лишь по милости военных дефицитов. Питались обильно и столь же обильно потчевали гостей. Такое гостеприимство довелось испытать баронессе Ридезель. Она записывала в дневник: «На следующее утро меня спросили, чего бы я хотела из еды. Я ответила, что, поскольку мой муж не будет есть дома, мне понадобится не более трех блюд на шесть человек; а именно, для меня, детей, моих служанок и пастора Мильеса, капеллана полка моего супруга, который путешествовал с нами и учил моих детей… Мне сказали, что уже сделаны распоряжения каждый день подавать нам шесть больших и четыре малых блюда. Все еще думая, что мы в трактире, я стала возражать против такого излишества, потому что боялась размера счета. Тогда я и узнала, что мы находимся в доме губернатора, генерала Трайона, который запретил говорить мне, куда меня везут, потому что боялся, что я не приму его гостеприимства»[1222].

Священник Чарльз Вудмейсон жаловался, что на фронтире едят только дважды в день[1223]. На атлантическом побережье трапезы происходили чаще. Американцы XVIII в. могли завтракать в одиночестве, возможно, в своей спальне или кабинете. Завтрак подавали рано, если вы были бедны, позже, если вы были богаты. Не было обязательного для современных американцев ленча. Обед был главной трапезой дня, а заодно и самой церемонной. Его накрывали для всей семьи и гостей. В зависимости от уровня достатка, ели на кухне, в общей комнате или столовой. Время обеда зависело от социального положения и амбиций семьи. Рядовые американцы обедали около полудня, богатые северные купцы – немного позже, южные плантаторы – еще позже. Те, кто претендовал на жантильность, старались перенести свой обед ближе к вечеру, потому что так было принято в высшем свете Лондона. Когда в Бостоне в 1767 г. появилась английская таможенная коллегия для сбора налогов, горожане были неприятно удивлены ее «модным образом жизни». Члены коллегии ездили от дома к дому в карете даже в самую лучшую погоду. А еще они обедали не в час дня и не в два часа, как повелось в Бостоне с незапамятных времен, а перенесли обед на четыре часа[1224]. В семьях элиты к обеду принято было переодеваться – волнующее событие для дам и девиц. Юная виргинка Люсинда Орр откровенничала с подругой: «Мы удалились переодеваться к обеду. Рассказать тебе о наших платьях? Я слышу, как ты говоришь: “Да”. – Миссис П. носит парчу, кузина М. – розовое парадное платье, а я свое розовое. Прощай. Миссис П. собирается причесать меня»[1225].

Собственно обед в зажиточной семье состоял из двух перемен. На первое – несколько видов мяса, мясные пудинги, пироги с мясом, блины и оладьи, а также непременные гарниры, соусы, пикули и супы. «Саллеты» (салаты), хотя и более популярные за ужином, иногда подавались на обед и служили украшением стола. Вторым блюдом служил десерт. Обычно он состоял из свежих или сушеных фруктов, заварных кремов, пирожных и сладостей[1226]. В завершение обеда джентльмены могли, как это делал Джордж Вашингтон, поболтать с гостями или почитать газеты со стаканом мадеры в руке[1227].

Около пяти часов устраивали чаепитие – еще один повод принять у себя гостей, нанести визит, блеснуть изящными манерами. Подавали сладости, фрукты, орехи, а из напитков, кроме собственно чая, – вино, мадеру, пунш. Чаепитие давало прекрасный повод похвастаться предметами роскоши, такими как серебряный чайник и ложечки, фарфоровый сервиз, чайный столик из красного дерева. Сидя за таким столиком, хозяйка дома непременно собственноручно разливала чай гостям, наполняя чашку за чашкой. Французский капеллан Робен делился впечатлениями от американского чаепития: «Чтобы молить о пощаде после полудюжины выпитых чашек, человек должен положить ложку поперек чашки; до тех пор, пока вы не поставите ее так, вашу чашку неизменно берут, ополаскивают, снова наполняют и ставят перед вами. После первой порции, по обычаю, хорошенькая разливательница чая (verseuse) – большинство из них таковы – спрашивает вас: “Сносный ли чай?” – Безвкусный напиток»[1228].

Ужин, особенно на Юге, был коротким, легким и поздним. Обычно на ужин просто разогревали остатки обеда, запивая их пивом или сидром. Семьи победнее и жители фронтира вообще не ужинали.

Готовили обычно по рецептам, полученным от матери, бабушки или соседки. Часов в кухне не было, ведь жар и чад могли повредить дорогой часовой механизм. Чтобы рассчитать время при готовке, пели псалмы, которые всякая протестантка знала назубок. В XVIII в. появились и настоящие кулинарные книги. Многие американские хозяйки отдавали предпочтение проверенным бестселлерам из бывшей метрополии. Здесь было два признанных авторитета: Ханна Гласс со своим «Искусством готовки, сделанным легким» (1747) и Элизабет Раффальд со своей книгой «Опытная английская экономка» (1769). Утверждая свою кулинарную независимость, американские патриотки могли обратиться к книге Амелии Симмонс «Американская кулинария» (1796). В основе рецептов лежала та же британская кулинарная традиция, но адаптированная к местным условиям. Амелия Симмонс впервые представила публике рецепты чисто американских блюд, таких как джонникейк, клюквенный соус, тыквенный пирог.

Чайник с надписью «Нет Гербовому сбору». Англия, ок. 1766–1770 гг.

Застольные манеры XVIII в. довольно сильно отличались от современных. Первопоселенцы ели, видимо, с толстых кусков хлеба, которые, как в средние века, заменяли тарелки. В XVIII в. на фронтире ели с деревянных или оловянных подносов большими ложками и охотничьими ножами. Керамическая посуда не пользовалась там популярностью, так как ножи об нее быстро тупились, к тому же ее легко было разбить. В ходу были кожаные бутылки и чашки. Иногда край чашки был отделан оловянной лентой, это называлось блэкджеком. В более благоустроенных восточных районах использовали оловянную посуду. Особенно качественными считались лондонские тарелки и блюда из олова. Они гораздо лучше бристольских, пояснялось в рекламе; бристольские чернеют при использо вании[1229]. Для торжественных случаев в семьях среднего достатка приберегали столовое серебро и китайский фарфор.

В описи имущества филадельфийской трактирщицы вдовы Смоллвуд значились 7 столовых ложек, 10 чайных, половник для супа и еще один для пунша. Но ни одной вилки не упоминалось[1230]. И это не случайно. На протяжении большей части XVIII столетия американцы почти не использовали вилок, если не считать двузубых приспособлений для вылавливания мяса. Только во второй половине века в описях имущества зажиточных людей появились серебряные и оловянные вилки. Большинство же не утруждали себя подобными изысками. Издатель Исайя Томас вспоминал, как уже после Войны за независимость он шокировал своих соседей-бостонцев вывезенной из-за границы привычкой есть вилкой. За столь странные манеры его даже сравнивали с Люцифером![1231]

Во время революции питание стало несколько более скудным. Одна причина тому была экономическая: катастрофическая инфляция военных лет и сокращение импорта. Баронесса Ридезель рассказывала: «Я выдала нашему повару десять гиней, чтобы он купил всякую провизию. Когда он вскоре вернулся и попросил еще денег, я узнала к своему ужасу, что этого хватит только на два дня, так дорого здесь все стоило, даже самая простая еда»[1232]. Администрация Гарвардского колледжа в 1777 г. проголосовала за исключение из меню завтрака кофе, чая, шоколада и масла, чтобы избежать дороговизны[1233].

Но умеренность в еде имела также идеологическое измерение. Трапеза республиканца должна была быть не слишком обильной, а блюда – простыми.

Мешать еду и хитры смеси есть –

Желудок убивать и сердце гнесть, –

вполне в духе республиканской добродетели рассуждал Джоэл Барлоу[1234]. «Boston Gazette» призывала: «Пусть роскоши и тщеславия, немужественной деликатности великолепной меблировки, изысканных буфетов, и ребяческих причуд – силлабабов и желе и пр., и всякого рода иноземной стряпни, которая может развить вкус к элегантным и дорогим развлечениям, избегают столь же тщательно, как заразной болезни»[1235].

Хлеб насущный

«Хлеб в домах джентльменов обычно делается из пшеницы, но некоторые предпочитают поне – хлеб из индейской муки. Многие из беднейших людей так мало заботятся об английском зерне, что, хотя они могли бы получить его с наименьшими трудностями в мире, все же они не трудятся засевать поле… И поэтому их постоянный хлеб – поне, названный так не от латинского panis, а от индейского oppone»[1236], – рассказывал один из ранних виргинских историков. Белый пшеничный хлеб, высоко ценимый на европейской прародине, действительно был относительно редок в Америке. Главными пшеничными регионами были Пенсильвания и Нью-Йорк – «хлебная корзина» США. Уже в середине XVIII в. они снабжали мукой не только себя, но и соседние колонии. В продаже была филадельфийская мука двух сортов: обычная и супертонкая[1237]. К 1771 г. на рынке появилась канадская пшеница[1238]. Вероятно, именно из-за доступности пшеницы в Пенсильвании местные квакеры охотно делали из нее клецки, пудинги, лапшу. Филадельфийский антиквар XIX в. Джон Фэннинг Уотсон вспоминал: «В сельской местности утренние и вечерние трапезы обычно готовили из молока, в котором варили хлеб или загущали поп-роббинсом – блюдом, приготовленным из муки и яиц и брошенным в кипящее молоко»[1239].

Отдельной отраслью нью-йоркского и пенсильванского хлебопечения было изготовление сухарей для морских путешествий. Их называли «лоцманским», или «корабельным» хлебом. Спрос на них увеличивался вместе с объемом морских перевозок. Сухари непременно были в трюмах военных фрегатов и пассажирских судов, на китобойных вельботах и рыболовецких шхунах с Кейп-Кода.

Но главным злаком Америки была, конечно же, не пшеница, а «индейское зерно» – кукуруза. Ричард Паркинсон, на рубеже XVIII–XIX вв. изучавший американское сельское хозяйство, писал о ней: «Должно быть, это полезный злак, ведь на нем держится вся Америка». И он перечисляет виды употребления кукурузы: початки жарили, отваривали, ели с маслом, с беконом, с мясом. Из нее делали ленивый пудинг, в который добавляли молоко и патоку. Наконец, «народ получше печет очень приятные пирожки, по размеру и консистенции похожие на то, что в Лондоне называют пышками, добавляя в тесто яйца и молоко. Низший класс смешивает муку с водой, делает нечто вроде пасты, выкладывает ее выпекаться на доску или черепицу перед огнем. Обычно ее едят горячей, потому что холодной она очень невкусна. Это называется джонникейк»[1240].

На фронтире кукуруза была единственным доступным злаком. Там не было мельниц, так что зерно толкли в ступках. Кукурузу отваривали, делали из нее кашу-размазню или мучной пудинг, пекли пресные лепешки на сковороде или просто на камне. Точно так же, на камнях пекли свои «огненные печенья» солдаты Континентальной армии. Еще в ходу было блюдо под насмешливым названием «непирог» (nocake, возможно, искаженное слово «nokehick» из языка индейцев-наррагансетов). Кукурузные зерна толкли до состояния порошка и подсушивали перед огнем. Иногда блюдо сдабривали сахаром, вываренным из кленового сиропа. Готовую муку возили с собой в мешочках, чтобы в случае надобности смешать с водой или снегом и получить вполне питательную кашу. Такая диета не всем приходилась по вкусу. Преподобный Уильям Гордон, проповедовавший на каролинском фронтире, был отнюдь не в восторге от окружающего его неосвоенного мира. Кухня пограничья также не заслужила его одобрения: «Они питаются, как правило, засоленной свининой, а иногда и говядиной. Хлеб у них из индейского зерна, которое они вынуждены толочь из-за отсутствия мельниц. И в этом они столь беспечны и нечистоплотны, что мало разницы между зерном в конских яслях и хлебом на их столах. Так что вы легко можете судить, сэр, какую безбедную жизнь ведет человек с такой провизией и таким питьем (ибо у них нет пива) в столь жаркой стране»[1241].

Кукуруза была желанной гостьей и в особняках джентри. Завтрак Вашингтона состоял из кукурузного печенья и чая. На ломтики печенья он намазывал масло и мед[1242]. В некоторых районах кукуруза заменяла деньги. Она даже применялась вместо бюллетеня для голосования на городских собраниях. Зернышко кукурузы означало «да», боб – «нет».

Существовало множество блюд из кукурузы, но, пожалуй, можно выделить три-четыре самых распространенных.

Хлеб Новой Англии, известный как «ржаной с индейским» (rye an injun), делался из смеси ржи и кукурузы. Его часто выпекали в горшочке в обычной духовке. Впрочем, вкусным такой хлеб не считался. Путеводитель начала XIX в. информировал туристов, что «ржаной с индейским» едят жители новоанглийской глубинки, тогда как горожане отдают предпочтение импортному пшеничному[1243]. Зато именно «ржаной с индейским» без дрожжей пек себе философ Генри Торо в своей хижине на озере Уолден[1244].

Любая американская домохозяйка могла испечь хлеб, и такая домашняя выпечка считалась приятнее, чем продукция профессиональных пекарей. Тем не менее, в американских городах XVIII в. были пекарни. Пекарь работал от восхода до заката, замешивая тесто, растапливая огромные кирпичные печи и выпекая хлеб. Затем он продавал свой товар в лавке перед пекарней. В дополнение к тяжелой работе, были и социальные проблемы с выпечкой. Пекари привыкли к критике, причем два наиболее важных аспекта заключались в том, что пекарни были пожароопасны и что пекари сами устанавливали цены на свою продукцию. Бедняки всегда думали, что пекарь их обманывает, и в любом повышении цен или нехватке хлеба всегда обвиняли пекарей и мельников и редко – неурожай или стоимость зерновых культур[1245].

Кроме выпечки, пекарь мог готовить и другие блюда, например, бобовую кашу. В Новой Англии ее готовили в больших количествах в духовках, и часть ее откладывали для замораживания. Отправляясь в путешествие, можно было отрубить кусок замороженной каши, чтобы взять с собой. Вошло в обычай есть бобовую кашу с черным хлебом по субботам и воскресеньям. По субботам около полудня деревенский пекарь ходил по округе, собирая горшки с бобами, а затем готовил их в своей печи. В воскресенье утром он приносил клиентам готовую кашу и черный хлеб к ней[1246].

«Ленивый пудинг» из кукурузы был любимым блюдом Новой Англии, которое обычно готовили субботним вечером. Коннектикутец Джоэл Барлоу воспевал его в духе возвышенного классицизма:

Церера смуглая в тумане дней

Смолоть маис решилась меж камней,

Сквозь сито дождь просеять золотой,

Муку смешать затем с водой крутой

И эту смесь – проворно ну тереть!

И смесь разбухла, начала пыхтеть,

Потом расти, вздыматься, воркотать,

Комки сухие внутрь себя глотать,

И ложкой каждый был растерт комок,

И вот состав густой возникнуть смог.

Когда б неведомое имя скво

Всплыло к певцу, – столь дивно мастерство

Восславил я б и восхвалил замес

И пудинг бы поднялся до небес[1247].

Еще одно типичное американское блюдо – джонникейк, кукурузные оладьи. По рецепту Амелии Симмонс, джонникейк пекся из кукурузной муки на молоке или воде. Можно было добавить черную патоку для вкуса[1248].

В среднеатлантических и южных регионах из кукурузы варили мамалыгу, суппон, самп. Суппон представлял собой густую кашу из кукурузной муки, сваренную на молоке. Это было любимое блюдо голландцев и южан. Самп – это грубая мамалыга: зерна толкли в ступке, варили и ели в холодном или горячем виде с молоком или маслом.

Американский ростбиф, наррагансетский сыр

Путеводитель начала XIX в. гордо извещал путешественников: «В большинстве других стран, особенно в Старом Свете, животная пища – это роскошь, которой бедняки наслаждаются редко. В нашей стране лишь немногие находятся в столь стесненных обстоятельствах, что не могут есть ее каждый день»[1249]. Показательно, что учитель Филипп Фитиан был шокирован до глубины души, выяснив, что рабы на плантации его работодателя Роберта Картера получают только фунт мяса в неделю. Он не мог не поделиться изумлением и негодованием хотя бы с дневником: «Ведь он, безусловно, гуманнее всех в этих краях по отношению к своим рабам! Боже милостивый! это христиане?»[1250]

Мясной стол средних и высших классов был обилен и разнообразен. В начале 1770-х гг. массачусетский судья Сьюэлл обедал вареной свининой, вареными голубями, вареной олениной, ростбифом, жареной бараниной, жареной птицей, лососем, устрицами, рыбой и маслом, коннерсом (голубым окунем), свиной ножкой, свиными щеками и сдобным тестом, хлебом с маслом, пирогом с мясом, яблочным пирогом, пирожными, пряниками, засахаренным миндалем, глазированным миндалем, медом, творогом и сливками, шалфейным сыром, зеленым горошком, ячменем, кукурузой в молоке, шоколадом, инжиром, апельсинами, грейпфрутами, яблоками, айвой, клубникой, вишней и малиной. Гостей было 25 человек[1251].

В XVIII в. дичь стала довольно редкой на Атлантическом побережье. Самым распространенным видом мяса во всех регионах США была свинина. Свиней легко было встретить и на скромной ферме в Огайо, и на улицах Нью-Йорка. Преподобный Чарльз Вудмейсон рассказывал о мясном столе фронтира: «Зимой свинина, летом бекон. Если попадается говядина, ее вялят или высушивают на солнце». Получить на обед баранину достойному священнику не удалось[1252]. Особо славились свиноводы Коннектикута. К 1767 г. «отборная коннектикутская свинина» уже стала брендом, который стоило вынести в заголовок рекламного объявления[1253]. В Новой Англии предпочитали варить мясо с овощами, часто без приправ. На столах виргинской элиты не переводились фрикасе из разных видов мяса с травами. На Юге особенно любили ветчину и нередко подавали ее три раза в день[1254].

В дело шли все части свиной туши. Существовало немало рецептов, включавших ушки и требуху. Например, по рецепту Элизабет Раффальд свиные ножки и уши сначала обжаривались в кляре, а затем подавались с говяжьей подливкой, приправленной лимонным рассолом и кетчупом[1255]. Особенностью кухни пенсильванских немцев был скрэппл. Блюдо представляло собой сформованный в виде буханки студень из отваренных кусочков свинины, оставшихся от приготовления колбасы. Блюдо загущали кукурузной мукой или гречневой крупой, а затем приправляли шалфеем и перцем.

Говядина была немногим менее популярна. На праздновании дня св. Патрика в 1766 г. в Нью-Йорке пили за то, чтобы «подлинные сыны свободы никогда не оставались без ростбифа и кларета»[1256]. В самом деле, ростбиф стал символом. Первоначально баранина, традиционное главное блюдо Британских островов, пользовалась в Америке не меньшей любовью. Но в дело вступила политика. Еще в 1760‐х гг. раздавались первые призывы развивать производство шерсти, чтобы уменьшить зависимость Америки от импорта одежды. В 1766 г. для поощрения производства шерсти джентльмены из Филадельфии договорились в течение года не есть ягнятины и бойкотировать мясников, которые забивают ягнят[1257]. Когда американские колонии вступили в войну, понадобилась униформа для солдат в больших количествах. Поскольку все поставки в колонии прекратились, шерсть стала жизненно необходима для военных действий. На баранину Континентальный конгресс наложил мораторий. В большинстве регионов США потребление баранины упало почти до нуля; в Виргинии есть баранину разрешалось только в случаях крайней необходимости[1258]. Результатом стало изменение мясной диеты американцев: основным источником протеинов стала говядина. Традиционный английский ростбиф, известный на Британских островах с XV в., получил американскую «прописку». Блюдо стало восприниматься как типично американское. Интересно, что напыщенная фермерша, стремящаяся усвоить аристократические привычки в комедии Мерси Уоррен, отвергает ростбиф как подходящий только для грубых пахарей[1259]. Зато среди патриотов он приобрел такую популярность, что проджефферсоновская песня 1801 г. получила название «Американский ростбиф». Песня начиналась так:

Раз Джефферсон ныне наш лидер и вождь,

И все назначенцы изгнаны прочь,

Споем, и веселье да будет всю ночь!

Победа нашу говядину ждет,

Победа – Колумбии ростбиф![1260]

Бриссо с некоторым удивлением отмечал: в Америке едят свинину и говядину круглый год[1261]. Примерное представление о ценах на мясо можно составить по газетной публикации 1769 г. В Бостоне говядина продавалась по 1,5 пенни за фунт, баранина дешевле, свежевыловленная треска весом в 15 фунтов – 9 пенсов, гусь – 1 шиллинг, индейка – 1 шиллинг 4 пенса, кролик –1 пенни, куропатка – 3,5 пенса[1262].

Рабам и белым беднякам Юга могли быть недоступны ни свинина, ни говядина. Тогда рацион пополняли за счет охоты на мелких зверьков: белок, опоссумов, кроликов. По отзыву английского натуралиста Джона Лоусона, опоссум по вкусу был чем-то средним между свининой и телятиной[1263].

При том, что мясо вообще было доступно, оно редко употреблялось в свежем виде. Один из офицеров Рошамбо, например, заметил, что виргинцы ели очень много солонины, потому что «летняя жара здесь ограничивает их, так как свежее мясо должно быть съедено в течение двадцати четырех часов, иначе оно испортится». Свиней, которые составляли основную пищу жителей, летом никогда не забивали, а свинину редко ели свежей. «У здешних людей есть особый способ приготовления, который заключается в засолке и копчении, – объяснял он, – почти как у нас во Франции; однако наши не могут сравниться с их по вкусу и качеству»[1264]. Во многих домах устраивали прохладный подвал. В самых скромных хижинах это была просто яма в полу. На короткое время мясо можно было опустить в колодец или родник. В зажиточных особняках для хранения продуктов обустраивались солидные конструкции. Например, в Монтичелло у Томаса Джефферсона был большой ледник. Выглядела конструкция как обложенная камнем яма глубиной в 16 футов на северной террасе дома; в декабре туда привозили шестьдесят телег льда. Таким образом удавалось сохранить лед до осени. Можно было хранить мясо и масло, охлаждать вино и делать ванильное мороженое.

Если настоящего ледника не было, мясо было невозможно сберегать долго. Поэтому его старались засолить, провялить или закоптить. Также мясо можно было сохранить в горшках. Для этого нужно было плотно упаковать отварное мясо в горшок, затем покрыть слоем масла, свиного сала или говяжьего жира, наконец, закупорить крышкой. Такое мясо сохранялось в течение недель или даже месяцев; затем повара открывали горшок и отрезали кусочки, чтобы подать к столу. Кроме этого, существовали особые способы приготовления еды в дорогу. На фронтире нарезали говядину или оленину тонкими ломтиками, высушивали на солнце и коптили. В таком виде мясо могло храниться практически бесконечно. Еще можно было приготовить что-то вроде бульонных кубиков. Телятину отваривали до состояния холодца, а затем высушивали на кусках фланели. Уильям Бирд считал, что такая еда прекрасно снимает усталость. Еще лучше получалось, если к высушенному бульону добавить пол-ложки «непирога». Бирд уверял: «Полдюжины фунтов этого бодрящего хлеба будут кормить человека столько же месяцев, если только он распоряжается запасами разумно и сберегает их, когда удается добыть оленину, которую можно спокойно есть без хлеба»[1265].

Морепродукты и рыба были в революционной Америке некоторым дефицитом, в отличие от мяса. Треска была символом Новой Англии, но рыболовство во время Войны за независимость и после нее находилось в упадке. Из-за военных действий выходить за треской к рыбным банкам Ньюфаундленда было просто небезопасно. Парижский мир урегулировал проблему, но за время войны новоанглийский рыболовецкий флот сильно сократился. Свои трудности были и с морепродуктами. Баронесса Ридезель рассказывала: «Нам поведали довольно любопытный факт, что добыча лобстеров и больших морских крабов до Революции практически не велась, но сейчас они в большом количестве уходят от материка и появляются близ берегов Новой Шотландии. Данное обстоятельство породило популярную шутку о том, что лобстеры являются верными роялистами, и именно по этой причине носят красные мундиры, так же как и английские солдаты»[1266].

Стоит немного рассказать и о молочных продуктах. Молоко рано появилось в колониях. Почти каждый корабль, приплывавший в Массачусетс в первой половине XVII в., вез дойных коров. Коровы могли пастись прямо в городе, например, на общинном лугу Бостон-Коммонс. При пивоварнях иногда заводили «пойловые» коровники, обеспечивавшие города молоком. Коров здесь кормили пойлом из зерна, оставшегося от производства пива. На такой диете животные болели и давали молоко очень низкого качества, зато дешевое. Впрочем, молоко пили редко. Средний американец потреблял менее трети пинты молока в день, и большая его часть шла на приготовление пищи или добавлялась в кофе, чай или шоколад. Зато даже бедные семьи, в которых была только одна корова, сбивали масло, и среди предметов домашнего обихода обязательно были маслобойки и лопаточки для масла.

Судя по всему, сыр неплохо переносил трансатлантические вояжи. Значительная часть сыра, потребляемого в колониальной Америке, была импортной. В Бостоне продавался чеширский и глостерский сыр, «привезенный на одном из последних кораблей из Лондона»[1267]. Впрочем, поскольку объявление публиковалось без изменений в течение нескольких недель, свежесть сыра была сомнительной.

Бойкоты 1760-х гг. дали старт наррагансетскому сыру из Род-Айленда, похожему на английский чешир. При его приготовлении использовались сливки, что придавало готовому продукту особый вкус. Род-айлендские молочные хозяйства действовали с размахом: на одной ферме могли делать до 13 тыс. фунтов сыра в год[1268]. Самым распространенным типом сыра в колониях был чеддер. Его можно было легко приготовить в колониальных условиях. Он также переносил сезонные перепады температуры и влажности, которых не выдерживали другие европейские сыры. Поэтому американцы серьезно отнеслись к чеддеру; к 1790 г. они экспортировали его даже в Англию, на его родину. Торговля росла, и патриоты стали гордиться своим «американским сыром». Однако британские знатоки смотрели на него свысока, считая, что «сыр янки» уступает традиционному чеддеру. Зато он был дешев, и британские простолюдины охотно скупали то, что презирали аристократы.

Овощи-фрукты

Даже при беглом просмотре рекламы в колониальных газетах бросается в глаза изобилие средств от цинги. Это свидетельствует о печальном положении с витаминами в Америке XVIII в. И действительно, овощей и фруктов потребляли не так уж много и еще меньше – в свежем виде. Бобы, кабачки, тыквы появлялись на столах колонистов довольно часто. На их огородах можно было найти такие культуры, как фасоль, тыква, горох, бамия, перец, капуста и арахис, а из трав – петрушку, латук и эндивий, майоран, шалфей и иссоп. Овощеводческие успехи были поводом для законной гордости. Например, Джефферсон обожал английский горошек и каждую весну спорил с соседом, на чьих грядках раньше появится лакомый продукт. Разнообразить меню помогал импорт. Прибытие какого-нибудь редкостного фрукта было целым событием. Так, в 1771 г. в бостонской гавани на борту шхуны «Шарлотта» продавалось несколько дюжин спелых ананасов, и этот факт удостоился отдельного объявления в газете[1269]. Экзотические плоды были баснословно дороги. Если гуся можно было купить за шиллинг, то дюжина лимонов стоила в десять раз дороже[1270].

На некоторые обычные сейчас культуры смотрели с опаской. Первое упоминание о томатах в Британии относится к 1597 г. Из «Травника» Джона Джерарда об экзотическом овоще можно было почерпнуть самые нелестные сведения. По мнению Джерарда, помидоры обладали «отвратительным и вонючим запахом», да к тому же были холодными, хотя и теплее мандрагоры[1271]. Разве можно было это есть? По общему убеждению английских ботаников, томаты были хороши лишь в качестве декоративного растения, да еще для лечения синяков и ожогов, видимо, в силу своей предполагаемой «холодности». Впрочем, англичане были в курсе, что некоторые иностранцы – как известно, в чужих странах может происходить что угодно – употребляют томаты в пищу. В кулинарной книге Ханны Гласс можно найти рецепт «пикши по-испански», куда можно было добавить в качестве гарнира «яблоко любви», т.е. помидор[1272].

В Британскую Америку томаты попали в начале XVIII в., вероятно, завезенные из Европы или с островов Карибского моря. Известно, что «отцы-основатели» выращивали их в своих садах. Возможно, их даже ели некоторые потомки французских гугенотов, такие как президент Континентального конгресса Генри Лоуренс. Но на таких смотрели с неподдельным изумлением. Джефферсон вспоминал, что в дни его юности томаты украшали клумбы, но считались ядовитыми[1273]. Отсюда, видимо, пошла популярная история о том, что этими красивыми овощами пытались отравить Джорджа Вашингтона. Так или иначе, вопрос об их безопасности был окончательно решен неким полковником Робертом Гиббоном в 1820 г. Он публично съел помидор на ступенях суда в Сэйлеме (Нью-Джерси) и тем доказал его полную безвредность.

Зато картофель не только занял прочное положение на обеденном столе, но и играл определенную политическую роль. Его могли подать в качестве основного блюда, смешивая с маслом, сахаром, виноградным соком, финиками и лимонами, и приправляя специями, такими как корица, мускатный орех, перец. Его даже могли покрыть сахарной глазурью[1274]. В кулинарной книге Элизабет Раффальд картофель упоминается восемь раз. Рецепты были довольно любопытные. Например, можно было набить картофельное пюре в раковины морских гребешков, положить сверху по кусочку масла и выпекать в голландской печке[1275].

В патриотической пропаганде картофель был символом скромной и добродетельной жизни. Джон Адамс писал своей жене Абигайль: «Будем есть картошку и пить воду… скорее чем подчинимся тому несправедливому и позорному господству, которое нам уготовано»[1276]. На Юге ту же роль играл сладкий картофель – батат. С ним связан один из легендарных эпизодов Войны за независимость в Южной Каролине. Британский офицер прибыл в партизанский лагерь Фрэнсиса Мариона, чтобы договориться об обмене пленными. Марион пригласил его на обед, состоявший из сладкого картофеля и воды. Британский офицер был удивлен образом жизни партизан. «Ну, сэр, – ответил Марион, – сердце – это все; и когда оно затронуто, человек сможет сделать все, что угодно… Я влюблен, и моя возлюбленная – Свобода». Вернувшись обратно к своим, англичанин сказал командиру: «Я видел американского генерала и его офицеров, без жалованья и почти без одежды. Они едят коренья и пьют воду – и все ради Свободы! Какие у нас шансы против таких людей!» Эпизод, скорее всего, вымышлен: он впервые появился в биографии Мариона, написанной Мэйсоном Уимсом – а ведь именно Уимсу мы обязаны красочными байками о Вашингтоне, в том числе рассказом о вишневом деревце[1277].

Овощи обычно использовали в качестве гарнира. Но американцам был знаком предшественник наших салатов – «саллет» (sallet). Это была смесь из зелени и овощей, отваренных до мягкости. В Америке в саллет крошили кабачки, тыквы, бобы, кукурузу, кресс-салат. Еще один предшественник салата – сальмагунди. Ханна Гласс советовала делать это блюдо из всего, что окажется под рукой, в согласии с собственной фантазией. Ее рецепт включал свинину, утку, яйца, огурцы, яблоки, лук, маринованную капусту, лимон, сельдерей и еще несколько ингредиентов[1278].

Фрукты обычно подавали на десерт. Из яблок и груш делали сидр. Апельсиновый сок – обычная часть завтрака в современных Соединенных Штатах. А вот американские колонисты в XVIII в. использовали эту оранжевую жидкость совершенно иначе. При этом апельсиновый сок у них был. У Джона Кросби под вывеской «Корзина лимонов» в Бостоне можно было купить сладкие китайские апельсины, померанцы (civil oranges), кислые апельсины (sour oranges), «превосходные для подкисливания пунша». Там же продавался апельсиновый сок (по доллару за галлон – солидная сумма!), который также можно было добавить в пунш[1279]. Обращает на себя внимание, что сок предлагалось использовать в качестве приправы (в другом объявлении Кросби советовал делать из него соус для пудинга). Среди любимых напитков Бенджамина Франклина числился апельсиновый шраб (Orange Shrub) – нечто вроде коктейля из рома, апельсинового сока и сахара. А вот просто пить апельсиновый сок, похоже, не было принято.

Разумеется, овощи и фрукты старались сохранить. Яблоки, персики, тыквы, бобы сушили на солнце или в остывающей печи. Мариновали все, что угодно: овощи, мясо, яйца. Даже цветы календулы мариновали для украшения каши. До наших дней дошел рецепт маринованных бобов от Марты Вашингтон[1280]. Фрукты можно было засахаривать; во второй половине XVIII в. сахар стал дешевле и доступнее для средней американской семьи.

А как же гамбургеры?

С чем у нас ассоциируется американская кухня? Собственно, с меню Макдональдса или KFC: картофель фри, жареные куриные крылышки, гамбургеры, кетчуп, кола… Еще, конечно, индейка на День благодарения. Возможно, также яблочный пирог – один из культурных символов Америки. Что из этого списка могли попробовать американцы XVIII в.? Кока-кола, позиционированная как «напиток трезвости», появилась в 1886 г. Рецепт куриных крылышек от KFC – изобретение XX в. Картофель фри в XVIII столетии уже существовал, но только как региональный бельгийский деликатес. Американцы, вернее, американские солдаты, смогли его оценить только во время Первой мировой войны.

Однако дотошные историки все же нашли некоторые современные блюда в меню «отцов-основателей».

Согласно наиболее распространенной версии, гамбургер изобрел Луи Лассен. 28 июля 1900 г. в его крошечное кафе в Нью-Хэйвене ворвался клиент, который страшно спешил. У него не было времени рассиживаться за столом, так что Луи просто положил стейк между двумя ломтиками тоста, чтобы клиенту удобнее было забрать завтрак с собой, и таким образом продал торопыге первый гамбургер. Тем не менее, в кулинарной книге Ханны Гласс приводился рецепт «гамбургской колбаски». На настоящий гамбургер это походило мало. Скорее блюдо представляло собой говяжью колбасу, которую коптили в камине, а затем подсушивали на открытом воздухе. Ее ели, отварив вместе с гороховой кашей или поджарив с омлетом. Но был и вариант подачи блюда на тостах, который в сочетании с названием и привлек внимание историков[1281].

Учитывая то, что выше говорилось о двойственном отношении к томатам, можно было бы предположить, что кетчупа у «отцов-основателей» тоже не было. Тем неожиданнее увидеть в рекламе 1768 г. флакончики для кетчупа (ketchup)[1282]. Его история уводит на Дальний Восток. Предполагается, что название приправы заимствовано из южноминьского диалекта китайского языка и обозначало ферментированный темный соус. Британцы, вероятно, впервые попробовали кетчуп в Юго-Восточной Азии на рубеже XVII–XVIII вв. Его название впервые зафиксировано в английском языке в 1690 г. Однако томаты в него не клали; первый рецепт, включавший томатную пасту, появился в 1812 г. Из чего же тогда делали кетчуп в XVIII веке? Из грибов, орехов, устриц, анчоусов. Его добавляли в супы, приправляли им мясо и рыбу. Среди поклонниц кетчупа была знаменитая английская писательница Джейн Остен[1283].

Индейка на День благодарения кажется одной из самых давних американских традиций. И действительно, один из пассажиров «Мэйфлауэр» так описывал День благодарения в 1621 г.: «Когда мы собрали урожай, наш губернатор послал четырех человек на охоту… Они вчетвером за один день набили столько птицы, что ее хватило всей компании почти на неделю. В это время, среди прочих развлечений, мы упражнялись с оружием. Среди нас было много индейцев, а среди остальных их величайший король Массасойт… Мы пировали в течение трех дней»[1284]. Среди добытой охотниками птицы почти наверняка была и индейка. Если обратиться ко времени «отцов-основателей», можно вспомнить шутливую фразу, приписываемую Александру Гамильтону: «Ни один американский гражданин не должен воздерживаться от индейки в День благодарения»[1285]. Увы, фраза едва ли могла быть сказана в XVIII в.: традиция запекать индейку именно на этот праздник сложилась только в следующем столетии. Зато индейку готовили на Рождество, причем не только в Америке, но и в Англии. В кулинарной книге Амелии Симмонс можно найти рецепты приготовления индейки, фаршированной соленой свининой и белым хлебом, а также индейки с устрицами[1286].

А как насчет яблочного пирога? Первые яблони в Массачусетсе появились еще в XVII в. В 1632 г. Джон Уинтроп, один из основателей колонии, развел сад на острове в Бостонской гавани. За выделенный ему для этой цели участок он должен был ежегодно посылать бушель яблок губернатору и еще бушель – Генеральному совету Массачусетса[1287]. В саду некоего Уильяма Фицхью из Виргинии, жившего в XVII в., было две с половиной тысячи яблонь, а некоторые плантаторы владели садами в 10 тысяч деревьев. Уже в начале XVIII в. появились чисто американские сорта, и Джефферсон со скромной гордостью писал, что в Париже «нет яблок, которые могли бы сравниться с нашим ньютаунским пиппином»[1288]. Урожай шел в том числе и на начинку пирогов. В «Американской кулинарии» Амелии Симмонс было два рецепта яблочного пирога: с маслом и из сушеных яблок[1289]. Чаще всего эта вкусная выпечка появлялась в меню американцев немецкого происхождения. Шведский священник писал в 1758 г. о поселении в Делавэре: «Яблочный пирог едят в течение всего года, а когда свежих яблок больше нет, используются сушеные. Это вечерняя трапеза детей. Домашний пирог в сельской местности делается из яблок, которые не чистят и не вырезают сердцевину, и его корка не ломается, даже если по ней проедет колесо повозки»[1290].

Чай выброшен в море

Чаепитие в первой половине XVIII в. было определенно «жантильным» времяпровождением, требовавшим столика из красного дерева, фарфорового сервиза, серебряного чайника и т.п. На фронтире еще долгое время продолжали относиться к чаю, как к роскоши. В сельскохозяйственном журнале начала XIX в. была опубликована нравоучительная история, в которой чаепитие привело к разорению целой семьи. Несчастный обедневший фермер рассказывал, как его жена купила в городе набор каменных чашечек, полдюжины оловянных ложечек и чайник. «Ничего подобного в моем доме прежде не видели», – сообщал он и сетовал: «Мое масло, которое всегда шло на рынок и приносило деньги, теперь пожирается за чайным столом. Завтрак обычно занимал десять минут, пока мы довольствовались молоком и молочной похлебкой. А теперь вся семья сидит по часу за чаем или кофе»[1291].

Ко времени Войны за независимость цены на чай снизились, и к чаепитию могли приобщиться самые широкие слои общества. Даже обитатели филадельфийской богадельни настаивали на том, чтобы им давали дешевый чай Bohea[1292]. По подсчетам современников, в Бостоне потребляли ежегодно по меньшей мере 400 ящиков Bohea и 50 ящиков зеленого чая[1293]. В целом же в 1770‐х гг. легальный и контрабандный импорт чая в колонии составлял более 200 тыс. фунтов стерлингов в год; каждый американец ежегодно выпивал более фунта чая[1294].

Американцы пили как черный, так и зеленый чай. Напиток забеливали молоком и добавляли для сладости сахар или черную патоку. Чаепитие имело свои социальные градации. Филадельфийская газета 1782 г. рассказывала: «Богатые пьют “хайсон” с белым сахаром, средний класс пьет “бохеа” с коричневым сахаром, бедняки вовсе не пьют чая»[1295].

Еще далеко было до «чайных гонок» XIX столетия, когда клиперы приходили из Китая в Англию за три месяца. В XVIII в. чай около семи месяцев путешествовал в трюме ин-диамена[1296] из Кантона в Лондон. Еще полтора-два месяца требовалось, чтобы привезти его в Америку. За долгие месяцы чай мог отсыреть, пропитаться запахами трюма. Но американцы XVIII в. были искренне убеждены, что чай, подобно вину, становится тем лучше, чем он старше. Как уверял автор под псевдонимом J.P. Pauper, «чай в Лондоне предпочтительнее, чем чай в Индии, поскольку он дольше созревал в запечатанной емкости»[1297].

И вот в 1767 г. британский парламент обложил чай, ввозимый в Америку, налогом (это был один из т.наз. Актов Тауншенда). В 1773 г. налог на чай был подтвержден Чайным актом. Американцы ответили отказом от любимого напитка. «Уж не думает ли министерство, что мы… будем желать чая превыше всех других вещей и попадемся в его сети из-за недостатка добродетели», – риторически вопрошала «Boston Gazette»[1298]. Жители нескольких провинциальных городков Массачусетса в декабре 1768 г. подписали соглашение не угощать чаем «какого бы то ни было друга или визитера», не пить его самим и вообще не допускать его употребления в своих домах[1299]. Похожие решения принимали и в других колониях.

Были и проекты интродуцировать культуру чая в колонии. Якобы была заброшенная плантация чая в Южной Каролине, еще, кажется, росло несколько кустов в саду некоего капитана Харрисона в Бостоне. Какой-то чай рос даже в лесах близ Провиденса, там его продавали за индийский[1300]. Но все эти проекты не «выстрелили». Патриоты пытались заменить чай травяными настоями: отваром ромашки, шалфея или мелиссы. Много шума наделала инициатива с лабрадорским чаем. Видимо, имелся в виду рододендрон гренландский (Rhododendron groenlandicum), из которого ирокезы делали душистый травяной настой. Для продвижения бренда ему подобрали красивое название «гипериона». «Boston Gazette» описывала чаепитие, состоявшееся в Ньюпорте. Хозяйка дома была одета в ткань собственной выделки, а когда она предложила гостьям на выбор китайский и лабрадорский чай (гиперион), патриотки дружно отвергли «ядовитый bohea» и предпочли «бальзамический гиперион»[1301]. Черный чай не случайно был назван «ядовитым». Во второй половине 1760-х гг. американские газеты вели против него настоящую кампанию. В чем только не обвиняли привычный напиток! «Boston Gazette» публиковала отрывок письма из Южной Англии, в котором говорилось: «Если мы сравним природу чая с природой английской диеты, никто не сочтет его подходящим для нас растением… Его масла немногочисленны и относятся к опиатам; и следовательно, он настолько далек от питательности, что раздражает нервы и волокна». Чай якобы вызывал расстройства пищеварения и даже бесплодие у женщин[1302]. Но все-таки заменить чай «гиперионом» не удалось. Причину, возможно, раскрывает сообщение из Лондона, куда прислали из Бостона образцы лабрадорского чая. Оно было совсем не восторженным. «Это что-то вроде дикого розмарина, отличается весьма физическим вкусом (sic!) и темно-коричневым цветом. Тем, кто его пробовал, он обычно не нравится»[1303].

Вообще, старые привычки умирали медленно. Джон Адамс в 1771 г. в гостях у такого видного патриота, как Джон Хэнкок, пил зеленый чай, успокаивая свою совесть тем, что чай, скорее всего, голландский, т.е. контрабандный. Впрочем, уверенности у него не было[1304]. В августе 1774 г. Адамса пригласили на завтрак к умеренному вигу Джону Морину Скотту. Судя по тому, что на столе присутствовали большой серебряный кофейник и серебряный чайник не меньших размеров, гостям предоставили выбор напитков в зависимости от накала их патриотических чувств. Адамс даже дневнику не доверил, что именно пил он сам, и сосредоточился на описании великолепных персиков, груш и слив, поданных на отдельных блюдах[1305]. А вот «гиперион» в переписке и дневниках Адамса вообще не упоминается.

Бутылка с чайными листьями. Сувенир «бостонского чаепития». 1773 г.

Тем не менее, чайный бойкот нарастал с каждым годом, пока 17 декабря 1773 г. «бостонское чаепитие» не отметило его кульминацию. Говорили, будто еще осенью некий лондонский торговец побился об заклад, что с чаем, привезенным в Америку Ост-Индской компанией, непременно что-нибудь случится: корабль даст течь прямо в гавани или груз чая вдруг загорится[1306]. 29 ноября в Фанейл-холле состоялся митинг для разработки наиболее эффективного способа помешать выгрузке и продаже «отвратительного чая»[1307]. Выход был предложен Сэмюэлем Адамсом. «Сыны свободы», переодевшись индейцами, проникли на корабли Ост-Индской компании, стоявшие в бостонской гавани, и высыпали в море содержимое 342 ящиков с чаем – весь имевшийся на борту груз. По оценке Ост-Индской компании, убытки составили более 9,5 тыс. фунтов[1308]. Похожие «чаепития» позже состоялись в Нью-Йорке и Чарльстоне.

Джон Адамс не скрывал восторга: «Жребий брошен: люди перешли реку [Рубикон] и уничтожили за собой мост. Прошлой ночью груз трех кораблей с чаем был вышвырнут в гавань. Это самое грандиозное событие из всех, случившихся с начала конфликта с Великобританией! Его величие очаровывает меня!»[1309] В Филадельфии новость о бостонском «чаепитии» была встречена торжественным звоном колоколов. Действительно, событие приобрело символическое значение. Фраза «чай выброшен в море» на столетия стала частью американской традиции протеста.

С началом Войны за независимость чайный бойкот утратил актуальность, и чай вновь занял почетное место на столах американцев. Путешественник, посетивший Маунт-Вернон зимой 1785 г., тепло вспоминал гостеприимство Дж. Вашингтона и особенно тот момент, когда он «увидел самого Вашингтона у своей постели с чашкой горячего чая в руке»[1310]. Стоит отметить, что революция и ее события повлияли на оформление чайных сервизов. Например, у Дж. Вашингтона был большой сервиз, импортированный из Китая и украшенный значком «Общества Цинциннатов» и изображением летящей Славы[1311].

«За тринадцать штатов!»

XVIII век в англоязычном мире прошел под знаком спиртного. Без алкоголя не обходились ни праздник, ни выборы, ни обычный обед. Отчасти это было связано с распространенным суеверием: считалось, что, выпив стакан ледяной воды в жару, можно незамедлительно переправиться на тот свет. Впрочем, избежать преждевременной кончины было легко. Достаточно было добавить в воду алкоголь. И добавляли. Накануне Американской революции колонисты пили по 3,7 галлона спиртного на душу населения. С наступлением независимости пить стали больше: по 5 галлонов на человека к первым годам XIX столетия[1312].

Ассортимент спиртного на столах американцев был весьма разнообразен. Так, английский путешественник в Виргинии в 1736 г. наслаждался превосходными винами, добрым бренди и ромом, а также время от времени английским портером[1313]. В глубине континента колонисты отдавали предпочтение виски, который легко было сделать в домашних условиях. Однако до революции многие считали виски грубым напитком, пригодным только для бедняков, которые из-за него становились буйными. Джон Фонтейн, путешествовавший в 1718 г. по Голубым горам Виргинии, описывал торжественный обед: «Мы хорошо поужинали, а после этого собрали людей, зарядили все их оружие, и выпили шампанское за здоровье короля, дали залп – и бургундское за здоровье принцессы, дали залп – и кларет за всех остальных членов королевской семьи»[1314].

Американцы охотно пили пиво. Его могли импортировать из Англии, но существовали и местные экзотические варианты. В истории колониальной Виргинии рассказывалось: «Те, кто побогаче, обыкновенно варят слабое пиво с солодом, который привозят из Англии, хотя ячмень там растет очень хорошо; но из-за отсутствия солодовен жители не заботятся о том, чтобы сеять его. Самые бедные варят пиво с патокой и отрубями; с индейским зерном, высушивая солод в печи; с высушенной хурмой, сформованной в лепешки и запеченной; с картофелем; с зелеными стеблями индейского зерна, мелко нарезанными и помятыми; с тыквой и с batates canadensis, или топинамбуром, который некоторые люди сажают специально для этой цели; но это наименее ценимый из всех упомянутых выше видов»[1315]. В записной книжке Вашингтона сохранился рецепт слабого пива на патоке, которое в Маунт-Верноне варили для рабов и слуг[1316]. На Севере пиво было соответствующее региону: еловое, сделанное на основе хмеля, мелассы (черной патоки) и нежных кончиков еловых лап. Ячмень для пива легко было вырастить на месте, а вот хмель приходилось импортировать из Англии и других стран.

Впрочем, всегда была альтернатива в виде яблочного или грушевого сидра. Крепкий яблочный сидр был, безусловно, самым распространенным алкогольным напитком, доступным колонистам. Это связано с тем, что яблони можно было выращивать повсюду, в отличие от винограда, который плохо рос в Новой Англии.

Пристрастие американцев к сидру обыгрывалось в карикатуре времен англо-американской войны 1812–1815 гг. Так, на одной из них американский брат Джонатан пытается напоить сидром английского Джона Буля. В карикатуре обыгрывалась фамилия победителя в сражении на озере Эри коммодора Перри, которую можно перевести как «грушевый сидр». Джон Буль говорит: «О, не заставляй меня пить это, братец Джонатан! Дай мне голландского джина! Дай мне французского рома! Все лучше, чем этот чертов янки Перри. Он меня уже одурманил»[1317].

На основе сидра или какого-нибудь сладкого вина делали популярный напиток силлабаб. В книге миссис Раффальд можно найти прекрасный рецепт, который, правда, нелегко воспроизвести в современных условиях: «Налейте бутылку крепкого пива и пинту сидра в чашу для пунша, натрите туда один мускатный орех, подсластите по вкусу. Выдоите в чашу столько молока от коровы, чтобы получилась крепкая пена и эль выглядел прозрачным. Дайте настояться в течение часа, затем посыпьте коринкой, хорошо промытой, перебранной и размоченной перед огнем. Затем подайте напиток на стол»[1318].

Общество относилось к спиртному с большой терпимостью. Джордж Вашингтон во время выборов в палату бургесов влил в своих избирателей 47 галлонов пива, 34 галлона вина, два галлона сидра, 70 галлонов ромового пунша и 3,5 пинты бренди. В то время в его округе было 310 мужчин, обладавших правом голоса[1319].

Традиционно алкоголь давали ремесленникам в дополнение к заработанной ими плате. Так, когда Джон Дикинсон занялся строительством собственного дома в Филадельфии, он подарил плотникам целый хогсхед (более 200 л) рома. Рабочие, занятые на строительстве пенсильванского стейтхауса, угощались спиртным каждый раз, как заканчивали очередной этаж[1320]. Садовник в Маунт-Верноне по договору с хозяином получал «четыре доллара на Рождество, на которые он может напиваться в течение четырех дней и ночей; два доллара на Пасху для той же цели; два доллара на Пятидесятницу, чтобы пропить их в два дня; глоточек утром и порцию грога на обед»[1321].

Неудивительно, что перспектива остаться без рома из-за бойкота импорта тревожила американцев не меньше, чем возможность остаться без чая. При обсуждении «Ассоциации» на заседании Конгресса Айзек Лоу из Нью-Йорка высказывал опасения: «Сможет ли народ перенести полное прекращение вест-индской торговли? Смогут ли люди жить без рома, сахара и патоки? Не сорвет ли эту меру нетерпение и недовольство народа?»[1322]

Для торговли алкоголем требовалась особая лицензия. Лицензированные таверны считались заведениями приличными, даже фешенебельными. В таверне «Индейский король» в Филадельфии собиралась франклиновская «хунта»[1323], в «Городской таверне» танцевала пенсильванская элита, и там же начал свои заседания Первый континентальный конгресс. Еще более элегантными были кофейни, где подавали не только кофе, но и вино. Довольно характерно, что в Бостоне местные лоялисты собирались в «Британской кофейне», а более демократичные виги облюбовали для встреч таверны «Гроздь винограда» и «Зеленый дракон». Здесь не только выпивали, но также обсуждали политику, сплетничали, читали газеты (вслух, чтобы все посетители могли послушать), танцевали, играли в бильярд или в карты. Здесь же отмечали значимые события. По случаю дня рождения его величества в 1771 г. уильямсбергская таверна Рэли предлагала угощение всем, кто пожелает, а простонародье получило «много спиртного»[1324]. Через восемь лет та же таверна стала центром уже совсем другого праздника: 22 февраля 1779 г. студенты колледжа Вильгельма и Марии и видные граждане Уильямсберга отпраздновали день рождения Вашингтона балом. Губернатора Патрика Генри ждали, чтобы заручиться его подписью в качестве покровителя. Генри отказался, сказав, что «не может думать о какой-либо радости в то время, когда наша страна была вовлечена в войну с такими мрачными перспективами». Бал, тем не менее, был дан[1325].

В тавернах поскромнее подавали уже не вино, а только сидр или пиво. Таков был «Человек, полный забот» в филадельфийском порту, куда заходили моряки, корабельщики и докеры. Матросик, сошедший с корабля, мог рассчитывать здесь на кружку пива, горячий обед и постель. Комнаты для приезжих располагались на втором этаже, хотя особенного комфорта там не наблюдалось. Непривередливые моряки располагались по четверо на одном матрасе. Археологические раскопки на месте «Человека, полного забот» дали довольно любопытные результаты. Например, были найдены многочисленные остатки курительных трубок, зато почти не было разбитых стаканов. Похоже, экономные хозяева наливали пиво в кожаные, оловянные или деревянные кружки[1326].

Ниже всех на шкале жантильности располагались нелицензированные кабачки (tippling houses). Их хозяевами могли быть подмастерья, рабы, индейцы – низший слой американского общества. Попытки властей бороться с кабачками неизменно терпели неудачу. Кабатчики обходили закон. Так, Энн Доннер из Филадельфии объясняла суду, что ромом не торгует, а просто угощает друзей и знакомых из провинции[1327].

С приходом революции питейная культура изменилась. Уже произносимые за столом тосты были делом политическим. Первый бокал следовало поднять – в зависимости от политических убеждений – за его величество короля либо за Конгресс и тринадцать штатов. Менялся и набор предпочитаемых напитков. Уже в 1766 г. предприимчивый виргинец рекламировал пиво собственного изготовления. Если верить его рекламе, его пиво было натуральным, в отличие от импортного английского, где сплошные вредные добавки и суррогаты. Для верности пивовар-патриот так завершал объявление: «Суровое обращение, которому мы недавно подверглись со стороны родины-матери, как мне кажется, будет достаточным, чтобы вызвать интерес к моему начинанию»[1328]. В 1768 г. в Нью-Йорке на совместном обеде «респектабельных торговцев» «не пили ничего, кроме американского портера»[1329].

С ходом революции ром должен был уступить первое место виски. Вест-индская торговля прекратилась до заключения договора Джея 1794 г. Черная патока, необходимая для производства рома, стала дефицитом. Необходимость, равно как и политика, склоняла чашу весов в пользу напитка, который не требовал импортных ингредиентов. Виски изготавливали и на Севере, и на Юге, а Кентукки и вовсе сделал его региональным брендом. В Маунт-Верноне ежегодно делали 12 тыс. галлонов этого крепкого напитка[1330], хотя сам Вашингтон впервые попробовал виски лишь в 1794 г., собираясь на пенсильванский фронтир[1331].

С революцией также связано начало борьбы за трезвость в США. Здесь особое значение имели усилия врача и просветителя Бенджамина Раша. Раш мечтал о том, чтобы жители фронтира превратили свои висковарни в молочные, а вместо виски пили пиво или сидр. Он восклицал: «В здешних местах губится немыслимое количество риса, выпивается невероятно много виски… Его воздействие на трудолюбие, здоровье и нравы ужасно»[1332]. Он не уставал проповедовать воздержание от спиртного и предлагал обложить висковарни высокими налогами[1333]. Последняя мера даже была принята федеральным правительством в 1790-х гг., но привела к «восстанию из-за виски» в западных районах Пенсильвании. И все равно просветитель был полон оптимизма. Он писал: «Добрые результаты наших трудов проявятся в следующем поколении. Привычные пьяницы не подвластны влиянию рассудка, но молодые люди почувствуют его силу в этом отношении и будут вести себя соответственно. Я надеюсь, что в 1915 г. общество будет осуждать пьяницу так же, как лжеца или вора, что в семьях спиртное будет появляться не чаще, чем напиток из раствора мышьяка или настойки болиголова»[1334].

На сладкое

Сахар в XVIII в. получали из тростника, который тогда не выращивался на территории США. Так что рафинированный тростниковый сахар поставляли из Вест-Индии. Его формовали в большие сахарные головы, от которых нужно было щипцами откалывать кусочки. Во второй половине столетия цены на сахар снизились, и он стал доступнее. Виргинский священник Деверо Джарретт, выросший в бедной семье, хоть и редко, но все же лакомился сахаром. Это был единственный продукт, который его родители покупали, а не делали у себя на ферме[1335].

