Дмитрий Сергеевич Баюшев

Клиника Сперанского

ЧАСТЬ 1. ПРИГЛАШЕНИЕ

Глава 1. Не уследил, Андрюха

Жарким летним днем, в субботу, Валерий Лопатин вышел из подъезда своего дома и направился к поджидавшему его автомобилю Вольво, но до машины не дошел, а вдруг без видимых причин запнулся и повалился лицом на асфальт.

Выскочивший из Вольво телохранитель привычно приложил пальцы к его сонной артерии, не обнаружил пульса и тут же по мобильнику вызвал скорую и милицию. Вслед за чем оповестил о случившемся губернатора, с которым Лопатин провел вчерашний вечер в банкетном зале гостиницы «Пенза».

Губернатор, которому депутат Госдумы Лопатин был дорог, как яркий представитель Пензенской области в столице и как весьма приятный человек, немедленно поставил на уши местную службу ФСБ. Спорить с ним, резким хитрым татарином, никто не стал, хотя это мог быть обычный инфаркт после вчерашнего возлияния. Известно же, а на банкете присутствовали и представители ФСБ, что Валерий Лопатин вчера перепил. Почему, кстати, они присутствовали, рядясь под предпринимателей? Да потому, что обеспечивали безопасность губернатора, депутата и других известных в области лиц. В частности, эта обязанность лежала на Андрее Новикове, который лично отвечал за голову Лопатина.

И сейчас, примчавшись на место происшествия одним из первых — бежал бегом, поскольку жил рядом, — Новиков, смотрел на начавшего коченеть, как бы вжавшегося в асфальт молодого еще человека, который понравился ему своей порядочностью, и думал: да что же это за сволочизм? Мало на свете швали? Нет, костлявой понадобился именно такой — умный, талантливый, способный не хапать, а отдавать. Что же за судьба-то такая?

Новиков поежился. Был он высок, строен, светловолос, за плечами имел 28 лет. С девушками, особенно теми, что вешались на шею, был ироничен, не желая связывать себя узами брака, поскольку уже обжегся на одной стрекозе. Но пуританином, надо сказать, не был. Жил с родителями, вынужденный оставить стрекозе однокомнатную неприватизированную квартиру. Не делить же.

Между тем, оперативники уже оцепили контрольную зону бело-алой лентой, уже труп был заснят со всех сторон фотоаппаратом и видеокамерой.

Тихой сапой, как всегда, сзади подошел низкий квадратный Загрицын, хлопнул по плечу. Гад такой, всё делал так, чтобы неожиданно, врасплох, исподтишка. Может, таким и должен быть главный чекист области?

— Не уследил, Андрюха, — сказал Загрицын, пожав Новикову руку.

Сказал буднично, как бы между делом, но стало до чертиков обидно.

— Сегодня суббота, — напомнил Новиков. — Кроме того, почему именно я не уследил?

— Лопатин — твой объект, — сказал Загрицын, как припечатал.

— Был вчера, — хмуро ответил Новиков.

Понимал, что говорит лишнее, но вот понесло отчего-то. Может, оттого что дико было слышать, как на него этак мимоходом ставится клеймо крайнего.

— А сегодня Лопатина должна была пасти его личная охрана, — продолжал Новиков. — Потому что сегодня Лопатин собирался ехать к однокашнику в Чембар, между прочим сотруднику ФСБ. И вам это прекрасно известно.

— Ишь, раскукарекался, — сказал Загрицын, разглядывая его с интересом, будто видел впервые. — Тебя что, петушок, не знакомили с приказом? Может, я что-то путаю, когда говорю, что контроль за соблюдением регламента в межпротокольный период осуществляет А.П.Новиков?

— Да нет, не путаете, — ответил Новиков, скучнея. — Был в приказе такой темный пункт. Никто толком не смог объяснить, что это означает.

— А то и означает, — обрадовано сказал Загрицын и, багровея, заперхал.

Хотел, видать, захихикать, да вовремя опомнился, кабанчик этакий, в результате одолел кашель. Хитрый, гад, как аспид.

— На полную катушку, Андрюха, — сказал Загрицын, сморкаясь в платок. — Вот что это означает…

Пока шел этот глупый разговор, труп в присутствии врача из «Скорой» был исследован на предмет поражения холодным или огнестрельным оружием. Следов поражения не было, по крайней мере видимых, и это несколько приободрило Новикова, который постоянно чувстовал на себе давящий взгляд Загрицына. И что, спрашивается, взъелся?

Тело увезли на вскрытие.

— Твоё счастье, — сказал на прощание Загрицын, деланно улыбаясь и не подавая руки. — Всё понял, Андрюха?

— Не всё, — ответил Новиков. — Стрелочник нужен? Жаль, что не тридцать седьмой год?

Вот это, последнее, он сказал зря.

Загрицын окаменел, шумно втянул воздух мясистым своим носом, повернулся и, сгорбившись, пошел к черной Ауди, в которой, ожидая его, сидел начальник УВД…

Валерий Лопатин умер естественной смертью, если так можно назвать смерть от инсульта и обширного инфаркта в 32 года, но это Новикова не спасло, хотя даже жаждущий крови губернатор не увидел в действиях белобрысого чекиста никакого криминала. Вовсе не для того он поставил на уши фээсбэшников, чтобы они начали чистку собственных рядов. Москве нужно было показать активность, немедленное принятие решительных мер, а не провинциальную аморфность, когда всё спускается на тормозах. В том плане, что вы, мол, там, наверху, господа хорошие, ни капельки не сомневайтесь. Вы нами, дураками, руководите, а мы на местах землю будем рыть, но безопасность вашу и ваших делегатов обеспечим.

Ему, губернатору, было о чем печься, поскольку верной дорогой двигался в Правительство. Не раз уже его хитрая рожа мелькала на телеэкранах во время заседаний Кабинета Министров…

Итак, в понедельник Загрицын вызвал на ковер Андрюху Новикова, прпомнил ему все огрехи, которые у каждого бывают, и принудил написать рапорт об увольнении по собственному желанию.

Глава 2. Немедленно согласен

В понедельник же вечером, когда он, не остывший еще от унизительного пинка под зад, тупо разносил в клочья компьютерных монстров в кровавой игрушке «The Suffering», раздался телефонный звонок.

Звонил Игорь Кислов, которого Загрицын выгнал из славных рядов ФСБ полтора года назад ради того лишь, чтобы посадить на его место родственника-мордвина из Трофимовки. Правда, Загрицын сделал вид, что Кислов уволен по сокращению штатов, но все-то знали, в чем истинная причина.

— Слышал, слышал, старичок, — сказал Кислов. — Кошки скребут?

— Скребут.

— Плюнь, — посоветовал Кислов. — Ко мне пойдешь?

— И куда это? — спросил Новиков, который понятия не имел, чем нынче занимается бывший сослуживец Игорь Анатольевич Кислов. Почитай год о нем не было никаких вестей и вдруг на тебе — именно сегодня, в траурный день, позвонил.

— Подходи, покалякаем, — сказал Кислов. — Помнишь, где я живу? Не затруднит?

И хихикнул. Андрей на Московской, в доме, где магазин «Электрон», а Игорь на пересечении Кирова и Славы, то есть в десяти минутах ходьбы вразвалочку.

Было восемь вечера. Отчего же не пойти, если приглашает хороший человек…

Игорь был на год старше, то есть, считай, ровесник, но вот как-то так получилось, что пути их не совпали и приязненные отношения не переросли в дружбу.

В отличие от Новикова Кислов семьей обзавелся и семьей, надо сказать, крепкой, с цементирующим её ребенком — уморительной трехлетней Юлей, которая куклам предпочитала железяки и уже умудрилась самостоятельно, по винтику, разобрать бракованный телефон. Кроме молодых в трехкомнатной квартире проживали старшие Кисловы, которые в Юлечке души не чаяли, так что цементировала она будь здоров.

Игорь провел Андрея на кухню, закрыл дверь, отгородившись от быта, и выставил на стол бутылку водки «Бутурлинский родник». Нарубил колбаски, свежих огурцов, хлеба, щедро сдобрил огурцы сметаной, налил по стопочке и кивнул головой: давай, мол, что робеешь? Он был обстоятельный, этот Игорь. Невысокий, черненький, уверенный в себе парень со стальными мускулами.

Водка оказалась удивительно мягкой.

— Ну так вот, старик, — сказал Игорь. — Дело в том…

Дело в том, что накануне своей командировки в Пензу Валерий Лопатин по полной программе прошел медосмотр в депутатской клинике и по всем параметрам имел хорошие показатели. Здоровый был мужик, хоть сейчас в космонавты. Никаких предпосылок к инсульту и спровоцированному им инфаркту не было и быть не могло.

— Откуда известно? — спросил Андрей, жуя колбасу.

— В том-то и соль, — сказал Игорь, наливая еще по стопочке. — А ты думаешь, откуда у меня с бухты-барахты появилась фирма? Вчера не было, а сегодня есть. Политика, брат. Лопатина устранили, но как? Будь он роботом, разобрали бы на составные части — и вот она, причина. По хорошему-то его и надо бы было разобрать, покопаться, ведь вскрытие в Пензе было липовым, но ни родственники тела не отдают, ни Москва не велит изгаляться над усопшим. Не по-православному, мол, это. Значит, точно убрали. Закавыка еще в том, что пару месяцев назад Лопатин завис на два часа в воздухе. Видели, как утром он выходил из гостиницы, как поднимался к Варварке, и на этом всё, пропал мужик, а через два часа самостоятельно притопал в Госдуму, но толком своё опоздание объяснить не смог. В принципе, это ненаказуемо, мало ли у кого какие дела, просто на пунктуального Лопатина это не похоже. Вот об этом-то, старик, сегодня и вспомнил человек, который спонсировал нашу фирму. Ты не возражаешь, старичок, если она будет наша?

— Наша — это в смысле ваша или наша? — уточнил Новиков, улыбаясь. Постановка вопроса ему определенно нравилась.

— Разумеется, я начальник, — безапелляционно заявил Игорь. — Твоя же роль, старик, много сложнее. Тебе нужно докопаться до истины.

— Ну, это понятно, — сказал Андрей. — Сколько людей в моем подчинении?

— Нисколько, — ответил Игорь. — Будешь действовать в одиночку, как медведь гризли. Сам понимаешь, лишние уши не нужны. Я, как человек семейный, к тому же привязанный к основной работе, эта для меня дополнительная, буду обеспечивать тебя необходимой информацией, документами и бабками. Расклад такой: месячный бюджет пять тысяч баксов, из них тыща моя, три твои и еще тебе тыща на непредвиденные расходы, то есть на разовое задание кому-то, взятку кому-то и тому подобное, не мне тебя учить. Что сверх тысячи, будет возмещено, а что сэкономишь — естественно твоё. Строгой отчетности нет, сколько скажешь, столько и компенсируют. Командировочные, проездные, проживание в гостинице — отдельная статья, которая также будет восполняться… Ну, как? Согласен?

— Ничего себе, — сказал Андрей, несколько оторопевший от этих сумм. — Естественно, согласен. Прямо-таки, немедленно согласен.

— Молоток, — одобрил Игорь, после чего сходил в недра квартиры и вернулся с черным дипломатом, снабженным шифрзамками.

— Откроешь дома, — сказал он, вручая Андрею дипломат и картоночку с кодами. — Ну что, за удачу?

Быстро наполнил хрустальные стопки.

— Угу, — ответил Андрей. — И всё же — почему мы с тобой, старик?

— Проще простого, — выпив, ответил Игорь. — Во-первых, в первопрестольной нас никто не знает. Во-вторых, мы дешевая рабсила при том же знании и умении. Какой-нибудь столичный паренек, которого любой из нас по всем параметрам запросто разделает под орех, запросит за риск десять, а то и пятнадцать тысяч. Тебе же дали три тыщи, ты и рад до смерти. Ну, а в-третьих, не такие уж мы с тобой, видать, последние идиоты, раз выбор пал на нас. Гордись.

— Угу, — отозвался Андрей, опрокинув свою стопку. — Какого, спрашивается, ляха он поперся на работу пешком? Машина же положена. Глядишь, и не пропадал бы на два часа-то.

— Во-во-во, — согласился Игорь. — Сплошные вопросы. Ну, этот-то крючок я разогнуть смогу. Лопатин, видишь ли, любил ходить на работу пешком. На этом всё, старик, вводную найдешь в дипломате. Быстренько закругляйся с Загрицыным и за работу.

Глава 3. Ухарь

От Игоря Новиков вышел в начале двенадцатого. В районе сквера за ним увязался какой-то коренастый тип, шел и шел себе сзади вперевалочку, руки в брюки, по Кирова, а когда Новиков свернул на Горького, несмотря на близость музыкального фонтана улочку темную и безлюдную, тип вдруг рванул бегом. При этом сопел и топал, как слон. Подпустив его поближе, Новиков шагнул влево к дороге, одновременно развернулся и переложил увесистый дипломат в левую руку. Тип промчался мимо, обдав перегаром и удушливой вонью немытого тела.

Вот так так, он, оказывается, был при ноже. Харя массивная, небритая, на киллера не похож, какая-нибудь шалупонь прямиком из зоны или удрученный безденежьем ванек из окрестного села. По виду под тридцать. Нет, не ванек, у ванька геройства не хватит пускать в ход нож. Значит, бывший зэк.

Тип тормознул и тут же кинулся назад. Чувствуется, на человека напал азарт, в таком состоянии разговоры не разговаривают и не угрожают с грозным видом, а молчком вспарывают жертве живот, тают дипломат и в кусты, с глаз долой.

Новиков вновь посторонился, провел стандартную подножку. Тип со всей дури вмазался в твердый асфальт и затих.

Новиков умело и деловито завернул ему руку за спину, нож при этом выпал, встал коленом на хребтину и негромко спросил:

— Кто послал?

— Иди на…, — хрипло ответил тип.

— Кто заплатил? — сказал Новиков. — Изуродую.

Для внушительности завернул руку еще больше, в суставе хрустнуло.

— Пусти, сволочь, — заорал тип и от боли заколотил ботинками об асфальт.

— Ну? — сказал Новиков, не отпуская.

— Фадеев, — проорал тип.

— Василий Гордеич? — уточнил Новиков.

— Да, да, — прогнусавил тип.

Дальше пошла такая похабщина, что Новикову стало противно.

— Всё, парень, тебе хана, — сказал он, встав с распластанного противника. — Есть золотое правило: если сдал заказчика, тебе не жить. А ты, вонючка, сдал. Тут рядышком отделение милиции, так я тебя туда даже не поведу. Что толку-то? Фадеев приказал меня замочить или отобрать дипломат? А? Не слышу.

— Замочить, — глухо пробубнил тип. — И прихватить дипломат.

Начал вставать, опираясь на здоровую руку, вторую, покалеченную, боясь ею шевельнуть, держал за спиной.

Мимо проехал троллейбус и сразу вслед за ним милицейский газик. Впрочем, нет, газик затормозил, начал сдавать назад, к обочине.

— Не дури, — посоветовал типу Новиков, отпихнув ногой нож в сторону. Получилось незаметно.

— Что, Петрович? — сказал из газика старлей Сорокин, хороший, кстати, мент. — Помощь не требуется?

— Привет, — ответил Новиков. — Человек вот упал, расшибся.

— Расшибся? — переспросил понятливый Сорокин. Слева от него за баранкой имел место сержант Абуталипов, а за сержантом на заднем сидении здоровенный лейтенант Гвоздырин с игрушечным автоматом АКМ. На самом деле АКМ был не игрушечным, просто Гвоздырин был ну очень здоровенным. — Надо помочь человеку, коль расшибся. Садись, приятель.

— Да ладно, — пробормотал тип. — Тут недалеко, я сам.

И боком-боком начал уходить, потом побежал.

— Дурак, — сказал вдогонку Новиков.

— Брать? — спросил Сорокин.

— Берите, — ответил Новиков. — Он от Фадеева.

Абуталипов дал по газам…

Родители уже спали. Андрей прошел в свою комнату, запер дверь на щеколду, после чего, водрузив на стол дипломат, открыл его.

Вот что там было: бесшумный пистолет ПСС с пятью коробочками патронов, разрешение на право ношения огнестрельного оружия, автоматический нож, удобная «сбруя» для пистолета, кожаный чехол с остро заточенными сюрикэнами — метательными «звездочками», мобильник, цифровой фотоаппарат «Canon», аптечка со спецтаблетками на все случаи жизни и, наконец, увесистый пакет с деньгами, где наряду с рублишками мелькали пачки долларов и евро.

Мда, не слабо.

Спрятав дипломат в шкаф под теплое одеяло, Андрей почистил зубы, лег в кровать и, прежде чем заснуть, минут десять вспоминал всё, что ему было известно о Фадееве…

Фадеев Василий Гордеевич, пятидесяти с небольшим лет от роду, русский, женат, имеет дочь — ученицу престижного колледжа. На этом нормальная часть биографии заканчивается и начинается специфическая, характерная для периода недоразвитого дебильного капитализма. Имея среднеспециальное образование, работал рядовым бухгалтером на Базе ОРСа, но уже через год после горбачевской «перестройки» командовал собственным предприятием по производству пива. Еще через год, наварив на пиве изрядную деньгу, переключился на игорный бизнес, ездил на учебу в Италию, откуда вернулся с загорелым пупком и новым опытом по взаимоотношению с государством. В разгар правления Ельцина подмял под себя игорный бизнес, а также торговлю спиртным в регионе. Проверить его деятельность невозможно, потому что с властью на «ты». Вкладывает энные суммы в производство продуктов питания и их торговлю, щедро спонсирует местные культурные мероприятия, в том числе студенческие кавээны, отчего у студентов в фаворе. Почему, спрашивается, не быть в фаворе, если пиво на кавээнах бесплатное? На ножах с депутатом Руденским, тем самым Руденским, который секссимвол Госдумы.

Это видимая, надводная часть, подводная же, как у всякого айсберга, много обширнее. Тут бы и покопаться хорошим опытным следователям, потянуть за ниточки орагнизацию, созданную Гордеичем по сицилийскому варианту, но нет, скользок, за копчик никак не ухватишь, да и радетели уж больно влиятельные.

Спрашивается, где, на каком перекрестке миллионеру Фадееву перешел дорогу скромный капитан госбезопасности Андрей Петрович Новиков, чтобы посылать по его душу бывшего зэка? В глаза ведь друг друга не видали, даже на одном гектаре не сидели.

По хорошему-то надо было бы сдать этого ухаря вместе с ножом в милицию, там как раз Морозов на дежурстве, который уж если прицепится, так прицепится, да вместе с Морозовым произвести перекрестный допрос с пристрастием, после которого, если умеючи, и мумия заговорит, но нельзя. Коль уж намечено проститься с кабаном Загрицыным, так нужно прощаться. Во время допроса обязательно вскроются нехорошие факты, будет возбуждено дело, и тогда вот так запросто не уедешь, тогда прости-прощай калымная работа в белокаменной. Главное же, конечно, дипломат. Ухарь бы про него обязательно проболтался, а в нем, извините, вовсе не снаряжение отстаивающего честь мундира чекиста, но причиндалы купленного с потрохами тайного агента. Кто же с такими вещдоками проводит допрос с пристрастием?

И всё же интересно, сказал себе Андрей, засыпая. Что это Фадеев на меня взъелся?

Глава 4. Особняк Фадеева

Следующий день прошел в глупых хлопотах, которые всегда бывают при увольнении, и о нем в принципе можно было бы умолчать, если бы не одно «но». Где-то около шестнадцати по служебному телефону позвонил старлей Сорокин и сообщил, что пятнадцать минут назад в СИЗО Юрий Кухаров самолично свернул себе шею.

— Какой еще Кухаров? — не понял Андрей, который до этого потрошил свой сейф, не понимая, как в такой неприметный металлический шкаф могло влезть столько барахла.

— Вчерашний. Который расшибся.

— А, этот, — сказал Андрей, нахмурившись. — И как же он умудрился?

— Кинулся башкой в стенку, как носорог, — объяснил Сорокин. — Впервые такое вижу. А что между вами было?

— Ничего особенного, — ответил Андрей, которому отчего-то стало неприятно. В принципе, фиг с ним, с ухарем, но какой-то ком остался. — Потребовал денег, я ему загнул салазки.

— А почему ты сказал, что он от Фадеева? — не отставал Сорокин.

— А он что тебе сказал?

— Не, ну я первый спросил.

— И всё же интересно.

— Да ничего не сказал. Плевать, говорит, я на вас хотел.

— Всё ясно, — произнес Андрей. — Думал, что Фадеев его вытащит, а тот дал понять, что не вытащит. Вот он, родимый, сам себя и забодал. Но что-то же он сказал. К примеру, ты знаешь, что его зовут Юрий Кухаров. Или это ты по наитию?

— Умеете вы, ребята, мозги заканифолить, — с чувством сказал Сорокин. — Я думал, ты сегодня подойдешь, думал, этот Кухаров тебе зачем-то нужен. А сейчас и причины-то нет, по которой мы его содержали в СИЗО.

— Он после заключения? — спросил Андрей.

— Ну, да. Справка, отметка в паспорте, всё как положено.

— Выпимши.

— За это в СИЗО не сажают.

— Напиши, что пытался ограбить сотрудника ФСБ, то есть меня, когда он, то есть я, возвращался домой, — подумав, сказал Андрей. — Этого достаточно. Про Фадеева ни слова, иначе, сам понимаешь, он тебя достанет.

— Чувствительно благодарен, — произнес Сорокин и положил трубку…

Рапорт рапортом, желание желанием, а уволиться из органов оказалось не так-то просто. Пустопорожнее, бьющее по нервам занятие грозило затянуться месяца на два, из коих пару недель отнимало пребывание в госпитале, но тут на помощь пришел Игорь Кислов, подключивший к делу знакомого депутата. Вопрос решился таким образом, что бумажная волокита и Новиков существовали теперь отдельно и соприкоснуться должны были на окончательном этапе, о чем Новикова обязаны были проинформировать специальным уведомлением.

Андрей вздохнул с облегчением…

Особняк Фадеева располагался в Ахунах в двух шагах от ухоженного соснового бора. Как и положено, обнесен он был трехметровым забором из бетонных плит, покрашенным для красоты в темно-зеленый цвет. Поверх забора вилась охранная спираль, так запросто не перелезешь, въезд-выезд осуществлялся через стальные ворота, которые можно было своротить разве что бульдозером, да и то вряд ли.

Сам Фадеев покидал особняк в семь тридцать на черной БМВ в сопровождении могучего, похожего на катафалк, черного джипа, который через сотню метров обгонял БМВ и дальше всю дорогу ехал впереди.

Жену Фадеева с дочерью через час увозил холуй на серебристом Форде, жену — в коммерческий банк «Тарханы», где она работала заместителем директора, дочку — в колледж. Дома, вернее в специальном пристрое, оставался охранник, который отвечал на телефонные звонки и периодически обходил вверенную ему территорию.

Младшую Фадееву холуй привозил из колледжа самое раннее в четырнадцать, то есть в запасе оставалось пять с половиной часов — вполне достаточно, чтобы произвести полноценный обыск. Единственным и основательным препятствием был забор.

На помощь, как водится, пришел случай в лице местного дурачка по имени Гоша. Гоше было тридцать, но никто не давал ему больше двадцати, до того хорошо сохранился, негодник. Почему негодник — потому что несмотря на природную доброту по недоумию мог крупно насолить, например засунуть спичку в замочную скважину или кинуть в выгребную яму пачку дрожжей, что по летней жаре вызывает непередаваемый эффект. Пакостям Гошу учила шпана из здешних недорослей, а он, пытливый исследователь, рад был услужить.

Итак, в 9.35, когда простенько и грязновато одетый Новиков в нахлобученном на голову парике, в черных очках и с приклеенными усиками в укромном-преукромном месте приладил к бетонному забору самодельную лестницу, его похлопали сзади по плечу. Реакция у Новикова была отменной. Миг, и Гоша кверху пузом валялся на присыпанной сухой хвоей траве.

— Тьфу ты, — ругнулся Новиков, узнав дурачка. — А ну, кыш отсюда.

Гоша встал, защищаясь поднятой к лицу рукой, и сказал:

— Так тебя током шарахнет. Хочешь помогу, чтоб не шарахнуло?

И робко улыбнулся, показав прекрасные белые зубы.

Новиков посмотрел на него, розовощекого, одетого рваненько, но чисто, и отчего-то поверил.

Ответил:

— Хочу.

— Лесенку-то спрячь подальше, — посоветовал Гоша, блестя коричневыми глазами. — Может, срочно тикать придется — найдут.

— Да, да, — согласился Новиков, озадаченный этой предусмотрительностью. Вот тебе и придурок.

Гоша помог отнести лестницу к оврагу, в густые кусты, после чего повел обратно к забору, точно к тому месту, где Новиков прилаживал лестницу. Приподнял вместе с дерном и отставил в сторону молодую рябину, открыв припорошенную землей серую от старости покоробленную фанеру. Вынул её за брезентовые лямки. Фанера была основательная, десятимиллиметровая, покоробило только верхний слой.

— Чур, я первый, — сказал Гоша и ногами вперед соскользнул в узкий лаз.

Новиков нырнул следом. Внизу лаз был достаточно просторен, чтобы передвигаться не на карачках, обдирая о камни нежные бока, а на полусогнутых.

Темно было, как в могиле.

Гоша убрел вперед, уже что-то там, сопя, двигал, что-то мягкое, шуршащее, потом приглушенно позвал: «Эй».

Новиков увидел просвет, спросил, подойдя:

— Собака есть?

— Нету, — ответил Гоша и добавил: — Он сам хуже собаки.

— Ага, — согласился Новиков, изучая сквозь щель открывшуюся панораму.

Видна была задняя часть особняка начиная где-то со второго этажа, низ загораживали кусты малины, виноградника, вишня.

— Чисто, — сказал Новиков. — Где охранник?

— Сбоку, где теплица, в курятнике, — ответил Гоша.

Ей-ей, весьма разумный парень. И с чего это взяли, что он дурак?

— Открывай, — сказал Новиков. — Сиди тут, жди.

— Не впервой, — отозвался Гоша, отодвигая вбок сколоченную из замшелых досок, поросшую сверху травой и грибами крышку.

Новиков вылез наружу и оказался в редких кустах, лопухах и могучей крапиве, которая немедленно достала сквозь тонкое трико.

«Резвее будем», — сказал себе Новиков и, пригнувшись, поспешил к малине.

Глава 5. Текст на тарабарском языке

Курятником Гоша назвал низкий каменный пристрой к особняку с окнами в каждой стене, сквозь которые виден был сидящий на топчане охранник. Он, похоже, собирался вздремнуть да мысль одолела. У них, у налитых соком, бритоголовых охранников, тоже порой возникает мысль.

Вынув из-за пазухи духовую трубку, Новиков кинул в теплицу камушек, тот стукнул в стекло, заставив бритого очнуться.

Охранник вооружился дубинкой и этаким соколом вышел из курятника. Ноги у него были тумбообразные, враскоряку, он не ходил, а попирал землю. Прошелся туда-сюда вдоль теплицы, застыл в очень удобной позе — спиной к Андрею. Новиков тут же выстрелил из духовой трубки. Колючка попала бугаю в шею, он поднял руку, чтобы пощупать ужаленное место, но не донес, повалился в траву.

В курятнике на столе имели место четыре черно-белых монитора, на которых высвечивались планы охраняемого надела Фадеева. Кусты, из которых возник Новиков, в кадр не попали, так же как не попал сектор, по которому он пробирался к малине, а пробирался он по диагонали к углу дома и видел в курятнике застывшего охранника. Тому бы повернуть голову, поднять глаза, и был бы совсем другой разговор, но он не поднял, не повернул. И слава Богу.

Чтобы не оставлять пальчиков, Новиков натянул медицинские резиновые перчатки.

Ключи от дома хранились в открытом сейфе. Здесь же лежали: заряженный пистолет ТТ, электрошокер, бинокль и стопка порножурналов.

Бугай пребывал всё в той же позе. Он так и будет валяться, пока не вынешь колючку, да и потом минут десять ему понадобится, чтобы прийти в себя. Колючка была особая, долгоиграющая, с центровкой, так что в цель впиявливалась боевым шипом, пропитанным специальным составом. Трубку с набором колючек привез Новикову из Тайваня знакомый чекист, прошедший в тамошней контрразведке полугодичный курс обучения. Естественно, поделился с Андреем оригинальными приемами боя.

Описывать жилище миллионера нет особого смысла, времени займет много, а денег в кармане не прибавит, разве что спровоцирует язвенную болезнь. Одним словом, роскошь неуёмная даже в мелочах.

Андрей пришел сюда не любоваться, а искать какие-нибудь факты, какие-нибудь зацепочки, по которым можно было бы определить причину интереса Фадеева к нему, Новикову. В этом интересе, тут уже срабатывала интуиция комитетчика, крылось отношение Фадеева к делу убиенного Лопатина.

В шикарных залах и комнатах делать было нечего, сокровенное должно быть сокрыто в неприметном кабинете, в каком-нибудь вмурованном в стену сейфе, загороженном картиной или сдвигающимся стеллажом, поэтому Новиков решительно шагал мимо всей этой позолоченной мишуры, мимо зеркал, полировки, ковров и хрусталя сначала по первому этажу, потом по второму, потом по верхнему — третьему. Здесь, на третьем этаже, искомый кабинет и обнаружился, правда дверь в него была заперта, но для того и существовала отмычка, чтобы её открыть, а то, что она была заперта и в связке ключ к ней отсутствовал, однозначно указывало на особый характер комнаты, входить в которую имел право только хозяин.

С замком пришлось повозиться, замок был хитрый, но всё-таки поддался и поддался достаточно мягко. Значит, впоследствии заедать не будет и подозрения, что его вскрывали чужим ключом, не возбудит.

Мебель в комнате была встроенная, застекленные дверцы чередовались с глухими, общий фон был темно-коричневый, кабинетный, что скрашивалось разноцветными корешками книг и желто-зеленым паласом. Были здесь также двухтумбовый стол с настольной лампой и канцелярскими причиндалами от Эриха Краузе, а также два кожаных кресла на колесиках.

«Приступим», — сказал себе Новиков и первым делом полез в стол, где обычно хранятся текущие документы.

Здесь было много интересного, что могло бы заинтересовать налоговые органы и прокуратуру, в том числе черный баланс прихода-расхода по одному из игорных заведений на конец прошлого месяца, но для проверки, во-первых, нужно было взять Фадеева за копчик, что нереально, а во-вторых — черт его знает, этот игорный бизнес, может, у них так положено? Иначе стал бы он, хитрый, как сто китайцев, хранить компромат дома. На всякий случай Новиков пару раз щелкнул цифровым фотоаппаратом: зафиксировал этот самый баланс и еще один список, в котором значилось несколько фамилий, как-то мелькнувших в оперативных сводках.

«Не густо», — подумал Новиков, приступая ко встроенным шкафам.

В первом же обнаружился черный ансамбль: длинное пальто, шляпа-котелок и безразмерный зонт. Такое может быть и носили в девятнадцатом веке, но сейчас? Хотя вещи были добротные, не траченные молью, с иголочки.

Второй шкаф был пуст, в третьем стоял кожаный мешок с клюшками для гольфа (впрок, что ли?), четвертый содержал лишь книги, а вот в следующем, тоже заставленном книгами, Новиков обнаружил замаскированную под задний фон дверцу, за которой оказался сейф с номеронабирателем. Отмычкой это не откроешь, а гадать с кодом можно до следующего утра.

Досадно, хотя в сейфе могли храниться лишь деньги да ценные бумаги.

«Стоп, стоп, а это что?» — сказал себе Новиков, доставая фонарик. И как углядел? Сбоку в простенке кто-то, очевидно Фадеев, тоненько-тоненько, еле угадываемо, для памяти начеркал карандашиком комбинацию цифр. Новиков набрал данную серию, замок щелкнул и сейф открылся.

Нижняя, высокая, полка была занята пачками радужных евро в банковской упаковке, а на верхней, что пониже, но тоже достаточно вместительной, лежал скрепленный степлером отпечатанный на принтере документ на абсолютно незнакомом языке. Андрей не поленился полистать его, и на третьей странице обнаружил рукописную вставку: Андр. Петр. Новиков.

Вот когда стало чертовски обидно, что это не настоящий обыск и что ничегошеньки, ни граммулечки изъять нельзя. А как бы хотелось, чтобы спецы поработали над этим вещдоком, из которого помимо расшифровки текста можно было бы выудить весьма много, начиная с «пальчиков» и кончая местом изготовления документа. Увы.

В документе было двадцать листов, все двадцать Новиков аккуратно зафиксировал на флэш-карту фотоаппарата.

В принципе он нашел то, что искал, на этом можно было бы поставить точку, но для порядка, чтобы потом не корить себя, что вот, мол, не досмотрел, а там может быть было еще что-то, Новиков порылся в остальных шкафах и не нашел ничего значительного…

Уходя, он вынул колючку из шеи бугая, тот даже не шевельнулся. Ничего, очухается.

Подойдя к лазу, позвал: «Эй, Гоша», никто не отозвался. Нет, всё-таки странный паренек, велено же было ждать тут. Ухлыстал, поди, по своим делам, не по участку же разгуливает, поди уже плещется где-нибудь на речке.

Нырнув в подкоп, Новиков не стал основательно заваливать выход, а лишь поставил на место поросшую грибами крышку. Мало ли, убрать её — пара пустяков, и дыры снаружи не видно.

За забором Гоши тоже не было. Новиков закрыл отверстие фанерой, набросал сверху травы да хвои, а рябину с тяжелым дерном отнес к оврагу. Получилось чисто и бесшумно, комар носу не подточит.

Вслед за чем, серый и неприметный, направился к автобусной остановке.

Глава 6. Впервые в наручниках

Рабочий кабинет Игоря Кислова располагался на нижнем этаже среднего дома по улице Славы, то есть был в двух шагах от его жилища, считай в одном дворе. Фирма, где он работал, предлагала юридические услуги, сам же Кислов, будучи по образованию юристом, возглавлял отдел помощи физическим лицам. Имелись в виду лица как пострадавшие от налоговых репрессий, так и желающие уклониться от налогов. Последних было большинство, и они были желанными клиентами, поскольку не скупердяйничали.

Именно сюда прямиком из Ахун прибыл Андрей Новиков.

Добыча показалась Кислову весьма значительной, редко кому выпадает такая удача. Если еще удастся расшифровать этот кроссворд, много чего прояснится. По крайней мере, будет понятно, зачем Фадееву понадобилось убрать Андрея. Ну и, чем черт не шутит, может это окажется звеном той же цепи, которая тянулась к Лопатину. Интуицией он чувствовал, что да — так оно и есть, а вот доказательств кроме признаний пьяного Кухарова, увы, не было.

У Кислова в Нижнем Новгороде был знакомый дешифровальщик, служивший в органах, но при этом не фискал, а напротив — порядочный надежный парень. Разумеется, работал он не безвозмездно.

Ему-то, убрав из текста рукописные вставки, Кислов и перебросил по электронной почте фадеевский манускрипт. Вечером пришел ответ, но перед этим по местным новостям они увидели сюжет Виктора Вавилова о покушении на бизнесмена и известного мецената Василия Гордеевича Фадеева. Был показан подкоп во владения мецената, затем в кадре появился слоноподобный охранник, который, выпучив от усердия зенки, коряво объяснил, что сперва его вырубили сзади, а потом, очухавшись, он услышал в доме шум, открыл, значит, ключом дверь, а тут этот — прямо на него. Вот он и выстрелил. Камера переместилась на злодея, застывшего на мраморном полу. В дом журналистов не пустили, но им это было и не надо. Труп лежал в метре от дверей, ногами к выходу, лицо запрокинуто, виден был только заострившийся нос. Одет злодей был как бомж, ботинки стоптаны, под головой просматривалась лужица крови — от удара об пол, камера зафиксировалась на ней, пошел наезд, лужица превратилась в лужу, и голос опытного Вавилова сказал: «Как же он в дом-то пробрался? Может, лучше было бы его задержать, вызвать милицию?» «Вот этим-то милиция и займется, — ответил Фадеев, который, оказывается, всё это время был рядом. — И как в дом пробрался, и чем охранника ударил, да так, что тот потерял сознание. А ведь я запросто мог оказаться на его месте. Надо еще осмотреть жилище на предмет закладки, то есть бомбы».

— Что скис? — спросил Игорь, посмотрев на помрачневшего Андрея.

— В голову не могло прийти, что он пойдет за мной, — ответил Новиков. — Выходит, это я его в доме закрыл.

— Но ты бы, наверное, услышал, — предположил Кислов.

— Другого бы услышал, — сказал Новиков. — А этого партизана проворонил. Это Гоша — ахунский чудик.

— Ладно, старик, не расстраивайся, — произнес Кислов. — Похоже, это судьба. Ну какой из него насильник? Тоже мне диверсанта нашли. Думаешь, зачем Вавилова пригласили? Раскрутить момент — мол на благодетеля произведено покушение. Им, благодетелям, лишняя шумиха только на руку. Но, заметь, в дом не пустили. Много там излишеств капитализма?

— Ох, много, — ответил Новиков.

— Сейчас каждая шишка на ровном месте норовит в историю вляпаться — лишь бы по ящику показали, — сказал Кислов. — Ну уж а если дело касается покушения, так даже заплатить готовы. Типа: ну убейте меня, пожалуйста, только не до смерти.

После этого он вынул из холодильника пару бутылок баварского пива, сваренного в славной Казани, разогрел в микроволновке беляши, сработанные местной фабрикой-кухней, и они понемногу, кусочек за кусочком, глоточек за глоточком, отвлеклись от грустного. Между прочим, и пиво оказалось неплохим, и в беляшах, похоже, было мясо.

В восемь вечера, когда они уже одурели от шахмат, пришел ответ из Нижнего, что существующими программами расшифровать текст невозможно. Скорее всего, намеренно внесена ошибка, да не простая, а многоступенчатая.

Друзья переглянулись.

— Компьютера в кабинете не было? — спросил Кислов. — Или ноутбука?

— Ничего похожего, — ответил Новиков. — Кроме телефона никакой техники.

— Но он же эту галиматью прочитал, — сказал Кислов. — Значит, возит с собой ноутбук. Вот бы где покопаться.

Новиков подошел к распахнутому настежь окну. На улице благодать, теплынь, малышня разгуливает в одних трусишках, в беседке голые по пояс мужики, смачно впечатывая в облупленный стол костяшки, режутся в козла. Говорок у них при этом сочный, юморной, с матерком. Как правильно: юморной матерок или матерный юморок? Козел и вот этот самый юморок плавно перетекли из советского времени в новый не пойми какой режим, когда всё можно, но ничего нельзя, потому что денег нету. Они, костяшки, и этот режим переживут, только этих мужиков уже не будет, будут другие.

— Жаль, — сказал Новиков. — Ну, я пошел.

— Поаккуратнее, — предупредил Кислов. — Ты на крючке.

— Ты, скорее всего, тоже, — ответил Новиков.

— Возможно, — согласился Кислов, закрывая окно. — Нужно быть ослом, чтобы не увидеть, к кому ты, старикан, шастаешь. Тем более что сейчас мы выйдем вместе…

Когда Новиков входил в свой подъезд, с двух сторон подскочили два спортивных парня, схватили за руки, и тут же из подъезда вышел долговязый Васька Новоселов — зам. Загрицына.

— Тихо, тихо, Андрюха, — сказал Новоселов. — У меня ордер, так что лучше не рыпайся.

Новиков и не думал рыпаться, кто же рыпается, когда ордер, просто с тоской подумал об ужине. Обед был так себе, с беляшиками, а мама сегодня должна была натушить мяса с черносливом и нажарить картошечки с грибами. Как раз поспели малосольные огурчики — и всё коту под хвост…

Впервые в жизни Андрей ехал в наручниках на заднем сидении, стиснутый мускулистыми ребятками, которых видел впервые в жизни. Спросил, не удержавшись:

— Откуда будете такие крутые?

Парни, перемигнувшись, хохотнули, а Новоселов с готовностью, он вообще был душевный такой, словоохотливый мужик, ответил:

— Так, чай, с Лубянки, Андрюха. Видишь, какая тебе честь…

Открывший дверь дежурный офицер вздернул брови, увидев, что Новиков в браслетах, но тут же отвел глаза — не моё, мол, дело. Значит, ничего не знал.

Поднялись на второй этаж.

В управлении было пусто, сумеречно, только, как витраж, горело окно в конце коридора, ничего не освещая. Уныло как-то было, непривычно.

Что любопытно, Новикова провели в кабинет Новоселова, а не в «пытошную», как называли комнату дознаний, оборудованную способной развязать любой язык техникой, из которой самым безобидным был полиграф. Это уже оставляло какие-то надежды. Но зачем тогда кандалы? На публику? Устрашить?

Сев на неудобный стул напротив стола Новоселова и щурясь от бьющей в глаза лампы (вот фашисты проклятые), Новиков сказал:

— Сняли бы, что ли, браслеты-то. Небось, не сбегу.

— Авось да небось, — фыркнул один из парней, второй хихикнул.

Смешливые такие пацаны попались, тупые, как пни. Сидели рядышком на диване и скалили зубы. По?лно, да чекисты ли это? Надо было дураку сразу же, у подъезда, потребовать ордер.

— Ордер покажи, — сказал Андрей Новоселову.

— Изволь, — охотно отозвался восседающий за своим столом Новоселов и полез было в задний карман, но вдруг что-то вспомнив, хлопнул себя по лбу. — Надо же доложить.

Вот вроде бы представительный мужчина, зам. начальника отдела, глубоко за тридцать, но Васька — он Васька и есть. Не Васька даже, а васёк. Фадеев, скажем, тоже Василий, но он далеко не васёк.

Хапнув трубку, Новоселов набрал номер, дождался абонента и интимно, даже кокетливо проворковал:

— Взяли…Да-а…Не-ет…Ладно.

Положил трубку.

— Ордер, — повторил Новиков. — Либо отпускайте.

— Угу, — насмешливо сказал Новоселов. — Между прочим, тебя, Андрюха, сегодня видели в Ахунах. Что там делал, орел ты наш ненаглядный?

Так, так, допрос незаметно начался, а обвинение так и не предъявлено. Знакомый почерк, именно так натаскивает новичков матерый чекист Загрицын — выпотрошить из попавшего в оборот (пусть даже случайно, не по делу) гражданина всё, что тот знает и не знает, а потом отпустить, ничего не предъявив, не объяснив и даже не извинившись. Пусть, мол, радуется, что живой ушел.

— Поклеп, — улыбнувшись, ответил Новиков.

— Хочешь сказать, то ты сегодня не был в Ахунах? — весело спросил Новоселов.

— Хочу сказать, что не мешало бы посмотреть на ордер. Хотелось бы также знать, по какому поводу меня взяли, причем взяли жестко, как совершившего преступление. И вообще, мужики, что хоть я нарушил, а то мне до сих пор невдомек.

Новоселов поморщился и уже без напускного оживления, брезгливо, будто перед ним сидел не бывший товарищ по работе, а какой-то вонючий поганец, отрывисто спросил:

— Что искал на даче Фадеева?

— На какой даче?

— Не придуряйся.

— Не знаю никакой дачи.

— Андрюха, корж ты моржовый, — проникновенно сказал Новоселов. — За дураков нас имеешь? Думаешь, мы поверим, что местный придурок самолично соорудил лаз под забором? Вот так, имея одну извилину и ту на попе — взял и отгрохал?

— Какой лаз? — Новиков пожал плечами. — Какой придурок? Ребята, с вашими пробле…

Он хотел сказать: «С вашими проблемами разбирайтесь сами», — но Новоселов его перебил.

— Тот самый придурок, которого ты закрыл в доме, — пролаял Новоселов. — Очень умно. Стибрил что тебе надо, а этого закрыл, чтоб подумали на него. Только одного не учел, умник: как он, не имея ключа, мог попасть в дом? А? Мелко пашем, Андрюха, прокалываемся на ерунде. Давай, Андрюха, не тяни время, ты же наш человек. Помоги следствию, и следствие в свою очередь пойдет тебе навстречу. Ну?

— С удовольствие помогу, — ответил Новиков, шмыгнув носом. — А чего говорить-то?

— Начни с того, что искал на даче Фадеева какой-то компромат, — сказал Новоселов умиротворенно. — Уточни какой. Назови заказчика, человек это или фирма, адресочек, телефончик, ну и так далее. Главное — начни, а там само спляшется.

— Э-э-э, — раздумывая, произнес Новиков. — Не могу.

— Почему, Андрей? — удивленно и с некоторолй даже обидой спросил Новоселов. — Всё шло так хорошо, осталась какая-то малость, и вдруг — на? тебе. Что случилось, Андрюха?

— Потому не могу, что ничего этого не было, — твердолобо ответил Новиков. — Извини, Василий Макарыч, но мне пора домой.

Встал, протянул Новоселову скованные руки — открывай, дескать, и тут Новоселов рявкнул:

— Давайте, мужики, разомнитесь. Но не до смерти, он мне еще нужен.