Меласса – черная тростниковая патока, побочный продукт производства сахара – была дешевле, а потому и популярнее. В XVIII в. ее мировым производителем была та же Вест-Индия. Меласса широко использовалась в кулинарии. Ее добавляли в запеченные бобы, черный хлеб, кукурузный пудинг, пироги и безалкогольные напитки. Она была незаменима при изготовлении новоанглийского рома. Патоку использовали при вялении мяса и мариновании рыбы, а также в медицинских целях.

Ром и меласса составляли часть так называемой «треугольной торговли». Из Новой Англии ром шел в Африку, оттуда в Вест-Индию и на американский Юг везли рабов, из Вест-Индии в Новую Англию импортировали сахар и мелассу. Именно меласса задолго до Американской революции привлекла внимание британского парламента как возможный объект налогообложения. В 1733 г. был принят парламентский акт, вводивший налог на мелассу из французских колоний в шесть пенсов за галлон[1336]. Для новоанглийского производства рома это был чувствительный удар. Однако новоанглийцы на сей раз протестовать не стали. Они просто проигнорировали новое законодательство и занялись контрабандой патоки. Еще один налог на сладкое, введенный Сахарным актом 1764 г., стал первым предвестием будущих «Нестерпимых актов».

Чисто американским сладким продуктом был кленовый сироп. В стволах кленов просверливали отверстия, чтобы сцедить сок, который затем уваривали. Для приготовления одного галлона сиропа требовалось от 25 до 35 галлонов сока.

Существует множество индейских легенд о том, как впервые был открыт кленовый сахар. В одной ирокезской сказке рассказывается, как вождь Воксис бросил свой томагавк в клен в конце зимы. На следующий день погода стала теплой и солнечной. Когда он вынул топор, из среза на дереве потек сок. Скво вождя положила в этот сок мясо и сварила его на ужин. Когда вода выкипела, мясо приобрело сладкий кленовый привкус.

Сельские сообщества или, как в Виргинии, плантации в конце зимы создавали «сахарные лагеря». Сани загружали желобками для сцеживания сока, корытами, котелками и провизией. Затем выбирали деревья и надрезали кору. Расчищали от снега большую ровную площадку, на которой ставили рогульки для подвешивания котелков. В костры постоянно подкидывали дрова. Во время «хорошего прогона сока» часто приходилось оставаться в лагере на ночь. Мужчины наслаждались духом товарищества, праздной болтовней, рассказами о прошлых войнах или о столкновениях с индейцами. Когда сироп был готов, в лагерь приезжали родные сахароваров. Для пущего веселья котелок с недоварившимся сиропом опрокидывали на снег, получая лакомство вроде мороженого.

Сахар, меласса, кленовый сироп шли на приготовление самых разнообразных блюд. Например, сладкоежки могли полакомиться засахаренными цветами гвоздики или розы. Для вкуса добавлялись такие ингредиенты, как белое вино, цедра лимона и сахар. Пенсильванские немцы славились пирогами с патокой. Новоанглийцы принесли со своей британской прародины такие рецепты, как «фруктовый дурак» – десерт из ягодного пюре (обычно черничного или голубичного) и взбитых сливок; сламп – подслащенные фрукты, посыпанные кусочками теста и приготовленные на плите. Нью-йоркские голландцы подавали на сладкое оликукс (olykoeks) – жаренное в лярде печенье в виде маленького шарика. Считается, что именно к этой выпечке возводится родословная нынешних пончиков-донатов. Африканцы, которых привозили на невольничьих кораблях, также внесли свой вклад в кулинарную культуру: пирог со сладким картофелем и пирог с арахисом. Во всех штатах обожали шарлотку.

Вообще, разнообразные пироги, печенья, пышки пользовались всеобщей любовью. По торжественным случаям можно было подать «большой пирог». Это было роскошное кондитерское изделие, сдобренное бренди и мадерой.

Антибактериальные свойства черного перца делают его хорошим консервантом, и эта импортная специя заняла центральное место в перечном пироге, похожем на пряник, приправленный черным перцем и патокой и усыпанный цукатами. Классический рецепт колониальной эпохи «пирожные с перцем, которые вы будете хранить половину года» был включен в рукописную кулинарную книгу, подаренную Марте Вашингтон по случаю ее свадьбы с первым мужем, Даниэлем Кастисом, в 1749 г.

В «Американской кулинарии» Амелии Симмонс (1796) присутствовала выпечка с ультрапатриотическими названиями, такими как «федеральные блины», «пирог независимости», «выборный пирог». «Пирог независимости» выглядел празднично: «Двадцать фунтов муки, 15 фунтов сахара, 10 фунтов масла, 4 дюжины яиц, одна кварта вина, 1 кварта бренди, 1 унция мускатного ореха, корица, гвоздика, мускатный орех, по 3 унции, два фунта цитрона, смородина и изюм по 5 фунтов, 1 кварта дрожжей; при выпечке посыпьте белым сахаром; подавайте в коробочке и украсьте золотым листом»[1337].

В летнюю жару американцы XVIII в. могли угоститься мороженым. Первое упоминание мороженого в британской Америке относится к 1744 г. Редкостное угощение было предложено гостям мэрилендского губернатора. Со вкусом мороженого охотно экспериментировали, добавляя в него джемы, кофе, даже пармезан. Существовало даже устричное мороженое.

У Томаса Джефферсона была своя слабость. Во Франции он пристрастился к ванильному мороженому. Въехав в президентский особняк в Вашингтоне в 1801 г., третий президент внедрил там несколько усовершенствований и не забыл про любимое лакомство. Для его приготовления был устроен ледник. Вернувшись в Монтичелло, Джефферсон обзавелся ледником и у себя в поместье. Теперь изготавливать мороженое можно было в домашних условиях. Для этого требовалось 2 бутылки хороших сливок, 6 яичных желтков, 1/2 фунта сахара. Готовилось мороженое так: «Смешайте желтки и сахар; поставьте сливки на огонь в кастрюле, предварительно положив туда палочку ванили. Когда смесь почти закипит, снимите ее и осторожно влейте в смесь яиц и сахара. Хорошенько перемешайте. Поставьте снова на огонь, тщательно помешивая ложкой. Когда смесь почти закипит, снимите и процедите через полотенце. Положите в саботьерку [контейнер в ведерке со льдом], а затем поместите в лед за час до того, как мороженое будет подано. Положите в лед горсть соли. Посыпьте солью крышку саботьерки и накройте все это льдом. Оставьте еще на полчаса.

Поворачивайте саботьерку во льду 10 минут; время от времени открывайте ее, чтобы отделить лед от бортов. Хорошо перемешайте лопаточкой. Положите мороженое в формы; затем поместите формы в то же ведро со льдом. Оставьте там до момента подачи»[1338].

Глава 13. Медицина и гигиена

Врачи и больницы. Медицинские теории Бенджамина Раша, лекарства и лечение. Гигиена, ванны и минеральные воды. Оспа – «царь ужасов» для Америки. Политика желтой лихорадки. Туберкулез и новоанглийские вампиры

Врачи и больницы

Оптимистический XVIII век был склонен к энтузиазму, когда речь шла об успехах медицины. «Американский Гиппократ», врач и просветитель Бенджамин Раш говорил о них с восторгом: «Перемежающаяся лихорадка, заболевание которой оказалось роковым для двух британских монархов, ныне находится в абсолютном подчинении медицине. Непрерывная лихорадка ныне гораздо менее пагубна, нежели раньше. Смертность от оспы уменьшилась благодаря прививкам, а в последнее время удалось сдержать разрушительные действия даже столбняка и рака. Но медицина сделала еще больше. Она проникла в глубокую и мрачную бездну смерти и добилась новых успехов, избавляя людей от ее ледяных объятий»[1339]. Надо сказать, что успехи действительно были. Еще в первой половине XVIII в. найти в Северной Америке профессионального врача было бы затруднительно, не говоря уже о предшествовавшем столетии. Новоанглийские законодатели демонстрировали характерный скепсис. Закон о медицине, принятый в 1649 г. в Массачусетсе, запрещал заниматься лечением «без совета и согласия тех, кто преуспел в данном искусстве (если таковых можно отыскать)»[1340]. Виргинец Роберт Беверли отмечал в 1705 г., что поселенцы по возможности избегают обращения к врачу и вообще любого лечения, кроме как в крайних случаях[1341]. Недостаток квалифицированных врачей отчасти восполнялся самолечением. Любая домохозяйка должна была уметь при случае составить несложное лекарство и лечила себя и близких. Шастеллю рассказывал, что миссис Мэри Бирд, представительница виргинской элиты, заботится о своих рабах и «сама служит им врачом в случае болезни. Она даже сделала кое-какие интересные открытия насчет свойственных им недомоганий»[1342]. Джордж Вашингтон и Томас Джефферсон на своих плантациях также занимались лечением заболевших.

Во второй половине XVIII в. профессиональных врачей стало больше. Некий корреспондент «Boston Gazette» утверждал, что ни одна провинция Британской империи не изобилует врачами так, как Массачусетс. Правда, квалификация большинства оставляла желать лучшего[1343]. Самые удачливые из них обучались в метрополии, прежде всего, в Медицинской школе Эдинбургского университета. Медики с европейским образованием постепенно становились обычным явлением в Америке. Вот какова, например, была ситуация в Южной Каролине. Первым южнокаролинцем, получившим докторскую степень по медицине в Европе (в Лейдене) был Уильям Булл в 1731 г. В 1749 г. Джон Моултри, уроженец той же колонии, защитил диссертацию по медицине в Эдинбурге. В 1768–1778 гг. еще десять южнокаролинцев последовали по его стопам[1344]. Выпускники европейских университетов становились в Америке медицинской элитой. Они высокомерно третировали своих менее везучих коллег. Так, американцы, обучавшиеся медицине в Эдинбургском университете, приняли решение не «принижать» свою профессию смешением с ремеслом хирурга или аптекаря[1345], которые по английским традициям считались ниже рангом, чем «настоящие» доктора.

Ступенью ниже стояли медики, получавшие образование в Америке. Такая возможность появилась в 1765 г., когда в Филадельфии было основано первое медицинское учебное заведение в колониях – Колледж филадельфийского медицинского департамента. Основателем его был Джон Морган, сам выпускник медицинского факультета в Эдинбурге. Студентов обучали анатомии, медицинской теории и практике. В Гарварде медицинское отделение появилось в 1781 г. Как правило, американские врачи (как и американские юристы) обучались у более опытных коллег, выполняя попутно функции ассистента, фармацевта и прислуги за всё. Профессиональная подготовка оставалась редкостью. Накануне Войны за независимость было подсчитано, что в колониях практиковало 3 500 врачей, из которых только 400 прошли какое-то обучение, и около 200 из них имели медицинские степени[1346]. Здесь уже не было места снобизму по отношению к хирургам. По наблюдениям Шастеллю, в Континентальной армии не было различия между врачами и хирургами. Путешествующему французу это напоминало какую-то ситуацию из «Илиады»: «Мы читаем у Гомера, что врач Махаон сам перевязывал раны; но наши врачи не греки не станут подражать его примеру. Американцы же следуют древнему обычаю, и выходит очень хорошо»[1347]. Медицинское общество штата Нью-Йорк считало, что это правильно: «Отделить врачебную практику от хирургической было бы все равно что отделить свет от огня»[1348].

С 1760-х гг. в колониях начали выдавать лицензии на занятие терапевтической или хирургической практикой. В Нью-Йорке, например, кандидату нужно было пройти «должное испытание его учености и искусства в медицине и хирургии»[1349].

Оплата медицинских услуг в сельской местности осуществлялась по мере возможностей пациентов. Некий врач, практиковавший в Мэне в конце XVIII в., получал в качестве гонорара то льняной платок, то коричневый сахар и масло[1350]. В городах гонорары были более стабильны. В Виргинии, например, они регулировались отдельным законодательным актом. Визит врача на расстояние не более пяти миль от его жилища стоил пять шиллингов, если это был хирург или аптекарь, и десять шиллингов, если речь шла о квалифицированном медике с университетским образованием или ученой степенью. Если врачу при этом приходилось пересекать реки, переправа дополнительно оплачивалась из кармана пациента. Лечение простого перелома стоило два фунта, сложного – вдвое дороже[1351].

Большинство американцев XVIII в. лечилось у себя дома. В 1751 г. появилась больница в Филадельфии. Она была основана Томасом Бондом. Необходимое финансирование для строительства изыскал Бенджамин Франклин. Он сумел убедить пенсильванскую ассамблею принять соответствующий закон. Представители сельской Пенсильвании ворчали, что больница нужна только городу. Но Франклин умудрился их уговорить. Он предложил организовать сбор средств, и если бы удалось собрать 2 000 фунтов по подписке, тогда ассамблея обязывалась удвоить сумму за счет колониальной казны. Законодатели согласились, сочтя, что ничего из затеи не выйдет и закон останется на бумаге. Однако сбор средств оказался даже более успешным, чем надеялся Франклин. Это позволило построить удобное и красивое здание, сохранившееся до наших дней. Здесь филадельфийские бедняки могли получить бесплатное лечение, уход и питание. «Я не припомню какого-нибудь другого из моих политических маневров, который доставил бы мне в то время такое же удовольствие», – вспоминал впоследствии Франклин[1352]. На больничной печати был изображен добрый самаритянин и девиз: «Позаботься о нем, и Я отплачу тебе».

Насколько попечители заботились о внутреннем убранстве, говорит тот факт, что они обратились с просьбой к художнику Бенджамину Уэсту, американцу по рождению, ставшему в Англии королевским живописцем, с просьбой нарисовать для больницы картину «Христос исцеляет больных». Президент попечительского совета, настаивая на своей просьбе, писал: «Произведения художника, которые украшают дворец своего короля, не могут не чтить его в родной стране». Ответ Уэста был положительным. В письме он отмечал: «Сюжет картины выбран аналогично ситуации. Христос является искупителем грехов человечества, простирая свою помощь страждущим всех званий и состояний»[1353]. Картина была выставлена для обозрения публики в 1811 г. и вызвала такой интерес у англичан, что художник был вынужден продать ее Британскому институту за 3 000 ф.ст. Тем не менее, Уэст сделал копию, чтобы послать ее в Филадельфию в качестве подарка[1354].

При больнице был создан первый в Америке хирургический амфитеатр и первая библиотека. В 1774 г. появился и «физический сад», где выращивали лекарственные растения. Во время войны здесь лечили раненых солдат, как английских, так и американских. В больнице запрещалось напиваться пьяными, играть в карты, ругаться и вообще вести себя грубо. Платные пациенты могли выбрать себе врача по собственному желанию. Пациентки, способные трудиться, привлекались к стирке, глажке и уборке больницы[1355]. С 1783 г. в больнице практиковал Бенджамин Раш. Для своего времени больница в Филадельфии считалась образцовой. Но средние и высшие слои общества все равно были уверены, что клиника – это для бедняков. Герой романа Чарльза Брокдена Брауна, заболевший лихорадкой, думал о ней с настоящим ужасом: «Если мою болезнь заподозрят, меня в телеге повезут в больницу, где я наверняка умру, но там у меня не будет такого утешения, как одиночество и тишина. Там меня ожидает лишь одна музыка – стоны умирающих, лишь одно зрелище – бледные трупы»[1356].

Отдельные больницы организовывались для получавших прививку оспы. Вакцинация Э. Дженнера была открыта лишь в 1796 г., а в США пришла еще позже. В Южной Каролине, например, вакцинация была введена в 1802 г., усилиями врача, историка и политика Дэвида Рамсея. Применявшийся до этого метод инокуляции (вариоляции), хотя также снижал риск смертности от оспы и формировал устойчивый иммунитет, был куда более опасен. После прививки пациент какое-то время оставался распространителем болезни, ведь ему прививали живую натуральную оспу. Этим отчасти объяснялся панический страх перед оспопрививанием, порой приводивший к эксцессам. Поэтому, согласно правилам, привитому пациенту следовало провести еще 30 дней в изоляции. Обеспечивать соблюдение карантина было нелегко. Оспенную больницу в Марблхеде (Массачусетс), и так расположенную на острове, для верности обнесли изгородью и траншеей, но обеспокоенные родственники все равно умудрялись проникать внутрь[1357]. Американцы побогаче могли сделать прививку в комфортных условиях. В 1771 г., например, армейский хирург м-р Лэтем предлагал прививать от оспы людей любого возраста, начиная с шестинедельных младенцев. Приезжие могли получить целый комплект услуг: прививку, диету и комнату для проживания по цене от 20,5 до 25 долларов[1358].

Во время Войны за независимость, конечно же, было необходимо заботиться о большом количестве раненых и заболевших солдат. Их могли просто оставить в какой-нибудь сердобольной семье. Такова была история рядового Джона Генри из Пенсильвании. Во время канадского похода он заболел лихорадкой, и канадская семья взялась ухаживать за ним[1359]. Для солдат организовывались и специализированные госпитали. Под них оборудовали любые подходящие здания. Филадельфийка Элизабет Дринкер рассказывала в дневнике, как под госпитали для раненых приспособили пресвитерианские молитвенные дома[1360]. 27 июля 1775 г. Конгресс принял решение об организации госпитальной службы в армии. На 20-тысячную армию полагался следующий штат: главный врач, четыре хирурга и двадцать их помощников, один аптекарь, а также по одной медсестре на 10 пациентов[1361].

Медицинские теории Бенджамина Раша, лекарства и лечение

Представления XVIII в. об этиологии заболеваний были довольно приблизительными. О возбудителях болезней ничего не знали. До эпохальных открытий Пастера оставалось еще около века. Традиционная пуританская ментальность сближала болезнь и моральное падение. Эту точку зрения развивал первый медицинский трактат в Америке – «Ангел Вифезды» за авторством Коттона Мэзера (1724 г., издан только в XIX в.). Мэзер считал, что первопричиной заболеваний является, в конечном счете, грехопадение Адама; соответственно, основой лечения он считал молитвы и покаяние[1362]. С распространением в Америке Просвещения большую популярность получали светские медицинские теории. Болезни могли приписывать наследственности, влиянию климата, состоянию психики, воздействию неизвестного яда. В ходу была теория «миазмов» – гнилостных испарений, исходящих от болот или гниющей органики и якобы вызывающих холеру, тиф, малярию. Медицинское общество штата Нью-Йорк призывало врачей особенное внимание уделять климату и предлагало им такую тему для исследований: «Философия атмосферы и ветров, поскольку они влияют на здоровье, является важной темой. Какие ветры самые благотворные, а какие самые вредные? Последствия испарения, дождя и снега для здоровья еще предстоит объяснить»[1363]. Оно же рассчитывало, что общественное здоровье укрепится по причине развития земледелия в США, поскольку прогресс сельского хозяйства оздоровит климат[1364].

Уже упоминавшийся Бенджамин Раш внес большой, хотя и неоднозначный вклад в представления о природе болезней.

Одним из направлений его деятельности была гуманизация психиатрии. В XVIII в. душевнобольных держали в заключении, обычно вперемешку с нищими, преступниками, безработными. Их помещали в карцеры, заковывали в цепи; они – наряду с социально нежелательными элементами – оказывались жертвами сурового тюремного режима, избиений, пыток[1365]. Век Просвещения выработал представление о безумии как о болезни. Изменились и требования к психиатрии. Знаковое событие в этой области произошло во Франции в 1792 г., когда врач Филипп Пинель добился от Конвента разрешения снять цепи с умалишенных в больнице Бисетр. По тому же пути шел и Бенджамин Раш. Он приписывал психические болезни влиянию среды. Он утверждал, что среди индейцев не бывает слабоумия, а меланхолия встречается крайне редко. Он также полагал (ошибочно), что многие психические заболевания вызваны нарушениями кровообращения или сенсорной перегрузкой, и лечил их с помощью устройств, предназначенных для улучшения кровообращения в мозге, таких как центрифуга и «транквилизаторное кресло», в котором пациента фиксировали с целью создать у него сенсорную депривацию[1366]. Применялись также кровопускания и неизбежная каломель. При этом Раш вел активную кампанию за гуманизацию обращения с умалишенными. Правда, идея не встречала понимания даже среди управляющих больницей. Безумие по традиции считалось наказанием за грехи.

Заслугой Раша была медикализация алкоголизма. До его работы пьянство рассматривалось как грех и как личный выбор. Раш открыл, что причиной алкоголизма становится алкоголь как таковой. Он разработал концепцию алкоголизма как формы болезни и предложил, чтобы алкоголиков отучали от их зависимости с помощью менее сильных веществ.

Успехом среди сторонников трезвости пользовалась книга Б. Раша «Медицинские заметки и наблюдения о болезнях разума» (Medical Inquiries and Observations upon the Diseases of the Mind, 1784), которая включала взгляды ученого на алкоголизм и развитие трезвеннического движения. Под влиянием просветителя в 1789 г. в Коннектикуте образовалось Общество трезвости, затем подобное общество возникло в Виргинии (1800), позже в других штатах[1367].

Менее удачными следует признать попытки Раша медикализировать политику. Например, он «открыл» особую форму ипохондрии, будто бы свойственную тори и названную им «Revolutiona» или «protection fever» («охранительная лихорадка»). Противоположной ей формой умственного расстройства Раш считал «анархию»[1368].

Ему также принадлежит сомнительная заслуга распространения в США «героической медицины». Этот термин появился в середине XIX в., хотя сама она использовалась еще в XVII столетии. Под ним понималась терапия, основанная на кровопусканиях и очищении организма при помощи каломели. Именно героической медицине приписывают смерть Джорджа Вашингтона, которого лечили таким образом от пневмонии[1369]. В глазах Раша кровопускание имело не только терапевтический эффект. Он усиленно политизировал тему. В специальном трактате он доказывал: «Вот где мы открываем источник ошибок и заблуждений наших соотечественников по поводу кровопускания. Они британского происхождения. Они внушены нам британскими университетами и британскими книгами»[1370]. Фирменным лекарством были «громы доктора Раша» – смесь каломели, ялапы и некоторых других веществ, состоящая на 60% из ртути. Это зелье вызывало диарею и рвоту и применялось при желудочных заболеваниях. Экспедиция Льюиса и Кларка пользовалась им так активно, что археологи находят места ее стоянок по повышенной концентрации ртути в почве[1371].

В колониальный период лекарства импортировались из Лондона. Джон Пек в Бостоне предлагал «отборный ассортимент лекарств и снадобий, химических и галеновых». У него же можно было приобрести нюхательные соли для склонных к обморокам красавиц, а также лавандовую и венгерскую воду[1372]. Питер Робертс продавал готовые аптечки (doctors boxes) по различным ценам[1373]. Бенджамин Эндрюс хвалился тем, что большинство лекарств в его аптеке снабжены подробными инструкциями, так что за указаниями по их применению не нужно обращаться к врачу[1374]. Но, видимо, такая практика была редкостью.

В области фармакопеи сосуществовали теории Галена (отдававшего предпочтение лекарственным растениям) и Парацельса (уповавшего на минеральные средства). Американские врачи изучали также индейские методы лечения. Особые надежды возлагались на модную новинку: лечение электричеством. В 1754 г. доктор Кэдваладдер Эванс опубликовал в Филадельфии отчет об успехах электротерапии.

Не только Бенджамин Раш, но и другие американские врачи XVIII в. широко использовали опасные соединения ртути, особенно каломель (mercurius dulcis; хлорид ртути). Например, она фигурировала в комплексной терапии простудных заболеваний. Каломелью пытались сбивать высокую температуру. Ее же применяли как успокоительное и даже анальгетик при прорезывании зубов у детей[1375]. О высокой токсичности препарата врачи XVIII в. не догадывались.

Многие не столь губительные снадобья также предназначались для терапии самого широкого спектра заболеваний, почти как панацея. «Британское масло», например, лечило синяки, золотуху и проказу одновременно[1376]. Бостонский аптекарь Бенд жамин Эндрюс рекламировал «Иезуитские капли Уолкера», будто бы с успехом исцелявшие венерические болезни, слабость почек, камни и некоторые другие хвори[1377].

В качестве бытового анальгетика использовался лауданум (капли Годфри) – спиртовая настойка опия. Им, например, увлекалась Грейс Гэллоуэй. Последствия могли быть самыми тяжелыми. Кревкер обнаружил у женщин Нантакета настоящую опиумную зависимость. Француз комментировал: «Привычка сия так глубоко укоренилась, что они просто не могут жить без своего зелья; они предпочли бы скорее лишиться самого необходимого, нежели отказаться от излюбленной страсти»[1378].

Существовали, конечно, и не столь разрушительные средства. Для излечения от кашля приводился такой рецепт: «Вскипятите полфунта меда, снимите пенку, затем бросьте туда один лимон вместе с коркой, порезанный на тонкие ломтики, которые варят до готовности. Затем, ближе к концу готовки, добавьте два скрупула мелко нарезанного шафрана. Пациент должен съесть немного корки и часто понемногу принимать сироп»[1379]. В ходу были клистиры, компрессы, лечебные чаи.

А вот анестезии не существовало вовсе. Солдатам при операциях давали закусить пулю или какую-нибудь палочку; офицеров поили до бесчувствия ромом или бренди.

В медицинской практике было немало шарлатанства. Медицинское общество штата Нью-Йорк сетовало, что сочинения по фармакологии полны ошибок и преднамеренных фальсификаций; чтобы их избежать, нужно было бы обладать сотней рук, как Бриарей, и сотней глаз, как Аргус[1380]. Много шуму наделало «изобретение» коннектикутского врача Элиши Перкинса, получившее название «вытягивателей» (tractors). Это были металлические стержни из стали и латуни, которыми следовало нажимать на больное место. Предполагалось, что стрежни вытягивают из тела пациента нежелательный «электрический флюид». Коннектикутское медицинское общество осудило шарлатана, однако в 1796 г. Перкинс сумел запатентовать «вытягиватели». Ему удалось убедить в своей правоте высокопоставленных лиц. Джордж Вашингтон приобрел для себя и своей семьи комплект «вытягивателей»[1381].

Джеймс Гиллрей. Металлический «вытягиватель» Элиши Перкинса. Гравюра начала XIX в.

Шарлатанские снадобья зачастую были связаны с попытками исцелять самые тяжелые заболевания. Франклин рассказывал, что рак груди в Филадельфии лечили, нося на пораженном органе что-то вроде чашек из определенного сорта дерева[1382]. Еще более странный подход к терапии онкологических заболеваний демонстрировала «Boston Evening Post». Газета рассказывала о якобы успешном излечении рака с помощью лягушек[1383].

Кроме лекарственной терапии, больным могли прописать моцион – определенные физические нагрузки, обычно в форме прогулок. Ходьба считалась полезной также для красоты, и парижские модные журналы к середине XVIII в. начали изображать модниц на прогулке, в укороченных платьях и с тросточкой в руке[1384]. Впрочем, как и некоторые наши современники, люди XVIII столетия порой старались увильнуть от физических упражнений. Курьезный эпизод можно найти в дневнике Грейс Гэллоуэй. Врачи предписали ей побольше двигаться, но она и подумать не могла о пеших прогулках. Моцион следовало совершать в экипаже, а экипаж у нее конфисковали. И вот она сетовала на друзей, не желающих одолжить ей свой: «И эти люди делают вид, что сострадают мне, но могут спокойно смотреть на то, как я болею из-за недостатка движения»[1385].

Предполагалось также, что больным нужна специальная диета. Например, кодл – напиток на основе вина или эля, смешанный с яйцами, кашей, сахаром и специями. Если кодла под рукой не было, можно было обойтись чем-нибудь попроще. Уильям Бирд во время путешествия по неосвоенным районам Виргинии лечил заболевшего лихорадкой спутника двумя галлонами куриного бульона[1386]. В конечном итоге, как мудро замечало Медицинское общество штата Нью-Йорк, «умеренность – вот единственная панацея, известная медицине»[1387].

Гигиена, ванны и минеральные воды

Общеизвестно, что стандарты чистоты в XVIII в. сильно отличались от современных. О ежедневном душе не могло быть и речи. Помимо прочего, это было сложно осуществить технически в отсутствие водопровода. Чтобы вымыться, нужно было накачать воды из насоса или натаскать из колодца, а затем нагреть ее на огне. Элизабет Дринкер в 1799 г. опробовала нечто вроде летнего душа, сооруженного у нее на заднем дворе, и потом делилась впечатлениями с дневником: «Я перенесла это лучше, чем ожидала; мне не случалось полностью вымокнуть в течение 28 лет»[1388].

Заявление, что и говорить, потрясающее. Но не следует думать, что миссис Дринкер и ее современники просто зарастали грязью. Напротив, пуритане были одержимы чистотой. Недостаток телесной чистоты они ассоциировали с греховностью и одновременно с нищетой. Осознавалась и связь между гигиеной и профилактикой заболеваний. Так, в приказе Джорджа Вашингтона от 4 июля 1775 г. офицерам предписывалось взять этот вопрос на особый контроль. Они должны были «почаще навещать солдат в их казармах и внушать им необходимость чистоты, нужной для их здоровья и службы»[1389]. Наконец, чистота и опрятность просто считались привлекательными. Джефферсон советовал одиннадцатилетней дочери быть чистоплотной и аккуратно одетой в любое время дня. Он прибавлял: «Ничто так не отвращает наш пол, как недостаток опрятности и деликатности в вашем»[1390]. Хотя чрезмерный уход за собой при этом считался признаком изнеженности, особенно у мужчин. Героиня комедии «Контраст» противопоставляла простого честного парня, который умывается в цистерне, и бледного щеголя, который проводит целое утро в заботах о своей внешности[1391].

Купание. Гравюра Луи Романе с картины Зигмунда Фройденбергера. 1774 г.

Если душ был редкостью, то ванны принимали чаще. Бенджамин Франклин отмокал по два часа дважды в неделю[1392]. Правда, выглядела такая ванна довольно примитивно. Элизабет Дринкер описывала купание своей знакомой: дама села в большую бочку, а ее дочери поливали ее через дуршлаг[1393]. Со временем могли появляться некоторые усовершенствования. В 1800-х гг. купание миссис Дринкер выглядело уже иначе: местом действия стала деревянная ванна на колесиках, с латунным замочком, открыв который, можно было выпустить воду. Но в этой элегантной ванне плескалось все семейство, причем не меняя воду. Вначале купались миссис Дринкер и ее муж, затем, по очереди, трое их слуг[1394].

Обычный ежедневный туалет купания не подразумевал. Как можно судить по советам, данным герою «Современного рыцарства» Тигу О’Ригану, считалось достаточным вымыть лицо и руки, отполировать ногти, прополоскать рот и почистить зубы[1395]. В спальнях обязательно присутствовали кувшин, миска, полотенце и мыло, необходимые для утренних гигиенических процедур. Тело можно было очистить влажной губкой. Вообще же гигиенические стандарты поддерживались за счет частых (по несколько раз в день) перемен нижнего белья.

Мыло можно было купить импортное. Во второй половине 1760-х гг. появилась и американская продукция такого рода. «Virginia Gazette» рекламировала твердое мыло, которое производилось в местном городке Норфолке[1396]. В домах попроще использовали самодельное щелочное мыло, изготовленное из смеси животного жира, щелока и золы. Оно было жестким и применялось в основном для чистки одежды, посуды и дома. Щелочное мыло изготовлялось без особенного внимания к точности состава, а сам процесс был трудоемким и вонючим. Кроме мыла, при мытье можно было пользоваться золой. Уже упоминавшийся Тиг О’Риган счищал грязь с тела при помощи золы орешника-гикори.

Зубы были предметом особой заботы. Самые роскошные зубные щетки делались из черепахового панциря или кости; такие можно было купить у ювелиров Робертса и Ли в Бостоне[1397]. Для ухода за зубами применялись порошки, тинктуры, жемчужные эссенции. Поистине чудодейственное средство изобрел Джейкоб Хемет, дантист ее величества. Оно (если верить рекламе), до глубокой старости сохраняло зубы здоровыми и белыми, не повреждало эмаль, укрепляло расшатавшиеся зубы, предотвращало развитие кариеса и исцеляло от цинги, да еще вдобавок освежало дыхание[1398]. Судя по обилию рекламы противоцинготных средств, зубы американцев XVIII в. часто разрушались из-за нехватки витамина C. Были и другие неблагоприятные факторы. Использование каломели, например, негативно отражалось на состоянии зубов. В составе зубных порошков попадались бура, порох, пемза и даже табак. Эти зубные порошки могли быть абразивными, что повреждало зубную эмаль. В результате зубы часто гнили и выпадали. Справиться с зубной болью можно было при помощи очередной тинктуры. В Бостоне продавалось такое снадобье, по доллару за бутылочку. «Жесточайшая зубная боль излечивается в несколько минут, без удаления зуба», – уверяла реклама. То же чудодейственное средство освежало дыхание и освобождало десны от «цинготных гуморов»[1399].

При некоторой храбрости и удаче от гнилого зуба можно было избавиться самостоятельно. Именно так сделал Уильям Бирд, путешествовавший по неосвоенным районам Виргинии. Он так описывал эту процедуру: «Я велел привязать к корню моего зуба бечевку длиной около сажени, а затем привязал другой конец к коряге бревна, лежащего на земле, таким образом, чтобы я мог стоять прямо. Закрепив таким образом веревку, я согнул колени настолько, чтобы можно было энергично оторваться от земли. Сила прыжка выдернула зуб с такой легкостью, что я ничего не почувствовал»[1400]. В городах можно было обратиться к профессионалу. Некий Джон Кохран из Шотландии предлагал бостонцам свои медицинские услуги. По его уверениям, он пускал кровь «самым безопасным способом», а также вырывал зубы, не ломая при этом челюсть[1401]. Было известно и стоматологическое протезирование. Поль Ривир предлагал всем, кто потерял передние зубы в результате какого-нибудь инцидента, вставить протезы, «которые выглядят не хуже натуральных»[1402]. Джордж Вашингтон носил зубные протезы, сделанные из металла, проволоки и зубов животных. Однако его искусственные зубы постоянно причиняли ему боль и искажали форму лица.

Мужчины в XVIII в. гладко брили щеки и подбородок. Процедуру можно было доверить лакею, а если такового не было, то брадобрею. Франклин, однако, с ужасом вспоминал брадобреев, их грязные пальцы и тупые бритвы, и предпочитал бриться самостоятельно[1403].

Мэри Купер с Лонг-Айленда радовалась в холодный и облачный день: «По милости Божьей, на мне пока что чистая одежда»[1404]. У нее были основания для радости. Стирка была занятием предельно трудоемким, а для просушки белья требовалась солнечная погода или большой очаг в доме. Использование щелочного мыла сделало стирку в колониальной Америке еще более трудной. В результате регулярно стиралась только самая грязная одежда – нижнее белье, фартуки, пеленки. Особого ухода требовали модные мужские парики. Их кипятили, чтобы избавиться от насекомых, ароматизировали бергамотом, лавровыми листьями, сассафрасом. Затем помадили и пудрили. Кроме того, одежду и парики требовалось проветривать. Делегат от Мэриленда Дэниэль оф Сент-Томас Дженифер беспокоился, достаточно ли часто проветривают его одежду, оставшуюся дома. Он напоминал, что это следует делать каждые шесть недель[1405].

Стоит сказать немного и о том, как выглядели ретирадные места (если воспользоваться выражением эпохи). Бриссо оставил о них восторженные воспоминания: «В 30 или 40 шагах от дома очень приличный сарайчик, часто даже украшенный, приспособлен для этих дел. В каждом можно найти сиденье пониже для детей; пример отцовской заботы»[1406]. На случай плохой погоды в спальнях держали керамический или металлический ночной горшок. Для удобства его могли вмонтировать в сиденье стула. Утром «ночную почву» (night soil) выплескивали на грядки в качестве удобрения, в ближайший ручей или реку, а иногда и просто на улицу. С последней негигиеничной практикой пытались бороться. По крайней мере, в Нью-Йорке в 1724 г. был принят специальный ордонанс, запрещавший выбрасывать мусор и выплескивать ночные горшки в окно.

Ввиду частых эпидемий, дома пытались не только убирать, но и дезинфицировать. Для этого использовали обычно сильнопахнущие средства (предположительно, для борьбы с миазмами). Так, в качестве профилактического средства во время эпидемии желтой лихорадки рекомендовалось окуривать помещения уксусом и камфарой, а также носить эти вещества в носовом платке или флакончике и часто их нюхать. На улицах жгли большие костры, веря, что это очищает воздух[1407].

Ванны и минеральные воды также были частью терапии. Так, Александр Гамильтон лечил ваннами своего сына Филиппа от «желчной лихорадки» (такой диагноз ставился в то время, как правило, при малярии или гепатите)[1408]. Своя купальня была даже в психиатрической лечебнице в Нью-Йорке[1409]: купания считались полезными при нарушениях психики.

Для желающих в разных штатах открывались общественные купальни, где можно было одновременно пить минеральную воду и принимать минеральные ванны. К тому же минеральные курорты были местом светских встреч и приятного времяпровождения. Купальня в Стаффорд-Спрингс в Коннектикуте открылась в 1765 г. и стала, по словам местного историка Сэмюэля Питерса, «местом, где больные и богатые прибегают к продлению жизни и приобретению светских достоинств»[1410]. В июне 1771 г. ее посетил Джон Адамс. Он выпил железистой воды, а потом пару раз погрузился в деревянный бассейн трехфутовой глубины (правда, ворчал, что было слишком хо лодно)[1411]. Минеральные воды Стаффорд-Спрингс были настолько популярны, что не обходилось без контрафакта. Джозеф Уоррен рассказывал о мошенничестве: некий ловкач, которому поручили привезти в Массачусетс воды из Стаффорд-Спрингс, наполнял свой бочонок из каждого попадавшегося по дороге ручейка и продавал воду по доллару за галлон, выдавая за популярную минералку. Таким образом он умудрился продать 160 галлонов воды[1412].

Курорты были не только местом, где можно было лечиться. Американцы охотно перенимали привычку европейской аристократии ездить «на воды». В Виргинии в 1776 г. был заложен город Бат, где кроме минерального источника имелся театр, места для верховой езды и игры в бильярд. У виргинцев существовал даже особый тур по минеральным источникам, продолжавшийся обычно с июля до середины сентября и включавший последовательное пребывание на шести разных курортах.

Купальни могли располагаться в общественных садах, как баня в виргинском Норфолке или купальня Вирсавии в Филадельфии. Были и частные купальни. Это могли быть солидные сооружения, как облицованная камнем купальня Чарльза Кэрролла из Кэрролтона, которую он заказал в 1778 г., площадью десять на восемь футов и глубиной четыре с половиной фута. В купальне он ежедневно принимал холодные ванны и, дожив до 95 лет, приписывал свое долголетие купаниям.

Оспа – «царь ужасов»[1413] для Америки

На протяжении XVIII века оспа была одной из самых распространенных инфекций в Северной Америке. Франклин описывал печальную судьбу некоего Джорджа Клейпула (потомка Оливера Кромвеля, как он не преминул уточнить). В 1731 г. от оспы погиб и он сам, и почти все его большое семейство. «В семье не осталось никого, кроме матери и одного ребенка, и до последнего времени жизнь обоих висела на волоске», – меланхолично подытоживал Франклин[1414]. Смертность во время эпидемии 1721 г. в Бостоне достигала 14%[1415].

Именно оспа, наряду с другими факторами, предопределила поражение американцев в Канаде. В декабре 1775 г. британский капитан Томас Эйнсли подтвердил существование болезни в Квебеке и высказал предположение о ее потенциальном воздействии на американские войска: «Оспа поистине истребляет их – сейчас в больницах находятся 200 человек, в жилах янки смертельная инфекция»[1416].

Традиционные противоэпидемические меры заключались в изоляции больных. Зараженные дома помечали красным флажком, возле них устанавливали карантинную стражу. Власти надеялись, что никто не станет скрывать опасное заболевание, и угрожали в противном случае наказанием[1417].

Надежной терапии не существовало, а предлагаемые средства были бесполезны или просто убийственны. Священник из Бостона Томас Тэтчер в 1678 г. написал популярную книгу по лечению оспы и кори в домашних условиях. Он уповал на диету. Больным рекомендовалось воздерживаться от мяса и вина, а заодно и от свежего воздуха. В 1799 г. в Нью-Йорке был издан памфлет Джозефа Гамильтона, предлагавший при оспе использовать каломель как жаропонижающее в больших дозах.

Зато медицина эпохи Просвещения могла гордиться другим достижением – оспопрививанием (инокуляция, вариоляция; второе название связано с латинским наименованием возбудителя оспы – Variola). В отличие от вакцинации Э. Дженнера, изобретенной в 1796 г., прививка осуществлялась взятым из пустул оспенного больного биоматериалом и вызывала натуральную оспу, но в более легкой форме, чем при обычном течении инфекции. Пропаганде инокуляции посвящали усилия крупнейшие авторитеты просветительской философии. «Если бы во Франции существовала практика прививок, была бы спасена жизнь тысячам людей», – доказывал Вольтер[1418]. В романе Ж.Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1761), который можно было прочитать и в Америке, есть эпизод «прививки любви». Герой романа Сен-Пре целует руку больной возлюбленной, чтобы разделить с ней оспу, раз уж не может ее исцелить[1419]. В Америке, как будет показано дальше, оспопрививание приживалось медленно.

Оспа была связана с распространенными и, возможно, самыми тяжелыми фобиями Войны за независимость. В дневнике Сары Деминг можно найти эмоциональное восклицание: «Прочь из Бостона, прочь из Бостона почти любой ценой – как можно дальше от инфекции оспы и рокота барабанов и военной музыки, как это называется, и ужасов войны»[1420]. Болезнь могла таиться повсюду, и это пугало еще больше. В 1776 г. Дж. Вашингтон получил сообщение от генерала Гейтса: «Все в этой армии заражено: плащи, одеяла, воздух и земля, по которой они (войска. – М.Ф.) ходят»[1421].

Очень устойчивыми были слухи об искусственном распространении инфекции. Даже сейчас распространены представления о том, что англичане или американцы вели против индейцев настоящую биологическую войну, посылая им одеяла из оспенных больниц. Случай такого рода действительно задокументирован, но не как массовая практика, а как однократная акция. Речь идет об эпизоде т. наз. «войны Понтиака» (1763–1766), в ходе которой англичанам противостоял союз индейских племен из района Великих озер и с территории будущих Иллинойса и Огайо. Вот тогда индейским вождям действительно отправили смертоносные подарки. Капитан пенсильванского ополчения Уильям Трент без околичностей записывал в дневнике: «Мы дали им два одеяла и носовой платок из оспенной больницы. Я надеюсь, что это произведет желаемый эффект»[1422]. Впрочем, современный исследователь Филипп Рэнлет усомнился в эффективности выбранного способа заражения, поскольку вирус Variola на поверхностях такого типа погибает в течение нескольких дней и при медлительности сообщений на фронтире мог просто не дожить до передачи одеял вождям. Кроме того, неизвестно, получили ли адресаты опасный подарок[1423].

Американцы накануне Войны за независимость и в начале ее были убеждены, что англичане сознательно пытаются заразить их оспой. Так, «Boston Gazette» передавала слух о том, что корабль капитана Коффина (тот самый «Дартмут», который 16 декабря 1773 г. стал главной сценой «чаепития») привез в Бостон не только чай, но и оспу[1424]. Американцы боялись, что и прививки жителям оккупированного Бостона были организованы английскими властями с самыми зловещими целями. Некий делегат Конгресса из Виргинии не находил слов: «Хоу ведет войну в Бостоне таким способом, какой опозорил бы дикарей. Очень большая нехватка провизии в городе вынудила его выгнать нескольких жителей, и, к его вечному стыду, он сделал им прививку оспы незадолго до того, как они должны были уйти, в надежде распространить ее среди наших войск. Разве это не так же дурно, как отравлять воду?»[1425] Никаких документальных подтверждений столь тяжелого обвинения не существует, и оно, вероятно, связано лишь с устойчивыми страхами. Их аналоги легко обнаружить в нашей собственной культуре; эпидемия коронавируса вызвала новую волну похожих фобий в 2020 г.

В любом случае, английский солдат почти не рисковал заболеть оспой, в отличие от своего американского противника. Дело в том, что со времен Семилетней войны оспопрививание в английской армии было рутинной операцией, а в американской – нет.

Чтобы понять, как могла сложиться подобная ситуация, следует вернуться в 1720-е гг. Именно в это время инокуляция пришла в Великобританию и ее североамериканские колонии. В обоих случаях идея прививок исходила от незападных обществ. В Англию это медицинское новшество завезла Мэри Уортли Монтегю, путешествовавшая по Османской империи. В Северной Америке первым пропагандистом инокуляции стал теолог Коттон Мэзер. Об этой практике Мэзер узнал от своего чернокожего раба Онезима, уроженца Западной Африки. Рассказ Онезима подкреплялся отчетами европейских врачей об оспопрививании в Турции, и Мэзера это окончательно убедило. В 1721 г. он осуществил первую прививку в Бостоне. Однако его поддержал лишь один бостонский врач, Забдиэль Бойлстон. Остальным идея защищаться от болезни при помощи искусственного заражения показалась слишком дикой. Вместе Мэзеру и Бойлстону пришлось выдержать настоящую травлю, к которой присоединился даже Бенджамин Франклин (который, впрочем, изменил свое мнение, когда от оспы умер его маленький сын)[1426].

Ко времени Войны за независимость страсти далеко не улеглись. В Массачусетсе вспыхнул настоящий мятеж против прививания. 26 января 1774 г. группа людей из Марблхеда (Массачусетс) сожгла дотла оспенную больницу. В 1776 г. ужасная судьба постигла оспенную больницу на Гвинн-айленд в Виргинии: местные ополченцы сожгли ее вместе с больными, находившимися там в карантине.

В Виргинии инокуляция была запрещена с 1769 г. Такой же запрет ввели революционные правительства Массачусетса и Коннектикута, а также некоторых других штатов. В 1775–1776 гг. были запрещены прививки в Континентальной армии. Случалось, что генералы, издававшие соответствующие приказы, сами становились жертвами страшной болезни. Именно о таком рассказывал Дэвид Рамсей в «Истории Американской революции» (1789): «Генерал Томас, главнокомандующий в Канаде, заболел оспой и умер. Запретив своим людям делать прививки, он подчинился собственному правилу и отказался воспользоваться этой предосторожностью»[1427]. Врачи, делавшие инокуляцию, рисковали подвергнуться суровому наказанию. Филадельфийка Маргарет Хилл Моррис описывала судьбу медиков, сделавших в феврале 1777 г. прививки своим семьям. По приказу генерала Патнэма они были заключены в тюрьму[1428]. Невзирая на запреты, солдаты Континентальной армии делали себе прививки самостоятельно. Их способ был варварским. Они втыкали себе под ногти иглы и булавки с жидкостью из пустул[1429].

Вигским лидерам, таким как Бенджамин Франклин, Джордж Вашингтон, Джон Адамс, инокуляция представлялась спасением, и они активно лоббировали оспопрививание. Их усилия принесли плоды. Так, в июле 1776 г. Массачусетс разрешил организацию оспенных больниц. Выходившая в штате газета «Continental Journal» объявляла инокуляцию даром Небес[1430]. Виг Джеймс Уоррен уверял, что в Бостоне господствовала настоящая «страсть к прививкам»[1431]. В армии в массовом порядке начали делать прививки солдатам, не переболевшим оспой. Соответствующее распоряжение сделал Континентальный Конгресс в апреле 1777 г.[1432] К 1778 году политика прививок в Континентальной армии была хорошо разработана. Медицинский департамент тщательно контролировал процесс и использовал новые подходы, такие как метод Димсдейла[1433]. Этот метод, включавший здоровую диету перед прививкой, чистки организма и небольшой разрез ланцетом, приводил к легким случаям оспы с низкой смертностью[1434]. Не все получалось гладко. Армейский хирург Джеймс Тэчер жаловался, что организовать требуемый режим в военных условиях невозможно. Однако в целом результаты его удовлетворяли: из 500 человек, которым он сделал прививку, умерли лишь четверо[1435]. Процент солдат, сообщивших о болезни, достиг максимума в 36% в феврале 1778 г., но резко упал до 9–11% в последующие месяцы 1778 г. и в течение всего 1779 г.[1436]

Конгрессмены тоже делали прививки один за другим. Письма высокопоставленных вигов проливают свет на то, как в практике оспопрививания отражались отношения внутри семьи. Мужчина мог принимать решение о прививке своих детей, даже не ставя жену в известность. Обычно при этом ссылались на заботу о хрупкой женской психике. Именно так поступил Джордж Вашингтон. В 1771 г. прививка была сделана его пасынку Джеку. Поскольку Марта Вашингтон выразила «беспокойство и тревогу» при мысли о том, что ее сын может заразиться оспой, Вашингтон предпочел не сообщать об этой процедуре до тех пор, пока не будет обеспечено выздоровление Джека[1437]. А вот женщина не могла организовать прививку своим детям, не спросив согласия супруга. Сара Ливингстон Джей писала мужу: «Может быть, ты помнишь, дорогой, что в одном из своих писем я спрашивала твоего мнения о прививке наших детей; после того, как я написала, по более зрелому размышлению, я пришла к выводу, что уже достаточно знаю твои мысли, чтобы разрешить себе провести операцию»[1438]. Он отвечал: «Мое одобрение твоего предложения привить детей было выражено в трех разных письмах. Хвалю твою стойкость и радуюсь вместе с тобою успеху ее»[1439].

У современников оспопрививание ассоциировалось с прогрессом науки и Просвещения. Его введение в Америке не только снижало смертность от оспы, но и способствовало распространению просвещенческой ментальности в самых широких слоях белого населения. Не случайно солдаты Континентальной армии предпочитали делать прививки даже без помощи квалифицированных медиков и несмотря на запреты. Инокуляция уже казалась им не угрозой, а спасением. Показательно, что после Войны за независимость сразу несколько городков Массачусетса охотно согласились организовать у себя оспенные больницы (в том числе на Рейнсфорд-айленд в бостонской гавани). В 1792 г., когда оспа в очередной раз пришла в Бостон, 97% населения были привиты[1440].

«Политика» желтой лихорадки

В 1790-х гг. Филадельфия стала федеральной столицей США. И это был прекрасный город, самый благоустроенный в Америке, но он был построен в болотистой местности с огромным количеством москитов. Обычно это было просто неприятно, но если в Филадельфии появлялись носители арбовируса, возбуждавшего желтую лихорадку, вспыхивала эпидемия. Одна из самых тяжелых эпидемий, унесшая жизни 5 тысяч человек (одна десятая населения тогдашней Филадельфии), разразилась в 1793 г. На Вашингтон-сквер в Филадельфии до сих пор можно видеть их братскую могилу; там же похоронены солдаты Войны за независимость.

За эпидемию 1793 г., как и за другие вспышки этой инфекции, «отвечал» желтолихорадочный комар (Aedes aegypti). Но лишь в 1880-х гг. кубинский врач Карлос Финлей предположил, что именно это насекомое и является переносчиком болезни. В XVIII в. пути распространения желтой лихорадки были совершенно неизвестны. Болезнь могли приписывать, например, испорченному кофе[1441]. Бенджамин Раш полагал, что заражению способствуют верховые прогулки, жара, сильные переживания и особенно нарушение диеты. Он рассказывал странные истории о своих пациентах, которые заболели желтой лихорадкой из-за дюжины устриц на ужин или салата по французскому рецепту[1442]. Со своей стороны, врач-федералист Эдвард Стивенс был убежден, что болезнь попала в Филадельфию с французскими кораблями.

Перепуганные жители не вдавались в такие тонкости. Они просто разбегались. Чарльз Брокден Браун описывал их бегство в своем романе «Артур Мервин» (1799): «По мере того, как я приближался к городу, знаки его опасного состояния становились все более очевидными… Поток беженцев не кончался… Экипажи всех видов везли плачущих матерей и перепуганных детей с кое-какими необходимыми пожитками. Отец или муж погиб; то, что удалось выручить за проданные вещи или получить от общественной благотворительности, истрачено, чтобы вырваться из этого театра бедствий»[1443]. Пытаясь предотвратить распространение болезни за пределы Филадельфии, городские власти организовали посты на выездах из города и патрулирование дорог. В сельских городках Пенсильвании и ближайших штатов беженцев встречали со страхом. Даже министру финансов США не позволили въехать в Олбани (штат Нью-Йорк), и он вынужден был доказывать, что прошел необходимый карантин и уничтожил или по крайней мере велел тщательно выстирать всю одежду, которая была на нем во время болезни[1444].

Оставшиеся в городе вели замкнутую жизнь, стараясь изолироваться, насколько это было возможно. Издатель Мэтью Кэри рисовал выразительные картины: «Те, кто отваживался выезжать, прижимали к носу платки или губки, пропитанные камфарным уксусом, или нюхательные флакончики с “уксусом четырех разбойников”. Другие держали в руках или в карманах куски просмоленной веревки, а на шее у них висели камфорные мешочки… Многие никогда не ходили по тротуару, а выходили на середину улиц, чтобы не заразиться, проходя мимо домов, где умерли люди. Знакомые и друзья избегали друг друга на улицах и выражали свое почтение лишь холодным кивком головы. Старый обычай пожимать руки настолько вышел из употребления, что многие испуганно отшатывались, как только им протягивали руку. От человека с крепом или любым другим признаком траура бежали, как от гадюки»[1445]. Городские власти запретили звонить в колокола по мертвым[1446]. Но не замечать многочисленных смертей было невозможно. Дневник Элизабет Дринкер превратился в мартиролог соседей и знакомых. Мэтью Кэри описывал: «Тела самых почтенных граждан, даже тех, которые умерли не от эпидемии, отвозили в могилу на [носилках] из ножек какого-нибудь стула… За гробом не шел ни друг, ни родственник, и не было никаких похоронных церемоний»[1447].

Джеймс Гиллрей. Кровопускание. Гравюра 1804 г.

Довольно быстро наметились два возможных подхода к лечению болезни. Доктор Кун советовал пить вино: «сначала более слабые вина, такие как кларет и рейнвейн; если их нельзя достать, то принимать лиссабонское вино или мадеру, разбавляя их густым лимонадом. Дозу следует определять в соответствии с производимыми ими эффектами и преобладающим состоянием слабости; следить, чтобы не возникли или не усилились жар, беспокойство или бред». Он также полагался на холодные ванны и кору хинного дерева[1448]. Водолечение рекламировал также доктор Эдвард Стивенс, который в середине сентября заявил, что именно таким образом вылечил от лихорадки министра финансов Александра Гамильтона. Собственную терапию предложил доктор Бенджамин Раш. Его метод заключался в больших дозах каломели для очистки желудочно-кишечного тракта и в обильных кровопусканиях. Он писал: «Я пытался доказать, что более высокие степени лихорадки зависят от болезненного и чрезмерного действия в кровеносных сосудах… Действие кровопускания так же непосредственно и естественно для снятия лихорадки, как извлечение песчинки для лечения воспаления глаза, когда оно возникает от этой причины»[1449].

Поскольку в 1790-х гг. в США сформировалась первая двухпартийная система, то чисто медицинский вопрос превратился в политический. Историки давно провели аналогии между двумя разными практиками лечения и двумя политическими партиями[1450]. Республиканцы приписывали причины желтой лихорадки (и социальных проблем) внутренним причинам, федералисты – внешним. Гамильтон, лечившийся обливаниями и ваннами, расхвалил методы Куна и Стивенса в письме медицинскому колледжу. А поскольку он был лидером партии федералистов, то его однопартийцы, включая талантливого журналиста Уильяма Коббета, принялись дружно рекламировать водолечение и кору хинного дерева. Коббет так описывал методы Бенджамина Раша и его сторонников: «Они кричат: “Еще крови!” Каждой фразой они угрожают нашим бедным венам. Их язык так же страшен для ушей встревоженной толпы, как карканье ворона для ушей больного стада»[1451]. Раш не остался в долгу. С его точки зрения, республиканская медицина, в отличие от монархической, должна была бать простой, общепонятной и прозрачной для пациента. Как во время Войны за независимость гражданские лица становились генералами, так и любой выпускник колледжа мог освоить медицину. Кровопускание, с этой точки зрения, идеально отвечало принципами республиканизма. Обучить его делать было предельно просто – не сложнее, чем научить чертить геометрические фигуры[1452]. Так в Филадельфии появилось федералистское и республиканское лечение. С точки зрения современной медицины, и федералисты, и республиканцы равно ошибались относительно эффективности своих методов лечения. От желтой лихорадки не помогает ни одно из предложенных ими средств. Однако федералистский способ меньше ослаблял больного и потому хотя бы наносил меньший вред.

Туберкулез и новоанглийские вампиры

Еще одной болезнью, оставившей заметный след в американской культуре и повседневности, стал туберкулез. Известный как чахотка и великая белая чума, он долгое время считался связанным с поэтическими и художественными талантами больных, а потому получил еще репутацию «романтической болезни»[1453]. В Америке первый случай засвидетельствован в 1730-х гг. На уровне знаний XVIII в. болезнь была неизлечима[1454], а клиническая картина была ужасна. Доктор Томас Беддоус в 1799 г. давал впечатляющее описание: «Изможденная фигура внушает ужас, – лоб покрыт каплями пота, щеки окрашены в багровый цвет, глаза запали… дыхание неприятное, быстрое и тяжелое, а кашель не прекращается, так что несчастный страдалец едва успевает высказать свои жалобы»[1455].

Неудивительно, что страшное заболевание порождало суеверия. Люди верили, что умерший от туберкулеза становится вампиром и «забирает с собой» других членов своей семьи. Пытаясь защититься от нежити, новоанглийцы эксгумировали тела подозреваемых в вампиризме. Часто умерших просто переворачивали в могиле, но встречались и более радикальные средства, включая сожжение тела или обезглавливание. Пепел от сгоревшего сердца «вампира» почитался суеверными новоанглийцами надежным средством от чахотки.

Есть несколько возможных объяснений, почему туберкулез ассоциировался у новоанглийцев с вампиризмом. Такие поверья они могли заимствовать у коренного населения. Легенды о вампирах найдены в фольклоре чероки и оджибве[1456]. Однако Новая Англия была знакома и с восточноевропейскими поверьями о кровожадных мертвецах. Газетная публикация 1765 г. рассказывала об упырях и вурдалаках, якобы обитавших на Балканах, в Польше, в России[1457]. Кровохаркание, характерное для поздних стадий туберкулеза, окончательно убеждало суеверных новоанглийцев, что они имеют дело с вампирами.

Первый задокументированный случай такого рода относится к 1793 г. и произошел в Вермонте. Дьякон Айзек Бертон раскопал могилу своей первой жены Рэйчел. К тому времени дьякон успел жениться вторично, и был уверен, что Рэйчел высасывает жизнь его второй жены Гульды. Суеверие не помогло. В сентябре того же года Гульда умерла от туберкулеза. Последней, кого в Новой Англии заподозрили в вампиризме, считается Мерси Браун, умершая в Род-Айленде в 1892 г.

Глава 14. Развлечения

Досуг и социальные связи. Клубы, общества, салоны. Праздники. Танцы. Театр. Охота. Петушиные бои, скачки

Досуг и социальные связи

Социальные связи в ранней Америке играли большую роль не только при повседневном общении людей. Во многом через дружеские и родственные связи формировались первые политические группировки и в целом сообщество вигов. Дочь Бенджамина Франклина Сара делилась с отцом своими светскими успехами: ее приглашали на приемы послы и генералы, а однажды она провела целый день с генералом Вашингтоном и его супругой. От ее внимания не ускользал политический смысл этих вроде бы частных событий. «Я чувствовала, что прошлая зима была триумфальным сезоном для вигов»[1458], – комментировала она.

Социальные связи были частью жантильного образа жизни. Джентльмен или леди должны были поддерживать репутацию гостеприимных хозяев. Особенно часто современники хвалили южное гостеприимство. Роберт Беверли в своей истории Виргинии не преминул отметить это достоинство родной колонии: «Чужестранцу ничего не надо делать, кроме как спросить на дороге, где живет какой-нибудь джентльмен или добрый домовладелец, и там он может рассчитывать на гостеприимство… И бедные плантаторы, у которых есть только одна кровать, очень часто сидят или лежат на кушетке всю ночь, освобождая место, чтобы усталый путешественник мог отдохнуть»[1459]. Впрочем, почти то же самое рассказывали, например, о Нью-Йорке[1460]. Через социальные связи укреплялась и сеть своеобразных взаимных обязательств. Их нарушение воспринималось крайне болезненно. Грейс Гэллоуэй делилась с дневником своими огорчениями: «Почему я должна дюжинами принимать людей, которые не принимают меня у себя, предоставляют мне обедать у себя дома, а я предлагаю им чай»[1461].

Социальные связи были частью культуры отдыха. Американцы XVIII в. предпочитали проводить время в компании, будь это рафинированная танцевальная ассамблея, азартная толпа на скачках или ультрареволюционные прядильные посиделки.

Наконец, эта сфера жизни рано оказалась под контролем власти. В XVII в. определенные виды развлечений ограничивались из религиозных соображений. Серия пенсильванских статутов, известных как «Великий закон» (1682), запрещала под страхом штрафа или заключения в исправительный дом такие забавы, как театральные представления, маскарады, азартные игры, бычья травля, петушиные бои. Все это квакеры считали «грубыми и буйными», даже «порочными» забавами, которым не место в христианском государстве[1462].

С развитием революционного движения обычные развлечения оказались полем конфликта между старыми моделями поведения и новой республиканской идеологией. «Ассоциация», принятая Первым континентальным конгрессом, объявляла войну «всем видам расточительства и легкомысленных развлечений, в особенности всяким скачкам и всем видам азартных игр, петушиным боям, представлениям спектаклей и пьес и всем другим дорогостоящим развлечениям и удовольствиям»[1463]. Этот запрет был подкреплен решением Конгресса от 12 октября 1778 г.[1464]

Разумеется, виды удовольствий зависели от сезона. Летом можно было, например, выбраться за город на барбекю. Английский путешественник описывал такой импровизированный пикник в Виргинии: «Барбекю – это боров, зажаренный целиком… Собралось много молодежи. Два негра играли на скрипке и банджо, и было сколько угодно пунша, который, кажется, был равно по вкусу мужчинам и женщинам… Жаль, что я не мог к ним присоединиться»[1465]. Зимой американцы любили кататься на коньках на льду замерзших рек, озер или прудов.

Стиль развлечений варьировался в зависимости от региона. Англиканские южные колонии были более свободны в выборе забав и, может быть, более непритязательны. Все наблюдатели единодушно отмечали страсть южан к танцам, охоте на лис, петушиным боям, скачкам. Латиноамериканец Франсиско де Миранда немного свысока аттестовал стиль жизни Северной Каролины: «Их обычные развлечения – охота, танцы и курение трубки»[1466]. Пуританский Север мог предложить иной набор видов отдыха. Так, 24 октября 1765 г. в Бостоне можно было послушать концерт из избранных произведений лучших мастеров[1467]. В том же году в бостонском Концерт-холле на Куин-стрит демонстрировались опыты в «поучительной и занятной области натурфилософии, именуемой электричеством». Проводивший опыты У. Джонсон читал две лекции о природе электричества и способах защиты от молнии. В объявлении оговаривалось, что опыты «не противоречат ни одному принципу религии, естественной или явленной в откровении». Билет стоил один испанский доллар[1468]. Выложить доллар за посещение публичной лекции мог не каждый. Но были и более дешевые способы приобщения к популярной науке. У брадобрея напротив нового северного молельного дома можно было посмотреть на заспиртованных животных (более 90!) за 6 медяков[1469]. А вот театра Новая Англия долгое время не знала.

Многое зависело от социального статуса. Механик не мог появиться в театральной ложе, джентльмен не смотрел пьесы с галерки. Примером утонченных увеселений были «сельские праздники» – fêtes champêtres, пришедшие в Англию, а затем и в ее колонии из Версаля. Обычно в саду устраивался концерт. Музыканты прятались среди деревьев, а гости одевались в духе пасторалей Ватто. Обычно такие праздники критиковали как явно не соответствующие духу республики. В Филадельфии fête champêtre ассоциировался с оккупацией города и шоу, устроенным Джоном Андре. Но в Нью-Йорке в 1788 г. по случаю ратификации конституции все же устроили такое мероприятие, правда, отнюдь не версальского размаха. В качестве украшения был транспарант с изображением Дж. Вашингтона, а гвоздем угощения были два вола и баран, зажаренные целиком. К несчастью, пошел дождь, от которого гостей лишь отчасти защищали холщовые пологи над столами[1470].

Зато, например, футбол был далек от какой-либо жантильности и представлял собой в это время игру для простонародья. Мяч гоняли прямо по улицам без каких-либо правил. Целью игры было загнать мяч в ворота противоположной команды. Проходило все это бурно. Так, в марте 1769 г. несколько мальчишек играли близ массачусетского провинс-хауса в футбол и своротили будку часового у ворот[1471].

Клубы, общества, салоны

Клубы вошли в английскую культуру на рубеже XVII–XVIII вв., а между Славной революцией и Семилетней войной превратились в общенациональную традицию. В 1693 г. в Лондоне открылся клуб Уайта, в 1762 г. – клуб Олмака, ставшие центрами светской жизни столицы. Клубы были площадкой для общения джентльменов, более или менее закрытой для «чужаков». Их жизнь определялась детально разработанными правилами[1472].

В североамериканских колониях клубная культура распространилась в подражание метрополии. Накануне революции в Чарльстоне насчитывалось более 22 различных видов обществ, а в Филадельфии – 16–20[1473]. Большинство из них были своеобразными «кружками по интересам». Автор статьи в «Maryland Gazette» считал главным достоинством клубов их функцию площадки для общения. Там могли встречаться «родственные души», там можно было забыть неприятности и вознаградить себя за повседневный утомительный труд. Автор статьи возводил клубы к античным симпосионам[1474]. Именно таков был «Вторничный клуб», действовавший в Аннаполисе с 1745 г. Туда входили люди, «утонченные и облагороженные образованием, политичной литературой и свободным общением»[1475]. В Бостоне с января 1785 г. действовал похожий «Клуб Сан-Суси», где горожане и горожанки могли выпить чаю, потанцевать и сыграть в карты на небольшую ставку. Основателем клуба был бизнесмен-федералист Гаррисон Грэй Отис. Но в Новой Англии клубная культура встречала больше противодействия, чем в Мэриленде. Суровый Сэмюэль Адамс обрушился на клуб, как на цитадель роскоши и, следовательно, порока. Один из членов клуба отвечал ему: «Если вы хотите отделить коммерцию от роскоши, вы желаете невозможного. [Тогда уж] давайте разорвем узы общества… удалимся в леса и научимся дикарской простоте жизни»[1476].

Менее элитарными были «кружечные клубы», формировавшиеся из завсегдатаев той или иной таверны[1477]. Они действовали и в крупных городах, и в провинциальных городишках. Помимо совместных пирушек, члены таких обществ активно обсуждали политику. Те же «кружечные клубы» нередко становились ядром для стихийных митингов, протестов и бунтов. Не случайно значительная часть лидеров фермерского протеста шейситов в городках Западного Массачусетса – это содержатели таверн[1478].

Почти каждый крупный американский город имел собственные дискуссионные клубы. Подобные клубы существовали и в американских колледжах: Общество братьев и «Линония» в Йеле, Американское общество вигов в Принстоне, общества Филоматиков и Зелософиков в Пенсильванском колледже. Здесь частенько вспыхивала полемика, которая могла касаться как литературы, так и политики. Обсуждения отличались высоким накалом эмоций, иногда приводивших к ссорам и кровопролитиям[1479].

В собственные общества объединялись мануфактуристы и торговцы. Например, в 1788 г. в Филадельфии было создано «Общество поощрения мануфактур и полезных искусств». Основной своей целью оно объявляло предотвращение утечки из США звонкой монеты и эмиграции тех, кто не может найти применение своим навыкам, и, наконец, «спасение этой страны от пагубной и унизительной зависимости от мануфактур других наций»[1480].

После революции довольно широко распространились общества, борющиеся за отмену рабства. Традиционно аболиционистские идеи разделяли квакеры, а также некоторые другие религиозные деноминации, например, методисты, баптисты, конгрегационалисты. Теперь же появились и светские аболиционистские организации. Нью-йоркское общество по освобождению рабов (Manumission Society) было основано в 1785 г. Общество составляло петиции в легислатуру Нью-Йорка, требуя отмены рабства в пределах штата. Оно основало бесплатную негритянскую школу, в которой обучалось около 100 чел. Оно, наконец, спасало свободных негров, похищенных южными работорговцами для продажи на плантации. К 1792 г. подобные организации существовали уже от Массачусетса до Виргинии[1481].

Влиятельными и активными были масонские ложи. Английское масонство ведет свою историю с начала XVIII в. К 1740 г. в Лондоне было уже около сотни лож, а в английских колониях – девять[1482]. Первая великая ложа в Северной Америке возникла в Пенсильвании в 1731 г. После революции собственная великая ложа уже действовала в каждом штате. К 1826 г. численность масонов в США, по некоторым оценкам, превысила 200 тыс. чел.[1483] Полковые ложи существовали в Континентальной армии. Масоны были как на стороне американцев, так и англичан. В орден входили Дж. Вашингтон, Б. Франклин, Дж. Монро, возможно, Дж. Мэдисон. Масонами были девять из тех, кто подписал Декларацию независимости, одиннадцать из тех, кто подписал Конституцию 1787 г., 33 генерала Континентальной армии[1484]. Американские масоны, несмотря на эффектные ритуалы и клятвы не выдавать тайн ордена, вели относительно открытый образ жизни. Любой желающий мог присутствовать на процессии масонов. Так, 18 ноября 1768 г. бостонские масоны в торжественных одеяниях прошли парадом от Концерт-холла до Тринити-черч, где прослушали проповедь. Их сопровождал большой оркестр. После церковной службы масоны вернулись в Концерт-холл, где их ждал торжественный обед, музыка и «множество превосходных песен»[1485]. Чтобы попасть на масонский праздник в честь св. Иоанна Евангелиста в Бостоне, нужно было приобрести билеты у брата Поля Ривира. Масонские организация существуют и в современной Америке. В городе Александрия, в которой любил бывать Вашингтон, в масонском храме хранятся его личные вещи, а также ключи от Бастилии, которые ему подарил Лафайет[1486].

Ряд обществ носил этнический характер. Организации такого типа появились еще в XVII в. Первым из них было Шотландское благотворительное общество, возникшее в 1657 г. в Бостоне. Как и следует из названия, его основателями были иммигранты из Шотландии. Целью общества была помощь как его членам, так и всем, кому благотворители считали нужным оказать поддержку[1487]. В 1730 г. в Чарльстоне было создано Общество св. Андрея, также объединявшее шотландцев, однако провозгласившее своей целью помощь всем нуждающимся, без различия национальной принадлежности[1488]. Организация существует и по сей день. Также иммигрантским было Общество св. Георга в Нью-Йорке (создано в 1770 г.). Оно помогало новым колонистам, которые нуждались в материальной поддержке на первых порах или же в деньгах на возвращение домой[1489]. В Филадельфии в Карпентерс-холл регулярно собиралось «Общество англичан и сынов англичан», созданное для помощи английским иммигрантам, оказавшимся в стесненных обстоятельствах[1490]. Заседало оно в таверне «Тан». Там же собиралась пенсильванская великая ложа масонского храма, конгрессмены решали политические вопросы за кружкой эля, а Сэмюэль Николас вербовал морских пехотинцев[1491]. В 1780-х гг. организации «Сынов св. Андрея», «Сынов св. Патрика» и «Сынов св. Георгия» ежегодно отмечали свои праздники пышными процессиями и торжественными обедами.

Общеамериканскими были общества св. Таммани. Своим названием они были обязаны делаварскому вождю Таманенду, которого ко времени революции полушутя возвели в святые покровители Америки. Первое такое общество возникло в 1772 г. в Филадельфии, хотя более известен нью-йоркский Таммани-холл. Отличительным их знаком было использование индейского колорита. Лидеры общества именовались сахемами, сами общества разных штатов – племенами. Например, в нью-йоркском Таммани-холл обосновалось Племя Орла, в Массачусетсе – Племя Пантеры, в Пенсильвании – Племя Гремучей Змеи и т.д. Сам Таммани-холл получил название «вигвама». Общества св. Таммани привлекали американцев независимо от происхождения. Герой комедии Уильяма Данлэпа «Отец» (1789) рассуждал: «Мой дед был ирландцем, отец – шотландцем, а сам я англичанин, так что меня приняли во все три общества. Я бы присоединился к св. Таммани, если он меня примет»[1492]. В 1790-х гг., во многом благодаря инициативе Аарона Бэрра, активисты общества видели в нем «политический институт, основанный на прочной республиканской основе, демократические принципы которого послужат в какой-то мере исправлению аристократии нашего города»[1493]. Так общество превратилось в политическую машину джефферсоновских республиканцев. В XIX в. оно приобрело печальную известность из процветающей под его патронажем коррупции и фальсификации выборов.

Революция породила множество новых обществ, также ставших частью общественно-политической сферы Америки. Накануне Войны за независимость это были разнообразные объединения вигов, такие как бостонская «Верная девятка»; корреспондентские общества; комитеты бдительности и, конечно, знаменитые «Сыны Свободы»[1494]. Старые общества тоже могли политизироваться. Виги не желали видеть лоялистов в своих клубах. Так, в 1769 г. некий торговец, импортировавший английские товары, был изгнан из бостонского «Fire Club», как недостойный общаться с патриотами[1495].

В отличие от клубов и политических обществ, салоны пришли в США из Франции, где в XVII в. появилась целая салонная культура. Хозяйки салонов собирали вокруг себя остроумных и талантливых гостей. Там процветали особые формы галантной поэзии, изящные игры в «Страну Нежности», особая, иногда аффектированная утонченность[1496]. Южнокаролинская газета ставила этот особый стиль общения в пример американкам. Автор статьи восхищался салонами мадам де Севинье и мадам де Лафайет, «более приятными, чем нынешние ассамблеи», и вздыхал: «У них ученость не была педантичной, мудрость – суровой. Предметы величайшей важности они трактовали живо и остроумно»[1497].

Американцы готовы были подражать знаменитым француженкам. Такой салон сформировался в Трентоне вокруг Арчибальда Хоума, секретаря колониального совета Нью-Джерси. В его доме собирались представители и представительницы колониальной элиты, увлеченные пасторальной поэзией, научными штудиями, музицированием на арфе и клавесине. Подражая французским прециозницам[1498], скрывались за изящными псевдонимами. Сам Хоум был Флорио, жена богатого землевладельца Абигайль Кокс становилась Эмилией, дочь купца Рича (Рахиль) Фрэнкс – Флавией. Не обходилось и без галантности, которая была частью салонной культуры. В случае с Хоумом это позволяло ему выразить свою любовь к Риче Фрэнкс, любовь, не способную осуществиться в реальном мире. Мешало различие веры: Рича была еврейкой и обещала матери не выходить замуж за христианина. Но как Флорио и Флавия, эти двое могли создать для себя воображаемый мир, где все это не имело значения. Салон давал им такую возможность[1499].

Первый из известных салонов Американской революции создала в Принстоне Эннис Будино Стоктон, сестра президента Континентального конгресса и одна из первых американских поэтесс. Вокруг себя в своем поместье Морвен она собрала литературно-политический кружок. Вся Филадельфия восхищалась салоном блистательной Энн Бингэм, в котором бывал сам Дж. Вашингтон. Даже Томас Джефферсон, ненавидевший салоны в парижском стиле, чувствовал себя обязанным посещать их, потому что лучшие умы республики собирались в гостиной миссис Бингем.

Праздники

Колониальная праздничная культура была несамостоятельной. Она почти целиком заимствована из британской традиции. Отмечали дни рождения членов королевской семьи, коронацию правящего монарха, день Гая Фокса[1500].

Так, в июне 1767 г. в Бостоне торжественно отмечалось 30-летие Георга III. По заведенному обычаю, были проведены показательные маневры королевских войск, расквартированных в городе, а также колониальной милиции. В час дня состоялся салют пушек Кастл-Уильям и городской батареи. Как отмечала газета, «день прошел в проявлениях лояльности и радости»[1501]. В окнах частных домов выставляли бумажные фигурки королевской семьи, которые подсвечивались. В моде также были восковые бюсты короля и его детей[1502]. Бостонцам надолго запомнились фейерверки на день коронации Георга III, устроенные Феликсом Фиссуром из Турина: огненные колеса, китайские фонтаны, венецианские каскады и другие, включая изображение пяти летящих голубей. По отзывам газет, ничего подобного в колонии никогда не видели[1503].

По мере развития революционного движения в колониях одни из монархических праздников меняли смысл, другие уже в 1760‐х гг. казались сугубо лоялистскими. Так, на праздновании дня Гая Фокса в Бостоне в 1765 г. в костер полетели не только изображения папы римского и дьявола, как это делалось обычно, но также олицетворения тирании, угнетения и рабства[1504]. День, отмечавший спасение английского Парламента от Порохового заговора[1505], был использован для протестов против самого же Парламента.

День королевского дуба вызывал у вигов лишь презрительное фырканье. Он был связан с судьбой короля Карла II. Существовала популярная история о том, как будущий монарх прятался в ветвях дуба от солдат Кромвеля после поражения при Вустере. Лишь ночью он смог спуститься с дерева и впоследствии благополучно добрался до Франции[1506]. В 1769 г. солдаты английского гарнизона в Бостоне по случаю годовщины чудесного спасения короля устроили салют и прикрепили к шляпам дубовые листья. Но бостонцы праздновать не стали[1507].

Что касается религиозных праздников, то в этой сфере американцы не проявляли особенного рвения. Будучи протестантами, они видели в религиозных церемониях пережиток «папизма». В пуританской Новой Англии даже пытались запретить Рождество[1508]. Но в XVIII в. нравы смягчились, и празднование Рождества в Америке происходило более-менее так же, как в Англии. Привычная всем рождественская ель в Америке XVIII в. еще не была известна. Этот обычай германского происхождения. При дворе Георга III, правда, елку наряжали, но англичане не спешили следовать примеру своего монарха, и в британскую повседневность соответствующая традиция проникла лишь в XIX столетии[1509]. Зато дома украшали омелой и остролистом, лавром, восковником, розмарином или другими вечнозелеными растениями. В очаге с Рождества до Двенадцатой ночи горело рождественское полено. Все это время продолжалось веселье. Филипп Фитиан, уроженец Нью-Джерси, учительствовавший в Виргинии, был полон радостного предвкушения: «Нынче ни о чем не говорят, кроме как о балах, охоте на лис, изысканных развлечениях и дружеском общении: все это будет на Рождество»[1510]. Любовь к фейерверкам на Новый год была такой неумеренной, что особый закон Нью-Йорка запрещал на 1 января пускать фейерверки и стрелять на улицах, в домах и в любых местах, где часто ходят люди[1511].

Патриоты пользовались случаем продемонстрировать на новогодних балах свои политические симпатии. Такой Новый год описывала «Boston Gazette»: «В пятницу, 1-го числа сего месяца, так как был день Нового года, несколько респектабельных леди Южного Кингстауна, Наррагансет, были приглашены в дом одного из самых значительных джентльменов города, чтобы торжественно отметить Новый год. Все они явились в домотканых платьях, кроме одной бостонки, которая была одета в полосатое. И хотя для угощения компании было устроено элегантнейшее пиршество, там не было предложено иноземного чая, ни черного, ни зеленого, да этого никто и не ждал». Газета нравоучительно замечала: «Эта новость опубликована как пример для всех любителей декорума и экономии»[1512].

Если в Америке XVIII в. не было рождественских елок, то не было и привычного всем Санта-Клауса. Похожий персонаж существовал пока только в культуре нью-йоркских голландцев. Это был Синтерклаас, т.е. св. Николай, и приходил он с подарками 5 декабря. Великий популяризатор нью-йоркских традиций Вашингтон Ирвинг не мог пройти мимо этого колоритного обычая. В своей «Истории Нью-Йорка» (1809) он написал о «добрых старинных голландских праздниках», в том числе о дне св. Николая с подарками и подвешиванием чулка в каминной трубе[1513].

Рождество и святки прижились в американской культуре, но многие другие традиционные христианские праздники – нет. Многие пуритане рассматривали праздники англиканской церкви, такие как День Всех Святых и Пасха, как язычество[1514]. В англиканской Виргинии на Пасху обычно устраивали всеобщий праздник; рабам на плантациях предоставляли несколько дней отдыха. Но о каких-либо обычаях, связанных с Пасхой, ничего не известно. Пасхальные яйца появились в Америке лишь в конце XIX в.

Если традиционные праздники мало изменились под влиянием революции, то праздники политические были полностью переформатированы. Старые монархические торжества по случаю королевского дня рождения и т.п. стали исключительным достоянием лоялистов и устраивались в оккупированных американских городах. Правда, реальность вносила свои коррективы. Так, 4 июня 1778 г. английские солдаты в Филадельфии хотели отметить день рождения своего монарха. Однако торжество сорвалось: к этому времени англичан выбили из города.

Революционные праздники появились еще во время борьбы против гербового сбора. Это были театрализованные процессии с элементами карнавала. Так, 1 ноября 1765 в Портсмуте (Нью-Гэмпшир) устроили похороны Свободы, скончавшейся от гербового штампа в возрасте 145 лет (намек на 1620 – год высадки отцов-пилигримов в Америке). Множество людей прошли по центральным улицам под бой барабанов и траурный звон колоколов. Затем была произнесена надгробная речь, но едва она была закончена, как похороненная Свобода счастливо воскресла. Погребальный звон сменился благовестом. А в готовую могилу положили чучело, олицетворявшее Гербовый сбор[1515].

После 1776 г. центром революционной праздничной традиции стало 4 июля. В 1777 г. первая годовщина была пышно отпразднована в Филадельфии. Суда континентального флота и флотилия штата Пенсильвания прошли парадом по реке Делавэр, украшенные цветами всех наций. Президент Конгресса посетил один из кораблей и был встречен троекратным «ура». Состоялся также торжественный обед для членов Конгресса и представителей пенсильванских органов власти. Музыку обеспечивали пленные гессенские солдаты, захваченные в сражении при Трентоне[1516]. Весь день в городе звонили колокола. То и дело раздавались орудийные салюты из тринадцати залпов (по числу восставших штатов). В небе сверкали фейерверки, на улицах горели костры. В 1778 г., во время празднования второй годовщины независимости в Филадельфии присутствовал персонаж, напоминающий переосмысленную карнавальную «ведьму». Это была «торийская леди»; ее изображала старая чернокожая проститутка с нелепо огромной прической (по свидетельству Р.Г. Ли, около трех футов высотой и такой же ширины). «Торийская леди» прошествовала по улицам в окружении толпы, вызывая всеобщий смех[1517].

Другой популярный праздник, День благодарения, отмечался в новоанглийских колониях с XVII в. Традиция связывает его с первым урожаем, собранным «отцами-пилигримами» на американской земле. Но в период революции праздник приобрел новый смысл и общенациональный характер.

Первый общенациональный День благодарения был назначен Конгрессом на 18 декабря 1777 г. в честь крупной победы при Саратоге. В рекомендации штатам, составленной С. Адамсом, предлагалось «единым сердцем и единым голосом» молить Бога о благополучии отдельных штатов и США в целом, о даровании мудрости и силы американским полководцам, о процветании торговли, ремесла и земледелия и в целом о даровании Америке «величайшего из земных благ – независимости и мира». Американцам рекомендовалось также воздержаться в этот день от работы и некоторых видов развлечений, «хотя и невинных в другое время, но, возможно, не подходящих к целям данного торжества»[1518].

Впоследствии дни благодарения назначались ежегодно, каждый раз на новые даты. В современном виде праздник сложился лишь в XX в.; в 1941 г. для него была назначена дата: четвертый четверг ноября.

Танцы

Американцы XVIII в., будь они северянами или южанами, белыми или темнокожими, питали слабость к танцам. Правда, и здесь вмешивалась политика. «Ассоциация» 1774 г. прямо не запрещала танцы, но они могли подразумеваться в числе «других дорогостоящих развлечений», которые осуждались в этом документе. Действуя в соответствии с этой рекомендацией, Комитет безопасности Уилмингтона (Северная Каролина) 28 января 1775 г. постановил, «что балы и танцы в публичных домах противоречат решениям общего Конгресса»[1519]. В 1775 г. филадельфийская толпа угрожала разнести таверну, где Марта Вашингтон вознамерилась устроить бал. Мероприятие филадельфийцы сочли вопиющим нарушением «Ассоциации». Местный комитет инспекции и наблюдения вынужден был вмешаться и попросить миссис Вашингтон отказаться от задуманного[1520]. Дженет Шоу сетовала: «У нас есть приглашение на бал в Уилмингтоне, и мы скоро туда поедем. Это последний бал, который собираются устроить, так как Конгресс запретил все виды развлечений, даже карточную игру»[1521].

Что бы ни думали излишне пламенные патриоты, большинство американцев было не готово отказаться от возможности поплясать. Необычайную любовь к такому времяпровождению, особенно на Юге, отмечали самые разные наблюдатели. Баронесса Ридезель рассказывала: «Жители Виргинии в основном ленивы, что приписывается тамошнему жаркому климату, но при малейшем побуждении они готовы немедленно пуститься в пляс; и если играют рил, мужчины немедленно хватают женщин, которые вскакивают, будто одержимые. Но как только их подводят обратно к их местам, они снова сидят там, словно болванчики»[1522]. Однако новоанглийцы, судя по всему, не слишком отставали от легкомысленных южан. Недаром же в октябре 1765 г. Бостон оплакивал некого Эфраима Тернера, который много лет учил горожан танцам и фехтованию[1523].

Почти неизменно при описании балов революционного времени упоминался менуэт – танец французского происхождения, излюбленный при дворе Людовика XIV. Движения этого плавного, довольно медленного танца строились прежде всего на поклонах и реверансах, что позволяло показать свою светскость. Другим излюбленным танцем был «сельский» контрданс. Его название выводилось из country dance – деревенский танец. Особенностью танца было то, что пары танцевали одна напротив другой. Он отличался от менуэта более простыми движениями и более быстрым темпом. Противопоставляя два танца, в 1788 г. Уильям Причард из Пенсильвании воспевал в стихах «торжественные менуэты» и «энергичные контрдансы»[1524]. И если менуэт, бесспорно, был жантильным, аристократическим развлечением, то контрданс был доступен самым разным слоям населения. Из «South Carolina Gazette» можно было узнать, что в 1772 г. на балу в Сент-Джеймсе[1525] протанцевали только два контрданса, зато менуэты продолжались с девяти до двенадцати часов[1526]. А вот нью-йоркский праздник по случаю ратификации Конституции выглядел иначе: «Чай кончился, барабан, флейта и скрипка подали сигнал к контрдансу, и джентльмены со своими партнершами повели танец в совершенно деревенском стиле»[1527].

И на Юге, и на Севере охотно танцевали джигу – быстрый танец, известный на Британских островах с XVII в. Путешественник Барнаби сравнивал ее с итальянским тресконе и описывал так: «Эти танцы лишены метода и регулярности: джентльмен и леди встают и танцуют, один из них ускользает, другой преследует, а затем, возможно, они встречаются в необычной фантастической манере»[1528]. Собственно американским изобретением была все же не джига, а виргинский рил. Он появился еще в XVII в. на основе шотландских и ирландских народных танцев.

Умение танцевать было важной социальной характеристикой в Америке XVIII в. Филипп Фитиан восхищался одной из знакомых дам, которая умела в менуэте двигаться с достоинством, а в риле и контрдансе – без кокетства и «вульгарных» подпрыгиваний[1529]. Сам же он не был обучен танцам и вынужден был вздыхать: «Как я несчастен! Мне приходится спотыкаться или тихо сидеть в углу!»[1530]

В любом американском городе можно было найти учителя танцев. Например, Гриффитс из Нью-Йорка демонстрировал коннектикутцам четыре вида менуэтов, котильон, контрданс и хорнпайп[1531]. В танцевальной школе Луи Русселя в Аннаполисе можно было обучиться и более экзотическим танцам: перигурдине (разновидность быстрого контрданса), гавоту, аллеманде[1532].

Случаев применить полученные умения хватало. Это могла быть небольшая импровизированная вечеринка вроде той, на которую спешила юная виргинка Люсинда Орр: «Здесь обедали два кавалера – мистер Джеймс Томсон и мистер Форд. Вечером пришли еще двое – мистер Бил и мистер Джо Томсон. Мы все будем танцевать. Прощай, я слышу скрипку»[1533]. Или более торжественный бал, например, по случаю рождения наследника у «великого и доброго союзника» – короля Людовика XVI. В Вест-Пойнте по такому случаю 31 мая 1782 г. было организовано грандиозное торжество. Французский инженер Вильфранш возвел для церемонии временную деревянную постройку с великолепной колоннадой (каждая колонна была декорирована мушкетами и штыками). Крыша была сделана из переплетенных ветвей. Внутреннее убранство составили вечнозеленые растения, американские и французские флаги, а также всяческие эмблемы и девизы. Вашингтон церемонно пригласил на танец супругу генерала Нокса и вместе с двадцатью другими парами танцевал прямо на зеленой траве[1534].

Весьма популярны с колониальных времен были танцевальные ассамблеи. Их члены (только мужчины) вносили определенную плату за посещение и освежающие напитки. Дамы приходили бесплатно, но должны были получить билет от кого-нибудь из «директоров» ассамблеи. На вечерах в ассамблеях можно было станцевать менуэт или контрданс, выпить пунша, поиграть в карты и побеседовать – разумеется, если вы соблюдали дресс-код. В числе правил филадельфийской ассамблеи было и такое: джентльмены не могли являться туда в сапогах, цветных чулках или в дезабилье[1535]. «Чужаки» допускались только по особому приглашению.

Такие ассамблеи действовали в самых разных городах США – Уильямсберге и Ричмонде, Чарльстоне и Филадельфии. Филадельфийская танцевальная ассамблея была самой известной. Она собиралась в «Городской таверне», а в 1790-х гг. – в отеле Эллерса. Ее мероприятия происходили по четвергам с 1 января по 1 мая. Филадельфийскую танцевальную ассамблею посещали самые блестящие из «отцов-основателей», включая Бенджамина Франклина и Джорджа Вашингтона. Бывали там и неожиданные гости. Так, в 1755 г. ассамблею посетила группа индейцев-могавков и произвела сенсацию своим «танцем скальпов». Самым же многолюдным, вероятно, был президентский день рождения в 1793 г., где главной площадкой празднования также стала танцевальная ассамблея. По наблюдениям судьи Верховного суда Джеймса Айрделла, присутствовали 160 дам и вдвое больше кавалеров[1536]. Изначально ассамблеи были цитаделью аристократизма, где не могли появляться случайные люди. Но после революции танцевальные ассамблеи демократизировались и уже не были сугубо элитарными клубами. В 1792 г. Вашингтон открывал бал в паре с дочерью механика[1537].

В бальной зале можно было в полной мере продемонстрировать собственную жантильность, но также политические пристрастия. Политика начиналась уже с выбора танца. По рассказам Шастеллю, «танцы, подобно тостам, которые мы провозглашаем за столом, имеют некоторое отношение к политике. Один называется “успех кампании”, другой – “поражение Бергойна”, третий – “отступление Клинтона”»[1538]. В каких-то случаях можно было появиться в домотканом платье, демонстрируя презрение к «иноземным финтифлюшкам». Наконец, весьма важен был вопрос о выборе партнера. В 1778 г. «Pennsylvania Gazette» намекала, что репутация конгрессменов может пострадать, если они будут приглашать на балы торийских леди, известных «прежней нежностью к кутилам и макарони»[1539].

Но все эти формальности, видимо, не выходили за пределы круга образованных, политически подкованных вигов. Ни политике, ни жантильности не было места на непринужденных «танцульках» вроде тех, какую подглядел по пути Николас : Крессвелл: «Это был праздник урожая. Люди веселились, танцуя без обуви и чулок, а девушки – и без корсетов»[1540].

Театр

Трудно сказать, когда в британской Америке появился театр. Первая пьеса, о которой сохранились письменные свидетельства, была сыграна в Аккомаке (Виргиния) в 1665 г. Представление состоялось в местной таверне, актерами (а также, вероятно, авторами) были трое местных жителей. Пьеса носила название «Медведица и медвежонок». Текст ее, к сожалению, до наших дней не дошел, и сейчас трудно судить, почему именно драматургов-любителей ждали неприятности. Возможно, дело было в самом факте театральной постановки: протестанты (и не только суровые новоанглийские пуритане) считали театр чем-то предосудительным или даже греховным. Так или иначе, вскоре королевский адвокат Джон Фосетт получил донос на незадачливых актеров. Они были вызваны в суд и подвергнуты жесткому перекрестному допросу. На следующее заседание суда обвиняемые должны были явиться в костюмах, которые они носили во время представления. Кроме того, они должны были принести с собой для ознакомления копию исполненных ими «стихов, речей и отрывков». Судьи, должно быть, сочли постановку совершенно невинной, потому что они приказали оправдать всех троих и обязали доносчика оплатить все расходы, связанные с представлением[1541].

Ко времени революции театр уже прочно обосновался на Юге США[1542]. А вот на Севере сохранялась пуританская традиция осуждения театра и всего, что с ним связано. Театр по-прежнему ассоциировался у многих с роскошью и распущенностью. У строгих республиканцев Америки упоминание о театре приводило на ум «мешьянцу»[1543] или еще что-нибудь лоялистское. Словом, театр сам по себе мог считаться и аморальным, и контрреволюционным. В соответствии с этим убеждением, в революционной Америке принимались особые законы против театра. Пенсильванский «Акт о пресечении порока и аморальности» устанавливал наказание за создание театра и за театральные пьесы любого жанра, будь то трагедия, фарс или любое другое представление. «Преступление» считалось не менее серьезным, чем дуэль. Во всяком случае, штраф налагался одинаковый: 500 фунтов[1544]. Новая Англия преследовала театр еще с колониальных времен. Массачусетский закон 1750 г. запрещал использовать какой-либо дом для театральных представлений, «для предотвращения многих и больших бед, которые возникают из публичных постановок, интерлюдий и других театральных развлечений, которые не только вызывают большие и ненужные расходы и препятствуют трудолюбию и бережливости, но также имеют тенденцию вообще увеличивать безнравственность, нечестие и презрение к религии». За предоставление помещения для постановки полагался штраф в 20 фунтов. Актеры и зрители (!) должны были подвергнуться штрафу в пять фунтов с каждого[1545]. Драматург Ройял Тайлер, сам уроженец Бостона, в юности участвовал в любительской постановке «Смерти Катона» Дж. Аддисона. Для этого актеры-любители и их поклонники собрались в полночь в пустом складе, причем заткнули замочную скважину, чтобы пробивающийся свет не привлек внимания ночной стражи. Катон был в парике и ночном халате из шотландки; его дочь Марцию играл мальчишка в фижмах своей сестры. Несмотря на предосторожности, компанию все же накрыли констебли. Нескольких актеров и зрителей потащили к мировому судье. Большинство успело разбежаться[1546]. Антитеатральный закон Массачусетса был отменен в 1792 г. легислатурой, но губернатор отказался подписать ее решение (театр был разрешен в Массачусетсе лишь в 1806 г.). Театр, таким образом, оставался в штате на полулегальном положении.

В 1790‐х гг. театры были уже во всех крупных городах США, хотя они становились поводом для бурных дебатов. Часто считалось, что их существование опасно для республиканской добродетели[1547]. Историк Хэзер Нэтенс, исследовательница ранней истории американского театра, связывает театральные дебаты 1790-х гг. с формирующейся двухпартийной системой. По ее наблюдениям, сторонниками театра обычно выступали федералисты, а их оппоненты-джефферсоновцы клеймили пьесы как «школу порока»[1548].

Бостон, Филадельфия и Нью-Йорк соперничали между собой, стараясь превзойти друг друга элегантностью своих театров.

Саутуоркский театр в Филадельфии был построен еще в 1766 г. С самого начала он действовал полуподпольно. Колониальное законодательство, «Ассоциация» и законы штата Пенсильвания в полном согласии запрещали театральные представления. Но театр функционировал все равно – не только в России строгость законов компенсируется необязательностью их исполнения. Запрет был снят в 1789 г. В 1793 г. в Филадельфии был выстроен новый более элегантный театр на Честнат-стрит.

Нью-йоркские театралы могли ходить в театр на Нассау-стрит – двухэтажное деревянное здание, впервые открывшее двери в 1732 г. Впрочем, в 1758 г. здесь обосновалась немецкая кальвинистская церковь. На смену пришел театр на Джон-стрит, построенный по инициативе английского актера Дэвида Дугласа. Театр открылся для публики в декабре 1767 г. Именно здесь во время оккупации города английские офицеры играли в любительских постановках, а незаменимый Джон Андре мастерил для них декорации. В 1790-х гг. на сцене Джон-стрит блистали Элизабет Уитлок, сестра несравненной Сары Сиддонс, а также совсем юная Элиза Арнольд, которой суждено было подарить Америке Эдгара Аллана По. Театр на Джон-стрит долго считался образцовым, и, например, «Virginia Gazette» не упускала случая рассказать читателям, какие театральные новинки ставят нынче в Нью-Йорке[1549]. Посещение театра было настолько обязательным для гостей города, что в 1768 г. туда повели прибывших на переговоры вождей могавков. Кажется, индейцы вызвали больше интереса у публики, чем само представление. Театр был переполнен, места хватило не всем желающим. Что до индейцев, то они смотрели пьесу серьезно и внимательно, хотя явно не понимали происходящего на сцене. Впрочем, как отмечала газета, «некоторых из них сильно удивили и позабавили шутки арлекина»[1550]. В 1798 г. обветшавшее здание на Джон-стрит было снесено. Но в том же году открылся Новый театр, известный также как Парковый, поскольку выходил на парк, в котором ныне построена нью-йоркская ратуша. К строительству был привлечен французский архитектор Марк Изамбар Брюнель, укрывавшийся в США от якобинской диктатуры[1551].

В Бостоне антитеатральные настроения оставались, пожалуй, самыми сильными. Отсюда попытки слегка замаскировать существование театра, актеров и пьес. В 1792 г. на современной бостонской Девоншир-стрит был построен театр, который, однако, назывался Новый выставочный зал. Он не поражал изысканностью архитектуры. Сэмюэль Брек[1552] описывал грубое деревянное строение посреди грязи и извозчичьих дворов[1553]. Район действительно был болотистым, и несмотря на проведенные дренажные работы, дорога к театру была грязновата. Для удобства зрителей сделали дощатый тротуар. Отсюда название «Театр на Дощатой улице» (Board Alley Theatre), под которым его знали бостонцы. Его судьба оказалась несчастливой: уже в 1793 г. губернатор Джон Хэнкок добился его закрытия.

Интерьер театра старались украсить, насколько это было возможно. Для бостонского театра в Европе заказывали жирандоли, канделябры, кисточки для драпировок. Мэрилендцы хвалились самым удобным и элегантным театром в Америке. Особенно сильное впечатление на зрителей производила декорация в виде изящной ионической колоннады[1554].

С точки зрения республиканского эгалитаризма, театр (если его существование вообще признавали) был местом противоречивым. С одной стороны, это развлечение было вполне доступным. «Gazette of the United States» отмечала: «Театр более, чем любое другое место, собирает людей всех сортов и классов»[1555]. Но он также подразумевал определенную социальную иерархию (как и многие другие «жантильные» развлечения). Театр на Честнат-стрит в Филадельфии рекламировал свои продуманные входы и просторные коридоры, благодаря которым «нет возможности смешения между зрителями, идущими в разные части зрительного зала»[1556]. Само пространство зала было организовано в соответствии с социальным статусом зрителей. Например, в театре на Джон-стрит было два яруса лож, партер и галерка. И это были совершенно разные миры. В ложах велись чинные светские разговоры, иронически переданные Шарлоттой, насмешливой героиней «Контраста»: «Сначала мы кланяемся обществу в целом, потом каждому в отдельности, потом мы бесконечно расспрашиваем друг друга о здоровье, и мы так счастливы встретиться друг с другом, и прошло сто лет с тех пор, как мы в последний раз имели это удовольствие… потом занавес поднимается, вся наша чувствительность пробуждается, и тогда мы высмеиваем какое-нибудь безобидное выражение за двусмысленность, о которой бедный автор и не подозревал, и мы прячемся за веерами и краснеем, а джентльмены толкают друг друга, заглядывают под веер и делают изящные замечания… О! сентиментальные прелести разговора в ложе!»[1557] А галерка в это время пользовалась случаем всласть побуянить. По воспоминаниям актера Джона Дюранга, «едва опускался занавес, с галерки на сцену и в оркестровую яму швыряли яблоки, орехи, а иногда и бутылки»[1558]. В 1790‐х гг. на галерке схватывались сторонники и противники Французской революции. В 1794 г. в нью-йоркском театре зрители требовали играть французские революционные песни, а оркестр вместо этого заиграл «Правь, Британия, морями». Последовала массовая драка[1559].

Типичное театральное представление продолжалось четыре-пять часов. В него могли включаться музыкальное попурри или лекция, а также пара разных пьес, обычно трагедия и комедия.

Первая профессиональная труппа – Старая американская компания – появилась в колониях в 1752 г. и до 1790-х гг. оставалась единственной в своем роде. Организовали ее братья Уильям и Льюис Халлэмы. Дебютировала труппа в Уильямсберге, а затем давала представления в Чарльстоне, Нью-Йорке, Филадельфии. Сын второго из антрепренеров, Льюис Халлэм-младший, впервые сыграл для американцев роли Фальстафа и короля Иоанна в шекспировских пьесах. В женских ролях блистали Нэнси Халлэм (она прославилась в роли Имогены из шекспировского «Цимбелина») и Элизабет Уокер Моррис, высокая красавица, впервые в США представившая Беатриче в «Много шума из ничего». Военное время труппа благоразумно переждала на Ямайке, но в 1785 г. вернулась в Нью-Йорк, где и действовала до 1805 г. Пробовали актеры Старой американской компании также закрепиться в Новой Англии, обходя законодательные запреты. В Род-Айленде они давали «Отелло» под видом «нравственных монологов»[1560]. Уловка срабатывала не всегда. Сохранился отзыв негодующего зрителя, попавшего в театр на Дощатой улице: «Кучка бродяг давала, как они сказали, “Нравственную лекцию о Дугласе”, а это было не что иное, как жалкая попытка полностью представить трагедию “Дуглас”. За этим последовало нечто, названное в объявлении комической лекцией в двух частях. На деле это была опера под названием “Бедный солдат”»[1561] [1562].

В репертуаре прочно держались (кроме неизменного Шекспира) шеридановская «Школа злословия» и другие плоды английской драматургии. При этом пьесы приспосабливались к общественному мнению: например, из американской постановки английской оперы «Розина» (1782) были вычеркнуты насмешки по адресу фермеров и бедняков. Из трагедии Ричарда Камберленда «Кармелит» (1784) убрали хвалы английскому королю и т.п.[1563]

Американских пьес было мало, и не все они были сценичны. Не случайно Джон Адамс, хорошо знавший главного героя трагедии Джона Дэйли Берка «Банкер-хилл, или Смерть генерала Уоррена» (1797), заметил: «Мой друг, генерал Уоррен, был ученым мужем и джентльменом, а ваш автор превратил его в мужлана и крикуна»[1564]. Впрочем, сам автор «Банкер-хилла» уверял, что в Бостоне его пьесу играли семь вечеров подряд, и публика каждый раз принимала ее хорошо[1565]. Курьезным свидетельством борьбы вокруг театра остаются пьесы, не рассчитанные на постановку, как, например, драмы Мерси Отис Уоррен на революционную тему. Их следовало воспринимать только при индивидуальном чтении.

Стараясь привлечь публику, антрепренеры упирали на связь американских пьес с недавними и памятными всем событиями. Реклама пьесы Джона Ликока «Падение британской тирании» (1776) сообщала, в частности, что там имеется трогательная сцена смерти генерала Уоррена, две очень смешных интерлюдии с боцманом, двумя матросами и коком, шокирующий эпизод в тюрьме, где томится герой Войны за независимость Итэн Аллен, и т.д. Всё в целом объявлялось «поистине драматическим представлением»[1566]. «Контраст» Ройяла Тайлера не касался высокой политики и военных подвигов, но также затрагивал чувствительную струнку современников. Один из ранних комментаторов «Контраста» считал основной темой комедии «разрушение естественной простоты» под влиянием роскоши[1567], что казалось классическим республиканцам XVIII в. прямо связанным с вопросом о стабильности республики. В рекламе подчеркивалось, что речь идет о комедии, написанной гражданином США[1568]. Это действительно привлекло внимание, и премьера стала сенсацией. Джорджианец Уильям Пирс рассказывал: «Любопытство всего города пробуждается по этому случаю, и уже формируются партии, чтобы проклинать или поддерживать пьесу»[1569]. С 1787 г. по 1804 г. «Контраст» ставили в Нью-Йорке, Балтиморе, Филадельфии, Бостоне и других городах, что было в то время редкостью[1570].

Кроме высокого драматического искусства, можно было посмотреть не столь изысканные представления. Осенью 1792 г., например, в театре на Дощатой улице давали пантомиму «арлекина-скелета», а еще зрителям предлагали танцы на провисшей проволоке и балансирование павлиньим пером[1571]. Сэмюэль Брек тепло вспоминал одну комедию, которую видел на Джон-стрит в Нью-Йорке. Играли городские парни, переодетые дикими зверями. Пантомима, к великому удовольствию публики, закончилась всеобщей свалкой, а ряженый медведь получил настоящую пулю (к счастью, рана оказалась не смертельной)[1572].

Охота

Для фермеров или трапперов охота и рыбная ловля были весьма серьезными занятиями. Но для элиты это была элегантная игра. Среди джентльменов Юга и среднеатлантического региона было немало любителей охоты на лис – мода, завезенная из метрополии.

До XVII в. английские источники почти не упоминали об охоте на лис. Средневековая знать предпочитала охотиться с гончими на оленей. Но огораживания изменили английский сельский пейзаж. Исчезли открытые поля и общинные леса, где могли пастись олени. И к XVII в. излюбленной дичью стали зайцы и лисы. Именно тогда зародилась английская парфорсная охота на лис с гончими. Модная новинка вскоре проникла в колонии и прижилась на американском Юге. Уже в 1650 г. полковник Роберт Брук, переселяясь в Мэриленд, взял с собой свору. Бруковские гончие дали начало породе, до сих пор существующей в США, а сам он заложил в колониях традиции аристократической охоты[1573]. Брук и его сыновья пытались преследовать местную серую лису с гончими, так, как это делают английские сквайры. Прибегали они и к другому способу: охотились пешими в темноте[1574]. Копирование английской парфорсной охоты получалось плохо. Серая лиса более активна в сумерках, она медлительнее рыжей. В довершение всего, спасаясь от собак, она часто взбирается на деревья. Словом, все выходило как-то не так, и американские охотники в первой половине XVIII в. специально завозили из метрополии рыжих лис, чтобы любимый спорт выглядел аутентично.

В среднеатлантические колонии лисья охота пришла позже, чем в южные. Но и здесь для джентльмена конца восемнадцатого и начала девятнадцатого века свора фоксхаундов была столь же необходима, как экипаж или импортный сервиз. В 1766 г. в Филадельфии появился клуб охотников на лис. Джентльмены – в основном преуспевающие торговцы и юристы – с октября по апрель дважды в неделю переправлялись через реку Делавэр и преследовали лис по лесам и болотам южного Нью-Джерси. Война прервала эти встречи. Не до охоты стало и владельцам частных свор. Джон Джей сетовал: «Охотой на лис в прошлом году пренебрегали, и многие превосходные лошади пошли в упряжь или проданы в соседние колонии. Ну, как бы то ни было»[1575].

После заключения мира охота возобновилась. Джордж Вашингтон лелеял своих собак и пытался даже вывести собственную породу на основе скрещивания английских фоксхаундов с французскими гончими. Когда он жил в Маунт-Верноне, то навещал псарню по два раза на дню. Специально для охоты он выписывал из Англии седло из свиной кожи, «очень аккуратный и модный ньюмаркетский чепрак», светло-коричневый фрак для верховой езды с позолоченными пуговицами, а также подходящий к нему камзол из тонкой алой ткани, украшенный золотым кружевом. Костюм дополняла охотничья шапочка, крытая черным бархатом. Вашингтон не забыл заказать также охотничий рог и хлыст с серебряной рукоятью, на которой было выгравировано его имя. Это дает представление об облике виргинского джентльмена, скачущего по лесам со сворой гончих[1576].

Приемный внук Вашингтона Джордж Кастис подробно описал охоту на лис в Маунт-Верноне. Охотники собирались не только с соседних плантаций, но и из Мэриленда и гостили неделями. Выезжали до света, наскоро позавтракав чашкой молока и кукурузной лепешкой, и погоня начиналась. Пожилые и робкие охотники скакали по специально проложенным в лесу просекам, не желая рисковать конечностями. Но Вашингтон храбро несся за фоксхаундами по любым буеракам и всегда получал лисий хвост как лучший охотник[1577]. Охотничьими достижениями Вашингтон гордился и каждый раз скрупулезно отмечал в дневнике длительность охоты и ее результаты.

Петушиные бои, скачки

«Петушиные бои, охота на лис, скачки и все другие дорогостоящие развлечения в большой моде в колониях», – информировала «South Carolina Gazette»[1578]. В 1774 г. всё это попало под запрет континентальной «Ассоциации». Петушиные бои могли запрещаться и в других случаях. Например, студентам Королевского колледжа за это предосудительное развлечение грозило быть отчисленными[1579]. Во время Войны за независимость сходные запреты принимали отдельные штаты. Генеральная ассамблея Пенсильвании в 1779 г. приняла «Акт о пресечении порока и аморальности». Суровые наказания ожидали виноторговцев, которые проводили у себя петушиные бои, конские скачки, стрелковые состязания и тому подобные «досужие соревнования». Запрещалось даже просто продавать спиртное участникам подобных мероприятий. Виновный лишался лицензии и должен был уплатить штраф в 20 фунтов[1580]. Но, как и в других случаях, запреты не всегда были эффективны.

В любом случае, после заключения мира все вернулось на круги своя. «Maryland Gazette» не считала зазорным публиковать объявления о скачках. В мае 1785 г. в Аннаполисе был организован четырехмильный заезд двух чемпионов, жеребцов Бриллианта и Малыша Дэви, на приз в сотню гиней. Трехмильный заезд был открыт для любой лошади, но приз там был поскромнее – сорок гиней[1581]. Похожие скачки устраивали в других южных штатах, и не только там. В Филадельфии тоже была специальная площадка для бегов на общинном лугу. Майор пенсильванской милиции Недди Берд так передавал атмосферу скачек в Филадельфии: «Общинный луг – просто [военный] лагерь. Думаю, там около ста палаток для угощения низших классов. Отсюда частые баталии, ведь такие люди думают, что это время для веселья, а значит, надо напиться. Потом они, точно корабли без руля и ветрил, неизбежно сталкиваются друг с другом»[1582]. Джентльмены делали высокие ставки; темнокожие бедняки охотно ставили по полкварты рома, и все без исключения были захвачены зрелищем. По воспоминаниям путешественника Джона Бернарда, финиш следовал очень быстро. Он продолжал: «Это событие всегда сопровождалось бурными аплодисментами со стороны победителя, негры кричали, прыгали и хлопали в ладоши в неистовом восторге, особенно если лошади толкались и один из всадников был сброшен и ломал ногу, после чего побежденный владелец или какой-нибудь его друг всегда орудовал кнутом, чтобы, как он выражался, поддерживать порядок»[1583].

Не меньше азарта вызывали петушиные бои. Арена для петушиных боев представляла собой яму 20 футов в диаметре, огороженную низким заборчиком. Петухов специально тренировали и приводили в должный вид: им укорачивали хвосты и даже гребешки. На шпоры надевали металлические накладки[1584].

Массачусетский торговец Элкана Уотсон рассказывал о петушиных боях в Виргинии: «По мере того, как мы приближались к сцене, дороги наполнялись экипажами, лошадьми и пешеходами, белыми и черными. Все спешили на зрелище». Он описывал пеструю толпу, где жантильные кавалеры смешивались с простонародьем, высокие ставки и красоту петухов. Однако ему развлечение, заканчивавшееся смертью одного, а то и обоих «маленьких героев», показалось варварским[1585].