Глава 7. Косичка

Эти ребята драться умели. Один, размахивая руками и ногами, наседал спереди, второй сзади бил кулачищами по почкам и всё норовил провести подножку. Хорошо, что руки были скованы спереди, а не сзади, но плохо, что скованы, удары пальцами в уязвимые точки исключались.

Лавируя и уклоняясь, Новиков встал спиной к стене и очень удачно заехал левому пареньку ногой в пах. Тот взвыл, принялся кататься по полу, потом, поскуливая, затих. Второй парень стал осторожнее, переключился на защиту, предоставив Новикову свободу действий. Несколько обманных движений, и качок попался на тайваньский прием, который вырубил его насмерть.

Новиков повернулся к Новоселову. Тот, привстав, судорожно дергал ящик стола, всё больше его перекашивая. Новиков не спеша подошел, сказал миролюбиво: «Открой браслеты, Макарыч».

— Так я и лезу за ключом, — ответил Новоселов, через силу улыбнувшись.

Что-то он бледно выглядел.

Ящик поддался, и в ту же секунду Новиков скованными кулаками врезал ему по уху. Врезал от души. От удара Новоселов повалил кресло и, кувыркнувшись через него, замер в очень неудобной позе.

«Как бы шею не сломал», — подумал Новиков, подойдя к нему. Нет, жив, просто в нокауте.

Нашел в брюках ключ, разомкнул наручники. Ключ он в столе искал! Экий поросенок. В ящике, как и следовало ожидать, оказался бесшумный пистолет.

Новиков сплел всех троих этакой косичкой, из которой без чужой помощи выбраться невозможно, и, захлопнув дверь, спустился вниз.

— Что, Петрович? — сказал дежурный офицер. — Ошибка?

— Перестарались ребята, — ответил Новиков, поглаживая натертые запястья. — Я так и не понял, кто эти двое. Макарыч говорит, что с Лубянки, но он же известный шутник.

— Фиг их знает, — сказал офицер. — А в чем хоть дело-то?

— Обычная тренировка, — отозвался Новиков. — Чтоб я еще раз согласился…Кстати, Макарыч задержится, просил не беспокоить.

— Нам, татарам, всё равно, — офицер белозубо улыбнулся. — Лишь бы с ног валило.

— Во-во, — одобрил Новиков, дружески хлопнув его по плечу…

Заскочив домой, он засунул дипломат вместе с содержимым в кожаный саквояж, кинул туда же паспорт, удостоверение, смену белья, пару свежих рубашек, носки, зубную пасту, щетку, бритву, сказал родителям, что срочно едет в командировку, и ушел.

Из сквера по мобильнику позвонил Кислову, предложил встретиться у цирка.

Уже помаленьку наваливались сумерки, но с уличным освещением не торопились, и под деревьями, подступающими к зданию цирка, было темно. Тут и днем-то было сумрачно, до того густа и раскидиста была зелень.

В цирке шло представление московской труппы, слышна была музыка. На площади толклись какие-то люди. Мирный, зеленый, скучноватый город, на который почему-то окрысился Михаил Евграфович, назвав его Глуповым. Ну какой же он Глупов, когда в нем живут премудрые пензюки и непуганые ахуняне? Родным городом нужно гордиться, сказал себе Андрей, и на этом точка. Но почему-то в голову лезла частушка: «Едет поезд из Ростова в Орехово-Зуево, до свиданья город Пенза и Терновка…», ну и так далее.

Появился Кислов, Новиков подошел, увлек за собой в сторону вокзала.

— Уже собрался? — спросил Кислов.

— С Новоселовым поцапался, — ответил Новиков. — Теперь я, считай, в розыске.

— Некстати, — вздохнув, сказал Кислов. — Где тебя угораздило?

— Взяли в моем подъезде, а поцапался в управлении. Мне, старик, почему-то не нравится, когда меня бьют.

— Новоселов тебя бил? — удивился Кислов. — Тебе десяти Новоселовых мало.

— Не Новоселов, а два каратиста, — терпеливо объяснил Новиков. — И знаешь, старик, они вычислили, что я был на даче Фадеева.

— Может, камера зафиксировала?

— Во дворе точно нет. Если только внутри.

— Значит, внутри, — сказал Кислов. — Но ты, естественно, маскирнулся под ветошь, и они не смогли тебя опознать. Только предположения. Так?

— Похоже, — ответил Новиков. — Взяли меня, старичок, круто, аж браслеты нацепили. Вот в них-то и пришлось вырубать каратистов, а потом Новоселова. Нужно пошустрее убираться из города, пока не начался перехват.

— Ты их там, надеюсь, обезопасил? — раздумывая, сказал Кислов.

— Попросил не беспокоить. Сегодня на вахте Ганеев, лишний раз наверх не поднимется.

— Так, старик, нужна машина, — сказал Кислов. — Никаких паровозов. На МКАДе перестроишься, скажем, на Харьковское шоссе. В Москву на авто гонял?

— Случалось.

— Тогда разберешься…

Машиной, стареньким Опелем, поделился Владимир Антонович Захаров, тот самый Захаров, который в своё время был лидером бит-труппы «Светляки». Славная была группа, «Леди-Мадонну» исполняла лучше авторов, то есть Маккартни с подпевкой Леннона и Харрисона. Захаров был похож на Леннона, но под него не косил. С тех пор, как водится, постарел, и, вот беда-то, едва не ослеп, очки теперь носил с толстенными линзами — какой из него водитель. Машину, однако, содержал в исправности, а чтобы не заржавела, осторожненько гонял её по поляне позади гаражей.

За аренду с Кислова, с которым проживал на одной лестничной площадке и был на дружеской ноге, ничего не взял, предупредил только, что машина хоть и старая, но резвая, и не заметишь, как разгонится, а тормозишки, увы, поношенные, так что поаккуратнее.

Итак, в одиннадцать вечера, заправившись на окраине, Новиков покинул Пензу…

В три ночи Ганеев встал со своего топчанчика и поднялся на второй этаж. Новоселов никогда так долго не задерживался, что-то тут было не то.

Кабинет Новоселова был с тамбурочком, обе двери не заперты. Постучавшись, Ганеев вошел и от удивления глазами — морг, морг. Сплетенные в причудливый венок Новоселов и двое командированных спали на полу беспокойным сном, похрапывая, поскуливая и подтявкивая. И смех, и горе. Вот тебе и Андрюха. Ничего себе — обычная тренировка.

Пошлепав по щекам, Ганеев разбудил Новоселова.

Тот ругнулся, потом злобно прошипел:

— Где тебя черти носили? Немедленно объявляй операцию «Перехват»…

Основание для перехвата было одновременно внушительным и хилым, не выдерживающим никакой критики: нападение на офицеров ФСБ с нанесением членовредительства. Ганеев, которому далеко за полночь пришлось кроптеть над формулировкой рапорта, только хихикал — про себя, разумеется. Напасть на троих офицеров ФСБ будучи в наручниках — это, конечно, да, это нужно иметь особую наглость и совершенно пустую голову. Дураком надо быть. Что касается членовредительства, то косичка, в которую их сплел Андрюха, тем и знаменита, что когда пытаешься из неё выбраться, сам себя калечишь. Вот и всё членовредительство.

И всё же жаль Андрюху, подумал Ганеев после того, как мельница перехвата закрутилась. Хороший был офицер…

Маленький юркий Опель, легко обгоняющий длинные дальнобойные грузовики и осторожничающие на темной трассе иномарки и лишь однажды уступивший в скорости придавленному к дороге могучему Крайслеру, не привлек внимания ни одного поста ГАИ и к утру домчал до МКАД.

В Москву Андрей въехал со стороны Подольска, а далее о начинающему уже оживать Варшавскому шоссе доехал до Садового Кольца, по которому выбрался на Проспект Мира, поскольку на первых порах остановиться решил не в центре, а где-нибудь в укромном месте, конкретно — в гостинице «Турист» на Сельскохозяйственной улице. Здесь в дикой молодости он как-то прожил целую неделю и остался этим весьма доволен.

Глава 8. Удачи

Про операцию «Перехват» Игорь Кислов узнал утром из местных радионовостей. Про ренегата и перебежчика Андрея Новикова своим неподражаемым баритоном сообщил диктор Витька Оев. Для других, конечно, он был Виктор Альфредович Оя, известный сын маститого художника Альфреда Оя, но для Кислова он был Витькой или Витюхой Оевым, добрейшей души человеком, с которым выпито было столько, что и не счесть. Самое забавное заключалось в том, что Игорю он доводился крестным отцом, но помнил об этом факте смутно, поскольку во время крещения был под большой мухой. Впрочем, никто в церкви об этом не догадался, только батюшка поморщился, уловив запах. Однако же не попросил покинуть храм, взял на себя Витькин грех.

Он, этот Витька, будучи еще диктором Пензенского телевидения, причем таким колоритным, каких и на центральном канале не сыщешь, однажды на работе так упился, что в вечерних спортивных новостях фамилию Гарри Напалкова прочитал следующим образом:

— Гарри Опал, — удивился, сфокусировал взгляд на лежащих перед ним новостях и уверенно продолжил: — Колоп.

Вообще на телестудии постоянно происходили веселые вещи, о чем при случае любил вспоминать Оев, но об этом как-нибудь потом.

Итак, Витька бодро отбарабанил свой текст и ушел на перекур. Кислову, позвонившему в радиостудию, пришлось ждать минут пять, пока отыщут Оева. Отыскали его в лесочке на бревнышке, где он в связи с жарой пил «Жигулевское» пиво. Мобильник Витька забыл дома.

— Датуй, папа, — стандартно сказал Кислов, прикидываясь дебилом.

— Датуй, сыну, — в том же тоне ответил Оев и икнул. — Звиняй за свинство.

— Звиняю, — сказал Кислов. На этом с дебильством было покончено. — Кто автор текста про Андрея Новикова?

— А фиг его знает.

— Папа, посмотри. Это важно.

— Не клади трубу, — сказал Оев и принялся шуршать бумагами. — Ага, вот. Ты знаешь, чувачок, дело в том, что автор не указан.

— И что?

— То, что информация скорее всего от администрации губернатора.

— А она не может быть платной?

— Нет, дитятко. Если платная, то автор указывается обязательно. ФИО, адрес, наименование организации. На случай если вдруг студии будет предъявлен иск за ложную подачу фактов. У нас тут не сиськи-масиськи, Игорек, у нас фирма серьезная.

— С меня клёпка, — сказал Кислов.

— Кто б возражал, — ответил Оев.

Выйдя из дома, Кислов сразу почувствовал за собой слежку.

Ребятки, а их было трое, не больно-то и скрывались. Один контролировал калитку на улицу Славы, другой отирался у противоположного конца дома, третий сидел на лавочке в глубине двора. Мимо, тем более незамеченным, никак не пройдешь. Ни одного из них Кислов не знал, что было весьма странно, ибо знаком он был со всеми ментами и фээсбэшниками Пензы.

Ну, ну, сказал он себе, и, не торопясь, гаправился к месту службы. Тот, что сидел на лавочке, поворачивал за ним голову, как подсолнух за солнцем, остальные двое не шевельнулись, зато вдали на тротуаре возник четвертый.

Господи, подумал Кислов, ну что за профанация? На глазах хиреет дело, прямо-таки на глазах. Обидно, понимаешь.

Зашел в подъезд, миновал входную дверь родной фирмы, проследовал в свой кабинет, настежь распахнул окно и не удержался — помахал рукой утвердившемуся на лавочке подсолнуху. Тот отвернулся.

Что ж? Сейчас, Кислов посмотрел на часы, без одной минуты девять. Андрюха уже должен быть в белокаменной, и судя по слежке, операция «Перехват» провалилась. Молодец Андрюха. Теперь ему нужно отсидеться денька три, выждать, пока вся эта дрянь перекипит, перетопчется, ну а уж потом тихонечко так, осторожненько, не суетясь и не привлекая внимания, начать действовать. Хотя, какое там — не привлекая внимания. Не получится, не привлекая внимания, документы-то у него на Новикова Андрея Петровича, которого пензенские пеньки могут объявить во всероссийский розыск, ума хватит.

Кислов угнездился за стол, включил компьютер. Всё начиналось как-то не так, как хотелось бы, не лихо и гладко, а шершаво, коряво, через пень колоду.

Ну, ничего, ничего, когда через бурелом да болото — оно вернее вытанцовывается, правильнее, ближе к истине.

Так и запишем.

Компьютер загрузился, и Кислов принялся составлять электронное послание для московского спонсора, друга Лопатина и депутата Госдумы по фамилии Уханов…

Окна одноместного номера, который Новиков снял в гостинице «Турист», выходили на север, поэтому было здесь полутемно и прохладно — то, что надо после ночной гонки с насквозь пропотевшим копчиком.

Новиков вскрыл конверт, врученный ему Кисловым перед самым отъездом, и вынул лист плотной бумаги, на котором беглым почерком Игоря было написано:

«Уханов Борис Викторович — деп. Госдумы, фр. „Ед. Рос.“, наш спонсор. (Далее приведены рабочий, мобильный и домашний телефоны Уханова. Мы их, естественно, указывать не будем). Общаться без свидетелей. Попроси помочь с регистрацией в столице и заменой номера Опеля на московский. Если Опель не нужен, пусть поспособствует, чтобы его отогнали назад в Пензу. Но он скорее всего будет нужен.

Поспрашивай у Б.В.: реально ли тебе получить паспорт и удостоверение сотрудника ФСБ на другое имя? В этом может возникнуть необходимость. Я оповещу, если она возникнет.

Удачи. Игорь».

Новиков переписал телефоны Уханова в записную книжку, а бумагу сжег. Именно на этот случай, чтобы не хлопотать в поисках спичек, он носил с собой зажигалку.

Всё, теперь плотно поесть и спать.

Он спустился в буфет и прослезился от цен. Поневоле вспомнишь о пензенских беляшах по 12 рэ штука. Схрумкал парочку — и сыт.

«На ВДНХ», — сказал он себе, памятуя о том, что выставка всегда славилась национальными кухнями. Пусть чуть подороже, но это же не прогнувшийся от древности бутерброд с сыром за 60 рэ. Помнил, помнил еще чебуреки из слоеного теста с настоящей обжигающей рот бараниной, с которыми ухо нужно было держать востро. Чуть зазевался — и горячий мясной сок через дырку в тесте щедро обливал ненасытное пузо.

Увы и ах, вместе со сменой названия на прозаическое ВВЦ, где ВЦ вызывало в памяти вычислительный центр, чебуреки сменились здоровенными шашлыками по 100 рэ за кусок.

У всех продавцов шашлыки были из одинаковых, штампованных кусков мяса или рыбы, и это было крайне подозрительно. Новиков уже лакомился курятиной, похожей на свинину, и свининой, похожей на курятину, потом оказалось, что мясо это пролежало тридцать лет в мобилизационном резерве одной капиталистической державы, после чего было передано в дар России. Но в России ничего даром не бывает, поэтому им начали кормить в ресторанах, приклеивая ярлыки: говядина, свинина, мясо индейки, бройлер и прочее.

Невзирая на окружающие красоты, Новиков бежал с ВВЦ в ближайший продуктовый магазин, где расщедрился на докторскую колбасу, картофельное пюре «Роллтон» в пластиковой баночке, сливочное масло, сыр, хлеб и свежие огурцы. Вот уж душу-то отвел в своем номере. Остатки поместил в холодильник, вслед за чем залег спать.

Спал он до пяти вечера и проснулся бодрый, отдохнувший, готовый к труду и обороне.

Уханов, которому он позвонил по мобильнику, сразу огорошил известием о шуме, поднятом в Пензе вокруг чекиста Новикова. Слышать это было неприятно. Перехват перехватом, но чтобы сразу без суда и следствия объявлять человека виновным во всех смертных грехах — это, знаете ли, уже не шуточки. Недаром, ох, недаром Загрицын пытался повесить гибель Лопатина на Новикова.

— Ваше решение? — спросил Андрей, никак не прокомментировав это сообщение.

— Я на работе, — сказал Уханов. — Где-нибудь к семи подъезжайте к памятнику Жукову.

— Это за Историческим музеем? — уточнил новиков. — Где у коня вместо причинного места дыра?

— Всё-то вы знаете, — хохотнул Уханов. — А я как-то не приглядывался. Так, до семи. Я вас узнаю по фотографии…

Новиков пришел за десять минут, встал этак в отдалении, чтобы не сразу приклеиваться к объекту, а постепенно, шажок за шажком, незаметненько в нужное время оказаться в нужном месте.

Народу на Манежной площади толклось множество, преобладала молодежь. Что интересно, мата не было, мелькал сленг, но это так — для усиления, а больше для хохмы.

Минуты через две мимо прошествовал ничем не примечательный, высокий, склонный к полноте молодой человек в серой рубашке и серых брюках, сказал, не повернув головы:

— Я Уханов. Идите за мной.

Андрей лениво пошел следом, потом вынужден был прибавить шаг — Уханов шагал весьма быстро.

Миновав Воскресенские Ворота, Уханов направился вдоль Гумма к Храму Василия Блаженного, но неожиданно взял влево на Ильинку и прочесал аж до Богоявленского переулка. Едва он свернул в переулок, некий человек передал ему простенькую пластиковую папку и устремился к метро с такой скоростью, что Новиков успел увидеть только его удаляющуюся спину. Вот это, черт побери, конспирация.

— За мной, — вновь сказал Уханов, которому, судя по ухмылке, нравилась такая игра, после чего пересек Ильинку и проследовал в Рыбный переулок. Здесь, немного не доходя до Варварки, он остановился, покопался в папке и протянул Новикову знакомое до боли удостоверение.

Андрей открыл корочки.

Фотография, печать, прочие атрибуты — всё на месте, всё как положено. Теперь он не капитан Новиков, а майор госбезопасности Сергеев Владимир Андреевич. Интересно, где они раздобыли фотографию годичной давности? Впрочем, что вы тут ваньку валяете? — сказал он себе строго? Электронная почта, дурья твоя башка, технический прогресс.

— Борис Викторович, не знаю, как благодарить, — сказал Новиков, пряча удостоверение в карман. — А вдруг паспорт потребуется?

— Об этом в гостинице, — ответил Уханов. — Зайдете не сразу за мной, а чуть позже. Скажете, что к депутату Константинову — это своего рода пароль. Я буду ждать у лифта.

Глава 9. Пули льешь?

В полдень обормота, сидящего на скамейке, сменил другой обормот, ничем от первого не отличимый, только бейсболка на вытянутом черепе была не черного, а синего цвета. Клонируют их, что ли?

С таким идиотизмом Кислов еще не сталкивался. Акция эта больше попахивала давлением на психику, чем грамотной слежкой.

В час он сходил домой, полакомился ледяной окрошкой, а вместо второго, то есть гуляша с вермишелью, которое по причине жары в организм не лезло, малость вздремнул. В два он уже был на работе.

Между прочим, обормотов, блокирующих отходы в сторону улиц Кирова и Славы, уже не было, зато во дворе на тротуаре в тенечке стоял милицейский бело-голубой Форд, и в нем парились два репастых мента. Из новеньких, поди, Кислов их не знал. Это уже было маленько пограмотнее.

Можно было, конечно, позвонить Новоселову, изобразить недоумение по поводу надзора, а заодно и провентилировать вопрос относительно Новикова, но Кислов решил всё-таки этого не делать. Разумеется, Макарыч будет врать, потом прицепится насчет Андрюхи почище бультерьера, он-то ведь знает, что в последние дни Кислов и Новиков контактировали, будет настаивать на встрече. Зачем активизировать дурака?

В шестнадцать неожиданно вызвал шеф — потомственный чекист Юрий Филиппович Налейкин, дослужившийся на Лубянке до полковника, но чем-то там крупно проштрафившийся и получивший под зад коленом. Сам он про гешефт с коленом умалчивал, отделывался басенками про тягу к малой родине, к родным могилкам, однако, согласитесь, не каждый добровольно оставит Москву, переехав в патриархальную Пензу. То есть, бежал Юрий Филиппович в родной городишко от какого-то крупного позора.

Тем не менее, вес он имел огромный, Загрицын его побаивался, а губернатор уважительно жал ему руку.

Налейкину не было еще пятидесяти, но массивность, большой живот, седые волосы и клочкастые, никогда не причесываемые брови делали его старше.

— Садись, — сказал Налейкин, как только Кислов вошел. — Ну, что у тебя, Игорек, с этим Новиковым?

Игорь сел, пожал плечами.

— Я слушаю, — напомнил Налейкин.

— Ничего, — ответил Кислов. — Работали вместе.

— Не знаешь, куда он подевался? — как бы между делом спросил Налейкин.

В сторону Кислова он не смотрел, перебирал бумаги на столе.

— Да Бог его знает, Юрий Филиппович.

— А то бы помог Новоселову-то, — сказал Налейкин. А, Игорек? Или друзей не сдают?

— Каких друзей? — удивился Кислов.

— Ладно, — Налейкин посмотрел на Игоря. Взгляд у него из-под этих лохматых бровей был ужасный. Давил он своим взглядом, пронзал насквозь, хотя глаза вроде бы были голубые, выцветшие. Неожиданно улыбнувшись, Налейкин продолжил: — Так и запишем: Новиков тебе не друг и где он находится ты не знаешь. Верно?

— Верно.

Налейкин вдруг шарахнул кулачищем по столу и отрывисто пролаял:

— Пули льешь? Лапшицу вешаешь? А вот Загрицын тебя возьмет за жабры да начнет сок жать. Как запоешь?

— Так вы ж, Юрий Филиппович, в обиду не дадите, — вздохнув, ответил Кислов. — Чтоб мне лопнуть, если вру.

Налейкин посопел, надел очки, еще больше его состарившие, и гнусаво произнес:

— Не боись, не дам. Мне грамотные кадры нужны. Это я так, между нами. Ты же понимаешь?

— Спасибо, Юрий Филиппович, — сказал Кислов.

Стремительно вышел и столкнулся в коридоре с каким-то молодым квадратным типом, заехав ему головой в нос.

Пробормотав: «Извините, не нарочно», — попытался прошмыгнуть мимо, но тип свободной рукой, другой он зажимал свою окровавленную носопырку, цапнул его за рубашку так, что где-то что-то затрещало, привлек к себе и прогундосил:

— Не так быстро, юноша, не так быстро.

Глупо вот так вот сцепиться с кем-то на работе да еще перед кабинетом шефа.

— Вам нужно лечь, — пытаясь освободиться, сказал Кислов. Он не применял приемов, так как чувствовал свою вину. Действительно, вылетел, как угорелый. — Я знаю, где здесь топчанчик.

— Топчанчик тебе самому понадобится, — заявил верзила, хлюпнув носом, и, наддавая тугим брюхом, погнал Игоря перед собой к выходу.

Пришлось, увы, применить борцовский прием, который застал парня врасплох. Тяжеленный оказался, сволочь. Игорь почувствовал, что во время броска через плечо потянул спину. Не шибко, но потянул, и теперь с недельку придется поберечься.

Парнюга впечатался хребтиной в линолеум. Игорь перешагнул его руку, вывернув её так, что еще чуть-чуть, и она выдернется с корнем. Квадратный проблеял что-то и закатил глазки.

Произошло это неподалеку от кабинета Кислова. Дверь как от сквозняка приотворилась, потом медленно затворилась. Заливаете, ребята, таких сквозняков не бывает.

Игорь просунул в дверь голову, аккуратно просунул, как учили, чтоб не спугнуть клиента, и получил страшенный боковой в челюсть, пославший его в нокаут…

В гостинице, что вольготно раскинулась вдоль Москворецкой набережной, в шикарном трехкомнатном номер Новиков попристальнее рассмотрел Уханова. Тот, пожалуй, был похож на финна: выцветшие волосы и брови, невыразительное полноватое лицо со вздернутым носом — глазу зацепиться не за что, вот почему из отдельных фрагментов, зафиксированных мозгом, никак не складывался цельный образ (таких людей трудно запомнить), но при этом он был умен и не без юмора.

Категорически отказавшись от помощи Новикова и усадив его в гостиной, он носил из холодильника еду, деловито резал рыбу, сыр, колбасу, открывал прозрачные коробочки с салатами и одновременно вел с Андреем беседу.

— Где остановились? — спросил он прежде всего.

— В «Туристе».

— Отчего такой выбор? С рюкзачком любите шастать?

— По старой памяти.

«Хрум-хрум», — это Уханов резал ножом-пилой копченую севрюгу.

— Машину где оставили? — полюбопытствовал он и убежал на кухню к холодильнику.

— На улице, — ответил Новиков, когда Уханов вернулся, нагруженный очередной партией провизии.

— Что, прямо вот так на улице? — уточнил Уханов. — У тротуара? С пензенскими номерами? Ай-яй-яй.

— Да нет, загнал в какой-то двор. Там уже штук пять бибик стоит.

— А у вас, простите, какая бибика?

— Опель образца одна тыща девятьсот пятого года.

— Боже, как вы на нём от Пензы до Москвы доколбасили? Все ухабы, поди, пересчитали.

— И пересчитал, — с гордостью ответил Новиков. — Зато от шлаков полезно.

— Надо запомнить, — сказал Уханов. — А то мы тут от шлаков совсем озверели. Номерочки надо бы поменять.

— Вот-вот, — с готовностью подхватил Новиков. — Вы уж помогите, Борис Викторович.

— А что, — сказал Уханов и пожал плечами. — Плевое дело. Ну что, господин пензюк, готовы? Тогда вперед, на винные склады.

И этот туда же: господин пензюк, шутка у них такая, у зубоскалов, дежурная. Да ладно, чего там.

Однако кормежки он настрогал на целый взвод, думает, поди, что мы там, в глубинке, совсем изголодались.

— Славно вы тут, в столице, устроились, — сказал Новиков, усаживаясь за стол, и на этом, как по какому-то сигналу, треп закончился.

По крайней мере Уханов посерьезнел, шутковать перестал.

— У меня, Андрей Петрович, — сказал он, разливая водку по граненым стопкам, — после сегодняшнего сообщения Кислова возникло весьма серьезное опасение. Догадываетесь, о чем я?

— Догадываюсь, — Новиков искоса посмотрел на него. Нет, по лицу ничего не прочитаешь, лицо непроницаемое.

— Тогда есть предложение, — Уханов поднял стопку.

— Нет возражения, — стандартно ответил Новиков.

Выпив, Уханов съел пару шпротин, потом продолжил:

— Но, подумав, я понял, что это ситуацию не меняет. Мы имеем дело с группой людей, которые действуют весьма грамотно и мигом вычисляют того, а вернее тех, кого я привлекаю к расследованию.

— Тех? — переспросил Новиков, насторожившись. — Мы что, дублируем друг друга?

— Не хотелось говорить, — Уханов поморщился. — Как бы это помягче? Короче, с нашей стороны есть потери.

Вот те на. Новиков даже отложил вилку с нанизанным на ней ломтиком лоснящейся севрюги. Приплыли. В родном доме разыскивают с кольями, как злопыхателя, а здесь, в столице нашей Родины, отстреливают, как человека депутата Уханова. Куда, извините, драпать?

— Я полагаю, они не были профессионалами в полном смысле этого слова, — сказал Уханов. — Каждый из потерпевших работал с проколами.

— Откуда вы знаете? — спросил Новиков.

— Советовался со специалистом.

— И кто же этот специалист, если не секрет? Очередной профессионал, который потом оказался не профессионалом?

— Игорь Анатольевич Кислов, — не моргнув глазом, ответил Уханов. — Слышали о таком?

Глава 10. Вас трудно застать врасплох

Игорь очнулся на полу в своем кабинете. Сел, пощупал одеревеневшую опухшую челюсть — не иначе как сам Миша Тайсон руку приложил. Это ж надо такую пилюлю вогнать.

Интересно, долго я тут валялся? — подумал он, поднимаясь. Посмотрел на часы — нет, не долго, минуту, не больше.

Кабинет, как и ожидалось, был пуст, но на мониторе открыто окно электронной почты. «Тайсон» просматривал входящие и исходящие сообщения, а когда Игорь спугнул его, вырубил Игоря и спешно слинял, прихватив квадратного типа, с которым был заодно.

Кислов бросился к окну и увидел во дворе сразу несколько машин: одна, новенькая крутая Нива, только что тронулась, другая, черный Фольксваген, быстро удалялась вдоль домов в сторону универмага, третья, серые Жигули, на скорости мчалась к набережной. Всё не то, а если и то, так уже не догонишь, поздно.

Выключив компьютер, Кислов закрыл свой кабинет на ключ, убедился, что квадратного в коридоре уже нет, и вышел на улицу. Входная дверь фирмы по случаю жары была распахнута настежь, вахтера иметь не полагалось, не было такого в штатах, поскольку якобы действовала система самоохраны. Вот тебе и самоохрана. Когда Кислов выходил к шефу, входная дверь была закрыта, но какой-то паразит вышел покурить и пожалуйста — заходи кто хочешь, бери что хочешь.

Итак, Кислов вышел во двор. Скамейка перед подъездом была пуста, наблюдатель, сидевший напротив окон, был прежним, по крайней мере бейсболка была та же — синего цвета.

Кислов подошел к нему, окаменевшему от желания показать, что он тут ни при чем, и сказал:

— Молодой человек, вы не запомнили двух мужчин, которые только что вышли из нашего подъезда? Один такой квадратный, а второго я к сожалению не видел.

— Что с лицом? — спросил владелец бейсболки — молодой мордвин с тяжелой челюстью.

— Комар укусил.

— Ну и вали, — сказал мордвин.

Кислов вздохнул и последовал совету. А что, со всеми хамами прикажете драться? Кулаков не хватит…

— Чепе, Юрий Филиппович, — сказал он, зайдя к шефу и тщательно затворив за собой дверь.

— Эк тебя перекорежило, — заметил Налейкин, мельком взглянув на него. — Когда только успел?

— Дурное дело не хитрое, — отозвался Кислов и рассказал обо всём, что с ним случилось сразу после того, как он покинул кабинет шефа.

— И что, никто из наших этих двоих не видел? — спросил Налейкин.

— Сейчас похожу, поспрашиваю, — сказал Кислов. — Только вряд ли кто-то что-то знает. Ну, вышел от Кислова какой-то волнолом, так мало ли кто ходит к Кислову? Клиентов-то за день бывает не один и не два.

— А там еще кто-то у моего кабинета валялся, — напомнил Налейкин. — Тоже ведь оно не каждый день людишки у дверей валяются. Не то время.

— Не то, — согласился Кислов.

— Слушай, не морочь мне голову, — попросил Налейкин. — Работы навалом, а он про то, как по лицу схлопотал. Иди, Игорек, не переживай, со всеми случается.

— Ладно, — сказал Кислов, направляясь к дверям.

Нам главное вовремя прокукарекать, подумал он, а там хоть утро не наступай.

— Игорек, — позвал вдруг Налейкин. — Так что, говоришь, этот боксер искал в твоем компьютере?

— Что конкретно — не знаю, но он лазил по моей электронной почте.

— Что-нибудь нашел? Тебе есть что скрывать?

— Ну, разумеется.

— Так какого ляха свой комп не выключил? — пролаял Налейкин. — Почему кабинет на ключ не закрыл? Не узнаю? тебя Кислов. Или Загрицын учил через пень колоду?

Повернувшись вполоборота, Кислов вежливо ждал, пока шеф выпустит пар, и спрашивал себя — а так ли ему, Кислову, нужна эта дурная работа? Деньги не Бог весть какие — всего лишь четыреста долларов. Для Пензы, конечно, неплохо, но в той же Москве, вкалывая на пару с Новиковым, можно заработать много больше. Так вот, может ну её, эту лямку?

Налейкин, успокаиваясь, вещал что-то назидательное, но вдруг изрек:

— На твоем месте, парень, я бы сдал Новикова. Он теперь дохлый номер, битый козырь, а тебя из-за него достанут, как Снуса Мумрика. Помяни моё слово.

— Снуса Мумрика? — переспросил Кислов и пожал плечами. — Не помню. Можно идти?

— Идите…

Да нет, сказал себе Кислов уже в собственном кабинете, включив компьютер, ибо по предварительной договоренности должен был сообщить Уханову об обстановке в Пензе, в том числе и о том, что произошло лично с ним, о всех этих слежках, «Тайсонах», намеках Налейкина. Рано пока улепетывать из Пензы, не нужно спешить. Ищут Андрюху, вот к тебе и прицепились. Через неделю отвалятся, как пиявки, что с меня, сирого, возьмешь? К тому же на тебе семья. Известно, чем берут главного героя киношные психопаты — умыкают ребенка либо жену и шантажируют, шантажируют. А чем наши силовые психопаты хуже? Так что терпи, брат…

Вернемся, однако, к Новикову и Уханову, которых мы оставили в гостиничном номере за недурственным столом.

Речь, напомним, зашла о потерях в стане Уханова, при этом депутат заявил, что потерпевшие, то есть убитые, сами виноваты, так как работали с проколами.

— Сто, стоп, стоп, — сказал Новиков. — Так Кислов знал об этих потерях?

— Знал, — неохотно ответил Уханов.

— Предупреждать надо, — проворчал Новиков, раздумывая, сразу послать этого депутата или сначала всё съесть, набить утробу впрок, чтобы долго потом не хотелось, а уж вслед за тем послать.

— Но он, то есть Игорь Анатольевич, считает вас, Андрей Петрович, классным специалистом, — с воодушевлением продолжил Уханов. — Ваша уникальная особенность в том, что вы умеете работать в одиночку. Вас трудно застать врасплох и вы всегда опережаете.

— Похоже на грубую лесть, — заметил Новиков, чувствуя, впрочем, что слова эти ему приятны. Чертовски приятны. Откровенно говоря, это в тысячу раз лучше, чем когда тебя за дело ругают. Другими словами, грубая лесть в тысячу раз лучше, чем справедливая ругань в твой адрес.

— Игорь Анатольевич утверждает, что вы профессионал, каких мало, — продолжал гладить по шерстке опытный Уханов. — И хотя связанные с вашей персоной события в Пензе меня насторожили: сами понимаете, а вдруг объявят всероссийский розыск? — я решил с вами не расставаться. Вы, дорогой мой, будете работать инкогнито под чужой фамилией. Мощный тыл гарантирую.

Новиков с серьезной физиономией согласно кивал, а сам думал: пой, ласточка, пой. Вас там, в Думе, специально отобрали таких, умеющих петь да чирикать. Это ваше дело — посвистывать, а наше дело чужое дерьмо разгребать да грамотно когти рвать, ежели припрет. А за мощный тыл спасибо. Идея идеей, но это хорошо, когда есть где отсидеться и заодно пересчитать, сколько там баксов накапало в свинью-копилку.

— Будете теперь жить, как господин Ленин, — неожиданно произнес Уханов. — С явки на явку. Нигде подолгу не задерживаться. Этот номер — одна из явок. «Турист» не бросайте, пусть тоже будет за вами, хотя вы же там фигурируете под собственной фамилией. Срочно выписывайтесь и прямиком сюда. Я же тем временем подберу еще троечку укромных мест. Перегоните Опель в этот гараж, — вручил бумажку, где были указаны адрес, бокс и номер гаража, а также два ключа. — Длинный — от верхнего замка. Там уже стоит БМВ, но места хватит.

— Ваш гараж? — догадался Новиков.

— Мой. Завтра же и перегоните. Выпишитесь тоже завтра, а сегодня переночуете здесь.

— Я могу и сегодня выписаться и перегнать, — предложил Новиков.

— Нет, нет, — возразил Уханов. — Вы уже выпивши. А через пять минут, вот видите — я наливаю, будете еще более под мухой. Не лишайте меня удовольствия, Андрей Петрович. Всё работа, работа, а как дело доходит до выпивона, за столом всё те же рожи. Вы свежий человек, не испорченный, с вами приятно поболтать…

Глава 11. Удар

Утром Новиков встал разбитый с мятой физией и красными заплывшими глазками, но, взяв себя в руки, залез под холодный душ, потом вымыл голову, побрился новеньким станком, поел вчерашней рыбки, салатиков, попил томатного соку и понял, что хочет горячего. Совсем уже оживший, отварил пару сосисок, схрумкал их с кетчупом, хватанул большую кружку крепкого кофе и осоловел. После кофе-то. Захотелось понежиться на диване, потаращиться в потолок, отключиться от всей этой суеты и глупости. Как в детстве, когда времени впереди завались.

Минут десять, не больше, — сказал он себе и лег на уютный мягкий диван, будто в вату провалился.

Вот как оно в невесомости-то бывает, тела совсем не ощущаешь. Глаза сами собой закрылись.

Он с трудом их разлепил и начал вспоминать вчерашнее. Вроде бы всё о-кей, трепались весь вечер, а заодно пили и закусывали, пили и закусывали. Уханов был милый человек, но с закрытой дверцей, до дверцы пускал, а дальше не моги. Оч-чень секретный человек, Харитон от Госдумы. Так и ушел не расколотый.

Новиков посмотрел на настенные часы — полдевятого, смежил веки, потом встрепенулся от какого-то внутреннего толчка, вновь кинул взгляд на часы. Вот те на — было уже десять. Полтора часа как корова языком слизнула.

Всё, больше не пью, кремень, сказал он себе и встал — бодрый, стремительный…

Выписаться из «Туриста» было делом не хитрым, а вот отыскать Опель с разбегу не удалось.

Двор, вроде бы, был тот, но машин, тех, что стояли рядом, уже не было. Новиков пробежался по соседним дворам — ничего похожего, вернулся на старое место и стал ждать кого-нибудь их жильцов. Лавочек было полно и все пустые — это тебе не Пенза, где на иных лавках у иного подъезда порой умащиваются шесть средней толщины бабок.

Из подъезда выплыл старикан с клюкой и кургузой сумкой, потащился в магазин.

Новиков пристроился рядом, спросил, не знает ли тот, кто бы мог умыкнуть старенький такой маленький Опель серебристого цвета? Может, видел кого-нибудь подозрительного?

Старикан сопел и молчал в тряпочку, но едва Новиков отошел в сторону, остановился и сказал:

— Я чо тебе, реактивный? Сразу и не сообразишь. Между прочим, знаю. Поначалу вокруг машин, их тут много было, милиция крутилась, потом эвакуатор приехал. Знаешь эвакуатор?

— Знаю, — вздохнул Новиков и протянул ему пятьсот рублей, мельче не захватил.

Старик цапнул денежку, поклонился.

— Спаси тебя Бог, добрый человек. Теперь-то уж верняк до пенсии дотяну. В милицию позвони, они скажут, куда твой Опель отвезли. Это вчера вечером было, в каком часу не помню.

Улыбнувшись ему, хотя на душе кошки скребли, Новиков направился к троллейбусной остановке. У киностудии горького, он, правда, не знал, что это старое коричневое здание с большими окнами и примыкающим к нему глухим бетонным забором — знаменитая киностудия, позвонил Уханову.

— Не будем драматизировать, — успокоил его депутат. — У серых подкожные кончились, вот они и вышли на промысел. Хотите совет? Если к вам подошел милиционер, не спешите расстегивать кошелек.

— Я и не спешу, — ответил Новиков.

— Значит, увезли вчера вечером, — сказал Уханов. — Какой номер у Опеля?

— Представления не имею. Пензенский.

— Это ваш автомобиль?

— Нет.

— Как же вы рискнули ехать в столицу на чужом автомобиле? Ну, права у вас, положим, есть, а техпаспорт на машину?

— Когда есть корочки чекиста, это многое заменяет, — ответил Новиков.

— Ладно, — вздохнул Уханов. — Я перезвоню.

Через полчаса он сообщил, что всё улажено, что Опель можно забрать по такому-то адресу, одного только он не сказал, потому что не знал об этом: регистрационный номер автомобиля попал в сетевой компьютер, связанный с Главным Вычислительным Центром, куда стекались все информационные потоки страны. Одновременно диспетчером УВД был послан запрос в Пензенский филиал о принадлежности бесхозного Опеля. Сделано это было проформы ради по личной инициативе дежурившего на пульте офицера, у которого сегодня было особо противное настроение. Никто его, идиота, об этом не просил, но дурное семя упало на благодатную почву.

— О, Захаров, — воскликнул Новоселов, в руки которого попало извещение из Центра с карандашной пометкой о владельце Опеля. — А не благодетель ли это нашего козлика Андрюхи?

Помнил, помнил, охальник, как Новиков скрутил его в бараний рог. Забыть не мог, красными пятнами порой покрывался, да желваками играл.

— Тащите сюда этого Захарова. Предъявите повестку, — черканул что-то на четвертушке листа, влепил туда печать и протянул тем самым молодцам, которым в ту злополучную ночь перепало вместе с Новоселовым от Андрюхи Новикова. — Будет сопротивляться — не церемоньтесь.

Ребятишки эти, качки и каратисты, ни к какой Лубянке отношения не имели, а были новобранцами из Нижнего Ломова, где прославились тем, что по личной инициативе расправились с Глухарем и его группировкой из пяти дебилов. Надоел Глухарь Нижнему Ломову хуже горькой редьки. Меры в поборах не знал и чуть что — дубасил мирных жителей за милую душу. Подозревался в мокром деле и разбойных грабежах за пределами области, но никак не удавалось схватить его за руку. А тут два качка, два тайных осведомителя с ликеро-водочного завода, поуродовали Глухаря и его бандюг так, что четверо, в том числе Глухарь, в течение недели один за другим откинули копыта, а двое остались нетрудоспособными инвалидами.

Любому другому за подобное членовредительство грозил бы срок, а каратистов, поскольку те были тайными агентами ФСБ, сделали агентами явными, переведя в областной центр. Загрицыну бесцеремонные ребята были нужны.

Вот эти два молодца и направились к Захарову, который в этот день как на грех был дома. Впрочем, это дело не меняло, нашли бы и на работе — работал он охранником в режиме «сутки-трое».

— Захаров? Владимир Антонович? — спросил один из качков у открывшего дверь Захарова.

— Ну, и что дальше? — спросил ерепенистый Захаров, который к тому же выпил.

— Войти можно?

— Зачем?

— С вами хочет побеседовать начальник ФСБ.

— До свиданья, ребята, — сказал Захаров, поняв, что его разыгрывают.

Попытался закрыть дверь, но получил страшный удар в солнечное сплетение, бросивший его на пол.

Перешагнув через скорчившегося, хватающего ртом воздух Захарова, качки вошли в квартиру, заглянули во все три комнаты, вернулись в коридор.

Захарову было худо, всё никак не мог вздохнуть, вот уже и пена на губах появилась.

— Эй, эй, отец, — встревожился качок, который, не подумав о последствиях, распустил кулаки. — Ты это брось.

«Отцу», между прочим, было немногим за шестьдесят, просто слеп он был, как крот, а потому удара и не увидел, не подумал хоть как-то увернуться, прикрыться.

Качки положили его на спину, попытались сделать искусственное дыхание, но это не помогло. Главный «Светляк» погас.

— Следы надо стереть, — сказал один качок другому. — Нигде ничего не цапал?

— На звонке палец.

— Протри звонок и мотаем. Пусть у Макарыча голова болит…

— Эх, пеньки, пеньки, — в сердцах сказал Новоселов, узнав о случившемся. — Зачем силу-то применять? Одна из двух ниточек, и ту оборвали…

Тело Владимира Антоновича обнаружила вернувшаяся с работы жена и первым делом позвонила Кислову.

Вот это был удар, так удар.

Глава 12. Вот оно

— Это всё, что нашла секретарша Лопатина, — сказал Уханов, передав Новикову жидкую стопочку исписанных бумаг. — А это список тех, с кем он в последнее время общался. Действуйте, и помните про Опель.

— Про Захарова, — хмуро поправил Новиков, чувствуя свою вину в смерти Антоныча. Не поддайся он в тот вечер на уговоры Уханова, фиг бы кто нашел этот несчастный Опель в ухановском гараже.

— Вот именно, — сказал Уханов. — Извините. С этими делами совсем очерствели, людей не видим. Да не корите вы себя, черт возьми, вы ни в чем не виноваты.

— А кто виноват? — спросил Новиков и посмотрел ему в глаза.

— Наверное, я, — ответил Уханов. — Ну ладно, поздно уже.

Он ушел, а Новиков начал вспоминать, как пятнадцать минут назад заявившийся в гостиницу Уханов огорошил его новым известием из Пензы, и как они, пытаясь отвлечься, болтали о разной чепухе, а затем Уханов сообщил, что кабинет Лопатина до сих пор опечатан, но что бумаг в нем, как оповестил один компетентный человек, вообще нет. То есть, стоят стол, шкаф, сейф, и ни записочки в них, ни клочка бумаги, всё изъято.

Вот такие пироги.

Дальнейшее мы уже знаем.

Было начало одиннадцатого, в открытое настежь окно врывался монотонный гул нескончаемых автомобилей, тянуло освежающим ветерком, черное ночное небо было подсвечено многочисленными огнями, что создавало иллюзию праздника. Может, так и должно быть в зажиточной столице нищей страны?

Новиков включил торшер, вырубил люстру, плюхнулся в кресло и принялся изучать записи Лопатина.