* * *

Как и другие сферы жизни, сфера развлечений в революционной Америке не избежала политизации. Иные из привычных способов времяпровождения превратились в маркер политической позиции, иные оказались связанными с бесконечными дебатами о природе республиканизма.

Библиография

ИСТОЧНИКИ

Акты государственного законодательства

Соединенные Штаты Америки: Конституция и законодательные акты. М.: Прогресс, Универс, 1993. 768 с.

Acts and Laws of the Commonwealth of Massachusetts. Boston: Adams and Nourse, 1788–1789. 864 p.

Acts and Laws of the State of Connecticut, in America. New London, Ct.: Timothy Green, 1784. 474 p.

Acts and resolves passed by the General Court by Massachusetts. Boston: Secretary of the Commonwealth, 1663–.

Acts of the Council and General Assembly of the State of New-Jersey: From the Establishment of the Present Government, and Declaration of the Independence, to the End of the First Sitting of the Eighth Session, on the 24th Day of December, 1783… Trenton: Isaac Collins, 1784. 455 p.

Documents of the Constitution of England and America, from Magna Charta to the Federal Constitution of 1789 / ed. F. Bowen. Cambridge, Mass.: J. Bartlett, 1854. 142 p.

Laws of New-York: From the Year 1691, to 1773 Inclusive: 2 vols. N.Y.: Hugh Gaine, 1774.

Laws of the Commonwealth of Pennsylvania: May 24, 1781 – Sept. 3, 1790. 4 vols. Phila.: John Bioren, 1810.

The Acts and resolves, public and private, of the province of Massachusetts Bay: 21 vols. Boston: Albert J. Wright, 1869–1922.

The massacre of Wyoming. The acts of Congress for the defense of the Wyoming Valley, Pennsylvania, 1776–1778: with the petitions of the sufferers by the massacre of July 3, 1778, for congressional aid. Wilkes-Barre, Pa.: Printed for the Society, 1895. 122 p.

The Statutes at Large of Pennsylvania from 1682 to 1801: 16 vols. [Harrisburg]: Clarence M. Busch, State Printer of Pennsylvania, 1896.

The Statutes at Large of South Carolina: 10 vols. / ed. Th. Cooper, D.J. McCord. Columbia, SC: A.S. Johnston, 1838–1840.

The Statutes at Large: Being a Collection of All the Laws of Virginia, from the First Session of the Legislature, in the Year 1619: 13 vols. / ed. W.W. Hening. Phila.: Thomas Desilver, 1823.

United States Statutes at Large: 126 vols. Boston e.a.: Little and Brown e.a., 1845–2012.

Парламентские документы и документы административных органов

A Decent Respect to the Opinions of Mankind. Congressional State Papers, 1774–1776 / ed. J.H. Hutson. Washington, D.C.: Library of Congress, 1975. 154 p.

Eighteenth-Century Records of the Boston Overseers of the Poor / ed. E. Nellis, A.D. Cecere. Boston: Colonial Society of Massachusetts, 2006. 1041 p.

Journals of the Continental Congress. 1774–1789: 34 vols. / ed. W.Ch. Ford. Washington, D.C.: U.S. Govt. print off., 1904–1937.

Journals of the Provincial Congress, Provincial Convention, Committee of Safety and Council of Safety of the state of New-York: 1775–1777: 2 vols. Albany: Printed by Thurlow Weed, printer to the State, 1842.

Proceedings of the Committee of correspondence in New York. Committee-Chamber July 13, 1774. N.Y., 1774.

Proceedings of the Conventions of the Province of Maryland, Held at the City of Annapolis, in 1774, 1775, & 1776. Annapolis: J. Green, 1836. 378 p.

Regulations for the order and discipline of the troops of the United States: to which is added, an appendix, containing the United States militia act, passed in Congress, May, 1792; and the act for forming and regulating the militia in New-Hampshire. Exeter [N.H.]: Henry Ranlet, 1794. 108 p.

The Colonial and State Records of North Carolina: 26 vols. / ed. W. Clark e.a. Raleigh: P.M. Hale, 1886–1905.

The Documentary History of the First Federal Congress: 22 vols. / ed. Ch.B. Bickford e.a. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1972–2017.

Документы политических и общественных деятелей

Американские просветители. Избранные произведения: 2 т. М.: Мысль, 1968–1969.

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. М.: Художественная литература, 1987. 751 с.

Джефферсон Т. Свет и свобода. Размышления о стремлении к счастью / под ред. Э.С. Петерсена. СПб.: Союз писателей Петербурга, 2015. 192 с.

Джефферсон Т. Томас Джефферсон о демократии / собр. С.К. Падовер. СПб.: Лениздат, 1992. 335 с.

Пэйн Т. Избранные сочинения / под ред. М.П. Баскина. М.: АН СССР, 1959. 423 с.

Франклин В. Избранные произведения / под ред. М.П. Баскина. М.: Гос. издательство политической литературы, 1956. 632 с.

Adams J. Papers. Ser. 3: 20 vols. / ed. R.J. Taylor. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1977–2020.

Adams J. The Works: 10 vols. / ed. by Ch.F. Adams. Boston: Little, Brown, 1850–1856.

Adams S. Writings: 4 vols. / ed. H.A. Cushing. N.Y.: Octagon Books, 1968.

Edwards J. The Works: 4 vols. N.Y.–L.: Leavitt, Trow, & Company, 1844.

Franklin B. The Papers: 43 vols. / ed. L.W. Labaree e.a. New Haven: Yale University Press, 1959–2018.

Franklin B. The Works of Benjamin Franklin, including the Private as well as the Official and Scientific Correspondence, together with the Unmutilated and Correct Version of the Autobiography: 12 vols. / comp. and ed. J. Bigelow. N.Y.: G.P. Putnam’s Sons, The Knickerbocker Press, 1904.

Hamilton A. The Papers: 27 vols. / ed. H.C. Syrett. N.Y.–L.: Columbia University Press, 1961–1987.

Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll. Charlottesville: University of Virginia Press, 2010–2020.

Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1950–2017.

Jefferson Th. The Papers: Retirement Series: 18 vols. / ed. J.J. Looney. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2005–2022.

Lafayette G. de. Memoirs, Correspondence and Manuscripts of General Lafayette: 3 vols. L.: Saunders, 1837.

Life and Correspondence of Rufus King: 6 vols. / ed. Ch.R. King. N.Y.: Putnam, 1894–1900.

Madison J. The Papers. Congressional Series: 17 vols. / ed. W.T. Hutchinson and W.M.E. Rachal. Chicago – Charlottesville, 1962–1991.

Paine Th. The Complete Writings: 2 vols. / ed. Ph.S. Foner. N.Y.: The Citadel Press, 1945.

Rush B. The Selected Writings / ed. D.D. Runes. N.Y.: Philosophical Library, 1947. 443 p.

Washington G. The Papers: Colonial Series: 10 vols. / ed. W.W. Abbot and Dorothy Twohig. Charlottesville and London: University Press of Virginia, 1983–1995.

Washington G. The Papers: Confederation Series: 6 vols. / ed. W.W. Abbot. Charlottesville and London: University Press of Virginia, 1992–1997.

Washington G. The Papers: Retirement Series: 4 vols. / ed. W.W. Abbot. Charlottesville: University Press of Virginia, 1998–1999.

Washington G. The Papers: Revolutionary War Series: 27 vols. / ed. Ph.D. Chase. Charlottesville: University Press of Virginia, 1985–2020.

Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C.: Government Printing Office, 1931–1944.

Weedon G. Valley Forge Orderly Book. N.Y.: Dodd, Mead, 1902. 323 p.

Whitefield G. George Whitefield on Slavery: Some New Evidence / ed. S.J. Stein // Church History. Vol. 42. No. 2 (June 1973). P. 243–256.

Whitefield G. The Works… Containing All His Sermons and Tracts which Have Been Already Published: with a Select Collection of Letters: 6 vols. L.: Edward and Charles Dilly, 1771.

Wilson J. The Works: 2 vols. / ed. J.D. Andrews. Chicago: Callaghan and Co., 1896.

Сборники документов

Английская реформация (Документы и материалы) / под ред. Ю.М. Сапрыкина. М.: МГУ, 1990. 104 с.

Россия и США: становление отношений. 1765–1815. Документы и материалы / под ред. С.Л. Тихвинского, Л.И. Панина, Н.Н. Болховитинова. М., 1980.

A Documentary History of Religion in America: 2 vols. / ed. E.S. Gaustad e.a. Grand Rapids: Eerdmans, 2018. 800 p.

A Documentary History of Slavery in North America / ed. W. Lee, N. Rose. Athens: University of Georgia Press, 1999. 537 p.

Colonial and Federalist American Writing / ed. G.F. Horner, R.A. Bain. N.Y.: Odyssey Press, 1966. 946 p.

Commentaries on the Constitution: Public and Private: 4 vols. / ed. M. Jensen. Madison, 1981–1986.

Documentary History of the American Revolution: 3 vols. / ed. R.W. Gibbs. Bedford, Mass.: Applewood Books, 2009.

Documentary History of the Struggle for Religious Liberty in Virginia / ed. Ch.F. James. Lynchburg, Va.: J. P. Bell Company, 1900. 272 p.

Early American Women: A Documentary History, 1600–1900 / ed. N. Woloch. McGraw-Hill Education, 2002. 377 p.

I Was a Teenager in the American Revolution: 21 Young Patriots and Two Tories Tell Their Stories / ed. E.R. Metz. Jefferson, N.C.: McFarland & Co., 2006. 240 p.

Prairie State. Impressions of Illinois, 1673–1967, by Travelers and Other Observers / ed. P.M. Angle. Chicago – London: The University of Chicago Press, 1968. 624 p.

Rebels and Redcoats: The American Revolution through the Eyes of Those That Fought and Lived It / ed. by G. F. Scheer and H. F. Rankin. Cleveland: The World Publishing Co., 1957. 576 p.

Second to None: A Documentary History of American Women: 2 vols. / ed. R.B. Moynihan, C. Russett, L. Crumpacker. Lincoln, Neb.: University of Nebraska Press, 1993.

Tea Leaves: Being a Collection of Letters and Documents relating to the shipment of Tea to the American Colonies in the year 1773, by the East India Tea Company. Boston: A. O. Crane, 1884. 375 p.

The Church of England in North Carolina: documents, 1699–1741 / ed. R.J. Cain [et al.]. Raleigh: Division of Archives and History, N.C., 1999. 615 p.

The Documentary History of the Ratification of the Constitution: 29 vols. / ed. M. Jensen e.a. Madison: State Historical Society of Wisconsin, 1976–2017.

The Paxton Papers / ed. J.R. Dunbar. The Hague: Springer Science & Business Media, 2012. 399 p.

The Spirit of 1776: The Story of the American Revolution as Told by Participants / ed. H.S. Commager and R.B. Morris. N.Y.: Harper & Row, 1967. 1348 p.

Witness to America: A Documentary History of the United States from It’s Discovery to Modern Times / ed. H.S. Commager, A. Nevins. N.Y.: Barnes & Noble Books, 1996. 1227 p.

Материалы судебных процессов, комментарии к законодательству

Adams J. Legal Papers: 3 vols. / ed. L.K. Wroth, H.B. Lobel. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1965.

Freeman S. The Massachusetts Justice: being a collection of the laws of the Commonwealth of Massachusetts, relative to the power and duty of justices of the peace. Boston: Isaiah Thomas and Ebenezer T. Andrews, 1795. 296 p.

Parker J. Conductor Generalis: Or, The Office, Duty and Authority of Justices of the Peace, High-sheriffs, Under-sheriffs, Coroners, Constables, Gaolers, Jury-men, and Overseers of the Poor. N.Y.: John Holt, 1764. 592 p.

Документы общественных организаций

Rules and Regulations of the Society for Political Enquiries. Philadelphia: Aitken, 1787. 18 p.

Rules of the Saint Andrew’s Society of the City of Charleston in South-Carolina. Charleston, 1817.

The Plan of the Pennsylvania Society for the Encouragement of Manufactures and Useful Arts. Phila.: Aitken, 1787. 12 p.

Периодическая печать

American Apollo. 1793.

American Herald (Boston). 1784.

Boston Independent Chronicle. 1788–1792.

Boston Gazette and Country Chronicle. 1792.

Boston News-Letter. 1775.

Charleston Columbian Herald. 1788.

Columbian Magazine. 1789.

Commercial Advertiser (New York). 1798.

Connecticut Courant. 1770–1789.

Continental Journal. 1777.

Dunlap’s American Daily Advertiser. 1793.

Federal Gazette. 1791.

Gazette of the United States. 1798.

General Advertiser (Aurora). 1791–1796.

Hartford Courant. 1772–1778.

Maryland Gazette. 1753–1789.

Massachusetts Centinel. 1785.

New Hampshire Gazette. 1776.

New Hampshire Spy. 1788.

New York Daily Advertiser. 1787–1793.

New York Gazette and Weekly Mercury. 1775.

New York Gazette and Weekly Postboy. 1770.

New York Journal. 1787.

New York Journal and the General Advertiser. 1778.

New York Journal and Weekly Register. 1787.

New York Magazine. 1795.

Pennsylvania Gazette. 1760–1784.

Pennsylvania Journal. 1765.

Pennsylvania Packet. 1772–1790.

Philadelphia Independent Gazetteer. 1788–1789.

Porcupine’s Gazette. 1797.

Poughkeepsie Journal. 1788.

Providence Gazette. 1778–1779.

South Carolina and American General Gazette. 1770–1776.

South Carolina Gazette. 1756–1768.

The Boston Chronicle. 1769.

The Boston Evening-Post. 1765–1783.

The Boston-Gazette, and Country Journal. 1765–1772.

The Boston Weekly News-Letter. 1769.

The Continental Journal and Weekly Advertiser. 1776.

The Franklin Repository. 1796.

The Freeman’s Journal or the North-American Intelligencer. 1782–1788.

The Massachusetts Gazette: and the Boston Weekly News-Letter. 1770.

The Massachusetts Gazette, and the Boston Post-Boy and Advertiser. 1771.

The Massachusetts Magazine, or, Monthly Museum Concerning the Literature, History, Politics, Arts, Manners, Amusements of the Age. 1790.

The New-England Chronicle or the Essex Gazette. 1775.

The North Carolina Journal. 1796.

The North Carolina Weekly Gazette. 1777.

The Repository, Or, Treasure of Politics and Literature. 1770.

The Royal Gazette (Charleston). 1782.

The Royal Gazette (New York). 1781.

United States Magazine. 1779.

Vermont Gazette. 1784.

Vermont Journal. 1788–1793.

Virginia Gazette (Dixon and Hunter). 1776–1777.

Virginia Gazette (Dixon and Nicolson). 1779.

Virginia Gazette (Parks). 1745.

Virginia Gazette (Pinckney). 1774–1775.

Virginia Gazette (Purdie and Dixon). 1767–1774.

Virginia Gazette (Rind). 1766.

Virginia Gazette or the American Advertiser. 1784.

Памфлетная публицистика

American Political Writing during the Founding Era: 2 vols. / ed. Ch.S. Hyneman, D.S. Lutz. Indianapolis: Liberty Press, 1983.

Anglo-American Antimilitary Tracts, 1697–1830 / ed. R.H. Kohn. N.Y.: Arno Press, 1979. 500 p.

Barclay R. An Apology for the True Christian Divintiy, as the same is held forth… by the people, called… Quakers. L.: T. Sowle, 1703. 574 p.

Baxter R. A Treatise of Self-Denial, etc. L.: R. White, for N. Simmons, 1675. 417 p.

Bradford W. An Enquiry How Far the Punishment of Death Is Necessary in Pennsylvania // The American Journal of Legal History. Vol. 12. No. 2 (Apr., 1968). P. 122–175.

Edwards J. Edwards on Revivals: Containing a Faithful Narrative of the Surprising Work of God in the Conversion of Many Hundred Souls in Northampton, Massachusetts, A. D. 1735. N.Y.: Dunning & Spalding, 1832. 418 p.

Franklin B. A narrative of the late massacres, in Lancaster County, of a number of Indians, friends of this province, by persons unknown. With some observations on the same. [Philadelphia]: Printed [by Franklin and Hall?], [1764]. 31 p.

[Lind J.]. An Answer to the Declaration of the American Congress. L.: T. Cadell, J. Walter, and T. Sewell, 1776. 132 p.

Penn W. A further account of the province of Pennsylvania and its improvements for the satisfaction of those that are adventurers, and enclined to be so. [London?: s.n., 1685]. 20 p.

Prynne W. Histrio-Mastix: The players scourge, or, Actors Tragaedie… L.: Printed by E.A. and W.I. for M. Sparke, 1633.

Rush B. Considerations upon the present Test-law of Pennsylvania… Phila.: Hall & Sellers, 1785. 23 p.

Seabury S. Letters of a Westchester Farmer. 1774–1775. N.Y.: Da Capo Press, 1970. 162 p.

Webster N. Sketches of American Policy. Hartford: Printed by Hudson and Goodwin, 1785. 48 p.

Webster P. Political Essays on the Nature and Operation of Money, Public Finances and Other Subjects, published during the American War, and continued up to the present Year, 1791. Phila.: Joseph Crukshank, 1791. 512 p.

Листовки, прокламации, политические афиши, речи

A respectable body of the citizens of Pennsylvania… have formed themselves into a society for the encouragement of manufactures, and the useful arts in America… [Phila., 1788].

American Roast Beef, a song, composed for the 4th March, 1801. S. l., 1801.

Dingley A. An oration on the improvement of medicine. Pronounced before a respectable auditory of citizens, in the Federal Hall, in the city of New-York; according to appointment of the Medical Society of the State of New York, at their anniversary meeting, on the 16th January, 1794. N.Y.: Printed by John Buel, MDCCXCV [1795]. 39, [1] p.

Sampson D. An address delivered… at the Federal Street Theatre, Boston… and after, at other principal towns, etc. Dedham: H. Mann, 1802. 29 p.

Мемуарные источники, дневники, путевые заметки

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М.: Принципиум, 2014. 384 с.

Вулман Дж. Дневник. Ходатайство о бедных. М.: Friends United Press, 1995. 336 с.

Джефферсон Т. Автобиография. Заметки о штате Виргиния / сост. А.А. Фурсенко. Л.: Наука, 1990. 314 с.

Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен / науч. ред. Н.П. Таньшина. СПб.: Нестор-История, 2020. 576 с.

Adams J. Diary and Autobiography: 4 vols. / ed. L.C. Faber. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1961.

Ainslie Th. Canada Preserved: The Journal of Captain Thomas Ainslie / ed. Sh.S. Cohen. N.Y.: New York University Press, 1968. 106 p.

Attmore W. Journal of a tour to North Carolina by William Attmore, 1787. Chapel Hill: University of North Carolina, 1917. 46 p.

Bernard J. Retrospections of America 1797–1811. N.Y.: Harper & Brothers, 1886. 430 p.

Breck S. Recollections / ed. H. Scudder. Carlisle, Mass.: Applewood Books, 2007. 324 p.

Brissot de Warville J.P. Nouveau voyage dans les Etats-Unis de l’Amérique Septentrionale fait en 1788: 2 vols. P.: Buisson, 1791.

[Brown R.W.] Memoir of Mrs. Chloe Spear, A Native of Africa, Who was Enslaved in Childhood, and Died in Boston, January 3, 1815. Boston: James Loring, 1832. 108 p.

Burnaby A. Burnaby’s travels through North America; reprinted from the third edition of 1798. N.Y.: A. Wessels company, 1904. 265 p.

Burr E. The Journal / ed. J. Fisher // The New England Quarterly. Vol. 3. No. 2 (Apr., 1930). P. 297–315.

Byrd W. The Westover Manuscripts: Containing the History of the Dividing Line Betwixt Virginia and North Carolina; A Journey to the Land of Eden, A. D. 1733; and A Progress to the Mines. Written from 1728 to 1736. Petersburg, Va.: Printed by Edmund and Julian C. Ruffin, 1841. 143 p.

Carey M. A short account of the malignant fever, lately prevalent in Philadelphia: with a statement of the proceedings that took place on the subject in different parts of the United States. Philadelphia: Printed by the author, 1793. 103 p.

Chastellux F.J. de. Travels in North-America, in the Years 1780, 1781, and 1782: 3 vols. L.: G.G.J. and J. Robinson, 1787.

Cooper M. The Diary of Mary Cooper: Life on a Long Island Farm, 1768–1773. Oyster Bay, N.Y.: Historical Society, 1981. 84 p.

Cresswell N. The Journal. Bedford: Applewood Books, 2007. 308 p.

Crèvecoeur H. de. Letters from an American Farmer and Sketches of Eighteenth-Century America. Penguin, 1981. 512 p.

Curwen S. The Journal of Samuel Curwen, Loyalist: 2 vols. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1972.

Custis G.W.P. Recollections and Private Memoirs of Washington. N. Y.: Derby & Jackson, 1860. 671 p.

Cutting N. Extracts from Diary // Proceedings of the Massachusetts Historical Society. Vol. 12 (1871–1873). P. 57–67.

Drinker E. Extracts from the Journal, from 1759 to 1807, A.D. Phila.: J.B. Lippincott Company, 1889. 423 p.

Drinker E. The Diary: 3 vols. / ed. E.F. Crane. Boston: Northeastern University Press, 1991.

Durang J. The Memoir of John Durang, American Actor, 1785–1816. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1966. 176 p.

Dwight T. Travels; in New-England and New-York: 4 vols. New Haven: T. Dwight, 1821–1822.

Ellery W. Diary / ed. H.C. Ellery // Pennsylvania Magazine of History and Biography. Vol. 11 (1887).

Equiano O. The Interesting Narrative of the Life of Olaudah Equiano; Or Gustavus Vassa, the African. Penryn: W. Cock; and sold by his agents throughout the kingdom, 1815. 327 p. (рус. пер.: Эквиано Олауда. Удивительное повествование о жизни Олауды Эквиано, или Густава Васы, Африканца, написанное им самим. М.: Common place, 2022.)

Eve S. Extracts from the Journal of Miss Sarah Eve // The Pennsylvania Magazine of History and Biography. Vol. 5. No. 1 (1881). P. 19–36.

Experiencing Mount Vernon: Eyewitness Accounts, 1784–1865 / ed. J.B. Lee. Charlottesville, Va. – London: University of Virginia Press, 2006. 227 p.

Fithian Ph. Journal and Letters of Philip Vickers Fithian: A Plantation Tutor of the Old Dominion, 1773–1774 / ed. H.D. Farish. Charlottesville: The University Press of Virginia, 1990.

Gottlieb Mittelberger’s journey to Pennsylvania in the year 1750 and return to Germany in the year 1754. Philadelphia: J.J. McVey, 1898. 129 p.

Green Winslow A. Diary. A Boston School Girl of 1771. Bedford, Mass.: Applewood Books, 1997. 121 p.

Hamilton A. Hamilton’s Itinerarium; being a narrative of a journey from Annapolis, Maryland, through Delaware, Pennsylvania, New York, New Jersey, Connecticut, Rhode Island. Saint Louis, Mo.: Printed only for private distribution by W.K. Bixby, 1907. 384 p.

Henry J.J. An accurate and interesting account of the hardships and sufferings of that band of heroes who traversed the wilderness in the campaign against Quebec in 1775. Watertown, N.Y.: Knowlton and Rice, 1844. 212 p.

Janson Ch.W. The Stranger in America: containing observations made during a long residence in that country, on the genius, manners and customs of the people of the United States. L.: Printed for J. Cundee, 1807. 560 p.

Jarratt D. The Life of the Reverend Devereux Jarratt. Baltimore: Warner and Hanna, 1806. 324 p.

Kalm P. The America of 1750: Peter Kalm’s Travels in North America: 2 vols. / ed. A.B. Benson. N.Y.: Dover Publications, 1966.

La Rochefoucauld-Liancourt F.A. de. Des prisons de Philadelphie. Paris: chez Du Pont, 1796. 286 p.

Lawson J. A New Voyage to Carolina; Containing the Exact Description and Natural History of That Country. L.: [s.n.], 1709. 258 p.

March to Quebec. Journals of the Members of Arnold’s Expedition / comp. by K. Roberts. N.Y.: Doubleday, Doran & company, inc, 1945. 722 p.

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures, Dangers and Sufferings of a Revolutionary Soldier; interspersed with anecdotes of incidents that occurred within his own observation. Hallowell, Me: Glazier, Masters and Co., 1830. 213 p.

Memoirs, Correspondence and Manuscripts of General Lafayette: 3 vols. L.: Saunders, 1837.

Miranda F. de. The New Democracy in America: Travels of Francisco de Miranda in the United States, 1783–1784 / ed. J.S. Ezell. Norman: University of Oklahoma Press, 1963. 213 p.

Muhlenberg H.M. The Notebook of a Colonial Clergyman. Eugen, Oregon: Wipf and Stock, 2005. 256 p.

Niemcewicz J.U. Under Their Vine and Fig Tree; Travels Through America in 1797–1799, 1805 / ed. Metchie J.E. Budka. Elizabeth, New Jersey: Grassmann Pub. Co., 1965. 398 p.

Observations in Several Voyages and Travels in America in the Year 1736 // The William and Mary Quarterly. Vol. 15. No. 4 (Apr., 1907). P. 215–225.

Orr L. Journal of a Young Lady of Virginia: 1782. Baltimore: J. Murphy, 1871. 56 p.

Parkinson R. A Tour in America in 1798, 1799, and 1800: 2 vols. L.: J. Harding, 1805.

Schaw J. Journal of a Lady of Quality Being the Narrative of a Journey from Scotland to the West Indies, North Carolina and Portugal in the Years 1774–1776. New Haven: Yale University Press, 1921. 341 p.

Sewall S. Diary. 1674–1729: 3 vols. Boston: Massachusetts Historical Society, 1878–1882.

Shippen N. Her Journal Book / ed. E. Armes. Phila. – L.: J. B. Lippincott Company, 1935. 348 p.

Shreve I. Journal from Jersey to the Monongahala, August 11, 1788 // The Pennsylvania Magazine of History and Biography. Vol. 52. No. 3 (1928). P. 193–204.

Stiles E. The Literary Diary: 3 vols. / ed. F.B. Dexter. N.Y.: C. Scribner’s sons, 1901.

Stuart J.F.S. A Tour in the United States of America: Containing an Account of the Present Situation of that Country: 2 vols. L.: G. Robinson, 1784.

Thacher J. A Military Journal During the American Revolutionary War, from 1775 to 1783. Boston: Richardson & Lord, 1827. 616 p.

Trent W. Journal at Fort Pitt, 1763 / ed. A.T. Volwiler // Mississippi Valley Historical Review. Vol. 11. No. 3 (Dec. 1924). P. 390–413.

Turnbull R.J. A visit to the Philadelphia Prison: being an accurate and particular account of the wise and humane administration adopted in every part of that building. Phila.: Budd and Bartram, 1796. 106 p.

Waldo A. Diary of Surgeon Albigence Waldo, of the Connecticut Line // The Pennsylvania Magazine of History and Biography. Vol. 21. No. 3 (1897). P. 299–323.

Washington G. The Diaries: 6 vols. / ed. Donald Jackson and Dorothy Twohig. Charlottesville: University Press of Virginia, 1976–1979.

Watson E. Men and times of the Revolution; or, Memoirs of Elkanah Watson: including journals of travels in Europe and America, from 1777 to 1842, with his correspondence with public men and reminiscences and incidents of the Revolution / ed. W.C. Watson. N.Y.: Dana and Co., 1856. 476 p.

Woodmason Ch. The Carolina Backcountry on the Eve of the Revolution: The Journal and Other Writings of Charles Woodmason, Anglican Itinerant. Chapel Hill: UNC Press Books, 2013. 344 p.

Эпистолярные материалы

Adams Family Correspondence: 4 vols. / ed. L.H. Butterfield. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1963.

Bernard F. Select Letters on the Trade and Government of America. L., 1774.

Carroll of Carrollton Ch. Unpublished Letters / ed. Th.M. Field. N.Y.: United States Catholic historical Society, 1902. 250 p.

Cooper S. Letters of Samuel Cooper to Thomas Pownall, 1769–1777 // The American Historical Review. Vol. 8. No. 2 (Jan., 1903). P. 301–330.

Gilbert B. Winding Down: The Revolutionary War Letters of Lieutenant Benjamin Gilbert of Massachusetts, 1780–1783: From His Original Manuscript Letterbook / ed. J. Shy. Michigan: University of Michigan Press, 1989. 120 p.

Letters of Delegates to Congress, 1774–1789: 26 vols. / ed. by P.H. Smith. Washington, D.C.: Library of Congress, 1976–2000.

Letters of Members of the Continental Congress: 8 vols. / ed. E.C. Burnett. Washington, D.C.: Carnegie Institute of Washington, 1933–1963.

Letters from America, 1773 to 1780: being the letters of a Scots officer, Sir James Murray, to his home during the War of American Independence / ed. Eric Robson. Manchester: Manchester Univ. Press, 1951. 90 p.

Letters Showing the Rise and Progress of the Early Negro Churches of Georgia and the West Indies // The Journal of Negro History. Vol. 1. No. 1 (Jan. 1916). P. 69–92.

Letters to and from Caesar Rodney, 1756–1784 / ed. by G.H. Ryden. N.Y.: Da Capo Press, 1970. 482 p.

Murray J. Letters of James Murray, Loyalist / ed. N. Moore Tiffany. Boston: Gregg Press, 1972. 324 p.

Rush B. Letters: 2 vols. / ed. L.H. Butterfield. Princeton: Princeton University Press for the American Philosophical Society, 1951.

The Book of Abigail and John. Selected Letters of the Adams Family, 1762–1784 / ed. L.H. Butterfield e.a. Cambridge, Mass. – London: Harvard University Press, 1975. 411 p.

Warren-Adams letters, being chiefly a correspondence among John Adams, Samuel Adams, and James Warren… 1743–1814: 2 vols. [Boston]: The Massachusetts Historical Society, 1917–1925.

Исторические труды современников

Acrelius I. A History of New Sweden: Or, The Settlements on the River Delaware. Philadelphia: Historical Society of Pennsylvania, 1874. 452 p.

Beverley R. The History of Virginia, in Four Parts. Richmond: J. W. Randolph, 1855. 264 p.

Burk J. The History of Virginia: From Its First Settlement to the Present Day: 4 vols. Petersburg, Va.: Dickson & Pescud, 1804–1816.

Peters S. A General History of Connecticut. L.: Printed for the author, 1781. 436 p.

Ramsay D. The History of the American Revolution: 2 vols. Indianapolis: Liberty Fund, 1990.

Warren, M. Otis. History of the Rise, Progress, and Termination of the American Revolution: 2 vols. Indianapolis: Liberty Classics, 1988.

Произведения бытового характера

American matron. The maternal physician: a treatise on the nurture and management of infants, from the birth until two years old. N.Y.: Isaac Riley, 1811. 291 p.

Glasse H. The Art of Cookery Made Plain and Easy. Bedford, Mass.: Applewood Books, 1997. 325 p.

Goodrich Ch.A. The Universal Traveller: Designed to Introduce Readers at Home to an Acquaintance with the Arts, Customs, and Manners of the Principal Modern Nations on the Globe… N.Y.: Collins, Sheldon, and Converse, 1838. 504 p.

Martha Washington’s Booke of Cookery, circa 1749–1799 / transcribed by Karen Hess. N.Y.: Columbia University Press, 1981. 518 p.

Raffald E. The Experienced English Housekeeper: For the Use and Ease of Ladies… L.: R. Baldwin, 1786. 384 p.

Simmons A. American Cookery. Bedford, Mass.: Applewood Books, 1996.

70 p.

Произведения научного и философского творчества

Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers: 28 t. P.: Briasson, 1751–1772.

Perkins B.D. The Influence of Metallic Tractors on the Human Body: In Removing Various Painful Inflammatory Diseases… L.: J. Johnson; and Oglivy and Son, 1798. 99 p.

Rush B. An account of the bilious remitting yellow fever, as it appeared in the city of Philadelphia, in the year 1793. Phila.: Thomas Dobson, 1794. 363 p.

Rush B. Medical Inquiries and Observations: Containing an Account of the Bilious and Remitting and Intermitting Yellow Fever, as it Appeared in Philadelphia in the Year 1794. Phila.: Thomas Dobson, 1796. 258 p.

Rush B. Medical Inquiries and Observations: 4 vols. Phila.: M. Carey, 1815.

Художественная литература. Фольклор

Ирвинг В. История Нью-Йорка. М.: Наука, 1968. 375 с.

Песни Матушки Гусыни. СПб.: Азбука, 2012. 192 с.

Поэзия США. М.: Художественная литература, 1981. 831 с.

Brackenridge H.H. Modern Chivalry; Or, The Adventures of Captain Farrago and Teague O’Regan: 3 vols. Pittsburgh: Butler & Lumbdin, 1819.

Brown Ch.B. Arthur Mervyn; Or, Memoirs of the Year 1793: With Related Texts. Indianapolis: Hackett Publishing, 2008. 488 p.

Dunlap W. The Father: Or, American Shandyism, a Comedy. N.Y.: Dunlap society, 1887. 68 p.

Eighteenth- and Nineteenth-Century American Drama / ed. R.A. Gates. N.Y.: Irvington Publisher, 1984. 296 p.

Foster H. The Coquette; Or, The History of Eliza Wharton. A Novel: Founded on Fact. Boston: W. P. Fetridge, 1855. 286 p.

Munford R. A Collection of Plays and Poems, by the Late Col. Robert Munford, of Mecklenburg County, in the State of Virginia. Petersburg: Printed by William Prentis, 1798. 206 p.

Hamilton A. The History of the Ancient and Honorable Tuesday Club: 3 vols. / ed. R. Micklus. Chapel Hill – London: University of North Carolina Press, 1990.

Tyler R. The Contrast. Boston – New York: Houghton Mifflin Company, 1920. 120 p.

Warren M.O. The Blockheads: or, The affrighted officers. A farce. Boston: Printed [by John Gill] in Queen-Street, 1776. 21 p.

Литература

Абрамова С.Ю. Африка. Четыре столетия работорговли. М.: Наука, 1992. 298 с.

Алентьева Т.В. Историко-культурное наследие США. Заметки американиста. Курск: Курский государственный университет, 2018. 335 с.

Алентьева Т.В. Контуры и профили культуры США в XIX столетии. М.: Инфра-М, 2022. 436 с.

Алентьева Т.В. Разящее оружие смеха. Американская политическая карикатура XIX века (1800–1877). СПб.: Алетейя, 2021. 458 с.

Алентьева Т.В., Филимонова М.А. Просветительские идеи и революционный процесс в Северной Америке. СПб.: Алетейя, 2021. 518 с.

Алентьева Т.В., Филимонова М.А. Реформаторы, нонконформисты, диссиденты в США (XVII–XIX века). М.: ИНФРА-М, 2023. 317 с.

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 1999. 416 с.

Барнетт Р. Джин. История напитка. М.: Новое литературное обозрение, 2017. 360 с.

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV–XVIII вв.: 3 т. М.: Прогресс, 1986–1992.

Бурстин Д. Американцы: колониальный опыт. М.: Издательская группа «Прогресс-Литера», 1993. 242 с.

Вигарелло Ж. Искусство привлекательности: история телесной красоты от Ренессанса до наших дней. М.: Новое литературное обозрение, 2013. 432 с.

Война за независимость и образование США. М.: Наука, 1976. 550 с.

Востриков П.В. Колониальный период истории США. «Золотой век Виргинии» (1680–1776). М.: Инфра-М, 2023. 292 с.

Зотов А.А. США: негры и война за независимость. 1775–1783. М., 1988.

Исаев С.А. Джеймс Мэдисон: Политическая биография. СПб.: Наука, 2006. 550 с.

История литературы США: 5 т. М.: Наследие, ИМЛИ РАН, 1997–2013.

История частной жизни: 5 т. / под ред. Ф. Арьеса, Ж. Дюби. М.: Новое литературное обозрение, 2017–2019.

Калверт К. Дети в доме. Материальная культура раннего детства. 1600–1900. М.: Новое литературное обозрение, 2009. 288 с.

Литературная история Соединенных Штатов Америки: 3 т. М.: Прогресс, 1977.

Лучинский Ю.В. Журналистика и проблемы формирования национальной социокультурной модели в Америке. Краснодар, 1997. 151 с.

Миддлкауф Р. Славное дело: американская революция, 1763–1789. Екатеринбург: Гонзо, 2015. 798 с.

Нитобург Э.Л. Негры США. XVII–XX вв. М.: Наука, 1979. 294 с.

Ротбард М. История денежного обращения и банковского дела в США. От колониального периода до Второй мировой войны. Челябинск: Социум, 2005. 548 с.

Севостьянов Г.Н., Уткин А.И. Томас Джефферсон. М.: Мысль, 1976. 392 с.

Талантов П.В. 0,05. Доказательная медицина от магии до поисков бессмертия. М.: АСТ; CORPUS, 2020. 560 с.

Ушаков В.А. Американский лоялизм. Консервативное движение и идеология в США в 1760–1780-е гг. Л.: Наука, 1989. 223 с.

Филимонова М.А. Дихотомия «Свой/Чужой» и ее репрезентация в политической культуре Американской революции. СПб.: Алетейя, 2019. 316 с.

Филимонова М.А. Пресса становится властью: Политические дискуссии на страницах периодической печати США в конце XVIII в.: 2-е изд., перераб. и доп. М.: ИНФРА-М, 2021. 203 с.

Фонер Ф.С. Рабочий класс и американская революция. М.: Прогресс, 1980. 294 с.

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. М.: АСТ, 2010. 698 с.

Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: «Ad Marginem», 1999. 479 с.

Фурман Д.Е. Религия и социальные конфликты в США. М.: Наука, 1981. 255 с.

Фурсенко А.А. Американская буржуазная революция XVIII века. М.: АН СССР, 1960. 155 с.

Шпотов Б.М. Фермерское движение в США, 1780–1790-е гг. М.: Наука, 1982. 215 с.

Яковлев Н.Н. Вашингтон. М.: Молодая гвардия, 1973. 400 с.

Aho J., Aho K. Body Matters: A Phenomenology of Sickness, Disease, and Illness. Lanham, Md.: Lexington Books, 2008. 206 p.

American Revolution: The Definitive Encyclopedia and Document Collection: 5 vols. / ed. S.C. Tucker. ABC-CLIO, 2018.

Archer R. As If an Enemy’s Country: The British Occupation of Boston and the Origins of Revolution. Oxford – New York: Oxford University Press, 2010. 304 p.

Banner S. The Death Penalty: an American History. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2002. 385 p.

Bell M.E. Food for the Dead: On the Trail of New England’s Vampires. Middletown, Ct.: Wesleyan University Press, 2014. 390 p.

Bennett A.G., Berson R. Fans in Fashion: Selections from the Fine Arts Museums of San Francisco. San Francisco: Fine Arts Museums of San Francisco, 1981. 126 p.

Berkin C. Revolutionary Mothers: Women in the Struggle for America’s Independence. N.Y.: Alfred A. Knopf, 2005. 194 p.

Bessler J.D. Cruel & Unusual: The American Death Penalty and the Founders’ Eighth Amendment. Boston: Northeastern University Press, 2012. 456 p.

Bezanson A. e.a. Prices and Inflation during the American Revolution: Pennsylvania, 1770–1790. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1951. 362 р.

Blan van Urk J. The Story of American Foxhunting From Challenge to Full Cry: 2 vols. N.Y.: The Derrydale Press, 1940–1941.

Blanco J. e.a. Clothing and Fashion: American Fashion from Head to Toe: 4 vols. ABC-CLIO, 2015.

Branson S. These Fiery Frenchified Dames: Women and Political Culture in Early National Philadelphia. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2001. 224 p.

Breck S. Historical Sketch of Continental Paper Money. Philadelphia: J.C. Clark, printer, 1843. 40 p.

Breen T.H. The Marketplace of Revolution: How Consumer Politics Shaped American Independence. N.Y.: Oxford University Press, 2005. 380 p.

Breen T.H. Tobacco Culture: The Mentality of the Great Tidewater Planters on the Eve of Revolution. Princeton: University Press, 2009. 256 p.

Bridenbaugh C. Cities in the Wilderness: The First Century of Urban Life in America. 1625–1742. N.Y.: Capricorn Books, 1938. 520 p.

Buckley Th.E. Church and State in Revolutionary Virginia, 1776–1787. Charlottesville: University Press of Virginia, 1977. 217 p.

Bullock Th.K., Tonkin M.B. The Wigmaker in Eighteenth-Century Williamsburg. An Account of his Barbering, Hair-dressing, & Peruke-Making Services, & some Remarks on Wigs of Various Styles. Williamsburgh: Colonial Williamsburgh, 1987. 36 p.

Burns E. The Smoke of the Gods: A Social History of Tobacco. Philadelphia: Temple University Press, 2007. 270 p.

Burrows E. Forgotten Patriots: The Untold Story of American Prisoners during the Revolutionary War. N.Y.: Basic Books, 2008. 384 p.

Busch N.F. Winter Quarters: George Washington and the Continental Army at Valley Forge. N.Y.: Liveright, 1974. 206 p.

Carson J. Colonial Virginia Cookery: Procedures, Equipment, and Ingredients in Colonial Cooking. Williamsburg, Va.: Colonial Williamsburg Foundation, 1985. 145 p.

Chase F. A History of Dartmouth College and the Town of Hanover, New Hampshire: 2 vols. Hanover, N.H.: J. Wilson and son, 1891.

Chauncey W. History of Durham, Connecticut: From the First Grant of Land in 1662 to 1866. Hartford: Fowler Press of Wiley, Waterman & Eaton, 1866. 460 p.

Clinton C., Gillespie M. The Devil’s Lane: Sex and Race in the Early South. N.Y.: Oxford University Press, 1997. 304 p.

Conroy D.W. In Public Houses: Drink and the Revolution of Authority in Colonial Massachusetts. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995. 368 p.

Cott N.F. No Small Courage: A History of Women in the United States. N.Y.: Oxford University Press, 2004. 656 p.

Cotter J.L., Roberts D.G., Parrington M. The Buried Past: An Archaeological History of Philadelphia. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1992. 524 p.

Countryman E. A People in Revolution: The American Revolution and Political Society in New York, 1760–1790. Baltimore – London: Johns Hopkins University Press, 1981. 388 p.

Creel M.W. «A Peculiar People»: Slave Religion and Community-culture among the Gullahs. N.Y.: New York University Press, 1988. 417 p.

Cuddy Th.W. Revolutionary Economies: What Archaeology Reveals about the Birth of American Capitalism. Lanham, Md.: AltaMira Press, 2008. 166 p.

Dabney J.E. Mountain Spirits: A Chronicle of Corn Whiskey from King James’ Ulster Plantation to America’s Appalachians and the Moonshine Life. N.Y.: Scribner, 1974. 242 p.

Daniels B.C. Puritans at Play: Leisure and Recreation in Colonial New England. N.Y.: St. Martin’s Press, 1995. 271 p.

Davis K. More Than a Meal: The Turkey in History, Myth, Ritual, and Reality. N.Y.: Lantern Books, 2001. 192 p.

Dubos R.J., Dubos J. The White Plague: Tuberculosis, Man, and Society. New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press, 1987. 277 p.

Earle A.M. Curious Punishments of Bygone Days. Chicago: Herbert S. Stone & Company, 1896. 148 p.

Earle A.M. Child Life in Colonial Days. N.Y.–L.: Macmillan & Co., Ltd., 1915. 418 p.

Earle A.M. Two Centuries of Costume in America: 2 vols. Frankfurt am Main: Outlook Verlag, 2018.

Ellis J.J. After the Revolution: Profiles of Early American Culture. N.Y.–L.: Norton and Co., 1979. 251 p.

Elverson T., McLanahan M.A. A Cooking Legacy, Virginia. N.Y.: Walker & Company, 1975. 192 p.

Fowler W.Ch. History of Durham, Connecticut: From the First Grant of Land in 1662 to 1866. Hartford: Press of Wiley, Waterman & Eaton, 1866. 460 p.

Ferguson E.J. The Power of the Purse: History of American Public Finance, 1776–1790. Chapel Hill, N.C.: University of North Carolina Press, 1961. 376 p.

Foster A.K. Moral Visions and Material Ambitions: Philadelphia Struggles to Define the Republic, 1776–1836. Lanham, Md.: Lexington Books, 2004. 205 p.

Gale K. Lewis and Clark Road Trips: Exploring the Trail Across America. Omaha, Neb.: River Junction Press LLC, 2006. 268 p.

Gunn F The Artificial Face: A History of Cosmetics. L.: Trinity Press, 1973.

Hadden S.E. Slave Patrols: Law and Violence in Virginia and the Carolinas. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2003. 360 p.

Handlin O., Handlin L. A Restless People: Americans in Rebellion, 1770–1787. Garden City: Anchor Press, 1982. 274 p.

Haulman K. Politics of Fashion in Eighteenth-Century America. Chapel Hill: Univ. of North Carolina Press, 2011. 290 p.

Hawke D.F. Benjamin Rush: Revolutionary Gadfly. Indianapolis – New York: The Bobbs and Merrill Company, 1971. 490 p.

Heckscher M.H., Zabar L., Townsend J. John Townsend: Newport Cabinetmaker. N.Y.: Metropolitan Museum of Art, 2005. 225 p.

Hein D., Shattuck G.H. The Episcopalians. Westport, Ct.: Praeger Publishers, 2004. 361 p.

Hill D.D. Necessaries: Two Hundred Years of Fashion Accessories. San Antonio, Texas: Gemini Dragon, 2015. 342 p.

Hines M.A., Marshall G.M., Weaver W.W. The Larder Invaded: Reflections on Three Centuries of Philadelphia Food and Drink. Philadelphia: The Historical Society of PA, 1987. 116 p.

Holland J. The Invisibles: The Untold Story of African American Slaves in the White House. Guilford, CT: Lyons Press, 2016. 256 p.

Hoock H. Scars of Independence: America’s Violent Birth. N.Y.: Crown, 2017. 576 p.

Horton J.O., Horton L.E. In Hope of Liberty. Culture, Community and Protest among Northern Free Blacks, 1700–1860. New York – Oxford: Oxford University Press, 1997. 352 p.

Hunt T. Cities of Empire: The British Colonies and the Creation of the Urban World. N.Y.: Metropolitan Books, 2014. 544 p.

Hutchins Z.M. Community without Consent: New Perspectives on the Stamp Act. Hanover, N.H.: Dartmouth, 2016. 264 p.

Irvin B.H. Clothed in Robes of Sovereignty: The Continental Congress and the People out of Doors. N.Y.: Oxford University Press, 2014. 392 p.

Isaac R. The Transformation of Virginia, 1740–1790. Chapel Hill: UNC Press Books, 2012. 492 p.

Jacobs J.R. The Beginnings of the United States Army, 1783–1812. Princeton: University Press, 1947. 419 p.

Johnson C. Old-Time Schools and School-Books. N.Y.–L.: Macmillan & Co., Ltd., 1904. 442 p.

Jordan W.D. White over Black. American Attitudes toward the Negro, 1550–1812. Baltimore: Penguin Books, 1968. 651 p.

Koistinen P.A.C. Beating Plowshares into Swords: The Political Economy of American Warfare, 1606–1865. Lawrence: University Press of Kansas, 1996. 376 p.

Kotar S.L., Gessler J.E. Smallpox: A History. Jefferson, N.C. – L.: McFarland, 2013. 432 p.

Kulikoff A. Tobacco and Slaves: The Development of Southern Cultures in the Chesapeake, 1680–1800. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1986. 449 p.

Lawlor C. Consumption and Literature: The Making of the Romantic Disease. Houndmills, Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2006. 243 p.

Lossing B.J. The home of Washington; or, Mount Vernon and its associations, historical, biographical, and pictorial. New York: Virtue & Yorston, 1870. 446 p.

Marsh B. Unravelled Dreams: Silk and the Atlantic World, 1500–1840. Cambridge: University Press, 2020. 500 p.

Martin J.K., Lender M.E. A Respectable Army: The Military Origins of the Republic, 1763–1789. Arlington Heights, Ill.: Davidson, 1982. 240 p.

Mason J.D., Gainor J.E. Performing America: Cultural Nationalism in American Theater. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2001. 250 p.

McColley R. Slavery and Jeffersonian Virginia. Urbana: University of Illinois Press, 1964. 227 p.

Montross L. The Story of the Continental Army. 1775–1783. N.Y.: Barnes & Noble, 1967. 519 p.

Morgan E.S., Morgan H.M. The Stamp Act Crisis. Prologue to Revolution. Chapel Hill: Collier Books, 1963. 384 p.

Morison S.E. Three Centuries of Harvard, 1636–1936. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1964. 512 p.

Nash G.B. The Forgotten Fifth: African Americans in the Age of Revolution. Cambridge: Harvard University Press, 2006. 235 p.

Newman E.P. The Early Paper Money of America. 3rd edition. Iola, Wisconsin: Krause Publications, 1990. 482 p.

Norton M.B. Liberty’s Daughters: The Revolutionary Experience of American Women, 1750–1800. Boston: Little, Brown, 1980. 384 p.

Oliver S.L. Food in Colonial and Federal America. L.: Greenwood, 2005. 248 p.

Pred A.R. Urban Growth and the Circulation of Information: The United States System of Cities, 1790–1840. Cambridge, Mass., 1973.

Raboteau A.J. Slave Religion: The «Invisible Institution» in the Antebellum South. N.Y.: Oxford University Press, 2004. 416 p.

Ragosta J.A. Wellspring of Liberty: How Virginia’s Religious Dissenters Helped Win the American Revolution and Secured Religious Liberty. N.Y.: Oxford University Press, 2010. 272 p.

Richardson L.B. History of Dartmouth College: 2 vols. Hanover, N.H.: Dartmouth College Publications, 1932.

Riley G. Divorce: An American Tradition. Lincoln – London: University of Nebraska Press, 1997. 262 p.

Rubin A.T. The Deviant Prison: Philadelphia’s Eastern State Penitentiary and the Origins of America’s Modern Penal System, 1829–1913. New York – Cambridge: Cambridge University Press, 2021. 320 p.

Royster Ch. A Revolutionary People at War: The Continental Army and American Character, 1775–1783. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979. 452 p.

Sanders J.B. The Presidency of the Continental Congress, 1774–1789. A Study in American Institutional History. Gloucester, Mass.: Peter Smith, 1975. 76 p.

Scholl M.D. The American Yeoman: An Historical Ecology of Production in Colonial Pennsylvania. Chapel Hill: University of North Carolina, 2008. 398 p.

Schwartz B. George Washington. The Making of an American Symbol. N.Y.–L.: Free Press, 1987. 250 p.

Seilhamer G.O. History of the American Theatre: New Foundations. N.Y.: Haskell House Publishers, 1969. 427 p.

Shaping North America: From Exploration to the American Revolution: 3 vols. / ed. J.E. Seelye Jr., Sh. Selby. ABC-CLIO, 2018.

Silverman K. A Cultural History of the American Revolution. Painting, Music, Literature, and the Theatre in the Colonies and the United States from the Treaty of Paris to the Inauguration of George Washington, 1763–1789. N.Y.: T.Y. Crowell, 1976. 699 p.

Sismondo Ch. America Walks into a Bar: A Spirited History of Taverns and Saloons, Speakeasies and Grog Shops. N.Y.: Oxford University Press, 2011. 336 p.

Sitton Th. Gray Ghosts and Red Rangers: American Hilltop Fox Chasing. Austin: University of Texas Press, 2010. 262 p.

Smith A.E. Colonists in Bondage: White Servitude and Convict Labor in America, 1607–1776. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014. 443 p.

Smith A.F. Pure Ketchup: A History of America’s National Condiment, with Recipes. Columbia, S.C.: University of South Carolina Press, 1996. 242 p.

Smith A.F. The Tomato in America: Early History, Culture, and Cookery. Urbana – Chicago: University of Illinois Press, 2001. 224 p.

Smith M.D. The World of the American Revolution: A Daily Life Encyclopedia: 2 vols. N.Y.: Greenwood, 2015.

Smith R.N. Patriarch: George Washington and the New American Nation. New York – Boston: Houghton – Mifflin, 1993. 424 p.

Sprague W.B. Annals of the American Pulpit: 9 vols. N.Y.: R. Carter, 1859.

Squire P. The Rise of the Representative: Lawmakers and Constituents in Colonial America. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2017. 326 p.

Stevens J.A. Progress of New York in a Century. 1776–1876. An Address Delivered before the New York Historical Society. N.Y.: Printed for the Society, 1876. 127 p.

Sydnor Ch.S. Gentlemen Freeholders: Political Practices in Washington’s Virginia. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1952. 180 p.

Tager J. Boston Riots: Three Centuries of Social Violence. Boston: Northeastern University Press, 2001. 289 p.

Taylor W.H. Unity in Christ and Country: American Presbyterians in the Revolutionary Era, 1758–1801. Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2017. 186 p.

The American Revolution in New York: Its Political, Social and Economic Significance. Albany: The University of the State of New York, 1926. 371 p.

The Berg Companion to Fashion / ed. V. Steele. L.–N.Y.: Bloomsbury Publishing, 2019. 800 p.

Thompson P. Rum Punch and Revolution: Taverngoing and Public Life in Eighteenth-Century Philadelphia. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2010. 296 p.

Tise L.E. The American Counterrevolution: A Retreat from Liberty, 1783–1800. Mechanicsburg, Pa.: Stackpole Books, 1998. 634 p.

Toner J. Medical Progress and Education: Before and During the War of Independence. Carlisle, Mass.: Applewood Books, 2010. 120 p.

Trattner W. From Poor Laws to Welfare State: A History of Social Welfare in America. N.Y.: Free Press, 1999. 464 p.

Travers L. Celebrating the Fourth: Independence Day and the Rites of Nationalism in the Early Republic. Amherst: Univ. of Massachusetts Press, 1997. 288 p.

True Crime: Maryland: The State’s Most Notorious Criminal Cases / ed. Okonowicz. Mechanicsburg, Penn.: Stackpole Books, 2009. 144 p.

Volo J.M., Volo D. Family Life in 17th- and 18th-Century America. Westport, Conn.: Greenwood Press, 2005. 328 p.

Ward H.M. The War for Independence and the Transformation of American Society: War and Society in the United States, 1775–83. L.: UCL Press, 1999. 320 p.

Warfel H.R. Noah Webster. Schoolmaster to America. N.Y.: Octagon Books, 1966. 460 p.

Wilmer S.E. Theatre, Society and the Nation: Staging American Identities. Cambridge: University Press, 2002. 281 p.

White D., Bay M., Martin W.E. Freedom on My Mind: A History of African Americans: 2 vols. Boston: Bedford St. Martin’s, 2013.

Yokota K.A. Unbecoming British: How Revolutionary America Became a Postcolonial Nation. Oxford: Oxford University Press, 2014. 368 p.

Young A.F. Liberty Tree: Ordinary People and the American Revolution. N.Y.: New York University Press, 2006. 419 p.

Young A.F. Masquerade: The Life and Times of Deborah Sampson, Continental Soldier. N.Y.: Alfred A. Knopf, 2004. 417 p.

Young A.F. The Democratic Republicans of New York: The Origins, 1763–1797. Chapel Hill: UNC Press Books, 2012. 656 p.

Young A.F. The Shoemaker and the Tea Party: Memory and the American Revolution. Boston: Beacon Press, 1999. 288 p.

Список сокращений

АЕ – Американский ежегодник

ВИ – Вопросы истории

ННИ – Новая и новейшая история

AHR – The American Historical Review

DHRC – The Documentary History of the Ratification of the Constitution: 29 vols. / ed. M. Jensen e.a. – Madison: State Historical Society of Wisconsin, 1976–2017.

DHFFC – The Documentary History of the First Federal Congress: 22 vols. / ed. Ch.B. Bickford e.a. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1972–2017.

EAS – Early American Studies

JAH – Journal of American History.

JCC – Journals of the Continental Congress. 1774–1789: 34 vols. / ed. W.Ch. Ford. Washington, D.C.: U.S. Govt. print off., 1904–1937.

JER – Journal of the Early Republic

LDC – Letters of Delegates to Congress, 1774–1789: 26 vols. / ed. P.H. Smith. Washington, D.C.: Library of Congress, 1976–2000.

MHR – Massachusetts Historical Review

NEQ – The New England Quarterly

PMHB – Pennsylvania Magazine of History and Biography

VMHB – The Virginia Magazine of History and Biography

WMQ – The William and Mary Quarterly

Хронология основных событий

1607 – основан Джеймстаун (Виргиния) – первое постоянное английское поселение в Северной Америке.

1609–1610 – «голодные годы» в Джеймстауне.

1619 – первое заседание Палаты бургесов (законодательного собрания) Виргинии. В Виргинии принят первый закон, регулирующий качество табака. В Виргинию привезены первые рабы из Африки.

1620 – прибытие в Америку «отцов-пилигримов» на корабле «Мэйфлауэр». Основание колонии Новый Плимут (позднее вошла в состав Массачусетса).

1621 – в Новом Плимуте совершено первое бракосочетание.

1624 – после банкротства Виргинской компании Виргиния переходит под управление английской короны.

1630 – основание Бостона. Первое заседание генерального совета (законодательного собрания) Массачусетса. Губернатор Массачусетса Джон Уинтроп произносит проповедь, в которой сравнивает Новую Англию с градом на холме.

1632 – барон Балтимор получает королевскую хартию на создание Мэриленда.

1636 – создан Гарвардский колледж в Кембридже (Массачусетс).

1638 – в Новой Англии издается первый альманах.

1641 – принят «Свод вольностей» Массачусетса.

1643 – первый развод в Массачусетсе.

1649 – в Массачусетсе принят первый закон о здравоохранении.

1651 – в Массачусетсе принят акт, запрещающий кружева, золотое и серебряное шитье, рукава с прорезями.

1657 – в Бостоне создано Шотландское благотворительное общество.

1660 – квакерша Мэри Дайер прибывает в Бостон в нарушение законодательного запрета и приговорена за это к смертной казни.

1661 – Виргиния становится первой колонией, на территории которой рабство признано законным.

1663 – учреждена колония Каролина.

1664 – по итогам Второй англо-голландской войны Великобритания получает Новые Нидерланды и переименовывает эту территорию в Нью-Йорк. Город Нью-Йорк получает статус city.

1665 – в Аккомаке (Виргиния) состоялась первая театральная постановка в Северной Америке.

1669 – Джон Локк пишет «фундаментальные конституции» для Каролины (не вступили в силу).

1670 – основание Чарльстона.

1678 – в Бостоне появляется пожарная служба.

1681 – создание Пенсильвании.

1682 – основание Филадельфии. «Великий закон» Пенсильвании запрещает театральные представления, маскарады, азартные игры, бычью травлю, петушиные бои.

1690 – Массачусетс становится первой колонией, выпустившей собственные бумажные деньги.

1692–1693 – ведовской процесс в Сэйлеме (Массачусетс).

1693 – в Каролине начинается выращивание риса. В Виргинии создан колледж Вильгельма и Марии.

1699 – Парламент запрещает экспорт шерстяных тканей из колоний.

1701 – Филадельфия получает статус city. В Коннектикуте создан Йельский колледж.

1704 – в Бостоне начинается издание первой успешной газеты. В Южной Каролине организован первый невольничий патруль (slave patrol).

1705 – Палата бургесов принимает невольничий кодекс для Вирги-

нии.

1712 – восстание рабов в Нью-Йорке.

1716 – открытие первого театра в Уильямсберге (Виргиния).

1721 – эпидемия оспы в Бостоне. В Бостоне сделана первая в Америке прививка от оспы.

1727 – в Бостоне принят закон, ограничивающий въезд грузового транспорта в город.

1728 – Бенджамин Франклин создает «Клуб кожаных фартуков» («хунту») в Филадельфии.

1730 – в Чарльстоне создано Общество св. Андрея.

1731 – создана первая масонская ложа в Северной Америке. В Нью-Йорке принято постановление, обязывающее жителей содержать в порядке мостовую перед своими домами. В Филадельфии основана «Библиотечная компания».

1732 – в семье Огастина Вашингтона и Мэри Болл рождается сын Джордж (22 февраля н. ст.). Основана колония Джорджия. Шляпный акт Парламента запрещает производить меховые шапки в колониях. В Нью-Йорке открыт театр на Нассау-стрит.

1733 – начинается издание «Альманаха бедного Ричарда» Бенджамина Франклина. Парламент вводит налог на мелассу из французских колоний.

1734 – начало «Великого пробуждения».

1735 – Джорджия запрещает у себя рабство.

1736 – в Филадельфии создается Объединенная пожарная компания (франклиновская ведерная бригада).

1739 – восстание рабов в Южной Каролине (восстание Стоно).

1740 – Южная Каролина принимает Негритянский акт, который запрещает рабам собираться группами, зарабатывать деньги, учиться писать. Кроме того, владельцам разрешается убивать непокорных рабов в случае необходимости. Закон остается в силе до 1865 г.

1741 – восстание рабов и серия разрушительных пожаров в Нью-Йорке. Джонатан Эдвардс произносит одну из самых известных проповедей «Великого пробуждения» – «Грешник в руках разгневанного Бога».

1742 – Бенджамин Франклин изобретает малогабаритный чугунный камин.

1743 – «Клуб кожаных фартуков» преобразован в Американское философское общество.

1744 – первое упоминание мороженого в Северной Америке.

1745 – в Аннаполисе (Мэриленд) открыт Вторничный клуб.

1746 – в Нью-Джерси создан Принстонский колледж.

1750 – в Массачусетсе запрещены театральные представления.

1751 – открытие больницы в Филадельфии. Джорджия переходит под контроль британской короны и легализует рабство.

1752 – Великобритания и ее колонии переходят на григорианский календарь. Бенджамин Франклин изобретает громоотвод. В Северной Америке появляется первая профессиональная актерская труппа (Старая американская компания).

1753 – Бенджамин Франклин назначен генеральным почтмейстером колоний.

1754 – начинаются столкновения между английскими и французскими колонистами на западе Виргинии. В Олбани собирается межколониальный конгресс, обсудивший возможность более тесного союза колоний. В Нью-Йорке создан Королевский колледж (ныне Колумбийский университет).

1755 – экспедиция Брэддока с целью захвата французского форта Дюкен, в которой участвует Джордж Вашингтон.

1756–1763 – Семилетняя война.

1759–1760 – английское завоевание Канады.

1759 – Джордж Вашингтон женится на Марте Кастис; молодожены вместе с детьми Марты от первого брака поселяются в поместье Маунт-Вернон.

1760 – коронация Георга III. Опустошительный пожар в Бостоне. В Уильямсберге (Виргиния) открывается благотворительная школа для темнокожих детей.

1762 – в Пенсильвании принят Акт о состоянии улиц.

1763–1765 – война Понтиака.

1763 – королевская прокламация Георга III устанавливает западную границу североамериканских колоний (Аллеганский акт). «Пакстоновы парни» устраивают резню индейцев племени конестога (в Пенсильвании).

1764–1771 – движение «регуляторов» в Северной Каролине.

1764 – Парламент принимает Сахарный акт и Денежный акт, запретивший колониям выпускать собственные бумажные деньги. Создание первого комитета связи в Бостоне. Пятьдесят бостонских купцов решают не покупать предметы роскоши из Великобритании.

1765 – принятие английским Парламентом Акта о гербовом сборе и Акта о постое. Работа Конгресса гербового сбора (7–25 октября). В Бостоне появляется «древо свободы». Основание Колледжа филадельфийского медицинского департамента.

1766 – после масштабных протестов в колониях Парламент аннулирует Акт о гербовом сборе. В Нью-Йорке установлен первый столп свободы. В Филадельфии построен Саутуоркский театр. В Филадельфии появляется клуб охотников на лис.

1767 – Парламент принимает Акты Тауншенда, вводящие пошлины на ряд товаров, импортируемых в колонии. Приостановка британским Парламентом деятельности ассамблеи Нью-Йорка за сопротивление Акту о постое 1765 г. В Нью-Йорке открыт театр на Джон-стрит.

1768 – губернатор Массачусетса распускает генеральный совет (законодательное собрание) колонии. Купцы Бостона и Нью-Йорка договариваются о бойкоте британских товаров до отмены Актов Тауншенда. В Бостоне высаживаются английские войска.

1769 – Парламент призывает к большей суровости по отношению к колонистам. В Нью-Гэмпшире создан Дартмутский колледж.

1770 – «битва на Голден-хилл» – столкновение между колонистами и английскими солдатами в Нью-Йорке. «Бостонская бойня» (5 марта).

1772 – первое общество св. Таммани создано в Филадельфии; впоследствии организация стала общенациональной.

1773 – Парламент принимает Чайный акт. Колонисты в большинстве портовых городов принимают решение не допустить выгрузки чая. «Бостонское чаепитие» (17 декабря).

1774 – английский Парламент принимает «Нестерпимые акты». В Аннаполисе сожжен корабль «Пегги Стюарт» с грузом чая («аннаполисское чаепитие», 19 октября). В Гринвиче (Нью-Джерси) взламывают склад с запасами чая и сжигают этот чай («гринвичское чаепитие», 22 декабря). Работа Первого континентального конгресса (5 сентября – 26 октября). Конгресс принимает «Континентальную ассоциацию»; согласно этому документу, вводится запрет импорта в североамериканские колонии, а также запрещаются все виды «экстравагантности и расточительства». Оспенный бунт в Марблхеде (Массачусетс).

1775 – сражения при Конкорде и Лексингтоне. Начало Войны за независимость США (19 апреля). Начало работы Второго континентального конгресса (10 мая). Конгресс принимает решение о создании Континентальной армии; Джордж Вашингтон назначен главнокомандующим. Конгресс начинает эмиссию континентальных долларов. Георг III объявляет колонии находящимися в состоянии мятежа (23 августа). Англичане уничтожают городок Фалмут в Массачусетсе. Королевский губернатор Виргинии Данмор обещает свободу рабам мятежных американцев.

Первое испытание подводной лодки Бушнелла. Конгресс создает почтовую службу.

1776 – Нью-Гэмпшир первым из штатов принимает свою конституцию (5 января). Опубликован памфлет Томаса Пейна «Здравый смысл». Освобождение Бостона от английской оккупации (17 марта). Конгресс рекомендует всем провинциям (колониям) создать независимые от британской короны органы власти (10 мая). Провозглашение независимости США (4 июля). Сражение при Лонг-Айленде, в результате которого Нью-Йорк оказался во власти англичан (27 августа).

В Нью-Йорке сносят памятник Георгу III (9 июля). Разрушительный пожар в Нью-Йорке, уничтоживший до четверти городских зданий (20–21 сентября). Конвент новоанглийских штатов устанавливает максимум цен на ряд товаров.

1777 – английские регулярные войска сожгли и разграбили городок Дэнбери (Коннектикут). Англичане оккупируют Филадельфию (26 сентября). Победа американской армии при Саратоге; одна из ключевых побед Войны за независимость (17 октября).

Вермонт провозглашает себя независимой республикой; его конституция включает запрет рабства и кабальной службы. Второй континентальный конгресс принимает проект «Статей Конфедерации и вечного союза». Первый общенациональный День благодарения (18 декабря). Начало зимовки Континентальной армии в Вэлли-Фордж. Противооспенная прививка становится обязательной в Континентальной армии.

1778 – заключение франко-американского альянса (6 февраля). В Филадельфии организован лоялистский праздник «мешьянца» (18 мая). Английские войска покидают Филадельфию (июнь). Резня в долине Вайоминг (Пенсильвания), организованная лоялистами и союзными им ирокезами (3 июля). Англичане и ирокезы устраивают резню в Вишневой долине (штат Нью-Йорк, 11 ноября). Англичане оккупируют Саванну (штат Джорджия).

1779 – экспедиция Салливэна против союзных англичанам ирокезов. В Пенсильвании принят Акт о пресечении порока и аморальности; запрещены петушиные бои, конские скачки, стрелковые состязания. В колледже Вильгельма и Марии (Виргиния) создан первый в Америке юридический факультет. В Филадельфии происходит «форт-уилсоновский бунт» против роста цен.

1780 – англичане оккупируют Чарльстон. Переход Бенедикта Арнольда на сторону англичан. Высадка союзного французского корпуса в Ньюпорте (Род-Айленд). Пенсильвания, первой из штатов, отменяет рабство. Англикане Мэриленда впервые называют себя «протестантской епископальной церковью». В Коннектикуте открыта первая школа только для девочек.

1781 – ратификация «Статей Конфедерации и вечного союза» – первой Конституции США (1 марта). Сражение при Йорктауне завершается капитуляцией английской армии под командованием Корнуоллиса (19 октября). Мятеж пенсильванских полков. В Гарварде открывается медицинское отделение. Создан Банк Северной Америки.

1782 – Палата общин голосует против продолжения войны в Америке, тем самым неофициально признав независимость США. В Париже подписан предварительный мир между Великобританией и США. Завершение английской оккупации Чарльстона. В Виргинии принят закон, облегчивший отпуск рабов на волю.

1783 – Ньюбургский заговор в Континентальной армии. Солдатский мятеж в Филадельфии. Согласно Парижскому мирному договору Великобритания признает независимость США (3 сентября). Английские войска покидают Нью-Йорк (25 ноября). Джордж Вашингтон дает прощальный обед для своих офицеров в нью-йоркской таверне «Фраунсес» (4 декабря). Конгресс официально принимает отставку Джорджа Вашингтона (23 декабря).

Создано «Общество Цинциннатов». Отмена рабства в штатах Коннектикут, Массачусетс и Род-Айленд. Чарльстон получает статус city. Ной Уэбстер начинает проект создания «Грамматического института» – методического комплекса по обучению родному языку.

1784 – Конгресс ратифицирует Парижский мирный договор. На территории современного Теннесси создается самопровозглашенное государство Франклин (или Фрэнкленд). Первый американский корабль, «Императрица Китая», отправляется в Кантон. Коннектикут предлагает премии за разведение тутовых деревьев и производство сырцового шелка. Бенджамин Франклин изобретает бифокальные очки.

1785 – создано Нью-йоркское общество по освобождению рабов. Начинается строительство Потомакского канала. В Бостоне открыт «Клуб Сан-Суси».

1786–1787 – восстание под предводительством Дэниэля Шейса в Массачусетсе.

1786 – в Аннаполисе собирается конвент, который рекомендует разработку поправок к «Статьям Конфедерации». В Виргинии принят Билль о религиозной свободе. Отмена рабства в штате Нью-Джерси.

1787 – работа Конституционного конвента в Филадельфии (25 мая –17 сентября). Делавэр первым из штатов ратифицирует новую федеральную Конституцию (7 декабря). Принят Северо-Западный ордонанс, определивший порядок управления на Старом Северо-Западе (Огайо и соседние штаты).

Основано Филадельфийское общество облегчения страданий в государственных тюрьмах. В Филадельфии открыта академия молодых леди. Джон Фитч проводит успешные испытания парохода.

1788 – новая федеральная Конституция официально вступает в силу после ратификации девятью штатами (21 июня). Начинаются первые выборы в Конгресс США. Начинаются президентские выборы (15 декабря).

В Филадельфии создано «Общество поощрения мануфактур и полезных искусств».

1789 – Джордж Вашингтон единогласно избран президентом США (10 января). Открытие первой сессии федерального Конгресса (4 марта). Инаугурация Джорджа Вашингтона (30 апреля). Северная Каролина ратифицирует Конституцию США (21 ноября).

В Коннектикуте создано первое общество трезвости в США.

1790 – временной столицей становится Филадельфия. Первая перепись населения США; по ее данным население составляет 3,929 млн чел., в том числе 698 тыс. рабов. Род-Айленд ратифицирует Конституцию США последним из тринадцати первоначальных штатов.

1791 – ратификация первых десяти поправок к Конституции, составивших Билль о правах. Вермонт вступает в Союз и становится четырнадцатым штатом. Местом для строительства постоянной столицы выбран берег р. Потомак. Создан первый Банк США.

1792 – Кентукки вступает в Союз в качестве пятнадцатого штата. Несмотря на законодательный запрет, в Бостоне открывается «Театр на Дощатой улице».

1793 – начинается второй президентский срок Джорджа Вашингтона. Принятие Конгрессом первого Закона о беглых рабах. Эли Уитни изобретает хлопкоочистительную машину. Эпидемия желтой лихорадки в Филадельфии. Губернатор Массачусетса закрывает «Театр на Дощатой улице».

1794 – «Мятеж из-за виски» на западе Пенсильвании. Индейские племена Старого Северо-Запада разгромлены в сражении при Фоллен-Тимберс. В Пенсильвании построена Ланкастерская дорога – первая «дорога с заставами» в США.

1795 – американцы получают право свободной навигации по Миссисипи.

1796 – Теннесси вступает в Союз. Английский врач Эдвард Дженнер открывает вакцинацию. Выходит в свет книга Амелии Симмонс «Американская кулинария». Джордж Вашингтон отказывается в третий раз выставлять свою кандидатуру на президентских выборах.

1797 – Вторым президентом США становится Джон Адамс.

1798–1801 – «квази-война» между США и Францией.

1799 – Джордж Вашингтон умирает в своем поместье Маунт-Вернон (14 декабря). В Нью-Йорке принят закон о постепенной отмене рабства.

Примечания

1

Цит. по: Friedman L. The Inventors of the Promised Land. N.Y., 1975. P. 20–21.

2

Th. Jefferson to Brissot de Warville. Aug. 16, 1786 // Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 10. P. 262.

3

Dunlap W. The Father: Or, American Shandyism, a Comedy. N.Y., 1887. P. 13. Данлэп, Уильям (1766–1839) – американский актер и драматург, продюсер нью-йоркского театра на Джон-стрит. Его пьеса «Отец» (1789) была второй комедией, написанной в США.

4

Charleston Columbian Herald. June 5, 1788.

5

T. Pickering to Ch. Tillinghast. Dec. 24, 1787 // Commentaries on the Constitution: Public and Private: 4 vols. / ed. M. Jensen. Madison, 1981–1986. Vol. 2. P. 194.

6

См. об этом: Main J.T. Government by the People. The American Revolution and the Democratization of the Legislatures // WMQ. Vol. 23 (July 1966). P. 391–407.

7

McDonnell M.A. A World Turned «Topsy Turvy»: Robert Munford, «The Patriots», and the Crisis of the Revolution in Virginia // WMQ. Vol. 61. No. 2 (Apr., 2004). P. 235.

8

Adams J. Papers. Ser. 3: 20 vols. / ed. R.J. Taylor. Cambridge, Mass., 1977–2020. Vol. 4. P. 124.

9

См. об этом: Алентьева Т.В., Филимонова М.А. Просветительские идеи и революционный процесс в Северной Америке. СПб., 2021.

10

J. Adams to Mercy Otis Warren. Jan. 8, 1776 // Adams J. Papers. Vol. 3. P. 397–398.

11

См.: DHRC. Vol. 21. P. 1490–1492. Ратификационные конвенты отдельных штатов собирались в 1787–1788 гг. для решения вопроса о ратификации федеральной Конституции.

12

История частной жизни: 5 т. / под ред. Ф. Арьеса, Ж. Дюби. М., 2017–2019. Т. 4. С. 23.

13

Героиня пьесы носит искусственное «говорящее» имя от латинского прилагательного «mirus» (ж.р. «mira») – «необыкновенный», «поразительный», «чудесный». Возможна также отсылка к шекспировской Миранде.

14

Munford R. A Collection of Plays and Poems, by the Late Col. Robert Munford, of Mecklenburg County, in the State of Virginia. Petersburg, 1798. P. 81.

15

Rush B. Considerations upon the present Test-law of Pennsylvania… Phila., 1785. P. 21.

16

J. Murray to Elisabeth Smith. Sept. 1, 1777 // Letters from America, 1773 to 1780: being the letters of a Scots officer, Sir James Murray, to his home during the War of American Independence / ed. Eric Robson. Manchester, 1951. P. 48.

17

Conway S. To Subdue America: British Army Officers and the Conduct of the Revolutionary War // WMQ. Vol. 43. No. 3 (Jul., 1986). P. 392.

18

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 103.

19

Там же. С. 31.

20

Letter from John Andrews to William Barrell. May 6, 1775. URL: https://www.masshist.org/database/viewer.php?pid=21&ft=Siege%20of%20 Boston&item_id=2049 (дата обращения: 8.10.2021).

21

J. Murray to Elisabeth Smith. Sept. 1, 1777 // Letters from America. P. 29.

22

Шпионаж и разведка были хорошо поставлены в армии Вашингтона. См.: Короткова С.А. «355» и другие агенты генерала Дж. Вашингтона // Американистика. Актуальные подходы и современные исследования. Вып. 2. Памяти Н.Н. Болховитинова / под ред. Т.В. Алентьевой. Курск, 2009. С. 38–44.

23

W. Livingston to G. Washington. Nov. 22, 1777 // Washington G. The Papers: Revolutionary War Series: 27 vols. / ed. Ph.D. Chase. Charlottesville: University Press of Virginia, 1985–2020. Vol. 12. P. 354.

24

Acts of the Council and General Assembly of the State of New-Jersey: From the Establishment of the Present Government, and Declaration of the Independence, to the End of the First Sitting of the Eighth Session, on the 24th Day of December, 1783… Trenton, 1784. P. 60.

25

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures, Dangers and Sufferings of a Revolutionary Soldier; interspersed with anecdotes of incidents that occurred within his own observation. Hallowell, Me, 1830. P. 148.

26

Nash G.B. The Forgotten Fifth: African Americans in the Age of Revolution. Cambridge, 2006; Филимонова М.А. Ранний аболиционизм в Америке во взглядах «отцов-основателей» // ННИ. 2012. № 4. С. 95–107.

27

Фанейл-холл – излюбленное место революционных митингов в Бостоне 1770-х гг.

28

Тори, или лоялисты – сторонники британской короны в Америке. Соответственно, сторонники революции назывались вигами, или патриотами.

29

Connecticut Courant. Febr. 5, 1782.

30

Андре, Джон (1751–1780) – майор британской армии и глава ее разведывательных операций в Америке. Впоследствии он был захвачен американцами и казнен как шпион.

31

Мантуя – парадное платье особого покроя. См. подробнее в гл. 11.

32

Haulman K. Fashion and the Culture Wars of Revolutionary Philadelphia // WMQ. Vol. 62. No. 4 (Oct. 2005). P. 654.

33

Rebels and Redcoats: The American Revolution through the Eyes of Those That Fought and Lived It / ed. G. F. Scheer and H. F. Rankin. Cleveland, 1957. Р. 362–363; Fuller R. Theaters of the American Revolution: The Valley Forge «Cato» and the Meschianza in Their Transcultural Contexts // Early American Literature. Vol. 34. No. 2 (1999). P. 126–146. P. 137–138; Sargent W. The Life and Career of Major John André, Adjutant-General of the British Army in America. Boston, 1861. P. 172; Fisher D.E. Social Life in Philadelphia during the British Occupation // Pennsylvania History: A Journal of Mid-Atlantic Studies. Vol. 37. No. 3 (July 1970). P. 251.

34

Sargent W. The Life and Career of Major John André. P. 181.

35

Американская революция в женских дневниках. С. 109.

36

Conway S. To Subdue America. P. 385–386.

37

Пейн, Томас (1737–1809) – англо-американский публицист и политический деятель. Наиболее известен его памфлет «Здравый смысл», призывавший к независимости североамериканских колоний.

38

Пэйн Т. Избранные сочинения / под ред. М.П. Баскина. М., 1959. С. 71.

39

Арнольд, Бенедикт (1741–1801) – генерал-майор Континентальной армии, перешедший на сторону англичан.

40

Burns E. The Smoke of the Gods: A Social History of Tobacco. Phila., 2007. P. 95–96; Lender M.E., Martin J.K. A Traitor’s Epiphany: Benedict Arnold in Virginia and His Quest for Reconciliation // The Virginia Magazine of History and Biography. Vol. 125. No. 4 (2017). P. 314–357.

41

Berkin C. Revolutionary Mothers: Women in the Struggle for America’s Independence. N.Y., 2005. P. 41.

42

Hsiung D.C. Food, Fuel, and the New England Environment in the War for Independence, 1775–1776 // NEQ. Vol. 80. No. 4 (Dec., 2007). P. 631–632.

43

Книппель – разновидность снарядов. Состоял из двух ядер, соединенных железным стержнем или цепью.

44

The Spirit of 1776: The Story of the American Revolution as Told by Participants / ed. H.S. Commager and R.B. Morris. N.Y., 1967. P. 172.

45

Адамс, Абигайль (1744–1818) – первая леди США в 1797–1801 гг., жена второго президента США Джона Адамса и мать шестого президента США Джона Куинси Адамса.

46

Adams Family Correspondence: 4 vols. / ed. L.H. Butterfield. Cambridge, Mass., 1963. Vol. 1. P. 313.

47

Willis W. The History of Portland, from 1632 to 1864. Portland, Maine, 1865. P. 521–523.

48

Пер. М. Сергеева.

49

Stiles E. The literary diary / ed. F.B. Dexter. N.Y., 1901. P. 480.

50

Resch J. The Revolution as a People’s War: Mobilization in New Hampshire // Hungarian Journal of English and American Studies (HJEAS). Vol. 18. No. 1/2 (Spring-Fall, 2012). P. 396.

51

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures… P. 14.

52

Пер. И. Копостинской.

53

JCC. Vol. 2. P. 91.

54

Wright R.K. «Nor Is Their Standing Army To Be Despised»: The Emergence of the Continental Army as a Military Institution // Arms and Independence: The Military Character of the American Revolution / ed. R. Hoffman, P.J. Albert. Charlottesville, Va., 1984. P. 50–74.

55

G. Washington to J. Hancock. Febr. 9, 1776 // Washington G. The Papers: Revolutionary War Series. Vol. 3. P. 276.

56

Монтгомери, Ричард (1738–1775) – ирландский военный, генерал-майор Континентальной армии. Вместе с Бенедиктом Арнольдом возглавлял американскую экспедицию в Канаду в 1775 г.

57

Сервенты, законтрактованные слуги – слуги, подписывавшие кабальный контракт на несколько лет. На время действия контракта сервент оказывался фактически на положении раба. Чаще всего иммигранты отрабатывали таким образом свой проезд в Америку.

58

Skelton W.B. The Confederation Regulars: A Social Profile of Enlisted Service in America’s First Standing Army // WMQ. Vol.46 (Oct. 1989). P. 770–785; Royster Ch. A Revolutionary People at War: The Continental Army and American Character, 1775–1783. Chapel Hill, 1979. Р. 134–135; Martin J.K., Lender M.E. A Respectable Army: The Military Origins of the Republic, 1763–1789. Arlington Heights, Ill., 1982. Р. 93.

59

Сражение при Саратоге (17 октября 1777 г.) – одно из ключевых сражений Войны за независимость, по итогу которого капитулировала британская армия под командованием генерал-лейтенанта Бергойна.

60

URL: https://historyofmassachusetts.org/native-americansrevolutionary-war/ (дата обращения: 8.10.2021).

61

О зимовке Континентальной армии в Вэлли-Фордж см. ниже.

62

Waldo A. Diary of Surgeon Albigence Waldo, of the Connecticut Line // PMHB. Vol. 21. No. 3 (1897). P. 319.

63

Virginia Gazette (Dixon and Hunter). July 4, 1777.

64

Сражение при Банкер-хилл (17 июня 1775 г.) – первое крупное сражение Войны за независимость, состоявшееся к северу от Бостона. Сражение при Стоуни-Пойнт (16 июля 1779 г.) имело место в штате Нью-Йорк.

65

White D., Bay M., Martin W.E. Freedom on My Mind: A History of African Americans: 2 vols. Boston, 2013. Vol. 1. P. 124–127.

66

Короткова С.А. Дебора Сэмпсон: «кавалерист-девица» Американской революции // Российско-американские отношения: конец XVIII – начало XX вв. М., 2008. С. 193–203; см. также о роли женщин в революции: Короткова С.А. Флаг Бетси Росс // АЕ. 2007. М., 2009. С. 15–20.

67

Гамильтон, Александр (1757–1804) – участник Войны за независимость, адъютант Джорджа Вашингтона, впоследствии министр финансов США.

68

J. Murray to Elisabeth Smith. Sept. 1, 1777 // Letters from America. P. 33.

69

Mrs. Reed to Mr. De Berdt. June 24, 1775 // Reed W.B. The life of Esther De Berdt, afterwards Esther Reed, of Pennsylvania. Philadelphia, 1853. P. 217.

70

Gabriel M.P. Major General Richard Montgomery: The Making of an American Hero. Madison e.a., 2002. P. 79.

71

Веленевая ткань – тонкая прозрачная льняная или хлопчатобумажная ткань, имитирующая веленевую бумагу.

72

JCC. Vol. 19. P. 206–207.

73

Regulations for the order and discipline of the troops of the United States. Exeter [N.H.], 1794.

74

URL: https://stihi.ru/2013/11/10/5139 (дата обращения: 14.03.2022). Перевод Максима Железного.

75

Короткова С.А. Легендарная Молли Питчер // АЕ. 2010. М., 2010. С. 186–192.

76

G. Washington to Th. Jefferson. Sept. 26, 1785 // Washington G. The Papers: Confederation Series: 6 vols. / ed. W.W. Abbot. Charlottesville and London, 1992–1997. Vol. 3. P. 282–283.

77

Сент-Клер, Артур (1737–1818) – губернатор Северо-Западной территории (совр. штаты Огайо, Иллинойс и др.). В 1791 г. потерпел тяжелое поражение в войне с индейскими племенами.

78

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures… P. 99.

79

Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C., 1931–1944. Vol. 2. P. 114.

80

Ли, Чарльз (1732–1782) – генерал-майор Континентальной армии. Был заместителем Вашингтона, но в 1776 г. попал в плен к англичанам. Гейтс, Горацио (1727–1806) – генерал-майор Континентальной армии; его триумфом была победа при Саратоге.

81

W. Tudor to J. Adams. July 19, 1775 // Adams J. Papers. Ser. 3: 12 vols. / ed. R.J. Taylor. Cambridge, Mass., 1977–2004. Vol. 3. P. 79.

82

Kapp F. The Life of F. W. Von Steuben. N.Y., 1859. P. 637–638.

83

Ibid. P. 123.

84

Ibid. P. 194.

85

Грин, Натанаэль (1742–1786) – генеральный квартирмейстер Континентальной армии; в 1780–1783 гг. командовал американскими войсками на Юге США.

86

Памятники Штойбену воздвигнуты в Вашингтоне в Лафайет-сквер, рядом с Белым домом и в Вэлли-Фордж.

87

G. Washington to J. Hancock. Febr. 9, 1776 // Washington G. The Papers: Revolutionary War Series. Vol. 3. P. 276.

88

The Boston-Gazette, and Country Journal. Aug. 24, 1767.

89

JCC. Vol. 2. P. 119: Vol. 5. P. 806.

90

Thacher J. A Military Journal During the American Revolutionary War, from 1775 to 1783. Boston, 1827. P. 182.

91

Regulations for the order and discipline of the troops… P. 41–43.

92

Ibid. P. 44–45.

93

J. Adams to D. Hitchcock. Oct. 1, 1776 // LDC. Vol. 5. P. 271.

94

В настоящее время это национальный исторический парк, где воссоздан быт солдат и офицеров 1777–1778 гг. См.: Алентьева Т.В. Историко-культурное наследие США. Заметки американиста. Курск, 2018. С. 211–217.

95

Zucker A.E. General de Kalb, Lafayette’s Mentor. Chapel Hill, 1966. P. 162.

96

Washington G. The Writings. Vol. 10. P. 192.

97

J. de Lafayette to Madame de Lafayette. Jan. 6, 1778 // Memoirs, Correspondence and Manuscripts of General Lafayette: 3 vols. L., 1837. Vol. 1. P. 142.

98

W. Livingston to G. Washington. Nov. 22, 1777 // Washington G. The Papers: Revolutionary War Series. Vol. 12. P. 354.

99

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures… P. 83.

100

Короткова С.А. Невоенные факторы в жизни лагеря Вэлли-Фордж // Война в американской культуре: тексты и контексты / под ред. В.И. Журавлевой, И.В. Морозовой, Х.Б. Фернандеса. М., 2017. С. 343, 356.

101

Намек на историческую хронику Уильяма Шекспира «Генрих IV». Фальстаф описывает своих рекрутов так: «Моя рота со всеми прапорщиками, капралами и лейтенантами представляет сборище оборванцев вроде Лазаря на картине… Можно подумать, будто это вернулись сто пятьдесят блудных сыновей, которые только еще вчера пасли свиней и питались объедками с помойки. По дороге нам встретился какой-то помешанный и спросил, с каких это виселиц посшибал я столько мертвецов? Свет не видал таких пугал» («Король Генрих IV», часть I, акт IV, сцена 2; пер. Б. Пастернака).

102

Zucker A.E. General de Kalb. P. 165.

103

Weedon G. Valley Forge Orderly Book. N.Y., 1902. P. 291.

104

Waldo A. Diary. P. 305.

105

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures… P. 56.

106

General Orders. Jan. 1, 1777 // Washington G. The Writings. Vol. 6. P. 466.

107

Waldo A. Diary. P. 310.

108

См. гл. 13.

109

General Orders. May 27, 1778 // Washington G. The Papers: Revolutionary War Series. Vol. 15. P. 235.

110

См.: Busch N.F. Winter Quarters: George Washington and the Continental Army at Valley Forge. N.Y., 1974; Montross L. The Story of the Continental Army. 1775–1783. N.Y., 1967. P. 241–245.

111

Короткова С.А. Невоенные факторы… С. 346.

112

Яковлев Н.Н. Вашингтон. М., 1973. С. 209–210.

113

Короткова С.А. Невоенные факторы… С. 347–348, 352.

114

Лука 3:14.

115

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures… P. 73. Неясно, что имеет в виду Мартин под словами Конгресса. В официальной прокламации цитируемых выражений не было.

116

Knight B. Prisoner Exchange and Parole in the American Revolution // WMQ. Vol. 48. No. 2 (Apr., 1991). P. 214.

117

Ibid. P. 211.

118

URL: https://www.masshist.org/database/viewer.php?pid=21&ft= Siege%20of%20Boston&item_id=1978 (дата обращения: 8.10.2021)

119

Это может показаться странным и шокирующим, но обращение в рабство как наказание практиковалось в Британской империи в XVIII в. Кроме восставших американцев, такая кара ждала якобитов.

120

Thomas E. John Paul Jones: Sailor, Hero, Father of the American Navy. N.Y., 2004. P. 67, 74.

121

Hoock H. Scars of Independence: America’s Violent Birth. N.Y., 2017. P. 222; Burrows E. Forgotten Patriots: The Untold Story of American Prisoners during the Revolutionary War. N.Y., 2008. P. 201.

122

I was a teenager in the American Revolution: 21 young patriots and two Tories tell their stories / ed. E.R. Metz. Jefferson, N.C., 2006. P. 42–44.

123

Orders to Lieutenant Colonel Samuel Blachley Webb. Jan. 8, 1777 // Washington G. The Papers: Revolutionary War Series. Vol. 8. P. 16.

124

Американская революция в женских дневниках. С. 317.

125

Символом американо-французского союза стала статуя Свободы в гавани Нью-Йорка работы французов: скульптора Бартольди и инженера Эйфеля. Она была подарена французами американскому народу к 100-летию независимости США.

126

Каграманов Ю.М. Бомарше и поставки оружия восставшей Америке // ННИ. 1978. №1. С. 151.

127

J. Jay to Beaumarchais. Jan. 15, 1779 // Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll. Charlottesville, 2010–2020. Vol. 1. P. 572.

128

Кастр Р. де. Бомарше. М., 2003. С. 245–246, 286–288.

129

Памятник Рошамбо и французским союзникам воздвигнут в Лафайет-сквере, наряду с памятником самому маркизу Лафайету, недалеко от Белого дома в Вашингтоне.

130

Американская революция в женских дневниках. С. 152.

131

Rochambeau. A commemoration by the Congress of the United States of America of the services of the French auxiliary forces in the war of independence by United States / ed. D.B.R. Keim. Washington, 1907. P. 428.

132

Memoirs, Correspondence and Manuscripts of General Lafayette. Vol. 1. P. 479.

133

Jean Jules Jusserand (1855–1932). With Americans of Past and Present Days. 1916. URL: https://www.bartleby.com/238/106.html (дата обращения: 8.10.2021).

134

Стайлз, Эзра (1727–1795) – конгрегационалистский священник, президент Йельского колледжа и один из основателей Брауновского университета.

135

Stiles E. The Literary Diary: 3 vols. / ed. F.B. Dexter. N.Y., 1901. Vol. 2. P. 473.

136

См. подробно: Филимонова М.А. Дихотомия «Свой/Чужой» и ее репрезентация в политической культуре Американской революции. СПб., 2019.

137

URL: https://www.battlefields.org/learn/articles/american-revolutionfaqs (дата обращения: 8.10.2021).

138

JCC. Vol. 24. P. 364.

139

Jacobs J.R. The Beginnings of the United States Army, 1783–1812. Princeton, 1947. P. 14–15.

140

B. Gilbert to Ch. Bruce, [June 10, 1783] // Gilbert B. Winding Down: The Revolutionary War Letters of Lieutenant Benjamin Gilbert of Massachusetts, 1780–1783: From His Original Manuscript Letterbook / ed. J. Shy. Michigan, 1989. P.107.

141

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures… P. 205.

142

E. Gerry to G. Washington. Jan. 13, 1778 // Washington G. The Papers: Revolutionary War Series. Vol. 13. P. 219.

143

JCC. Vol. 24. P. 206–210.

144

Veteran’s Pensions: The Law and Its Administration From the Revolutionary War to the Civil War By Edward F. Waite An Article from Harper’s new monthly magazine (Volume 86, Issue 512, January, 1893). URL: https:// socialwelfare.library.vcu.edu/social-security/veterans-pensions-early-history/ (дата обращения: 8.10.2021).

145

Таверна действует до сих пор, в ней сохраняется обстановка и атмосфера XVIII века.

146

Оставил все, чтобы служить республике (лат.).

147

Maryland Gazette. July 20, 1786.

148

Крест св. Людовика – высшая награда во Франции того времени.

149

Kapp F. The Life of F. W. Von Steuben… P. 564.

150

Ibid. P. 569–571.

151

The Freeman’s Journal or the North American Intelligencer. June 2, 1784.

152

Anglo-American Antimilitary Tracts, 1697–1830 / ed. R.H. Kohn. N.Y., 1979. P. 11.

153

Плешков В.Н. «Общество Цинцинната» // ВИ. 1973. №11. С. 217.

154

American Herald (Boston). Mar. 29, 1784; Austin J.T. The Life of Elbridge Gerry: 2 vols. N.Y., 1970. Vol. 1. P. 420.

155

Warren M.O. History of the Rise, Progress, and Termination of the American Revolution: 2 vols. Indianapolis, 1988. Vol. 2. P. 622; Яковлев Н.Н. Вашингтон. С. 273.

156

T. Jefferson to G. Washington. Apr. 16, 1784 // Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 7. P. 108.

157

Observations on the Institution of the Society. May 4, 1784 // Washington G. The Papers: Confederation Series. Vol. 1. P. 330–332.

158

The Boston-Gazette, and Country Journal. July 4, 1768.

159

Pennsylvania Gazette. Sept. 14, 1774.

160

«Король Георг» – лат.

161

Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C., 1931–1944. Vol. 4. P. 226.

162

JCC. Vol. 1. P. 127–128.

163

Munford R. A Collection of Plays and Poems, by the Late Col. Robert Munford, of Mecklenburg County, in the State of Virginia. Petersburg, 1798. P. 69.

164

Warner W.B. The Invention of a Public Machine for Revolutionary Sentiment: The Boston Committee of Correspondence // The Eighteenth Century. Vol. 50. No. 2/3 (Summer/Fall 2009). P. 152.

165

Адамс, Сэмюэль (1722–1803) – один из «отцов-основателей» США, создатель организации «Сынов Свободы», организатор «бостонского чаепития».

166

Adams S. Writings: 4 vols. / ed. H.A. Cushing. N.Y., 1968. Vol. 2. P. 337.

167

Ibid. P. 351.

168

S. Adams Wells to Th. Jefferson. Apr. 14, 1819 // Jefferson Th. The Papers: Retirement Series: 18 vols. / ed. J.J. Looney. Princeton, N.J., 2005–2022. Vol. 14. P. 225–228.

169

S. Adams to Samuel Cooper. Apr. 30, 1776 // Adams S. Writings. Vol. 3. P. 284.

170

JCC. Vol. 1. P. 36.

171

Ramsay D. The History of the American Revolution: 2 vols. Indianapolis, 1990. Vol. 1. P. 112.

172

Цит. по: Young A.F. Liberty Tree: Ordinary People and the American Revolution. N.Y., 2006. P. 53.

173

Bernard F. Select Letters on the Trade and Government of America. L., 1774. P. 43.

174

Morais H.M. Artisan Democracy and the American Revolution // Science & Society. Vol. 6. No. 3 (Summer, 1942). P. 239.

175

Irvin B.H. Clothed in Robes of Sovereignty: The Continental Congress and the People out of Doors. N.Y., 2014. P. 38.

176

Watson A.D. The Committees of Safety and the Coming of the American Revolution in North Carolina, 1774–1776 // The North Carolina Historical Review. Vol. 73. No. 2 (Apr. 1996). P. 148.

177

Seabury S. Letters of a Westchester Farmer. 1774–1775. N.Y., 1970. Р. 60–61.

178

Watson A.D. The Committees of Safety… P. 135.

179

Proceedings of the Committee of correspondence in New York. Committee-Chamber July 13, 1774. N.Y., 1774.

180

J. Jay to J. Morin Scott. June 22 [July 20] 1774 // Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll. Charlottesville, 2010–2020. Vol. 1. P. 92.

181

Bowman L. The Virginia County Committees of Safety, 1774–1776 // VMHB. Vol. 79. No. 3 (Jul., 1971). P. 329.

182

URL: https://www.ncpedia.org/anchor/committees-safety (дата обращения: 28.02.2022).

183

Irvin B.H. Tar, Feathers, and the Enemies of American Liberties, 1768–1776 // NEQ. Vol. 76. No. 2 (Jun., 2003). P. 216.

184

J. Madison to W. Bradford. Mar. 1775 // Madison J. The Papers. Congressional Series: 17 vols. / ed. W.T. Hutchinson and W.M.E. Rachal. Chicago – Charlottesville, 1962–1991. Vol. 1. P. 141.

185

Schaw J. Journal of a Lady of Quality Being the Narrative of a Journey from Scotland to the West Indies, North Carolina and Portugal in the Years 1774–1776. New Haven, 1921. P. 192.

186

Boston News-Letter. Jan. 2, 1775.

187

Adams J. Papers. Ser. 3: 20 vols. / ed. R.J. Taylor. Cambridge, Mass., 1977–2020. Vol. 2. P. 302.

188

Cohen N.S. The Philadelphia Election Riot of 1742 // PMHB. Vol. 92. No. 3 (Jul., 1968). P. 306–319; Parsons W.T. The Bloody Election of 1742 // Pennsylvania History: A Journal of Mid-Atlantic Studies. Vol. 36, No. 3 (July, 1969). P. 290–306.

189

Niles’ Weekly Register. Dec. 5, 1829.

190

Ratcliffe D. The Right to Vote and the Rise of Democracy, 1787–1828 // JER. Vol. 33. No. 2 (Summer 2013). P. 222–231.

191

См. подробнее в главе седьмой.

192

URL: https://encyclopediavirginia.org/entries/elections-in-colonialvirginia/ (дата обращения: 28.02.2022).

193

The Boston Evening-Post. June 5, 1769.

194

Цит. по: Squire P. The Rise of the Representative: Lawmakers and Constituents in Colonial America. Ann Arbor, 2017. P. 128–129.

195

The Statutes at Large: Being a Collection of All the Laws of Virginia, from the First Session of the Legislature, in the Year 1619 / ed. W.W. Hening. Phila., 1823. Vol. 3. P. 243.

196

Фригольдеры – свободные фермеры-землевладельцы.

197

Varga N. Election Procedures and Practices in Colonial New York // New York History. Vol. 41. No. 3 (July 1960). P. 266–267.

198

Plan or Frame of Government for the Commonwealth or State of Pennsylvania. Sect. 32. URL: https://avalon.law.yale.edu/18th_century/pa08.asp (дата обращения: 28.02.2022).

199

Greenberg K.S. Masters and Statesmen: The Political Culture of American Slavery. Baltimore – London, 1985. Р. 7.

200

Sydnor Ch.S. Gentlemen Freeholders: Political Practices in Washington’s Virginia. Chapel Hill, 1952. P. 34.

201

Цит. по: Isaac R. The Transformation of Virginia, 1740–1790. Chapel Hill, 2012. P. 111.

202

White Sh. «It Was a Proud Day»: African Americans, Festivals, and Parades in the North, 1741–1834 // JAH. Vol. 81. No. 1 (Jun., 1994). P. 13–50.

203

Boston Evening Post. Nov. 22. 1783.

204

Стейтхаус – здание, в котором заседали колониальные власти, позднее – власти штата. Ныне здание пенсильванского стейтхауса, как и Карпентерс-холл, является частью мемориального комплекса.

205

Letters of Members of the Continental Congress: 8 vols. / ed. E.C. Burnett. Washington, D.C., 1933–1963. Vol. 1. P. 6.

206

См. о нем: Алентьева Т.В. Историко-культурное наследие США. Заметки американиста. Курск, 2018. С. 207–211.

207

LDC. Vol. 8. P. 3.

208

J. Duane to Mary Duane. Sept. 21, 1777 // LDC. Vol. 8. P. 8.

209

J. Bartlett to J. Langdon. July 13, 1778 // LDC. Vol. 10. P. 268–270.

210

B. Hawkins to A. Martin. June 24, 1783 // LDC. Vol. 20. P. 364.

211

См.: Madison J. The Papers. Vol. 7. P. 176–180.

212

W.H. Drayton to the Carlisle Commissioners. Sept. 4, 1778 // LDC. Vol. 10. P. 569.

213

A Friend to Honesty. Boston Independent Chronicle. Jan. 10, 1788.

214

Adams J. Diary and Autobiography: 4 vols. / ed. L.C. Faber. Cambridge, Mass., 1961. Vol. 2. P. 100.

215

G. Read to Gertrude Read. [Sept. 25? 1774] // LDC. Vol. 1. P. 101.

216

P. Wingate to Mary Wingate Wiggin. Febr. 16, 1788 // LDC. Vol. 24. P. 648–649.

217

The Boston-Gazette, and Country Journal. Nov. 4, 1765.

218

LDC. Vol. 2. P. 17.

219

Irvin B.H. Clothed in Robes of Sovereignty. P. 25.

220

JCC. Vol. 3. P. 269.

221

JCC. Vol. 20. P. 481.

222

P. Wingate to Mary Wingate Wiggin. Febr. 16, 1788 // LDC. Vol. 24. P. 648–649.

223

Poughkeepsie Journal. Jan. 22, 1788.

224

F. Lewis to R.R. Livingston. July 15, 1779 // LDC. Vol. 13. P. 223.

225

JCC. Vol. 25. P. 820, 837–838.

226

J. McHenry to Margaret Caldwell. [Dec. 23, 1783] // LDC. Vol. 21. P. 221.

227

Life and Correspondence of Rufus King: 6 vols. / ed. Ch.R. King. N.Y., 1894–1900. Vol. 3. P. 545; Алентьева Т.В. Бенджамин Уэст – «отец американской живописи» // АЕ. 2015. М., 2016. С. 171–172.

228

DHFFC. Vol. 15. P. 16–17.

229

Лучинский Ю.В. Журналистика и проблемы формирования национальной социокультурной модели в Америке. Краснодар, 1997. С. 55–56.

230

Конгресс гербового сбора (7–25 октября 1765 г.) – межколониальный конгресс, призванный координировать протесты против Акта о гербовом сборе. Его реальная деятельность состояла в составлении петиций к королю и Палате лордов.

231

«Анти» – антифедералист, т.е. противник новой федеральной Конституции и созданной на ее основе власти.

232

DHFFC. Vol. 15. P. 32.

233

Быт. 49:13.

234

New York Daily Advertiser. Aug. 3. 1790.

235

Kurjack D.C. The «President’s House» in Philadelphia // Pennsylvania History: A Journal of Mid-Atlantic Studies. Vol. 20. No. 4 (Oct. 1953). P. 389.

236

Webster P. Political Essays on the Nature and Operation of Money, Public Finances and Other Subjects, published during the American War, and continued up to the present Year, 1791. Phila., 1791. P. 377.

237

Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 2. P. 272.

238

В наше время от Вашингтона (округ Колумбия) до Маунт-Вернона – полчаса езды на автомобиле.

239

Th. Mifflin to J. Adams. Mar. 3, 1797 // Adams J. The Works: 10 vols. / ed. by Ch.F. Adams. Boston, 1850–1856. Vol. 8. P. 530.

240

J. Adams to Th. Mifflin. Mar. 3, 1797 // Ibid. P. 531.

241

Kurjack D.C. The «President’s House» in Philadelphia. P. 393.

242

JCC. Vol. 34. P. 359–60, 384–85, 386, 399–401.

243

DHRC. Vol. 10. P. 1498.

244

Th.B. Wait to G. Thatcher. Aug. 21, 1788 // DHRC. Vol. 29. P. 51.

245

DHFFC. Vol. 19. P. 1989–1900.

246

Judith Sargent Murray to W. and J. Sargent. Aug. 14, 1790 // DHFFC. Vol. 20. P. 2412–2413.

247

Макгилливрей, Александр (1750–1793) – видный представитель племени криков. Искусный и образованный дипломат (его даже называли «крикским Талейраном»), он представлял свое племя в отношениях с белыми. Вопреки тому, что рассказывает Джудит Мюррей, у криков не было вождей и тем более королей в европейском понимании.

248

Калюмет – одно из названий традиционной индейской трубки мира.

249

Вампум – снизка из раковин, которую индейцы использовали как своеобразную форму записи важных событий или международных договоров. Вампум также мог использоваться вместо денег.

250

Judith Sargent Murray to W. and J. Sargent. Aug. 14, 1790 // DHFFC. Vol. 20. P. 2413–2414.

251

Похожая булава использовалась также в Виргинии, где была знаком власти королевского губернатора. После революции ее заменили на новые церемониальные булавы, которые использовались уже не исполнительной, а законодательной властью. Аналогичные традиции были и в других южных колониях, а также в Нью-Йорке.

252

DHFFC. Vol. 10. P. 68.

253

DHFFC. Vol. 18. P. 259.

254

Orr L. Journal of a Young Lady of Virginia: 1782. Baltimore, 1871. P. 20.

255

Miranda F. de. The New Democracy in America: Travels of Francisco de Miranda in the United States, 1783–1784 / ed. J.S. Ezell. Norman, 1963. P. 58.

256

Custis G.W.P. Recollections and private memoirs of Washington. N. Y., 1860. P. 398.

257

J. Adams to J. Bowen. June 26, 1789 // DHRC. Vol. 25. P. 549.

258

Gregg G.L. The Symbolic Dimensions of the First Presidency // Patriot Sage: George Washington and the American Political Tradition / ed. G.L. Gregg, M. Spalding. Wilmington, Del., 1999. P.173.

259

McDonald F. The Presidency of George Washington. N.Y., 1975. P. 29.

260

Smith R.N. Patriarch: George Washington and the new American Nation. New York – Boston, 1993. P. 87.

261

A. Adams to C. Tufts. Jan. 17 1790 // DHFFC. Vol. 18. P. 233–234.

262

Sanders J.B. The Presidency of the Continental Congress, 1774–1789. A Study in American Institutional History. Gloucester, Mass., 1975. P. 38, 45.

263

Цит. по: Holland J. The Invisibles: The Untold Story of African American Slaves in the White House. Guilford, CT, 2016. P. 26–27. Обои считались в то время модным трендом в оформлении интерьера. Уилтонские ковры – шерстяные ковры из Англии с узором не более пяти цветов, славящиеся своей долговечностью. В XVIII в. они были также образцом высоких технологий: в 1741 г. в Уилтоне был запатентован первый ковроткацкий станок.

264

Ibid. P. 49–50.

265

Ibid. P. 45–62.

266

Louis-Philippe. Diary of My Travels in America. N.Y., 1977. P. 32.

267

A. Hamilton to G. Washington. [May 5, 1789] // Hamilton A. The Papers: 27 vols. / ed. H.C. Syrett. N.Y.–L., 1961–1987. Vol. 5. P. 335.

268

Ibid.

269

Трамбулл, Фейт (1769–1846) – племянница известного американского художника Джона Трамбулла. На портрете, написанном любящим дядей, она действительно выглядит обаятельной и элегантной.

270

[Faith Trumbull] to [Catharine Wadsworth]. Febr. 13, 1791 // DHFFC. Vol. 21. P. 822. Курсив принадлежит мисс Трамбулл.

271

Custis G.W.P. Recollections and private memoirs of Washington. P. 396.

272

DHFFC. Vol. 18. P. 72.

273

G. Washington to D. Stuart. June 15, 1790 // DHFFC. Vol. 19. P. 1834–1835.

274

Отсюда традиция отмечать Президентский день, изначально приуроченный к юбилею первого президента. В современном виде он отмечается в третий понедельник февраля и посвящен не столько Вашингтону, сколько вообще президентам США.

275

Federal Gazette. Febr. 24, 1791.

276

Custis G.W.P. Recollections and private memoirs of Washington. P. 397.

277

McDonald F. The Presidency of George Washington. P. 26–27; Schwartz B. George Washington. The Making of an American Symbol. N.Y.–L., 1987. P. 84.

278

Фримены – лично свободные люди в средневековой Англии.

279

Bridenbaugh C. Cities in the Wilderness: The First Century of Urban Life in America. 1625–1742. N.Y., 1938. P. 468.

280

Федеральный стиль появился в архитектуре и мебельном деле США после Войны за независимость. Для зданий в этом стиле характерна строгая симметрия, арочные окна, низкоскатные крыши.

281

Алентьева Т.В. Побывать в XVIII столетии. Колониальный Вильямсбург // Алентьева Т.В. историко-культурное наследие США. Заметки американиста. Курск, 2018. С. 44–57.

282

Когда город разросся, его дом «Грейндж», ставший музеем, оказался в Гарлеме. Но затем по решению властей его переместили в окрестности парка Сент-Николас. – URL: https://www.nps.gov/hagr/index.htm (дата обращения: 22.03.2022).

283

Кинг, Руфус (1755–1827) – политик и дипломат, один из «отцов-основателей» США. Загородный дом Р. Кинга также оказался в городской черте в районе «Ямайки» (Квинс). В настоящее время является музеем. – URL: https://www.kingmanor.org (дата обращения: 22.03.2022).

284

В настоящее время дом является музеем. URL: https://nylandmarks.org/explore-ny/morris-jumel-mansion/ (дата обращения: 22.03.2022).

285

Бэрр, Аарон (1756–1836) – вице-президент США в 1801–1805 гг. Был обвинен в государственной измене и намерении создать собственное государство на западных землях США, но оправдан судом. Убил на дуэли Александра Гамильтона в 1804 г.

286

Дикинсон, Джон (1732–1808) – публицист и политик, автор влиятельного вигского памфлета «Письма пенсильванского фермера». Разработал один из проектов «Статей Конфедерации».

287

Dickinson J. A Pennsylvania Farmer at the Court of King George: John Dickinson’s London Letters, 1754–1756 / ed. H. Trevor Colbourn and Richard Peters // PMHB. Vol. 86. No. 3 (July, 1962). P. 253.

288

Kalm P. The America of 1750: Peter Kalm’s Travels in North America: 2 vols. / ed. A.B. Benson, N.Y., 1966. Vol. 1. P. 131.

289

О св. Таммани см. в гл. 14.

290

Gottlieb Mittelberger’s journey to Pennsylvania in the year 1750 and return to Germany in the year 1754. Philadelphia, 1898. P. 112.

291

Josselyn J. Account of Two Voyages to New-England. L., 1674. P. 165.

292

Cutting N. Extracts from Diary // Proceedings of the Massachusetts Historical Society. Vol. 12 (1871–1873). P. 66.

293

Bridenbaugh C. Cities in the Wilderness. P. 21.

294

Именно так переводится название Филадельфии с древнегреческого языка.

295

День Гая Фокса – традиционный английский праздник, отмечающий срыв попытки католиков взорвать Парламент в 1605 г.