Собственно, это были не записи, а черновики, бросовая бумага, на которой выполнялись промежуточные расчеты. Итоговые результаты вносились в какой-то документ, здесь же имели место зачеркнутые и не зачеркнутые цифры, а также никак не связанные между собой отдельные слова либо коротенькие словосочетания. Никакой системы в цифрах и словах не было, но из всего этого можно было предположить, что Лопатин набирал на компьютере некий текст, а на лежащий перед ним листок для памяти набрасывал какие-то цифры и одновременно шлифовал набранный текст, подбирая наиболее подходящие слова.

Любопытно, кто-нибудь этот текст видел? Не на домашнем ли он компьютере Лопатина? Уханов про это промолчал.

Последний лист был наиболее информативным и именовался с претензией: «Черные дыры». Заполнен он был лишь на четверть. В нем были перечислены пятнадцать фирм с банальными названиями: «Гермес», «Стандарт», «Новая Русь», «Фокус» и тому подобное. А против каждого названия стояла двухзначная цифра, самая маленькая напротив «Фокуса» — 22, самая большая напротив «Стандарта» — 86.

Об этих фирмах Уханов, как коллега Лопатина, наверняка должен был что-то знать. Спрашивается, почему промолчал? Почему не приколол листочек со своими комментариями?

Список Уханова содержал восемь фамилий с указанием места жительства и телефонов, в основном домашних. Вот эти фамилии: Арабесков, Баранов, Гордеева, Дударев, Лисов, Моллюсков, Рубинов, Шмака. Формально этих восьмерых можно было опросить за день, фактически же, в зависимости от всплывающих фактов, на это мог уйти целый месяц…

В среду в девять утра Новиков начал обзванивать клиентов. Назывался следователем Сергеевым, расследующим обстоятельства смерти депутата Лопатина, деликатно настаивал на аудиенции. Троих, а именно Арабескова, Моллюскова и Гордееву поймал на работе, двое согласились принять его вечером, Гордеева сказала, что ей некогда и повесила трубку. Трое, сидящих дома — Дударев, Лисов и Шмака, попросили приехать в любое время, причем Дударев велел предварительно позвонить. Телефон Рубинова не отвечал, а Баранов, оказавшийся крайне упертым и подозрительным типом, мало того, что учинил Новикову допрос, так еще наотрез отказался встречаться. Андрей обвел его кружочком и поехал к одному из домоседов, живущему на Чистых Прудах.

Человек этот, оказавшийся бывшим прокурором, был весьма доверчив, не попросил даже предъявить удостоверение. Звали его Иван Георгиевич Лисов, было ему 72, жил он один в миниатюрной чистенькой двухкомнатной квартире.

Поставив на конфорку чайник, он вернулся в комнату, где, сидя за столом с блокнотом и ручкой, его ожидал Андрей Новиков. Опустился на диван, спросил стандартно:

— Так что вас интересует, э-э, Владимир Андреевич?

— Вы, Иван Георгиевич, были хорошо знакомы с Валерием Викторовичем Лопатиным?

— К сожалению, знал я его недолго, — ответил Лисов. — Он пришел ко мне месяца полтора назад по рекомендации Венечки Романова.

— Простите, а кто такой этот Венечка Романов?

— Чувствую хватку, — улыбнулся Лисов. У него не было трех верхних передних зубов, но он даже не шепелявил. Странное дело — у бывшего прокурора не было денег на дантиста.

— Чувствую хватку, — повторил Лисов, — и заметил ваш взгляд. Да, денег на зубы у меня нет, не скопил. А цены кусаются, у них клыки волчьи, стальные.

— Это верно. Так что с Венечкой Романовым?

— Он мой ученик. Очень способный парень, однако Лопатинского вопроса поднять не смог.

— Так, так, так, — сказал Новиков, делая в блокноте пометку. — И что за вопрос?

— Как предъявить иск к фирме-должнику?

— Это даже я знаю, — усмехнулся Новиков.

— А если она уже ликвидирована? — осведомился Лисов, наивно глядя на него выцветшими глазками.

Он был под стать своей квартирке — такой же миниатюрный, чистенький, пахнущий земляничным мылом.

— Ну, есть, наверное, какая-то процедура, — промямлил Новиков, ловя себя на мысли, что не может представить, как этот уютный человечек подписывает кому-то убийственный приговор. А ведь наверняка что-то подобное подписывал.

— Что же вы не спросите — какой долг? — мягко осведомился Лисов.

— Какой же?

— У этой фирмы долг перед государством пятьдесят три миллиарда долларов, — победно провозгласил Лисов. — Каково? Что вы потеряли, дружок?

А дружок Новиков уже вовсю рылся в дипломате, отыскивая «Черные дыры». Ага, вот.

— Фирма «Композит»? — спросил он.

— Да, — удивленно ответил Лисов.

— Ну-ну, продолжайте, — нетерпеливо сказал Новиков. — Что же вы посоветовали Лопатину?

— А что тут посоветуешь? — вздохнул Лисов. — Фирма-однодневка, создана жителем Израиля, зарегистрирована в Калмыкии. Деньги выделены на освоение вновь открытых алмазных приисков в подотчетной Абрамовичу Чукотке. Но сам Абрамович, как оказалось, к этой белиберде не причастен ни с одного боку. Типичное казнокрадство на правительственном уровне. Естественно, под маркой закупки оборудования деньги со счетов фирмы были немедленно переведены на зарубежные счета, а сама фирма в одночасье прекратила строе существование.

Вот, вот оно, — подумал Новиков, в котором проснулся азарт охотника.

— И что же — никого в правительстве прижучить нельзя? — спросил он. — Ведь это, простите, Иван Георгиевич, государственная измена. Я понял, почему ваш Венечка Романов отказался от этого дела.

— А как прижучишь, если закона нет? — простодушно сказал Лисов и махнул рукой. — А почему закона нет, как вы думаете?

— Да, да, — согласился Новиков, закрывая блокнот. — Любопытно, почему вы, прокурор со стажем, не попросили меня предъявить удостоверение?

— Да потому, что у вас на лбу написано, что вы наш человек, — Лисов беззубо улыбнулся. — Ясно, как день, что никакой вы не следователь, а сотрудник ФСБ. И, судя по возрасту, в чине капитана.

— Майора, — поправил Новиков на тот случай, если вдруг придется раскрыть липовое удостоверение. — И последний вопрос, Иван Георгиевич. Не могли Лопатина убрать из-за того, что он пытался притянуть члена правительства к ответственности? Того самого члена…

— Я понимаю, — перебил его Лисов. — Вряд ли, тем более что Лопатин по моим сведениям умер естественной смертью. Извините, Владимир Андреевич, но у меня чайник расплавится.

Вихрем умчался на кухню, а когда вернулся, Новиков уже встал, сложил свои вещички в дипломат и готов был откланяться. Как лисов, наконец-то встретивший родственную душу, ни уговаривал попить чайку, Новиков не остался, поскольку дел было по горло.

В прихожей посмотрелся в зеркало, сказал, показав на лоб:

— Ничего не написано.

Лисов хихикнул…

Следующий свидетель ждал Новикова в Сокольниках. Он также был на пенсии, но всего лишь третий год. В свое время он был шофером у Виктора Степановича Черномырдина и сейчас от случая к случаю «бомбил», то есть калымил частным извозом, беря за услугу чуть меньше штатных таксистов. Дело это, однако, было опасное, можно было лишиться машины, а то и жизни, поэтому «бомбил» он редко, когда поджимал семейный бюджет.

Звали его Петр Юрьевич Шмака. Жена подрабатывала поломойкой в соседнем магазине и должна были прийти с минуты на минуту, поэтому в комнату Новиков приглашен не был. Оно и понятно — жили Шмаки бедновато.

— Как вы познакомились с Лопатиным? — спросил Новиков.

— Да подвёз как-то. Шибко торопился парень, когда голосовал — чуть под колеса не угодил.

— Куда подвезли, не помните?

— Помню. В Чертаново.

— Короче — подвезли и на этом расстались, — сказал Новиков. — А по какой причине встретились во второй раз? В третий?

Шмака потеребил свой вислый сизый нос (видеть, не брезговал лишний раз приложиться к бутылке), хитро прищурился и произнес:

— А откуда вам, господин хороший, известно, что я встречался с ним во второй и третий раз?

— Служебная тайна.

— Так вот, если бы вы не торопились, юноша, я бы и сам всё рассказал.

Шмака говорил неторопливо, без намека на укор, но чувствовалось — что-то в поведении Новикова его задело. Экие все стали обидчивые.

— Я не такой дурак, как вы думаете, поэтому прошу не перебивать, — продолжал он.

— Лады, — дружелюбно ответил Новиков и примиряющее улыбнулся, но при этом подумал: где же я его перебил?

— Думаете, если шоферюга, то обязательно дурак? — осведомился Шмака, выпуская последний пар. — С самим Виктором Степанычем беседовал — и ничего, понимали друг друга.

— Ну и как он, в смысле Виктор Степанович? — с интересом спросил Новиков.

С ними, с неудачниками, у которых амбиций выше крыши, нужно вести себя именно так — мягко, с приветливой улыбочкой, показывая полную заинтересованность. Шмака наверняка сам себя загнал в пятый угол — возил одного из богатейших людей мира, у которого руки по локоть в золоте, а когда подошел возраст и никому он стал не нужен, оказалось, что в кармане вошь на аркане.

— Вот говорят, что Черномырдин языком не владеет, — оживился Шмака. — Брехня. Всем он владеет, только матерится чересчур. С матом он просто Пушкин, а без мата пык-мык получается. Уберите-ка у Пушкина две трети слов — что останется? Пык-мык. Как у любого из нас.

Да нет, ошибочка вышла, никакой он не неудачник, просто любит поболтать.

— Я понял, — сказал Новиков. — Вы с Лопатиным разговаривали о Черномырдине.

— Умница, — расцвел Шмака. — Именно о нем, о драгоценнейшем Викторе Степановиче.

Глава 13. Ни следочка не осталось

Удостоверившись, что дружественные мосты наведены, Новиков сказал:

— Петр Юрьевич, а что больше всего интересовало Лопатина в Черномырдине?

— Да всё, — объемно ответил Шмака и стал ждать следующего вопроса, который последовал незамедлительно.

— А о чем он больше всего спрашивал?

— А-а-а, — Шмака хитро улыбнулся и погрозил Новикову пальцем — знаем, мол, мы вас, следователей. Вам только скажи и не дай Бог ошибись, вы за эту ошибочку-то — цоп, и поехали жилы на кулак наматывать.

— Про какие-нибудь ссуды спрашивал? — намекнул Новиков. — Известно же, что Виктор Степанович лично распределял разным фирмам денежные ссуды.

— Это типа как бы в долг? — уточнил Шмака и поскреб пальцами тяжелый плохо выбритый подбородок.

— Кому в долг, а кому так — безвозмездно.

— Спрашивал, — сказал Шмака. — Так я его к одному мужичку направил, который у Виктора Степановича архивом заведовал.

— А как, простите, зовут этого мужичка?

— Дударев, э-э, Адам Семеныч. Тьфу ты, Семен Адамыч. Все путают, вот и я грешным делом… Если встретитесь, не вздумайте назвать его Адам Семенычем, жутко обижается.

— Так, так, прекрасно, — Новиков сделал вид, что записывает, потом для правдоподобия спросил: — А телефончик у вас есть?

— Был где-то, — сказал Шмака, и в ту же секунду в дверь позвонили.

Пришла благоверная, после мытья полов выжатая, как лимон. Маленькая, тихонькая, старенькая, а посмотрела таким зверем, что сразу захотелось уйти. Однако Новиков мужественно ждал, пока Шмака рылся в пухлом, почерневшем от бесчисленных рук телефонном справочнике. Благоверная ушмыгала на кухню, стало как-то полегче.

— Ага, вот он, на последнем листочке, — сказал Шмака. — Жутко засекреченный товарищ, даже в справочнике нет. Пишите.

Продиктовал телефон, а заодно и адрес.

Доверие, как видите, было уже абсолютно полным.

— Спасибо, Петр Юрьевич, — Новиков горячо пожал ему руку и вручил тысячерублевую купюру.

— Зачем же? — нерешительно произнес Шмака, но денежку взял.

— Капитализм, Петр Юрьевич, за всё надо платить. Я не обедняю, а вам пригодится. Всего доброго.

Сказав это, он вышел.

— Вот черт, — пробормотал вдогонку Шмака. — Дурак старый. Надо было документы спросить — следователи деньгами не сорят. Или уже сорят?..

Что ж, пока всё шло гладко. Вырисовывалась следующая картина: каким-то образом Лопатин вышел на казнокрадство в особо крупных размерах и любыми доступными способами выявлял посредников, которые переправляли немалые суммы за рубеж. Дело это было не особо благодарное. Ну, выявил, ну, составил список, а что дальше? Существовали вклады в чужую, в основном американскую, экономику значительно крупнее, причем на вполне официальном уровне. Взять те же мифические долги Советского Союза, тот же Стабилизационный Фонд.

Однако, надо было делать дело, то есть собирать факты. Глядишь, всплывет еще что-нибудь, и «Черные дыры» обрастут новыми деталями. Выстроится совершенно иная мозаика.

Новиков вынул мобильник, набрал номер Дударева, и как только тот взял трубку, бодро отчебучил:

— Следователь Сергеев. Адам Семеныч, не могли бы мы с вами…

Тут его начал душить смех, Дударев же возмущенно верещал в трубку:

— Вы что все — сговорились? Достали вы меня с этим Адамом. Еще Еву вспомните…

— Семен Адамыч, простите Бога ради, — сказал Новиков. — Это меня Петр Юрьевич Шмака напутал. Короче, еду к вам.

— Вы по поводу Лопатина? — уточнил Дударев.

— Да, да.

— Что ж, подъезжайте, — вздохнув, сказал Дударев. Видно, особой радости от предстоящей встречи не испытывал…

Хорошо иметь дело с пенсионерами — всегда сидят дома.

Вот и Дударев сидел — ноги плохо слушались. Судя по внешности, было ему за восемьдесят, значит, во времена Ельцина-Черномырдина был он далеко не юноша — в районе семидесяти лет. В без малого семьдесят заведовал архивом у премьер-министра огромного государства. Уже за одно это можно было зауважать Виктора Степановича — ценил, светлая голова, старые кадры, знал, что молодняк, стремясь пошустрее состряпать карьеру и застолбить верхушку, где можно тоннами пожинать лавры, завалит любое дело, а потому держал молодежь там, где ей положено быть, не в руководителях, а в исполнителях, чтобы, как бывало испокон веку, постепенно набирались опыта. Но это так, ретроспекция, воспоминание о прошлом, сейчас всё по-другому, сейчас сорокалетнему работы не найти, потому что на фоне искушенного сорокалетнего двадцатипятилетний начальник сразу смотрится круглым идиотом.

— Ну что, Семен Адамович? — сказал Новиков, подождав, пока Дударев устроится в своем кресле, и сев рядом на стул. — Вы уж извините, что так неожиданно.

— Что натворил Лопатин? — спросил Дударев.

— Помер, — коротко ответил Новиков.

— Валерка помер? — огорошено произнес Дударев. — Такой здоровяк?

— В газетах писали, — сказал несколько удивленный Новиков. Казалось, весь мир об этом знает. — По телевизору сообщали. По радио.

— Не читаю, не смотрю и не слушаю, — Дударев пренебрежительно махнул рукой. — Уши от всего этого вандализма вянут. Глаза на лоб вылазят. Вон мои друзья, только с ними и общаюсь, спасаясь от этой мерзости.

Кивнул на уставленные книгами стеллажи. Книги были в добротных обложках, многие с полустертым золотым ыпучившем, не эти ядовито-яркие лакированные нынешние, от начала и до конца испеченные компьютером, где порою в названии встречаются орфографические ошибки.

— Да, да, — сказал Новиков, не предполагая даже, что именно в этот момент…

Именно в этот момент молодой человек невзрачной наружности в джинсах и клетчатой рубашке с коротким рукавом умело вскрыл отмычкой дверь в квартиру Ивана Георгиевича Лисова. Сделано это было так ловко, что бывший прокурор ничего не услышал.

Он дремал на диванчике, пребывая в полусне-полуяви, в которой то появлялся, то исчезал Валерик Лопатин, которого, похоже, все-таки убили. Недаром же приходил этот симпатичный чекист. Вот осел старый, подумал он, вспомнив вдруг, что Валерий оставлял ему перечень вопросов, в который он, Лисов, собственной рукой вписал соответствующие статьи Уголовного кодекса. Нарушения были, конечно же, вопиющие, но Лопатин за бумагой так и не пришел. Надо было бы отдать её, э-э, Владимиру Андреевичу, он ведь что-то подобное и искал.

Лисов открыл глаза и вдруг увидел склонившуюся к нему жабью всю в наростах синюшную рожу.

— Ва-а-а, — сказала рожа и распахнула пасть, из которой повалил черный дым, до того ядовитый и удушливый, что Лисов немедленно задохнулся…

Молодой человек выпрямился, посмотрел на ыпучившеего глаза, с отвалившейся челюстью прокурора и потихонечку так, удовлетворенно констатировал:

— Обширный инфаркт, что весьма характерно для данного возраста.

Хихикнул, неслышно, на кошачьих лапах, направился к выходу. В прихожей посмотрелся в зеркало. Ничего жабьего в его заурядном совершенно не запоминающемся лице не было, но он знал, что именно в последние секунды своей жизни видел Иван Георгиевич Лисов…

— Да, да, — сказал Новиков. — Книги — это хорошо. Я вот к вам по какому вопросу, Семен Адамыч. Виктор Степанович Черномырдин в своё время подпитывал бизнес, распределяя ссуды. В вашем архиве оставались какие-то следы?

— Не просто следы, а целые тома, — ответил Дударев. — Но давать нашему бизнесу ссуды — это то же, что поливать из лейки пустыню Сахара. Всё мгновенно уходит в песок и ничегошеньки не вырастает.

— Лопатин к вам именно с этим подходил?

— Именно с этим, — Дударев усмехнулся. — Сейчас-то легко говорить, как во времена Ельцина разбазаривалось государство, но тогда проблема наваливалась на проблему. Вы же прекрасно знаете, откуда вырастали ноги у этих проблем.

— Оттуда же, откуда растут и сейчас. Мы, русские, всем поперек горла.

— А почему, думаете, поперек? — спросил Дударев. — Потому что народ не умеет за себя постоять. Государство использует его в качестве туалетной бумаги, а он с достоинством терпит. Таких в стае не уважают, от таких избавляются. Весь мир сейчас сколотился в огромную звериную стаю. Нужны стае Чайковский, Грибоедов, Шишкин, тот же Горький с его обостренным чувством человечьей значимости? Да упаси Бог. Это не щекочет нервы. А вот кровь щекочет, имузыка эта, от которой селезенка вибрирует, щекочет.

— Да вы, смотрю я, коммунист, — сказал Новиков, но, увидев, как досадливо поморщился Дударев, поспешил исправиться: — Шучу я, Семен Адамыч. Конечно же, всё, что вы говорите, истинная правда. Жить надо своим умом, а не постулатами Бзежинского. Но вернемся к Лопатину. Вы ему что-нибудь подобрали?

Дударев опять поморщился. Чувствовалось, разговор ему начал надоедать.

— Думаете, все эти тома сохранились? — произнес он. — Не будьте наивными. Ни следочка не осталось.

Он посмотрел на Новикова и вдруг смилостивился:

— Кое-что удалось наскрести. Если уж так необходимо, у меня есть второй экземпляр. Привычка, понимаете ли, оставлять лишнюю копию.

— Первый у Лопатина? — уточнил Новиков.

— Да, — сказал Дударев. — Мне самому трудно, возьмите в книжном шкафу. Нижняя полка справа, в голубой папочке.

Книжный шкаф в комнате был один, остальное пространство вдоль стен занимали стеллажи. Книг здесь было — уму непостижимо.

— Так я её возьму? — сказал Новиков, найдя голубую папку.

— Возьмите, — утомленно ответил Дударев.

Глава 14. Давай, Тузик

Шмаки жили в сталинском доме, снаружи нарядном, капитальном, с башенками, а внутри давно уже нуждающимся в серьезном ремонте. Всё потихонечку изнашивалось — трубы, батареи, унитаз. Паркетные полы скрипели, кафельная плитка местами отвалилась, потолок и стены в ванной почернели оттого что затапливали соседи сверху.

Из последних «радостей» была та, что намертво засорился мусоропровод. Он, этот мусоропровод, для блага жильцов был сработан между квартирами, и приемным зевом выходил в коридор аккурат рядом с ванной. Из него по квартире распространялись тараканы, мелкие кусачие мушки, ароматы. Непередаваемое амбре издавали кошачьи какашки, которые сюда вываливала соседка со второго этажа.

И когда старший по подъезду кинул клич «Долой», все подписались под петицией, что клоаку нужно закрыть. Клоаку чем-то обработали, зевы опечатали, после чего жильцы начали таскать мусор в помойные баки, куда любили наведываться вороны, крысы и бомжи.

Спустя полтора часа после того, как его покинул странноватый следователь, Петр Юрьевич прихватил большой черный пакет с мусором и вышел во двор.

Странное дело — едва он покинул подъезд, вдруг с абсолютно ясных, залитых солнцем небес заструился меленький дождь. Огороженный каменными зданиями зеленый дворик сразу посвежел, повеяло умытой листвой. Над помойными баками в глубине двора задрожал воздух, потом Петр Юрьевич обостренным зрением увидел две отделившиеся от баков темные фигуры, которые направились к мокрой скамейке, сели.

Дождь усилился, Шмака заспешил, поскользнулся возле этой самой скамейки и едва не упал.

— Ждет не дождется, — сказал один из двух — молодой парень со странными черными глазами, которые притягивали, как омут.

Второй парень похлопал рукой по лежавшему на коленях кейсу и ответил:

— Для страховочки.

«О чем они?» — неприязненно подумал Шмака. Дождь, а они расселись — без зонтов, без этих дурацких бейсболок. Ощущение было такое, что они говорят о нем.

Баков было четыре, в самом большом рылся обшмыганный бородатенький бомж, рядом, не обращая на бомжа внимание, копошилась ворона. Чудно — обычно вороны улетают.

С улицы вперевалку приближалась крупная коричневая собака.

Что-то заставило обернуться. Два парня на скамейке смотрели в его сторону. Шмака кинул свой мусор в бак поменьше и услышал:

— Отдай денежку, гнида. Тебе-то теперь зачем?

Бомж говорил, не оглядываясь, но обращался именно к нему, к Шмаке.

Как ни хотелось ответить, Петр Юрьевич заставил себя отойти. С этим дерьмом, с бомжами, лучше не связываться, обматерят, обхаркают, заразят еще какой-нибудь дрянью.

Садиком мимо лавки он не пошел, решил обойти по асфальтовой дорожке.

— Давай, давай, Тузик, — глухо сказал бомж.

Что-то тяжелое толкнуло в спину, повалило лицом на асфальт. Острые зубы впились в шею, порвали артерию…

— Всё, всё, Шарик, фу, — сказал бомж, подойдя, и ударил терзавшую Петра Юрьевича собаку, ту самую крупную коричневую, в бок бесформенным ботинком. Замахнулся сумкой. — Пшел вон, зверюга.

Собака, подвывая, убежала на заплетающихся лапах.

Бомж перевернул едва живого Шмаку на спину, пробормотал «Эк из тебя хлещет», безошибочно вынул из намокшего нагрудного карманчика окровавленную тысячу и, сунув её в карман, быстренько убрался со двора.

Тотчас один из парней, тот что с кейсом, набрал по мобильнику номер и сказал единственное:

— Готово.

Ода немедленно встали и ушли. К этому времени и слепой дождь прекратился…

Когда тело увезли, а кровь смыли тугой струей воды из шланга, лейтенант милиции, назвавшийся Карякиным, начал опрос свидетелей. Двор, как на грех, в момент нападения бешеного пса был пуст, но двое из жильцов в это время пялились в окно и всё видели, точнее, видело происшедшее гораздо больше зевак, но только двое из них в этом признались. Остальные просто стояли рядом и слушали.

Всё было ясно — пёс на Шмаку накинулся по собственной инициативе. Бомж его отогнал и зачем-то перевернул Шмаку на спину.

— Как зачем? — вмешался жилец не свидетель, то есть якобы ни о чем не ведающий. — Он у него что-то стибрил из кармана. Который на рубашке.

— Так вы тоже видели? — повернулся к нему Карякин.

— Ничего я не видел, — сказал жилец. — Только то, что стибрил.

— Значит, знал, что у Шмаки что-то есть в кармане, — сделал вывод Карякин. — Выходит, это ограбление? С использованием пса? Получается: они на пару работают — бомж и пёс.

— Мура это всё, — вмешался еще один дядька — из зевак. — Если они работают на пару, зачем он его тогда сапожищем по ребрам?

— Кто? — уточнил Карякин, поворачиваясь к дядьке. — Кто сапожищем? Кого по ребрам?

— Бомжара сапожищем, — ответил дядька и сплюнул. — Кабысдоха по ребрам. Не, товарищ лейтенант, они на пару не работают. Тут что-то другое. Между прочим, вон там на лавочке сидели двое и всё видели. Думаете, кинулись на помощь? Как бы не так. Досмотрели всё до конца, потом пятки смазали.

— Опишите этих двоих, — сказал Карякин.

— Фиг их знает, — ответил дядька, почесывая подбородок. — Молодые, оба в черном, у одного портфельчик такой тряпошный — кейс.

— Пройдемте в отделение, — предложил Карякин. — Подпишете показания. Может, еще что-то вспомните.

— Ага, — сказал дядька. — Потом эти двое на меня бомжа науськают. Ты, что ли, будешь защищать?

Весело оскалился, глядя на лейтенанта.

Обидно было до чертиков, но пришлось проглотить. На гражданственность давить, на патриотизм? Это уже не работает, это за последние годы из населения выбито, выкорчевано, выжато. Да и свидетели все в годах. Нападет кто — вряд ли отмашутся, не приставишь же к каждому охранника. Эх, времечко окаянное.

В растрепанных чувствах Карякин козырнул и потащился в отделение составлять протокол, в котором тем доим, в черном, места не нашлось.

Глава 15. Заготовитель

Когда Новиков вышел от Дударева, который жил на Ленинградском проспекте в районе метро «Динамо», шел шестой час, и люди уже помаленьку тянулись с работы домой. Основной вал пойдет после шести, вот тогда только держись.

«Может, в гостиницу? — подумал он. — Лопать охота, да и вообще — зачем сразу штаны рвать? Или рано еще?»

Сегодня все равно ко всем не получится — один живет на Автозаводской, другой в Чертаново на Пражской.

«Сгоняю на Автозаводскую, — сказал он себе. — Это как раз по ветке».

Купив в киоске мороженое, Новиков вдоль широкого оживленного проспекта направился к метро. Шел и думал, что счастливы люди, которые родились в Москве. Что ни говори, а город славный, красивый, везде разный. Особенно эта разница заметна, когда выходишь из метро. Выйдешь на Лубянке — красота, центр, простор, на Чистых Прудах — тоже красота, тоже центр, но дома уже другие, всё патриархальное, тут же трамвайчик «Аннушка», курсирующий по Чистопрудному Бульвару, а выйдешь в Свиблово в районе улицы Амундсена — будто в родную Пятихатовку попал. И тем не менее, всё это Москва, святая обитель, где и дышится легче, и думается совсем по-другому, и, простите за неуклюжее сравнение, крылышки на спине вырастают.

Вот так думал Андрюха Новиков, меряя шагами московский тротуар, и не подозревая даже, что весьма скоро будет думать совсем иначе. Пока же эти мысли здорово подбадривали.

До Автозаводской он доехал за каких-то 20 минут и довольно быстро нашел дом клиента в Ослябинском переулке, но на этом везение временно кончилось. В квартире засела вреднющая старуха, которая по домофону прокаркала, что никого не ждет и что Ираклий Борисович никаких инструкций по поводу какого-то следователя ей не давал. В смысле, гоу хоум, приятель.

Вслед за подвернувшимся жильцом Новиков мелкой татью проник в подъезд, поднялся на лифте на седьмой этаж и пообщался с бабулей уже через дверь. Та напрочь не открывала, но отбрехивалась мастерски.

— Простите, сударыня, сказал Новиков, стараясь быть приятным. — Когда Ираклий Борисович будут?

— Ну, чего трезвонишь? — ответила сударыня. — Сказано — нету.

— А когда будет-то? — мягко-мягко уточнил Новиков.

— Откуда я знаю, кто ты такой? — заявила бабуля. — Может, ты заготовитель?

— Кто-кто?

— Заготовитель, который мясо заготавливает, — ответила сударыня. — Молотком по башке — и в мешок. Шкуру долой, а утром армяшки бараниной торгуют.

— Что вы говорите, Господи? — Новикова аж передернуло. — Я лучше на улице подожду.

— Жди-жди, — сказала старуха. — Я тебя уже сфотографировала, следователя, сейчас милиция приедет. Они-то уж разберутся, что ты за следователь Сергеев, который к бедной бабушке недуром ломится. Уголовник.

— Тьфу ты, — пробормотал Новиков, отходя от двери к лифту.

Тот был занят, но через пару секунд остановился на седьмом этаже. Из него вышел хорошо одетый мрачноватый мужчина восточного типа, покосился на Новикова и направился к квартире со старухой.

— Ираклий Борисович? — сказал Новиков. — Арабесков?

— Это вы звонили утром? — уточнил мужчина. — Кажется, Сергеев?

— Так точно, следователь Сергеев Владимир Андреевич…

Кровожадная сударыня оказалась бабкой жены Арабескова. Для своих восьмидесяти пяти она была резва и крута в оценках.

Новикову она немедленно показала фигу и сказала:

— Не дождешься. Учти, я тебя запомнила. Если что, — чиркнула большим пальцем по горлу.

Новиков посмотрел на Арабескова.

— Пошли на кухню, — предложил тот. — Заодно и перекусим.

Квартирка была будь здоров: пять комнат, просторная кухня, евроремонт, который сам по себе стоит как комната в коммуналке.

Арабесков сразу полез в холодильник, включил газовую плиту. Спросил:

— Что будешь — гуляш или котлету?

— Гуляш, — ответил Новиков. — Мы что — уже на «ты»?

— Ну, во-первых, я тебя лет на десять старше, — сказал Арабесков. — Мне, извини, парень, уже сорок. А, во-вторых, чего чваниться-то? Только лишние проблемы.

— Согласен, — произнес Новиков, несколько озадаченный возрастом Арабескова.

Ну, никак не дашь этому хмуроватому красавцу сорок. А еще говорят, что восточные люди рано стареют.

— Давненько в Москве-то? — спросил Новиков. Известно же, что сейчас все из бывших республик рванули в первопрестольную.

— Как родился, так всё тут, — ответил Арабесков. — Нравится квартирка-то?

— Да-а. Поди, свой бизнес?

— Не без этого.

— Что бабуля такая свирепая?

— Это она шутит, — ответил Арабесков. — Не обращай внимания.

Всё ясно: бабуля — тема закрытая.

Гуляш был с вермишелью, с пылу, с жару, тут же малосольный огурчик, нашинкованная лапшой корейская морковь. Проглотив кусочек вкуснющего мяса, Новиков понял, что отчаянно голоден, и принялся метать со страшной силой. Пару раз, даже не заметив этого, чавкнул.

Арабесков покосился на него и сказал:

— Что касается Лопатина, то он, по-моему, влез не в свое дело.

Новиков чуть не подавился, промямлил сквозь еду:

— Ф каком фмыфле?

— Зачем было разнюхивать, куда пропал тот или иной транш? — ответил Арабесков, который жевал чинно, не торопясь. — Делся — и всё тут. Кому-то, значит, очень был нужен. Ведь нам с тобой транш не дадут? А?

— Не дадут, — согласился Новиков.

— Правильно, дадут тому, кому надо, кто половину оставит себе, а половину вернет, — сказал Арабесков. — Но расплачиваться за транш будем мы с тобой. Это как водится. Надо было с этим смириться, а не нырять в омут.

— Что вас с Лопатиным связывало? — спросил Новиков.

— Дружили, — ответил Арабесков, откладывая вилку и промокая губы салфеткой. — В Москве он недавно, но как-то вот познакомились. Началось с того, что я ему чуть морду не набил.

— Хороший повод для знакомства, — сказал Новиков. — А за что, если не секрет?

— К сестре приставал, — Арабесков позволил себе улыбнуться.

— Выпимши?

— Чверёзый.

— Какое хамство, — сказал Новиков и облизал вилку. — Жаль, тарелку нельзя.

— Отчего же — валяй, — разрешил Арабесков.

— Нет, это некультурно, — твердо произнес Новиков. — И чем, интересно, этот инцидент закончился?

— Какой там инцидент, — Арабесков махнул рукой. — Баловались они, дурака валяли. Разыграли меня, как по нотам.

Стоп, сказал себе Новиков. Разве Лопатин не был женат? Тридцать два мужику, пора бы, вроде. А ведь и правда не был, нигде об этом никаких отметок. Хорош орёлик (это уже про себя, про Андрюху Новикова), взялся за дело, а биографию клиента не изучил. Нет тебе никаких оправданий, разгильдяй, лопай теперь что дают, выявляй по ходу операции.

— У них что — было серьезно? — спросил Новиков, глядя, как Арабесков вынимает из холодильника трехлитровую банку с компотом и разливает компот по большим чашкам.

— Шло к свадьбе, — ответил Арабесков. — Но тебя ведь, наверное, совсем не это интересует? А, Владимир?

— Ага.

— По-моему, он был в чьей-то зависимости, — сказал Арабесков. — В последнее время это было очень заметно.

— В чем это выражалось? — задав вопрос, Новиков прильнул к чашке. Компот был такой, что не оторваться.

— Долго объяснять, — сказал Арабесков. — Дело в том, что мы с женой профессиональные психологи. А по совместительству — парапсихологи, что еще чище. Сейчас это совместительство стало основной работой. И поит, и кормит.

— И неплохо поит и кормит, — заметил Новиков, обводя взглядом нарядную, как игрушка, кухню.

— Жаловаться не приходиться.

Глава 16. Кровожадный Бугаец

— Ираклий, дорогуша, да ты для меня просто находка, — воодушевленно сказал Новиков. — У тебя же особый взгляд на всё, взгляд специалиста. Не сочти за труд — изложи на бумаге всё, что касается Лопатина. Его привычки, странности, если известны связи — туда же, в кучу. С кем встречался, куда ходил, на что жаловался, чему радовался, какие планы строил, ну и так далее. Особо заостри на том, что тебе, как профессионалу, показалось странным. К примеру, около двух месяцев назад Лопатин опоздал на работу на два часа. Если ты об этом знаешь, остановись на подробностях. Ну и так далее…

— Вербуешь? — спросил Ираклий и усмехнулся, — В стукачи прочишь?

— В какие там стукачи, — сказал Новиков. — Разовая нагрузка с хорошим гонораром. Глядишь, втянешься, писучим станешь. В Дарьи Донцовы выбьешься, Акунина переплюнешь. Все борзописцы с чего-то начинали. Лукьяненко, говорят, был скромным врачом, а теперь, вишь ты, главный упырист России-матушки.

— Стало быть, стукач, оседлавший Пегаса, — вдумчиво произнес Арабесков. — А ты, земляк, и вправду Владимир Сергеев? И вправду следователь? Что-то железным Феликсом запахло.

— Пойми, чувак, — сказал Новиков. — Ты для меня находка. Ты видишь то, чего другие не видят. Помоги, друг, если хочешь помочь Валерке. Он накопал что-то очень серьезное. Вот мой мобильный.

Записал на бумажке номер телефона.

— Ладно, — согласился Арабесков. — Не в службу, а в дружбу…

Будя, подумал Новиков, выходя на улицу. Взять три баночки пива и — домой.

Странное дело, про гостиницу, в которой перебывали тысячи людей со всего света, населенную, о чем прекрасно знал Арабесков, массой вредных для здоровья мыслеформ, он уже воспринимал, как свой дом.

На Варварке навстречу ему попался бородатенький тип в модной нынче застиранной джинсовке и голубой бейсболке, который при взгляде на него почему-то осклабился, но Новиков не придал этому значения. Мало ли приветливых на свете. Откуда ему было знать, что человек этот как две капли воды похож на бомжа, натравившего на Шмаку бешеного пса. Он этого бомжа сроду не видел, а увидел бы — не обратил внимания.

Кстати, пса этого, отирающегося в соседнем со шмаковским квартале, поскольку здесь он вырос и возмужал, уже отловили собаколовы и доставили в ветлечебницу МВД, где его, опутанного бельевой веревкой, на предмет бешенства тщательно обследовал обезьяноподобный ветеринар Родькин.

Нет, пес бешеным не был, но на запах крови (Родькин подносил к его чутким ноздрям пузырек с консервантом) реагировал неадекватно, то есть жадно принюхивался, начинал нетерпеливо повизгивать, тянуться к пузырьку связанной пастью. Зрачки у него при этом противоестественно расширялись, шерсть на холке вставала дыбом, сам он напружинивался. Если бы не веревка, так бы и схавал несчастный пузырек. Из всего этого Родькин, кстати насмотревшийся «Ночного Дозора» и прочих шедевров про вурдалаков, сделал вывод, что пес страдает открытой формой вампиризма, а стало быть опасен для общества. Единственный выход — усыпить, а тушку кремировать, поскольку абсолютно не ясно, что за вирус в нём живет. Про вирус он написал в журнале карандашиком, для себя, чтобы не забыть посетившую мысль. Таких вирусов в природе не существовало, но вдруг? Это же тема кандидатской.

С усыплением пса Родькин попросил подождать до утра, когда он явится на смену, и санитар дядя Вася, которому всё было по фигу, кивнул с умным видом, но записи нигде не сделал.

Утром Родькина опередил пьяный еще со вчерашнего ветеринар Бугаец, в котором как призрак коммунизма бродил трудовой энтузиазм. Он вкатил псу такую дозу снотворного, что хватило бы и стаду слонов, после чего, надев длинный, до пят, фартук, прочитал родькинскую карандашную пометку.

Подумал про Родькина: «Вот дебил», — и взял специальную электропилу. Известно же, что у собак шерсть жесткая, препараторский нож берет плохо, а пилой кромсать в самый раз.

Пес еще был жив, когда Бугаец начал его вскрывать. Он вообще любил вскрывать и кромсать, особенно с похмелья, какая разница, в каком виде сжигать, так, по кусочкам, оно даже лучше. Когда он с ненормальными глазами убийцы разрезал лобную кость, что-то окровавленное, слабо тренькнув, упало на оцинкованный поддон.

Именно в этот момент а препараторскую зашел Родькин.

— Стоп, — сказал он. — Не шевелись.

Бугаец, весь в кровищи, застыл, азартно дыша.

Родькин пинцетом подцепил маленький красный комок, в котором проглядывалось что-то черное, омыл в струе воды.

— Хм, — сказал он, подойдя к окну, чтобы лучше разглядеть. — Кто бы мог подумать?

— Что там? — спросил Бугаец. — Чур, пополам.

— Всё бы тебе, Толик, потрошить, отчекрыживать, — пожурил Родькин, пряча черную фитюльку в пластиковый пакетик. — Ты как маньяк, без пилы уже не можешь.

— Цыц у меня, — огрызнулся Бугаец. — В инструкции четко сказано: особо крупные экземпляры расчленить на более мелкие детали. Вот я и членю.

«Фиг с тобой», — подумал Родькин и стер ластиком свою карандашную приписку в журнале, как вредную, могущую вызвать справедливое раздражение начальства, тем более что «вирус» — вот он, в кармане…

Пакетик с черной фитюлькой попал в спецлабораторию, где знатоки своего дела, эксперты высшего разряда, немедленно заявили: это, ребята, не что иное, как изготовленный по новейшим технологиям микрочип. Тот самый микрочип, который в недалеком будущем всем нам, дуракам, вмонтируют в череп, чтобы все мы стали радиоуправляемыми, как та собака, из чьей башки он изъят…

Ни о чем этом Новиков, находящийся на начальном этапе расследования, естественно не знал, а потому, хорошенечко отдохнув вечером перед телевизором с тремя баночками пива и жирной вяленой воблой, в четверг с утра взялся за работу.

На сей раз работа была не пыльная, с ручкой и листом чистой бумаги, на котором он попытался начертить логическую схему, но, увы, со схемой пока ничего не выходило, фактов было маловато.

Хлопнув себя по лбу, вынул из дипломата дударевскую голубую папку, однако и здесь ничего нового не было: известные по лопатинским черновикам фирмы, те же «Гермес», «Стандарт» и прочие в количестве пятнадцати штук, а напротив — суммы уворованных займов. Именно отсюда Лопатин черпал информацию для своих «Черных дыр». Чтобы никого не подставлять, дударевскую рукопись скорее всего сжег. Но где же всё-таки материал, который Лопатин набирал на компьютере? Где этот чертов файл?

Новиков позвонил Уханову. Тот отвечал свистящим шепотом, у них в Госдуме того и гляди должно было начаться заседание комитета, и рядом сидело много лишних ушей.

— У него в гостинице был компьютер? — спросил Новиков.

— Нет.

— На работе?

— Был, — ответил Уханов. — Но исчез. Как делишки?

— Пока не густо.

— Вечером после восьми навещу, — сказал Уханов. — Кстати, позвоните Кузнецову. Вот его служебный телефон…

Продиктовал телефон и тут же отключился, не дав Новикову возразить. Ведь осталась еще пара клиентов, которые освободятся после работы — один на Пражской, другой в Филях. Попробуй успей до восьми.

Новиков набрал номер, продиктованный Ухановым, попал на даму-секретаря, попросил соединить с Кузнецовым, но тот уже взял трубку, пророкотал: «Слушаю».

— Следователь Сергеев, — сказал Новиков.

— Куда пропали, следователь Сергеев? — с напором перебил его Кузнецов. — Через полчаса встречаемся у входа в ГУМ на Красной Площади. Форма парадная.

Бросил трубку, оставив Новикова в большом недоумении. Долбанутый, что ли? Да нет, Уханов не стал бы давать телефон шизоида.

Через полчаса Новиков стоял у входа в ГУМ и глазел на группу мелких япошек, которые дружно ходили за долговязым гидом по Красной Площади.

— Привет, Андрюха, — сказали сзади, и Новиков, обернувшись, сразу узнал Юру Кузнецова.

Разумеется, за десять лет он сильно окреп, возмужал, превратился в квадратного загорелого мужика с пегими волосами, белозубой улыбкой и властным голосом начальника, но всё равно это был Юрка Кузнецов из параллельного класса, который поехал поступать в МГУ, да так и осел в Москве. В Пензе он не появлялся и ни с кем не переписывался, из чего однокашники сделали вывод — забронзовел, подлюга.

Ну кто бы мог подумать? В Москве каждый пятый Кузнецов, а именно этот оказался бывшим приятелем.

— Ну, Игорек, ну, поросенок, — сказал Новиков, пожимая жесткую, как доска, пятерню Кузнецова. — Хоть бы предупредил.

— Конспирация, брат, — расплылся Кузнецов. — Надо было проследить, не тащится ли за тобой хвост.

— И что? Тащится?

Кузнецов помрачнел.

— Думай как хочешь, старик, но Лисов помер, а Шмаку загрызла собака, — ответил он.

— Постой, постой, — обескуражено сказал Новиков. — Как помер, как загрызла?.. Ну, с собакой, положим, может быть несчастный случай, но отчего вдруг помер Лисов? Ничего не понимаю.

— Понять трудно — никаких следов нет. И всё же я полагаю, что это насилие.

— Вы что — за мной следите? — догадался Новиков.

— Не следим, а по возможности страхуем, — поправил его Кузнецов. — Пойдем, старик, где-нибудь посидим, покалякаем. Бутылочку возьмем ради такого случая. А, старик?

— Пошли лучше ко мне в номер, — предложил Новиков.

Глава 17. Легкие шаги

Кузнецов и еще один молодой, но смекалистый чекист, Александр Гуцало, — это было всё, что осталось от прежней бравой команды из пяти комитетчиков, занимающихся расследованием гибели Лопатина. Расследование, затеянное депутатом Ухановым, было неофициальным. Официальные органы ничего криминального в смерти Лопатина не обнаружили, а потому инициативу Уханова посчитали никчемной, более того — вредной, будирующей общественное мнение.

Палки в колеса не ставили, однако из каждого промаха раздували здоровенного слона. А когда один за другим начали погибать члены бригады, всерьез посоветовали Уханову прекратить самодеятельность.

Вот тогда Кузнецов вспомнил про Игоря Кислова. Пензенских чекистов в Москве не знали ни представители власти, ни авторитеты.

— Ты-то сам из игры выходишь? — выслушав его, спросил Новиков.

— Временно, — ответил Кузнецов. — Пока будешь работать один.

Новиков кивнул. Бутылку они так и не взяли, хотя Кузнецов предупредил секретаршу, что уезжает в Долгопрудный и сегодня на работу вряд ли вернется.