296

См.: Cogliano F.D. Deliverance from Luxury: Pope’s Day, Conflict and Consensus in Colonial Boston, 1745–1765 // Studies in Popular Culture. Popular Culture Association in the South. Vol. 15. No. 2 (1993). P. 15–28; Young A.F. The Shoemaker and the Tea Party: Memory and the American Revolution. Boston, 1999. P. 94; Tager J. Boston Riots: Three Centuries of Social Violence. Boston, 2001. P. 49.

297

Петрушенко Л.А. Повседневная жизнь средневековой Европы. М., 2012. С. 48.

298

Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург, 2000. С. 36–48.

299

Gottlieb Mittelberger’s journey to Pennsylvania. P. 121.

300

Левит 25:10.

301

JCC. Vol. 8. P. 74.

302

Bridenbaugh C. Cities in the Wilderness. P. 38.

303

Penn W. A further account of the province of Pennsylvania and its improvements for the satisfaction of those that are adventurers, and enclined to be so. [London?, 1685]. P. 4.

304

Бостонская бойня (5 марта 1770 г.) – стычка между английскими солдатами и жителями Бостона. Погибло пять горожан.

305

Гербовые марки привозили в колонии в 1765–1766 гг.; они служили для оплаты гербового сбора, который американцы считали неконституционным.

306

J. Belknap to E. Hazard. May 15, 1788 // DHRC. Vol. 12. P. 735.

307

«What Greater Joy did ever New England see / Than a Stampman hanging on a Tree!» Цит. по: Archer R. As If an Enemy’s Country: The British Occupation of Boston and the Origins of Revolution. Oxford – New York, 2010. P. 24.

308

Boston Evening Post. Sept. 2, 1765; Boston Gazette. Aug. 19, 1765. По другому толкованию, башмак (boot) символизировал министра графа Бью-та (Bute): Миддлкауф Р. Славное дело: американская революция, 1763–1789. Екатеринбург, 2015. С. 113.

309

John Herbert // Boston Evening-Post. Mar. 13, 1769.

310

The South Carolina Gazette. Oct. 3, 1768.

311

Thacher J. A Military Journal During the American Revolutionary War: From 1775 to 1783. Boston, 1827. P. 16.

312

The New-England Chronicle or the Essex Gazette. Aug. 24–31, 1775.

313

Adams N. Boston Common. Boston, 1842. P. 14.

314

Morley J. Liberty Tree Is Felled // The Washington Post. Oct. 25, 1999; Revolutionary War Symbol, The Liberty Tree, Is Cut Down // The New York Times. Oct. 26, 1999; Liberty Tree Project Grows. URL: https://www.sjc.edu/news/liberty-tree-project-grows (дата обращения: 10.04.2021).

315

Уильям Питт-старший выступал в защиту прав колонистов.

316

Account of the Attempts made to cut down the Liberty-Pole // New York Gazette and Weekly Postboy. Febr. 5, 1770.

317

Leake I.Q. Memoir of the Life and Times of General John Lamb. Bedford, Mass., 1857. P. 59.

318

Tyler R. The Contrast. Boston – New York, 1920. P. 56.

319

Соединенные Штаты Америки: Конституция и законодательные акты. М., 1993. С. 25–26.

320

New Hampshire Gazette. July 20, 1776. Цитата из «Потерянного рая» дается в переводе А. Штернберга.

321

Marks A.S. The Statue of King George III in New York and the Iconology of Regicide // The American Art Journal. Vol. 13. No. 3 (Summer, 1981). P. 61–82.

322

Bellion W. Pitt on a Pedestal: Sculpture and Slavery in Late-EighteenthCentury Charleston. URL: https://journals.openedition.org/ejas/15410?lang-fr (дата обращения: 1.07.2021).

323

Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен / науч. ред. Н.П. Таньшина. СПб., 2020. С. 252.

324

Cutting N. Extracts from Diary. P. 60–61.

325

Bridenbaugh C. Cities in the Wilderness. P. 316–317.

326

M. Thornton to M. Weare. Jan. 23, 1777 // LDC. Vol. 6. P. 139.

327

Connecticut Courant. Oct. 5, 1784; The Statutes at Large: Being a Collection of All the Laws of Virginia, from the First Session of the Legislature, in the Year 1619: 13 vols. / ed. W.W. Hening. Phila., 1823. Vol. 5. P. 210.

328

LDC. Vol. 21. P. 462.

329

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. М., 1987. С. 461–462.

330

The Statutes at Large of Pennsylvania from 1682 to 1801: 16 vols. [Harrisburg], 1896. Vol. 6. P. 196–214.

331

Pennsylvania Gazette. Mar. 10, 1784.

332

Handlin O., Handlin L. A Restless People: Americans in Rebellion, 1770–1787. Garden City, 1982. P. 44.

333

Statutes at Large of Pennsylvania. Vol. 6. P. 449.

334

New York Daily Advertiser. June 12, 1793.

335

The Maryland Gazette. Apr. 10, 1760.

336

Ibid.

337

Boston Evening Post. Jan. 7, 1771. Восковница – кустарник, плоды которого покрыты восковым налетом. Свечи из нее отличались необычным зеленым оттенком.

338

Schaw J. Journal of a Lady of Quality Being the Narrative of a Journey from Scotland to the West Indies, North Carolina and Portugal in the Years 1774–1776. New Haven, 1921. P. 203.

339

См. о нем: Алентьева Т.В. Чарльз Уилсон Пил – родоначальник династии художников // Американистика: актуальные подходы и современные исследования. Вып. 8. / под ред. Т.В. Алентьевой, М.А. Филимоновой. Курск, 2016. С. 247–262.

340

«Снова пришла череда величия полных столетий» (лат.).

341

Вергилий. Эклоги 4: 5. (Пер. А. Шерина).

342

Silverman K. A Cultural History of the American Revolution. N.Y., 1976. Р. 425–426.

343

Моррис, Говернер (1752–1816) – один из «отцов-основателей» США. Ему принадлежит авторство первой фразы Конституции 1787 г.: «Мы, народ Соединенных Штатов».

344

G. Morris to A. Hamilton. Jan. 27, 1784 // Hamilton A. The Papers: 27 vols. / ed. H.C. Syrett. N.Y.–L., 1961–1987. Vol. 3. P. 499.

345

J. Adams to A. Adams 2nd. July 5, 1777 // LDC. Vol. 7. P. 293–294.

346

Корнуоллис, Чарльз (1738–1805) – британский генерал, в 1779–1781 гг. командовал британскими вооруженными силами на Юге США. Его капитуляция при Йорктауне 19 октября 1781 г. стала решающим поражением метрополии в Войне за независимость США.

347

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 285.

348

Boston-Gazette, and Country Journal. Mar. 21, 1768.

349

Kalm P. The America of 1750: Peter Kalm’s Travels in North America: 2 vols. / ed. A.B. Benson, N.Y., 1966. Vol. 1. P. 252; Stevens J.A. Progress of New York in a Century. 1776–1876. An Address Delivered before the New York Historical Society. N.Y., 1876. P. 28–29.

350

Гамильтон, Александр (1712–1756) – мэрилендский врач, оставивший красочные заметки о своем путешествии по северным колониям в 1744 г. Полный тезка первого министра финансов США.

351

Hamilton A. Hamilton’s Itinerarium; being a narrative of a journey from Annapolis, Maryland, through Delaware, Pennsylvania, New York, New Jersey, Connecticut, Rhode Island. Saint Louis, Mo., 1907. P. 106.

352

Franklin B. The Works of Benjamin Franklin, including the Private as well as the Official and Scientific Correspondence, together with the Unmutilated and Correct Version of the Autobiography: 12 vols. / comp. and ed. J. Bigelow. N.Y., 1904. Vol. 2. P. 78.

353

Такие камины описывает Ф. Бродель в своей классической работе о структурах повседневности: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV–XVIII вв.: 3 т. М., 1986–1992. Т. 1. С. 319–320.

354

The Works of Benjamin Franklin. Vol. 2. P. 85.

355

Franklin B. The Papers: 43 vols. / ed. L.W. Labaree e.a. New Haven, 1959–2018. Vol. 2. P. 419–446.

356

Bridenbaugh C. Cities in the Wilderness. P. 311–312.

357

Трайон, Уильям (1729–1788) – королевский губернатор Нью-Йорка. Номинально он сохранял этот пост и после провозглашения независимости США (по крайней мере, на территории оккупированного города Нью-Йорк), но реальной власти уже не имел.

358

Корд – штабель дров длиной 8 футов, шириной и высотой в 4 фута.

359

Американская революция в женских дневниках. С. 346–347.

360

Мера угля (chaldron) составляла в это время около 1420 кг: Hutton Ch. A Philosophical and Mathematical Dictionary: 2 vols. L., 1815. Vol. 1. P. 302.

361

Bridenbaugh C. Cities in the Wilderness. P. 311–312.

362

Colonial and Federalist American Writing / ed. G.F. Horner, R.A. Bain. N.Y., 1966. P. 361.

363

URL: https://www.nps.gov/rocr/planyourvisit/old-stone-house-visitorcenter.htm (дата обращения: 22.03.2022).

364

Brackenridge H.H. Modern Chivalry; Or, The Adventures of Captain Farrago and Teague O’Regan: 3 vols. Pittsburgh, 1819. Vol. 1. P. 89–90.

365

Gottlieb Mittelberger’s journey to Pennsylvania. P. 112–113.

366

История частной жизни: 5 т. / под ред. Ф. Арьеса, Ж. Дюби. М., 2016–2017. Т. 3. От Ренессанса до эпохи Просвещения. С. 252.

367

Brutus VI // New York Journal. Dec. 27, 1787.

368

The Massachusetts Gazette: and the Boston Weekly News-Letter. Aug. 30, 1770.

369

The Boston Evening-Post. Nov. 20, 1769.

370

Heckscher M.H., Zabar L., Townsend J. John Townsend: Newport Cabinetmaker. N.Y., 2005.

371

Россия и США: становление отношений. 1765–1815. Документы и материалы / под ред. С.Л. Тихвинского, Л.И. Панина, Н.Н. Болховитинова. М., 1980. С. 521. См. также: Ушаков В.А. Джордж Вашингтон: создание образа «патриота-героя» и «отца страны» // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. Вып. 3. Август 2006. С. 136–144; Алентьева Т.В. Репрезентация американской действительности через призму творчества П.П. Свиньина // Россия между Западом и Востоком: традиции и перспективы развития диалога культур. М., 2021. С. 311–320.

372

Robertson W.A.J. Sleeping Amongst Heroes: Copperplate-printed Bed Furniture in the «Washington and American Independance [sic] 1776; the Apotheosis of Franklin» Pattern // Textile Society of America Symposium Proceedings 9–2012. URL: https://digitalcommons.unl.edu/cgi/viewcontent.cg i?article=1738&context=tsaconf (дата обращения: 1.07.2021).

373

Boston Gazette. Aug. 8, 1768.

374

Burnaby A. Burnaby’s travels through North America; reprinted from the third edition of 1798. N.Y., 1904. P. 36.

375

См. подробнее: Home R.W. Points or Knobs: Lightning Rods and the Basis of Decision Making in Late Eighteenth Century British Science // Transactions of the American Philosophical Society. New Series. Vol. 99. No. 5. Playing with Fire: Histories of the Lightning Rod (2009). P. 97–120.

376

Английская классическая эпиграмма. М., 1987. URL: http:// mirpoezylit.ru/books/6094/49/ (дата обращения: 1.07.2021). Пер. С.Я. Маршака.

377

Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера // Брэдфорд У. История поселения в Плимуте; Франклин Б. Автобиография; Кревекер Сент Джон де. Письма американского фермера. М., 1987. С. 557.

378

J. Adams to J. Warren. July 25, 1774 // Adams J. Papers. Ser. 3: 12 vols. / ed. R.J. Taylor. Cambridge, Mass., 1977–2004. Vol. 2. P. 116.

379

Coleman, Phebe Folger. Un receuil: containing painting, penmanship, algebra and pieces… F. 26v. URL: https://iiif.lib.harvard.edu/manifests/view/drs:47265522$56i (дата обращения 6.08.2021). О пасторальном идеале на Юге США см.: Востриков П.В. Колониальный период истории США. «Золотой век Виргинии» (1680–1776). М., 2023. С. 108–126.

380

Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен. М.–СПб., 2020. С. 296.

381

Цит. по: Scholl M.D. The American Yeoman: An Historical Ecology of Production in Colonial Pennsylvania. Chapel Hill, 2008. P. 153.

382

Sheridan E.R. Lewis Morris, 1671–1746: A Study in Early American Politics. Syracuse, N.Y., 1981. Р. 9–10. Квит-рента – фиксированный ежегодный платеж в пользу короны или лендлорда.

383

Востриков П.В. Колониальный период истории США. С. 74.

384

Lorenz S.L. «To Do Justice to His Majesty, the Merchant and the Planter»: Governor William Gooch and the Virginia Tobacco Inspection Act of 1730 // VMHB. Vol. 108. No. 4 (2000). P. 351.

385

Breen T.H. Tobacco Culture: The Mentality of the Great Tidewater Planters on the Eve of Revolution. Princeton, 2009. P. 55–56.

386

Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 10. P. 27.

387

Burns E. The Smoke of the Gods: A Social History of Tobacco. Philadelphia, 2007. P. 70.

388

Зотов А.А. США: негры и война за независимость. 1775–1783. М., 1988. С. 164.

389

McColley R. Slavery and Jeffersonian Virginia. Urbana, 1964. P. 141; URL: http://www.slavenorth.com/chance.htm (дата обращения: 6.08.2021).

390

Stuart J.F.S. A Tour in the United States of America: Containing an Account of the Present Situation of that Country: 2 vols. L., 1784. Vol. 2. P. 102.

391

Prairie State. Impressions of Illinois, 1673–1967, by Travelers and Other Observers / ed. P.M. Angle. Chicago – London, 1968. P. 54.

392

The massacre of Wyoming. The acts of Congress for the defense of the Wyoming Valley, Pennsylvania, 1776–1778: with the petitions of the sufferers by the massacre of July 3, 1778, for congressional aid. Wilkes-Barre, Pa., 1895. P. 11.

393

Цит. по: Шпотов Б.М. Фермерское движение в США, 1780–1790-е гг. М., 1982. С. 26.

394

Kalm P. The America of 1750: Peter Kalm’s Travels in North America: 2 vols. / ed. A.B. Benson. N.Y., 1966. Vol. 2. P. 286.

395

Schaw J. Journal of a Lady of Quality Being the Narrative of a Journey from Scotland to the West Indies, North Carolina and Portugal in the Years 1774–1776. New Haven, 1921. P. 163.

396

Джефферсон Т. Томас Джефферсон о демократии / собр. С.К. Падовер. СПб., 1992. С. 57.

397

DHFFC. Vol. 16. P. 1059–1060.

398

Experiencing Mount Vernon: Eyewitness Accounts, 1784–1865 / ed. J.B. Lee. Charlottesville, Va. – London, 2006. P. 64.

399

Dankers J. Journal of a Voyage to New-York and a Tour in Several of the American Colonies in 1679–1680. Brooklyn, 1867. P. 176. Технология напоминает постройку русских изб «в чашу».

400

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 298.

401

Bassett J.S. The regulators of North Carolina. N.p., [1895]. P. 147.

402

Pennsylvania Packet. Oct. 8, 1785.

403

G. de La Fayette to G. Washington. Apr. 23, 1781 // Lafayette G. de. Memoirs, Correspondence and Manuscripts of General Lafayette: 3 vols. L., 1837. Vol. 1. P. 406.

404

G. Washington to L. Washington. Apr. 30, 1781 // Ibid. P. 409.

405

Колупаева В. Национальный исторический парк Маунт-Вернон в США // Современные проблемы науки и образования. 2013. №2. URL: http://www.science-education.ru/ru/article/view?id=8922. Кроме Маунт-Вернона в Виргинии национальными историческими парками стали дома и плантации Томаса Джефферсона (Монтичелло) и Джеймса Мэдисона (Монпелье). – URL: https://www.monticello.org; URL: https://people.kursksu.ru/?p=3732; URL: https://www.montpelier.org (дата обращения: 04.08.2021); Алентьева Т.В. Путешествие в эпоху Просвещения. Монтичелло // Алентьева Т.В. Историко-культурное наследие США. Курск, 2018. С. 64–71.

406

Experiencing Mount Vernon. P. 75.

407

Ibid.

408

L. Washington to G. Washington. Oct. 1, 1783 // Washington G. The Papers: Colonial Series: 10 vols. / ed. W.W. Abbot and Dorothy Twohig. Charlottesville and London, 1983–1995. Vol. 9. P. 202n.

409

Experiencing Mount Vernon. P. 76.

410

Такие окна были подражанием стилю итальянского архитектора А. Палладио. Они трехчастные; центральная часть сделана в форме полукруглой арки.

411

Дамаст – ткань с блестящими узорами на матовом фоне.

412

Яковлев Н.Н. Вашингтон. М., 1973. С. 91.

413

Experiencing Mount Vernon. P. 93.

414

Яковлев Н.Н. Вашингтон. С. 91.

415

Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C., 1931–1944. Vol. 30. P. 197.

416

Custis G.W.P. Recollections and private memoirs of Washington. N. Y., 1860. P. 408.

417

Experiencing Mount Vernon. P. 74.

418

Ibid. P. 91.

419

Ibid. P. 79.

420

JCC. Vol. 6. P. 1011. О политике Конгресса по отношению к индейцам см. напр.: Фофанова А.Р. Проблема взаимоотношений США с индейскими племенами в период действия Статей Конфедерации (1781–1787 годы) // ННИ. 2019. № 3. С. 16–32.

421

LDC. Vol. 22. P. 19.

422

См. о нем: Калашников В.М. Восстание Понтиака // ВИ. 1980. №8. С. 184–188; Востриков П.В. Восстание Понтиака (1763–1766 гг.): Попытка объединения некоторых индейских племен в поисках утраченной идентичности // Проблемы социальных и гуманитарных наук. Вып. 3 (24). 2020. Воронеж, 2020. С. 35–45.

423

Franklin B. A narrative of the late massacres, in Lancaster County, of a number of Indians, friends of this province, by persons unknown. With some observations on the same. [Phila.], [1764]. P. 13.

424

The Paxton Papers / ed. J.R. Dunbar. The Hague, 2012. P. 29.

425

О сути жизни. Индейские и эскимосская автобиографии / сост. А.В. Ващенко. Якутск, 1989. С. 30.

426

Не путать с современным штатом Вайоминг, который был назван в честь пенсильванской долины.

427

The massacre of Wyoming. P. 54.

428

Ibid. P. 49.

429

Crèvecoeur H. de. Letters from an American Farmer and Sketches of Eighteenth-Century America. Penguin, 1981. P. 386.

430

Cruikshank E. The Story of Butler’s Rangers and the Settlement of Niagara. Welland, Ont., 1893. P. 47.

431

The massacre of Wyoming. P. 55.

432

Ibid. P. 51.

433

The Boston-Gazette, and Country Journal. June 17, 1771.

434

The Boston-Gazette, and Country Journal. July 15, 1771.

435

The Boston-Gazette, and Country Journal. July 22, 1771; The Massachusetts Gazette, and the Boston Post-Boy and Advertiser. July 29, 1771.

436

Востриков П.В. К вопросу о значении фронтира в ранней американской истории: движения регуляторов в Северной и Южной Каролинах (1765–1771 гг.) // Американистика: актуальные подходы и современные исследования. Вып. 12. Курск, 2020. С. 8–25.

437

The Boston-Gazette, and Country Journal. July 15, 1771.

438

Филипп Френо. Американский солдат (Картинка с натуры). Пер. М. Зенкевича.

439

Шпотов Б.М. Фермерское движение в США. С. 72; Он же. Восстание американских фермеров под руководством Даниэля Шейса (1786–1787) // ННИ. 1975. № 4. С. 54–68.

440

Фурсенко А.А. Американская буржуазная революция XVIII века. М., 1960. С. 129.

441

G. Washington to D. Humphreys. Oct. 22, 1786 // Washington G. The Papers: Confederation Series: 6 vols. / ed. W.W. Abbot. Charlottesville – London, 1992–1997. Vol. 4. P. 296–297.

442

Bridenbaugh C. Cities in the Wilderness: The First Century of Urban Life in America. 1625–1742. N.Y., 1938. P. 67.

443

Connecticut Courant. July 22, 1776. О сертификатах лояльности см. в гл. 9.

444

В источнике не уточняется, что это был за патруль.

445

New York Daily Advertiser. Sept. 21, 1787.

446

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. М.: Художественная литература, 1987. С. 441–442.

447

Schaw J. Journal of a Lady of Quality Being the Narrative of a Journey from Scotland to the West Indies, North Carolina and Portugal in the Years 1774–1776. New Haven, 1921. P. 200–201.

448

Напр.: Jones N. Born a Child of Freedom, yet a Slave: Mechanisms of Control and Strategies of Resistance in Antebellum South Carolina. Middletown, Conn., 1989; Hadden S.E. Slave Patrols: Law and Violence in Virginia and the Carolinas. Cambridge, Mass., 2003. В невольничьих патрулях даже ищут корни современных проблем с американской полицией: Spruill L.H. Slave Patrols, «Packs of Negro Dogs» and Policing Black Communities // Phylon. Vol. 53. No. 1 (Summer 2016). P. 42–66.

449

Th. Pinckney to A. Vanderhorst. Aug. 8, 1787 // The Papers of the Revolutionary Era Pinckney Statesmen Digital Edition / ed. C.B. Schulz. Charlottesville: University of Virginia Press, Rotunda, 2016. URL: https:// rotunda.upress.virginia.edu/founders/PNKY-01-01-02-0014-0070 (дата обращения: 12.11.2021).

450

Ousterhout A.M. Pennsylvania Land Confiscations during the Revolution // PMHB. Vol. 102. No. 3 (Jul., 1978). P. 331.

451

Virginia Gazette (Dixon and Hunter). Jan. 27, 1776.

452

Virginia Gazette or the American Advertiser. Aug. 14, 1784.

453

Процесс сэйлемских ведьм (1692–1693) – самый известный ведовской процесс в североамериканских колониях. До 200 человек было заключено в тюрьму, 19 – казнено. См.: Покровский Н.Е. От «Майского цветка» к «сейлемским ведьмам» // Наука и религия, 1989. №3;.Алентьева Т.В. Историко-культурное наследие США. Заметки американиста. Курск, 2018. С. 79–80.

454

New York Journal and the General Advertiser. June 15, 1778.

455

Freeman S. The Massachusetts justice: being a collection of the laws of the Commonwealth of Massachusetts, relative to the power and duty of justices of the peace. Boston, 1795. P. 84–85.

456

An Act to Establish the Judicial Courts of the United States. Sept. 24, 1789. URL: https://avalon.law.yale.edu/18th_century/judiciary_act.asp (дата обращения: 15.04.2022).

457

Billings W.M. «Send us… what other Lawe books you shall thinke fitt»: Books That Shaped the Law in Virginia, 1600–1860 // VMHB. Vol. 120. No. 4 (2012). P. 316.

458

Virginia Gazette (Parks). Oct. 3–10, 1745.

459

Chroust A.-H. American Legal Profession: Its Agony and Ecstasy (1776–1840) // Notre Dame Law. Vol. 46. Iss. 3 (1970). P. 487.

460

Carroll of Carrollton Ch. Unpublished Letters / ed. Th.M. Field. N.Y., 1902. P. 33.

461

Freeman S. The Massachusetts justice. P. 284–288.

462

DHRC. Vol. 6. P.1346.

463

The Earl of Clarendon to William Pym // Adams J. Papers. Ser. 3: 20 vols. / ed. R.J. Taylor. Cambridge, Mass., 1977–2020. Vol. 1. P. 169.

464

Gottlieb Mittelberger’s journey to Pennsylvania in the year 1750 and return to Germany in the year 1754. Philadelphia, 1898. P. 89.

465

Востриков П.В. Социокультурное значение судебных инстанций в колониальной Виргинии // Вестник Волгоградского государственного университета. Сер. 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 2017. Т. 22. № 3. С. 54.

466

Brissot de Warville J.P. Nouveau voyage dans les Etats-Unis de l’Amérique Septentrionale fait en 1788: 2 vols. P., 1791. Vol. 2. P. 276–277.

467

Востриков П.В. Социокультурное значение… С. 56.

468

Parker J. Conductor Generalis: Or, The Office, Duty and Authority of Justices of the Peace, High-sheriffs, Under-sheriffs, Coroners, Constables, Gaolers, Jury-men, and Overseers of the Poor. N.Y., 1764. P. 505–506.

469

Ibid. P. 506.

470

Bradford W. An Enquiry How Far the Punishment of Death Is Necessary in Pennsylvania // The American Journal of Legal History. Vol. 12. No. 2 (Apr., 1968). P. 129. Не следует путать этого Уильяма Брэдфорда с его тезкой – основателем Нового Плимута.

471

Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll. Charlottesville, 2010–2020. Vol. 1. P. 520.

472

Эстетика американского романтизма / под ред. М.Ф. Овсянниковой. М., 1977. С. 173.

473

По неполной статистике, в 1737–1772 гг. было казнено 125 свободных виргинцев; в 1704–1784 гг. было предано смертной казни 555 рабов: Востриков П.В. Колониальный период истории США. «Золотой век Виргинии» (1680–1776). М., 2023. С. 62.

474

См. в гл. 1.

475

Providence Gazette. June 19, 1779.

476

Boston Evening Post. Sept. 22, 1755.

477

Letter from Paul Revere to Jeremy Belknap, circa 1798. URL: https://www.masshist.org/database/viewer.php?item_id=99&mode=transcript&img_step=2#page2 (дата обращения: 15.04.2022).

478

Bessler J.D. Cruel & Unusual: The American Death Penalty and the Founders’ Eighth Amendment. Boston, 2012. P. 122.

479

Banner S. The Death Penalty: an American history. Cambridge, Mass., 2002. P. 25.

480

The Boston Evening-Post. Jan. 7, 1771.

481

Connecticut Courant. July 2, 1787.

482

Pennsylvania Packet. Oct. 10, 1780.

483

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей (лат.).

484

Adams J. Legal Papers: 3 vols. / ed. L.K. Wroth, H.B. Lobel. Cambridge, Mass., 1965. Vol. 3. P. 314; Boston Gazette. Mar. 1, 1773.

485

Crimes Act of 1790, ch. 9, § 31, 1 Stat. 112, 119.

486

Boyd W.K. Documents and Comments on Benefit of Clergy as Applied to Slaves // The Journal of Negro History. Vol. 8. No. 4 (Oct., 1923). P. 443–447.

487

Brissot de Warville J.P. Nouveau voyage… Vol. 2. P. 166.

488

Bradford W. An Enquiry… P. 127–128.

489

Интересно, что здесь Раш ссылается на Россию.

490

Rush B. The Selected Writings / ed. D.D. Runes. N.Y., 1947. P. 35–37, 52–53.

491

Bessler J.D. Cruel & Unusual. P. 146.

492

Джефферсон Т. Свет и свобода. Размышления о стремлении к счастью / под ред. Э.С. Петерсена. СПб., 2015. С. 111.

493

Алентьева Т.В., Филимонова М.А. Просветительские идеи и революционный процесс в Северной Америке. СПб., 2021. С. 306.

494

Bradford W. An Enquiry… P. 131.

495

Documents of the Constitution of England and America, from Magna Charta to the Federal Constitution of 1789 / ed. F. Bowen. Cambridge, Mass., 1854. P. 64.

496

Севостьянов Г.Н., Уткин А.И. Томас Джефферсон. М., 1976. С. 97.

497

Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 2. P. 494. В русском переводе «Заметок о штате Виргиния» в этом месте вкралась досадная ошибка. Вместо «анатомирования» переводчик вставил «четвертование», создав феерическую картину, ничего общего не имеющую с действительным проектом Джефферсона: Джефферсон Т. Автобиография. Заметки о штате Виргиния / сост. А.А. Фурсенко. Л., 1990. С. 216.

498

В английском праве законодательство против самоубийства (felo de se) сформировалось в XIII в. Самоубийцам отказывали в христианском погребении; их имущество не могло быть передано по наследству, а конфисковалось в пользу короны.

499

Джефферсон Т. Автобиография… С. 216–217.

500

Jefferson Th. The Papers. Vol. 2. P. 305–324. См. подробнее: Филимонова М.А. Томас Джефферсон и реформа виргинского уголовного законодательства // ННИ. 2023. №1. С. 5–19.

501

Boston Gazette. Aug. 7, 1769.

502

True Crime: Maryland: The State’s Most Notorious Criminal Cases / ed. Okonowicz. Mechanicsburg, Penn., 2009. P. 4.

503

Bilboes, Brands, and Branks Colonial Crimes and Punishments by James A. Cox. URL: https://docplayer.net/30803874-Bilboes-brands-andbranks.html (дата обращения: 15.04.2022).

504

Connecticut Courant. Oct. 30, 1770.

505

Maryland Gazette. Aug. 8, 1776; The Freeman’s Journal or the North-American Intelligencer. June 19, 1782.

506

Готорн Н. Алая буква. СПб., 2011. С. 66.

507

Earle A.M. Curious Punishments of Bygone Days. Chicago, 1896. P. 19–20.

508

Jefferson Th. The Papers. Vol. 2. P. 500–501, 563.

509

Bilboes, Brands, and Branks…

510

Jefferson Th. The Papers. Vol. 2. P. 502.

511

Готорн Н. Алая буква. С. 57.

512

Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М., 1999. С. 13.

513

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV–XVIII вв.: 3 т. М., 1986–1992. Т. 1. Структуры повседневности. Возможное и невозможное. С. 89; Фуко М. История безумия в классическую эпоху. М., 2010. С. 59–97.

514

Фонер Ф.С. Рабочий класс и американская революция. М., 1980. С. 40; Миддлкауф Р. Славное дело: американская революция, 1763–1789. Екатеринбург, 2015. С. 51.

515

О викторианских работных домах см.: Ерофеев Н.А. Очерки по истории Англии 1815–1917 гг. М., 1959. С. 39–40; Он же. Чартистское движение. М., 1961. С. 26–27; Бриггс Э., Клэвин П. Европа нового и новейшего времени. С 1789 года и до наших дней. М., 2006. С. 86; Васильева С.А., Эрлих-сон И.М. Преступление и наказание в английской общественной мысли XVIII в.: очерки интеллектуальной истории. СПб., 2020. С. 151.

516

Eighteenth-Century Records of the Boston Overseers of the Poor / ed. E. Nellis, A.D. Cecere. Boston, 2006. P. 975–978.

517

Ли, Генри (1756–1818), известный также как Легкий кавалерист Гарри, во время Войны за независимость был кавалерийским офицером; в 1791–1794 гг. занимал пост губернатора Виргинии.

518

Алентьева Т.В., Филимонова М.А. Просветительские идеи… С. 305–306.

519

Greenberg D. Crime, Law Enforcement, and Social Control in Colonial America // The American Journal of Legal History. Vol. 26. No. 4 (Oct., 1982). P. 311–312. В похожем состоянии были и виргинские тюрьмы: Востриков П.В. Колониальный период истории США. С. 60.

520

Об этом писали и современники, и позднейшие исследователи. Напр.: Bradford W. An Enquiry… P. 139; Sellin Th. Philadelphia Prisons of the Eighteenth Century // Transactions of the American Philosophical Society. Vol. 43. No. 1 (1953). P. 327.

521

Фуко М. Надзирать и наказывать. С. 340.

522

O. Wolcott to Laura Wolcott. Mar. [8], 1776 // LDC. Vol. 3. P. 359–360.

523

Skidmore R.A. Penological Pioneering in the Walnut Street Jail, 1789–1799 // Journal of Criminal Law and Criminology. Vol. 39. Iss. 2 (1948). P. 173.

524

Turnbull R.J. A visit to the Philadelphia Prison: being an accurate and particular account of the wise and humane administration adopted in every part of that building. Phila., 1796. P. 43.

525

La Rochefoucauld-Liancourt F.A. de. Des prisons de Philadelphie. Paris, 1796. P. 24–25.

526

Turnbull R.J. A visit to the Philadelphia Prison. P. 27–28.

527

Ларошфуко-Лианкур Франсуа, герцог де (1747–1827) – известный французский филантроп. Был придворным короля Людовика XVI. Именно он сообщил монарху о взятии Бастилии, произнеся знаменитую фразу: «Ваше величество, это не бунт, а революция».

528

La Rochefoucauld-Liancourt F.A. de. Des prisons de Philadelphie. P. 26–27.

529

Skidmore R.A. Penological Pioneering… P. 169.

530

La Rochefoucauld-Liancourt F.A. de. Des prisons de Philadelphie. P. 13–14.

531

Фуко М. Надзирать и наказывать. С. 349.

532

Васильева С.А. Попытка создания «тюремного Эдема»: деятельность Томаса Эдди на посту директора первого государственного пенитенциария Нью-Йорка на рубеже XVIII–XIX вв. // Вестн. Том. гос. ун-та. История. 2016. №1(39). С. 61–65; Васильева С.А. «Благими намерениями вымощена дорога в ад»: история создания первой государственной тюрьмы Нью-Йорка // Вестн. Воронеж. гос. ун-та. Сер.: История. Политология. Социология. 2016. №2. С. 34–40.

533

Rubin A.T. The Deviant Prison: Philadelphia’s Eastern State Penitentiary and the Origins of America’s Modern Penal System, 1829–1913. N.Y. – Cambridge, 2021. P. 19–21.

534

Токвиль А. де. Демократия в Америке. М., 1992. С. 196.

535

Диккенс Ч. Собр. соч.: 30 т. Т. 9. М., 1958. С. 125. Также: Васильева С.А., Тарасов О.А. «…Соединение юридического наказания с теологическим мучительством». К 230-летию пенсильванской пенитенциарной системы // Ведомости уголовно-исполнительной системы. 2017. №8(183). С. 2–8.

536

Практикум по новой истории (1640–1870) / сост. Ю.Ф. Иванов, Ю.П. Муравьев. М., 1973. С. 73.

537

Irvin B.H. Tar, Feathers, and the Enemies of American Liberties, 1768–1776 // NEQ. Vol. 76. No. 2 (Jun., 2003). P. 119.

538

История частной жизни: 5 т. / общ. ред. Ф. Арьеса, Ж. Дюби. М., 2016–2017. С. 613.

539

Boston Gazette. Nov. 21, 1774.

540

New York Gazette and Weekly Mercury. Oct. 2, 1775.

541

Irvin B.H. Tar, Feathers… P. 210–213.

542

The London Chronicle. Feb. 3, 1776. Англичане распространяли жуткие, хотя и ни на чем не основанные слухи, будто в сражении при Лексингтоне патриоты вырывали глаза британским солдатам. Об этом: The Monthly Review Or Literary Journal Enlarged. Vol. 57. L., 1777. P. 398; [Lind J.]. An Answer to the Declaration of the American Congress. L., 1776. P. 101.

543

Four Letters on Interesting Subjects // American Political Writing during the Founding Era: 2 vols. / ed. Ch.S. Hyneman, D.S. Lutz. Indianapolis, 1983. P. 371.

544

JCC. Vol. 5. P. 475.

545

Ушаков В.А. Американский лоялизм. Консервативное движение и идеология в США в 1760–1780-е гг. Л., 1989. С. 157.

546

The North Carolina Weekly Gazette. July 11, 1777.

547

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 53–55.

548

The Royal Gazette (Charleston). Febr. 13, 1782.

549

Ousterhout A.M. Controlling the Opposition in Pennsylvania during the American Revolution // PMHB. Vol. 105. No. 1 (Jan., 1981). P. 5–6, 13.

550

J. Jay to A. McDougall. Mar. 21, 1776 // Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll e.a. Charlottesville, 2010–2021. Vol. 1. P. 215.

551

E. Gerry to J. Hawley. Jan. 1, 1777 // LDC. Vol. 6. P. 5.

552

Ушаков В.А. Американский лоялизм. С. 173; Allen Th.B. Tories Fighting for the King in America: America’s First Civil War. N.Y., 2010. P. 19–20, 34–36.

553

Curwen S. The journal of Samuel Curwen, loyalist: 2 vols. Cambridge, Mass., 1972. Vol. 1. P. 295n.

554

JCC. Vol. 9. P. 971.

555

The Statutes at Large of Pennsylvania from 1682 to 1801: 16 vols. [Harrisburg], 1896. Vol. 9. P. 18–19.

556

Ousterhout A.M. Pennsylvania Land Confiscations… P. 329, 342.

557

The statutes at large of Pennsylvania from 1682 to 1801. Vol. 10. P. 33–39.

558

Пенсильвания приносила им ок. 30 тыс. ф. ст. в год: Куропятник Г.П. Феодальная рента в североамериканских колониях США. К вопросу о предпосылках первой американской буржуазной революции // АЕ. 1975. М., 1975. С. 15.

559

Гэллоуэй, Грейс (1727–1782) – жена видного пенсильванского политика Джозефа Гэллоуэя. Ее муж-лоялист и ее дочь бежали под защиту английских войск, в то время как Грейс оставалась в Филадельфии.

560

Американская революция в женских дневниках. С. 202.

561

Virginia Gazette (Dixon and Hunter). Jan. 27, 1776.

562

Jay J. The Selected Papers. Vol. 1. P. 464–465.

563

Shaping North America: From Exploration to the American Revolution: 3 vols. / ed. J.E. Seelye Jr., Sh. Selby. ABC-CLIO, 2018. Vol. 3. P. 929–930.

564

«Если какие-либо родители умышленно и необоснованно отказывают какому-либо ребенку в своевременном или удобном браке или проявляют по отношению к ним какую-либо неестественную суровость, такие дети имеют право жаловаться в органы власти». URL: https://oll.libertyfund.org/ page/1647-laws-and-liberties-of-massachusetts (дата обращения: 21.04.2021).

565

1 Кор. 7:9.

566

Areen J. Uncovering the Reformation Roots of American Marriage and Divorce Law // Yale Journal of Law and Feminism. Vol. 26 (2014). №1. P. 67.

567

Tyler R. The Contrast. Boston – New York, 1920. P. 26–27. Кларисса Гарлоу, героиня одноименного романа С. Ричардсона, бежала из дома, чтобы не вступать в брак с нелюбимым человеком.

568

«Famille». Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers: 28 t. P., 1751–1772. T. 6. P. 390.

569

J. Adams to A. Adams. Apr. 12, 1778 // The Book of Abigail and John. Selected Letters of the Adams Family, 1762–1784 / ed. L.H. Butterfield e.a. Cambridge, Mass. – London, 1975. P. 210.

570

South Carolina and American General Gazette. May 24, 1773.

571

Gallman J.M. Relative Ages of Colonial Marriages // The Journal of Interdisciplinary History. Vol. 14. No. 3 (Winter, 1984). P. 609–617.

572

Франклин В. Избранные произведения / под ред. М.П. Баскина. М., 1956. С. 307.

573

J. Jay to Sarah Livingston Jay. Mar. 1776 // Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll. Charlottesville, 2010–2020. Vol. 1. P. 206.

574

Foster H. The Coquette; Or, The History of Eliza Wharton. A Novel: Founded on Fact. Boston, 1855. P. 64.

575

A. Hamilton to J. Laurens [Apr. 1779] // Hamilton A. The Papers: 27 vols. / ed. by H.C. Syrett. N.Y.–L., 1961–1987. Vol. 2. P. 37.

576

Niemcewicz J.U. Under Their Vine and Fig Tree; Travels Through America in 1797–1799, 1805 / ed. Metchie J.E. Budka. Elizabeth, New Jersey, 1965. P. 208.

577

J. Adams to Abigail Smith. Apr. 20, 1763 // Adams Family Correspondence: 4 vols. / ed. L.H. Butterfield. Cambridge, Mass., 1963. Vol. 1. P. 5.

578

Johnson S. The New London Letter Writer. L., 1790. P. 36.

579

Нокс, Генри (1750–1806) – впоследствии генерал Войны за независимость, первый военный министр США.

580

Отто, Луи-Гийом (1754–1817) – французский дипломат. Во время Войны за независимость находился с дипломатической миссией в США.

581

Shippen N. Her Journal Book / ed. E. Armes. Phila.–L., 1935. P. 19.

582

Чосер Дж. Книга о королеве. Птичий парламент. М., 2005. С. 111.

583

J. Winthrop to M. Winthrop. Febr. 14, 1629 // Papers of the Winthrop Family: 6 vols. Boston, 1929–1992. Vol. 2. P. 209.

584

Diary of Anna Green Winslow: a Boston school girl of 1771. Bedford, Mass., 1997. P. 25.

585

Brissot de Warville J.P. Nouveau voyage dans les Etats-Unis de l’Amérique Septentrionale fait en 1788: 2 vols. P., 1791. P. 113.

586

См. подробнее: Stiles H.R. Bundling: Its Origin, Progress and Decline (reprint ed.). Kessinger Publishing, 2005.

587

The Colonial and State Records of North Carolina: 26 vols. / ed. W. Clark e.a. Raleigh, 1886–1905. Vol. 23. P. 158–160.

588

The Statutes at Large of South Carolina: 10 vols. / ed. Th. Cooper, D.J. McCord. Columbia, SC, 1838–1840. Vol. 3. P. 415.

589

Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 1. P. 86–87.

590

The Boston-Gazette, and Country Journal. Dec. 9, 1765.

591

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. М., 1987. С. 346.

592

Там же. С. 410.

593

The Statutes at Large of South Carolina. Vol. 2. P. 289, 475–476; Vol. 4. P. 656.

594

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте… С. 94.

595

Wells R.V. Marriage Seasonals in Early America: Comparisons and Comments // The Journal of Interdisciplinary History. Vol. 18. No. 2 (Autumn, 1987). P. 299–307.

596

URL: https://www.mountvernon.org/george-washington/martha-washington/martha-washingtons-style/ (дата обращения: 27.04.2021).

597

Boston Gazette. July 3, 1769.

598

Брак у народов Северной и Северо-Западной Европы. М., 1990. С. 109.

599

Paine Th. The Complete Writings: 2 vols. / ed. Ph.S. Foner. N.Y., 1945. Vol. 1. P. 51.

600

Early American Women: A Documentary History, 1600–1900 / ed. N. Woloch. McGraw-Hill Education, 2002. P. 28.

601

For the True American, from a «Friend to the Ladies», 1802 // Second to None: A Documentary History of American Women: 2 vols. / ed. R.B. Moynihan, C. Russett, L. Crumpacker. Lincoln, Neb., 1993. Vol. 1. P. 103.

602

Wilson J. The Works: 2 vols. / ed. J.D. Andrews. Chicago, 1896. Vol. 2. P. 324. Здесь Уилсон следует за классиком английской юриспруденции Уильямом Блэкстоном.

603

Weyler K.A. Marriage, Coverture, and the Companionate Ideal in The Coquette and Dorval // Legacy. Vol. 26. No. 1 (2009). P. 6.

604

Abigail Adams to J. Adams. June 17, 1782 // Adams Family Correspondence. Vol. 4. P. 328.

605

J. Adams to Abigail Adams. Apr. 14, 1776 // The Book of Abigail and John. P. 122.

606

The Acts and resolves, public and private, of the province of Massachusetts Bay: 21 vols. Boston, 1869–1922. 1784–1785. P. 176.

607

Weyler K.A. Marriage, Coverture, and the Companionate Ideal… P. 2.

608

The Massachusetts Magazine, or, Monthly Museum Concerning the Literature, History, Politics, Arts, Manners, Amusements of the Age. Vol. II (1790). P. 134–135.

609

Плутарх. Брут, XXIII. Пер. С.П. Маркиша.

610

A. Hamilton to Elizabeth Schuyler [Aug. 1780] // Hamilton A. The Papers. Vol. 2. P. 397.

611

Цит. по: Klinghoffer J.A., Elkis L. «The Petticoat Electors»: Women’s Suffrage in New Jersey, 1776–1807 // JER. Vol. 12. No. 2 (Summer, 1992). P. 170–171.

612

Tyler R. The Contrast. P. 34–35.

613

В романе Готорна Эстер Принн, чей муж пропал без вести, родила ребенка вне брака и была обвинена в адюльтере.

614

The Providence Gazette. Jan. 23, 1779.

615

The Boston-Gazette, and Country Journal. Apr. 24, 1769.

616

URL: https://oll.libertyfund.org/page/1647-laws-and-liberties-ofmassachusetts (дата обращения: 21.04.2021).

617

Riley G. Divorce: An American Tradition. Lincoln – London, 1997. P. 14.

618

Laws of the Commonwealth of Pennsylvania: May 24, 1781 – Sept. 3, 1790. 4 vols. Phila., 1810. Vol. 2. P. 343–347.

619

Meehan Th.R. «Not Made out of Levity» Evolution of Divorce in Early Pennsylvania // PMHB. Vol. 92. No. 4 (Oct., 1968). P. 441–464.

620

Cott N.F. Divorce and the Changing Status of Women in Eighteenth-Century Massachusetts // WMQ. Vol. 33. No. 4 (Oct., 1976). P. 586–614; Riley G. Divorce: An American Tradition. P. 16.

621

Boston Gazette. Mar. 6, 1769.

622

Franklin B. The Works: 12 vols. / comp. and ed. J. Bigelow. N.Y., 1904. Vol. 3. P. 340–341.

623

Джефферсон Т. Автобиография. Заметки о штате Виргиния / сост. А.А. Фурсенко. Л., 1990. С. 168–170.

624

Cott N.F. No Small Courage: A History of Women in the United States. N.Y., 2004. P. 124.

625

Это был Аарон Бэрр, будущий вице-президент США.

626

Fisher J. The Journal of Esther Burr // The New England Quarterly. Vol. 3. No. 2 (Apr., 1930). P. 300.

627

Локк Дж. Соч.: 3 т. / под ред. И.С. Нарского, А.Л. Субботина. М., 1985–1988. Т. 3. С. 458.

628

Калверт К. Дети в доме. Материальная культура раннего детства. 1600–1900. М., 2009. С. 113.

629

Edwards J. The Works: 4 vols. N.Y.–L., 1844. Vol. 3. P. 340.

630

Shippen N. Her Journal Book. P. 160.

631

American matron. The maternal physician: a treatise on the nurture and management of infants, from the birth until two years old. N.Y., 1811. P. 67.

632

Ibid. P. 23.

633

Калверт К. Дети в доме. С. 98–99.

634

Кордиал – лекарство на спиртовой основе.

635

Локк Дж. Соч. Т. 3. С. 423; Барнетт Р. Джин. История напитка. М., 2017. С. 87.

636

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке. Екатеринбург, 1999. С. 70.

637

Цит. по: Калверт К. Дети в доме. С. 126.

638

Fithian Ph. Journal and Letters of Philip Vickers Fithian: A Plantation Tutor of the Old Dominion, 1773–1774 / ed. H.D. Farish. Charlottesville, 1990. P. 193.

639

Diary of Anna Green Winslow: a Boston school girl of 1771. Bedford, Mass., 1997. P. 41. Кембрик – ткань типа батиста; лаун – льняная ткань полотняного переплетения из французского города Лаон.

640

Локк Дж. Соч. Т. 3. С. 445.

641

Hilliard d’Auberteuil M.R. Essais historiques et politiques sur les Anglo-Américains: 2 t. Bruxelles, 1781. T. 1. Р. 74.

642

Norton M.B. Liberty’s Daughters: The Revolutionary Experience of American Women, 1750–1800. Boston, 1980. P. 172.

643

Короткова С.А. Прялка и чайный стол как политическое оружие // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. Экономика. Информатика. 2011. № 20 (115). С. 57.

644

См.: Kerber L. The Republican Mother: Women and the Enlightenment – An American Perspective // American Quarterly. Vol. 28. No. 2 (1976). P. 187–205.

645

New York Magazine. May 1795. P. 301–305.

646

S. Ward to His Daughter. Febr. 11, 1776 // LDC. Vol. 3. P. 232.

647

The maternal physician. P. 168.

648

Weems M.L. The Life of Washington the Great. Augusta, GA, 1806. P. 8–9.

649

Реплика дона Диего в 1 действии, явление 5 «Сида» звучит так: «Приди, мой сын, приди» (пер. М. Лозинского).

650

«И не было на всей земле таких прекрасных женщин, как дочери Иова» – Иов 42:15.

651

J. Madison to J. Madison, Sr. Febr. [12?] 1782 // LDC. Vol. 18. P. 334–335.

652

H. Lee to H. Lee, Sr. Apr. 19, 1786 // LDC. Vol. 23. P. 244–245.

653

Фурман Д.Е. Религия и социальные конфликты в США. М., 1981. С. 50, сн. 44.

654

Barclay R. An Apology for the True Christian Divintiy, as the same is held forth… by the people, called… Quakers. L., 1703. P. 529–530.

655

Свифт Д. Дневник для Стеллы. М., 1981. С. 271.

656

Вулман Дж. Дневник. Ходатайство о бедных. М., 1995. С. 71, 220.

657

Acts and resolves passed by the General Court by Massachusetts. Boston, 1663–. Acts 1769–1780. P. 978–979.

658

Алентьева Т.В. Историко-культурное наследие США. Заметки американиста. Курск, 2018. С. 161.

659

Chauncey W. History of Durham, Connecticut: From the First Grant of Land in 1662 to 1866. Hartford, 1866. P. 95.

660

Ibid. P. 95.

661

Mampoteng Ch. The New England Anglican Clergy in the American Revolution // Historical Magazine of the Protestant Episcopal Church. Vol. 9. No. 4 (Dec., 1940). P. 272.

662

Chauncey W. History of Durham. P. 95.

663

Beasley N.M. Christian Ritual and the Creation of British Slave Societies, 1650–1780. Athens, Ga., 2009. P. 102.

664

См.: Pyszka K. Anglican Church Architecture and Religious Identity in Early Colonial South Carolina // Material Culture. Vol. 49. No. 1, Special Issue: Landscapes of Religion and Spirituality (Spring 2017). P. 78–100.

665

The Statutes at Large of South Carolina: 10 vols. / ed. Th. Cooper, D.J. McCord. Columbia, SC, 1838–1840. Vol. 2. P. 247.

666

Ibid. Vol. 6. P. 88–90.

667

Палата бургесов – законодательное собрание в колониальной Виргинии.

668

Ibid. Vol. 7. P. 240–241.

669

Генри, Патрик (1736–1799) – один из самых известных ораторов Американской революции, губернатор Виргинии в 1776–1779 и в 1784–1786 гг. См. о нем: Филимонова М.А. Исторические портреты эпохи Американской революции XVIII века. М., 2023. С. 213–232.

670

Maury A. Memoirs of a Huguenot Family. N.Y., 1872. P. 421.

671

Хрулева И.Ю. Вопрос о назначении англиканского епископа в Британские колонии в Северной Америке в XVIII в. // ННИ. 2020. №4. С. 42.

672

Диссентерами, или диссидентами в XVIII в. называли людей, не принадлежавших к официальной церкви.

673

The Vermont Journal. Febr. 11, 1793.

674

Алентьева Т.В. Уильям Пенн, квакеры и основание Пенсильвании // Метаморфозы истории. Вып. 2. Вена – Псков, 2002. С. 259–272; Она же. Историко-культурное наследие США. С. 144–148, 152–154.

675

Gottlieb Mittelberger’s journey to Pennsylvania in the year 1750 and return to Germany in the year 1754. Philadelphia, 1898. P. 50.

676

Символ веры англиканской церкви.

677

Она содержит описание литургии и тексты основных англиканских молитв.

678

Правила посвящения в сан.

679

Bell J.B. The Making of an Eighteenth-Century American Anglican Clergyman // Proceedings of the Massachusetts Historical Society. Third Series. Vol. 106 (1994). P. 105.

680

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. М., 1987. С. 443.

681

От английского revival – пробуждение, возрождение. Под этим общим названием известны последователи как первого Великого пробуждения, так и аналогичных движений в XIX–XX вв.

682

Pennsylvania Gazette. July 24, 1760.

683

Хрулева И.Ю., Мохова О.А. Религиозная полемика эпохи Первого «Великого Пробуждения» в Британской Америке и создание колледжа Нью-Джерси (1746) // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2019. №4. С. 26.

684

Tennent G. The danger of an unconverted ministry, consider’d in a sermon on Mark VI. 34. Preached at Nottingham, in Pennsylvania, Mar. 8, anno 1739, 40. Phila., 1740. P. 4. Равви (букв. «господин мой») – в иудаизме, в том числе у фарисеев, обращение к религиозным учителям. Христос запрещал своим ученикам так называться (Матф. 23:6–8).

685

Edwards J. Edwards on Revivals: Containing a Faithful Narrative of the Surprising Work of God in the Conversion of Many Hundred Souls in Northampton, Massachusetts, A. D. 1735. N.Y., 1832. P. 88.

686

Papers and Proceedings of the Connecticut Valley Historical Society. Vol. 1. Springfield, Mass., 1881. P. 56.

687

Edwards J. Edwards on Revivals. P. 104.

688

A Documentary History of Religion in America: 2 vols. / ed. E.S. Gaustad e.a. Grand Rapids, 2018. Vol. 1. P. 84.

689

URL: https://allthingsliberty.com/2016/08/great-awakening-americanrevolution/ (дата обращения: 6.12.2022).

690

Stout H.S., Onuf P. James Davenport and the Great Awakening in New London // JAH. Vol. 70. No. 3 (Dec., 1983). P. 556–578.

691

Pennsylvania Gazette. Dec. 5, 1781.

692

Notorious Tom Bell – Minister, Teacher, Pirate, Thief. URL: https:// www.newenglandhistoricalsociety.com/notorious-tom-bell-minister-teacherpirate-thief/ (дата обращения: 6.12.2022); Kidd Th. Passing as a Pastor: Clerical Imposture in the Colonial Atlantic World // Religion and American Culture: A Journal of Interpretation. Vol. 14. No. 2 (Summer 2004). P. 161–162.

693

Stiles E. A discourse on the Christian union: the substance of which was delivered before the Reverend Convention of the Congregational Clergy in the Colony of Rhode-Island; assembled at Bristol April 23, 1760. Boston, 1761. P. 50.

694

Цит.: Хрулева И.Ю., Мохова О.А. Религиозная полемика эпохи Первого «Великого Пробуждения»… С. 24.

695

White E.E. Decline of the Great Awakening in New England: 1741 to 1746 // NEQ. Vol. 24. No. 1 (Mar., 1951). P. 35–52; Хрулева И.Ю., Мохова О.А. Религиозная полемика эпохи Первого «Великого Пробуждения»… С. 25.

696

Burk J. The History of Virginia: From Its First Settlement to the Present Day: 4 vols. Petersburg, Va., 1804–1816. Vol. 3. P. 119.

697

Virginia Gazette (Purdie and Dixon). Febr. 20, 1772.

698

URL: https://encyclopediavirginia.org/entries/great-awakening-invirginia-the/ (дата обращения: 6.12.2022).

699

Buckley Th.E. Church and State in Revolutionary Virginia, 1776–1787. Charlottesville, 1977. P. 13–14; Ragosta J.A. Wellspring of Liberty: How Virginia’s Religious Dissenters Helped Win the American Revolution and Secured Religious Liberty. N.Y., 2010. P. 3, 16, 24.

700

Большая рогация – 25 апреля. Малые рогации проводятся с понедельника по среду, предшествующую четвергу Вознесения.

701

Book of common prayer and administration of the sacraments, and other rites and ceremonies of the Church… Philadelphia, 1790. P. 33.

702

Woodmason Ch. The Carolina Backcountry on the Eve of the Revolution: The Journal and Other Writings of Charles Woodmason, Anglican Itinerant. Chapel Hill, 2013. P. 30, 33.

703

Большинство дней недели в английском языке носят имена англосаксонских божеств. Например, среда (Wednesday) – день верховного бога Водена, четверг (Thursday) посвящен громовержцу Тору, пятница (Friday) – богине любви Фрейе. Названия месяцев в английском языке, как и в русском, восходят к Древнему Риму.

704

Maryland Gazette. Jan. 11, 1753.

705

The Freeman’s Journal. Apr. 2, 1788; The Critical Review: Or, Annals of Literature. Vol. 52. L., 1781. P. 283.

706

Beasley N.M. Ritual Time in British Plantation Colonies, 1650–1780 // Church History. Vol. 76. No. 3 (Sept. 2007). P. 551.

707

Miranda F. de. The New Democracy in America: Travels of Francisco de Miranda in the United States, 1783–1784 / ed. J.S. Ezell. Norman, 1963. P. 17.

708

Breck S. Recollections / ed. H. Scudder. Carlisle, Mass., 2007. P. 180.

709

Morse Earle A. The Sabbath in Puritan New England, 1891. URL: https://www.reformedreader.org/puritans/sabbath.puritan.newengland/sabbath.puritan.newengland.chapter3.htm (дата обращения: 6.12.2022).

710

The Freeman’s Journal. Jan. 8, 1783.

711

Chauncey W. History of Durham. P. 97.

712

Fithian Ph. Journal and Letters of Philip Vickers Fithian: A Plantation Tutor of the Old Dominion, 1773–1774 / ed. H.D. Farish. Charlottesville, 1990. P. 167–168.

713

Cresswell N. The Journal. Bedford, 2007. P. 18–19.

714

The Statutes at Large of South Carolina: 10 vols. / ed. Th. Cooper, D.J. McCord. Columbia, SC, 1838–1840. Vol. 7. P. 417–419.

715

South Carolina Gazette. May 1, 1756.

716

A Documentary History of Slavery in North America / ed. W. Lee, N. Rose. Athens, Ga., 1999. P. 103.

717

The Statutes at Large of South Carolina. Vol. 7. P. 410.

718

Нитобург Э.Л. Негры США. XVII–XX вв. М., 1979. С. 48.

719

Kulikoff A. Tobacco and Slaves: The Development of Southern Cultures in the Chesapeake, 1680–1800. Chapel Hill. P. 317.

720

Напр.: Raboteau A.J. Slave Religion: The «Invisible Institution» in the Antebellum South. N.Y., 2004.

721

Creel M.W. «A Peculiar People»: Slave Religion and Community-culture among the Gullahs. N.Y., 1988. P. 101.

722

Sprague W.B. Annals of the American Pulpit: 9 vols. N.Y., 1859. Vol. 5. P. 119.

723

[Brown R.W.] Memoir of Mrs. Chloe Spear, A Native of Africa, Who was Enslaved in Childhood, and Died in Boston, January 3, 1815. Boston, 1832. P. 21.

724

Цит. по: Нитобург Э. Л. Негры США. С. 22.

725

См. об этом: Кислова А.А. Церковь и рабство в США (первая половина XIX в.) // АЕ. 1988. М., 1988. С. 63–85.

726

Whitefield G. The Works… Containing All His Sermons and Tracts which Have Been Already Published: with a Select Collection of Letters: 6 vols. L., 1771. Vol. 4. P. 38.

727

Whitefield G. George Whitefield on Slavery: Some New Evidence / ed. S.J. Stein // Church History. Vol. 42. No. 2 (June 1973). P. 243–256. Рабство в Джорджии было легализовано с 1 января 1751 г.

728

Letters Showing the Rise and Progress of the Early Negro Churches of Georgia and the West Indies // The Journal of Negro History. Vol. 1. No. 1 (Jan. 1916). P. 77.

729

Seeman E.R. «Justise Must Take Plase»: Three African Americans Speak of Religion in Eighteenth-Century New England // WMQ. Vol. 56. No. 2 (Apr. 1999). P. 396–398. Ср.: Иер. 9:1.

730

Clinton C., Gillespie M. The Devil’s Lane: Sex and Race in the Early South. N.Y., 1997. P. 115; Morgan Ph.D. Slave Life in Piedmont Virginia, 1720–1800 // Colonial Chesapeake Society / ed. L. Green Carr, Ph.D. Morgan, J.B. Russo. Chapel Hill, 2015. P. 478.

731

Walsh L.S. From Calabar to Carter’s Grove: The History of a Virginia Slave Community. Charlottesville, 1997. P. 104–106.

732

Olmsted F.L. The cotton kingdom: a traveller’s observations on cotton and slavery in the American slave states. N.Y., 1862. P. 312.

733

Fithian Ph. Journal and Letters. P. 137.

734

Taylor W.H. Unity in Christ and Country: American Presbyterians in the Revolutionary Era, 1758–1801. Tuscaloosa, 2017. P. 64.

735

Английская реформация (Документы и материалы) / под ред. Ю.М. Сапрыкина. М., 1990. С. 43.

736

Hein D., Shattuck G.H. The Episcopalians. Westport, Ct., 2004. P. 38.

737

Красные мундиры носили английские солдаты.

738

Еклл. 3:1.

739

Hein D., Shattuck G.H. The Episcopalians. P. 42.

740

Цит. по: Wallace P.A.W. The Muhlenbergs of Pennsylvania. Phila., 2016. P. 120.

741

Hein D., Shattuck G.H. The Episcopalians. Westport, Ct., 2004. P. 41.

742

Proceedings of the Conventions of the Province of Maryland, Held at the City of Annapolis, in 1774, 1775, & 1776. Annapolis, 1836. P. 156.

743

Acts and resolves passed by the General Court by Massachusetts. Acts 1769–1780. P. 612.

744

Mampoteng Ch. The New England Anglican Clergy… P. 269.

745

Ibid. 290–291. Цитата из: Матф. 10:28.

746

Book of common prayer… P. 48, 54.

747

См. о нем: Филимонова М.А. Исторические портреты эпохи Американской революции XVIII века. М., 2023. С. 81–130; Она же. Сэмюэль Си-бери (1729–1796): церковь и политика в период Американской революции // Ученые записки. Электронный научный журнал Курского государственного университета. 07.00.00 Исторические науки. 2023. №2(66). С. 54–60.

748

Pennsylvania Packet. May 9, 1785.

749

Pennsylvania Packet. May 22, 1786. Красный дракон в Откровении Иоанна Богослова предстает как «древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную» (Откр. 12:3,9).

750

Пенн В. Опыт о настоящем и будущем мире в Европе путем создания европейского Конгресса, Парламента или Палаты государств // Трактаты о вечном мире. М., 1963. С. 82–106.

751

J. Adams to J. Warren. May 21, 1775 // LDC. Vol. 1. P. 364.

752

Теократический режим существовал в Массачусетсе до 1685 г.

753

Tise L.E. The American Counterrevolution: A Retreat from Liberty, 1783–1800. Mechanicsburg, Pa., 1998. P. 519; Young A.F. Masquerade: The Life and Times of Deborah Sampson, Continental Soldier. N.Y., 2004. P. 80.

754

Sampson D. An address delivered… at the Federal Street Theatre, Boston… and after, at other principal towns, etc. Dedham, 1802. P. 24.

755

Друзья (Friends) – самоназвание квакеров.

756

Waters A. The Quaker and the Gamecock: Nathanael Greene, Thomas Sumter, and the Revolutionary War for the Soul of the South. Havertown, Pa., 2019. P. 22.

757

American Revolution: The Definitive Encyclopedia and Document Collection: 5 vols. / ed. S.C. Tucker. ABC-CLIO, 2018. Vol. 3. P. 1247.

758

S. Adams to J. Warren. Dec. 12, 1776 // LDC. Vol. 5. P. 600.

759

Drinker E. The Diary: 3 vols. / ed. E.F. Crane. Boston, 1991. Vol. 1. P. 303–304. Подробнее см.: Whidbee P.L. The Quaker Exiles: «The Cause of Every Inhabitant» // Pennsylvania History: A Journal of Mid-Atlantic Studies. Vol. 83. No. 1 (Winter 2016). P. 28–57.

760

Фурман Д.Е. Религия и социальные конфликты в США. С. 69.

761

Everson v. Board of Education, 330 U.S. 1 (1947).

762

Payson Ph. A sermon preached before the Honorable Council, and the Honorable House of Representatives, of the state of Massachusetts-Bay, in New-England, at Boston, May 27, 1778. Boston, 1778. P. 17–18.

763

Напр.: Petition to the Virginia General Assembly, from Surry County, Virginia, November 14, 1785. URL: //www.loc.gov/exhibits/religion/rel05. html#obj138 (дата обращения: 6.12.2022).

764

J. Madison to W. Bradford. Jan. 24, 1774 // Madison J. The Papers. Congressional Series: 17 vols. / ed. W.T. Hutchinson and W.M.E. Rachal. Chicago – Charlottesville, 1962–1991. Vol. 1. P. 106.

765

Documentary History of the Struggle for Religious Liberty in Virginia / ed. Ch.F. James. Lynchburg, Va., 1900. P. 212.

766

Perry G.G. A History of the Church of England: From the Accession of Henry VIII, to the Silencing of Convocation in the Eighteenth Century. N.Y., 1879. P. 614.

767

Th. Jefferson to the Danbury Baptist Association. Jan. 1, 1802 // Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 36. P. 258.

768

См. подробнее: Плешков В.Н. Борьба Томаса Джефферсона за демократические реформы в Виргинии (1776–1779) // АЕ, 1975. М., 1975. С. 74–82.

769

Virginia Gazette (Dixon and Nicolson). Aug. 14, 1779.

770

The Statutes at Large: Being a Collection of All the Laws of Virginia, from the First Session of the Legislature, in the Year 1619: 13 vols. / ed. W.W. Hening. Phila., 1823. Vol. 9. 164–165.

771

Ibid. Vol. 9. 387–388.

772

Ibid. Vol. 10. 197–198.

773

Ibid. Vol. 10. 861.

774

Aurora. Febr. 5, 1796. P. 2.

775

The Franklin Repository (Chambersburg, Pennsylvania). Nov. 24, 1796.

776

Th. Jefferson to J.C. Cabell. Sept. 9, 1817 // Jefferson Th. The Papers: Retirement Series: 18 vols. / ed. J.J. Looney. Princeton, N.J., 2005–2022. Vol. 12. P. 357–361; Джефферсон Т. Автобиография. Заметки о штате Виргиния / сост. А.А. Фурсенко. Л., 1990. С. 54–55.

777

Pennsylvania Gazette. Dec. 4, 1760; Plimpton G.A. The Hornbook and Its Use in America // Proceedings of the American Antiquarian Society. Vol. 26 (1916). P. 264–272.

778

Eighteenth-Century Records of the Boston Overseers of the Poor / ed. E. Nellis, A.D. Cecere. Boston, 2006. P. 974.

779

Boston Gazette. Sept. 30, 1765.

780

Acts and Laws of the Commonwealth of Massachusetts. Boston, 1788–1789. P. 416–418.

781

Sewall S. Diary. 1674–1729: 3 vols. Boston, 1878–1882. Vol. 1. P. 334.

782

Earle A. Morse. Child Life in Colonial Days. N.Y.–L., 1915. P. 68. День проповеди в Новой Англии – день, когда священник читал большую проповедь. Обычно это был четверг.

783

Earle A. Morse. Child Life in Colonial Days. P. 68–70.

784

Johnson C. Old-Time Schools and School-Books. N.Y.–L., 1904. P. 25–26. Также: Короткова С.А. Ученицы и учительницы в североамериканских колониях Англии (XVII–XVIII вв.) // Американистика: актуальные подходы и современные исследования / под ред. Т.В. Алентьевой. Вып. 3. Курск, 2011. С. 32–36.

785

Earle A. Morse. Child Life in Colonial Days. P. 97–98.

786

Ирвинг В. Новеллы. М., 1987. С. 52.

787

Johnson C. Old-Time Schools and School-Books. P. 38.

788

Chauncey W. History of Durham, Connecticut: From the First Grant of Land in 1662 to 1866. Hartford, 1866. P. 102.

789

Цит. по: Johnson C. Old-Time Schools and School-Books. P. 82.

790

Цит. по: Volo J.M., Volo D. Family Life in 17th- and 18th-Century America. Westport, Conn., 2005. P. 248.

791

Greene N. The Papers: 13 vols. / ed. R.K. Showman. Chapel Hill, 1976–2005. Vol. 1. P. 47.

792

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures, Dangers and Sufferings of a Revolutionary Soldier; interspersed with anecdotes of incidents that occurred within his own observation. Hallowell, Me., 1830. P. 204–205.

793

The Social System of Virginia // Southern Literary Messenger; Devoted to Every Department of Literature and the Fine Arts. Vol. 14. Issue 2. Febr. 1848. P. 72.

794

История частной жизни: 5 т. / под ред. Ф. Арьеса, Ж. Дюби. М., 2017–2019. Т. 3. С. 133.

795

«Набобами» назывались крупные плантаторы Южной Каролины.

796

Fithian Ph. Journal and Letters of Philip Vickers Fithian: A Plantation Tutor of the Old Dominion, 1773–1774 / ed. H.D. Farish. Charlottesville, 1990. P. 31.

797

Востриков П.В. Повседневная жизнь Виргинии 1773–1774 годов в восприятии Филиппа Фитиана, учителя из Принстона, Нью-Джерси // Американистика: актуальные подходы и современные исследования / под ред. Т.В. Алентьевой, М.А. Филимоновой. Вып. 7. Курск, 2015. С. 290–300.

798

Востриков П.В. Состояние школьного образования в колониальной Виргинии // Проблемы социальных и гуманитарных наук (Воронеж). 2018. №1(14). С. 25; Исаев С.А. Джеймс Мэдисон: Политическая биография. СПб., 2006. С. 22–23.

799

Weems M.L. The Life of Washington. Cambridge, Mass., 1962. P. 8; Cunliffe M. Introduction // Ibid. P. xxi-xxiii.

800

Washington G. The Papers: Retirement Series: 4 vols. / ed. W.W. Abbot. Charlottesville, 1998–1999. Vol. 4. P. 481.

801

URL: https://encyclopediavirginia.org/entries/letter-from-williamyates-and-robert-carter-nicholas-to-rev-john-waring-september-30-1762/ (дата обращения: 1.08.2023).

802

Richards J.H. Samuel Davies and the Transatlantic Campaign for Slave Literacy in Virginia // VMHB. Vol. 111. No. 4 (2003). P. 377; Bly A.T. «Pretends he can read»: Runaways and Literacy in Colonial America, 1730–1776 // EAS. Vol. 6. No. 2 (Fall 2008). P. 261–294.

803

Короткова С.А. Бенджамин Раш (1745–1813) и вопрос о реформе образования в США // АЕ. 2005. М., 2007. С. 35. См. также: Алентьева Т.В., Филимонова М.А. Просветительские идеи и революционный процесс в Северной Америке. СПб., 2021. С. 154–155, 298–301.

804

См.: Кислова А.А. Церковь и школа: борьба вокруг школьной реформы в США первой половины XIX в. // АЕ. 1986. М., 1986. С. 85–104.

805

Warfel H.R. Noah Webster. Schoolmaster to America. N.Y., 1966. P. 71; Ellis J.J. After the Revolution: Profiles of Early American Culture. N.Y.–L., 1979. Р. 162.

806

Webster N. A Grammatical Institute of the English Language. Part 3. Hartford, 1785. P. 5.

807

См. подробнее: Алентьева Т.В., Филимонова М.А. Реформаторы, нонконформисты, диссиденты в США (XVII–XIX века). М., 2023. С. 109–126.

808

Virginia Gazette or the American Advertiser. May 8, 1784.

809

Трамбулл Дж. Развитие тупости (пер. А. Эппель) // Поэзия США. М., 1981. С. 62.

810

«Латинский язык должен быть разрушен» (лат.). Катон Старший (234–149 гг. до н.э.) заканчивал все свои речи призывом к уничтожению главного врага Рима – Карфагена.

811

B. Rush to J. Adams. Oct. 2, 1810 // Rush B. Letters: 2 vols. / ed. L.H. Butterfield. Princeton, 1951. Vol. 2. P. 1067.

812

Rush B. The Selected Writings / ed. D.D. Runes. N.Y., 1947. P. 100–103.

813

Ibid. P. 105.

814

Востриков П.В. Колониальный период истории США. «Золотой век Виргинии» (1680–1776). М., 2023. С. 152.

815

The North Carolina Journal. Febr. 22, 1796.

816

Th. Jefferson to W. Roscoe. Dec. 27, 1820 // Jefferson Th. The Papers: Retirement Series: 18 vols. / ed. J.J. Looney. Princeton, N.J., 2005–2022. Vol. 16. P. 499–500.

817

General Advertiser. Dec. 8, 1791.

818

Востриков П.В. Колледж Уильяма и Мери в колониальный период // Проблемы социальных и гуманитарных наук (Воронеж). 2018. №2(15). С. 15–16.

819

Цит. по: Востриков П.В. Колониальный период истории США. С. 148.

820

Hartford Courant. Sept. 8, 1772.

821

Chase F. A History of Dartmouth College and the Town of Hanover, New Hampshire: 2 vols. Hanover, N.H., 1891. Vol. 1. P. 218, 529.

822

Richardson L.B. History of Dartmouth College: 2 vols. Hanover, N.H., 1932. Vol. 1. P. 39.

823

Greene J.P. Harvard Men in a Changing World // MHR. Vol. 9 (2007). P. 168.

824

Wilson D., Callihan W., Jones D. Classical Education and the Homeschool. Moscow, Idaho, 2001. P. 16.

825

The North Carolina Journal. Febr. 22, 1796.

826

Трамбулл Дж. Развитие тупости. С. 60.

827

The North Carolina Journal. Febr. 22, 1796.

828

Burr E. The Journal / ed. J. Fisher // NEQ. Vol. 3. No. 2 (Apr., 1930). P. 303.

829

Исаев С.А. Джеймс Мэдисон. С. 26.

830

Hartford Courant. June 2, 1778.

831

Morison S.E. Three Centuries of Harvard, 1636–1936. Cambridge, Mass., 1964. P. 103.

832

Ibid. P. 110.

833

Ibid. P. 116–118.

834

Ibid. P. 139.

835

Эймс, Фишер (1758–1808) – конгрессмен, один из лидеров партии федералистов, прославившийся своими речами. См. о нем: Филимонова М.А. Исторические портреты эпохи Американской революции XVIII века. М., 2023. С. 61–80.

836

Wenger M.R. Thomas Jefferson, the College of William and Mary, and the University of Virginia // VMHB. Vol. 103. No. 3 (July, 1995). P. 355–356.

837

Цит.: Bell J.B. The Making of an Eighteenth-Century American Anglican Clergyman // Proceedings of the Massachusetts Historical Society. Third Series. Vol. 106 (1994). P. 92.

838

Цит. по: Stowell M.B. The Influence of Nathaniel Ames on the Literary Taste of His Time // Early American Literature. Vol. 18. No. 2 (Fall, 1983). P. 141.

839

Virginia Gazette (Purdie and Dixon). Dec. 8, 1774; Virginia Gazette (Pinckney). Dec. 22, 1774; Jan. 5, 1775.

840

Adams J. Diary and Autobiography: 4 vols. / ed. L.C. Faber. Cambridge, Mass., 1961. Vol. 2. P. 113.

841

Tucker L.L. Centers of Sedition: Colonial Colleges and the American Revolution // Proceedings of the Massachusetts Historical Society. Third Series. Vol. 91 (1979). P. 16–34. 17–18.

842

Остин Дж. Гордость и предубеждение. М., 1967. С. 54.

843

South Carolina and American General Gazette. Apr. 13, 1770. Кристина Пизанская (1364–1431) – средневековая французская писательница. Анна Комнина (1083–1153) – византийская принцесса, одна из первых женщин-историков.

844

Цит. по: Volo J.M., Volo D. Family Life… P. 242.

845

Th. Jefferson to Martha Jefferson. Nov. 28, 1783 // Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. P. 359–360.

846

Востриков П.В. Состояние школьного образования… С. 26.

847

Volo J.M., Volo D. Family Life… P. 252.

848

Green Winslow A. Diary. A Boston School Girl of 1771. Bedford, Mass., 1997. P. 15, 20, 28–30, 36–37.

849

Ramsay D. Memoirs [An Abridgement.] I. Marden, 1827. P. 31.

850

Короткова С.А. Бенджамин Раш… С. 38–41.

851

Короткова С.А. Ученицы и учительницы… С. 38.

852

Там же. С. 40–41.

853

Pennsylvania Packet. June 7, 1790.

854

Цит. по: Earle A. Morse. Two Centuries of Costume in America: 2 vols. Frankfurt am Main, 2018. P. 292.

855

История литературы США: 5 т. М., 1997–2013. Т. 1. С. 444.

856

Boston Gazette. June 15, 1767. «Замок Отранто» (1764) – готический роман Г. Уолпола, полный таинственных приключений; в нем действует семейное проклятие и призраки. «Велизарий» (1767) – исторический роман Ж.Ф. Мармонтеля на материале византийской истории, содержащий пропаганду просветительских идей.

857

Boston Gazette. Mar. 3, 1766. «История мисс Кларинды Кэткарт» – сентименталистский роман в письмах шотландской писательницы Джейн Маршалл, написанный под влиянием С. Ричардсона; первое издание вышло в октябре 1765. «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» – юмористический роман Л. Стерна; публиковался с 1759 по 1767 гг.

858

South Carolina and American General Gazette. Apr. 13, 1770.

859

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 237.

860

Boston Gazette. Jan. 5, 1767.

861

Короткова С.А. «Женская библиотека» колониального периода // Американистика: актуальные подходы и современные исследования / под ред. Т.В. Алентьевой, М.А. Филимоновой. Вып. 7. Курск, 2015. С. 9–10.

862

Shippen N. Her Journal Book / ed. E. Armes. Phila.–L., 1935. P. 185. «Страдания юного Вертера» (1774) – роман И.В. Гёте, повествующий о несчастной любви героя.

863

Boston Gazette. Nov. 18, 1765.

864

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. М., 1987. С. 418.

865

The Boston Evening-Post. Nov. 25, 1765.

866

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. С. 418.

867

«Болтун» и «Зритель» – сатирические и нравоучительные журналы начала XVIII в., издававшиеся английскими публицистами Дж. Аддисоном и Р. Стилем. Считаются образцом английской стилистики.

868

Филимонова М.А. Дихотомия «Свой/Чужой» и ее репрезентация в политической культуре Американской революции. СПб., 2019. С. 26–27.

869

The Boston Evening-Post. Oct. 28, 1765; Nov. 11, 1765. О библиотеках предреволюционной Америки см. также: Николаева А.Н. К вопросу о роли библиотек в «Литературной Республике» североамериканских колоний накануне Войны за независимость // Диалог со временем. 2017. №59. С. 259–274.

870

Лучинский Ю.В. Первый печатный станок в Новой Англии: История издательского проекта Джозефа Гловера // Американистика: актуальные подходы и современные исследования / под ред. Т.В. Алентьевой, М.А. Филимоновой. Вып. 13. Курск, 2021. С. 284.

871

Jorgenson Ch.E. The New Science in the Almanacs of Ames and Franklin // NEQ. Vol. 8 (Dec. 1935). P. 555–556.

872

Цит. по: Stowell M.B. The Influence of Nathaniel Ames… P. 137.

873

Цит. по: Tyler M.C. A History of American Literature, 1607–1765: 2 vols. N.Y., 1890. Vol. 2. P. 124. Эймс намекает на традиционные бои стенка на стенку, которые устраивались в Бостоне на 5 ноября.

874

Шекспир У. Зимняя сказка. Акт IV. Сцена 3 (пер. В. Левика).

875

Franklin B. The Papers: 43 vols. / ed. L.W. Labaree e.a. New Haven, 1959–2018. Vol. 1. P. 7.

876

Boston Gazette. Dec. 28, 1767.

877

История литературы США. Т. 1. С. 440.

878

См.: Филимонова М.А. Пресса становится властью: Политические дискуссии на страницах периодической печати США в конце XVIII в.: 2-е изд., перераб. и доп. М., 2021.

879

Pennsylvania Journal. Oct. 31, 1765.

880

Boston Gazette. Sept. 16, 1765.

881

Boston Gazette. Dec. 9, 1765.

882

Virginia Gazette (Purdie and Dixon). June 2, 1768. Повесть Вольтера «Простодушный» вышла в 1767 г.

883

Boston Gazette. Aug. 13, 1770.

884

Boston Gazette. Mar. 3, 1766.

885

Acts of the North Carolina General Assembly, 1715–1716 // The Colonial and State Records of North Carolina: 26 vols. / ed. W. Clark e.a. Raleigh, 1886–1905. Vol. 23. P. 47.

886

The Church of England in North Carolina: documents, 1699–1741 / ed. R.J. Cain [et al.]. Raleigh, N.C., 1999. P. 26.

887

Shreve I. Journal from Jersey to the Monongahala, August 11, 1788 // PMHB. Vol. 52. No. 3 (1928). P. 197.

888

LDC. Vol. 21. P. 462.

889

Poughkeepsie Journal. Dec. 23, 1788.

890

Vermont Gazette. Nov. 1, 1784; Vermont Journal. Dec. 29, 1788.

891

The Freeman’s Journal or the North-American Intelligencer. Aug. 8, 1787.

892

The Freeman’s Journal or the North-American Intelligencer. Mar. 1, 1786.

893

Неосвоенные западные земли были национализированы в 1780–1786 гг. Условия освоения Запада регулировались ордонансами Конгресса. Первым из них был Северо-Западный ордонанс 1787 г.

894

David Ramsay Oration // Charleston Columbian Herald. June 5, 1788.

895

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV–XVIII вв.: 3 т. М., 1986–1992. Т. 1. С. 453.

896

Сэй, Жан-Батист (1767–1832) – видный французский экономист, представитель классической политэкономии.

897

Цит. по: Там же. Примерно о том же беспокоились американские сенаторы: In Senate of the United States, Febr. 6th, 1816: The Committee to Whom was Referred So Much of the President’s Message as Relates to Roads and Canals. Washington, 1816. P. 23.

898

JCC. Vol. 30. P. 263; JCC. Vol. 32. P. 341.

899

Луцков Н.Д. Миссия Гардоки в США: проблемы западных земель и судоходства по Миссисипи в испано-американских отношениях в 1784–1789 гг. // АЕ. 1986. М., 1986. С. 183–201.

900

G. Washington to J. Read. Nov. 3, 1784 // Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C., 1931–1944. Vol. 27. P. 489.

901

Старый Северо-Запад включал территорию современных штатов Огайо, Иллинойс, Висконсин, Мичиган, Индиана.

902

См.: Bernstein P.L. Wedding of the Waters: The Erie Canal and the Making of a Great Nation. N.Y. e.a., 2005; Koeppel G. Bond of Union: Building the Erie Canal and the American Empire. Cambridge, Mass., 2009.

903

The Boston Evening-Post. Nov. 12, 1770.

904

Hamilton A. The Papers: 27 vols. / ed. by H.C. Syrett. N.Y.–L., 1961–1987. Vol. 13. P. 268.

905

Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен / науч. ред. Н.П. Таньшина. СПб., 2020. С. 256.

906

G. Morris to J. Jay. Jan. 10, 1784 // Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll. Charlottesville, 2010–2020. Vol. 3. P. 542.

907

J. Lovell to E. Gerry. Sept. 11, 1781 // LDC. Vol. 18. P. 34.

908

Boston Gazette. Aug. 13, 1770.

909

The Freeman’s Journal or the North-American Intelligencer. May 29, 1786.

910

Петиметр – франт, щеголь.

911

Brissot de Warville J.P. Nouveau voyage dans les Etats-Unis de l’Amérique Septentrionale fait en 1788: 2 vols. P., 1791. Vol. 1. P. 255–256.

912

Boston Gazette. Nov. 30, 1767.

913

Janson Ch.W. The Stranger in America: containing observations made during a long residence in that country, on the genius, manners and customs of the people of the United States. L., 1807. P. 172–272.

914

G. Washington to J. Jay. July 18, 1788 // Jay J. The Selected Papers. Vol. 5. P. 48.

915

Brissot de Warville J.P. Nouveau voyage… Vol. 1. P. 185.

916

The Church of England in North Carolina: documents. P. 114.

917

Boston Gazette. Aug. 17, 1769.

918

Ch. Lee to G. Washington. July 1, 1776 // The Colonial and State Records of North Carolina. Vol. 10. P. 618b.

919

Lawson J. A New Voyage to Carolina; Containing the Exact Description and Natural History of That Country. L., 1709. P. 96–97.

920

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 324.

921

Browne J.H. The Great Metropolis. Hartford – San Francisco, Cal., 1869. P. 333–334.

922

B. Franklin to M. Le Roy. Oct. 25, 1788 // Franklin B. The Works of Benjamin Franklin, including the Private as well as the Official and Scientific Correspondence, together with the Unmutilated and Correct Version of the Autobiography: 12 vols. / comp. and ed. J. Bigelow. N.Y., 1904. Vol. 12. P. 10.

923

Тускарорская война (1711–1715) – вооруженный конфликт северокаролинцев с племенем тускарора, завершившийся массовой эмиграцией индейцев из Северной Каролины и сокращением их земельных владений на реке Роанок.

924

Clonts F.W. Travel and Transportation in Colonial North Carolina // The North Carolina Historical Review. Vol. 3. No. 1 (Jan., 1926). P. 29.

925

Acts and Laws of the State of Connecticut. New London, Ct., 1784. P. 233.

926

Connecticut Courant. July 22, 1776.

927

Pennsylvania Packet. June 24, 1777.

928

Boston Gazette. Jan. 5, 1767.

929

Сражение при Лексингтоне произошло 19 апреля 1775 г. и считается первым сражением Войны за независимость США.

930

Schaw J. Journal of a Lady of Quality Being the Narrative of a Journey from Scotland to the West Indies, North Carolina and Portugal in the Years 1774–1776. New Haven, 1921. P. 186.

931

Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен. С. 255–256.

932

Shreve I. Journal from Jersey to the Monongahala. P. 198.

933

Stewart D.O. The Summer of 1787: The Men Who Invented the Constitution. N.Y., 2008. P. 43.

934

The Records of the Federal Convention of 1787: 3 vols. / ed. M. Farrand. New Haven – London, 1911. Vol. 3. P. 58.

935

Седьмой, Джордж Вашингтон, предпочел остановиться у Роберта Морриса. Моррис, Роберт (1734–1806) – состоятельный купец и политик, в 1781–1784 гг. суперинтендант финансов США. Его подпись стоит на Декларации независимости и Конституции США. См. о нем: Филимонова М.А. Роберт Моррис, Финансист (1734–1806) // Американистика. Актуальные подходы и современные исследования. Вып.5 / под ред. Т.В. Алентьевой, М.А. Филимоновой. Курск, 2013. С. 33–49.

936

G. Mason to G. Mason, Jr. May 20, 1787 // Farrand’s Records. Vol. 3. P. 24.

937

Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пэн. С. 257.

938

Pacific Rural Press. Vol. 100. No 1. July 3, 1920. Похожую историю рассказывали об Аврааме Линкольне.

939

Stewart D.O. The Summer of 1787. P. 43.

940

LDC. Vol. 10. P. 193.

941

Brooks J.W. George Washington’s Travels. Washington, D.C., 1932. P. 52.

942

Jefferson’s Hints to Americans Travelling in Europe. June 19, 1788 // Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 13. P. 268.

943

JCC. Vol. 9. P. 957.

944

Американская революция в женских дневниках. С. 340.

945

Хэнкок, Джон (1737–1793) – крупный бостонский судовладелец, первый губернатор Массачусетса после провозглашения независимости, президент Второго континентального конгресса. Его подпись под Декларацией независимости крупнее всех остальных. Согласно популярной легенде, Хэнкок подписался так, чтобы Георг III смог прочесть его имя без очков.

946

The Boston Evening-Post. Jan. 16, 1769.

947

A. Adams to J. Adams. Febr. 11, 1784 // The Book of Abigail and John. Selected Letters of the Adams Family, 1762–1784 / ed. L.H. Butterfield e.a. Cambridge, Mass. – London, 1975. P. 375.

948

Джефферсон, Марта (Пэтси) (1772–1836) – старшая дочь Томаса Джефферсона. Когда ее отец отправился с дипломатической миссией во Францию, Пэтси его сопровождала.

949

M. Jefferson to E. House Trist. [after Aug. 24, 1785] // Jefferson Th. The Papers. Vol. 8. P. 436.

950

Proceedings of the United States Naval Institute. Vol. 127. 2001. P. 43.

951

Адамс, Джон Куинси (1767–1848) – шестой президент США. В 1778 г., будучи еще подростком, он сопровождал своего отца Джона Адамса в Париж.

952

Adams J. The Works: 10 vols. / ed. Ch.F. Adams. Boston, 1850–1856. Vol. 3. P. 105.

953

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. М., 1987. С. 385.

954

Tomlins Ch. Reconsidering Indentured Servitude: European Migration and the Early American Labor Force, 1600–1775 // Labor History. 2001. Vol. 42. No. 1. P. 5–43. По другим данным, сервенты составляли даже две трети от общего числа иммигрантов. Galenson D. The Rise and Fall of Indentured Servitude in the Americas: An Economic Analysis // The Journal of Economic History. Vol. 44. No. 1 (Mar. 1984). P. 1.

955

Якобиты – сторонники восстановления на британском престоле свергнутой династии Стюартов. Сражение при Каллодене в 1746 г. было их самым крупным поражением.

956

Smith A.E. Colonists in Bondage: White Servitude and Convict Labor in America, 1607–1776. Chapel Hill, 2014. P. 200–202.

957

Gordon Ch. The Old Bailey and Newgate. London, 1902. P. 159–160.

958

4 Geo. I c. 11.

959

Ekirch A.R. Bound for America: A Profile of British Convicts Transported to the Colonies, 1718–1775 // WMQ. Vol. 42. No. 2 (Apr. 1985). P. 184, 191.

960

Butler J.D. British Convicts Shipped to American Colonies // AHR. Vol. 2. No. 1 (Oct. 1896). P. 26.

961

Schaw J. Journal of a Lady of Quality. P. 53.

962

Gottlieb Mittelberger’s journey to Pennsylvania in the year 1750 and return to Germany in the year 1754. Philadelphia, 1898. P. 39.

963

Абрамова С.Ю. Африка. Четыре столетия работорговли. М., 1992. С. 62.

964

Equiano O. The Interesting Narrative of the Life of Olaudah Equiano; Or Gustavus Vassa, the African. Penryn, 1815. P. 50. Рус. пер.: Эквиано Олауда. Удивительное повествование о жизни Олауды Эквиано, или Густава Васы, Африканца, написанное им самим. М., 2022.

965

The Creation of the British Atlantic World / ed. E. Mancke, C. Shammas. Baltimore, 2005. P. 30–31.

966

Абрамова С.Ю. История работорговли на Верхне-Гвинейском побережье (вторая половина XV – начало XIX в.). М., 1966. С. 123.

967

Equiano O. The Interesting Narrative… P. 52.

968

См.: Weisbord R. The case of the slave-ship Zong, 1783 // History Today. Vol. 19. No. 8 (Aug. 1969). P. 561–567.

969

47 Geo III Sess. 1 c. 36; Bills and Resolutions, House of Representatives, 9th Congress, 2nd Session. No. 77.

970

Garrison W.L. Thoughts on African colonization: or, an impartial exhibition of the doctrines, principles and purposes of the American Colonization Society. Boston, 1832. P. 160.

971

Раш имеет в виду государственный переворот, осуществленный в 1772 г. королем Швеции Густавом III. После переворота были запрещены политические партии, урезаны права риксдага и усилена королевская власть.

972

Commentaries on the Constitution: Public and Private: 4 vols. / ed. M. Jensen. Madison, 1981–1986. Vol. 1. P. 48.

973

Лоуренс, Генри (1724–1792) – конгрессмен из Южной Каролины, президент Континентального конгресса в 1777–1778 гг.

974

H. Laurens to J. Read. May 19, 1779 // LDC. Vol. 12. P. 444.

975

9 Ann c 11. В это время в Англии правила королева Анна Стюарт.

976

Smith W. The Colonial Post-Office // AHR. Vol. 21. No. 2 (Jan. 1916). P. 263, 273.

977

Virginia Gazette (Rind). May 16, 1766.

978

JCC. Vol. 2. P. 208–209.

979

Pred A.R. Urban Growth and the Circulation of Information: The United States System of Cities, 1790–1840. Cambridge, Mass., 1973. P. 38.

980

United States Statutes at Large. Vol. 1. 2nd Congress. 1st Session. Chapter 7. P. 232–239.

981

Pennsylvania Packet. Dec. 29, 1785.

982

URL: https://www.newspapers.com/search/#query=genteel&p_ country=us&dr_year=1770-1779 (дата обращения: 21.03.2022).

983

Элиас Н. Придворное общество. Исследования по социологии короля и придворной аристократии. М., 2002. С. 87–88.

984

Crass D.C., Penner B.R., Forehand T.R. Gentility and Material Culture on the Carolina Frontier // Historical Archaeology. Vol. 33. No. 3 (1999). P. 14–31.

985

Hamilton A. Hamilton’s Itinerarium; being a narrative of a journey from Annapolis, Maryland, through Delaware, Pennsylvania, New York, New Jersey, Connecticut, Rhode Island. Saint Louis, Mo., 1907. P. 64–65.

986

Gottlieb Mittelberger’s journey to Pennsylvania in the year 1750 and return to Germany in the year 1754. Philadelphia, 1898. P. 50.

987

Adams J. Diary and Autobiography: 4 vols. / ed. L.C. Faber. Cambridge, Mass., 1961. Vol. 1. P. 320.

988

Россия и США: становление отношений / сост. Н.Н. Болховитинов и др. М., 1980. С. 682.

989

Россия и США. С. 203.

990

Франклин В. Избранные произведения / под ред. М.П. Баскина. М., 1956. С. 297.

991

Boston Gazette. Dec. 31, 1770.

992

Collections of the New York Historical Society. Vol. 5. Pt. 1. N.Y., 1829. P. 281. Фернамбуковое и кампешевое дерево – ценные сорта тропической древесины.

993

Breen T.H. An Empire of Goods: The Anglicization of Colonial America, 1690–1776 // Journal of British Studies. Vol. 25. No. 4 (Oct. 1986). P. 485.

994

Boston Gazette. Mar. 24, 1766.

995

Breen T.H. An Empire of Goods. P. 497.

996

Yokota K.A. Unbecoming British: How Revolutionary America Became a Postcolonial Nation. Oxford, 2014. P. 145–149.

997

G. Washington to R. Washington. Oct. 20, 1761 // Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C., 1931–1944. Vol. 2. P. 372.

998

G. Washington to Robert Cary & Co. Sept. 28, 1760 // Ibid. P. 350–351.

999

См. об этом: Jaffee D. Peddlers of Progress and the Transformation of the Rural North, 1760–1860 // The Journal of American History. Vol. 78. No. 2 (Sept. 1991). P. 511–535.

1000

Hamilton’s Itinerarium. P. 114–115.

1001

Breen T.H. An Empire of Goods. P. 467.

1002

URL: https://www.gregorylefever.com/pdfs/Peddler.pdf (дата обращения: 21.03.2022).

1003

Hines M.A., Marshall G.M., Weaver W.W. The Larder Invaded: Reflections on Three Centuries of Philadelphia Food and Drink. Phila., 1987. P. 23; Smith M.D. The World of the American Revolution: A Daily Life Encyclopedia: 2 vols. N.Y., 2015. Vol. 1. P. 348.

1004

Hamilton’s Itinerarium. P. 23.

1005

Martin A.S. Commercial Space as Consumption Arena: Retail Stores in Early Virginia // Perspectives in Vernacular Architecture. Vol. 8 (2000). P. 204.

1006

Алентьева Т.В. Историко-культурное наследие США. Заметки американиста. Курск, 2018. С. 44–58.

1007

Defoe D. The Complete English Tradesman. Edinburgh, 1839. P. 63.

1008

Hamilton’s Itinerarium. P. 24.

1009

The Boston Evening-Post. Oct. 10, 1768.

1010

См.: Martin A.S. Commercial Space as Consumption Arena. P. 201.

1011

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 205.

1012

Boston Gazette. Sept. 14, 1767.

1013

Alexander J. K. Samuel Adams: America’s Revolutionary Politician. Lanham, MD, 2002. P. 24.

1014

Morgan E.S., Morgan H.M. The Stamp Act Crisis. Prologue to Revolution. Chapel Hill, 1963. P. 49–50, 331.

1015

См. об этом: Лакеев В.М. К вопросу о «комитетах связи» накануне Войны за независимость // АЕ. 1977. М., 1977. С. 133–164.

1016

Boston Gazette. Sept. 9, 1771.

1017

Boston Gazette. Dec. 7, 1767.

1018

Boston Gazette. Sept. 19, 1768.

1019

URL: https://www.americanrevolution.org/war_songs/warsongs9.php (дата обращения: 21.03.2022). «Лабрадор», или «гиперион» – травяной настой, которым патриоты стремились заменить импортный чай.

1020

Boston Gazette. Mar. 12, 1770.

1021

Ibid.

1022

The Boston Evening-Post. Apr. 16, 1770.

1023

Boston Gazette. Nov. 21, 1768.

1024

Cooper S. Letters of Samuel Cooper to Thomas Pownall, 1769–1777 // AHR. Vol. 8. No. 2 (Jan., 1903). P. 316.

1025

Boston Gazette. May 21, 1770.

1026

Th. Jefferson to A. Cary and B. Harrison. Dec. 9, 1774 // Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 1. P. 154–155.

1027

Boston Gazette. Jan. 1, 1770.

1028

Watson A.D. The Committees of Safety and the Coming of the American Revolution in North Carolina, 1774–1776 // The North Carolina Historical Review. Vol. 73. No. 2 (Apr. 1996). P. 148.

1029

The Boston Evening-Post. Oct. 16, 1769.

1030

Цит. по: Norton M.B. Liberty’s Daughters: The Revolutionary Experience of American Women, 1750–1800. Boston, 1980. P. 157.

1031

Ibid.

1032

Boston Evening Post. June 25, 1770.

1033

Boston Gazette. Jan. 1, 1770.

1034

Ibid.

1035

Ibid.

1036

Newman E.P. Franklin Making Money More Plentiful // Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 115. No. 5 (Oct. 15, 1971). P. 341–349.

1037

Hamilton’s Itinerarium. P. 179.

1038

Гуртик – особым образом обработанное ребро монеты.

1039

Boston Gazette. Nov. 6, 1769. Иоанн – старинная золотая португальская монета с портретом короля Иоанна V.

1040

Boston Gazette. Oct. 19, 1767.

1041

Ferguson E.J. The Power of the Purse: History of American Public Finance, 1776–1790. Chapel Hill, N.C., 1961. P. 26.

1042

Irvin B.H. Clothed in Robes of Sovereignty: The Continental Congress and the People out of Doors. N.Y., 2014. 77.

1043

B. Franklin to E. Bridgen. Oct. 2, 1779 // Franklin B. The Papers: 43 vols. / ed. L.W. Labaree e.a. New Haven, 1959–2018. Vol. 30. P. 429.

1044

Breck S. Historical Sketch of Continental Paper Money. Philadelphia, 1843.

1045

J. Adams to J. Warren. Febr. 12, 1777 // Adams J. Papers. Ser. 3: 20 vols. / ed. R.J. Taylor. Cambridge, Mass., 1977–2020. Vol. 5. P. 82.

1046

Расходы США по ведению войн, 1775–1985 гг. // Проблемы американистики. Вып. 7. М., 1989. С. 313.

1047

Война за независимость и образование США. М., 1976. С. 285; Далин С.А. Экономические аспекты войны за независимость // Материалы 2 симпозиума советских историков-американистов. М., 1976. Ч. 1. С. 158; Newman E.P. The Early Paper Money of America. 3rd edition. Iola, Wisconsin, 1990. P. 16; Koistinen P.A.C. Beating Plowshares into Swords: The Political Economy of American Warfare, 1606–1865. Lawrence, 1996. Р. 18; Ротбард М. История денежного обращения и банковского дела в США. От колониального периода до Второй мировой войны. Челябинск, 2005. С. 56.

1048

Bezanson A. e.a. Prices and Inflation during the American Revolution: Pennsylvania, 1770–1790. Philadelphia, 1951. Р. 46–57.

1049

Джонс, Джон Поль (1747–1792) – знаменитый капер времен Войны за независимость.

1050

The Royal Gazette. Aug. 16, 1781.

1051

Американская революция в женских дневниках. С. 200. В других местах дневника миссис Гэллоуэй фигурируют также фунты, не совсем ясно, английские или пенсильванские.

1052

Напр.: Там же. 229.

1053

Connecticut Courant. May 25, 1779.

1054

Abigail Adams to J. Adams. June 23, 1777 // Adams Family Correspondence: 4 vols. / ed. L.H. Butterfield. Cambridge, Mass., 1963 Vol. 2. P. 269–270. О бартере в Американской революции см.: Smith M.D. The World of the American Revolution. Vol. 1. P. 93–96.

1055

Newman E.P. The Early Paper Money of America. P. 17.

1056

Американская революция в женских дневниках. С. 108.

1057

Martin J.P. A Narrative of some of the Adventures, Dangers and Sufferings of a Revolutionary Soldier. Hallowell, Me, 1830. P. 175.

1058

Abigail Adams to J. Adams. Apr. 17, 1777 // Adams Family Correspondence. Vol. 2. P. 212.

1059

Ward H.M. The War for Independence and the Transformation of American Society: War and Society in the United States, 1775–1783. L., 1999. P. 155–156.

1060

Американская революция в женских дневниках. С. 81.

1061

Пэйн Т. Избранные сочинения / под ред. М.П. Баскина. М., 1959. С. 75.

1062

Цит.: Foster A.K. Moral Visions and Material Ambitions: Philadelphia Struggles to Define the Republic, 1776–1836. Lanham, MD, 2004. P. 32.

1063

Connecticut Courant. Dec. 9, 1777.

1064

Т.е. установление максимальных цен.

1065

Countryman E. A People in Revolution: The American Revolution and Political Society in New York, 1760–1790. Baltimore – London, 1981. P. 182–185. О сопротивлении фермеров таксации см.: Ibid. P. 186.

1066

Smith B.C. Food Rioters and the American Revolution // WMQ. Vol. 51. No. 1 (Jan., 1994). P. 3.

1067

Американская революция в женских дневниках. С. 233–234.

1068

Pennsylvania Packet. May 27, 1779.

1069

Connecticut Courant. Jan. 27, 1777.

1070

The Acts and resolves, public and private, of the province of Massachusetts Bay: 21 vols. Boston, 1869–1922. Vol. 5. P. 583–589.

1071

Smith B.C. Food Rioters and the American Revolution. P. 7–8.

1072

Journals of the Provincial Congress, Provincial Convention, Committee of Safety and Council of Safety of the state of New-York: 1775–1777: 2 vols. Albany, 1842. Vol. 1. P. 682–683.

1073

Ibid. P. 343–344.

1074

The American Revolution in New York: Its Political, Social and Economic Significance. Albany, 1926. P. 200.

1075

Fowler W.Ch. History of Durham, Connecticut: From the First Grant of Land in 1662 to 1866. Hartford, 1866. P. 143.

1076

Ward H.M. The War for Independence… P. 147.

1077

South Carolina and American General Gazette. Apr. 10, 1776.

1078

J. Adams to Abigail Adams. Aug. 29, 1777 // Adams Family Correspondence. Vol. 2. P. 332.

1079

JCC. Vol. 2. P. 86.

1080

J. Adams to J. Warren. Oct. 10, 1775 // Papers of John Adams. Vol. 3. P. 193.

1081

Abigail Adams to J. Adams. Mar. 31, 1776 // Adams Family Correspondence. Vol. 1. P. 371.

1082

Напр.: Pennsylvania Gazette. Jan. 25, 1775.

1083

The massacre of Wyoming. The acts of Congress for the defense of the Wyoming Valley, Pennsylvania, 1776–1778: with the petitions of the sufferers by the massacre of July 3, 1778, for congressional aid. Wilkes-Barre, Pa., 1895. P. 48–49.

1084

Бейч, Сара (1743–1808) – единственная дочь Бенджамина Франклина.

1085

Подробнее: Короткова С.А. Женский фандрайзинг в период Американской революции // Вестник Тамбовского университета: Гуманитарные науки. История и политология. Вып. 4(120). 2013. С. 132–138; Ward H.M. The War for Independence… P. 148–149.

1086

J. Armstrong, Sr., to G. Washington. Jan. 12, 1780 // LDC. Vol. 14. P. 335. См. также: J. Armstrong, Sr., to J. Reed. Jan. 24, 1780 // Ibid. P. 365–366.

1087

JCC. Vol. 2. P. 293; Vol. 4. P. 404.

1088

R. Sherman to A. Adams. Jan. 7, 1780 // LDC. Vol. 14. P. 325; W. Floyd to P. Van Cortlandt. Jan. 11, 1780 // Ibid. P. 332; W. Ellery to W. Greene. Febr. 15, 1780 // Ibid. P. 417–418.

1089

J. Adams to Abigail Adams. Mar. 14, 1777 // Adams Family Correspondence. Vol. 2. P. 175.

1090

Abigail Adams to J. Adams. June 3, 1776 // Ibid. P. 5.

1091

Continental Journal. Febr. 27, Mar. 6, 1777.

1092

R. King to Dr. Southgate. Mar. 8, 1777 // Life and Correspondence of Rufus King: 6 vols. / ed. Ch.R. King. N.Y., 1894–1900. Vol. 1. P. 25.

1093

URL: https://www.ncpedia.org/anchor/committees-safety (дата обращения: 21.03.2022).

1094

Grossman J. Wage and price controls during the American Revolution // Monthly Labor Review. Vol. 96. No. 9 (Sept. 1973). P. 6.

1095

Pennsylvania Packet. Jan. 19, 1779.

1096

Pennsylvania Gazette. Febr. 10, 1779.

1097

Alexander J.K. The Fort Wilson Incident of 1779: A Case Study of the Revolutionary Crowd // WMQ. Vol. 31. No. 4 (Oct., 1974). P. 593–594.

1098

S. Patterson to C. Rodney // Letters to and from Caesar Rodney, 1756–1784 / ed. by G.H. Ryden. N.Y., 1970. 323.

1099

См.: Foster A.K. Moral Visions and Material Ambitions. P. 125.

1100

Haulman K. Politics of Fashion in Eighteenth-Century America. Chapel Hill, 2011. P. 18.

1101

LDC. Vol. 10. P. 65–66.

1102

H. Laurens to S. Adams. Mar. 7, 1778 // LDC. Vol. 9. P. 234.

1103

Чинц – индийская льняная или шелковая ткань, обычно светлая, с цветочным или растительным рисунком. В Европе известна с XVII в.

1104

Boston Gazette. Oct. 14, 1765.

1105

Лебединая шкурка (swanskin) – плотная ткань типа фланели, используемая для рабочей одежды.

1106

Boston Gazette. July 19, 1773.

1107

Pennsylvania Packet. June 19, 1781; Documentary History of the American Revolution: 3 vols. / ed. R.W. Gibbs. Bedford, Mass., 2009. Vol. 3. P. 171, 196.

1108

The Boston Evening-Post. Nov. 11, 1765.

1109

Boston Gazette. Oct. 3, 1768.

1110

Stiles E. The Literary Diary: 3 vols. / ed. F.B. Dexter. N.Y., 1901. Vol. 1. P. 292–293; Lutz C.E. Ezra Stiles and the Culture of Silk in Connecticut // The Yale University Library Gazette. Vol. 58, No. 3/4 (Apr. 1984). P. 143–149.

1111

Acts and Laws of the State of Connecticut, in America. New London, Ct., 1784. P. 232.

1112

Marsh B. Unravelled Dreams: Silk and the Atlantic World, 1500–1840. Cambridge, 2020. P. 417.

1113

Morgan R. Boone: A Biography. Chapel Hill, 2008. P. 19.

1114

Оснабрюк – грубая льняная ткань, производилась в одноименном немецком городе.

1115

Гарликс – беленое полотно, которое импортировалось из силезского города Гёрлиц.

1116

The Statutes at Large of South Carolina: 10 vols. / ed. Th. Cooper, D.J. McCord. Vol. 7. Columbia, SC, 1840. P. 397.

1117

Kennedy E. Scenes and Incidents in the Old Dominion // Southern Literary Messenger. Vol. 18. Issue 9. Sept., 1852. P. 567.

1118

Possible Pasts: Becoming Colonial in Early America / ed. R.B. St. George. Ithaca, 2000. P. 369–370.

1119

Shreve I. Journal from Jersey to the Monongahala, August 11, 1788 // PMHB. Vol. 52. No. 3 (1928). P. 202.

1120

Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен / науч. ред. Н.П. Таньшина. СПб., 2020. С. 284.

1121

Jamieson J. A Etymological Dictionary of the Scottish Language: 2 vols. Edinburgh, 1825. Vol. 2. P. 379.

1122

Schaw J. Journal of a Lady of Quality Being the Narrative of a Journey from Scotland to the West Indies, North Carolina and Portugal in the Years 1774–1776. New Haven, 1921. P. 183.

1123

J. Jay to J. Wadsworth. Jan. 13, 1789 // Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll. Charlottesville, 2010–2020. Vol. 5. P. 100–101.

1124

Kalm P. The America of 1750: Peter Kalm’s Travels in North America: 2 vols. / ed. A.B. Benson, N.Y., 1966. Vol. 2. P. 651.

1125

Boston Gazette. Nov. 11, 1765.

1126

Murray J. Letters of James Murray, Loyalist / ed. N. Moore Tiffany. Boston, 1972. P. 226.

1127

Richardson S. Clarissa – An Abridged Edition: or, The History of a Young Lady. Petersborough, Ontario, e.a., 2010. P. 683.

1128

См.: Вигарелло Ж. Искусство привлекательности: история телесной красоты от Ренессанса до наших дней. М., 2013. С. 129–131.

1129

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 308.

1130

Tyler R. The Contrast. Boston – New York, 1920. P. 24.

1131

Providence Gazette. Nov. 28, 1778.

1132

Американская революция в женских дневниках. С. 251.

1133

Кирсанова Р.М. Розовая ксандрейка и драдёдамовый платок. Костюм – вещь и образ в русской литературе XIX в. М., 1989. С. 194, 222, 250.

1134

Breen T.H. The Marketplace of Revolution: How Consumer Politics Shaped American Independence. N.Y., 2005. P. 41.

1135

Boston Gazette. Jan. 1, 1770. Камвольная шерсть обрабатывается гребнем для большей гладкости.

1136

Washington G. The Papers: Revolutionary War Series: 27 vols. / ed. Ph.D. Chase. Charlottesville, 1985–2020. Vol. 5. P. 439–440.

1137

Morgan R. Boone. P. 304.

1138

Abigail Adams to J. Adams. Apr. 17, 1777 // Adams Family Correspondence: 4 vols. / ed. L.H. Butterfield. Cambridge, Mass., 1963. Vol. 2. P. 212–213.

1139

См. подробнее: Blanco J. e.a. Clothing and Fashion: American Fashion from Head to Toe: 4 vols. ABC-CLIO, 2015. Vol. 1. P. 169–170.

1140

Virginia Gazette. Oct. 10, 1771.

1141

G. Washington to Robert Cary & Co. Sept. 28, 1760 // Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C., 1931–1944. Vol. 2. P. 350–351.

1142

Boston Evening-Post. July 1, 1765.

1143

The Chronicles of Early Times. Freeman’s Journal. Oct. 17, 1787. Библейская цитата из: Ис. 3: 19. Увясла – головные женские покрывала.

1144

Boston Gazette. Oct. 28, 1765.

1145

Boston Gazette. Dec. 14, 1767.

1146

Blanco J. e.a. Clothing and Fashion. Vol. 2. P. 164–165.

1147

Pennsylvania Gazette. Aug. 8, 1771.

1148

Boston Gazette. May 16, 1768.

1149

Chalus E. Fanning the Flames: Women, Fashion, and Politics // Women, Popular Culture, and the Eighteenth Century / ed. T. Potter. Toronto, 2012. P. 102–103.

1150

Покровский В. Щеголихи в сатирической литературе XVIII в. М., 1903. С. 43; Bennett A.G., Berson R. Fans in Fashion: Selections from the Fine Arts Museums of San Francisco. San Francisco, 1981. P. 10; Hill D.D. Necessaries: Two Hundred Years of Fashion Accessories. San Antonio, Texas, 2015. P. 17.

1151

Schaw J. Journal of a Lady of Quality. P. 154.

1152

Earle A. Morse. Two Centuries of Costume in America: 2 vols. Frankfurt am Main, 2018. Vol. 1. P. 365.

1153

См. о нем: Филимонова М.А. Талейран в США // Новая и новейшая история. 2008. №4. С. 179–187.

1154

Цит. по: Callahan J.M. History of West Virginia, old and new, in one volume, and West Virginia biography, in two additional volumes. Chicago, 1923. Vol. 1. P. 118.

1155

Boston Gazette. Nov. 2, 1767.

1156

Boston Gazette. Dec. 14, 1767.

1157

URL: https://www.mountvernon.org/george-washington/martha-washington/martha-washingtons-style/shoe-shopping-with-marthawashington/ (дата обращения: 29.01.2022).