— Значит, на Лубянке пашешь? — уточнил Новиков.

— Начальником отдела, — ответил Кузнецов. — После загранки сразу сюда. Даже передохнуть не дали, сволочи.

— Загранка — это где?

— Великобритания.

— О-о, — уважительно сказал Новиков. — В английском, помнится, ты всегда волок. Так вот ты куда пропал, старикан. Ни слуху от тебя, ни духу.

Кузнецов развел руками — конспирация, мол.

— А теперь, Юрок, я тебя буду пытать, — заявил Новиков. — Не возражаешь?..

Через полчаса стало ясно, что Кузнецов владеет информацией в чуть большей степени, чем Новиков, и это однозначно говорило о том, что концы очень тщательно спрятаны в воду. Кузнецов располагал неизвестными деталями, но это были всего лишь детали, голые факты, не несущие в себе скрытых пружин, возбуждающих работу мысли. Правда, он много чего знал о московском периоде жизни Лопатина, тут ему честь и хвала, хорошо поработал. Встречи Лопатина с Катей Арабесковой не были для него тайной, а с бабкой Кати он лично общался по телефону и очаровал её. Он, гад, так и сказал: «очаровал».

— А мне она пообещала голову оторвать, — сказал Новиков.

— Ну, что ты, это она шутит, — отозвался Кузнецов. — Очень милая старушка.

— Со сдвигом по фазе.

— К старикам нужен особый подход, — назидательно произнес Кузнецов. — Когда ты это усвоишь, они сразу станут милыми и обаятельными. Надо твердо запомнить одно: они такие же люди, как и мы, только гораздо лучше нас, потому что лишены возможности грешить. Отгрешили своё, и теперь тихо ждут смерти. А нам, кобелям, всего мало — баб, денег, водки. Э-э, да что говорить.

Махнул рукой.

— Это точно, — согласился Новиков. — Ты, Юрок, стал такой мудрый, аж страшно.

— Учись, пока я жив.

Кузнецов встал с кресла, с хрустом потянулся, подошел к окну. Сказал:

— Вид у тебя, конечно, классный. Интересно, надолго ли это?

— Ты о чем? — спросил Новиков, тоже поднимаясь.

— Да вот об этом виде из окна, — ответил Кузнецов. — Времена нынче больно смутные. Не находишь?

— Не нахожу.

— Рад за тебя, — Кузнецов посмотрел на часы и, вдруг озаботившись, заторопившись куда-то, сказал: — Пора, пора, старик. Домой не приглашаю — сам знаешь почему. Звони.

И, пожав своей доской новиковскую руку, резво утопал из номера. Экий, правое слово, слоняра стал. В Англии успел побывать, ну скажите на милость.

Новиков подошел к щеркалу, произнес, старательно артикулируя:

— Ду ю спик инглиш?

Поморщился от своего произношения и вдруг вспомнил про Лисова и Шмаку.

Торопясь, набрал телефон Дударева, выждал девять звонков и понял: всё, нету больше Семена Адамыча. Но в трубке раздалось вдруг: «Алло, алло».

— Семен Адамыч, миленький, — заторопился Новиков, разволновавшись. — Запритесь, как следует — на все замки, все цепочки. Если есть швабра, просуньте в ручку. Я еду к вам.

— Кто это? — спросил Дударев неприязненно. — Сперва надо представиться, а потом всякую чушь молотить.

— Сергеев, — ответил Новиков. — Следователь. Я у вас вчера был.

— Сер…, — сказал Дударев и вдруг захрипел.

Трубка вывалилась у него из рук, стукнулась обо что-то, наверное, об пол. Он всё еще хрипел, но уже тише, потом хрип прекратился, и Новиков услышал легкие-легкие шаги. Шаги ребенка, но никак не взрослого.

«Страхуют они, — подумал Новиков. — Стариков уважают… Эх, дурак я, дурак. Надо было Юрку попросить, чтобы к Дудареву человека приставил. К Арабескову. Начальник отдела всё же».

Вот когда пригодился бы старенький, но шустрый Опель, а так пришлось ножками до «Театральной» и далее подземкой по Замоскворецкой линии до «Динамо». И все равно получилось на удивление быстро.

Код на входной двери был еще старый, в подъезд Новиков попал легко, и сразу же увидел в просторном фойе загорелого пацана в трусах и футболке с кожаной папкой в руках. Как-то не вязалась эта застиранная футболка с папкой из настоящей кожи, старинной такой, коричневой, местами потертой, с облезшим золотым замочком. Мальчишка кого-то ждал.

Легкие шаги. Ребенок.

— Откуда у тебя папка? — улыбнувшись, спросил Новиков.

Известно, что улыбка обезоруживает, скрашивает агрессивный характер вопроса, но мальчик вдруг дурновато засмеялся и бросился к черному ходу. Новиков в два прыжка достиг его, схватил за предплечье. У паренька оказались крепкие мускулы.

— Так откуда? — повторил Новиков.

— Семен Адамыч подарил, — ответил пацан хриплым голосом — ясно, что уже курит.

— Открой, — потребовал, Новиков, не отпуская мальчишку.

Пацан одновременно попробовал вырваться, куснуть Новикова в руку, ударить головой в лицо, лягнуть. От обычного дядбки этот злобствующий мальчик давно бы отделался, ибо был силен не по годам и владел хулиганскими приемами, но с Новиковым у него ничего не получилось. Тот с улыбочкой легко нейтрализовывал все нападки мальца, а в конце, чтобы вразумить, привести в чувство, загнул нешуточные салазки.

— Ой, больно, — басом заревел пацан. — Пусти, вонючка. Пусти, мент поганый.

Кто-то тяжелый поскакал вниз по лестнице с третьего, дударевского, этажа, одновременно заработал лифт.

«Вот, черт, некстати», — подумал Новиков.

Сверху по последнему лестничному пролету, взяв твердый курс на Андрея, уже мчался плохо выбритый ломоть, прилаживая на ходу шипастый кастет, который рвет в клочья мышцы и запросто ломает челюсть. Крайне неприятная штука, если, конечно, нарвешься на удар.

— держи, — крикнул Новиков и непедагогично пихнул мальчонку навстречу ломтю.

Пацан срезал ломтя, как косой, и дальше тот передвигался кувырком, пересчитывая половые плитки, пока не затих возле стены.

Лифт открылся, из него вышел двухметровый детина, который наверняка занимался борьбой сумо. Рожа как сковородка, деревенская такая рожа, в оспинках, а глаза узкие, хитрые, как у японца. Заплыли глазки-то, превратились в свинячьи.

— Оп-па, — сказал он, отодвигаясь вбок.

Вот так сюрприз. За ним, как за шкафом, прятались два жилистых, вертких типа, которые немедленно метнули в Андрея ножи.

Новиков с места, без подготовки, этаким козлом скакнул в сторону, но все же один нож чиркнул по щеке.

Пистолет и сюрикэны были в дипломате, доставать некогда. Новиков аккуратно поставил дипломат на пол и встретил первого из налетевших типов жестоким ударом в пах. Второго обезвредил, рубанув ребром ладони по горлу.

— Хэх, — сказал внезапно оказавшийся рядом верзила, опуская свой кулак размером с чайник на голову комитетчсика.

Как Новиков сумел увернуться, для него самого осталось загадкой, Кулачище вмолотил бы его голову в туловище по самые уши, а так лишь отшиб плечо. Рука повисла плетью, однако Новиков заставил себя забыть про боль, взвился в воздух и двинул детине ногой в челюсть. Двинул от всей души, чтобы сразу в отруб, иначе как с ним, с орясиной, однорукому справиться?

В челюсти хрустнуло, детина взвыл и принялся ладошкой размером с совковую лопату нянчить свою побитую мордуленцию.

Между прочим, мальчишка с кожаной папкой уже удрал. Ломоть, которого он срезал, попав под ноги, лежал смирно, не шевелясь, а двое юрких, похоже, приходили в себя.

— Встать, — приказал Новиков, вынув из дипломата пистолет. — Стреляю без предупреждения. По одному на третий этаж, первый верзила, потом ты — поменьше, потом самые мелкие — марш.

Слово «марш» он проорал, зная, как это подстегивает и отбивает всякую охоту придумывать козни.

Дипломат оттягивал ноющую руку, но это ничего, быстрее придет в норму. Дома пропарим, сказал он себе, наложим мазь, к утру будет, как новенькая.

На лестнице кодла вела себя мирно, ясно было — побаиваются. И то сказать — в одиночку отметелил четверых, да еще оказался при пушке.

Дверь в квартиру Дударева была полуоткрыта. На полу в коридоре стояли: телевизор «Самсунг», дешевенький музыкальный центр, старинные настенные часы, картины, какие-то коробки. Грабить собрались, паразиты. Книги, самое ценное для Дударева, не взяли — много не упрешь и продать не продашь.

Загнав четверку в ванную и заперев, Новиков предупредил, что при малейшем поползновении высадить дверь стреляет. Пистолет бесшумный, никто не услышит. После этого заглянул в гостиную, удостоверился, что Дударев мертв и следов насилия не имеет, и позвонил на работу Кузнецову.

— Твой мобильный, — сказал Новиков. — Я перезвоню.

Кузнецов продиктовал номер.

— Запиши адрес и код, — сказал Новиков, перезвонив ему на мобильный телефон. — Записал? Пиши дальше: Дударев Семен Адамович. Убийство с целью ограбления. Видимых следов насилия нет. Я запер в ванной четверых, но там не дверь, один смех. На щеколдочке. Присылай людей, а теперь мои соображения. Сдается мне, что Дударев был мертв до того, как эти громилы вошли в квартиру. Ну, давай, жду. Смотри, чтобы менты не опередили.

Глава 18. Четверг. На подумать срок неделя

В полдень, в самое пекло, когда Солнце прочно и надолго утвердилось в зените, в кабинет Кислова вошел средних лет плотный лысоватый небритый мужчина в простенькой безрукавочке и вытертых джинсах. Кислов сразу и не узнал его, тихого, заранее извиняющегося, к тому же в черных очках.

Сказал стандартное:

— Присаживайтесь. Слушаю вас.

И когда тот, хитро улыбнувшись, сел на стул, узнал.

— Василий Гордеевич, — прикидываясь приятно удивленным, сказал Кислов. — Чему обязан?

— Брось ломаться, Игорек, — попросту ответил Фадеев. — Ну, как маскировочка?

— Классно. Так в чем дело?

— Слушай, Игорек, отвянь от Лопатина, — сказал Фадеев тихим размеренным голосом. — Ну, что вы, ей Богу, как дураки? Помер же человек.

— Не понимаю, о чем вы, — Кислов встал. — Извините, мне нужно к начальнику.

— Сядь, — сказал Фадеев.

— Прошу вас выйти, — Кислов подошел к двери, распахнул её.

На него из темноты коридора выдвинулись два троглодита с автоматами наизготовку.

Вздохнув, Кислов закрыл дверь, сел.

— Только не подумай, что мы опасаемся, что Андрюха что-то раскопает, — сказал Фадеев. — Плевать. Да и не раскопает он, потому что ничего нету. Просто неприятно, когда тебе дышат в копчик.

— Никто вам в копчик не дышит, — возразил Кислов.

— А на моей даче кто побывал? — резонно спросил Фадеев. — Билл Клинтон? Нет, ребятки, там Новиков побывал прежде, чем смыться в Москву. Где гарантия, что завтра туда не залезет Игорек Кислов? Или еще какой-нибудь умник? Нет уж, братва, засветились, так помалкивайте.

— Это еще доказать надо, — процедил Кислов.

— Доказать? — переспросил Фадеев в обычной своей манере, то есть нагло, нахраписто. Наконец-то снял маску. — Ты в каком веке живешь, парень? У нас сейчас, сам знаешь, всё куплено-перекуплено. Зачем доказывать-то?

— Не пойму, что вы от меня хотите? — сказал Кислов.

— Отзывай Новикова, пока он дел не наделал, — ответил Фадеев. — Я лично гарантирую его безопасность и восстановление на работе.

— Новоселов только и ждет, когда Андрей вернется, — вяло сказал Кислов. — Ладно, попробую что-нибудь сделать, хотя и не знаю, где он.

Надо же каким-то образом избавиться от этого нахрапистого типа. Угодить, наобещать, лишь бы отвалил.

— А что тут гадать-то? — Фадеев вынул из кармана мобильник, потыкал толстым пальцем в маленькие кнопки, подмигнул Кислову и после некоторой паузы сказал в трубку: — Где наш мальчик Андрюша? Нужен адрес.

Жестом показал, что ему нужны бумага и карандаш.

Написал под диктовку абонента: «Верх. Масловка, д.11, кв… В этой же квартире труп Дударева Семена Адамовича».

Хитро посмотрел на Кислова, спросил, закрыв рукой трубку:

— Дальше писать?

— Не надо, — сказал Кислов. Про то, что Дударев, фигурировавший в сводке Новикова, уже труп, он не знал, однако и без этого информации было достаточно. Но, черт возьми, как? Вот это колпак так колпак. Надо срочно вытаскивать Андрюху, он там как волосок на лысине.

— Одного не пойму, — произнес Кислов. — Вы же крутые. Вам же человека убрать — раз плюнуть. Что вы со мной цацкаетесь, с Андреем? Шлепните, да и всё.

— Обижаешь, начальник, — сказал Фадеев. — Думаешь, если при деньгах, то совсем уже пеньки? Ан нет, соображаем что почём. Зачем же убирать человека, если он может пригодиться? Нам, крутым, умные ребята нужны, особенно те, что профи.

Это было весьма неожиданно. Круглов, наблюдающий за тем, как в открытое окно с волной горячего воздуха влетела пушинка и собралась припарковаться аккурат на фадеевской маковке, даже вздрогнул.

Спросил этак недоверчиво:

— Предлагаете работу, что ли?

— А чо такого?

— И сколько в месяц?

— Зависит от продуктивности, — ответил Фадеев. — Иное задание тянет и на двадцать тыщ баксов.

— А ежели нет задания, хоть ты тресни, сколько будет в месяц?

— Минимум пара тыщ.

— Отчисления в Пенсионный Фонд предусмотрены? — деловито спросил Кислов.

— Ты до пенсии еще доживи, — сказал Фадеев. — Шучу, шучу, предусмотрены.

Встал, чувствуя себя уже хозяином положения, потянулся, сладко зевнул и вдруг судорожно закашлялся — давешняя пушинка втянулась ему в пасть. Перхал он всё мучительнее и мучительнее, до слез из глаз, побагровел, бедняга, от натуги.

Кислов принялся охаживать его кулаком по спине, троглодиты от гулкого стука всунулись в дверь, чувствуется — перепугались за босса.

Но вот один из ударов достиг цели, Фадеев наконец-то смог вздохнуть. Вытер ладонью глаза, сказал сипло:

— Аллерген тут у тебя какой-то.

Кислов не стал возражать.

— На подумать срок неделя, — хрипловато распорядился Фадеев. — Потом, как положено, составим договор. А Андрюху отзови сегодня же.

Кислов кивнул.

Фадеев со своими уродами укатил на черном Лендровере, Кислов же сел за стол и призадумался. И такой никчемной, пустой показалась ему вся эта затея Уханова, а по совокупности такой бесполезной и мелкой представилась нынешняя его работа, что стало жалко себя, дурака. Бирюльки какие-то, детсад с совочками и песочком. То ли дело крутые. Всё у них, у хозяев жизни, схвачено до мелочей. Зачем что-то доказывать, когда суд и прокуратура куплены со всеми потрохами. Собирать, понимаешь, вещдоки, увязывать концы с концами, ночей не спать. Сказано, что Андрюха лазил на дачу Фадеева, значит, присаживайся, Андрюха, в кутузку лет этак на пять. И не надо доказывать, что Андрюха виноват. Но это ладно, это издержки полоумного капитализма, заквашенном на пожравшем самого себя самоедском социализме. Нынче люди полюбили деньги так, что их катастрофически не хватает, даже если у тебя миллион. Разговор о другом. О том, что всё диким образом поменялось, и паханы владеют ситуацией гораздо лучше, чем специально обученные чекисты. Откуда, спрашивается, какому-то Фадееву, которого дальше Пазелок никто не знает, известно, где в данный момент находится осторожный и хитрый, как китаец, Андрей Новиков? До Москвы, считай, семьсот верст, но крутому Фадееву на это начхать, у него есть умная мобила, которая даст ответ на любой вопрос. Каким образом — её, мобилы, дело, может к ней приставлен супермозг? Нет, серьезно, это ж надо всё так схватить, что иной неглупый чекист чувствует себя дурак дураком.

Вздохнув, Кислов принялся составлять внеочередное электронное послание Уханову. Вкратце описав сегодняшний разговор с Фадеевым, он предложил на время вывести Андрея из игры. Приглашать Новикова в Пензу не стал, потому что через того же Юру Кузнецова хотел разобраться, что за гады следят за каждым шагом пензенского чекиста.

Отправив послание, он тут же набрал небольшой текст Кузнецову, а поскольку электронная почта работает быстрее обычной, ответ он получил через пять минут. Далее они общались через неизвестный сервер более ретиво, обмениваясь короткими сообщениями со скоростью умудренных опытом телеграфисток, мы же дадим эту скорострельную переписку в протокольном варианте.

Кислов: «Подробности у шефа. Фадеев знает о каждом телодвижении Андрюхи»

Кузнецов: «Не врубился»

Кислов: «Про Дударева слыхал?»

Кузнецов: «Ага. От Андрея»

Кислов: «Фадеев знает, что Андрей у Дударева»

Кузнецов: «Ни фига себе. Там еще четыре уголовника, Андрюха запер их в ванной»

Кислов: «Может, Фадеев разговаривал с ними?»

Кузнецов: «Разберемся»

Кислов: «Если не с ними, то с кем? Фадеев требует, чтобы я отозвал Андрея»

Кузнецов: «А по ушам он не требует?»

Кислов: «Помоги найти орлов, которые следят за Андреем. Без этого наша акция — чистая афера»

Кузнецов: «Так в этом-то вся соль. Может, переключим на них Андрея? У него это здорово получается»

Кислов: «Ни в коем случае. Андрей будет живцом»

Кузнецов: «Людей нету. Нас всего двое. Подключайся?»

Кислов: «Есть одна идея».

Глава 19. Добровольное признание

Какой-то сосед-умник опередил, вызвал ментов.

Представьте себе удивление Новикова, когда он, открыв на звонок входную дверь, увидел перед собой трех лбов в милицейской форме. Сзади, пытаясь заглянуть в квартиру, прыгал и выглядывал из-под ментовских подмышек этот самый умник — маленький шустрый старичок с седым хохолком на голове.

— Вы Дударев? — спросил ближайший мент.

— Да какой он Дударев? — заволновался умник. — Ворюга это.

— Не мешайте, сказал ему мент и вновь повернулся к Новикову: — Ну, так?

— Майор Сергеев, — ответил Новиков, показав удостоверение и тут же спрятав его в карман.

— Нет уж, позвольте, — мент протянул руку, требуя удостоверение для более тщательного осмотра. — Что вы волнуетесь?

— Я не волнуюсь, — усмехнулся Новиков, не двигаясь с места и всё так же перегораживая дверь. — А вот вы, лейтенант, вмешиваетесь в операцию.

— Нет, волнуетесь, — сказал мент и вдруг как ломанет на Новикова. А следом за ним и два других лба.

Андрей благоразумно отступил в сторону, а перед носом умника, которого какая-то сила всасывала в квартиру, захлопнул дверь.

Урки в ванной заткнулись, почувствовали, что наступил переломный момент. Начнется рубка — вот тут-то под шумок авось и получится смыться.

— Тырим, майор Сергеев? — ядовито сказал лейтенант, кивнув на «Самсунг». — Операцию он проводит! Хозяина что — в ванной запер? В рот вонючую портянку засунул, чтоб не орал? Ну-ка.

Взялся за щеколду, чтобы открыть дверь, но тут сержант разглядел в гостиной недвижимого Дударева и тревожно воскликнул:

— Трупешник, товарищ лейтенант.

Как-то не вязался его юношеский тенорок с мощной фигурой и тугощекой губастой нагловатой физиономией.

Лейтенант ласково взглянул на Новикова и, снимая с пояса браслеты, заботливо произнес:

— Ручки, товарищ майор.

Тут бы не миновать рубки, но в дверь тренькнули три раза.

— Открывайте, — насмешливо сказал Новиков, и не подумав подставлять руки. — А то в момент вышибут.

Сержант открыл и тут же отлетел к стене, хотя вошедший в квартиру человек вроде бы и не делал резких движений. Был он среднего роста, поджар, имел худое лицо аскета и пронзительный взгляд исподлобья. Ему можно было дать все сорок, на самом деле не было и тридцати. Это и был тот самый смекалистый чекист по фамилии Гуцало, который на пару с Кузнецовым работал на Уханова.

Следом за ним в коридоре возник еще один комитетчик, повыше и поплотнее, который, заприметив в руках у лейтенанта наручники, простодушно сказал:

— Опять ты, Васин, злобствуешь. Как ни увижу, то надеваешь браслеты, то снимаешь браслеты. Прицепи их себе на пупырь и успокойся.

Васин, побагровев, только и нашелся что пробурчать:

— Разрешите идти, товарищ майор?

— Идите, — разрешил комитетчик, однако вмешался Гуцало, который небрежно, не глада на раздавленного Васина, осведомился:

— Тебе майор Сергеев не объяснял, кто он такой?

— Я его в лицо не знаю, — угрюмо ответил Васин. — А удостоверение можно и в газетном киоске купить.

— Пороть вас мало, — сказал Гуцало и жестом показал — проваливайте.

Менты пузатыми пингвинами засеменили на выход. Шедший последним сержант неожиданно пискнул: «До свидания», — вызвав у комитетчиков гомерический хохот.

— Суров ты с ними, — сказал плотный.

— С ними только так, — ответил Гуцало. — Зато потом от усердия в лепешку расшибутся.

Спустя минуту, они истово обшаривали квартиру, пытаясь найти следы коротышки, чьи шаги Новиков слышал по телефону. В то, что этим коротышкой мог быть мальчишка с кожаной папкой, Новиков не верил. Тому были свои причины. Пацан был пятым в гоп-компании взрослых мужиков, такому обычно отводится роль форточника. Но в форточку на третьем этаже не больно-то полезешь — высоковато, а тут еще разгар буднего дня, по двору болтается масса всякого люда, нет, не то. Мальчишка конечно же в квартире побывал, прихватил папку, однако дверь к тому времени была открыта. Замок вскрыли ювелирно, не оставив следов. Одно из двух — или это какая-то суперотмычка, или дубликат ключа. Первое исключается, поскольку самая навороченная суперотмычка у него, у Новикова. Остается дубликат. У урок дубликата быть не может, скорее всего здесь они появились по наводке. Кто-то, скажем тот же умник, оповестил, что дверь не закрыта.

Стоп, сказал себе Новиков, которому досталась гостиная с застывшим в кресле Дударевым. Эк тебя, дурака, понесло. Ну при чем здесь умник? Пристегни сюда еще и Васина — хороший компот получится.

Опустившись на карачки, он полез под стол, рядом с которым стояло кресло с Дударевым, и наступил коленом на какую-то твердую неприятную выпуклость, причинившую острую боль.

Это был маленький черный игральный кубик, который при ближайшем рассмотрении оказался вовсе не пластмассовой безделушкой из детской игры, а изящной вещицей из слоновой кости, покрытой черным лаком, с аккуратно позолоченными крошечными лунками. Нумерация была стандартная — от одной до шести лунок на каждой грани.

Вещице этой в жилище богобоязненного атеиста (странноватое сочетание) Дударева было явно не место.

— Начальник, — заунывно сказали из ванной комнаты. — Добровольное признание…

Выпущенная на волю четверка представляла собой жалкое зрелище. Из громил выпустили пар, громилы были вяли, потны, рожи красные, вздувшиеся. Не мудрено — из-за раскаленной сушилки в крохотной закупоренной комнатерке было жарко, как в сауне. К тому же переизбыток сероводорода — нервы-то ни к черту.

Выпустил их Гуцало, чей горящий взгляд заставил вздрогнуть борца сумо.

— А-а, Туча, — узнал Гуцало. — Не ожидал.

— Первый и последний раз, — невнятно пробормотал Туча. Чудовищно распухшая челюсть у него плохо двигалась. — Бес попутал.

— Туши свет, — сказал Гуцало. — Один охранником у авторитета, другой налетчик. А ведь мастера спорта. Эх.

Махнул рукой и сопроводил четверку в гостиную, на диван, где они сели тесной разномастной кучкой, стараясь не смотреть на стоявшее напротив кресло.

Новиков всё еще хлопотал под столом, дав себе твердое слово, что как только освободится — немедленно купит фонарь.

Из спальни с пустыми руками пришел майор, кивнул Туче, который совсем помрачнел, сказал радушно:

— Ну что, ребятки? Давайте ваше признание.

Небритый посмотрел на Тучу, тот кивнул, разрешая. Всё ясно, кто здесь главный.

— На хату эту навел пацаненок, — сказал небритый с акцентом. — Дяденьки, говорит, хотите заработать? А кто ж не хо…

— Молдаванин? — перебил его Гуцало.

— Как и вы, гражданин начальник, — ответил небритый.

— Как звать пацаненка?

— Да кто ж его знает. Мы сидели на лавке тут неподалеку, он подошел. А чо — жрать-то охота.

— Прямо вот так вчетвером и сидели? — уточнил Гуцало, в упор глядя на мощного Тучу.

— Не, ну это не важно, — нараспев протянул молдаванин.

— Важно, рявкнул Гуцало. — Говори, как было, может и отпущу. Я враньё за версту чую.

«Да уж, — подумал про себя Новиков, собираясь вылезать из-под стола. — Такому в лапки угодить — не дай Бог».

Хлоп — под пальцы попал какой-то предмет с колющей кромкой. Это было золотое колечко с витым украшением и маленьким бриллиантом.

Новиков сунул его в карман, в компанию к кубику, и выбрался из-под стола.

Молдаванин, путая русский язык с родным, нес какую-то ахинею, Гуцало слушал с кривой ухмылкой. Ясно, что не верит ни единому слову.

— Заткнись, — сказал вдруг Туча. — Короче, было так. Сидим в сквере, пивка охота, а бабок ноль. Тут подбегает пацан, кажется Петька, и говорит, что можно заработать. Кто откажется, когда пивка охота? Приходим, стало быть, сюда, дверь открыта, но не нарасхлябь, а чуть-чуть. Петька говорит — давайте шустро, пока ветер без сучков, я внизу покараулю, шумну, если что. И в квартиру шасть. Мы за ним. Он хапнул какую-то папочку и на выход, а мы, значит, приступили. Вот.

— К чему приступили? — вмешался Гуцало. — К воровству?

Глава 20. Я по поводу трупа

Слушать было не интересно, ясно, что налетчики ничего не знали. Человек, который их подставил, действовал просто и надежно, соразмеряясь с уровнем ментов. Вот вам, ребятки, труп и вот вам, не отходя от кассы, исполнители. Убийство с целью ограбления — что тут думать?

— Ну, так я пошел? — сказал Новиков криво сидящему на стуле позевывающему майору, которого признания бандюг вгоняли в скуку.

— Что-нибудь раскопал? — спросил майор.

— Да нет, соврал Новиков.

— Далеко не пропадай, — сказал майор и зевнул так, что едва не вывихнул челюсть…

У метро Новиков купил горячую слойку с грибами, сжевал её и понял, что голоден. Тут же в соседнем киоске купил у армянина венскую колбаску в лаваше. Пока южный человек руками в прозрачных перчатках готовил блюдо, то есть помещал дымящуюся колбаску на лаваш, посыпал её чем-то вроде риса, добавлял жгучей корейской морковки, сдабривал майонезом и кетчупом, сворачивал лаваш толстой аккуратной трубочкой, всё было прекрасно, всё возбуждало аппетит, но стоило от трубочки откусить, как немедленно возникла злость на колбаску, на торгаша и на дружественную нацию, которая наводнила столицу ничего не умеющими прихлебателями. Захотелось подойти и сказать в толстое плохо выбритое лицо: «Ты свою маму стал бы этим кормить?» Короче, колбаску, состоящую из жил и хрящей, упакованных в толстую непрожевываемую оболочку, Новиков зашвырнул в кусты. Следом метнулась шмыгающая туда-сюда шелудивая собачонка, но есть халявную вкусняшку не стала, лишь выразительно посмотрела на Новикова и уковыляла прочь. Между прочим, белое крошево, которое Андрей принял за рис, оказалось прокисшей капустой.

Лаваш с капустой последовал в урну, а Новиков направился в метро. Общепиту он больше не доверял, дома же и солома едома.

Новиков рассчитывал на бутерброд с колбасой и чай, однако оказалось, что холодильник в номере полон. Позвонив администратору гостиницы, он узнал, что набить холодильник распорядился Борис Викторович. Ну да, Уханов обещался навестить после 20.00, как же без закусона?

«Опять пить», — с тоской подумал Новиков, нарезая в тарелку твердой, как камень, сырокопченой колбасы. «А почему бы нет? — сказал он себе, намазывая на булку с маслом толстый слой красной икры. — По обычаю следует помянуть убиенных Ивана, Петра и Семена».

Потом он, запивая чаем, жевал бутерброды и думал, что не будь его, Новикова, Лисов, Шмака и Дударев до сих пор были бы живы, и завтра были бы живы, и послезавтра, и послепослезавтра. Продвижения по расследованию никакого, а людей нету. Ну, про никакого — это, может быть, чересчур, какое-то продвижение есть, но ведь не это главное. Трудно идти вперед, оставляя после себя кровавые следы, морально трудно.

Поев, он позвонил Арабесковым, проверить — живы ли. Ответила не мерзкая старуха, а молодая особа с очень приятным голосом. Бывают такие голоса, которые почему-то начинают волновать и будить странноватое предположение, будто ты эту женщину знаешь, но не дай Бог эту даму увидеть, обычно это совсем не то, о чем ты думаешь. Носатая, усатая, кривоногая уродина или, напротив, курносая брюхатая жаба. А если красавица отменная, то непременно дура.

— Э-э, — сказал Новиков. — Ираклия Борисовича дома нету?

— А вот и нету, — озорно ответила особа.

«Нет, не дура, — подумал Новиков. — Значит, усатая».

— Я — следователь Сергеев, — сказал он. — А вы кто?

— Сестра Ираклия Борисовича, — ответила особа. — И что дальше, следователь Сергеев?

Ираклий — мужик красивый, холеный, почему сестра должна быть кикиморой?

— Вы, разумеется, Катя, — сказал Новиков. — У Ираклия Борисовича всё в порядке? Я имею в виду — дома, на работе? Никто незнакомый не звонил, в квартиру не ломился?

— Бабуля жаловалась, что какой-то уголовник на днях доставал, — Катя хихикнула. — Говорит, назывался следователем. Случаем не вы?

— Бабуля шутит, никакой я не уголовник, — возразил Новиков. — Стал бы Ираклий уголовника кормить.

— Так это вы весь компот выпили? — догадалась Катя. — Бедная девушка приходит домой, мечтая о холодном компотике, а его и след простыл. Так, так, так.

— Возмещу кока-колой или фантой, — сказал Новиков, понимая, что для первого раза достаточно, что вовсе ни к чему гнать лошадей. — Рад, что у Ираклия Борисовича всё в порядке. До скорого.

— До скорого, — озадаченно ответила катя.

Положив трубку, Новиков вынул из кармана утаенные от чекистов вещдоки. Игральный кубик мог принадлежать кому угодно и нес на себе единственную информацию — отпечатки пальцев, а вот перстенек с бриллиантом явно принадлежал женщине с изящной ручкой. Что делала у пенсионера Дударева женщина хрупких форм и почему она сняла колечко? Не могло же оно само собой соскочить с пальца.

Отчего же всё-таки погиб Дударев?

Новиков набрал номер Кузнецова.

— Покоя от тебя нету, — проворчал тот. — Пожрать спокойно не даешь.

— Ты жрешь на рабочем месте? — уточнил Новиков.

— В столовке. Только намылился, а тут ты.

— Я по поводу трупа, — сказал Новиков. — Не терпится узнать, отчего помер Дударев? Труп все еще на объекте или едет в морг?

— Сволочь ты, Андрюха, — прогундосил Кузнецов. — Я на котлету настраиваюсь с макаронами, а ты мне всё про труп да про морг. Совести у тебя нет, товарищ.

— Стало быть, Юрий Николаевич, ты мне про результаты вскрытия-то звякни, — сказал Новиков. — Не котлетой же он в конце концов поперхнулся, Дударев-то. Ко мне после восьми прибудет Викторович, вот ты и звякни. Как думаешь, к тому времени с трупом управятся?

— Эх, товарищ, товарищ, — укоризненно произнес Кузнецов. — Никакого в тебе сознания, сплошной трудовой порыв. Ладно, звякну. Кстати, мизантроп фигов, ты ничего от моих людей не припрятал?

— В каком смысле? — спросил Новиков, поднеся к носу колечко.

Умеют же делать. Всё гладенько, прилизано, будто одно целое, даже бриллиантик выглядывает из золотой розочки так, точно здесь родился и вырос.

— Вёл ты себя, товарищ, как-то воровато, — объяснил Кузнецов. — Чуть что — в карман. Так что ты там, дорогуша, прикарманил?

— Бред, — твердо возразил Новиков. — Кроме шуток — звякни. Это важно.

— Звякну-звякну, — с намеком сказал Кузнецов и повесил трубку.

Остались неохваченными Моллюсков и Рубинов, с бараном Дураковым, в смысле дураком Барановым вопрос ясен. В принципе, всё идет весьма оперативно, скоро и делать будет нечего. «Караул, — подумал Новиков, набирая номер Гордеевой. — Ни одной серьезной зацепочки. Николаичу хорошо, он на госслужбе, а мне куда, если уволят?»

— Алло, — донесся из трубки женский голос. — Говорите быстро.

– Следователь Сергеев, — сказал Новиков. — Я опять по поводу Лопатина.

— Ничем не могу помочь, — деловито ответила дама. — У меня совещание.

— Или повестка в прокуратуру, или личная встреча, — предложил Новиков. — Выбирайте.

— Что вы меня пугаете? — сердито сказала дама, потом, одумавшись, шепотом произнесла: — Ладно, через полчасика.

— Где?

— Метро «Кузнецкий Мост», буду ждать у выхода на улице. Специально, чтобы узнали, прихвачу красную папку.

— Вы с ней будете, как белая ворона, — пошутил Новиков.

— Точно, я в белом платье…

«Это хорошо, — сказал себе Новиков, вешая трубку. — Могла бы послать куда подальше, и что тогда делать?»

Так, время еще есть, нечто опять позвонить Рубинову? Или уж до завтра? Да нет, лучше сегодня.

Тягучие, долгие гудки, ясно, что дома никого нет. После восьмого гудка Новиков вознамерился повесить трубку, но вдруг что-то щелкнуло, и густой бас сонно произнес:

— Какого черта?

— Следователь Сергеев, — сказал Новиков мужественным голосом, но всё равно получилось пискляво, худосочно и ненадежно, до того солиден был бас. — Вам знаком депутат Лопатин Валерий Викторович?

— Так он же, вроде, помер.

— Вот именно, — сказал Новиков. — Мы можем встретиться?

— Э-э, — пробасил Рубинов. — К себе пригласить не могу — бардачок-с, а выйти на улицу не осмеливаюсь, походка подводит. Вот где-нибудь денька через два-три, когда запасы кончатся, может что-то получиться. Вас устроят три-четыре дня, а лучше неделя?

«Вот хмырь обходительный», — весело подумал Новиков и сказал:

— Сегодня всё равно не получится, а завтра ждите где-нибудь часиков в одиннадцать. С мировым закусоном и малосольной рыбкой. Бардачком меня не удивишь.

— В одиннадцать, с малосольной? — задумчиво повторил Рубинов. — Это вечером, что ли?

— Днем, днем.

— Замётано, — пробасил Рубинов. — Живу я, стало быть…

Новиков сказал, что знает, попрощался и довольно потер руки.

Что ж, пора было отправляться на встречу с деловой дамой.

Глава 21. У меня что — курятник?

Дама была среднего роста, красивая, загорелая, с забранными на затылке в пучок каштановыми волосами. Белое платье просвечивало, подчеркивая достоинства отменной фигуры. Роскошная такая, дорогая, видать, женщина, с видавшей виды картонной красной папкой в руках.

— Еле узнал, — сказал Новиков, подойдя. — Красная папка не так бросается в глаза, в следующий раз возьмите весло.

Дама смерила его презрительным взглядом с головы до ног, потом обратно, и вдруг, подобрев, улыбнулась.

— В следующий раз, молодой человек, я надену на голову черный чулок. Если он, этот следующий раз, будет. Ну, спрашивайте, а то рабочий день еще не кончился.

— Пойдемте, что ли, к ЦУМу, там лавочки, — предложил Новиков.

— Нет уж, сказала она. — Давайте здесь и, пожалуйста, побыстрее.

— Как давно и сколько вы были знакомы с Лопатиным? 0 вздохнув, спросил Новиков.

— Это допрос? — мгновенно нашлась она.

— Упаси Бог. Со смертью Валерия Викторовича не всё гладко. Помогите нам, если он вам был не безразличен.

Она пристально посмотрела Андрею в глаза. Да, вот это взгляд, не раздумывая шубу купишь или машину, если, конечно, при бабках. Разумеется, уже не девушка, не юная дура, но до тридцати, пожалуй, еще далеко. Лет, может быть, двадцать пять, двадцать шесть. Хотя, с другой стороны, сказала, что «у меня совещание». Не у нас, а у меня, значит, при должности. Впрочем, ну и что, что при должности, если депутат Госдумы — хороший знакомый? Тогда ничего в этом странного нет, у нас нынче министры моложе тридцати, так как чьи-то хорошие знакомые.

— Вижу, не врете, — сказала она и протянула руку. — Тамара.

— Андрей, — бухнул он, забыв, что Сергеева зовут Владимир Андреевич.

Поморщился, осознав свою оплошность, но поправляться не стал. Если дело дойдет до личных документов, то можно отболтаться — ошибся, мол, от такого знойного взгляда, а сейчас наводить тень на плетень смерти подобно.

Ручка у нее была маленькая и неожиданно сильная.

— Занимаетесь спортом? — спросил он.

— Карате, — ответила она.

— Помогает?

— Еще как.

— Кому была выгодна смерть Лопатина?

— Да кому угодно, подумав, ответила Тамара. — Тому же Руденскому. Тому же Завьялову.

— Завьялов — это кто?

— Вот видите — не знаете, — усмехнулась Тамара. — Миллионера — и не знаете.

— Он депутат?

— Разумеется. С двойным гражданством, вторая родина — Англия. Если что, садится в свой самолет, и ищи ветра в поле. Англия своего не выдаст.

— Так, так, так, — сказал Новиков, сделав запись в блокноте. — И где же Лопатин перешел дорогу Завьялову?

— Где — не знаю, но друг друга поливали будь здоров, — ответила Тамара.

— А с Руденским что?

— Взаимная любовь, аж до гроба. Сперва дружили — не разлей вода, потом что-то произошло, что — не знаю, и всё, полный разрыв. Я же их обоих прекрасно знаю, каждый сам по себе нормальный, вменяемый человек, но как заговоришь с Валерой о Руденском — сплошной аврал. Багровеет, глаза бешеные, ищет нож или палку поувесистей. И наоборот.

— Так, может, дело в вас? — предположил Новиков. — Не поделили предмет обожания?

— Может быть, — согласилась Тамара. — Но, по-моему, тут дело более серьезное. А какое — не знаю.

— Вот и узнайте, — сказал Новиков. — У того же Руденского.

Тамара посмотрела на него, как на дурака.

— Шутить изволите, молодой человек? Может, сразу спросить: ты зачем, ирод, убил Валерку Лопатина?

— Да, пожалуй вы не потянете, — с сожалением произнес Новиков.

— Чего не потяну? — спросила Тамара.

Попалась-таки на крючок. Они, эти горделивые, сызмальства доросшие до начальников, страсть как не любят, когда в них сомневаются.

Раскрутить Руденского, — ответил Новиков. — Тут голова нужна, а не курятник.

— У меня что — курятник? — вознегодовала Тамара и вдруг, смекнув, хитро прищурилась. — Я вас поняла, следователь Сергеев. Вы не такой простачок, как кажетесь. Шантажируете бедную старушку?

— Разве я вас шантажирую? — деланно удивился Новиков. — Дело добровольное. Ну что, возьмете на себя Руденского? А я займусь Завьяловым.

— Вы же, шантажисты, так просто не отстанете, — сказала Тамара. — ладно, попробую. Кстати, это вам.

Она протянула Новикову красную папку и направилась ко входу в метро.

— В понедельник звякну, — крикнул вдогонку Новиков…

В папке находилась записка, на которой крупным размашистым почерком было написано: «Вы такой же следователь, как моя бабушка футболист». Хоть стой, хоть падай с этими красивыми женщинами.

Было около пяти, до восьми времени навалом, и Новиков решил съездить на Пражскую. Красную папку он сунул в урну, а записку Тамары в карман. На всякий случай.

Глава 22. Всё тот же четверг

Чертаново встретило Новикова затянутым серыми тучами и мелким противным дождем. Будто в другой город приехал. Дождь нарастал, и он, ругнув себя, что не прихватил зонт, поспешил на автобусную остановку, на которой проторчал битых пятнадцать минут. За эти четверть часа в своей легкой рубашке с коротким рукавом он успел продрогнуть, поскольку из какой-то географической дыры, вредной, между прочим, дыры, заполярной, примчался вдруг шквалистый студеный ветер, и дул, паразит, не переставая.

В автобусе Новиков малость отогрелся, а когда, проехав пять остановок, вылез, вновь над головой светило солнышко и небо быстро расчищалось.

К счастью, человек, с которым он должен был встретиться, уже находился дома. Между прочим, на сегодня он взял отгул, можно было приехать и пораньше. Но отгул он, разумеется, взял не ради душки Новикова, а потому, что завтра от своей маменьки приезжала жена, нужно было прибраться и набить холодильник мясом и овощами.

Звали человека Николай Карпович Моллюсков. Был он сутул, сухопар, немногим старше пятидесяти, а к Лопатину имел такое отношение, что был его официальным помощником по думским делам.

В квартире было чистенько, но одуряющее несло застарелой брагой и табачищем. «Пьет, — подумал Новиков. — Вон мешки-то под глазами какие».

Моллюсков усадил гостя на диване, сам сел в кресло. Вел он себя как-то нервозно, видно было, что жалеет о своем согласии на встречу.

— Стало быть, вдвоем с женой живете? — спросил Новиков, продолжая начатый еще в коридоре разговор.

— Ыгы. Сын живет отдельно. Он у меня крутой, Вовка-то. Все Вовки крутые, Вованы одним словом.

— На двоих двухкомнатная квартира — нормально, — сказал Новиков. — Сколько она сейчас стоит, если не секрет?

— А вы точно следователь? — засомневался Моллюсков, барабаня пальцами по подлокотнику. — Вопросы какие-то странноватые.

Да, действительно, прав мужик. Хотел успокоить, временно переведя беседу в бытовое русло, а получилось как всегда. Бдительное у нас нынче население, особенно москвичи.

— Хорошо, тогда не будем крутить вола за хвост, — произнес Новиков и сжато рассказал о том, что ему известно по делу Лопатина. Без цифр, конечно, в общем, но получилась довольно-таки одиозная картина.

— Вы сами на всё и ответили, — сказал Моллюсков, пожав плечами. — Стоило приезжать?

— На что, простите, я ответил? — уточнил Новиков.

— На то, что Лопатин вышел на какую-то тайную организацию.

— Я этого как бы не говорил.

— Но это как бы подразумевается.

— Я, знаете ли, привык оперировать фактами, — сказал Новиков.

— А логику вы не признаете?

— Значит, вы утверждаете, что Лопатин вышел на какую-то тайную организацию.

Жалеючи посмотрев на него, Моллюсков кивнул.

— А что это за организация? — спросил Новиков.

Моллюсков вдруг вжался в кресло и оттуда, из глубины, невнятно сказал:

— Умоляю, не надо об этом. Вам мало Лопатина?

Знает, стервец, подумал Новиков. Но почему тогда жив? Или это не знание, а чистой воды логика?

— Боитесь? — простодушно спросил Новиков. — Нас никто не слышит. Если это такая тайна, то напишите. Я прочту, а вы бумажку сожгите. А, Николай Карпович?

— Вы не понимаете, забормотал Моллюсков из своего кресла. — Они приходят, и вскипают мозги, а из ушей льется кровь. Это не просто больно, это чудовищно больно. Оставьте, забудьте это, бегите из Москвы, пока они к вам не пришли.

— Может, вызвать врача? — озабоченно сказал Новиков, вставая. — Вам надо меньше пить, Николай Карпович.

— Если не пить, еще хуже, — глухо отозвался Моллюсков. — Рано или поздно они придут. Все мы у них на крючке, особенно те, кто знают.

— Бред какой-то, — сказал Новиков, понимая, что своими вопросами стронул в тайных глубинах сознания Моллюскова некие рычаги, как бы перевел стрелку, и поезд несчастного Карповича помчал в полную страха и отчаяния черноту.

Бедный, бедный Моллюсков.

— Успокойтесь, — сказал Новиков. — Никто к вам не придет. Все будет хорошо, завтра приезжает ваша жена, у вас крутой сын Вовка, который вас в обиду не даст. Я ничего не спрашивал, вы мне ничего не говорили. Что еще? Пореже увлекайтесь спиртным, даже если компания очень хорошая. А в одиночку вообще завяжите, это плохо кончается.

— Бросьте это дело, — тихо ответил Моллюсков. — Бегите куда-нибудь в Сибирь, пока вас не зацепили. Вы еще молодой человек, это мне всё равно. В Москве вас быстро вычислят, если уже не вычислили.

— К сожалению — это моя работа, — сказал Новиков. — Больше я вас не побеспокою.

Он ушел со смешанным чувством удовлетворения и горечи. Пожалуй, эти странные, метафизические «они» как нельзя более полно объясняли всё, что происходило по делу Лопатина. Это вызывало удовлетворение, хотя никаким образом не укладывалось в рамки стандартного рапорта. Горечь же возникала оттого, что «они», кто бы это ни был, сломали пусть незнакомого, но вызывающего сострадание Моллюскова. У него был такой затравленный, такой беспомощный взгляд. Нет, этого человека трогать нельзя, это не свидетель, хотя знает он побольше сотни других свидетелей.

Итак, что мы предположительно имеем?

Существует некая международная организация, которую активно подпитывают уворованными у русского народа миллиардами отечественные подлецы. Организация эта закрытая по типу масонской ложи и снабжена мощными защитными структурами, которые неусыпно следят за её неприкосновенностью и неприступностью. Горе тому, кто узнал хотя бы миллиграмм тайны. Приходят «они», ну и так далее. В таком, примерно, аспекте.

Загрицын бы сказал: «Тут нам делать нечего, пусть этим занимается Явкин». Для сведения: Явкин — известный пензенский нарколог, кандидат медицинских наук, большой спец по сумеречным зонам сознания. Короче, врач, всю жизнь посвятивший алкоголикам и психам.

«Вот так полегоньку, понемножку топаем фиг знает куда, — сказал себе Новиков, испытывая некоторое смущение и неуверенность от того, что взялся за непосильную ношу. — Пожалуй, еще недельку повожусь, а там придется признаться — извините, мол, господин хороший Уханов, но дело абсолютно безнадежное. Против танка с кулаками не попрёшь. Чувствуется, там такая махина, такой слоняра, что стопчет в труху и даже не заметит»…

«Ну, хорошо, — подумал он чуть позже, погрузившись в набитый автобус. — Ну, скажу я это Уханову, а что дальше? В Пензу дорога заказана, к Кузнецову на работу не попадешь — московской прописки нет. В дворники? В охранники? В гас-тарбайтеры? Не=ет, парень, не гони лошадей. Что-нибудь да всплывет, не может быть, чтобы не всплыло. Там, где вода мутная, где нечисто, много всякой дряни водится. Подождем пока»…

Поэтому вечером Уханову он ничего не сказал, тем более, что тот пришел не один.

Глава 23. Вечер четверга

Ровно в шесть, едва закончился рабочий день, ливанул дождь. Именно на этот случай, хотя до дома была пара шагов, в шкафу хранился старенький замызганный зонт, с которым еще старший Кислов ходил на работу.

С зонтом под мышкой Игорь вышел на крыльцо. Под козырьком, засунув руки в брюки и съежившись, стоял какой-то приблатненный пацан. Всех их, которые с понтом, видно за версту. Актеры аховые, не игра, а сплошные ужимки, зато гонору-гонору.

Парень перегораживал дорогу.

— Извини, — сказал Кислов.

Обернувшись, тот расплылся в широченной улыбке и объявил:

— Привет. Провожу до дома.

— Ты кто? — строго спросил Кислов.

— Твоя охрана.

— Я ж тебя одним мизинцем, — сказал Кислов.

Парень был не Геракл. Жилист, конечно, но легковат, такие далеко-о летят, когда их зашвырнешь хорошим приемом.

— Обделаешься, — миролюбиво ответил паренек. — И потом, меня все блатные знают, со мной тебя никто не тронет.

— Хм, — сказал Кислов. — Охрана. А где спать будешь — на половичке? Чуть что — тяв, тяв, тяв.

— Не гони пургу, начальник, — процедил паренек и презрительно сплюнул. — Давай, топай, а то мне некогда. Я присмотрю.

— Обиделся, — примирительно сказал Кислов, раскрывая зонт. — Я, может, специально, чтобы тебя узнать. Иди под зонт, охрана. Тебя Гордеич, что ли, прислал?

— Ага, — ответил паренек, пристроившись рядом и стараясь идти в ногу.

— Сколько тебе?

— Скоро двадцать.

— Лет этак через пять, — съязвил Кислов.

— Ладно пургу-то. Через два.

— Как звать?

— Романом. Так себе имечко, графом попахивает.

— Каким графом?

— Естественно, Толстым. Он же у нас романы кропал, как помешанный.

Вот тебе и уличный урка, Льва Николаевича знает.

— Читал? — спросил Кислов, чувствуя себя этаким папашей, который экзаменует сына-недоросля.

— Читал, — ответил Роман и снова сплюнул. — Длинно, скучно. Мне у него «Севастопольские рассказы» нравятся. Тут я согласен с Хемингуэем.

Ёксель-моксель, ну надо же.

— Всё, — сказал Кислов. — Пришли. Дальше можешь не провожать, я сам поднимусь по лестнице. Там пусто, как видишь — кодовый замок. Держи зонт, пригодится.

Действительно, дождь припустил еще пуще.

— Я на помойке лучше найду, — пробормотал Роман, но зонт взял. — Стало быть, если куда вечером намылишься, звони Гордеичу, он пришлет охрану. А я завтра с утречка буду ждать. Ко скольки приходить?

Ага, спохватился, вновь перешел на простонародную речь. Занятный парень.

— Если дома делать нечего, приходи без десяти девять, — ответил Кислов. — Ну чего, Рома, давай пять, рад был познакомиться.

— Дык и я, — расплылся Роман, пожимая ему руку…

Из дома уже, чтобы не откладывать дело в долгий ящик, Кислов позвонил Фадееву. Сказал:

— Это Кислов. Готов подписать договор.

— Какой Кислов? — не понял поначалу Фадеев, но тут же поправился: — А-а, Игорек. Извини, друг. В Пензе Кисловых развелось, как блох на собаке. Гы-гы, это тебя не касается. Созрел, значит?

— Да, — твердо ответил Кислов. — Зачем, думаю, неделю ждать?

— Это верно. Андрюху отозвал?

— Не могу найти, — соврал Кислов.

— А чего искать-то? — лениво произнес Фадеев. — Попроси Уханова, и всего делов.

Всё, сволочь, знает.

— Ладно, — сказал Кислов. — Что за паренек этот Роман?

— Сын полка, — ответил Фадеев. — Так, стало быть, договор. Ага. Завтра в полдень жди…

Уханов приволокся в начале девятого с каким-то невзрачным серенько одетым типом лет сорока. Поставил в кухне на просушку мокрый зонт, принялся хозяйничать с продовольственными припасами, перенося салаты, грибы, мясную и рыбные нарезки в столовую. Деловой такой, даже не познакомил типа с Новиковым. А тот, в смысле тип, молчун такой, и рад, сел себе в кресло, врубил торшер и принялся листать прошлогодний «Плэйбой». Пяток этих журналов валялись на журнальном столике как раз для таких вот молчунов.

Новиков в свою очередь расставил тарелки, стопочки, фужеры, разложил ножи, вилки, нарезал хлеба — всё, вроде бы, при деле. В один из моментов поймал вдруг на себе взгляд незнакомого гостя — тот его, похоже, изучал.

Выйдя на кухню, Новиков сказал хлопочущему со съестным Уханову:

— Это что, нынче так модно — не знакомить?

— Как, вы его не знаете? — удивился Уханов. — Это же Редутов, известный астролог. Я намеренно не познакомил, пусть вас исследует своими хитрыми методами.

— Что меня исследовать? — проворчал Новиков. — Я же не лошадь Пржевальского. Лошади, может, и всё равно, а мне неприятно. Могу в рыло дать, хоть он и Редутов.

— Ишь, распетушился, — усмехнулся Уханов. — Пойдемте, познакомлю, коль вам неприятно.

Редутов оказался славным малым, больше не пялился, видать — нужную информацию набрал, помалкивал, улыбался. Но когда, после того, как все насытились, Уханов попросил его поделиться соображениями по поводу будущего Андрея, он напустил на себя туману и принялся говорить медленно, нараспев, глядя прямо перед собой, точно читал невидимую книгу.

— Очень скоро смените обстановку, — сказал Редутов. — Упадете на дно, будете убивать. У вас будет много денег, не транжирьте их, положите на вклад. Придется постараться, чтобы вас не узнали знакомые, но при неудачном раскладе эта смена обстановки может означать печальное — вы погибнете. Нужно быть осторожным при обращении с автотранспортом. Вас может покусать собака и сбить лошадь.

— Пржевальского? — уточнил Новиков.

— Серьезнее, Андрей Петрович, — сказал Уханов. — Мотайте на ус, может пригодиться.

— У вас будут враги, — продолжал Редутов. — Но главный ваш враг в инвалидной коляске. Поскольку он инвалид, он очень злобен.

Редутов замолчал, вчитываясь в невидимую книгу, и буднично сказал:

— Одним словом, Андрей Петрович, при разумной осторожности ничего плохого с вами не случится.

«Это я и без тебя знаю, умник», — подумал Новиков, вслух же произнес:

— А поконкретнее нельзя? Моим племяшкам ваши коллеги нагадали, что одна замуж выйдет в 23, а другая в 27, но может и в 32. Одна должна родить великана в полпуда весом, другая уехать за границу и встретить там принца. Так вот, первая в 23 уехала за границу и вышла замуж за великана, но не родила, а сбежала назад. У второй с заграницей напряженка и с принцем полный отлуп. Я в том смысле, что нельзя ли поконкретнее: в каком году и желательно месяце я сменю обстановку, когда точно меня собьет лошадь и по какой улице Москвы мне не ходить, чтобы меня не переехал на коляске злобный инвалид?

— Вы непременно хотите, чтобы я вас напугал? — участливо спросил Редутов. — Извольте.

Вынул из нагрудного кармашка лист бумаги, развернул, положил на свободное место поближе к Новикову.

— Гороскоп, что ли? — спросил Новиков.

— Именно, — ответил Редутов. — Ваш гороскоп по вашим паспортным данным. Поскольку точное время рождения мне неизвестно, пришлось это время экстраполировать с помощью таблицы эфемерид. Вы родились в полчетвертого ночи. Верно?

— Верно, — отозвался Новиков, чувствуя, что сейчас его будут околпачивать, так как в этих натальных гороскопах он, спец по горно-водолазному делу, ни тпру, ни ну, ни кукареку.

Редутов же, водя чайной ложечкой по зодиакальному кругу, по расположенным на нем планетам, по пронумерованным римскими цифрами секторам домов, объяснял что-то про гармоничные и дисгармоничные аспекты, про программы присущих Андрею домов, про какие-то попятные планеты, лунные узлы, узлы в домах, — и всё это с пунктуальной дотошностью, которая наводила тоску. Тоску же это наводило оттого, что хорошего было мало. Проектировали Андрюху по отечественным лекалам, которые изначально были с брачком-с.

— Вот ваша смерть, — показал ложечкой Редутов. — Вот транспорт, вот собака, вот лошадь. Вот, кстати, женщина. Возможно, покончите с холостяцкой жизнью.

— После лошади-то? — вздохнул Новиков. — После инвалида?

— Предупрежден — значит, вооружен, — улыбнувшись, сказал Редутов. — Зная точку возврата, вы не будете её проходить, так что ничего страшного.

— Кстати, — вспомнил Новиков и повернулся к Уханову: — У вас есть такой депутат Завьялов…

Глава 24. Пятница. Рубинов

Пятница для Новикова началась с проливного дождя. Проснулся он без пятнадцати десять и сразу услышал за окном монотонный шум. Прошлепав босиком к окну, открыл жалюзи. На улице серо, мокро, а дождь ходит какими-то волнами — от ветра, что ли?

В одиннадцать надо быть в Лялином переулке у Рубинова. Это на метро до Курской, потом перебираешься на другую сторону Земляного Вала и по Яковоапостольскому либо Казенному переулку выходишь к искомому объекту. От гостиницы, как объяснил вчера Уханов, минут тридцать-сорок, поэтому Новиков не особенно торопился. Принял душ, побрился, тяпнул томатного сока, глядь, а уже 25 минут одиннадцатого. Быстренько побросал в пакет рыбы, колбасы, несколько баночек с салатами, мясной нарезки, маринованных грибочков, огурцов, помидоров. Пакет оттянулся, оттопырился, того и гляди порвутся ручки, поэтому часть закусона Новиков переложил во второй пакет и туда же поставил две бутылки «Посольской» водки. Подумав, добавил третью бутылку и вышел.

В начале двенадцатого он уже звонил в обшитую коричневым кожзамом металлическую дверь. Открыл ему не человек человечище: два метра росту, пузатый, усатый, плохо выбритый, к тому же в полосатых трусах до колен. Шевелюра и усы пышные, черные с проседью, а шерсть на груди без проседи, но не шибко густая. Где-то Новиков читал, что если у мужчины с шерстью на груди богато, то это к деньгам. Увы, здесь было не так. Квартира здоровенная, но какая-то неухоженная, замусоленная.

— А-а, — плотоядно вскричал человечище. — Малосольная рыбка.

И, деловито добавив: «Давай помогу», — выдрал пакеты из рук Новикова и отнес по скрипучим полам на кухню. Мокрый зонт не взял, упятился ему этот мокрый зонт, с которого капало.

— Чего стоишь? Проходи, — пробасил он из кухни. — Это всё мне? Царский подарок.

Да, вот это напор. Где-то этого великана Новиков видел, но не мог вспомнить — где?

— Зонт поставь на просушку, — посоветовал Рубинов. — Топай в правую комнату, это гостевая. Кстати, под вешалкой запасные тапки, не побрезгуй.

Чем-то похож на актера Диму Назарова, такой же колоритный, с первого взгляда внушающий доверие.

Кто? Вот в чем вопрос.

В гостевой пахло пылью. Мебель старинная, антикварная, такую уже нигде не сыщешь, разве что в музее. Гнутые высокие спинки, деревянные подлокотники, пузатый комод, огромный круглый стол посредине комнаты, абажур с кистями, полный анахронизм — зеркало в золоченой оправе на массивной тумбочке, и прочее, и прочее. На всём вековой слой пыли, хорошо еще паутины нет.

— Один живете? — проорал Новиков.

— Ась? — гаркнул из кухни Рубинов. — Ну да, один. Скукотища. Даже тараканы — и те не держатся.

Слышно было его так, будто он не в десяти метрах, а здесь, в комнате. Богатый голос. Голос!

Новиков прошел на кухню, где его, естественно, не ждали, и спросил:

— Вы не певец такой-то?

Он, разумеется, назвал сценический псевдоним, под которым певец был широко известен, но мы его в гуманных целях раскрывать не будем. Не изверги же мы, чтобы изгаляться над сказочно одаренным человеком, которому, увы, не повезло в жизни. Сейчас ведь таких большинство в немногочисленной армии истинно талантливых людей — сказочно одаренных, которым не повезло. Везет сейчас бездарным. Как говаривали раньше: «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами». Вот, пробились, заняли посты и перекрыли одаренным кислород. Но это так, к слову.

— Да, я певец такой-то, — ответил человечище. — Зови меня просто Антон, а то мы как-то не удосужились.

— Владимир, — соврал Новиков, поскольку сейчас он был следователем Сергеевым. — А почему же вы один? Такой прекрасный человек.

— Человек-то я прекрасный, — сказал певец, — но пью. Поэтому разведен. Слушай, давай на «ты», а то мне как-то неловко. И за обстановку неловко.

Он, между прочим, выставил всю принесенную Новиковым снедь на кухонный стол и наполнял ею тарелочки и вазочки, так что был при деле. Ну, никакой практичности у мужчины, ибо сразу всё не сьешь, в холодильнике провоняет, а ежели останется на столе, что вернее всего, то скиснет.

Тут надо объяснить, почему хозяину было неловко и почему Новикова здесь не ждали. Да потому, что это была не кухня, а чёрт-те что: склад рухляди и пустых бутылок. Всё было обшмыганное, занюханное, один только почерневший, залапанный, бывший когда-то импортным, но теперь свой в доску рассейский холодильник чего стоил.

— А ежели прибраться? — сказал Новиков.

— Не сто?ит, — отозвался Рубинов. — Через неделю субботник, тогда и наведем марафет.

— Зачем ждать неделю?

— Ты не понял, Вован, — сказал певец. — Придут ребята из «Большого» и «Малого», все дружбаны, сообща наведут марафет, потом мы это дело хорошенечко спрыснем, и здесь снова станет точно такой же свинюшник. Так что не сто?ит и пытаться. Я думаю, что Господь изначально замыслил, чтобы здесь в итоге образовался хлев.

— Дайте хоть бутылку открою, — пробормотал Новиков, чтобы не стоять столбом. Открыл, вслед за чем с уважением произнес: — Здесь всё такое старинное, специально покупали?

— Ну, коль открыл, наливай, — сказал Рубинов. — Нет, Вовчик, ничего я кроме холодильника и телевизора не покупал. Всё это в который уж раз перешло по наследству. Выбрасывать жалко, потому что добротное, нынче так не делают. Вот уж после меня, похоже, повыбрасывают. Один я, Вовчик, как перст, ни детей, ни родственников. Прикалываются тут какие-то шустряки, обещают поить и кормить от пуза, чтобы бумаги подписал, но я-то знаю — подпишешь, а через месяц тебя вперед тапками в крематорий отнесут. Завещаю эти хоромы «Большому», пусть кому-то из наших повезет. Ну, давай, друг, пока мухи водку не выдули.

Действительно, мух здесь было в изобилии. То сидели по углам, а тут вдруг устроили хоровод…

Короче, слово за слово, уже незаметно как и в гостевую перебрались, и полторы бутылки «Посольской» уговорили, а между тем третий час пополудни пошел, и разговоры всё ширились и ширились, и тем было видимо-невидимо, одна плавно перетекала в другую, третья же в уме держалась, но до Лопатина очередь никак не доходила, напрочь забыли про Лопатина.

— Бабками богат? — внезапно спросил Рубинов, которого осенила гениальная идея. — Пошли зеркала бить, тут в округе их полно.

— Это как? — не понял Новиков.

— Как раньше. Купец в ресторане глаза зальет, орет «Скольки?» Ему человек: «Пятьдесят рублёв». Он в зеркало бутылку ша-рах и тут же расплачивается.

— Кстати, — сказал Новиков, вспомнив вдруг про Лопатина. — Совсем из головы. Я чего пришел-то: вы же с Лопатиным были знакомы.

Рубинов откинулся на спинку стула, тот жалобно скрипнул, но и только. Новый стул, которыми нынче торгуют, от такой туши тут же бы и развалился.

Скрестив руки на груди, певец внушительно сказал:

— Понимаешь, Вовчик. Он взял надо мной, дураком, шефство. Пенсия у меня с гулькин нос, не заработал я, видишь ли, большую, да и раньше срока вышел, так вот он, добрая душа, деньжат подкидывал. Ты, случаем, не спонсор?

— Не-е, — заверил Новиков. — Он вам доверял?

— Как себе самому, даже больше.

— Не говорил, что его кто-то преследует?

— Э-э, — Рубинов призадумался. — Вроде нет. Хотя, постой-ка, говорил. И еще говорил, что скоро всех нас, олухов небесных, пронумеруют и прошнуруют, как документы в канцелярии. У каждого олуха на ясном челе будет стоять штамп. Никуда не скроешься.

— А кто его преследовал? — мягко напомнил Новиков. — Это важно, потому что умер он как-то внезапно. Неестественно, что помер, потому что был здоров, как бык.

— Да черт его знает, — искренне ответил Рубинов. — Разве ж сейчас вспомнишь? Стоп, стоп, вспомнил. Говорил про какую-то чертовщину, что все мы у этих чертяк под колпаком. Когда, мол, им надо, они тебя в любой дыре найдут. Тогда помрешь в муках и судорогах, а следов на тебе никаких не будет, только кровь из ушей. Либо вообще без следов. Слушай, Вовчик, так выходит — и до него добрались?

«Моллюсков, — подумал Новиков. — Слово в слово. Вот тебе и бред».

— У меня просьба, — сказал он. — Больше об этом никому. Не хочу, чтобы и к вам пришли.

— Не к вам, а к тебе, — поправил его Рубинов.

— Ко мне-то вряд ли, а к вам могут, — ответил Новиков.

Поржали, потому что это было из разряда: «Тэбэ пакет. Не тэбэ, а вам. Нам он нафиг не нужен, а тэбэ пакет».

— Ладно, дружище, — сказал Новиков, вставая. — Если что вспомните касательно Лопатина, зафиксируйте на бумаге, я завтра-послезавтра звякну.

Положив на стол три тысячи рублей, добавил:

— В спонсоры не гожусь, но без этого не обедняю.

— Ты куда? — запротестовал певец. — Так душевно сидели. Нет, нет и нет, категорически возражаю.

Тоже встал, хотел усадить силой, но Новиков увернулся, да так ловко, что великан хватанул своей клешней воздух и чуть не упал.

Новиков помог ему удержаться на ногах.

Пробормотав: «Дел полно, а я уже нажрамшись», — направился к выходу.

— И ты, Брут, — пробасил ему вдогонку певец. — Все покидают эту зверскую паскудную обитель.

Глава 25. Пятница. Ну, заходи, беженец

В полдень, как и было обещано, явился Василий Гордеевич и бухнул на стол увесистую папку.

— Это что? — осторожно спросил Кислов.

— Трудовой договор, — развалившись на стуле, ответил Фадеев.

На этот раз он был в черном: черная майка, легкие черные штаны с завязочками внизу, черная бейсболка. Загорелый, белозубый, чем-то похож на певца Буйнова. Простой русский миллионер, какой-нибудь менеджер из отдела продаж одет лучше.

— И сколько тут листов, если не секрет? — полюбопытствовал Кислов, который был облачен именно как этот самый менеджер: черные брюки, белая рубашка с коротким рукавом, черный галстук.

— Твоих два, — отозвался Фадеев. — Остальные тебя, чудака, не касаются.

— Ну уж вы прям сразу, Василий Гордеевич: чудака, дурака, му…, — пробормотал Кислов, открывая папку и вынимая два верхних листа.

Мда, договорчик оказался шельмоватый: все пункты на месте, всё вроде бы соблюдено, но формулировочка витиеватая, с некоторым подтекстом, можно прочитать и так и этак.

— Не пойдет, — сказал Кислов, взяв ручку. — Единственно верная цифра — это жалованье. Мои права, как работника, прописаны туманно. А вдруг вы меня, Василий Гордеевич, вздумаете турнуть?

— Я тебя и с договором турну, и без договора, — лениво ответил Фадеев, разглядывая потолок. — Главное чо? Оклад и чтобы страховая часть отчислялась — к пенсии. Это прописано. А остальное пусть тебя не колышит.

— Я разве ж против? — сказал Кислов, расписываясь.

— Пунктик одиннадцать внимательно прочитал? — спросил Фадеев, глядя уже в открытое окно, за которым было сумеречно и пари??ло — к близкому ливню.

— Э-э, — сказал Кислов, вновь читая пункт 11. — К работе приступить по договоренности с руководителем ООО, то есть с вами, но не позднее начала третьей декады текущего месяца. Это что же — с понедельника, что ли? Сегодня же пятница.

— Ага, — подтвердил Фадеев. — Есть проблемы?

— Налейкин, — сказал Кислов.

— А ты думаешь один такой хороший? — хохотнул Фадеев, укладывая договор в папку. — Сейчас мы и его завербуем. Или как там у вас, у чекистов, — перевербуем. Что там с Андрюхой?

— Всё так же, — ответил Кислов, поджав губы. — Поймите, человек действует самостоятельно и чихать хотел на мои е-мэйлы.

— Ну, ну, — сказал Фадеев. — Не уходи пока.

Стремительно вышел, оставив после себя легкий запах пота, приглушенный дорогим одеколоном. Или это одеколон такой — с налетом пота? Так сказать, для правды жизни.

Между прочим, в коридоре толклись фадеевские холуи, но уже без автоматов.

У Налейкина Фадеев пробыл минут пятнадцать, затем оба, хохоча и переговариваясь, ввалились в кабинет Кислова, который, как пчелка, трудился за компьютером.

— Бежим? — весело спросил Налейкин. — Давай заявление, подмахну.

«Вот те на, — подумал Кислов, вынимая лист бумаги и размашисто набрасывая прошение о собственном увольнении. — Ай да Гордеич».

— Вот этак вот, — задиристо сказал Налейкин, подписывая заявление. — И вот этак.

Кинул под подпись меленькую дату.

— Всё, Игорек, свободен, — добавил Налейкин. — Отдай бумагу Светланке, пусть сразу и рассчитает.

«Анаши, что ли, накурился? — неприязненно подумал Кислов, глядя на оживленного шефа. Как-то ему, солидному, пузатому, эта оживленность не шла. Ему больше шли взгляд исподлобья и убийственный сарказм. — Или Гордеич наобещал с три короба? Наверное, наобещал».

Между тем Налейкин с Фадеевым, которого он дружески обнял за плечи, направились к дверям. У порога уже Налейкин сказал, не оборачиваясь:

Зайди с сегодняшним материалом. А то уйдешь, понимаешь…

Скрылись за дверью, погундосили о чем-то в коридоре, потом разошлись: один грузно потопал в свой кабинет, другой в сопровождении холуев на улицу.

— Так мне куда — в понедельник-то? — высунувшись в окно, спросил Кислов.

— Телефон есть? — усмехнулся Фадеев. — В воскресенье вечером звякни, определимся.

Погрузился со своими мордоворотами в голубой джип и укатил. Сколько же у него этих джипов? Вот и голубой появился.

Поторчав малость у окна, откуда веяло легким ветерком, Кислов отправился к Налейкину.

С этим хитрецом всё было ясно: никакого «сегодняшнего материала», с которым Филиппыч просил зайти, у Кислова не было, а была очередная текучка, могущая закончиться и сегодня, и завтра, и послезавтра.

— Ну, заходи, беженец, — сказал Налейкин.

Кислов подсел к столу.

— С Гордеичем это ты здорово придумал, — похвалил Налейкин, — но учти — чекист никогда не работает один. Нужна подстраховка, парень, иначе запросто накроешься бардовой шляпой, и не заметишь как. Фадеев у нас давно на крючке, наш человек в его гадюшнике ох как нужен. Поэтому с заявлением не было проблем. Заметил?

— То-то я удивился, — сказал Кислов. — Только позвольте спросить, Юрий Филиппович, у кого это у вас Фадеев на крючке? У вас с Загрицыным?

— А чем плох Загрицын?

— Да как-то мы с ним не сработались. Вы же знаете.

— Комитет сам по себе организация нужная, — произнес Налейкин. — Но порой в силу неограниченных прав на отдельных местах в отдельных случаях эту организацию заносит. Поэтому и над ней нужен контроль. А ты думаешь — я просто так из столицы усвистал? Занесся, понимаешь, потому и усвистал. Теперь вот контролирую, чтоб никто моей ошибки не повторил. Понял, малёк?

— Я не малёк, — ответил Кислов, впрочем ответил несколько озадаченно.

Как-то всё оно поворачивалось неожиданной стороной.

Глава 26. Пятница. Может, сам упал?

Ах, Чертаново, Чертаново. Как дождь, грязь, обязательно занесет в Чертаново, где своей грязи по уши.

Не сказать, что Новиков был сильно пьяным, против этого существовали прекрасные таблетки, просто излишек алкоголя, пусть и нейтрализованный, вносил дисгармонию. Будто в смокинге и босиком.

Впрочем, длинная дорога к Моллюскову, особенно продуваемая всеми ветрами автобусная остановка, окончательно выветрили остатки алкоголя. Перед дверью Новиков сунул в пасть подушечку «Орбита», вслед за чем позвонил.

Дверь открыл какой-то парень с широченными плечами и тут же цоп за руку. Дернул на себя, так что Новиков не вошел, а влетел в квартиру.

— Кто там? — спросил мужской голос, не моллюсковский.

Тотчас из спальни, которая вчера был закрыта, выглянула мрачная отрешенная встрепанная женщина в домашнем халате и уставилась на Новикова. Под глазами синяки, вертикальные глубокие морщины по углам ярко накрашенных губ, которые мгновенно выдают возраст. Страшна, что и говорить.

— А это мы у него спросим, — ответил широкоплечий и скомандовал: — Вперёд.

Показал пальцем — куда вперёд. Новиков послушно пошел в гостиную.

Здесь за столом сидел второй человек, чуть старше первого и явно слабее, но с очень уверенным взглядом. Наверняка начальник.

Спросил бесцеремонно: «Кто таков?»

Сесть не предложил. Перед ним на столе веером лежали бумаги, видать что-то писал.

Какие-нибудь менты-оперативники, этим можно смело лапшу вешать.

— Следователь Сергеев, — ответил Новиков. — Что вы тут, ребята, делаете?

— Документы, — потребовал малохольный начальник.

Широкоплечий ткнул кулаком в плечо, чтобы думал пошустрее. Здоровый, гад.

— Не пихайтесь, — вежливо попросил Новиков, передавая удостоверение.

— Не рановато ли, следователь Сергеев? — спросил малохольный с издевкой. — Дело еще не открыто, а вы уже тут.

Внимательно обследовал фотографию, печать, прочие неприметные новичку, но ясные опытному взгляду атрибуты.

— О чем это говорит? — продолжал малохольный, пряча удостоверение в висевший на спинке стула пиджак. — Это говорит о том, что некто, который выдает себя за следователя Сергеева, здесь уже побывал ранее, наследил, а теперь хочет те, прошлые следы, маскирнуть под сегодняшние.

— Логично, — согласился Новиков, потихоньку передвигаясь к стене, чтобы не иметь широкоплечего за спиной. — Вчера я приходил по долгу службы к Николаю Карповичу Моллюскову. И что тут такого? В каком смысле наследил?

— Что и требовалось доказать, — сказал малохольный, вписывая что-то в наполовину заполненный лист. — Значит, вчера именно вы посещали Николая Карпович Моллюскова. А чем же вы его, бедняжку, отоварили, что у него, родимого, кровь из ушей пошла? Вся кухня, простите, в кровищи.

— Стоять! — заорал вдруг широкоплечий, заметив несанкционированное передвижение Новикова.

Вновь хотел цапнуть Андрея за руку, но не тут-то было — попался на какой-то незнакомый, внешне неприметный прием, от которого полетел в стол, снеся по дороге со стула своего начальника. Запутался в стуле и начальнике, задергался, зашипел, вскочил на ноги и тут же получил кинжальный удар в солнечное сплетение, отчего сник и скрючился на полу, едва переводя дыхание.

Малохольный зажмурился, ожидая удара, но Андрей, не тронув его, припахивающего мочой, всего лишь поднял пиджак и забрал свое удостоверение. Пиджак кинул на стол, после чего сказал:

— То же самое, ребята, я могу пришить и вам: что это именно вы убили Моллюскова. И попробуйте отвертеться.

Широкоплечий начал вставать. Хорошая у парня тренировка, поди усиленно пресс качает. И дыхалка отменная. Жалко такого молодца бить, но если не бить, то он может сработать на опережение. Вот уже и ножки напружинил, и правую руку слегка согнул, готовясь прыгнуть, нанести разящий удар.

На этот раз Новиков, не мудрствуя лукаво, саданул ему пяткой в челюсть. Широкоплечий посмотрел на него удивленно, мол: что это такое, что еще тут за чучело гороховое? — потом глазки его закатились, и он рухнул на спину.

От досады малохольный хватил кулаком по полу.

— Веди на кухню-то, — миролюбиво сказал ему Новиков.

Малохольный, кряхтя и скрипя суставами, встал, направился в коридор, где уже находилась покинувшая спальню женщина.

— Вы жена Николая Карповича? — спросил её Новиков.

Она не ответила, только, пугая, пялилась своими синяками. «Кукла, — подумал вдруг Новиков. — Зомби».

Как заведенная пошла за ними на кухню, где, страшное дело, в уже подсохшей луже крови лежал Моллюсков.

Лежал он ногами к дверям, падая, должен был удариться головой о кухонный стол. Да, точно, сбоку на столе что-то неприятное, коричневое, из которого торчат волосы. Лужа пол головой и под плечами, из ушей вниз тянутся извилистые дорожки крови. Глаза полуоткрыты, на иссяня бледном лице страдальческая маска.

Следов насилия вроде бы и нет.

— Может, сам упал? — с сомнением предположил Новиков, не подходя к трупу, что-то желания не было.

— Стол практически не сдвинут, — сказал малохольный, проходя вперед и едва не наступив на распростертое тело. — То есть, никто Моллюскова не пихал. Видишь, и шлепки на ногах, а то бы непременно соскочили.

Он расхаживал по кухне, как по собственной, нагибался над трупом, трогал малоаппетитные вещи, нюхал пальцы, сволочь, отчего в желудке начинались спазмы, и говорил:

— Оступился? Да нет, так-то оно убиться трудно, оступившись. Хотя тоже как загреметь. А это у нас что?…

Из гостиной нетвердый в ногах, но с горящими глазами и пятикилограммовой гантелей на отлёте вышел широкоплечий.

— Да что ж ты никак не успокоишься? — сказал Новиков, идя навстречу, для чего пришлось обогнуть безумную Моллюскову.

Широкоплечий обрушил снаряд на обидчика, промахнулся и взвыл, угодив самому себе по колену, а это хуже нет. Выронил гантелину на пальцы несчастной своей ноги и, мыча, как бык, принялся кататься по полу.

— Я его и пальцем не тронул, — сказал Новиков выскочившему из кухни малохольному.

Тот выразительно посмотрел на него: что ты, мол, тут мне врешь? — присел перед товарищем и начал заботливо спрашивать: «Где больно? Скорую вызвать? Не молчи. Где больно?»

Новиков помог перетащить раненого на тахту, вызвал скорую, потому что знал: колено — дело серьезное, — и направился было к выходу, но, вспомнив, вернулся. Нашел в протоколе, составляемом малохольным, строчки о себе, аккуратно оторвал их, сунул в карман и был таков.

На улице уже, раскрыв зонт и обходя глубокие лужи, спросил себя: чем чревато? И сам же себе ответил, что ничего хорошего, что двое этих ментов, униженных им и оскорбленных в лучших своих чувствах, так просто это дело не оставят. Вне всякого сомнения, фиктивная его должность и фамилия глубоко врезалась в их возмущенную память. Малохольный, естественно, запомнил его звание, а может быть, чем черт не шутит, и номер удостоверения. Бывают такие вундеркинды, которые запоминают всё, что надо и не надо. В крутых боевиках подобных свидетелей немедленно ликвидируют, чтобы не цвели и не пахли, но у нас же не дикий Запад, у нас же процветают гуманизм и благородство, да и вера не позволяет распоряжаться чужой жизнью. Вот именно это последнее, подспудное, затаённое, переданное давно забытыми предками, останавливает перед пропастью, спасает от смертного греха, который придавит почище любого кладбищенского камня.

Следует добавить, что в силу специфики своей службы Новиков в церковь не ходил, однако ярым безбожником, как тот же Загрицын, не был. Но вот ведь что странно: Загрицын, который раньше глумился над попами, теперь стал потише, называл их теперь батюшками и уже не смотрел на верующих с прищуром, как на врагов. Всё это, однако, было веянием времени, поскольку Путин мог запросто отстоять службу и грамотно крестился, то есть немодно было нынче с прищуром-то, а вот сказал бы тот же Владимир Владимирович «фас» и не только прищур, волчий оскал бы появился. Поговаривали, что нынешнее послабление церкви явление временное, вскоре опять начнутся гонения.

Поэтому, веруя в Спасителя, Новиков о своей вере помалкивал, был как бы в нейтральной позиции.

Глава 27. Пятница. Подвид упыря

С какого-то момента, а именно после слов певца о том, что мы у чертей под колпаком, Новиков начал действовать автоматически. Хотелось бы, конечно, остаться с колоритным великаном, попить водочки, послушать театральные байки, но сразу вспомнился несчастный Моллюсков, и долг погнал в Чертаново.

Теперь тот же долг поторапливал обратно в Лялин переулок, а может, вовсе это и не долг был, может это была совесть, ответственность за тех, на кого непроизвольно наводил таинственных убийц.

Во дворе перед домом певца было тихо, ни души. Дождь уже перестал, лишь с листьев, набухнув, срывались полновесные капли и плюхались в лужи. В центре Москвы среди скопища каменных домов воздух был свеж, как в лесу.

Поднявшись на третий этаж, Новиков обнаружил, что дверь в квартиру Рубинова приоткрыта и понял, что опоздал. Хотел было уйти, чтобы не расстраиваться, но что-то толкнуло войти. Он сделал это тихо-тихо, вынув из потайной кобуры бесшумный пистолет.

Из гостевой донесся хрип, Новиков устремился туда, увидел распростертого на полу, головой к зеркалу, великана и нависшего над ним типа в черной мантии. Именно нависшего, потому что поза была совершенно неестественная, с выгнутым, как у собаки, хребтом. Так же, горбатясь, прежде чем вонзить клюв, нависает над падалью стервятник.

Дернув шеей, как стервятник, тип повернул голову. Новиков увидел гнусную серую рожу (потом уже он понял, что это была маска) с узенькими желтыми глазками, носом-пипкой с двумя черными дырками и хищно оскаленной пастью, из которой обильно торчали заостренные зубы.

Тотчас навалилась слабость, на руках и ногах повисли пудовые гири, заломило в висках и затылке. Новиков выстрелил. Метил в харю, а попал чудищу в горб, оттуда полетели клочья мантии.

Своротив зеркало вместе с тумбочкой, чудище неприятным комом застыло возле стены.

Новиков выстрелил еще пару раз и вновь не попал в голову — что-то произошло с глазами, всё плыло, покрывалось черным туманом, потом вроде пошло на восстановление, и он начал жалеть, что стрелял. Этого гада следовало бы сдать живым Кузнецову, чтобы знающие люди определили, что же это за неизвестный науке подвид упыря.

Урод лежал неподвижно, и Новиков присел перед похрипывающим, слабо двигающим конечностями певцом. Слава Богу, жив. Разумеется, перемазался в собственной крови, которая обильно текла носом. Кровь под глазами, в ушах, но мало, процесс завершился, едва начавшись. Что же этот упырь делал? Где-то похоже на спровоцированный инсульт.

Боковым зрением он увидел, что чудище пошевелилось, потом в сторону Новикова стремительно полетело черное облако, оказавшееся мантией, и пока он от этой шелковой мантии освобождался, а заняло это секунды две, три, урода и след простыл.

«Эх, дурак, дурак», — подумал Новиков, теперь уже, задним числом, жалея, что не убил монстра.

Это чучело впредь будет вдвое осторожнее, поди поймай, а жертв от этого не убавится. Кто его знает, в кого оно преображается на улице, не сидит же в подвале или на чердаке. Трансформер чертов, ниндзя недорезанный.

Дешево отделался, сказал он себе, всё еще чувствуя слабость, боль в затылке и неприятную резь в глазах. Этот урод умеет гипнотизировать, как удав лягушку. Хорошо, пистолет был с собой, врукопашную такого не одолеешь. Его, гада, и пуля-то не берет, вон как шустро слинял после трех ранений, от которых обычный человек пластом бы валялся.

Нет, пули свою цель нашли, там, где лежал упырь, имелось смазанное пятно крови.

Новиков позвонил Кузнецову, чтобы тот прислал специалиста взять соскоб крови. «Соскоб, говоришь? — сказал Кузнецов. — Сам наскреби сколько сможешь и дуй сюда. Есть разговор».

Всё правильно, кто же будет по всякой ерунде гонять криминалиста.

Тем временем Рубинов перестал хрипеть, открыл мутные невидящие глаза и шепотом ругнулся.

Новиков мокрой тряпкой вытер ему лицо, помог перебраться на антикварный диван, а сам занялся соскобом. Какое там, всё уже впиталось в обшарканный паркет, впору хоть плитки выковыривай. Да нет, ерунда всё это.

— Что это было? — спросил с дивана Рубинов. Голос у него был слабый, повиновался плохо и дрожал. Чувствуется, переволновался мужик.

— Как вы себя ощущаете? — осведомился Новиков, подходя. — Голова как? Печень?

— Как поросячий хвостик, — ответил великан. — Всё дрожит.

— Вот вы спрашиваете, что это было? — придвигая к дивану тяжеленный стул и садясь на него, сказал Новиков. — Давайте восстанавливать вместе и по порядку. Лады?

— Валяйте, — разрешил певец уже более окрепшим голосом.

— Итак, в дверь позвонили, и вы открыли.

— Разумеется, думал — ты образумился. Пузырь еще непочатый, да три тыщи пропить надобно.

Дитё малое. Висел на волоске, а всё шутит.

— Это что? — сказал Новиков. — Типа я ушел и тут же вернулся?

— Зачем же тут же, голова садовая. Я еще лег, поспал, я же не трактор без передышки-то.

— Вот-вот, меня интересует, сколько времени этот урод находился у вас?

Новиков намеренно тянул, подводил к внешности упыря плавненько, неторопливо, чтобы ранимый как все творческие люди певец не был травмирован.

— Ну что ты мямлишь? — сказал Рубинов. — Сколько времени, сколько времени? Недавно он тут, козел этот. Короче, когда я открыл, то увидел, что… Э-э… А что же я увидел?

— Это человек или не человек?

— Человек. Козлу бы я не открыл рогатому. Такой серенький, тихонький. И в то же время это козел. Тут, понимаешь, такое дело: ни шиша не помню, хоть ты тресни. Вроде бы какой-то тощенький стоял, потом он вдруг весь в черном, страшенный. Я почему-то на полу, потому как ноги не держат. И, чувствую, околеваю.

Новиков вздохнул. Да, это не свидетель, даже не очевидец. Тихонький-то этот мало того, что отводит глаза, так еще и память отшибает.

— Не, ну ты вот тут лоб морщишь, — сказал Рубинов. — А сам-то его тоже видел. Вот и опиши.

— То, что я видел, описанию не поддается, — вздохнув, ответил Новиков. — Горб, как будто у него крылья, то есть похож на летучую мышь. Морда соответственная: вампир, гиена. Пасть, как у пиявки. Да вот, кстати.

Поднял с пола шелковую мантию, развернул, обнаружив три рваных пулевых отверстия, на двух со следами запекшейся крови. Подумал: «Это и прихватим, никакого соскоба не нужно», — и сказал:

— Это вместо плаща.

— Вспомнил, — изрёк вдруг певец. — У него вроде портфельчик был, такой занюханный. Рожу не помню, а портфельчик точно был.

Портфель, тот еще портфелюга, из советских времен, в котором уже пора было хранить старый инструмент или картошку, действительно обнаружился в коридоре. Урод так спешил, что забыл про него.

В нём были: наручники, кожаная плеть, шило, таблетки в пузырьке — какие, предстояло еще определить, судейский свисток.

Новиков положил сюда же мантию, спросил из коридора:

— Может, вас устроить в лазарет, на обследование? Мало ли что этот хмырь ввел вам в кровь.

— Обойдусь, — ответил с дивана певец своим чу?дным басом. — Малость полежу, потом сделаю себе дегазацию и дезактивацию. Ни одна пакость не прилипнет. Присоединяйся, Вовчик, ну что тебе сто?ит?

— Никому не открывайте, — посоветовал Новиков. — Хмырь может вернуться за портфелем.

— Будь спок, — смачно зевнув, отозвался певец. — Дверь за собой захлопни, дружище, и заглядывай почаще.

Глава 28. Пятница. Вечер

Около шести вечера в Управлении уже было пусто. Пятница, крайний день, чекисты тоже люди.

Кузнецов, ослабивший галстук, парился в своем кабинете, разглядывая журнал с гигантской вагиной на обложке.

— Эге, — прокомментировал Новиков, ища глазами, куда бы поставить портфель.

В Москве до чего уж привычные к чудачествам люди, а и то косились на замызганный предмет, потом на хозяина. На какой, мол, помойке, огрёб?

— Да уж, — отозвался Кузнецов, поворачивая журнал к себе обложкой. — Вот, понимаешь, героический дедулька принес. Говорит, в киоске купил рядом с метро. Спрашивает у меня: мы за это воевали, чтобы нам эту фигню внаглую показывали? Это что — намёк? И ты знаешь, я считаю — он прав. Капитализьм капитализьмом, а меру знать надо.

Говоря это, он и так и этак разглядывал обложку, разве что не цокал от удовольствия.