1158

United States Magazine. Sept. 1779. P. 368–370.

1159

Pennsylvania Packet. Sept. 10, 1785.

1160

The Boston Evening-Post. Dec. 26, 1768.

1161

Haulman K. Fashion and the Culture Wars of Revolutionary Philadelphia // WMQ. Vol. 62. No. 4 (Oct., 2005). P. 630.

1162

Schaw J. Journal of a Lady of Quality. P. 239.

1163

Green Winslow A. Diary. A Boston School Girl of 1771. Bedford, Mass., 1997. P. 71.

1164

The Boston Evening-Post. Sept. 9, 1771.

1165

Boston Gazette. May 11, 1767. Аркадия в европейской культуре стала символом сельской идиллии.

1166

См. в гл. 14.

1167

LDC. Vol. 10. P. 224.

1168

New Hampshire Spy. Apr. 15, 22, 1788.

1169

«Рассудите сами, прилично ли жене молиться Богу с непокрытою головою?» 1 Кор. 11:13.

1170

Jarratt D. The Life of the Reverend Devereux Jarratt. Baltimore, 1806. P. 26.

1171

Earle A. Morse. Two Centuries of Costume in America. Vol. 1. P. 372.

1172

The Freeman’s Journal. Jan. 8, 1783.

1173

В «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера упоминается фиалковая и кипрская душистая пудра: Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers: 28 t. P., 1751–1772. T. 13. P. 196.

1174

H. Laurens to J. Laurens. Mar. 3, 1778 // LDC. Vol. 9. P. 211.

1175

B. Franklin to P. Franklin [No date.] // Franklin B. The Works: 12 vols. / comp. and ed. J. Bigelow. N.Y., 1904. Vol. 4. P. 160.

1176

Bullock Th.K., Tonkin M.B. The Wigmaker in Eighteenth-Century Williamsburg. An Account of his Barbering, Hair-dressing, & Peruke-Making Services, & some Remarks on Wigs of Various Styles. Williamsburgh, 1987. P. 13–14.

1177

Pennsylvania Packet. Aug. 8, 1785.

1178

Franklin B. The Works. Vol. 12. P. 102.

1179

10 5 Geo II. c. 22.

1180

Американские просветители. Избранные произведения: 2 т. М., 1968–1969. Т. 2. С. 12.

1181

Boston Gazette. Febr. 17, 1766.

1182

Экспедиция Льюиса и Кларка (1804–1806) исследовала неосвоенные западные земли Северной Америки вплоть до Тихого океана.

1183

URL: http://libertyhat.blogspot.nl/2010/01/wear-liberty-hat.html (дата обращения: 29.01.2021).

1184

Gunn F The Artificial Face: A History of Cosmetics. L., 1973. P. 110.

1185

Blanco J. e.a. Clothing and Fashion. Vol. 1. P. 165.

1186

The Repository, Or, Treasure of Politics and Literature for 1770. Vol. 2. 1771. P. 75.

1187

Песни Матушки Гусыни. СПб., 2012. С. 34. Похожий куплет есть в «Янки-Дудль».

1188

Shipley J.T. The Origins of English Words: A Discursive Dictionary of Indo-European Roots. Baltimore – London, 2001. P. 143.

1189

The Berg Companion to Fashion / ed. V. Steele. L.–N.Y., 2019. P. 489.

1190

Eve S. Extracts from the Journal of Miss Sarah Eve // PMHB. Vol. 5. No. 1 (1881). P. 23.

1191

Baxter R. A Treatise of Self-Denial, etc. L., 1675. P. 174–175.

1192

См.: Haulman K. Fashion and the Culture Wars of Revolutionary Philadelphia. P. 625–662.

1193

«A Dialogue in the Purgatory of Macaronies» // Columbian Magazine. July 1789. P. 409.

1194

Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C., 1931–1944. Vol. 2. P. 350.

1195

Baxter R. A Treatise of Self-Denial. P. 174–175.

1196

Lucas W. Damned by a Red Paragon Bodice: Witchcraft and the Power of Cloth and Clothing in Puritan Society // MHR. Vol. 20 (2018). P. 119–149. Бишоп, Бриджет (1632–1692) – первая жертва сэйлемских ведовских процессов. Она была обвинена в ведовстве и повешена 10 июня 1692 г.

1197

Ibid. P. 128–130.

1198

Sans souci – без забот (фр.). Je ne sais quoi – букв. не знаю что (фр.). Это выражение из словаря прециозниц XVII в. обозначало некое обаяние, которое невозможно описать словами.

1199

Webster N. Sketches of American Policy. Hartford, 1785. P. 47–48.

1200

Chesterfield Town Meeting Instructions to Representative. Oct. 9, 1787 // DHRC. Vol. 4. P. 60.

1201

Boston Gazette. Nov. 2, 1767.

1202

The Life of the Reverend Devereux Jarratt. P. 14.

1203

Diary of Anna Green Winslow. P. 32.

1204

Boston Evening Post. Nov. 21, 1768; Jan. 16, 30, 1769.

1205

Boston Gazette. Febr. 12, 1770.

1206

Connecticut Courant. May 11, 1789.

1207

B. Franklin to Mrs. Sarah Bache. June 3, 1779 // Franklin B. The Works. Vol. 8. P. 99.

1208

См. о них также: Короткова С.А. Прялка и чайный стол как политическое оружие // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. Экономика. Информатика. 2011. № 20 (115). С. 49–61.

1209

Smith M.D. The World of the American Revolution: A Daily Life Encyclopedia: 2 vols. N.Y., 2015. Vol. 1. P. 567.

1210

Boston Gazette. Febr. 1, 1768.

1211

Boston Gazette. May 9, 1768.

1212

The Boston Chronicle. Aug. 3–7, 1769.

1213

The Boston Evening-Post. Oct. 10, 1768.

1214

The Boston Weekly News-Letter. Sept. 21, 1769.

1215

Boston Gazette. Nov. 23, 1767.

1216

Помпадуровый цвет описывается то как бледно-розовый, то как пурпурный.

1217

Boston Gazette. May 14, 1770.

1218

The Boston Evening-Post. May 8, 1769.

1219

Chastellux F.J. de. Travels in North-America, in the Years 1780, 1781, and 1782: 3 vols. L., 1787. Vol. 1. P. 197–198.

1220

Короткова С.А. Женский фандрайзинг в период Американской революции // Вестник ТГУ: Гуманитарные науки. История и политология. Вып. 4(120). 2013. С. 137.

1221

Sarah Bache to B. Franklin. Sept. 14, 1779 // Franklin B. The Papers: 43 vols. / ed. L.W. Labaree e.a. New Haven: Yale University Press, 1959–2018. Vol. 30. P. 333.

1222

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 342.

1223

Woodmason Ch. The Carolina Backcountry on the Eve of the Revolution: The Journal and Other Writings of Charles Woodmason, Anglican Itinerant. Chapel Hill, 2013. P. 196.

1224

The Boston Evening-Post. Mar. 27, 1769.

1225

Orr L. Journal of a Young Lady of Virginia: 1782. Baltimore, 1871. P. 32–33.

1226

Elverson T., McLanahan M.A. A Cooking Legacy, Virginia. N.Y., 1975. P. 24–28.

1227

Experiencing Mount Vernon: Eyewitness Accounts, 1784–1865 / ed. J.B. Lee. Charlottesville, Va. – London, 2006. P. 82.

1228

Цит. по: Jusserand J.J. With Americans of Past and Present Days. 1916. URL: https://www.bartleby.com/238/105.html (дата обращения: 9.11.2021).

1229

The Boston Evening-Post. Jan. 16, 1769.

1230

Cotter J.L., Roberts D.G., Parrington M. The Buried Past: An Archaeological History of Philadelphia. Philadelphia, 1992. P. 165.

1231

Karsky B. Sustenance and Sociability: Eating Habits in 18th Century America // Revue Française d’Études Américaines. Année 1986. No. 27–28. P. 61–62.

1232

Американская революция в женских дневниках. С. 343.

1233

URL: https://colonialnorthamerica.library.harvard.edu/spotlight/cna/feature/food-in-colonial-north-america (дата обращения: 9.11.2021).

1234

Поэзия США. М., 1981. С. 75. Пер. А. Эппель. Барлоу, Джоэл (1754–1812) – поэт и дипломат. Главным его произведением считается ироикомическая поэма «Ленивый пудинг» (1793), из которой и взяты приведенные строки.

1235

Hannah Prudence // Boston Gazette. Jan. 21, 1765.

1236

Beverley R. The History of Virginia, in Four Parts. Richmond, 1855. P. 237.

1237

Boston Gazette. Aug. 1, 1768.

1238

The Boston Evening-Post. Jan. 7, 1771.

1239

Watson J.F. Annals of Philadelphia and Pennsylvania: Being a Collection of Memoirs, Anecdotes, and Incidents of the City… 2 vols. [Philadelphia], 1855. Vol. 1. P. 179. Поп-роббинс – что-то вроде яичной лапши.

1240

Parkinson R. A Tour in America in 1798, 1799, and 1800: 2 vols. L., 1805. Vol. 2. P. 331–332.

1241

The Church of England in North Carolina: documents, 1699–1741 / ed. R.J. Cain [et al.]. Raleigh, N.C., 1999. P. 84.

1242

Experiencing Mount Vernon. P. 82.

1243

Goodrich Ch.A. The Universal Traveller: Designed to Introduce Readers at Home to an Acquaintance with the Arts, Customs, and Manners of the Principal Modern Nations on the Globe… N.Y., 1838. P. 30.

1244

Торо Г.Д. Уолден, или Жизнь в лесу. М., 1979. С. 73.

1245

Cuddy Th.W. Revolutionary Economies: What Archaeology Reveals about the Birth of American Capitalism. Lanham, Md., 2008. P. 29, 31.

1246

URL: http://colonial-american-life.blogspot.com/2009/08/earlyamerican-food-and-drink.html (дата обращения: 10.11.2021).

1247

Поэзия США. С. 72. Пер. А. Эппель.

1248

Simmons A. American Cookery. Bedford, Mass., 1996. P. 41.

1249

Goodrich Ch.A. The Universal Traveller. P. 30.

1250

Fithian Ph. Journal and Letters of Philip Vickers Fithian: A Plantation Tutor of the Old Dominion, 1773–1774 / ed. H.D. Farish. Charlottesville, 1990. P. 38.

1251

URL: http://colonial-american-life.blogspot.com/2009/08/earlyamerican-food-and-drink.html (дата обращения: 10.11.2021).

1252

Woodmason Ch. The Carolina Backcountry on the Eve of the Revolution. P. 196.

1253

Boston Gazette. Sept. 7, 1767.

1254

Goodrich Ch.A. The Universal Traveller. P. 30.

1255

Raffald E. The Experienced English Housekeeper: For the Use and Ease of Ladies… L., 1786. P. 302.

1256

Boston Gazette. Apr. 7, 1766.

1257

Boston Gazette. Febr. 17, 1766.

1258

Oliver S.L. Food in Colonial and Federal America. L., 2005. P. 46.

1259

Warren M.O. The Blockheads: or, The affrighted officers. A farce. Boston, 1776. P. 9.

1260

American Roast Beef, a song, composed for the 4th March, 1801. S. l., 1801.

1261

Brissot de Warville J.P. Nouveau voyage dans les Etats-Unis de l’Amérique Septentrionale fait en 1788: 2 vols. P., 1791. Vol. 1. P. 298.

1262

The Boston Evening-Post. Febr. 27, 1769.

1263

Lawson J. A New Voyage to Carolina; Containing the Exact Description and Natural History of That Country. L., 1709. P. 27.

1264

Carson J. Colonial Virginia Cookery: Procedures, Equipment, and Ingredients in Colonial Cooking. Williamsburg, Va., 1985. P. 113.

1265

Byrd W. The Westover Manuscripts: Containing the History of the Dividing Line Betwixt Virginia and North Carolina; A Journey to the Land of Eden, A. D. 1733; and A Progress to the Mines. Written from 1728 to 1736. Petersburg, Va., 1841. P. 79; Karsky B. Sustenance and Sociability. P. 59.

1266

Американская революция в женских дневниках. С. 361.

1267

Boston Gazette. May 18, 1767.

1268

Miller W.D. The Narragansett Planters // American Antiquarian Society. Apr. 1933. P. 82–83.

1269

Boston Gazette. July 15, 1771.

1270

Boston Gazette. Dec. 19, 1768.

1271

Smith A.F. The Tomato in America: Early History, Culture, and Cookery. Urbana – Chicago, 2001. P. 17.

1272

Glasse H. The Art of Cookery Made Plain and Easy. Bedford, Mass., 1997. P. 239.

1273

Smith A.F. The Tomato in America. P. 26–28.

1274

URL: http://colonial-american-life.blogspot.com/2009/08/earlyamerican-food-and-drink.html (дата обращения: 10.11.2021).

1275

Raffald E. The Experienced English Housekeeper. P. 308.

1276

J. Adams to A. Adams. Sept. 20, 1774 // The Book of Abigail and John. Selected Letters of the Adams Family, 1762–1784 / ed. L.H. Butterfield e.a. Cambridge, Mass. – London, 1975. P. 80.

1277

American Political and Military Biography: In Two Parts. S.l., 1825. P. 250.

1278

Glasse H. The Art of Cookery Made Plain and Easy. P. 93.

1279

Boston Gazette. Nov. 5, 1770.

1280

Martha Washington’s Booke of Cookery, circa 1749–1799 / transcribed by Karen Hess. N.Y., 1981. P. 166.

1281

Glasse H. The Art of Cookery Made Plain and Easy. P. 276.

1282

The Boston Evening-Post. Dec. 12, 1768.

1283

Smith A.F. Pure Ketchup: A History of America’s National Condiment, with Recipes. Columbia, S.C., 1996. P. 17.

1284

Davis K. More Than a Meal: The Turkey in History, Myth, Ritual, and Reality. N.Y., 2001. P. 52.

1285

Americana, American Historical Magazine. Vol. 4. 1909. P. 833.

1286

Simmons A. American Cookery. P. 13, 15.

1287

Life and Letters of John Winthrop: From His Embarkation for New England in 1630, with the Charter and Company of the Massachusetts Bay, to His Death in 1649: 2 vols. Boston: 1864–1867. Vol. 2. P. 118.

1288

Jefferson Th. A Jefferson Profile as Revealed in His Letters / ed. S.K. Padover. N.Y., 1956. P. 38.

1289

Simmons A. American Cookery. P. 26–27.

1290

Acrelius I. A History of New Sweden: Or, The Settlements on the River Delaware. Philadelphia, 1874. P. 159.

1291

The Southern Agriculturist and Register of Rural Affairs: Adapted to the Southern Section of the United States. Vol. 11. Charleston, 1838. P. 462.

1292

Hunt T. Cities of Empire: The British Colonies and the Creation of the Urban World. N.Y., 2014. P. 46.

1293

Tea Leaves: Being a Collection of Letters and Documents relating to the shipment of Tea to the American Colonies in the year 1773, by the East India Tea Company. Boston, 1884. P. 202–203.

1294

Hunt T. Cities of Empire. P. 46.

1295

The Freeman’s Journal or the North American Intelligencer. Nov. 27, 1782.

1296

Индиамен, или ост-индский корабль – собирательное название судов, принадлежавших британской Ост-Индской компании.

1297

Boston Gazette. Dec. 12, 1768.

1298

Boston Gazette. Nov. 8, 1773.

1299

The Boston Evening-Post. Jan. 30, 1769.

1300

Boston Gazette. Jan. 25, 1768.

1301

Boston Gazette. Jan. 4, 1768.

1302

Boston Gazette. Dec. 12, 1768.

1303

Boston Gazette. Apr. 25, 1768.

1304

Adams J. Diary and Autobiography: 4 vols. / ed. L.C. Faber. Cambridge, Mass., 1961. Vol. 2. P. 5.

1305

Ibid. P. 105.

1306

Boston Gazette. Nov. 22, 1773.

1307

Boston Gazette. Dec. 6, 1773.

1308

Slaughter Th.P. Independence: The Tangled Roots of the American Revolution. N.Y., 2014. P. 345.

1309

J. Adams to J. Warren. Dec. 17, 1773 // Adams J. Papers. Ser. 3: 20 vols. / ed. R.J. Taylor. Cambridge, Mass., 1977–2020. Vol. 2. P. 1.

1310

Watson E. Men and Times of the Revolution; or, Memoirs of Elkanah Watson / ed. by W.C. Watson. N.Y., 1856. P. 244.

1311

Richardson B. The Tea Things of George Washington. URL: https://www.bostonteapartyship.com/tea-blog/tea-things-washington (дата обращения: 10.11.2021).

1312

Karsky B. Sustenance and Sociability. P. 60.

1313

Observations in Several Voyages and Travels in America in the Year 1736 // WMQ. Vol. 15. No. 4 (Apr., 1907). P. 215.

1314

Karsky B. Sustenance and Sociability. P. 51.

1315

Beverley R. The History of Virginia. P. 238.

1316

Washington G. The Papers: Colonial Series: 10 vols. / ed. W.W. Abbot and Dorothy Twohig. Charlottesville and London, 1983–1995. Vol. 4. P. 405.

1317

Алентьева Т.В. Разящее оружие смеха. Американская политическая карикатура XIX века (1800–1877). СПб., 2021. С. 38–39.

1318

Raffald E. The Experienced English Housekeeper. P. 230.

1319

Sismondo Ch. America Walks into a Bar: A Spirited History of Taverns and Saloons, Speakeasies and Grog Shops. N.Y., 2011. P. 45.

1320

Thompson P. Rum Punch and Revolution: Taverngoing and Public Life in Eighteenth-Century Philadelphia. Philadelphia, 2010. P. 231–232.

1321

Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C., 1931–1944. Vol. 29. P. 207.

1322

LDC. Vol. 1. P. 152.

1323

Хунта Бенджамина Франклина – общество взаимного просвещения, созданное в 1727 г.

1324

Virginia Gazette (Purdie & Dixon). Oct. 31, 1771.

1325

Excerpts from Southern Literary Messenger // WMQ. Vol. 21. No. 2 (Oct., 1912). P. 134.

1326

Cotter J.L., Roberts D.G., Parrington M. The Buried Past. P. 162–169.

1327

Thompson P. Rum Punch and Revolution. P. 41–44.

1328

Virginia Gazette (Purdie and Dixon). Apr. 18, 1766.

1329

Boston Gazette. Nov. 28, 1768.

1330

Niemcewicz J.U. Under Their Vine and Fig Tree; Travels Through America in 1797–1799, 1805 / ed. Metchie J.E. Budka. Elizabeth, N.J., 1965. P. 100.

1331

Washington G. The Diaries: 6 vols. / ed. Donald Jackson and Dorothy Twohig. Charlottesville, 1976–1979. Vol. 6. P. 189.

1332

Цит.: Dabney J.E. Mountain Spirits: A Chronicle of Corn Whiskey from King James’ Ulster Plantation to America’s Appalachians and the Moonshine Life. N.Y., 1974. P. 50.

1333

Katcher B.S. Benjamin Rush’s Educational Campaign against Hard Drinking // American Journal of Public Health. Vol. 83. No. 2 (Febr. 1993). P. 273–281.

1334

Rush B. Letters: 2 vols. / ed. L.H. Butterfield. Princeton, 1951. Vol. 1. P. 482.

1335

The Life of the Reverend Devereux Jarratt. Baltimore, 1806. P. 14.

1336

6 Geo II. c. 13.

1337

Simmons A. American Cookery. P. 44.

1338

Thomas Jefferson, no date, Ice Cream Recipe. URL: https://www.loc.gov/item/mtjbib025779/ (дата обращения: 10.11.2021).

1339

Американские просветители. Избранные произведения: 2 т. М., 1968–1969. Т. 1. С. 431.

1340

Toner J. Medical Progress and Education: Before and During the War of Independence. Carlisle, Mass., 2010. P. 36.

1341

Бурстин Д. Американцы: колониальный опыт. М., 1993. С. 246.

1342

Chastellux F.J. de. Travels in North-America, in the Years 1780, 1781, and 1782: 3 vols. L., 1787. Vol. 2. P. 168. Мэри Уиллинг Бирд (1740–1814) – жена полковника Уильяма Бирда III. После смерти мужа она управляла его плантациями, в том числе Вестовером – родовым гнездом семейства Бирдов.

1343

The Boston-Gazette, and Country Journal. Jan. 19, 1767.

1344

Toner J. Medical Progress and Education. P. 61.

1345

Бурстин Д. Колониальный опыт. С. 270.

1346

URL: https://www.geni.com/projects/Colonial-American-Doctors/ 16338 (дата обращения: 11.11.20).

1347

Chastellux F.J. de. Travels in North-America. Vol. 1. P. 66.

1348

Dingley A. An oration on the improvement of medicine. Pronounced before a respectable auditory of citizens, in the Federal Hall, in the city of New-York; according to appointment of the Medical Society of the State of New York, at their anniversary meeting, on the 16th January, 1794. N.Y., MDCCXCV [1795]. P. 28.

1349

Toner J. Medical Progress and Education. P. 52.

1350

URL: https://colonialnorthamerica.library.harvard.edu/spotlight/cna/feature/medicine-in-colonial-north-america (дата обращения: 11.11.20).

1351

Toner J. Medical Progress and Education. P. 51.

1352

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. М., 1987. С. 460.

1353

Galt J. Op. cit. Vol. 2. P. 186.

1354

Алентьева Т.В. Контуры и профили культуры США в XIX столетии. М., 2022. С. 275.

1355

URL: http://www.benjamin-franklin-history.org/pennsylvania-hospital/ (дата обращения: 11.11.20).

1356

Brown Ch.B. Arthur Mervyn; Or, Memoirs of the Year 1793: With Related Texts. Indianapolis, 2008. P. 118.

1357

Wehrman A.M. The Siege of «Castle Pox»: A Medical Revolution in Marblehead, Massachusetts, 1764–1777 // The New England Quarterly. Vol. 82. No. 3 (Sept. 2009). P. 408.

1358

The Boston-Gazette, and Country Journal. Nov. 18, 1771.

1359

March to Quebec. Journals of the Members of Arnold’s Expedition / comp. by K. Roberts. N.Y., 1945. Р. 348, 361–362.

1360

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 105.

1361

JCC. Vol. 2. P. 209–210.

1362

Beall O.T. jr. Cotton Mather, The First Significant Figure In American Medicine // Bulletin of the History of Medicine. Vol. 26. No. 2 (Mar.–Apr., 1952). P. 103–116.

1363

Dingley A. An oration on the improvement of medicine. Pronounced before a respectable auditory of citizens, in the Federal Hall, in the city of New-York; according to appointment of the Medical Society of the State of New York, at their anniversary meeting, on the 16th January, 1794. N.Y., MDCCXCV [1795]. P. 10.

1364

Ibid. P. 7.

1365

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. М., 2010. С. 62–97.

1366

У французского врача Гислена это приспособление обозначалось как «карательное кресло Раша»: Там же. С. 687–688.

1367

Алентьева Т. В., Филимонова М.А. Просветительские идеи и революционный процесс в Северной Америке. СПб., 2020. С. 303.

1368

Hawke D.F. Benjamin Rush: Revolutionary Gadfly. Indianapolis – New York, 1971. P. 278–279; Aho J., Aho K. Body Matters: A Phenomenology of Sickness, Disease, and Illness. Lanham, Md., 2008. P. 57.

1369

Sullivan R.B. Sanguine Practices: A Historical and Historiographic Reconsideration of Heroic Therapy in the Age of Rush // Bulletin of the History of Medicine. Vol. 68. No. 2 (1994). P. 211–234; Stavrakis P. Heroic Medicine, Bloodletting, and the Sad Fate of George Washington // Maryland Medical Journal. Vol. 46. No. 10 (1997). P. 539–540.

1370

Rush B. Medical Inquiries and Observations: Containing an Account of the Bilious and Remitting and Intermitting Yellow Fever, as it Appeared in Philadelphia in the Year 1794. Phila.: Thomas Dobson, 1796. P. 251–252.

1371

Gale K. Lewis and Clark Road Trips: Exploring the Trail Across America. Omaha, Neb., 2006. P. 163. Ялапа – корень ипомеи слабительной.

1372

The Boston Evening-Post. Nov. 18, 1765. Галеновые препараты – настойки и экстракты из растительного сырья; венгерская вода – известные с XIV в. духи на спиртовой основе.

1373

The Boston-Gazette, and Country Journal. Nov. 14, 1768.

1374

The Boston-Gazette, and Country Journal. July 10, 1769.

1375

The Boston Evening-Post. Nov. 20, 1769.

1376

The Boston Evening-Post. June 19, 1769.

1377

The Boston-Gazette, and Country Journal. Febr. 6, 1769.

1378

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. С. 647.

1379

The Boston-Gazette, and Country Journal. June 27, 1768.

1380

Dingley A. An oration on the improvement of medicine. P. 15.

1381

Miller W.S. Elisha Perkins and His Metallic Tractors // Yale Journal of Biology and Medicine. Vol. 8. No. 1 (Oct. 1935). P. 41–57; Талантов П.В. 0,05. Доказательная медицина от магии до поисков бессмертия. М., 2020. С. 81–85.

1382

B. Franklin to J. Mecom. June 19, 1731 // Franklin B. The Papers: 43 vols. / ed. L.W. Labaree e.a. New Haven, 1959–2018. Vol. 1. P. 200–201.

1383

The Boston Evening-Post. Aug. 22, 1768.

1384

Вигарелло Ж. Искусство привлекательности: история телесной красоты от Ренессанса до наших дней. М., 2013. С. 153–154.

1385

Американская революция в женских дневниках. С. 243.

1386

Byrd W. The Westover Manuscripts: Containing the History of the Dividing Line Betwixt Virginia and North Carolina; A Journey to the Land of Eden, A. D. 1733; and A Progress to the Mines. Written from 1728 to 1736. Petersburg, Va., 1841. P. 103.

1387

Dingley A. An oration on the improvement of medicine. P. 32.

1388

Цит. по: Bushman R.L., Bushman C.L. The Early History of Cleanliness in America // JAH. Vol. 74. No. 4 (Mar. 1988). P. 1214.

1389

Washington G. The Papers: Revolutionary War Series: 27 vols. / ed. Ph.D. Chase. Charlottesville, 1985–2020. Vol. 1. P. 54–58.

1390

Jefferson Th. The Papers: 43 vols. / ed. J.P. Boyd, B.B. Oberg. Princeton, N.J., 1950–2017. Vol. 6. P. 416–417.

1391

Eighteenth- and Nineteenth-Century American Drama / ed. R.A. Gates. N.Y., 1984. P. 39.

1392

Franklin B. The Works of Benjamin Franklin, including the Private as well as the Official and Scientific Correspondence, together with the Unmutilated and Correct Version of the Autobiography: 12 vols. / comp. and ed. J. Bigelow. N.Y., 1904. Vol. 11. P. 164.

1393

Drinker E. Extracts from the Journal, from 1759 to 1807, A.D. Phila., 1889. P. 233.

1394

Crane E.F. The World of Elizabeth Drinker // The Pennsylvania Magazine of History and Biography. Vol. 107. No. 1 (Jan., 1983). P. 23.

1395

Brackenridge H.H. Modern Chivalry; Or, The Adventures of Captain Farrago and Teague O’Regan: 3 vols. Pittsburgh, 1819. Vol. 1. P. 169.

1396

Virginia Gazette (Purdie and Dixon). Sept. 24, 1767.

1397

The Boston-Gazette, and Country Journal. Nov. 23, 1772.

1398

The Boston-Gazette, and Country Journal. Jan. 7, 1771.

1399

The Boston Chronicle. Aug. 3–7, 1769.

1400

Byrd W. The Westover Manuscripts. P. 117.

1401

The Boston-Gazette, and Country Journal. Nov. 4, 1765.

1402

The Boston-Gazette, and Country Journal. Aug. 29, 1768.

1403

Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин Б. Автобиография. Памфлеты. Кревекер Сент-Джон де. Письма американского фермера. С. 465.

1404

Cooper M. The Diary of Mary Cooper: Life on a Long Island Farm, 1768–1773. Oyster Bay, N.Y., 1981. P. 25.

1405

LDC. Vol. 17. P. 426.

1406

Brissot de Warville J.P. Nouveau voyage dans les Etats-Unis de l’Amérique Septentrionale fait en 1788: 2 vols. P., 1791. P. 162–163.

1407

Carey M. A short account of the malignant fever, lately prevalent in Philadelphia: with a statement of the proceedings that took place on the subject in different parts of the United States. Phila., 1793. P. 23–29.

1408

Hamilton A. The Papers: 27 vols. / ed. by H.C. Syrett. N.Y.–L., 1961–1987. Vol. 21. P. 294.

1409

Dwight T. Travels; in New-England and New-York: 4 vols. New Haven, 1821–1822. Vol. 3. P. 454.

1410

Peters S. A General History of Connecticut. L., 1781. P. 174.

1411

Bridenbaugh C. Baths and Watering Places of Colonial America // WMQ. Vol. 3. No. 2 (Apr. 1946). P. 153; Adams J. The Works: 10 vols. / ed. by Ch.F. Adams. Boston, 1850–1856. Vol. 2. P. 267–268.

1412

The Boston Gazette. Aug. 4, 1766.

1413

Библейское выражение, использованное Джоном Адамсом для описания эпидемии оспы, восходит к: Иов 18:14 (Изгнана будет из шатра его надежда его, и это низведет его к царю ужасов.)

1414

B. Franklin to J. Mecom. June 19, 1731 // Franklin B. The Papers. Vol. 1. P. 200–201.

1415

Becker A.M. Smallpox in Washington’s Army: Strategic Implications of the Disease during the American Revolutionary War // The Journal of Military History. Vol. 68. No. 2 (Apr. 2004). P. 387.

1416

Ainslie Th. Canada Preserved: The Journal of Captain Thomas Ainslie / ed. Sh.S. Cohen. N.Y., 1968. P. 31.

1417

The Boston-Gazette, and Country Journal. July 10, 1769.

1418

Вольтер. Философские сочинения. М., 1988. С. 104. Доводы Вольтера в пользу оспопрививания были перепечатаны в Америке: Virginia Gazette (Purdie and Dixon). Aug. 11, 1768.

1419

Руссо Ж.Ж. Юлия, или новая Элоиза. М., 1968. С. 304–305.

1420

Американская революция в женских дневниках. С. 28–29.

1421

H. Gates to George Washington. July 29, 1776 // Washington G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745–1799: 39 vols. / ed. J.C. Fitzpatrick. Washington, D.C., 1931–1944. Vol. 5. P. 303.

1422

Trent W. Journal at Fort Pitt, 1763 / ed. A.T. Volwiler // Mississippi Valley Historical Review. Vol. 11. No. 3 (Dec. 1924). P. 400.

1423

Ranlet Ph. The British, the Indians, and Smallpox: What Actually Happened at Fort Pitt in 1763? // Pennsylvania History: A Journal of Mid-Atlantic Studies. Vol. 67. No. 3. Crime in Pennsylvania (Summer 2000). P. 427–441.

1424

Boston Gazette. Dec. 13, 1773.

1425

Virginia Delegate to Unknown [Dec. 29, 1775] // LDC. Vol. 2. P. 536.

1426

Kotar S.L., Gessler J.E. Smallpox: A History. Jefferson, N.C. – L., 2013. P. 34–38; Талантов П.В. 0,05. Доказательная медицина… С. 142–145.

1427

Ramsay D. The History of the American Revolution: 2 vols. Indianapolis, 1990. Vol. 1. P. 270.

1428

Американская революция в женских дневниках. С. 75.

1429

Henry J.J. An accurate and interesting account of the hardships and sufferings of that band of heroes who traversed the wilderness in the campaign against Quebec in 1775. Watertown, N.Y., 1844. P. 118.

1430

The Continental Journal and Weekly Advertiser. July 18, 1776.

1431

J. Warren to J. Adams. July 17, 1776 // Warren-Adams letters, being chiefly a correspondence among John Adams, Samuel Adams, and James Warren… 1743–1814: 2 vols. [Boston], 1917–1925. Vol. 1. P. 261.

1432

JCC. Vol. 7. P. 292.

1433

Томас Димсдейл пользовался репутацией лучшего специалиста по оспопрививанию в Европе. Именно он в 1768 г. делал инокуляцию Екатерине II и будущему Павлу I.

1434

Becker A.M. Smallpox in Washington’s Army. P. 428.

1435

Thacher J. A Military Journal During the American Revolutionary War, from 1775 to 1783. Boston, 1827. P. 309.

1436

Becker A.M. Smallpox in Washington’s Army. P. 429.

1437

G. Washington to J. Boucher. Apr. 20, 1771 // Washington G. The Writings. Vol. 3. P. 41–42.

1438

S. Livingston Jay to J. Jay. Dec. 11, 1783 // Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll. Charlottesville, 2010–2020. Vol. 3. P. 531.

1439

J. Jay to S. Livingston Jay. Dec. 26, 1783 // Ibid. P. 536.

1440

Blake J.B. Smallpox Inoculation in Colonial Boston // Journal of the History of Medicine and Allied Sciences. Vol. 8. No. 3 (July 1953). P. 295–296.

1441

Carey M. A short account of the malignant fever… P. 16–17.

1442

Rush B. An account of the bilious remitting yellow fever, as it appeared in the city of Philadelphia, in the year 1793. Phila., 1794. P. 30–33.

1443

Brown Ch.B. Arthur Mervyn. P. 107.

1444

A. Hamilton to A. Yates, Jr. Sept. 26, 1793 // Hamilton A. The Papers. Vol. 15. P. 343.

1445

Carey M. A short account of the malignant fever. P. 29–30. Уксус четырех разбойников – популярное с XVI в. обеззараживающее средство на основе яблочного или винного уксуса.

1446

Drinker E. Extracts from the Journal. P. 194.

1447

Carey M. A short account of the malignant fever. P. 29–30.

1448

General Advertiser. Sept. 11, 1793.

1449

Rush B. Medical Inquiries and Observations: 4 vols. Phila.: M. Carey, 1815. Vol. 4. P. 173.

1450

Clark R.B. Bleedings, Purges, and Vomits: Dr. Benjamin Rush’s Republican Medicine, the Bilious Remitting Yellow-Fever Epidemic of 1793, and the Non-Origin of the Law of Informed Consent // Journal of Contemporary Health Law and Policy. Vol. 24. Iss. 2 (2008). P. 242.

1451

Porcupine’s Gazette. Sept. 19, 1797.

1452

Rush B. The Selected Writings / ed. D.D. Runes. N.Y., 1947. P. 237–239.

1453

Lawlor C. Consumption and Literature: The Making of the Romantic Disease. Houndmills, Basingstoke, 2006. P. 215.

1454

В 1769 г. некий доктор Браун информировал публику, что «волей Провидения нашел определенный способ излечения чахотки». Но подробности раскрыть не пожелал, и остается предположить, что его метод был таким же нелепым и неэффективным, как подходы XVIII в. к терапии рака: The Boston-Gazette, and Country Journal. Febr. 27, 1769.

1455

Цит.: Dubos R.J., Dubos J. The White Plague: Tuberculosis, Man, and Society. New Brunswick, N.J., 1987. P. 118.

1456

Bell M.E. Food for the Dead: On the Trail of New England’s Vampires. Middletown, Ct., 2014. P. 237–238.

1457

Boston Evening-Post. Apr. 1, 1765. Неясно, гналась ли редакция за сенсационным материалом или просто решила пошутить (номер был все-таки первоапрельский). В любом случае, через две недели та же газета опубликовала энергичное опровержение, автор которого заявлял, что поверит в вампиров не раньше, чем в сэйлемских ведьм и прочие «чудеса незримого мира».

1458

Sarah Bache to B. Franklin. Sept. 14, 1779 // Franklin B. The Papers: 43 vols. / ed. L.W. Labaree e.a. New Haven, 1959–2018. Vol. 30. P. 333.

1459

Beverly R. The History and Present State of Virginia. L., 1705. P. 59. См. также: Востриков П.В. Повседневная жизнь виргинской колониальной элиты на примере Уильяма Бёрда Второго из Уэстовера // Американистика: актуальные подходы и современные исследования. Вып. 6 / под ред. Т.А. Алентьевой, М.А. Филимоновой. Курск, 2014. С. 310–325; Николаева А.Н. Социокультурный портрет просвещенной элиты в североамериканских колониях Великобритании накануне и в период войны за независимость. Дисс … канд. ист. наук. Тамбов, 2014; Востриков П.В. Социокультурное развитие колониальной Виргинии (1680–1776 гг.). Дисс … канд. ист. наук. Курск, 2018.

1460

Virginia Gazette (Purdie and Dixon). Mar. 17, 1768.

1461

Американская революция в женских дневниках / сост. С.А. Короткова. М., 2014. С. 226.

1462

The «Great Law» – Dec. 7, 1682. Chapters 29–30. URL : http://www. phmc.state.pa.us/portal/communities/documents/1681-1776/great-law.html (дата обращения: 24.12.21). См. подробнее: Востриков П.В. Спортивные занятия в колониальной Виргинии как отражение социального статуса // Вестник Воронежского государственного университета. История. Политология. Социология. № 1. 2016. С. 32–37 // URL: http://www.vestnik.vsu.ru/pdf/history/2016/01/2016-01-05.pdf (дата обращения: 24.12.21).

1463

A Decent Respect to the Opinions of Mankind. Congressional State Papers, 1774–1776 / ed. J.H. Hutson. Washington, D.C., 1975. Р. 13.

1464

JCC. Vol. 12. P. 1001.

1465

Cresswell N. The Journal. Bedford, 2007. P. 30.

1466

Miranda F. de. Fragments from an XVIII Century Diary: The Travels and Adventures of Don Francisco de Miranda… in Spain, Africa, North America, Europe and at the Court of Catherine the Great of Russia, 1771–1789. Caracas, 1931. P. 34.

1467

Boston Evening-Post. Oct. 7, 1765.

1468

Boston Gazette. Aug. 12, 1765.

1469

Boston Gazette. Aug. 31, 1767.

1470

Poughkeepsie Journal. July 29, 1788.

1471

Boston Evening-Post. Mar. 6, 1769.

1472

См. подробно: Clark P. British Clubs and Societies 1580–1800: The Origins of an Associational World. N.Y., 2000.

1473

Кларк П. Время, пространство и социальный диалог: Социальные изменения в британских городах в XVIII в. // Социальная история. Ежегодник. 1997. М., 1998. С. 270.

1474

Maryland Gazette. Dec. 12, 1771.

1475

Hamilton A. The History of the Ancient and Honorable Tuesday Club: 3 vols. / ed. R. Micklus. Chapel Hill – London: University of North Carolina Press, 1990. P. 355.

1476

One of a Number // Massachusetts Centinel. Jan. 19, 1785.

1477

Николаева А. Н. К вопросу о роли таверн в формировании социокультурного пространства в североамериканских колониях Великобритании накануне Войны за независимость // Актуальные подходы в преподавании и современные исследования зарубежной истории: материалы региональной научной конференции. Курский государственный университет, исторический факультет, 4 декабря 2014 г. / отв. ред. И.А. Конорева. Курск, 2015. С. 195–200.

1478

Conroy D.W. In Public Houses: Drink and the Revolution of Authority in Colonial Massachusetts. Chapel Hill, 1995. P.157–240, 311.

1479

Литературная история Соединенных Штатов Америки: 3 т. М., 1977. С. 172; Аскольдова С.М. Формирование высшей школы США (от колониальных колледжей до первого университета штата) // АЕ. 1981. М., 1981. С. 105.

1480

A respectable body of the citizens of Pennsylvania… have formed themselves into a society for the encouragement of manufactures, and the useful arts in America… [Phila., 1788]. См. также: The Plan of the Pennsylvania Society for the Encouragement of Manufactures and Useful Arts. Phila., 1787.

1481

Zilversmit A. The First Emancipation: The Abolition of Slavery in the North. Chicago – L., 1967. Р. 162–167; Jordan W.D. White over Black. American Attitudes toward the Negro, 1550–1812. Baltimore, 1968. P. 355; Lepinasse P. Anti-esclavagisme et abolitionnisme // Une institution particulière: Aspects de l’esclavage aux Etats-Unis. Aix-en-Provence, 1986. P. 74; Horton J.O., Horton L.E. In Hope of Liberty. Culture, Community and Protest among Northern Free Blacks, 1700–1860. New York – Oxford, 1997. P. 73–74.

1482

Clark P. British Clubs and Societies 1580–1800. P. 309.

1483

Прилуцкий В.В. Американское масонство и выдающиеся масоны первой половины XIX в. // Американистика: Актуальные подходы и современные исследования / под ред. Т.В. Алентьевой, М.А. Филимоновой. Вып. 6. Курск, 2014. С. 64–65.

1484

Brooke J.L. Ancient Lodges and Self-Created Societies: Voluntary Associations and the Public Sphere in the Early Republic // Launching the «Extended Republic»: the Federalist Era / ed. R. Hoffman and P.J. Albert. Charlottesville, 1996. P. 288–293.

1485

Boston Gazette. Nov. 28, 1768.

1486

Алентьева Т.В. Масонский национальный мемориал Джорджа Вашингтона в Александрии. URL: https://people.kursksu.ru/?p=3815 (дата обращения: 3.03.2022 гг.).

1487

Trattner W. From Poor Laws to Welfare State: A History of Social Welfare in America. N.Y., 1999. P. 35.

1488

Rules of the Saint Andrew’s Society of the City of Charleston in South-Carolina. Charleston, 1817.

1489

URL: http://www.stgeorgessociety.org/history.php (дата обращения: 24.12.20).

1490

Pennsylvania Gazette. Oct. 19, 1774.

1491

An Historical Sketch of the Origin and Progress of the Society of the Sons of St. George. Philadelphia, 1897. P. 8.

1492

Dunlap W. The Father: Or, American Shandyism, a Comedy. N.Y., 1887.

1493

Цит. по: Young A.F. The Democratic Republicans of New York: The Origins, 1763–1797 Chapel Hill, 2012. P. 202.

1494

См. подробно: Лакеев В.М. Роль и место комитетов действия в созревании революционной ситуации // Материалы 2 симпозиума советских историков-американистов. Ч. 1. С. 201–210; Он же. К вопросу о «комитетах связи» накануне Войны за независимость // АЕ. 1977. М., 1977. С. 133–164; Он же. Комитеты как организационная форма движения протеста накануне Войны за независимость США. Дисс… к.и.н. М., 1982.

1495

Boston Gazette. May 15, 1769.

1496

См. подробно: Неклюдова М.С. Искусство частной жизни. Век Людовика XIV. М., 2008.

1497

South Carolina and American General Gazette. Apr. 13, 1770.

1498

Прециозницы – представительницы французской салонной культуры XVII в.

1499

Shields D.S. The Early American Salon. URL: https://www.neh.gov/ humanities/2008/januaryfebruary/feature/the-early-american-salon (дата обращения: 24.12.20).

1500

Boston Gazette. Aug. 29, 1768.

1501

Boston Gazette. June 8, 1767.

1502

Hutchins Z.M. Community without Consent: New Perspectives on the Stamp Act. Hanover, N.H., 2016. P. 45.

1503

Boston Gazette. Sept. 18, 1769; Boston Evening-Post. Sept. 25, 1769.

1504

Boston Evening-Post. Nov. 11, 1765.

1505

Пороховой заговор 1605 г. – попытка заговорщиков-католиков взорвать Парламент. Однако Гай Фокс, которому и было поручено заложить порох, был схвачен накануне намеченного теракта. 5 ноября в XVIII в. праздновалось как «радостный день благодарения за спасение».

1506

Ивонина Л.И. Драма династии Стюартов. М., 2016. С. 177.

1507

Boston Evening-Post. July 31, 1769.

1508

Запрет Рождества в Новой Англии: Daniels B.C. Puritans at Play: Leisure and Recreation in Colonial New England. N.Y., 1995. P. 90.

1509

Коути Е., Харса Н. Суеверия викторианской Англии. М., 2011. С. 391. В США рождественская ель известна с 1842 г.: URL: http://www.revolutionarywararchives.org/christmasthen.html (дата обращения: 15.10.18).

1510

Fithian Ph. Journal and Letters of Philip Vickers Fithian: A Plantation Tutor of the Old Dominion, 1773–1774 / ed. H.D. Farish. Charlottesville, 1990. P. 34.

1511

Laws of New-York: From the Year 1691, to 1773 Inclusive: 2 vols. N.Y., 1774. Vol. 1. P. 548.

1512

Boston Gazette. Jan. 18, 1768.

1513

Ирвинг В. История Нью-Йорка. М., 1968. С. 290.

1514

Daniels B.C. Puritans at Play. P. 89.

1515

Boston Evening-Post. Nov. 11, 1765.

1516

Сражение при Трентоне (26 декабря 1776 г.) – небольшое сражение, в ходе которого американцам удалось захватить врасплох и разбить гессенских наемников, оккупировавших Трентон (Нью-Джерси).

1517

LDC. Vol. 10. P. 224, 496; Ellery W. Diary / ed. H.C. Ellery // PMHB. Vol. 11 (1887). P. 477–481.

1518

JCC. Vol. 9. P. 854–855.

1519

The Colonial and State Records of North Carolina: 26 vols. / ed. W. Clark e.a. Raleigh, 1886–1905. Vol. 9. P. 1118.

1520

См.: Irvin B.H. The Streets of Philadelphia: Crowds, Congress, and the Political Culture of Revolution, 1774–1783 // PMBH. Vol. 129 (Jan. 2005). P. 12–20.

1521

Schaw J. Journal of a Lady of Quality Being the Narrative of a Journey from Scotland to the West Indies, North Carolina and Portugal in the Years 1774–1776. New Haven, 1921. P. 149.

1522

Американская революция в женских дневниках. С. 333. См. также: Востриков П.В. Общественное значение культуры танца в колониальной Виргинии XVIII века // Научные ведомости Белгородского государственного университета. История. Политология. № 22(271). Вып. 45. Белгород, 2018. С. 61–68. URL: http://nv.bsu.edu.ru/upload/iblock/331/Istoria_Politologia.pdf (дата обращения: 16.01.2022).

1523

Boston Evening-Post. Oct. 21, 1765.

1524

Philadelphia Independent Gazetteer. Oct. 22, 1788.

1525

Сент-Джеймсский дворец в XVIII в. был резиденцией английских королей.

1526

South Carolina and American General Gazette. Aug. 3, 1772.

1527

Half Moon District and Lansingburgh Women Celebrate New York’s Ratification. Aug. 14, 1788 // DHRC. Vol. 23. P. 2400.

1528

Burnaby A. Burnaby’s travels through North America; reprinted from the third edition of 1798. N.Y., 1904. P. 57–58.

1529

Journal and Letters of Philip Vickers Fithian. P. 123.

1530

Ibid. P. 43.

1531

Connecticut Courant. May 7, 1787.

1532

Maryland Gazette. Apr. 2, 1789.

1533

Orr L. Journal of a Young Lady of Virginia: 1782. Baltimore, 1871. P. 33.

1534

Thacher J. A Military Journal During the American Revolutionary War: From 1775 to 1783. Boston, 1827. P. 300–302.

1535

URL: https://www.americanrevolution.org/assemblies.php (дата обращения: 24.12.20).

1536

Baker W.S. Washington after the Revolution, 1784–1799. Philadelphia, 1898. P. 299; URL: https://philadelphiaencyclopedia.org/archive/dancing-assembly/ (дата обращения: 24.12.20).

1537

Haulman K. Rods and Reels. P. 169.

1538

Chastellux F.J. de. Travels in North-America, in the Years 1780, 1781, and 1782: 3 vols. L., 1787. Vol. 1. P. 315.

1539

Pennsylvania Gazette. Aug. 29, 1778.

1540

Cresswell N. The Journal. P. 26.

1541

Wise J.C. Ye Kingdome of Accawmacke; Or the Eastern Shore of Virginia in the 17th Century. Richmond, Va., 1911. P. 325.

1542

См. подробнее: Востриков П.В. Театр Виргинии в колониальный период // Известия Воронежского государственного педагогического университета. № 4 (273). 2016. С. 87–90; Он же. Колониальный период истории США. «Золотой век Виргинии» (1680–1776). М., 2023. С. 174–178.

1543

См. о ней в главе 2.

1544

Pennsylvania Packet. Mar. 13, 1779.

1545

The Acts and resolves, public and private, of the province of Massachusetts Bay: 21 vols. Vol. 3. Boston, 1869–1922. P. 500–501.

1546

Caldwell M. Defining American Urbanity. P. 309–310.

1547

См. подробно: Филимонова М.А. Дебаты вокруг театра и республиканизма в США последней четверти XVIII в. // Диалог со временем. 2022. Вып. 80. С. 364–378.

1548

Nathans H.S. Forging a Powerful Engine: Building Theaters and Elites in Post-Revolutionary Boston and Philadelphia // Pennsylvania History: A Journal of Mid-Atlantic Studies. Vol. 66 (1999). P. 113.

1549

Virginia Gazette (Purdie and Dixon). Aug. 12, 1773.

1550

Boston Gazette. Jan. 4, 1768.

1551

Commercial Advertiser (New York). Jan 31, 1798; Caldwell M. Defining American Urbanity. P. 327–328.

1552

Брек, Сэмюэль (1771–1862) – политик-федералист, депутат Палаты представителей от Пенсильвании.

1553

Breck S. Recollections / ed. H. Scudder. Carlisle, Mass., 2007. P. 182.

1554

Maryland Gazette. Sept. 3, 1772.

1555

Gazette of the United States. Apr. 28, 1798.

1556

Dunlap’s American Daily Advertiser. Febr. 4, 1793.

1557

Tyler R. The Contrast. P. 49–50.

1558

Durang J. The Memoir of John Durang, American Actor, 1785–1816. Pittsburgh, 1966. P. 27.

1559

Riordan L. «O Dear, What Can the Matter Be?»: The Urban Early Republic and the Politics of Popular Song in Benjamin Carr’s «Federal Overture» // JER. Vol. 31. No. 2 (Summer 2011). P. 193–197.

1560

Morrison M.A. Shakespeare in North America // The Cambridge Companion to Shakespeare on Stage. Cambridge, 2002. P. 232.

1561

«Дуглас» – трагедия Джона Хоума (1756) на тему шотландских баллад; в Англии в ней играли знаменитые актеры Эдмунд Кин и Сара Сиддонс. «Бедный солдат» (1783) – комическая опера-пастиш на музыку Уильяма Шилда и либретто Джона О’Киффа. Героями оперы были ирландские солдаты, вернувшиеся домой после Войны за независимость США. Пьеса была популярна в Америке; ее очень любил Джордж Вашингтон.

1562

Cutting N. Extracts from Diary // Proceedings of the Massachusetts Historical Society. Vol. 12 (1871–1873). P. 64.

1563

Nathans H.S. Forging a Powerful Engine. P. 135.

1564

Цит.: Mason J.D., Gainor J.E. Performing America: Cultural Nationalism in American Theater. Ann Arbor, 2001. P. 33.

1565

Wilmer S.E. Theatre, Society and the Nation: Staging American Identities. Cambridge, 2002. P. 63.

1566

The Continental Journal and Weekly Advertiser. Sept. 12, 1776.

1567

New York Journal and Weekly Register. Apr. 19, 1787.

1568

New York Daily Advertiser. Apr. 18, 1787.

1569

W. Pierce to St. George Tucker Apr. 14, 1787 // LDC. Vol. 24. P. 222.

1570

История литературы США: 5 т. М., 1997–2013. Т. 1. С. 778.

1571

Boston Gazette. Sept. 3, 1792.

1572

Breck S. Recollections. P. 182–183.

1573

Blan van Urk J. The Story of American Foxhunting From Challenge to Full Cry. N.Y., 1940. Vol. 1. P. 29.

1574

Sitton Th. Gray Ghosts and Red Rangers: American Hilltop Fox Chasing. Austin, 2010. P. 33–34.

1575

J. Jay to J. Duane. May 29, 1776 // Jay J. The Selected Papers: 7 vols. / ed. E.M. Nuxoll. Charlottesville, 2010–2020. Vol. 1. P. 244.

1576

Lossing B.J. The home of Washington; or, Mount Vernon and its associations, historical, biographical, and pictorial. N.Y., 1870. P. 77; Sitton Th. Gray Ghosts and Red Rangers. P. 36.

1577

Custis G.W.P. Recollections and private memoirs of Washington. N. Y., 1860. P. 385–388.

1578

South Carolina Gazette. Aug. 18, 1767.

1579

The Laws of King’s College in Force during Dr. Johnson’s Presidency, Aug. 29, 1760 // Jay J. The Selected Papers. Vol. 1. P. 7.

1580

Pennsylvania Packet. Mar. 13, 1779.

1581

Maryland Gazette. May 5, 1785.

1582

Life of Margaret Shippen, Wife of Benedict Arnold // PMHB. Vol. 24. No. 4 (1900). P. 411.

1583

Bernard J. Retrospections of America 1797–1811. N.Y., 1886. P. 185.

1584

Roberts B.W.C. Cockfighting: An Early Entertainment in North Carolina // The North Carolina Historical Review. Vol. 42. No. 3 (July, 1965). P. 306–314.

1585

Watson E. Men and times of the Revolution; or, Memoirs of Elkanah Watson: including journals of travels in Europe and America, from 1777 to 1842, with his correspondence with public men and reminiscences and incidents of the Revolution / ed. W.C. Watson. N.Y., 1856. P. 261–262.

Content

Мария Александровна Филимонова
Повседневная жизнь американцев во времена Джорджа Вашингтона

Введение

Глава 1. Повседневность армии и армия в повседневности

В оккупации

У Америки появляется армия

Дисциплина барона фон Штойбена

Вэлли-Фордж

В плену

Альянс с Францией

Демобилизация и «цинциннаты»

Глава 2. Транзит власти

«Никакого короля в Британской Америке»

Комитетчики

Выборы

Конгресс и восемь столиц

Новая Конституция – новая власть

Глава 3. Жизнь в городе

Пространство города

Время колоколов

Символическая политика: столпы свободы, деревья свободы, памятники

Городские службы

Свет, вода, тепло

Пространство дома

Глава 4. За пределами городов

Такая разная сельская Америка

Сельские дома

Маунт-Вернон

Индейские войны

Фермеры бунтуют

Глава 5. Закон и порядок

Охрана порядка

Суды и судьи

Смертная казнь и «псалом висельника»

«Жестокие и необычные» наказания

Образцовая тюрьма в Филадельфии

Смола и перья: репрессивная политика

Глава 6. Дела семейные

Ухаживание и свадьба

Жена-республиканка

Развод и вдовство

Детство в республике

Глава 7. Дела духовные

Церкви, молельные дома, священники

Великое пробуждение

Чти день субботний

Религия афроамериканцев

Политика на церковной кафедре

Отделение церкви от государства

Глава 8. Плоды учения

Школы: от «дамских» до «латинских»

Колледжи и студенческая жизнь

Женское образование

Что читали в революционной Америке?

Глава 9. Транспорт, дороги, почта

Дороги Америки

Пешком, верхом, в экипаже или на лодке

Контроль передвижений во время войны

Постоялые дворы, гостиницы, трактиры

Путешественники через Атлантику – вольные и подневольные

Почтовая служба

Глава 10. Продавцы и покупатели

Революция потребления

«Уловки янки», рынки и лавки

Бойкоты импорта

«Даже континентального доллара не стоит»

Дефициты, максимум цен и соль по талонам

Глава 11. Одежда и мода в революционном обществе

От шелка до посконины

Одежда для джентри, одежда для фронтира

Немного об украшениях и аксессуарах

Обувь

Прически и головные уборы

Макияж

Макарони и прелестницы

Прядильные посиделки

Глава 12. За столом

Застольные традиции

Хлеб насущный

Американский ростбиф, наррагансетский сыр

Овощи-фрукты

А как же гамбургеры?

Чай выброшен в море

«За тринадцать штатов!»

На сладкое

Глава 13. Медицина и гигиена

Врачи и больницы

Медицинские теории Бенджамина Раша, лекарства и лечение

Гигиена, ванны и минеральные воды

Оспа – «царь ужасов» для Америки

«Политика» желтой лихорадки

Туберкулез и новоанглийские вампиры

Глава 14. Развлечения

Досуг и социальные связи

Клубы, общества, салоны

Праздники

Танцы

Театр

Охота

Петушиные бои, скачки

Библиография

Литература

Хронология основных событий

Примечания