Не найдя ничего лучше, Новиков водрузил портфель на кузнецовский стол. Юрок аж подскочил, задохнулся от возмущения.

— Спокойно, — сказал Новиков, раскрывая портфель и вынимая мантию. — Вот, гляди, это я пальнул, здесь достаточно крови для анализа.

Демонстрируя, просунул палец в дырку.

Посмотрев на него, как на помешанного, Кузнецов сел.

— Портфельчик, между прочим, принадлежит серийному убийце, — объяснил Новиков, убрав мантию в портфель. — Изъят с места покушения. Поройся любопытства ради.

— Это что — из Чертанова? — уточнил Кузнецов.

— С Лялиного переулка.

— Ах, ты уже и на Лялином побывал, — понимающе сказал Кузнецов. — Пиво пил?

— Водку.

— Силен, бродяга. Ну ладно, время еще есть. Излагай, что произошло в Лялином переулке, а потом я тебя ушибу Чертановым. Или сразу ушибить?

— Попозже, — отмахнулся Новиков и, усевшись на стул, рассказал, как посетил певца до Моллюскова и после Моллюскова.

— Да, славно поработал, — выслушав его, изрек Кузнецов. — Эту вещицу надобно тщательно исследовать.

Без прежней брезгливости, заинтересованно полез в портфель, выгрузил на стол уже известные нам предметы. Открыл наружную молнию, нашел в кармашке билет в метро на десять поездок, из которых три были использованы, две сегодняшним числом. Спросил:

— Как, говоришь, этот стервец выглядел? Как упырь?

— Значит, был в маске, — ответил Новиков. — Зачем упырю ездить на метро, если у него крылья есть?

— Ты мне с упырями голову не морочь, — сказал Кузнецов. — И без них тошно.

Снял телефонную трубку, произнес тихо:

— Зайдите, есть материал.

Подумав, спрятал порножурнал в стол.

Стало тих-тихо, только шелестел кондиционер да где-то под потолком зудела муха.

— Тут Игорек Емелю прислал, — сказал Кузнецов. — Внедряется к Фадееву. Тот, между прочим, требует тебя отозвать.

«Емеля — это, поди, е-мэйл», — машинально подумал Новиков.

Вошел озабоченный сутулый очкарик лет сорока. Кузнецов кивнул на кучу барахла у себя на столе, попросил тщательно обследовать, особенно кровавые пятна на черном материале в районе пулевых отверстий. Последнее реально?

— Попытаемся, — расплывчато ответил очкарик. — Портфельчик тоже брать?

— Непременно, — сказал Кузнецов. — Везде наши пальчики.

Показал на себя и на Новикова.

— Как же без них, родимых? — скучно произнес очкарик, сгребая кучу в портфель. — Когда?

— Завтра к утру.

— Условия те же, Юрий Николаевич. Я один.

— Не обижу.

Очкарик ушел, понурив голову.

— Какой-то он снулый, — заметил Новиков.

— Будешь тут снулым, когда всю ночь ковыряться, — ответил Кузнецов. — Так вот, Андрюха, насчет Чертанова…

Два этих субчика, малохольный и широкоплечий, с которыми Новиков столкнулся в квартире Моллюскова, были не ментами, с ментами разговор был бы короток, а служили, увы, на Большой Лубянке в особом отделе Сапрыкина. Этим, собственно, всё было сказано. К обычным убийствам они привлекались редко, и как вышли на это в принципе заурядное дело, оставалось только гадать. Были, значит, какие-то веские причины.

Андрею бы не лезть на рожон, а дать деру, может всё сошло бы с рук, так нет, принялся козырять липовым удостоверением, набил морду самому Вениамину Шагалину — мастеру международного класса по боевому самбо. Ну и это бы ничего, хотя малохольный, он же майор Терентий Логус, запомнил номер удостоверения, а вдвоем они бы смогли составить достаточно сносный фоторобот, но эта тронутая Моллюскова, которая, оказывается, состояла на учете в психодиспансере, не просто ходила по квартире за чекистами, а тайно снимала их цифровой фотокамерой. Отключила, понимаешь, вспышку, и наяривала через дырку в кармане, как заправская шпионка, поди-ка заметь.

Однако же Логус, въедливый гад, заметил. Прямо перед уходом, когда за Шагалиным приехала скорая, которая, кстати, забрала и Моллюскову.

Что-то в кармане прибабахнутой бабы блеснуло, Логус хвать за карман, ну и так далее.

Короче, Андрей прекрасно вышел на пяти фотографиях, причем в двух случаях на фоне побитого Шагалина и распростертого Логуса. На фоне мертвого Моллюскова он получился неважнецки, поскольку был снят со спины, но одежда, силуэт были явно его.

— Вот так, Андрюха, — сказал Кузнецов и вздохнул. — Слава Богу, они не знают, кто ты есть на самом деле, но это, сам понимаешь, вопрос времени. А ребята они злопамятные, обиды не прощают. Кроме того, следователь Сергеев уже начинает мелькать в деле пенсионеров.

— Каким образом? — удивился Новиков.

— Не знаю, — ответил Кузнецов. — Ты когда звонил — представлялся как следователь Сергеев?

— Естественно.

— Ну вот.

— Не понимаю, — раздраженно сказал Новиков. — Не понимаю.

Глава 29. Пятница — глубокий вечер, а далее суббота

— А может, просто извиниться? — сказал Уханов.

Они сидели в номере Новикова: Уханов, Кузнецов и Новиков. Обмозговывали, что делать дальше, а заодно и ужинали. Точнее, наоборот.

— Подойти к Шагалину и подставить левую щеку, — фыркнул Кузнецов. — Толстовец Новиков. Слёзно так попросить: дай мне в рыло, товарищ, я был не прав.

— А что, он даст, — скучно заметил Новиков. — За ним не заржавеет. Потом ручонки скрутит и в кутузку.

Подошел к окну, принялся смотреть на ночную Москву, которая скрывалась в черном, подсвеченном разноцветными огоньками мареве. Чудный, всё-таки, город, эта Москва, неожиданный, никогда к нему не привыкнешь. Вроде бы пригляделся уже к улицам, которые каждый день топчешь, к пейзажу за окном, в котором над горбатыми крышами гигантскими ракетами торчат серебристые трубы ТЭЦ, прислушался к постоянному гулу машин, а пройдет дождичек, брызнет из-за туч щедрое солнышко, и в душе радость. Распирает так, что петь охота. Да и ночью бывает застучит вдруг ретивое, не давая спать, и обожжет мысль: парень, а ведь ты в Москве. Не где-нибудь в Анадыре или Кукуеве, а в Москве.

Откуда это, кто воспитал? Да никто, просто место такое, благодатью отмеченное. Вон церквей-то да монастырей сколько.

«Вот-вот, — подумал он, ухватившись за последнюю мысль. — Бросить всё — и в монастырь. Там-то искать не будут».

«Да нет, пустое всё это, — сказал он себе в следующую секунду. — Сначала надо дело выполнить. Самое простое — всё бросить и начать по-новой, будто прошлого не было. Не выйдет, братец, оно, это прошлое, назад потянет».

Обернулся, господа Уханов и Кузнецов, разомлевшие от выпитого и съеденного, клевали носами.

Хлопнув в ладоши, Новиков гаркнул:

— Что, господа офицеры? Не спится?

— Тьфу, урод, — проворчал Кузнецов, протирая глаза веснушчатыми кулачищами. — Я же без памперсов.

Уханов зевнул и сказал:

Куда кому? Транспорт ждет.

— Мне в Управление, — отозвался Кузнецов.

— Сдурел? — встревожился Уханов.

— Я там сегодня живу. Я там сегодня дежурный.

Вот так всегда — побазарили, поахали, поохали, а дело-то не решено.

— Так мне что — намыливаться обратно в Пензу? — спросил Новиков.

— Давай, друг, до завтра отложим, — произнес Кузнецов. — Утро вечера что? Мудренее. К тому же анализы подоспеют, глядишь — будет чем козырять.

— Я всё же склоняюсь к мысли, что не надо гнать лошадей, — сказал Новикову Уханов. — Нужных людей вы уже обошли, озадачили. Вот и работайте с ними потихонечку, особо не высовываясь. А с Сергеевым придется распрощаться, нету больше майора Сергеева. Будете, к примеру, Сероштановым.

— Почему именно Сероштановым? — угрюмо спросил Новиков.

— У меня как раз оформляется Сероштанов, легче просунуть лишний документик — другой.

— Ну, у вас там, в Думе, и порядочки, — изумившись, сказал Кузнецов.

На этом и разошлись.

А назавтра, где-то в семь утра, Кузнецов позвонил и бодрым голосом сообщил, что с кровью этого охламона, в которого вчера стрелял Андрюха, что-то не то. Какая-то она модифицированная, что ли, эта кровь, имеются лишние образования и избыток лейкоцитов.

— Лейкоциты, вроде, при раке бывают, — рискнул предположить Новиков, чувствуя, что отчаянно не доспал.

— Ага, белокровие, — подтвердил Кузнецов. — Свисток, между прочим, непростой. Свистит на частоте, вызывающей состояние прострации — с буковкой «т». Но и без «т» тоже верно. Наручниками пользовались, потерты, плетью пороли, на ней полно эпителия и, похоже, не с единственной задницы. Шило не поймешь зачем, очень острое. Таблетки — особая статья, в основе наркота, галлюциногены, а дальше куча непонятных примесей. Надобно испытать на крысах.

— Почему именно на крысах? — тупо спросил Новиков.

— Мышей жалко, — ответил Кузнецов. — А в портфеле, между прочим, таскали изъятые органы. Человечьи.

— Врешь ты всё, — сказал Новиков, которого начало подташнивать.

— Наука, брат, — Кузнецов крякнул и признался: — Мне самому противно, извини, Андрюха.

«Противно, так не говорил бы, — подумал Новиков. — Ишь ты: противно, а сам смакует».

— да, сказал он. — Ты бы дал заявочку в травмопункты. На случай, если кто-то поступит с тремя пулевыми ранениями. В спину я попал точно, у него, кстати, горб. И еще куда-то в районе груди, там не разберешь.

— Вчера еще, — ответил Кузнецов. — Ориентировка во все санитарные пункты, больницы, госпитали и аптеки. Куда сегодня собрался?

— Я позвоню.

— Я скоро сменюсь, ищи дома, если добудишься. Пока, старик.

Кузнецов положил трубку, а Новиков пошел чистить зубы. Сон как-то понемногу выветрился.

Потом, за плотным завтраком, он думал о том, что быть Савраской накладно. Всё время на ногах, временем не располагаешь, убрести куда-нибудь в лес по грибы не велено — из регламента выходишь, в киношку сгонять не велено, в заповедные места Москвы и Подмосковья — нельзя, потому как не до того. Вот и ходишь по кругу, как сивый мерин. Радости-то особой ноль, только что денег теперь полон карман и холодильник всегда под завязку. Хочешь оторваться — давай, пей-жри, потом на боковую.

Но всё же было нечто, вызывающее приятные воспоминания. Конечно, нужно было абстрагироваться от того, что человек этот был близок с Лопатиным. Да что там крутить, речь шла о Кате Арабесковой, которую Новиков в глаза не видел.

Вот и посмотрим, сказал он себе, твердо решив набиться в гости, тем более, что с Ираклием была как бы договоренность, а Ираклий, между прочим, такой же подопечный, как Рубинов, и за его безопасность отвечает он, Новиков.

Нет, звонить откровенно рано, не было еще восьми. Ругая себя за нетерпение и обзывая психом, потому что всё это было явно ненормальным, он выдержал до девяти, после чего набрал нужный номер. И нарвался на сумасшедшую бабку, которая, прикинувшись глухой, принялась выспрашивать: «Кого вам? Кого вам? Кого вам?» Прямо говорить не давала.

Понизив голос, Новиков попросил Ираклия. Не Ираклия Борисовича, а именно что Ираклия, чтобы старуха не заподозрила. Но она заподозрила, ядовито осведомилась:

— А ты, милок, случаем не следователь Сергеев?

Вот редиска, всё помнит.

— Не, я парапсихолог, — сказал Новиков.

— Парапсихологов развелось, — проворчала она, потом бдительно уточнила: «А не заготовитель?»

— Парапсихолог, — твердо повторил Новиков.

— Ираклий, тебя к телефону, — фальцетом провизжала вредная старуха, совсем оглушив.

Новикова Арабесков узнал сразу и вроде бы даже обрадовался, по крайней мере искренне оживился. Сказал, что хотел позвонить сам, надо бы встретиться, возникли некоторые нюансы.

Ну, кто бы возражал?

К часу, как и было договорено, Новиков с тортом и тремя бутылками шампанского входил в квартиру Арабесковых. Торт и шампанское договором не предусматривались, но надо же было наводить крепкие мосты.

Встретил его одетый по домашнему Ираклий, который приношению удивился.

— Э-э, — сказал он. — Мы сегодня как бы, э-э… Ну да ладно, неси на кухню, театр подождет до завтра.

— Это как так подождет? — выплывая из комнаты, вопросила дородная холеная дама, одетая в цветастый халат, который то ли был ей мал, то ли сел при стирке.

Немедленно сфотографировала груз в руках Новикова.

— А-а, ты в этом смысле подождет? Ну, конечно, подождет. Вы ведь следователь Сергеев?

— Умоляю — тише, — попросил Новиков, скидывая полуботинки и в одних носках устремляясь на спасительную кухню.

— Бабуля нейтрализована, — победно крикнула вдогонку жена Арабескова, Нина. — Катя, Катя, иди же. Следователь Сергеев собственной персоной.

— Столпотворение какое-то, — пробормотал Новиков, ставя на стол торт и бутылки. — Собственной персоной, гляди-ка ты, какая честь.

— Ага, — сказали сзади. — Так это вас нельзя оставлять наедине с компотом?

Новиков обернулся и сразу понял — она! Недаром взволновал голос.

Рост средний, ножки стройные, крепкие, узкая, перетянутая тонким пояском талия (Катя была в ситцевом платьице), но не это главное, хотя и немаловажное. Лицо такое, что глаз не оторвешь. Красивая, милая, прелестная, обаятельная — всё ей подходило. Волосы густые, темные, прическа, кажется, называется карэ.

— Что молчите? — спросила она, улыбаясь.

Зубы белые, один к одному, глаза серые, прозрачные.

— Вы меня как лошадь разглядываете, — сказала Катя. — Будете брать?

— Буду, — брякнул Новиков.

— А у нас тут, между прочим, не цыганский базар, — ответила она. — Значит, вместо кока-колы принесли шампанское. Славненько.

— Любите? — спросил Новиков, отчего-то чувствуя себя не в своей тарелке.

— Шампанское-то?

— Катюш, иди переоденься, — сказал, входя, Ираклий. — Сядем в столовой.

— Есть, товарищ командир, — Катя дурашливо козырнула и убежала в свою комнату.

Новиков проводил её взглядом. У него было такое выражение, что Ираклий, усмехнувшись, сказал:

— Жил отважный капитан, он объездил много стран. Между прочим, Катя — твердый орешек.

— Угу, — невпопад ответил Новиков. — А сколько ей?

— Скоро двадцать три. Пошли, что-то покажу.

Глава 30. Суббота у Арабесковых

Ираклий провел Новикова в кабинет, закрыл дверь, включил компьютер. Начал загружаться Windows, а Новиков тем временем осмотрелся.

Комната была небольшая, метров 12, но с лоджией, дверь на которую была открыта.

— Посмотреть можно? — спросил Новиков.

— Валяй, а я пока выскочу в Интернет.

Лоджия оказалась длинная, но чистенькая, уютная. Проемы застеклены, некоторые рамы открыты, отчего по лоджии гуляет легкий сквозняк. На полу дорожка, вдоль стены стоят кресло, диван, подставки с цветами.

— Да здесь жить можно, — пробормотал Новиков, прохаживаясь по мягкой дорожке.

Приятно находиться там, где всё налажено, обихожено.

Машинально, краем глаза, заглянул в окно следующей комнаты. Это, ясное дело, комната бабули, потому как сама бабуля лежит на кровати и похрапывает. Нейтрализована, как выразилась жена Ираклия. Комнатка еще меньше кабинета.

Так, а следующая по очереди — Катина светелка, где Катя переодевается. Созоровать, что ли, заглянуть? Такое ощущение, как будто у себя дома.

— Володь, — позвал Ираклий. — Готово.

Войдя, Новиков увидел на экране монитора характерную веб-страницу, а ней пару своих фотографий на невнятном фоне.

— Вот те на, — сказал он. — А покрупнее можно? Верхнюю. Впрочем, не надо.

Он узнал: квартира Моллюскова. Шустро, шустро.

— Ну-ка, что тут написано?

Присел на услужливо освобожденное кресло, принялся читать.

Господи, ну всё переврано. Якобы, перед вами, господа, садист-убийца, который представляется следователем Сергеевым и входит в доверие, ссылаясь на известную будущей жертве персону, по факту убийства которой ведет расследование. Жертва, веря липовому удостоверению, впускает лжеследователя, после чего садист безжалостно расправляется с жертвой. Фотографии эксклюзивные, произведены в автоматическом режиме, поэтому качество оставляет желать лучшего.

Новиков посмотрел на Ираклия.

— Бред сивой кобылы, — сказал тот. — Что такое: фотографии произведены в автоматическом режиме? Как-то же ты попал в кадр. Тебе вообще известно, где тебя могли щелкнуть?

Новиков утвердительно кивнул и спросил:

— Чей сайт?

— Ничего вразумительного, скрывается за символами.

— А как на него вышел?

— Случайно, — ответил Ираклий.

— Это нереально, — улыбнувшись, сказал Новиков. Мол, извини, брат, но тут ты соврамши.

Ираклий вздохнул и произнес:

— Адрес пришел, как почтовое вложение. Как вирус. Я рискнул открыть.

«Началось, — подумал Новиков. Это тебе не Новоселов с двумя извилинами, который вычисляется запросто. Это вообще не поймешь кто или что. Зачем, скажем, такая поспешность Логусу и тем, кто за ним стоит? Вообще для чекиста, занимающегося раскруткой, подобная глупость недопустима, ведь это как бы предупреждение: парень, ты у нас не просто на крючке, а уже на сковородке. Непрофессионально. Что бы я после этого сделал, будь я на самом деле серийщиком? Залег бы на дно, переехал бы в другой район, завязал бы на время с любимой забавой, то есть убийствами. Сменил бы стиль, на время работы с острорежущими предметами надевал бы парик, сто раз бы отмерял, прежде чем отрезать, убирал бы свидетелей всех до единого, никогда бы не возвращался на место преступления, да мало ли что еще, о чем с налету и не вспомнишь».

— Ты, конечно же, не следователь, — сказал вдруг Ираклий. — И зовут тебя по нашим прикидкам не Владимиром, а Андреем.

Новиков посмотрел на него заинтересованно.

— Я слушаю, — продолжал Ираклий. — Должен же я знать, что за человек собирается ухаживать за моей сестрой.

— Новиков Андрей Петрович, — ответил Новиков. — Капитан ФСБ.

— Документы, естественно, отсутствуют.

— Естественно. Могу предъявить удостоверение на Сергеева Владимира Андреевича, майора ФСБ. Устроит?

— Не стоит беспокоиться, — сказал Ираклий. — По-прежнему будешь Володей или перейдем на Андрея, чтобы Катюше не переучиваться?

— Лучше на Андрея, — отозвался Новиков. — В Сергеевых мне ходить недолго.

— Страничку распечатать? — спросил Ираклий.

— Ты меня очень обяжешь, Ираклий, — сказал Новиков. — Если можно, с адресом.

— Как обычно…

Потом Ираклий как-то незаметно пообщался со своими дамами, и они начали называть Новикова Андреем. На кухне вовсю уже стучали ножи, что-то жарилось, источая по квартире аппетитные запахи. Мужчины сунулись было помогать, но их шуганули.

Вскоре примчалась Катя с предложением перенести застолье на дачу. С шашлычками, с ночевкой, с вечерним и утренним купанием в настоящем деревенском пруду, На заре можно и рыбку поудить.

— Любите? — спросил Новиков.

— Рыбку-то удить? — уточнила Катя. — Терпеть ненавижу, особенно на заре. Спать охота, холод собачий, комары. Зато потом есть о чем вспомнить.

«А что? Я не прочь», — живо откликнулся Новиков, и Ираклий заявил, что в принципе не возражает, Машина-то внизу стоит, сел да поехал, но тут с кухни притопала парапсихолог Нина Арабескова и поставила на Катюшиных прожектах жирный крест.

— Посмотрите в окно, утописты, — сказала она резонно. — Того и гляди ливанет. Кроме того, всю ночь шел дождь, застрянем сразу, как съедем с трассы. И вообще — костер не разведешь. Ну её к шутам эту романтику.

И все, подумав, согласились, что да, ну её к шутам комаров-то кормить. Чем дома плохо? Тем более, что Андрей при параде.

Нет, ну я бы нашел ему спортивный костюмчик, возразил Ираклий. А воздух-то там какой, мечтательно сказала Катя. Давненько в пруду не купался, добавил Новиков.

Нет, поставил точку Ираклий, в следующий раз. И выедем пораньше, и всё, что нужно, подготовим, и вообще. Сегодня посидим дома, составим совместный гороскоп. Это очень поучительно, когда появляется новый человек.

Не будем описывать застолье, так как это занимает много места на страницах в желудке, а ежели кто из читателей не емши, то это просто вредно. Но одно можно сказать совершенно точно: Новиков был Катей очарован.

Часа через три старушенция-агрессор очухалась, пришаркала в столовую, грозно зыркнула на Новикова, но Нина Арабескова постучала по столу, привлекая её внимание, и четко, внятно произнесла:

— Бабуся, это Катин товарищ Андрей.

— Андрей, — послушно повторила старушка. — Следова…

– Нет, нет, об этом забудь, — терпеливо сказала Нина. — Всё, забыла. Что положить?

— Рыбку, смиренно попросила старушка. — И курочку.

Поев и не произнеся ни слова, ни разу не взглянув на Новикова, она вновь уединилась в своей комнате. Штирлиц бы сказал: «Гипноз, однако». Да, Нина Арабескова, энергичная полная дама с красивым несколько оплывшим лицом и при этом юмористка и хохотушка, даром внушения владела. Так же, как владела астрологией.

Именно она шутя составила гороскоп Андрея, на котором тот высветился, как последний цуцик. Между прочим, Ухановский Редутов ни на йоту не соврал, всё совпало.

— Катюша, — сказала на это Нина. — Я бы на твоем месте подумала.

Пририсовала к гороскопу еще какие-то значки, соединила их красным пунктиром и с удовлетворением добавила:

— Всё во благо, просто у этого парня тяжелая миссия. Но у него твердый характер, и он вписывается в наш уклад.

— Ура, — Катя зааплодировала.

— Гора с плеч, — сказал Новиков. — А то — как жук на булавке. Хоть камень на шею и в воду.

— Шутник, — внимательно посмотрев на него, заметил Ираклий. — Это хорошо, что шутник.

Глава 31. Воскресенье. Аскольд Шубенкин

От Арабесковых Новиков вернулся поздно, и звонить Уханову по поводу собственных фотографий на неведомом сайте не стал.

Утром, изучив снимки с помощью лупы, он засомневался, что это съемки сумасшедшей Моллюсковой. Рубашка похожа, но не та, их у него две в клеточку, купленные на одном лотке. Обе кремовые, одна в тоненькую зеленую клетку, другая в синюю, так вот в пятницу он был в первой, а вторую, которая на снимке, носил, дай Бог памяти, во вторник. Между ними была серая с двумя кармашками. Та-ак.

Теперь фон. Это без сомнения квартира Моллюсковых, лежит, естественно, убиенный хозяин. Всё почему-то в дымке, но с лупой разобрать можно.

Озабоченный Новиков к фотографу вполоборота, то есть сделал грязное садистское дело и ходу, пока никто не увидел. Ан нет, камера увидела, зацепила несколько снизу, как бывает, если съемка из кармана. И в этом нелепица, потому что в тексте сказано: фотографии произведены в автоматическом режиме.

А если в автоматическом режиме, то камера обычно устанавливается повыше, так обзор больше, но никак не на уровне пупка.

Ясное дело, за ним следили и при этом вели съемку из кармана, уподобившись сбрендившей Моллюсковой. Кстати, может именно они и научили бедную женщину щелкать через дырку в халате. Спрашивается, кто — они?

Теперь уже понятно, что Логус здесь ни при чем.

Итак, убив Моллюскова, преступник или преступники зафиксировали труп на пленке (флэш-карте), а далее сляпали довольно правдоподобный фотомонтаж со следователем Сергеевым в главной роли. Кстати, он, Андрей, известен им как следователь Сергеев и никак более.

Фу ты, от сердца отлегло, хотя и так было очевидно — туфта, навет, подлое очернение. Теперь всё можно по полочкам разложить перед тем же Ираклием, перед тем же Логусом, что на сайте — чистой воды фальшивка.

Но извращенный факт имел место, и Новиков позвонил Уханову.

Тот, несчастный, спал после вчерашней встречи в посольстве Монголии. Как известно, главная болезнь дипломатов — цирроз печени, теперь к дипломатам активно присоединилась и политическая элита.

Уханов был еще молод, и ему, чтобы вывести из организма токсины, достаточно было крепкого сна, утреннего душа и горячего острого завтрака. С возрастом возникнут проблемы, проецируемые на печень.

— Может, поэтому сейчас во власть принимают молодых? — подумал Новиков, слушая, как Уханов после дурного, какого-то птичьего «Аллё» покашливает и похмыкивает, прочищая горло.

— Это я, — выдержав паузу, сказал Новиков. — Прошу извинить за ранний звонок, но желательно встретиться…

Мы же тем временем перенесемся в одну из частных могучих клиник, всячески поддерживаемую и опекаемую Московской мэрией, поскольку здесь её члены проходили бесплатную диагностику на дорогущих импортных аппаратах и амбулаторно лечились от полового бессилия, ожирения, умственных и прочих внутренних расстройств. В лечении активно применялись гормональные препараты, о чем пациенты были заведомо уведомлены, а так как во всем мире гормоны стоят немалых денег, то никто особо не возражал. На халяву-то. Тем более, что эффект был разительный.

Но это так, к слову, экономность городских властей не входит в нашу тему. Мы отправимся в один из корпусов клиники, попасть куда обычному человеку совершенно невозможно из-за продуманной системы охраны. В экстренных случаях предусмотрена отсечка отдельных блоков здания с центрального диспетчерского поста — проходы наглухо перекрываются стальными щитами.

Хирург Анохин, могучий мужчина сорока с лишним лет, для удовольствия таскающий по вечерам штангу, электронным пропуском открыл дверь одной из палат. Его сопровождали помощник Зверев с чемоданчиком и санитар Кавлягин — детина под два метра ростом с волосатыми ручищами рубщика мяса. Все, естественно, в белых халатах, но у Кавлягина, которому главное не в разрезе пинцетом ковыряться, а в лоб засветить разбуянившемуся больному, утихомирить, рукава засучены.

На единственной в просторной палате кровати головой к забранному решеткой окну лежал человек с натянутой до глаз простыней. Спал.

— Прикован? — с опаской уточнил Зверев.

— Ага, — отозвался Кавлягин.

— А кто же простыню натянул?

— Да фиг их, этих обормотов, знает, — с сомнением сказал Кавлягин.

— Тэ-экс, — деловито произнес Анохин и пощелкал пальцами перед лицом спящего.

Тот мгновенно раскрыл глаза — желтые, волчьи, в которые лучше не смотреть.

— Как себя чувствуем? — ласково спросил Анохин.

— Благодарствуем, — тихим шипящим тенорком ответил больной.

— Посмотрим, что у нас, — сказал Анохин, отгибая простыню и обнажая живот с двумя полосками пластыря.

Тело у больного было поджарое с рельефными мышцами. Вообще-то по всем меркам он был тощ, но, чувствуется, невероятно вынослив. Кожа белая, незагорелая, лицо узкое, неинтересное, с легким загаром. Такого увидишь, не обратишь внимание, вот только что глаза… Однако, их можно опустить или надеть черные очки.

Запястья и лодыжки больного были прикованы к кровати, и это могло бы показаться странным, ведь человек судя по всему недавно перенес операцию. Может, чтобы, ворочаясь во сне, случайно не травмировал самого себя?

— Ну, тэк-с, — сказал Анохин и крепкими пальцами с треском отодрал от кожи пластырь.

Отогнул его вместе с желто-розовым от гноя и сукровицы тампоном. Живот у больного заходил ходуном.

— Спокойно, спокойно, — произнес Анохин, — разглядывая шов. — Что и требовалось доказать.

— Меньше суток, — заметил Зверев. — У иного и за месяц так не зарастает. Течет, понимаешь, подгнивает, смердит.

— Тьфу ты, — сказал Кавлягин. — Зачем добавлять-то, и без того тошно.

— Ну-ну, Александр, — урезонил его Анохин. — В нашем деле нет слова «тошно». Я думаю, можно уже и не закрывать. Олег Михайлович, голубчик, снимите и вторую повязку, обработайте оба шва, пусть подсыхают.

— Слушаюсь, — ответил Зверев, ставя на табуретку свой чемоданчик и открывая его.

Подготовил спирт, вату, подцепил пинцетом пластырь, принялся пальцами отдирать его, да что-то не подрасчитал, причинил пациенту боль. Тот тоненько, по-собачьи, взвыл, напрягся, пресс обозначился рельефными пластинами. Звереву бы подождать, а он, напротив, дернул, открыв сочащуюся рану.

— Черт, — сказал не ожидавший этого Анохин. С первой-то всё было в порядке, уже зарубцевалась.

Больной бешено заметался, и вдруг лопнул ремень на левой руке, потом на правой. Тощий сел в кровати, помогая себе руками, освободил ноги. Всё происходило как в убыстренной съемке, миг — и скованный до этого пациент оказался на свободе.

Ткнул Звереву кулаком в горло, тот упал, выпучив глаза и задыхаясь.

Внимательно, наклонив голову, Шубенкин посмотрел на Анохина, радостно осклабился, показав мелкие, заостренные, как у акулы, зубы и внезапно скакнул вправо к Кавлягину. Его он, наверное, посчитал более опасным, чем Анохина.

Молниеносно без размаха вонзил указательный палец в живот санитара. Тот, кажется, просто не увидел его стремительного перемещения, но и боли сразу не почувствовал. В растерянности поискал глазами, увидел перед собою ощерившегося дохляка, поднял пудовый кулак, чтобы вырубить оглоеда, как всех до этого вырубал, и завял, мешком повалился на пол.

Зато Анохин успел схватить табуретку (чемодан Зверева, звеня выпадающим из него содержимым, улетел в угол) и обрушить на макушку больного. Удар был жесток, пациент как раз поворачивал к нему голову, подбородок его находился над плечом, а металлическая табуретка тяжела. Вот так обычно и ломают шею.

И действительно, в шее хрустнуло, и тощий рухнул замертво мордой вперед.

«Накрылась квартальная, — с тоской подумал Анохин, но уже в следующую секунду, осознав, какой опасности избежал, говорил себе: — Ну и черт с ней, с квартальной. Главное, что жив, а дохлому-то зачем квартальная?»

Пациент лежал спиной кверху, и на спине его, на позвоночнике чуть повыше лопаток всё еще имело место синее пятно. Вчера оно было багровое с прозеленью — сюда попала пуля следователя Сергеева или как его там. Прибор, конечно, вдребезги. Классный такой, многофункциональный прибор, у которого и названия-то пока нет, одна аббревиатура: ПММ — прибор магнетический малогабаритный.

Ни прибора, ни экспериментального образца, которого в прежней жизни звали весьма глупо: Аскольд Шубенкин.

Зверев сел, но говорить пока не мог, только сипел, горестно показывая на свой чемодан.

Кавлягин вдруг захрапел, сразу из бесчувственного состояния перейдя в объятия Морфея.

Слава Богу, Аскольд бил, чтобы не убить, а временно отключить. Мог бы иначе, как это, скажем, сделал Анохин. Недуром ведь шваркнул, а всё почему? Потому что побоялся, в штаны от страха наложил, дурак такой, дебил недоделанный. Это не мы, это он сам себе говорил, ругая за глупость несусветную, присев на корточки перед распластанным Шубенкиным.

У Аскольда вдруг дернулся, и Анохин едва сдержался, чтобы не заорать «Ура». Не к лицу это почетному хирургу, профессору и прочая, и прочая. «Будет жить», — сказал он себе, перенося на кровать легкое безвольное тело. «Ну, здравствуй, квартальная», — подумал он, внутренне улыбаясь и приматывая Аскольда к больничному ложу. Делалось это из опасения непредвиденных эксцессов: ПММ, подключенный к энергоструктуре Аскольда, работал, когда пуля-дура разнесла его вдрызг, и это серьезно повлияло на психику Шубенкина. Теперь он был неадекватен в поступках, но дело это было поправимое.

Анохин мог бы многое рассказать про этого парня, в мозг которого вживлен биокомпьютер, про это чудо техники, превратившее заурядного электромонтера в суперчеловека, который, естественно, помнит свое прошлое, но считает его глупым и никчемным, потому что мозг его спал, а тело ело, пило и испражнялось — всего лишь навсего. Они частенько беседовали, и Анохин видел, как из электромонтера понемногу вылетает дурь и как лепится из него истинный Аскольд — герой какого-нибудь скандинавского эпоса.

Да, для усиления своих способностей он еще нуждался в ПММ, но недалек тот день, когда прибор ему будет не нужен. Хочется в это верить, так как Нобелевская нужна позарез.

Главное же, что нигде в мире аналога этому русскому чуду нет и в ближайшие сто лет не предвидится. Мы как всегда первые в мире. Не американцы, а мы.

Анохин нагнулся к дрыхнувшему Кавлягину, потормошил за плечо. Тот спросонья пустил ветры — самые оглушительные в мире.

Глава 32. Воскресенье. Серебристая Тойота

Встретились они через пару часов в пивбаре «Жигули», где персонала было больше, чем посетителей. Молодняк сюда заглядывал редко, экономнее и демократичнее было купить в любом ларьке бутылочку «Клинского», взгромоздиться на лавку пятой точкой на спинку, а ногами на сиденье и плевать на всех, потягивая пивко. Люди среднего возраста предпочитали «Грабли», «Му-му» и «Елки-палки», а пенсионеры по заведениям такого рода вообще не шастали — дороговато-с.

Так что лишних глаз и ушей не было.

Уханов в три приема жадно осушил пенную кружку, зажевал раскаленным люля-кебабом и, значительно подобрев, вкусно причмокивая, сказал:

— Показывайте.

Новиков выложил из дипломата распечатку.

— Это ж надо такую ахинею сочинить, — подытожил Уханов, изучив фотографию и текст. — Ну-ка, а что за сайт?

Прочитал меленькое примечание, подумал и заявил:

— Если не ошибаюсь, на этом глупом сайте выставляют то, что ниже пояса, а также приколы по этой тематике. Поздравляю.

— Не надо, я не люблю, когда завидуют, — отозвался Новиков.

— Я имею в виду, что это достаточно посещаемый сайт, — сказал Уханов. — Вас будут узнавать на улице.

— Популярнее, чем надпись на заборе?

— Сомневаюсь, — подумав, ответил Уханов. — Заборы с надписями существуют века. Забор доступен, а компьютер есть не у каждого.

— Так что — наплевать? — спросил Новиков.

— Наплевать-то оно наплевать, — сказал Уханов. — Это водичка на мельницу Логуса. Узнать бы, кто за этим стоит?

— Чем я и занимаюсь.

— Фотки я забираю, — Уханов сложил бумагу вчетверо и сунул в брюки. — Попробую разобраться по своим каналам, что за обалдуи дурака валяют. Кузнецова подключу.

Через полчаса, выпив в итоге по паре кружек пива, съев по люля-кебабу и по шницелю (жор напал), они разбежались: Уханов домой в любимую семью, а Новиков — в Лялин переулок, проведать золотой голос России.

По дороге накупил в гастрономе всякой снеди, водку принципиально брать не стал, хотя знал, что певец будет ругаться, и вскоре звонил в обшитую кожзамом дверь.

Открыл, вы не поверите, Шагалин, тот самый широкоплечий комитетчик, но на этот раз он не стал мешкать, а немедленно ткнул Новикову в грудь разрядником…

Андрей очнулся в кромешной тьме. Он лежал спиной на полу, в затылке застыла тупая боль — очевидно, падая, крепко приложился. После разрядника ныло сердце, эта сволочь Шагалин метил точно в него.

В правой руке находился тяжелый предмет. Новиков сжал пальцы, понял, что это пистолет, и, шепотом ругаясь, начал вставать.

Что-то было не так, не должно было быть пистолета. Запах — тяжелый, свинцовый, какой бывает в мертвецкой, и почему-то уже ночь. Бред какой-то.

Глаза привыкли, и тьма уже не казалась кромешной, просто окно было наглухо зашторено. Вот и звуки прорезались, где-то далеко, жуя асфальт, безостановочно мчались машины. Голова была абсолютно чугунная.

Обо что-то спотыкаясь, Новиков побрел к двери, включил свет. Он находился в гостевой певца, той самой гостевой, что была заставлена антикварной мебелью.

На полу застыли два трупа — Логуса и Шагалина. Оба были убиты выстрелами в лоб, очевидно из пистолета, который он все еще держал руке. Тупо посмотрел на пистолет, тот был с глушителем и принадлежал ему — Новикову. До этого дикого случая оружие находилось в дипломате, с которым Новиков пришел к певцу.

Где дипломат? Дипломат стоял в коридоре, кто-то в нем рылся, но ничего кроме пистолета не вынул.

В коридоре свинцовый запах крови был не такой резкий, как в комнате, и вновь усилился, когда Новиков, разыскивая певца, приблизился к кухне. Обоняние стало, как у ищейки.

Но нет, пахло не из кухни, а из спальни певца, дверь в которую вопреки обычаю была распахнута настежь.

Новиков щелкнул выключателем и понял, что сейчас его вывернет наизнанку. Перепачканный кровью и блевотиной великан лежал на окровавленной кровати. Всё в комнате было в бурых струйках, потеках, пятнах, даже желтые от старости косяки. Ощущение такое, будто кровь вскипела в жилах гиганта, и он, фонтанируя, из последних сил бродил по комнате, хватаясь за что попало, пока в изнеможении не рухнул на своё ложе.

Новиков выключил свет и направился к выходу. Бессмысленно заметать следы, стирать отпечатки пальцев, их здесь полно.

Что-то подсказало: «Беги».

Кинув пистолет в дипломат, он потушил везде свет и вышел, аккуратно, почти беззвучно захлопнув за собой дверь.

Этаж был третий, он спустился вниз на цыпочках, проигнорировав гремящий лифт.

Темной тенью выметнулся в слабо освещенный двор, где в отдалении уже стояла пара авто с мигалками, попал в чьи-то цепкие руки, обхватившие сзади, ударил локтем в печень, вывернулся, нагнулся, ощутив, как вплотную к голове прошла чья-то нога, саданул еще одного нападавшего, уже третьего, дипломатом промеж ног, вызвав сдавленный крик боли, и рванул к кустам, не зная даже, что за ними. Еще двое, сближаясь и азартно сопя, бежали сбоку и чуть сзади. Сколько же их?

Взмыв в воздух, перемахнул кусты. Эти двое не смогли, запутались, задергались в гибких ветвях.

Новиков взял влево, с ходу перескочил через двухметровый забор, оказавшись на какой-то огороженной территории, пересек её, вновь скакнул через забор и помчался за угол ближайшего дома, туда, где, закашляв, завелся мотор.

Неизвестно, то ли время сжалось, то ли сам Новиков расстарался, но к машине, серебристой Тойоте, он успел, когда та, развернувшись, только начала трогаться. Рванул на себя переднюю дверь, ребром ладони по шее утихомирил водителя, ногой спихнул его на место пассажира (вышвырнуть из машины рулевая колонка мешала, да и подсказало что-то: пусть останется), кинул на заднее сиденье дипломат, сел за руль и дал по газам.

Местность эту он вообще не знал, поэтому мчался наобум вдоль домов, кляня припаркованные в самых неожиданных местах машины. Но вот кривая вывела его в какой-то переулок, он свернул налево — прочь от погони, если, конечно, она была, потом, проехав сотню метров, повернул направо и очутился в Казарменном переулке, о чем прочитал на освещенной табличке. По-прежнему он плохо представлял, где находится. С Казарменного, который, едва начавшись, тут же и кончился, он выскочил на Покровский Бульвар, взял вправо и погнал по безлюдной Москве, кстати, всё еще не зная, куда едет. Вот когда он пожалел, что плохо изучал карту столицы.

Было около часа ночи. Хозяин машины начал приходить в себя, приложил ладонь к ушибленной шее, что-то прошипел.

— Прости, друг, не хотел, — сказал Новиков. — Где мы?

— Проехали Хохловскую площадь, — ответил хозяин, который был ничуть не меньше, если не больше Новикова.

— А дальше что? — спросил Новикову, которому это название ни о чем не говорило.

— Чистые Пруды, — процедил хозяин, усаживаясь поудобнее. — Ты что — залётный?

«Э=э, брат», — подумал Новиков, который хотел поступить по-честному, то есть вернуть машину. Ну, может, в случае погони это было бы не совсем по-честному, так как за Тойотой, из которой он, поменявшись с хозяином местами, намеревался незаметно выскочить, всё равно бы продолжали гнаться и непременно бы догнали, но это уже заняло бы достаточно времени. Достаточно, чтобы на попутке за хорошую мзду убыть куда-нибудь в Подмосковье.

Так вот, услышав словечко «залетный», Новиков подумал: «Э-э, брат. Да ты тут такой же хозяин, как и я». И спросил миролюбиво:

— Иномарки тырим?

— А ты? — вопросом на вопрос ответил «хозяин».

— Я по необходимости.

— И я по необходимости, — вызывающе сказал «хозяин».

Чувствуется, пришел в себя и пытается понять, каким образом этот лом вырубил его — лома поувесистее и наверняка пограмотнее в разборках.

— Навар хороший? — как бы не замечая грубого тона, полюбопытствовал Новиков.

Они мчались вдоль Чистопрудного Бульвара с его прудом, от которого ощутимо повеяло прохладой, рестораном «Белый лебедь», густыми деревьями и молодняком на скамейках и газонах. Здесь даже ночью не было пусто.

— Будто сам не знаешь, — фыркнул «хозяин».

Вот и метро.

— Сколько тебе лет, братан? — спросил Новиков, тормозя на красный свет у перекрестка.

— Тридцать, — с вызовом ответил братан. — И что?

Похоже, он что-то надумал, мешала машина слева, в которой сидел какой-то хмырь, откровенно изучающий их Тойоту.

— Так куда мы? — уточнил братан.

— Направо.

— Зеленый, — проорал «хозяин», уже явно командуя. Не терпелось ему.

Будто невзначай опустил руку, почесал лодыжку. Сейчас вынет нож.

До отказа выжав педаль газа, Новиков заложил крутой вираж вправо, братана вжало в дверь, но едва на прямом участке отпустило, он попытался ударить. Нож у него был узкий, длинный, который входит в тело как в масло.

Новиков вновь взял вправо, в Гусятников переулок, и одновременно двинул локтем в зубы озверевшему братку. Тот на автопилоте, на ненависти ткнул ножом, попал Новикову не в печень, как хотел, а в ляжку.

Андрей на миг потерял контроль над машиной, однако этого оказалось достаточно, чтобы Тойота, подпрыгнув на бордюре, с разгона правой фарой врезалась в стену, в совершенно неожиданный здесь выступ с вывеской «Турагентство. Авиа и ж/д кассы». Браток виском хряснулся о стойку и обмяк, уронив голову на грудь.

Новиков не пострадал, руки выдержали жесточайший удар, но вместо облегчения от того, что всё кончилось благополучно, вдруг наступило полнейшее равнодушие. Он теперь действовал, как автомат, слыша лишь звон в ушах, да какие-то, как сквозь вату, невнятные звуки.

Пересадив безвольное тело на место водителя, Новиков забрал нож и дипломат, сунул в карман братку удостоверение майора Сергеева.

Ухромал метров на двадцать в глубь переулка, вынул свой бесшумный пистолет и выстрелил в бензобак.

Повернулся, пошел себе, припадая на правую ногу. Сзади не страшно, приглушенно громыхнуло, потом забилось, загудело пламя, но тоже как-то несерьезно, показушно, будто в глупом американском боевике, а вот когда раздался чей-то визг, его вдруг начало трясти. Наконец-то проняло, вывело из наркотического транса, вернуло с небес на землю.

К счастью, он уже завернул за угол в переулок Огородной Слободы, и его никто не видел.

Глава 33. Собаке собачья смерть

В прессе об убийстве Логуса и Шагалина не появилось ни слова, зато об автокатастрофе в Гусятниковом переулке написали три или четыре газетенки, и в каждой была своя версия случившегося. Правда, вывод везде был один — нечего гонять, как помешанному, по мегаполису. Мол, совсем распоясались крутые, всё им нипочем, бросают машины где попало, объезжай их, носятся со страшным превышением, забыв, что их бронированные драндулеты вовсе не СУ-24, короче, живут, как в лесу.

Но на Большой Лубянке в этот понедельник был траур. Неведомый публике, горестный, вопиющий о мщении траур.

К начальнику отдела майору Кузнецову, не испросив разрешения, заявился старлей Норкин из особого отдела, подчиненный Логуса, и этак нудно, скрупулезно начал учинять допрос в завуалированном виде: «А не могли бы вы сказать, Юрий Николаевич, что за человек приходил к вам на работу в пятницу вечером? При нём был портфель». Или: «А не знакомы ли вы, Юрий Николаевич, с неким сотрудником, который любит представляться следователем Сергеевым и имеет удостоверение на данную фамилию?» Или: «Что вас, Юрий Николаевич, связывает с депутатом Ухановым?» Ну и так далее. Короче, Кузнецов выгнал старлея Норкина из своего кабинета, после чего позвонил начальнику особого отдела подполковнику Сапрыкину с жалобой на его подчиненного.

— Не бери в голову, Юрий Николаевич, — успокоил его хитрый Сапрыкин. — После этого убийства все на нервах, такая потеря. Старлея можно понять, он был сильно привязан к Логусу, ну, скажем, как Шерлок Холмс к Дойлю. Логус из него лепил классного специалиста, готовил к работе в Великобритании. Нервы, нервы, сударь. Кстати, мог бы и зайти, посочувствовать.

— О, да, — ответил Кузнецов, испытав некоторое угрызение совести.

Неприязнь неприязнью, а этикет этикетом. Конечно же, мало кому нравится, когда в его дела постоянно суют нос посторонние люди, а особый отдел, элита в элите, контроль над контролем, именно этим и занимался, но, надо признать, Сапрыкин был прав.

— Я хотел сделать это позже, — слукавил Кузнецов, — но сейчас, пожалуй, самое время.

Сапрыкин в кабинете был не один, здесь же за приставным столом сидел кругленький полковник Титов из уголовного розыска, внимательно рассматривал цветные фотографии, на которых было изображено что-то ужасное.

— Присаживайся, Юрий Николаевич, сказал долговязый породистый Сапрыкин. — Может, тебя что-то и заинтересует.

Кивнул на фотографии.

Кузнецов сел рядом с Титовым, понимая, что вовсе не посочувствовать пригласил его хитрый лис Сапрыкин, да и как-то глупо бы это выглядело. Видно же, что люди занимаются делом, а тут сопли, вопли, всё некстати.

— Узнаёте? — спросил Титов, подвинув один из снимков.

Зрелище было омерзительное: полуобгорелый череп, кожа под подбородком завернулась трубочкой, зубы белые с налетом копоти, без видимых изъянов, глаза, естественно, вытекли, по остатку волосяного покрова на макушке ясно, что сгоревший был белокур.

— Затрудняюсь, — ответил Кузнецов, чувствуя, что его на чем-то хотят подловить.

— А этого?

На этой фотографии, вынутой из стопки снизу, был, естественно, Андрюха Новиков. Снимок был не с сайта, не один их тех, которые Кузнецову вчера показал Уханов, а другой, похожий, сделанный, очевидно, присвистнутой Моллюсковой и реквизированный вместе с фотоаппаратом бдительным Логусом.

Так, в пятницу вечером в Управлении Андрюху видели двое: криминалист Мурзиков, обследовавший содержимое портфеля, и дежурный офицер Смирнов. Оба, поди, и капнули, у нас доносительство с незапамятных времен материально поощряется. Вот почему Норкин был так напорист и уверен. Врать не имело смысла, но Кузнецов сказал полуправду, ответив:

— Майор Сергеев.

Для правдоподобности пожал плечами, а так как между вопросом Титова и ответом Кузнецова паузы не было, всё сошло гладко.

Титов кивнул и сказал, постучав пальцем по фото с обгорелой головой.

— Узнать трудно, верно ведь? Но можно.

Кузнецов еще раз вгляделся и неуверенно произнес:

— Таким я его еще не видел.

Сапрыкин хохотнул и показал ему большой палец, то есть черный юмор одобрил.

— Давно вы с ним знакомы? — полюбопытствовал Титов.

Вот так незаметненько всё перевел в этакую полубеседу-полудопрос. Учись, Норкин, как нужно потрошить чекиста, не у Логуса учись, а у профессионала.

— Ну, что вы, — любезно ответил Кузнецов. — Пару, может тройку раз. Нас свёл депутат Уханов, помоги, говорит, парню чем можешь. Он вышел на серийного убийцу.

— И чем же вы ему помогли?

— Толком ничем, разве что привлёк Мурзикова, когда он принес портфель. Можете спросить у Мурзикова отчет — по-моему, это бред сивой кобылы… Я не понимаю: сперва Норкин с бестактными вопросами, теперь, извините, вы, Леонид Аркадьевич. Меня в чем-то подозревают?

— Упаси Господи, — сказал Титов, несколько смешавшись.

Действительно, мент допрашивает чекиста — это нонсенс.

— Прошу извинить за бестактность, — продолжил Титов, переглянувшись с Сапрыкиным. — Вас ни в коем случае никто не подозревает, просто вы знали человека, который называл себя следователем Сергеевым, и обратиться нам больше не к кому. Пожалуй, вас следует немного просветить.

По его словам, Сергеев вызвал подозрение у Логуса с Шагалиным еще при первой встрече, но тогда Сергееву удалось уйти. Вторую встречу чекисты запланировали на квартире очередной жертвы Сергеева, то есть организовали засаду там, где уже имелся характерный труп и куда как правило возвращался убийца. Зачем возвращался — непонятно. Это не было операцией, потому что Сергеев мог прийти, мог не прийти, поэтому на связи был только дежурный УВД. Вдруг ближе к часу ночи звонок. Неизвестный сообщает дежурному, что Логус с Шагалиным убиты, адрес такой-то, Сергеев еще там. Быстренько организуется группа захвата на двух машинах, а далее как в кино. На выходе из дома Сергеева едва не удается задержать, но он уходит, используя великолепную спортивную подготовку и знание местности. Крадет Тойоту, отрывается от погони, но в районе Гусятникова переулка не справляется с управлением, врезается в дом и гибнет. Горящую машину тушат пожарные, которых вызвал не назвавшийся жилец. В кармане брюк трупа обнаружен чудом сохранившийся клочок удостоверения, который экспертами признан фабричным. Удостоверение принадлежало сотруднику ФСБ, Тойоту ребята из группы захвата тоже опознали.

— Так вот, — подытожил Титов, веером разложив перед Кузнецовым снимки обгоревшего трупа, среди которых был и череп крупным планом. — Вы можете сказать уверенно, что это труп майора Сергеева или вам нужно взглянуть на него лично?

— Он, — внутренне содрогнувшись от предложенной перспективы, ответил Кузнецов.

— Точнее?

— Это труп майора Сергеева.

— Распишитесь, — сказал Титов, положив перед ним бумагу с распечатанным текстом. — Вы облегчили нашу задачу.

Это был акт опознания — обычная филькина грамота, без которой обойтись было нельзя.

«Да уж, облегчил», — подумал Кузнецов, расписываясь.

— Ну вот, Николаич, а ты боялся, — сказал Сапрыкин, выходя из-за стола.

Горячо пожал руку и добавил, показав пальцем на фотографии:

— Собаке собачья смерть.

ЧАСТЬ 2. ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Глава 1. Заблудившийся Евгений

Забиться бы в какую-нибудь дыру, отсидеться, думал Новиков, ковыляя по темному переулку. Рыщешь тут, как тамбовский волк, не хватало завыть на луну, вон круглая какая, будто по циркулю.

Действительно, луна, вынырнувшая из-за туч и осветившая всё холодным мертвенным светом, была ослепительно бела и идеально кругла. Отчего-то сделалось зябко, в ране вдруг забилась острая обжигающая боль.

Миновав посольство Швейцарии, он свернул в неухоженный скверик, сел на скамейку, вынул из дипломата аптечку, но тут луна спряталась за тучи. Начал шарить в коробке, нашел маленький моток лейкопластыря, приспустил штаны, ощупал зудящую вспучившуюся рану. Кровь, похоже, уже не шла, впиталась в джинсы, как в бинт. Сейчас бы спирту, на худой конец водки — обработать, но увы, будем надеяться, что пластырь в спецаптечке не простой, авось не загноится. Он залепил рану, натянул штаны, понимая, что с ними тоже надо что-то делать, утром кровавое пятно проявится во всей красе.

Ну, что, сказал он себе, надо бы домой, в гостиницу, там тебе и водка, и бинты, и портки.

Надо бы, но нельзя. Уж умер, так умер, недаром догорает машина с трупом внутри, дай Бог, чтобы удостоверение сгорело не до конца. Убиенный примерно одного с ним, с Новиковым, роста, тоже светловолос, да, между прочим, и рожей похож, если, конечно, прижмуриться. Ничего, огонь подретуширует. Вовремя попался браток, ох вовремя.

Он двинулся к Малому Харитоньевскому переулку, понимая, что придется с кого-то снимать штаны, эти уже начинали тереть воспаленную кожу так, что невтерпеж.

Между прочим, он прекрасно понимал, что крутится рядом с Лялиным переулком и что нужно срочно менять дислокацию. Нужно-то нужно, а куда идти? В гостиницу, где придется предъявить паспорт или удостоверение на Новикова? Других-то, липовых, документов нет. Это всё, это тогда туши свет. Остается вокзал, где хоть можно по человечески на скамеечке перекантоваться, тут сойдет и удостоверение капитана ФСБ, патруль козырнет, не прочитав даже фамилию.

На Курский возвращаться почему-то неохота, хотя он и ближе всех, остаются три вокзала, из которых роднее всего Казанский. Оно и с документами увязочка, поскольку транспортная связь с Пензой осуществляется именно через Казанский вокзал.

С Малого Харитоньевского он свернул на Мясницкую, а в Боярском переулке при подходе к площади «Красные Ворота» поменялся джинсами с длинным вусмерть пьяным интеллигентом.

Всё получилось довольно культурно.

Человек этот лет тридцати — тридцати-пяти сидел на бордюре напротив магазина «Золотое перо» и мычал. Рядом стояла бутылка, из которой он периодически отхлебывал. Хлебнет, значит, помычит.

— Этот стон у нас песней зовется, — сказал Новиков, присаживаясь рядом.

— Ыгы, — отозвался человек. — Меня Вадик зовут. Тебе разве друг не нужен?

Вот оно — настоящее искусство. Посмотрел рекламу и говорит теперь совсем как симпатичный дураковатый баскетболист Вадик, который рекламирует сотовую связь. Значит, взяло за живое, проняло, стало быть это и есть истинное искусство.

— Конечно, нужен, — сказал Новиков. — Давай в знак дружбы штанами махнемся?

— Давай, — согласился «Вадик», безропотно раздеваясь.

Джинсы его оказались впору. Это ж надо, во втором часу ночи в центре Москвы найти такого альтруиста, который без мордобоя уступит свои портки.

— Компенсация, — сказал Новиков, сунув ему в руку тысячу.

— Ну, зачем же? — обиделся «Вадик». — У меня их знаешь сколько? Вернее, теперь у тебя, друг. Поройся-ка в карманах.

Действительно, джинсы «Вадика» были набиты крупными купюрами. Просто-таки редкостный альтруизм.

— Гонорар, — объяснил интеллигент, вновь усаживаясь на бордюр. — Ты вот думаешь — я дебил? Нет, просто я написал текст для ролика, а теперь его озвучиваю. Ты думаешь, Вадик дебил? Нет, он озвучивает текст, который написал я. Я, друг, за какую-то вшивую рекламку получаю больше, чем за книгу. Сижу вот обмываю удачу. Песню пою.

— Так ты, друг, писатель? — сказал Новиков, выгребая деньги из карманов и насильно впихивая их в бывшие свои джинсы.

— Эге, — ответил «Вадик», не сопротивляясь. — Я довольно известный дурак и писатель. В смысле наоборот.

— А о чем песня?

— Ария Ленского, — ответил интеллигент. — Ты, друг, не знаешь арию Ленского?

– А где же ты живешь? — спросил Новиков, понимая, что «Вадика» здесь оставлять нельзя.

— Я заблудился, — ответил интеллигент и вдруг всхлипнул. — Я живу в доме номер 2, что в Хоромном тупике, он же дом номер 6 по Боярскому переулку, но всё время промахиваюсь. Хоть тресни.

Как оказалось, он кружил по следующему маршруту: Мясницкий проезд, Большой Козловский и далее Боярский переулок. Мужика зациклило, и он никак не мог найти арку со стороны Хоромного тупика, более наглядно — Садового Кольца, всё его после Боярского переулка разворачивало влево к метро «Красные Ворота» и следом в Мясницкий проезд.

Найти арку в доме номер 2/6 в Хоромном тупике оказалось делом плевым, достаточно было лишь, обогнув дом номер 6, свернуть направо. Всё это время интеллигент, держа бутылку на отлете, отчаянно перевирая, молотил что-то из Баркова, но, оказавшись в родном дворе, вдруг разоткровенничался и поведал Новикову жуткую тайну о том, что его школьный товарищ Герман Штольц держит в большом страхе и напряжении весь Красносельский район.

— Ты к чему клонишь, дружок? — ласково спросил его Новиков.

— Могу познакомить, — сказал интеллигент. — Он тебе понравится. Пшли?

— Куда? — Новиков хотел добавить «горе луковое», но не добавил.

— Я же вижу, тебе идти некуда, — сказал интеллигент. — Ты ко мне по-человечески, и я к тебе по-человечески. Пшли?

— Ну, пошли, пошли, — согласился Новиков, которому терять было нечего.

Герман Штольц, оказавшийся соседом интеллигента по лестничной площадке, не спал, открыл почти тут же. Был он изрядных размеров, лыс, красноморд, одет в легкие бриджи, над которыми внушительно навис белый, поросший рыжими волосами живот. На груди его волосы сплелись в большую рыжую мочалку.

— Что, Евгеша? — густым басом, живо напомнившим Новикову бас Рубинова, сказал Штольц. — Не спится?

Повел заплывшими глазками на Новикова, ощупал тяжелым взглядом, теперь уже заставив вспомнить дикого кабана, усмехнулся и произнес:

— Ты зачем мента привел?

— Не спится, — запоздало ответил длинный Евгений. — Это не мент. Ты ведь не мент, друг?

— Не мент, — подтвердил Новиков. — Я потому не мент, что меня менты ищут.

— Так я тебе, шакалу, и поверил, — беззлобно сказал Штольц. — В преф рубишь?

— Как же не рубить, — отозвался Новиков, которого еще в Боярском переулке начало клонить в сон. — Только покемарить бы.

— Шакал и есть, — хмыкнул Штольц. — Настоящий хищник охотится ночью, а кемарит днем. Понимаешь? Ладно, проходи, выпьешь, поклюешь колбаски — оно и отпустит. Ну, а если уж совсем невмоготу, на половичке вон под дверью покемаришь. Ты, Евгений, домой или еще примешь?

— Еще приму, — ответил длинный.

— Тогда лучше топай домой, примешь завтра.

Глава 2. Играем на интерес

Квартира Штольца была огромна, как ипподром, и имела не меньше десяти комнат, то есть в смысле московского жилья широко известный в узких кругах Герман Штольц переплюнул просто широко известного Филиппа Киркорова.

В иных комнатах, судя по храпу, спали, в иных же, откуда доносился писк-визг, кипела ночная жизнь. Стены в доме были толстые, музыка не гремела, так что Штольц соседей не донимал.

Помещение, в которое Новикова провел новый знакомый, было изысканно обставлено, имело вдоль стены сверкающий бар с полуголой барменшей и несколько столов: два бильярдных, два игровых под зеленым сукном, над которыми нависли низкие абажуры, и несколько обычных, обеденных.

Горел один абажур, освещая трех угрюмоватых типов с обнаженными торсами, колоду карт и стопку долларов на зеленом сукне. На стопке лежал массивный золотой перстень, то есть кто-то из джентльменов продувался в прах.

— Как видишь, один спёкся, — сказал Штольц Новикову. — Как вылетит, займешь его место, а пока можешь потренироваться в баре. Кстати, предъяви документы или что у тебя там.

— Ложи чемодан на стол, — приказал один из угрюмых — жилистый, загорелый, с наколкой на плече. — И чтоб ручонки всегда видели.

— Ростик, давай жить культурно, — поморщившись, сказал Штольц. — Надо говорить не ложи, а положи.

— Цацкаться еще, — проворчал Ростик.

Поставив дипломат на стол, Новиков вынул свой паспорт, а потом, поколебавшись, и удостоверение. Всё равно ведь обыщут.

— Всё выворачивай, — скомандовал Ростик.

— Не гони лошадей, — сказал ему Штольц и жестом показал Новикову, что выворачивать не надо.

Взял со стола документы, вначале посмотрел паспорт, удовлетворенно кивнул, перешел к удостоверению и уголки его рта неудержимо поползли к ушам.

— Ну, ты, Андрюха, даешь, — сказал он, щерясь. — Это что — настоящее?

— Настоящее-то оно настоящее, но от ментов приходится бегать, — туманно ответил Новиков.

— Если липа, то хорошая, — одобрил Штольц. — А если нет, то пеняй на себя. Мы ведь проверим.

— Я в розыске, мужики, — сказал Новиков. — Кроме того, мой труп в Гусятниковом переулке сейчас исследуют менты. Я ведь еще и следователь Сергеев.

— Чем докажешь? — невозмутимо спросил один из угрюмых — квадратный качок с круглой башкой и оттопыренными ушами. Нулевая стрижка была ему противопоказана, но мода есть мода.

— Да ладно, — сказал Штольц, переместив документы и дипломат на соседний стол. — Сам ведь пришел, не мы же его взяли

Усевшись вслед за этим на свое место, произнес: — Сдавай, Ростик, у тебя последний шанс.

Спустя пять минут вместе с золотым перстнем Ростислав потерял последнюю надежду и присоединился к Новикову, который, сидя за стойкой, успел осушить бокал пива.

— Топай, ждут, — сказал ему Ростик с кривой усмешкой.

— Значит, так, — заявил Штольц, едва Новиков занял место выбывшего Ростика. — Я тебя, Андрюха, не обыскивал? Не обыскивал, потому что у нас не ментовка. Ежели у тебя бабки есть, играем на бабки, ежели бабок нет, играем на интерес.

— На какой интерес? — весело спросил Новиков. — На носики, что ль?

— Увидишь, — сказал Штольц.

Пожав плечами, Новиков вытащил из дипломата тысячу, положил на кон. Дипломат поставил в ноги, чтобы впредь не бегать к соседнему столу. В преферанс он играл, еще учась в институте, жестокая тогда шла рубка, всю ночь, а утром, естественно, на занятия. Потом уже, в Высшей школе ФСБ, было не до этих глупостей, но выучка, студенческая закваска, врезалась в память на века, в префе Новиков был далеко не последним.

Играли в «Сочинку», противники были сильные, но довольно скоро Новиков их раскусил, а те, ребята серьезные, никак не могли понять, почему этот пришлый чекист, пыхтя, теребя нос, неуклюже подшучивая и цыкая при этом зубом, всё их обыгрывает и обыгрывает. Обидно было, понимаешь, они уже давно были в связке, спелись так, что могли играть с закрытыми глазами.

Но вот очередная сдача карт, мастерски произведенная Штольцем, когда все главные карты оказались на руках у «хозяев», и вдруг новичок объявляет мизер. Как положено, берет прикуп, сбрасывает две карты, после чего становится ясно, как день, — попался, который кусался. Ход, однако, за ходом — не ловится, подлец, вот уже все свои крупняки сбросил, еще три захода, и всё. Всё-о-о!

Куча денег перекочевывает в дипломат Андрюхи, Ростик, осушивший у бара не одну бутылку пива, недоуменно таращится на Штольца — дело абсолютно невиданное, чтобы Герман оказался в проигрыше, лопоухий предлагает еще партию по удвоенной ставке, но Новиков против.

— И на старуху бывает проруха, — сказал Штольц, после чего обратился к красотке барменше: — Приготовь-ка нам, малышка, кремлевский коктейль.

— Сталинский или брежневский? — уточнила та.

— Начнем с андроповского, он помягше, а потом, естественно, сталинский и брежневский., — ответил Штольц. — Не каждый чекист выигрывает у теневого префекта, пусть запомнит эту ночь. Верно, Андрюха?

— Пить-то я не особо мастер, — сказал Новиков, отметив про себя, что Герман Штольц хоть и авторитет, но мужик, чувствуется, начитанный и с юмором. Один «теневой префект» чего стоит, то есть главный, если не главнее главного, но без выпячивания. — А из чего коктейль-то? Из водки? Бр-р.

Тут он, ясное дело, придурился, показав, что боится водки хуже смерти.

— И из водки тоже, — внушительно пробасил Штольц, — Если интересно, состав попозже распечатаю на принтере.

— Интересно, — сказал Новиков. — А где тут сортир?

— Их тут два, — ответил Штольц. — Один, стало быть, по коридору направо, другой налево. Дипломат-то оставь, потеряешь еще.

— Привычка, — произнес Новиков, но убыл-таки с дипломатом.

В торжественном, как мавзолей, вылизанном сортире он вынул из дипломата заветную аптечку и схряпал две таблетки — одну от алкоголя, другую от яда. Вторая, разумеется, не гарантировала спасения от лошадиной дозы цианистого калия, но легкие дозы рассасывала. Одновременно она значительно усиливала действие таблетки номер один.

Итак, во всеоружии Андрей Новиков вернулся в игровой зал и присоединился к бывшим своим соперникам, которые уже пересели за обеденный стол, уставленный пивом и легкими салатами. Перед каждым стоял бокал с ядовито-зеленым напитком, из бокала, как положено, торчала соломинка, а на дне угадывалось что-то неаппетитное, свернувшееся кольцами.

— Что это? — спросил Новиков. — Закусь?

— Кому закусь, а кому накось-выкусь, — ответил Штольц. — Это детеныш гремучей змеи, жрать не рекомендую. Но в целом польза агромадная.

«Надо было выпить две таблетки номер два», — немедленно подумал Новиков.

Напиток вызвал жжение во рту, однако пился легко, освежая и напитывая энергией. После бокала (Новиков на палец не допил до детеныша) расхотелось спать и со страшной силой потянуло к полуголой барменше, которая к тому же стала строить глазки.

— Черт побери, — пробормотал Новиков.

— Что? — нагнулся к нему Штолц.

Он один и говорил, остальные потягивали андроповку и смотрели кто куда, но, что удивительно, только не на барменшу. Вот Ростик скосился на неё и вдруг сделался похотливым-похотливым, глядеть тошно. «неужели и я такой?» — подумал Новиков и, поскольку Штолц к нему обратился с вопросом «Что?», сказал первое, что взбрело на ум:

— Зачем пиво, если есть коктейли?

— А на любителя, — охотно отозвался пузатый Штольц. — Скажем, в тебе сейчас проснулась игривость, но ты как дзен-буддист секса не приемлешь. Засасываешь, значит, бутылочку «Старопрамена», и у тебя желание согрешить перерастает в желание помочиться. Что ты с превеликим удовольствием и делаешь, сохранив свои принципы в чистоте.

Тем временем Ростик, будто услышав, схватил бутылку «Старопрамена» и принялся жадно пить.

— Он дзен-буддист? — спросил Новиков.

— Сионист, — небрежно отмахнулся Штольц и хлопнул в ладоши: — Детка, тащи брежневский.

В брежневском коктейле зверюшек не было, зато было много водки. Между прочим, он нейтрализовывал желание не хуже пива, а после коктейля сталинского с примесью томатного сока и потому кровавого Новиков вырубился.

Его не просто оглушило, а задушило нечто, что в коктейль по незаметному (всего лишь один жест, понятный обоим) приказу Штольца подсыпала бессердечная красотка барменша.

После этого злодейства Штольц вывернул на зеленое сукно содержимое дипломата, похмыкал, глядя на кучу денег, из которой торчали какие-то документы, записки, нож, коробки с патронами, мобильник, рукоятка пистолета и т. д., и т. п., тщательно отделил котлеты от мух, то есть деньги от прочего хлама, свалил хлам обратно в дипломат и приказал ушастому: «Возьми Громилу, один не справишься. Перевезите Андрюху в переулок Огородной Слободы, положите в сквере на скамейку будто спит. Дипломат сунь под голову. Но сперва проверь — чисто ли, чтобы ни одна сволочь не видела».

— А пистолет, шеф? — вмешался Ростик. — Я бы взял, это же бесшумник.

— Обойдешься, — отрезал Штольц. — Еще неизвестно, где этот бесшумник светится.

Глава 3. Ну уж, извини

Кто-то осторожно вытягивал из-под головы жесткую, как доска, подушку, сопя и жутко воняя сортиром.

— Пошел вон, — сказал Новиков и сел.

Подушкой оказался дипломат, за который ухватился кудлатый беззубый пахучий бомж. Как только дипломат освободился, бомж, не выпуская его из цепких рук, дал деру в глубину сквера.

Этот вонючка оказался неожиданно резв, пришлось поднапрячься, чтобы его догнать. Дальше банальная подножка, бомжара носом роет землю, выпускает дипломат, Новиков подхватывает его и, уже не спеша, направляется обратно, потому что целью имеет дом номер 2/6 в Хоромном тупике.

Но что это? Невесть откуда вдруг начали появляться серые, расхристанные, воняющие мочой фигуры, начали окружать, бормоча угрозы. Оно и понятно: заветный дипломат был уже в их руках и внезапно всё срывается, кто же потерпит?

— Дорогу, — негромко сказал Новиков, не замедляя шага.

Два бомжа впереди посторонились, третий встал внаглую и улетел на газон после короткого неуловимого для глаз удара.

— Долго я тут валялся? — спросил Новиков, крепко взяв за руку одного из бомжей, которому не терпелось смыться. Остальные, видя такой отпор, немедленно попрятались по кустам.

— Минут десять, — буркнул бомж, наблюдая за тем, как один из его товарищей подкрадывается к Новикову сзади, держа на отлете булыжник.

— Что ж сразу-то не взяли? — сказал Новиков и, не оглядываясь, саданул этого, с булыжником, ногой в живот.

Выше ногу задирать не стал, боясь порвать джинсы. Именно при этом ударе брюки как гнилая тряпка моментально лопаются в паху.

— Боялись, что бугаи вернутся, — пытаясь высвободиться, ответил бомж.

Чувствуется, ему было тошно, муторно от этого допроса.

— Они что — припугнули? — продолжал допытываться Новиков.

— Поначалу всё вокруг обнюхали, потом тебя из машины вытащили, — ответил бомж. — Потом опять сквер обежали, но мы-то не дураки, мы по кустам как мыши сидели.

— Понятно, — сказал Новиков. — Кем был в прошлой жизни?

— Никем, — скривившись, отозвался бомж. — Шкрабом. Отпусти, начальник, больно же.

— Ладно, — сказал Новиков и отпустил.

Пошагал к переулку, не оборачиваясь и слыша сзади легкие шаги, которые понемногу отстали. Наверное, шкраб крался, увлекаемый аурой дипломата, набитого деньгами. Вот тоже судьба-индейка — работал человек в школе, неизвестно, правда, кем, но в школе же, и вдруг в какой-то несчастливый для себя миг оказался бомжом. Сам ли из дома ушел, поругавшись с благоверной, или кинули с квартирой — сейчас уже неважно, главное, что ничего не поправишь, со дна к нормальному существованию не возвращаются, ты вычеркнут из списков, да и привык к такому житью вне списка. Ты, черт возьми, свободен от всех этих глупых обязанностей и претензий, которые к тебе предъявляет жизнь.

Надо, наверное, было дать этому несчастному Шкрабу денег, не убыло бы.

Потом уже, в Малом Харитоньевском переулке, Новиков обнаружил, что денег в дипломате нет, и это удвоило его хамство по отношению к Штольцу.

Он прекрасно запомнил, код на подъездной двери, а к Штольцу позвонил именно так, как звонил длинный Евгений.

На сей раз открыл не Штольц, а Ростик, которого Новиков вырубил надежнейшим ударом в солнечное сплетение. После такого удара крикнуть не успеваешь, крик застревает в глотке, потом либо сипишь и портишь воздух нежданчиками, либо отдаешь концы.

Аккуратно прикрыв дверь, Новиков направился к игровой, откуда пробивался свет, но Штольца там не было, Штольц по-хозяйски спросил из соседней комнаты:

— Ну? Кого еще там принесло?

И, так как ответа не последовало, вышел в холл. Сперва, естественно, появилось поросшее курчавыми рыжими волосками белое брюхо, потом сам Штольц, который пока еще ничего не понял, но уже был настороже. Его Новиков рубанул ребром ладони по горлу. Получилось смачно, от левого соска, наотлет. Краем глаза Штольц увидел Андрюху, выскочившего слева, как чертик из табакерки, однако ничего не успел сделать и, словив по кадыку, повалился на пол с таким грохотом, будто упала бадья с цементом.

Из игровой вылетел ушастый качок и, получив ногой в нос, улетел обратно, под визг барменши круша столы.

Тут же на шум изо всех комнат начали вылезать сонные обитатели, в основном скудно одетые, а то и вовсе голые девицы, среди них замелькали смуглые мальчики в плавках — сначала их было двое, один с ножом, другой с коротким топором, потом появился третий, вооруженный «Береттой». Новиков прострелил ему предплечье, мальчик выронил пистолет и, шипя, принялся нянчить покалеченную руку.

Показав жестом, что нож с топором нужно бросить на пол, Новиков поднял «Берету», сунул в бездонный дипломат, спросил негромко у бывшего обладателя топора:

— Где ключ от игровой?

— От чего, простите?

— От казино. Так понятно?

Парень показал глазами на распластанного Штольца.

— Вынь, — приказал Новиков.

Кто-то из дам принялся подвывать, Новиков шикнул на неё.

Парень вынул из кармана бридж, в которые был одет Штольц, связку ключей, согбенно поднес Новикову, сказал заискивающе:

— Тут от всех комнат.

— Это радует, — ответил Новиков, которому перспектива согнать голых дамочек в игровую с её обширным баром не особенно импонировала. — Все по комнатам.

Но так как никто не сдвинулся с места, рявкнул:

— Я что сказал?

Через пять секунд огромный, как теннисный корт, холл был пуст, только на полу валялись Штольц, Ростик да холодное оружие.

Подбирая ключи, Новиков принялся одну за другой закрывать комнаты, хотел было принести раненому пареньку бутылку водки из бара, но тот угрюмо отказался — есть, мол. Над ним, раскинувшимся на кровати, уже хлопотала одна из девиц, протирая руку вокруг раны салфеткой. Ничего, разберутся, подумал Новиков, закрывая дверь на ключ. Пуля прошла навылет, от этого не умирают.

Вот ведь что странно: паренек вышел убивать, но не успел, потому что сопля еще был зеленая, и по идее не жалеть его надо было, а сурово наказывать, но почему-то не видел в нем Новиков смертного врага. Может, зря? Не один он тут такой, с «Береттой», все они такие, отведавшие вольной жизни и легкой наживы, контуженные недоразвитым капитализмом. Всех их по идее следовало бы упечь на лесоповал, чтобы тяжким трудом исправляли собственную контузию. С другой стороны — собственную ли?

Новиков направился в игровую.

Здесь его уже ждали, не пригнись он вовремя — получил бы в лоб бутылкой шампанского, но он пригнулся, и бутылка улетела в холл, врезавшись в стену. Брызнули осколки, по светлым обоям разлилось рваное желтое оплывающее пятно.

А качок, еще нетвердый в ногах, но непреклонный в намерениях, уже схватил следующую бутылку, уже занес над головой, однако швырнуть не успел — меткая пуля разнесла её вдребезги.

— Ой-ёй-ёй, — запричитал бедный качок, схватившись за ухо.

Из-под пальцев его проступили красные капли.

— В каске надо ходить, — посоветовал Новиков. — Иди уж, бомбист, там тебя перевяжут.

Заперев качка в комнате с раненым в руку, где перевязкой его тут же с азартом занялась сердобольная девица, Новиков вернулся к барменше, которая сидела за столом и курила. Спросил, усмехнувшись:

— Не ожидала?

Она пожала плечами: дескать, мне-то что?

— Герман поругает — я ведь жив, — сказал Новиков. — Что влила в коктейль?

— А Штольц разве не помер? — равнодушно отозвалась чернокудрая прелестница. — Он так шарахнулся.

— И всё же?

— Чё дали, то и влила. Я чё — понимаю?

— За это во Франции голову отрубают, — кровожадно сказал Новиков и вышел в холл, где началось какое-то шевеление.

Штольц сидел на пятой точке, держался за горло и смотрел то на недвижимого Ростика, то на пятн на стене.

— Что, друг? — сказал Новиков, подойдя к нему. — Домкрат нужен?

Штольц перевел взгляд на Андрея с дипломатом в левой и бесшумным пистолетом в правой руке и прохрипел:

— Ты мне, гад, горло перешиб. От этого рак бывает, сволочь ты этакая.

Куда только девался густой дьяконовский бас.

— Ничего, — сказал Новиков, — оклемаешься. Ты меня тоже не в санаторий отправил.

— Ну уж, извини, — Штольц развел руками. — В следующий раз будет цианистый калий.

— А зачем?

— действительно, зачем? — подумав, сказал Штольц. — Дай руку-то.

— Сам вставай, — Новиков отступил на шаг. — А то своей клешней уцепишь — и никакого яда не надо.

— Это верно, — согласился Штольц, после чего встал на карачки, а потом в полный рост. — Ростик, кажись, готов.

— Кажись, жив, — в тон ему возразил Новиков, заметив под веками движение глазных яблок.

— Коль уж ты такой непотопляемый, отложим разговор до завтра, — сказал Штольц, к которому понемногу возвращался прежний бас. — Могу выделить раскладушку.

— Нет, друг, — ответил Новиков. — Ты будешь спать, где я скажу и под замком. А я, так и быть, выбираю твою спальню.

И похлопал по карману, в котором забренчали ключи.

Глава 4. Понедельник. Чем не демократия?

В воскресенье, как и договаривались, Кислов позвонил Фадееву, и теперь, в понедельник, миновав площадь Ленина, а затем Молсковскую и Володарского, шагал тенистым сквером на новую работу. До одиннадцати оставалось четверть часа, можно было не торопиться, потому что ООО Фадеева располагалось чуть дальше здания городской администрации.

Кислов знал, что Фадеев под свою фирму занял двухэтажный особняк и прилично обновил его снаружи, но никогда бы не мог подумать, что эту старую развалину можно так облагородить внутри. Серый мрамор, зеркала, навесные потолки, скрытая подсветка, ковровые дорожки на полу, чтоб штиблеты по мрамору не скользили, двери с золотыми ручками, перед которыми рука сама стягивает с головы шапку, и прочее, и прочее. На второй этаж ведет лестница, которая была бы украшением любого музея, в проеме под подобием купола висит хрустальная люстра о пяти ярусах. На входе охранник в белых брюках, белоснежной рубашке, с черной бабочкой. Чист, свеж, гладко выбрит, аккуратно причесан, пахнет дорогим парфюмом, не хам, разговаривает на чистом русском — если, конечно, впустит.

Кстати, просто так не войдешь, нужно еще по домофону объяснить причину прихода.

Но все эти причиндалы, куда как часть макаронной продукции для посторонних ушей входит и охранник, лишь внешний антураж, в кабинетах всё гораздо проще, функциональнее, домашнее, что ли. Там по жаре люди сидят в трусах, выключив кондиционеры, от которых постоянный насморк, и подставив свои потные тушки жужжащим вентиляторам, каждый час бегая в душ.

Да и сам Фадеев по типу гоголевского персонажа запросто может решать вопросы, сидя в прохладной ванне.

Чем не демократия?

Но как только встаёт вопрос об официальной встрече, которая, скажем, состоится через пятнадцать минут, сотрудник мигом освежается в душе, обпшикивает себя дезодорантом, надевает всё, что положено, ждущее своего часа в шкафу, и на встрече он уже не ванька, а Иван Иваныч, цедящий слова через губу.

Так что всё тут было продумано.

Обо всё этом Кислов узнал несколько позже, так что был весьма удивлен, когда увидел Фадеева, разговаривающего в кресле по телефону и облаченного в махровый синий халат.

— Чего вылупился? — закончив разговор и положив трубку, весело спросил Фадеев. — Привыкай, чувак, у нас тут всё попросту. Но! — поднял палец. — Главное — дело. Хоть на голове стой, а чтоб задание было выполнено. Сам понимаешь, человек с улицы сюда не попадет, кадры свои, проверенные, поэтому многое позволено. В отличие от ФСБ, Игорек, тут никто ни на кого не капает, а если капает — значит, не ко двору, значит пошел вон. Усёк?

— Усёк, — ответил Кислов. — Вопрос можно?

— Валяй.

— Чем занимается фирма? Вдруг кто спросит.

— Если вдруг кто спросит, то официально мы называемся «ООО. Подрядные и договорные работы», — объяснил Фадеев, развалясь в кресле. — Тут плети всё, что хочешь, только не особенно завирайся. Неофициально же это Сургутнефть. Ясно?

— Ясно.

— Работа у тебя, Игорек, будет разъездная, — сказал Фадеев. — В пределах области и в столицу — на машине, если куда подальше — естественно самолетом, паровозом. Когда проявишь себя, милости просим за рубеж. Чуешь?

— Ох, чую, Василий Гордеевич, — ответил Кислов и понял, что угодил.

Понравилось Фадееву это уважительное «Василий Гордеевич», он даже зажмурился от удовольствия, сделался масляным, как блин, но тут вдруг резко, требовательно зазвонил телефон.

Всё еще жмурясь, Фадеев поднял трубку, выслушал какую-то информацию, стал скучным, сказал: «Я передам» и аккуратно, точно боясь поцарапать аппарат, повесил трубку. Побарабанил по столу пальцами, хмыкнул, поведя головой, будто не веря, вслед за чем произнес:

— А ведь Андрюха-то того — сгорел в угнанной Тойоте. Кузнецов опознал.

— Когда? — как сквозь вату, не слыша своего голоса, спросил Кислов.

Вот это был удар так удар, погиб непотопляемый, пуленепробиваемый, несгибаемый Андрей Новиков.

— Этой ночью, — наблюдая за ним, сказал Фадеев. — Ты, братец, аж посерел. Возьмешь отгул?

— Может, не он? — отозвался Кислов. — Не мог Андрей угнать машину, зачем ему эта глупость?

— Спасался от погони.

Фадеев встал, вынул из встроенного шкафа бутылку коньяка, пару стопок, налил себе и Игорю, сказал:

— Помянем Андрюшку. Я на него зла не таю, работа у него была такая — рыскать по чужим домам.

Кислов махнул коньяк и даже не почувствовал вкуса.

— Вам бы, чудикам, сразу ко мне пойти, — произнес Фадеев, пригубив из стопки. — Мне такие, как вы, во как нужны. Надоело с дураками-то. А вы и тренированные, и законы знаете, и нюх у вас, как у ищеек. Вот бы где у меня губернатор был.

Сжал кулак.

— И не только он, — добавил Фадеев. — А и кто-нибудь много выше.

— Что же вы тогда на Новикова зэка натравили? — тихонечко так пробормотал Кислов, но Фадеев услышал.

Откинулся в кресле и сказал, барабаня пальцами по столешнице:- Если бы мне нужно было Андрюху уконтрапупить, я бы выбрал зэка постарше и пограмотнее. И не одного, а трех-четырех, чтоб ножи метать умели и стреляли без промаха. Вышел, скажем, Андрюха из твоего, Игорек, подъезда, выстрел — и нету Андрюхи. Кто стрелял, зачем стрелял? — одному Богу известно. Я же выбрал пацана — попугать, чтобы знал, что за ним следят.

— Правильно, согласился Кислов. — Но пацан сказал, что вы приказали ему замочить Новикова.

— Замочить Андрюху? — Фадеев расхохотался. — И как ты себе это представляешь, если у тебя всего лишь нож? Андрюху замочить могла либо верная пуля да и то в упор, чтоб не увернулся, либо стена в Гусятниковом переулке. Ну так что — берешь отгул или оклемался?

— Оклемался, — ответил Кислов, хотя без Новикова не видел уже никакого смысла в дальнейшей операции.

Но что-то же надо было делать.

Кислову был выделен кабинет на втором этаже рядом с шикарной лестницей. Обставлен он был намного лучше, чем прежний, что на улице Славы, но почему-то в нем было неуютно, тоскливо, и Кислов сам напросился на выезд в Нижний Ломов, где в подотчетной фирме обнаружилась очередная задолженность.

Уже в дороге Кислов понял, что дело вовсе не в кабинете, а в той неустроенности, которая возникла в его существовании после известия о гибели Новикова. Вот уж никогда бы не подумал, что он так привязан к Андрею, однако это было именно так.

Глава 5. Понедельник. Проколы

Сразу после полудопроса-полуразговора у Сапрыкина Кузнецов из своего кабинета позвонил Уханову и сказал единственную фразу?

— Поезд приходит в три по московскому.

Фраза эта, естественно, была записана на магнитофон Шуриком Голуновым из группы контроля особого отдела. Прослушав её, аналитики пожали плечами, дескать — ну, приходит, и фиг с ним приходит, после чего углубились в сегодняшнее расписание движения поездов, понимая, что ничего толкового в расписании не найдут, так как неясно было, что за вокзал и что за поезд — дальнего следования или электричка.

На самом же деле Кузнецов сказал Уханову: «Действуем по третьему варианту». Третий вариант предполагал встречу в «Детском Мире» на втором этаже у эскалатора. Время встречи определялось временем, необходимым, чтобы добраться до «Детского Мира» наиболее удаленному абоненту, каковым являлся Уханов. Кузнецов-то, напомним, сидел на Большой Лубянке, то есть в двух шагах, а Уханов, который был на каникулах, жил на Селезневской, минут тридцать отдай.

Через полчаса Кузнецов и Уханов встретились в «Детском Мире» у эскалатора.

— По телефону больше никакой информации, — сказал Кузнецов.

— Это ты мне говоришь? У нас, кажется, кто платит, тот девушку и танцует.

— Не обижайся, шеф, — миролюбиво произнес Кузнецов. — Я только что был в особом отделе и на 80 процентов уверен, что я теперь под плотной слежкой. Потопали вдоль прилавков, проверим — нет ли хвоста?

Переговариваясь, они пошли по второму этажу. Похоже, хвоста не было.

— У Сапрыкина был Титов из уголовки, — сказал Кузнецов. — Целый допрос учинил.

— Юрок, не разводи канитель

— Этой ночью Новиков разбился и сгорел в чужой Тойоте, — сказал Кузнецов. — А немногим раньше в Лялином переулке убил двух парней Сапрыкина. В Управлении траур. Я под подозрением, так как есть свидетели, что Андрей посещал мой кабинет.

— Точно Новиков сгорел? — спросил Уханов, физиономия у которого была кислая-прекислая.

— По фотографии не скажешь, там такое, что смотреть тошно, — ответил Кузнецов. — Я подтвердил, что это он и расписался в освидетельствовании.

— А ежели объявится?

— Ежели объявится — парень он смекалистый, знает, как сообщить о себе и не проколоться. Но в Тойоте он точно был, видели, как он её угнал и при трупе обнаружено недогоревшее удостоверение.

— Что, прямо с фамилией? — усмехнулся Уханов.

— Просто удостоверение сотрудника ФСБ, — сказал Кузнецов. — Его не подделаешь. По расчетам угро именно Новиков должен был находиться в угнанной Тойоте. Это случилось в Гусятниковом переулке.

— Похоже, похоже, — согласился Уханов. — Лялин и Гусятников рядышком. Только что его понесло на Мясницкую? Хотя, Москвы-то он не знает. В смысле, не знал. Жаль, жаль… А что он на ночь глядя делал в Лялином переулке?

— Певца опекал, — Кузнецов вздохнул. — Допекался: двое из особого отдела обнаружены в квартире мертвыми, певец же зверски замучен. И всё висит на Андрее.

— Чепуха на постном масле, — пробормотал Уханов. — А как узнали, что Новиков у певца? Следили за ним, что ли?

— В том-то и дело, что нет, — ответил Кузнецов. — Эти двое, Логус и Шагалин, ждали его на квартире убитого певца. Кстати, это первый прокол в версии Титова: Новиков не знал, что певец убит, а если бы знал — нипочем бы туда не пошел. Кроме того, непонятно, как они разнюхали, что певец убит? Святой дух подсказал? Неувязочка-с. Отсюда вытекает и второй прокол: в районе часа ночи дежурному позвонил неизвестный и сообщил, что по такому-то адресу ликвидированы Логус и Шагалин, а убийца Сергеев все еще там. Кто позвонил — сосед? Откуда ему знать фамилии чекистов?

— Фантастика, — сказал Уханов. — Оккультизьм. Чем дальше в лес, тем больше дров. Твои предложения?

— Продолжать работать, но уже по варианту Б, — ответил Кузнецов.

— Любите вы, лубянцы, темнить да мозги пудрить, — сказал Уханов. — Хорошо, в подполье, так в подполье. Надолго?

— Это зависит от спонсора.

– Подождем, пока Андрей воскреснет, — произнес Уханов. — Хорошо парень шел по дистанции.

— Да уж, — отозвался Кузнецов, которого по поводу воскрешения одолевали большие сомнения.

Тем временем Сапрыкин, которому именно в этот момент, кровь из носу, понадобился Кузнецов, нашумел на секретаршу, не знающую, где её начальник, а потом на Вартана Самвелова, в обязанности которого было вменено следить за передвижениями Юрия Николаевича. Самвелову досталось по самую сурепицу, поскольку он был подчиненным Сапрыкина, подчиненных же Сапрыкин полоскал нещадно — аж брызги летели.

Главное, что и оправданий-то у бедного парня никаких не было. По всем признакам Кузнецов должен был находиться в сортире в одной из кабинок, которая до сих пор была заперта. Что он там делал так долго — неизвестно, может запор у человека, но то, что из сортира он не выходил, было абсолютно точно.

Самвелов попытался было вякнуть про нужник, но Сапрыкин, для которого эта тема была болезненной, поскольку сам был слаб желудком, взбеленился еще больше. Когда же экзекуция закончилась, Кузнецов уже был на своем месте, а кабинка, естественно, открыта.

Тут, пожалуй, нужно внести некоторую ясность, поскольку получается тень на плетень.

Перед уходом в «Детский Мир» Кузенцов, который мигом вычислил неопытного Самвелова, действительно, имея при себе кожаный дипломат, зашел в сортир, где, закрывшись в кабинке, сменил рубашку, напялил рыжий парик, прилепил усы и надел черные очки, после чего перемахнул в соседнюю кабинку и преспокойно без дипломата прошел мимо Самвелова, делающего вид, что читает засиженную мухами стенгазету. Кто же в рыжем патлатом чудике распознает представительного вальяжного начальника отдела?

На лестнице Кузнецов сложил маскирующие причиндалы в пакет, с которым спокойненько и вышел на улицу, а вернувшись в Управление, на лестнице же надел их.

Юного филера на посту не было, поэтому он без проблем залез в запертую кабинку, где вновь превратился в вальяжного Кузнецова.

Едва он утвердился в своем кресле, позвонил Сапрыкин. После этого звонка Кузнецов направился в его кабинет, а несчастный Самвелов сломя голову бросился проверять сортир.

В принципе, что Сапрыкин, что Кузнецов имели одинаковый статус и первый мог бы запросто навестить Кузнецова, а второй послать Сапрыкина куда подальше, но как-то так повелось, что высокое руководство всегда принимало сторону особого отдела, вот и прижилось его первенство во всём. Но Кузнецов сильно от этого не страдал, потому что знал — везде так, везде фискалы в почете: и в Англии, и в Германии, но больше всего в демократической Америке.

— Что, проблемы с желудком? — участливо спросил породистый Сапрыкин, проверяя реакцию.

— Дыни вчера отведал, — сказал Кузнецов. — А эта штука, оказывается, ни с чем не совмещается. Интересное дело? Дыню можно есть либо за два часа, либо через два часа после еды.

— Что ты говоришь? — качая головой, произнес Сапрыкин. — Надо учесть, а то у меня, знаешь ли, тоже возникают нюансы.

— Да, да, неприятное обстоятельство, — понимающе сказал Кузнецов.

— Ну, хватит расшаркиваться, — посерьезнел Сапрыкин. — Взрослые люди, а валяем ваньку. Вот ты, Юрий Николаевич, почему валяешь ваньку?

— Так ведь и ты, Олег Павлович, не без греха.

— Я-то ладно, а вот ты, Юрий Николаевич, почему не сказал, кто такой майор Сергеев на самом деле?

— И кто же? — озадаченно спросил кузнецов.

— Ох, притвора, — восхитился Сапрыкин. — А ведь ты с этим Сергеевым учился в одной школе. Только тогда он был Андреем Новиковым.

Кузнецов пожал плечами.

— Да ты чего, старик? — подначивал его Сапрыкин, превратившись в развеселого дядьку. — Андрюха Новиков из параллельного класса. Вы еще в футбол вместе гоняли.

— Не гоняли, — ответил Кузнецов. — Терпеть ненавижу гонять пузырь. То ли дело боди-билдинг и каратэ.

— Во-во, — подхватил Сапрыкин. — Я перепутал, извини, друг. Вижу — вспомнил.

— Черт его знает, — неуверенно сказал кузнецов. — Пацанов тогда было море, а дружбана такого что-то не помню.

Сапрыкин согнал с себя веселье и произнес:

— Подскажу. Он так же, как и ты, стал комитетчиком. Наезжая в Пензу, ты не мог не услышать про такого крутого силовика, как Андрей Новиков. Лучший знаток в тайском боксе и кунфу.

— Прости, Олег Павлович, но как уехал после школы в Москву, так в Пензу ни разу и не попал, — вздохнув, признался Кузнецов. — Грешен.

— Да что же ты за колобок-то такой — ни с одного боку не укусишь?

Сапрыкин вынул платок, вытер вспотевший лоб и этак ненароком заметил:

— А вот Игорь Кислов говорит, что ты Новикова знаешь.

«Экий бульдог, — подумал Кузнецов. — Вцепится и жует, жует».

— Игорь Кислов? — переспросил он. — Кажется, год назад он приезжал в Управление. Приглашал пивка попить, но я отказался, не люблю быть кому-то обязанным, особенно землякам. Эти из-под земли достанут.

— Тьфу ты, — в сердцах сказал Сапрыкин. — Я ведь не подловить тебя хочу, я думал — поможешь. Есть подозрение, что в Тойоте сгорел не Новиков.

— А в чем сомнение? — спросил Кузнецов.

— На правом виске у трупа повреждение, как при сильном ударе, — ответил Сапрыкин. — С чего бы вдруг? И какого черта его понесло в Гусятников, когда погони-то не было? Шпарил бы себе и шпарил по Мясницкой. Что-то, стало быть, вынудило резко свернуть вправо, а потом не справиться с управлением. Что? Единственный вариант: Тойоту вел кто-то второй, который потом и сгорел. Между ним и Новиковым завязалась борьба, Новиков оглушил или убил его ударом в висок, в результате потерявшая управление машина въехала в Гусятников переулок и врезалась в стену. Тойота загорелась, Новиков ушел огородами к Котовскому.

Кузнецов вздохнул, поморгал, демонстрируя усиленную работу мысли, после чего сказал:

— Похоже на правду, но откуда взялся этот второй, если Сергеев угнал Тойоту?

— Не Сергеев, а Новиков, — поправил его Сапрыкин. — Вот это-то и смущает — откуда он взялся? И ведь, как на грех, ни одного свидетеля, сотрудники угро не в счет, были слишком далеко. Да тут еще ты, Николаич, палки в колеса вставляешь.

Задумался, наморщив высокий, с залысинами, лоб, потом произнес:

— Вызовем Загрицына, чтобы опознал труп. Если не поможет, сгоняем за родителями Новикова. А лучше пусть Загрицын привезет их на своей тачке, время сэкономим.

«Ой-ёй-ёй», — подумал Кузнецов и сказал:

— Пожалел бы родителей-то, Олег Павлович, достаточно и Загрицына. Но если уж так неймется, объявите Новикова в розыск, а труп заройте, не берите грех на душу. Оповестите Новиковых, что их сын героически погиб, тисните в пензенской и московской прессе некролог. Узнав об этом, Новиков, если, конечно, он жив, потеряет бдительность, где-нибудь да высветится, и тут вы его цап-царап.

— В смысле, предлагаешь не костоломить, — внимательно выслушав Кузнецова, сказал Сапрыкин. — Похитрожопее. Что ж, вижу ты всё-таки на нашей стороне. Добро? так и сделаем, уговорил. Только не думай, что ты один такой умный, этот вариант нами тоже прорабатывался. Лично мне гораздо важнее было узнать: врёшь ты или не врёшь.

— Ну и как?

— Да фиг тебя знает. Вроде не врешь.

Сказав это, Сапрыкин осклабился и протянул Кузнецову руку.

Разговор этот кроме естественного раздражения оставил чувство недосказанности и кукиша в кармане, который ему, Кузнецову, незаметно показывал Сапрыкин. Дескать, ты тут можешь как угодно ловчить и вешать лапшу, но нас, гусей лапчатых, не проведешь. Вот с Новиковым разберемся, а следующим будешь ты.

Глава 6. Понедельник. Знакомство с бригадой

Кровать у Штольца была отменная, на ней что вдоль, что поперек запросто уместились бы четыре человека. Матрас такой, что его не чувствуешь, подушка из пружинящего лебяжьего пуха бережно, точно на весу, поддерживает голову и не нагружает шею, простыни ласковые, пахнущие весенней свежестью, а наброшенный на ноги плед невесом и тепел в ту самую меру, когда ни холодно, ни жарко.

Новиков как улегся, так через восемь часов в той же позе и проснулся, прекрасно выспавшийся, полный энергии. Рана на ноге затянулась и ни капельки не беспокоила.

В спальне была изумительная звукоизоляция, и то, что в соседних комнатах шумят, стало ясно лишь тогда, когда он, почистив зубы, побрившись и одевшись, вышел в холл. Понятное дело: было уже одиннадцать, личный клозет имелся только в спальне Штольца, приспичило, однако, народонаселению.

Всего в гигантской квартире на данный момент обитало пятнадцать душ, хотя ночью показалось, что их все тридцать. Новиков по очереди открывал комнаты, потом после моциона закрывал, выпускать возбужденных павианов (а как еще называть этих девиц и пареньков, с утра остограммившихся и накурившихся анаши?) на волю было опасно. Тише всего вели себя в игровой, где ночевали Штольц, ушастый, Ростик и барменша. Когда Новиков заглянул в игровую, оказалось, что трое мужчин режутся в очко, а барменша кемарит на предназначенной Штольцу раскладушке.

— А-а-а, узурпатор, — отреагировал Штольц на появление Новикова, вооруженного бесшумным пистолетом. — Сразу шлепнешь или сначала дашь попысать?

— Идите, ваша очередь, — строго сказал Новиков.

Отведавшие его кулаков пацаны только зыркнули на Штольца и промолчали, хотя чувствовалось — накипело у них изрядно.

— Чур, я первая, — встрепенулась вдруг только что похрапывающая барменша, выскользнула из-под простыни и как есть голышом рванула в туалет.

Новиков потупился.

— Иди проследи, — посоветовал Штольц. — У неё в сливном бачке пистолет припрятан.

Пацаны хмыкнули, но тихо так, приглушенно, можно сказать — деликатно.

— А вы что же, господа, всю ночь не спали? — полюбопытствовал Новиков, всё так же стоя у дверей и контролируя одновременно игровую и холл.

— Не впервой, — ответил Штольц. — Давай, что ли, еще одну.

Ростик кинул ему карту и скромно потупил глаза.

— Перебор, — сказал Штольц и поднес к носу Ростика огромный кулак. — Чуешь?

— Чую.

— Не на базаре.

— Ничего не могу с собой поделать, — признался Ростик.

— Вот так всю ночь, — пожаловался Штольц Новикову. — Разве тут заснешь?

Виляя пышным задом, вернулась красавица-барменша, нырнула под простыню и тут же заснула.

— У вас тут всё просто, как в обезьяннике, — заметил Новиков, садясь на стул у дверей и положив пистолет на колени.

— Короче, — сказал Штольц, повернувшись к нему. — Чего тебе, сволочуга, от нас надо?

— Во-первых, верни деньги, — ответил Новиков. — Во-вторых, бери в боевые замы, на меньшее не согласен. Мне астролог предсказал крутое будущее.

— На кладбище у тебя будет крутое будущее, — процедил Штольц, не подозревая, насколько близким окажется к истине. — Зароем вверх тапочками — и ништяк.

Пацаны хихикнули.

— Смотри, — зевнув, сказал Новиков. — Свои бабки я всё равно найду, а заодно найду и твою кассу. Вы у меня, братаны, будете сидеть на ливерной колбасе, от которой понос, и ходить в сортир строго по расписанию два раза в сутки. Телефоны обрежу, мобильники на правах сильного отберу, из комнат буду выпускать только в сортир. Через месяц ты, Штольц, добровольно перепишешь на меня эту квартиру, а через пару месяцев то, что от вас останется, я сдам мусорам и получу за это грамоту. А чо, лишняя грамота не помешает.

— Совсем ты, Андрюха, ополоумел, — сказал Штольц, вставая и потягиваясь. — Озверел от безнаказанности. Как там у волка? Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать. Очкнись, Андрюха, мы же не шпана какая-нибудь. Удручил ты меня, Андрюха, ливерной колбасой, прямо-таки оскорбил насмерть. Ну как я теперь тебя в замы возьму, когда ты в любой момент готов скормить мне свою вонючую колбасу?

Говоря, он принялся прохаживаться от стола к окну и обратно.

— Я, быть может, тебя и взял бы, но уж больно ты унтер Пришибеев. Разве ж можно вводить запрет на сортир? Я — человек суровый, не отрицаю, но даже я до такого бы не додумался. Потому, Андрюха, полный тебе отлуп, хош стой, хош падай. Ты вызываешь омерзение, и я при удобном случае сверну тебе твою курячью шею. А ты меня, сволочуга, пристрелишь. Ведь пристрелишь?

— Пристрелю, — согласился Новиков, нимало не кривя душой.

— Вот и договорились, — удовлетворенно сказал Штольц. — Условие такое: либо у меня рядовым исполнителем, либо стреляй.

— Замом, — твердо произнес Новиков.

— Зама еще заслужить нужно. У нас как в КПСС: проявишь себя, будешь и замом.

— Была не была, — сказал Новиков. — Но долг верни…

Штольц вернул деньги, после чего Ростик переулками и дворами провел Новикова к трехэтажной вставке между двумя восьмиэтажными домами и постучал в неприметную занюханную дверь. Открыл тощий мужичок в сером халате, в нос, заставив задохнуться, ударила тяжелая вонь.

— Черт, — пробормотал Новиков.

— Это новенький, — сказал Ростик.

Мужичок кивнул и ушел вглубь помещения, к обшарпанному столу, к многочисленным квитанциям, которые он, спустя секунду, принялся споро и деловито заполнять.

Помещение было заставлено высокими стеллажами, на которых хранилась кожа.

«Как он здесь сидит?», — подумал Новиков, просмотрев на мужичка.

Тот в свою очередь кинул на него цепкий колючий взгляд и вновь нагнулся к квитанциям.

А дальше всё было, как в кино. Задрызганный, но объемистый трехстворчатый шкаф, в котором висела пара старых халатов, после того, как Ростик нажал неприметный выступ и задняя стенка уехала вбок, оказался входом на уходящую вниз лестницу. Лестница эта привела их к снабженному двумя мощными стальными дверьми тамбуру, миновав который, они очутились вовсе не в бомбоубежище, как ожидал Новиков, а в длинном коридоре с рядом закрытых комнат. Коридор был прекрасно освещен, стены оклеены светлыми обоями, пол задрапирован ковровым покрытием — офис, да и только.

— Не отсыреют? — по-хозяйски спросил Новиков, пощупав обои, которые были сухи и теплы.

— С чего бы это? — ответил Ростик. — Внизу еще пара этажей, а то и больше.

«Вот так да, — подумал Новиков, следуя за Ростиком. — Ничего себе — склад вонючей кожи».

Между прочим, кожей здесь и не пахло, воздух был свеж, полон озона.

— Твоя халупа, — объявил Ростик, распахивая третью в правом ряду дверь. — Знакомься с бойцами. Твоё место, э-э, братва, где место новенького?

— У параши, — ответил один из бойцов.

Халупа была большая, больше двадцати квадратных метров, и на халупу вовсе не похожа. Вполне приличная комната с обоями и линолеумом, только что люстры не хватает. Холодильник, телевизор, компьютер, пять односпальных кроватей, четыре из которых заняты крепкими ребятами в черной форме СОБРа. Лежат, поплевывая в потолок, притомились с утра пораньше, уже позавтракавши обеда ждут. Одна кровать, что в углу, заправленная по всем правилам, свободна, параши рядом не наблюдается.

Новиков подошел к ней, сел, поставил у ног дипломат.

— Кто бригадир? — строго спросил Ростик.

Парень рядом с Новиковым поднял руку.

— Вводи в курс, — сказал Ростик и вышел.

Какое там «вводи в курс», Новиков всем был безразличен.

Так, никаких шкафчиков, лишь тумбочка у кровати. В комнате лишней одежды нет, значит бойцы переодеваются в другом месте.

— Где здесь переодеваются? — спросил Новиков у бригадира.

Тот не отреагировал, как лежал себе, таращась в потолок, так и остался лежать. Хороши порядочки.

Поместив дипломат на тумбочку, Новиков тоже лег и тут же услышал негромкое:

— Кто разрешил?

Скосился на бригадира, тот уже лежал на боку, подперев голову рукой, и изучал его холодными серыми глазами.

— Встань, — всё так же негромко сказал Бригадир. — Не заслужил еще.

— Что: встать и стоять? — не трогаясь с места, уточнил Новиков.

— Встань и стой.

— Это уже дедовщина, — сказал Новиков. — Давно из армии, сынок?

Реакция бригадира была мгновенной: вылетел из кровати, будто подброшенный пружиной, подскочил к лежащему Новикову, ткнул без замаха в нос и почему-то не попал, зато сам схлопотал по печени, отчего, скрючившись, повалился на пол.

— Нокаут, — с удивлением констатировал один из бойцов, увлеченно следивший за происходящим. — Чуваки, Носка завалили.

Тут уже все они вскочили, здорово это у них получилось, слаженно, и кинулись на новенького, каждый готовя свой удар, но через пару-тройку секунд непостижимым образом оказались на полу. Боль пришла чуть позже, сменив жажду крови на покорность судьбе.

— Ну что, связать вас, братцы? — добродушно спросил Новиков. — А то ведь снова полезете драться.

— Ну тебя, братец, нафиг, — сказали бойцы, стараясь не шевелиться, чтобы не ломило. — Накормил по самую маковку.

И надо же такому случиться: именно в этот момент, момент наивысшего позора, в комнату зашел Ростик. Зашел, скривился и произнес:

— Забыл предупредить — поаккуратнее с ним.

Бригадир, ощущая под ребрами резкую боль, а во рту привкус едкого мыла, проворчал:

— Спасибо, уже в курсе…

Спустя полчаса вся бригада сидела на кухне, гоняла чай с лимоном и ванильными сухариками с изюмом. В знак примирения и единения хороша была бы водка, но водка в течение дня не полагалась.

Новиков, переодевшийся в форму чернорубашечников, ладную, надо сказать, и приятную для ношения форму, сидел по правую руку от бригадира Носкова и слушал, о чем тот говорит. Носков же говорил следующее.

В бункере одновременно обретается 30 человек: 6 команд по 5 бойцов. Работа в режиме «сутки — трое», то есть сутки работаешь, трое отдыхаешь. Отдыхаешь, разумеется, дома либо на снимаемой жилплощади, но не в бункере, так как он рассчитан только на 30–40 голов. Оно, кстати, и благоразумно: в случае облавы накрывается лишь текущая смена, прочие же остаются невредимыми. Были ли облавы? Нет, не было, но чем черт не шутит. Оплата 1000 баксов в месяц, поэтому все бойцы держатся за неё зубами.

Схема организации держится в секрете, известно лишь, что наиглавнейшим начальником является Герман Оскарович Штольц, а поскольку вся шатия-братия в округе знает его по имени-отчеству, то скорее всего он свадебный генерал. Настоящий же главнокомандующий известен лишь узкому кругу лиц. Нет, разумеется Штольц обладает огромнейшими правами, тут никто не спорит, и любого из сидящих за этим столом смахнет в помойный бак одним мизинцем, однако стратегических вопросов он скорее всего не решает.

Сказав это, Носков посмотрел на Новикова и добавил:

— Это строго между нами.

— Разумеется, — ответил тот. — С твоими рассуждениями, друг, я целиком и полностью согласен. Станет секретный начальник, как дурак, жить в окружении ночных бабочек и педиков? Ясное дело, не станет.

— Ты, уважаемый, путаешь кислое с пресным, — сказал ему Носков. — Штольц — человек новой формации, он крутой и стилем своей жизни подчеркивает крутизну. Мальчики и девочки — это его бомонд, его постоянное окружение, которое его развлекает, составляет ему компанию во время пиршеств и житейских невзгод. Бомонд всегда разный, трогать его не стоит, Штольца это может рассердить.

— Житейских невзгод? — переспросил Новиков. — Разве у него бывают житейские невзгоды?

— У всех бывают, — уклончиво ответил Носков.

Глава 7. Малиновая коробочка

Показывая полное радушие и расположение, Носков после чая провел Новикова по помещениям бункера. Людей в комнатах оказалось от силы человек десять, остальные, как объяснил бригадир, были на заданиях.

— Какие задания? — спросил Андрей.

— Увидишь, — ответил Носков. — Вот, кстати, и наша оружейная палата.

Оружейной палатой, длинной, узкой комнатой, заставленной и завешанной огнестрельным оружием, командовал мрачный хромой одноглазый детина — лысый, с черной повязкой на выбитом глазу. Новикову он не особенно обрадовался, посмотрел брезгливо, буркнул что-то невразумительное и явно неодобрительное, после чего занес в журнал приема-выдачи стволов.

— Ты ему понравился, — сказал Носков, когда они вышли в коридор.

— Ты уверен? — отозвался Новиков.

— Другим салагам он выдает такое, что уши вянут. Ноги вытирает.

— Сподобился, значит, — сказал Новиков.

Были также в бункере столовая, душевая с десятью кабинками, кабинет информатики, в котором на компьютерах обрабатывались детали операций, комната отдыха с домашним кинотеатром, где на случай особого периода можно было разместить с десяток гавриков, скрывающихся от наших и ваших, то есть от правосудия и от конкурирующей братвы. Еще здесь имелись аж три клозета и, разумеется, раздевалка с личными шкафчиками, запирающимися на ключ.

В столовой из-за демаскирующего запаха не готовили, еду привозили в термосах и судках, остатки складывали в здоровенный холодильник, напоминающий трехдверный платяной шкаф.

В час привезли обед, но перекусить толком не удалось — началась внеплановая операция.

Лысый детина сноровисто выдал заряженные автоматы УЗИ, Носков, скомандовав «За мной», помчался в противоположную от лестницы сторону — к неприметной двери в конце бункера, за которой оказался скудно освещенный коридор с цементным полом. Четверо бойцов, в том числе и Новиков, топая, неслись за ним. «На цырлах», — обернувшись, проорал Носков, вслед за чем все побежали на цыпочках, не гремя каблуками.

Лампочки закончились, Носков, не снижая скорости, врубил фонарь и припустил дальше по темному коридору.

Так они бежали еще минут пять, оставляя позади узкие переходы, бойницы с шумящими вентиляторами, выемки, в которых шевелилось что-то неприятное, мохнатое. Разумеется, это были преломленные тени, по крайней мере так хотелось думать, но вот в одной из таких впадин раздался пронзительный крысиный писк, смолкший на полуноте, затем чавканье, и сделалось как-то не по себе.

Носков остановился у поворота, подождал, пока подтянется последний боец, и вновь рванул вперед. Еще через три-четыре минуты они оказались в подвале жилого дома с едкой кошачьей вонью, каким-то смрадным тряпьем и тухлыми зелеными лужами. Амбре было такое плотное, что в желудке заекало, того и гляди вывернет наизнанку.

— Тут надудонили до нас, — пошутил один из бойцов, пока бригадир возился с замком в поржавевшей двери.

«А что на первом этаже? — подумал Новиков. — Живут же люди — прямо над выгребной ямой».

— В каждом подвале так, — заметил Носков. — Непонятно только, кто дудонит.

Замок, щелкнув, открылся. Бригадир пропустил всех на лестницу и запер за собой, вслед за чем, поднявшись по ступеням, без особых хлопот вскрыл металлическую дверь, за которой оказался тамбур подъезда.

Во дворе их ждал бардовый минивэн с тонированными стеклами. Дом был панельный, двенадцатиэтажный, в глубине обсаженного деревьями двора. В тени на лавочке у подъезда сидел небритый бомж, который подмигнул Носкову.

Как только минивэн с бойцами отъехал, он зевнул и разлегся на лавке пузом кверху.

— Наш человек, — объяснил Носков. — Бабок как ветром сдувает, а зачем нам лишние языки?

Действительно, прав бригадир, есть о чем покалякать, когда из подъезда, откуда ни возьмись, вываливают пять амбалов в черной униформе с автоматами на пупке.

— И как часто вы тут выходите? — спросил Новиков, поглядывая в окно. Нет, этих мест он категорически не знал.

— Когда как, есть и другие выходы, — уклончиво ответил Носков, давая понять, что рановато пока совать нос куда не просят.

Между тем минивэн вывернул на Покровку, далее промчался по Садово-Черногрязской, ушел вправо и вниз на Каланчевскую улицу, нырнул под мост и, оставив справа Казанский вокзал, выехал на Комсомольскую Площадь. На словах это получилось быстро, на самом же деле экипаж собрал все светофоры.

Не успел Новиков, вывернув шею, полюбоваться на родной вокзал, как уже справа промелькнул ЦДК железнодорожников, и лихой шоферюга, найдя прогал между стоящими у тротуара машинами, припарковался напротив левого крыла универмага «Московский».

«Быстро — быстро», — скомандовал Носков, выскакивая из машины.

Вызывая любопытство у прохожих, группа вооруженных людей бегом преодолела десять ступенек, до смерти напугала сидящего в маленьком холле молоденького охранника и остановилась у лифта. Носков нажал кнопку вызова.

Примчался бледный с трясущимися губами охранник, который вдруг оказался в роли Матросова.

— Новенький? — небрежно спросил Носков.

— Вам куда, господа? — отважно спросил охранник срывающимся голосом.

«Где их набирают?», — подумал Новиков, которому стало смешно.

— Мы от Штольца, — терпеливо объяснил Носков, но тут приехал лифт, из которого вывалило пять молодых мужчин, в том числе трое армян.

А армяне народ горячий, тем более сотрудники универмага. Один из них, плечистый, надувшись спесью, сдвинув густые брови, побагровев, начал издавать начальственные звуки, но ближайший боец двинул ему локтем в живот, и всех остальных как ветром сдуло. Бригада загрузилась в лифт, который медленно-медленно пополз на пятый этаж.

Пару раз лифт остановился, но никто из вызвавших его не осмелился подсесть к вооруженным людям. Стояли и хлопали глазами.

Охранники на пятом этаже уже были предупреждены, ждали с газовыми пистолетами наизготовку. Их было трое, потом появился четвертый с резиновой дубинкой, надо полагать — добивать раненых. Вид у него был решительный, и вообще он крупный такой был, представительный мужчина. Носков заухмылялся.

— Носков, ты, что ли? — сказал представительный. — Чего пугаешь?

Носков расплылся.

— Чего тебе, друг? — продолжил представительный. — Извини, у нас ревизия.

— Я именно по этому поводу, — сказал Носков.

— Пропустить не могу, — произнес представительный. — Начальство высушит. В любой другой раз, но не сегодня.

— Евсеич ждет, — улыбаясь, сказал Носков. — Будешь под ногами путаться, кишки выпущу.

— Вот оно что, — пробормотал представительный. — Сам Евсеич? Ну, тогда проходите, ребятки.

Охранники расступились, пропуская.

Кабинет Евсеича был где-то в середине этажа, по которому туда-сюда сновали люди с документами. Видно, не врал охранник — шла нешуточная ревизия. На бойцов смотрели одновременно с испугом и интересом — по чью вы душу, служивые?

Когда Носков с командой ввалился в кабинет, Евсеич, лысоватый, носатый дылда с бегающими глазками, аж крякнул с досады. Сказал чуть ли не с обидой:

— Ну, нету пока.

— А когда? — спросил Носков. — Завтра будет поздно.

— Почему бы это?

— Завтра половины вас здесь не будет.

— Ой ли?

Евсеич, который при появлении посторонних вскочил было с кресла, вновь утвердился в нем и уже как бы ерничал.

— Компромат дикой силы, — сказал Носков. — А если еще и это найдут…

— Ну, если врешь, из-под земли достану, — пообещал Евсеич, не трогаясь с места.

Взгляд у него вдруг стал дикий, пронзительный, как у отпетого наркомана, увидевшего голову Медузы Горгоны, и Новиков понял — речь идет о наркотиках.

— Не тяни волынку, Евсеич, — ласково сказал Носков. — Ты же знаешь, как это бывает. Я уйду, а ты принародно кинешься с крыши. Это называется внушение.

— Гипнотизер фигов, — раздраженно произнес Евсеич.

Подошел к стене, сдвинул вбок портрет Путина, открыл секретный сейф, вынул маленькую, обтянутую малиновой замшей коробочку и со словами «На, сволочь, подавись» протянул Носкову.

Тот отошел к окну, посмотрел, отвернувшись ото всех, что там внутри, сунул коробочку в карман, после чего подошел к Евсеичу и без размаха ударил в челюсть. Вроде бы несильно ударил, но у Евсеича подломились колени. Упав на карачки, он прогундосил:

— За что?

— За сволоча, — ответил Носков. — Сколько?

— Как договаривались, — вставая на трясущиеся ноги, сказал Евсеич. — Штольц знает.

— Половину, — торгуясь, предложил Носков. — И полную свободу, а то компромат ну просто дикой силы, ты даже не представляешь, как долго придется сидеть.

— Ничего, посижу, — отозвался Евсеич, подходя к креслу и как бы в подтверждение своих слов плюхаясь в него.

— Как знаешь, — сказал Новиков.

Глава 8. Не лез бы ты в это дело

Обратная дорога показалась короче, и, кстати, Носков не врал, когда сказал, что у бункера есть другие выходы, на сей раз в бункер они попали совсем из другого дома. Подвал здесь был почище, но зато метров через пятьдесят дорогу преграждала широкая и глубокая трещина, которую они преодолели с помощью всплывшего снизу узкого, ходящего ходуном трапа. Всплыл он, естественно, не сам по себе, а по команде Носкова, нажавшего замаскированный рычаг…

Вся эта операция оставила у Новикова, привыкшего анализировать результаты труда, чувство какой-то недодуманности, профанации, может даже глупости.

Зачем, спрашивается, было наряжаться в спецформу и вооружаться, привлекая к себе всеобщее внимание? Чтобы напугать Евсеича? Чтобы пройти сквозь охрану универмага? Носкова там знали, мог бы прийти к Евсеичу в одиночку, в гражданском, и точно так же с помощью того же шантажа получить эту дурацкую коробочку. Это, кстати, было бы много умнее: во-первых, своих людей зря по жаре не гонять, а во-вторых, эти люди ничего бы про коробочку не узнали. Глупо, глупо. Но может быть, Носков опасался засады или погони? Тогда присутствие бойцов необходимо. Нет, не похоже, ведь там работала ревизионная комиссия, какая уж там засада, да и Евсеич был явно ошарашен появлением Носкова. Концы с концами, извините, не вяжутся. А вот насчет компромата — тут всё ясно, работа Штольца, но при этом и вопросов возникает куча. Зачем пускать под нож дойную корову, от которой одна польза? Нехозяйственно это, господа хорошие, не по Матроскину получается, а по-матросски, по-железняковски. Следующее «может»: может, Штольц желает посадить на сверхдоходный универмаг своих в доску людей, которые будут не просто делиться, а отдавать всю прибыль?..

— Ты что мычишь? — спросил Носков, кровать которого, как мы помним, находилась по соседству.

После тяжких трудов так приятно было оттянуться на упругой постели, век бы так работать за тысячу-то баксов. Пожалуй, они двое в разгар рабочего дня и не спали, прочие ребятишки кроме Витька похрапывали, но вот и Витёк присоединился к ним, да с таким рвением, что стены задрожали.

— Если не секрет, что в коробочке? — отозвался Новиков, вынужденный прервать свой анализ, который, в принципе, уже был близок к завершению.

— Бомба.

— Дурак ты, — сказал Новиков, изучая тупые носки своих ботинок.

Все в ботинках так и валялись — на случай экстренного подъема. Совсем обленилась братва, Новиков в этом убедился, когда они скакали по ступенькам ко входу в универмаг, только Носков да он, Андрей, сделали это быстро, остальные отстали.

— Тогда презерватив.

— Тьфу на вас, — сказал Новиков. — Не хочешь, не надо.

Спустя минуту, закемаривший было Носков вдруг пошевелился и прошептал:

— Слышь, Андрей, только никому. Там микрочип, стоит мильон баксов, а то и больше. Помнишь кремлевскую таблетку? Так это в тысячу раз лучше — и тебе лечит, и учит, и силу даёт. Жутко секретная штука, смотри не проболтайся, и сам погоришь, и меня под монастырь подведешь.

— Кто ж тебя за язык-то тянул? — шепотом же ответил Новиков, не веря ни единому его слову. Уж он-то по долгу службы знал бы про такое чудо, на страже либо на краже именно таких особо важных секретов специализировался главный контрольный орган государства, который поистратился было при Ельцине, а теперь вновь набирал силу.

— Хочешь, покажу? — совсем уж разоткровенничался Носков, открывая коробочку, которая у него хранилась под подушкой.

Внутри коробочки на черной бархатной подставочке в выемке лежал крохотный поблескивающий микрочип.

— Солидно, — сказал Новиков. — Надо бы хозяину отвезти, пусть у него голова болит.

— А кто у него хозяин, знаешь? — спросил Носков, пряча коробочку под подушку. — Думаешь, почему Президент так складно говорит?

— Ладно болтать-то.

— Пусть пока полежит, его срок еще не пришел, — туманно сказал Носков.

В этот день вызовов больше не было, похоже — отдувались за них другие бригады, микрочип перевешивал все остальные задания. К вечеру народу в бункер набилось порядочно, всё ребятишки крутые, с норовом, плечиком не задень, сразу в стойку и в лоб. На Андрея, который из своего убежища выходил три раза: в столовую на ужин в составе бригады, в клозет и за книгой в комнату информатики, — посматривали косо, неодобрительно, очевидно не подходил по каким-то параметрам, слишком интеллигентен. Но ничего, обошлось, не хотелось при первом же знакомстве махать кулаками.

Где-то в два ночи Андрей проснулся оттого, что кто-то сел ему на ноги, а еще кто-то, накинув на шею удавку, принялся душить. В комнате было темно, глаз коли, свободными были только руки, он ударил кулаком наугад, попал, услышал остервенелое рычание и принялся бить уже не переставая, чувствуя, что времени отпущено мало. Кабан на ногах сидел мёртво, не шевельнешься, а тот, который душил, во время одного из удачных ударов на секунду ослабил хватку и Новиков сумел ухватить его за шею. Резко дёрнул на себя, так что мерзавец с размаху врезался носом в подставленный лоб. Раздался хруст, негодяй, взвыв, отпрянул, и Новиков, поднатужившись, сбросил с себя и кабана.

Бросился к выключателю. Вспыхнувший свет высветил залитого кровью Носкова с удавкой в руке, которую тот немедленно швырнул под свою кровать — не было, мол, ничего, поди докажи, и встающего с пола разъяренного Витьку.

Два других бойца, сонно помаргивая, лежали на кроватях. Не очухались еще, не врубились.

Витька кинулся на Новикова, и тот его послал в нокаут минут на двадцать, после чего повернулся к угрюмому Носкову, который даже не подумал прийти на помощь своему подельнику. А Витька, с пылу еще, с жару, поди на это рассчитывал, иначе нипочем не стал бы связываться с чекистом.

— Тебя как звать-то? — ласково спросил Новиков, потирая ноющую шею. — А то как-то не успели познакомиться.

— Зови меня чудила, не ошибешься, — мрачно ответил Носков. — Потому что я самый настоящий чудила и есть. Столько есть способов, нет — черт дёрнул выбрать самый культурный — удавочку.

— За что? — коротко спросил Новиков.

— За то, что хотел умыкнуть чип, — ответил Носков, усаживаясь на кровать и поднимая лицо к потолку, дабы остановить кровь.

— Врешь, на кой он мне сдался? — сказал Новиков, натягивая штаны. — Поди за то, что побил?

— И за это тоже.

Новиков надел рубашку, ботинки и скомандовал:

— Одевайся.

— Зачем?

— Доложишь о происшедшем Штольцу. Заодно отдашь чип.

— Дурак ты, — скучно сказал Носков. — Не лез бы ты в это дело, всё равно ведь уконтрапупят.

Уж неизвестно, на какую кнопку он нажал, но в коридоре раздался топот многочисленных ног. Схватив с тумбочки Носкова фонарь, Новиков выметнулся из комнаты навстречу мчащимся бойцам, которые, увидев его, радостно заулюлюкали. Любой другой при виде этих мускулистых, в одних плавках, решительно настроенных парней количеством не менее семи человек сдрейфил бы, пустился наутек, хотя утекать-то особенно некуда, смирился бы с мыслью, что сейчас его стопчут, сожрут с потрохами, но Новиков был не такой. Ему, специально обученному, в толпе было легче, потому что в толпе всяк сам по себе, тут только знай уворачивайся, сами друг друга перебьют. Так оно и вышло, хотя пришлось изрядно покрутиться.

Сзади что-то негромко хлопнуло, это настроенный на душегубство Носков стрелял из бесшумного пистолета, того самого, из дипломата Андрея. Вот тебе и личный шкафчик с личным ключом. Виляя, как заяц, оттаптывая чьи-то руки, ноги, Новиков кинулся к спасительной двери в конце коридора, которая к счастью оказалась не заперта. Дернул, почувствовал, как что-то толкнуло в левое плечо, ввалился в черный провал и понял, что ранен. Попал-таки этот дурак, хорошенечко прицелился, перестал выдувать кровавые пузыри из своей носопырки и попал, кретин озлобленный.

Эх, фонарь обронил, простофиля, сказал себе Новиков, захлопывая дверь. Дальше будет ни фига не видно. Что-то оттягивало карман, это был фонарь, который он машинально, борясь с семерыми, сунул туда. Найдя подходящий обрезок стальной трубы, подпер дверь как раз в тот момент, когда в неё гулко саданули ногой. Труба выдержала, но надолго ли? Ага, обрывок электропровода — то, что надо. Примотал верхний конец трубы к ручке, а к нижнему привалил ожидающий своего часа обломок бетонной плиты. Кушайте, ребята, жрите, чтоб вам подавиться.

— От двери, — услышал он приглушенную команду и рванул вдоль по слабо освещенному коридору.

Раздался грохот, дверь вышибло вместе с косяком, Андрея обдало мелкой жалящей крошкой, под зад, придав еще большее ускорение, ударило что-то увесистое. Ударило уже на излете, иначе бы всё переломало, обрушилось на пятки, но он поднажал и успел избежать травмы. Икры, однако, горели, значит — изрядно ободрало.

Что-то заставило на бегу оглянуться.

В рваном, зияющем проеме в потоке яркого света стоял лысый одноглазый оружейник и целился в него из базуки.

«Черт», — подумал он, ускоряясь как только можно и понимая, что это конец.

Через секунду лопнул оглушительный выстрел, Новиков метнулся влево в узкий переход (как только углядел?), это-то его и спасло. Но не надолго.

Глава 9. Во-во, учти

Работа у Кислова была не пыльная, и в чем-то созвучная с недолгой работой Новикова у Штольца, но с некоторой разницей: бойцам Штольца, дабы выкачать должок у аолевшеего клиента, приходилось бряцать оружием и поигрывать бугристой мускулатурой, людей же Фадеева в подотчетных населенных пунктах откровенно побаивались. Разумеется побаивались и раболепствовали перед Фадеевым, но часть раболепия доставалась и его опричникам.

В том же Нижнем Ломове директор ао-водочного завода в собственном кабинете валялся в ногах у полуграмотного Стрижкова, возглавлявшего группу опричников из трех человек, в которую входил и Кислов. Валялся, стало быть, потел, так как был жирен не в меру, естественно вонял и, норовя чмокнуть Стрижкову ручку, умолял подождать день-два, пока из Центра не поступят очередные перечисления. Стрижков отступал, отпихивал его ногой, а тот полз по ковру следом и ныл-ныл.

В конце концов Кислов, не выдержав, сказал:

— Да Бог с ним, дадим два дня.

— А тебя кто спрашивает? — тут же повернулся к нему красномордый Стрижков, и Кислов немедленно понял, что тот ждет хорошей такой, увесистой взятки.

И еще он понял, что негоже на глазах у дойной коровы вмешиваться в действия непосредственного начальника, каким бы лопоухим тот ни был, однако счел нужным ответить:

— А ты хочешь загнать его в угол?

— Посторожи, чтоб черным ходом не ушел, — велел Стрижков третьему опричнику и сказал Кислову: — Пойдем-ка выйдем, друг ситный.

Миновав приемную с секретаршей и тремя посетителями, вышли в пустой коридор, и тут Стрижков немедленно полез с кулаками, но пара точных выверенных ударов заставила его охнуть и сесть на пол.

— Тебе, холую, Гордеич прилично отстегивает, чтобы ты, хапуга, не воровал у фирмы, — объяснил Кислов. — Ведь взятка в десятикратном размере будет вычтена из прибыли, причитающейся фирме. Нам выгодно, чтобы директору было выгодно делиться и чтобы прибыль на добровольной основе всё время увеличивалась, а не уменьшалась. Усёк?

— Усёк, — ответил Стрижков, поднимаясь.

Он был на две головы выше приземистого Кислова, детство провел в драчливой деревне, и всё не мог понять, как тот, не мельтеша кулаками, сумел свалить его с ног.

Вот так, на первом же задании Кислов заимел в своем тесном окружении врага, который хоть и оценил, что Игорь не доложил Фадееву о случившемся, но от этого мягче не стал, а напротив оброс бронёй ненависти и скрытого хамства, которые у людей недалеких вырабатывают невероятную изворотливость с точки зрения напакостить конкретному человеку.

Как видите, почти одновременно у Новикова появился скорый на расправу Носков, а у Кислова изобретательный пакостник Стрижков.

Кстати, история с Нижним Ломовым имела весьма примечательное продолжение, знаменующее начало новых отношений между дойной коровой и дояром. Через два дня директор перечислил на счет фадеевской фирмы кругленькую сумму, несколько превышающую официальную задолжность, по телефону же объяснил Фадееву, что благодарен за поддержку новому фадеевскому работнику — господину Кислову, который, войдя в положение, пошел навстречу. Мол, так держать, драгоценнейший Василий Гордеевич, хороших работников воспитали, не хамов, а посему вот вам приварок к задолжности, который от всей души.

Фадеев, который из этой сюсюкающей бедиберды ничего не понял, вызвал к себе Кислова. Узнав про задержку, разъярился, хотя она, эта задержка, была ему глубоко до лампочки, просто нарушался принцип железного кулака, да и скрыли, выходит, холуи этот факт от начальника, что должно быть наказуемо, но, выслушав Кислова, вынужден был с ним согласиться. Да, в определенных случаях можно не ломать через коленку, не стучать кулаком по столу, а поступиться собственной гордыней и в результате остаться в барыше. Тоже, понимаете, политика.

Работать у Фадеева было поинтереснее, чем у Налейкина, хочешь — валяйся на диване, хочешь — освежайся в душе, главное, чтобы тебя не застали врасплох с очередной операцией по изыманию денег. Со Стрижковым в паре Кислов больше не аботал, сам Стриж не захотел, тошно ему было с Кисловым, которого, кстати, Фадеев назначил руководителем группы.

Дня через три вечером Кислову домой позвонил Налейкин, полюбопытствовал, как дела у подопечного, то бишь у Фадеева. Пока никак, ответил Кислов, но если что — сразу звякну. Ну, ну, сказал Налейкин.

Этим же вечером пришло электронное сообщение от Кузнецова, что в одном из помойных баков в районе Измайлово найден дипломат Новикова с его паспортом, разрешением на ношение огнестрельного оружия, сбруей, ножом и какой-то мелкой дребеденью. Ни пистолета, ни денег, ни записной книжки с телефонами. Сам он дипломат, естественно, не выбросил, значит, либо ограбили, либо убили, а так как два раза не умирают, жди, Игорек, вызова на опознание трупа из Тойоты. Поедешь вместе с Загрицыным.

Кислов отстукал: «Кто занимается делом?»

Кузнецов ответил коротко: «ФСБ»…

Действительно, следующим уже утром Фадеев вызвал Кислова и сообщил, что звонил Загрицын, попросил отпустить Игоря Анатольевича на три дня в Москву. В чём дело?

— Ну, так Новиков же помер, — ответил Кислов. — Надо опознать.

— Надо, так надо, — сказал Фадеев. — Оформляй командировку дней на десять, заодно, чтобы не гонять лишний раз транспорт, решишь парочку вопросов. Видишь, как я тебе доверяю?

— Польщен, — отозвался Кислов.

Ехать пришлось в одном купе с Загрицыным, который с момента посадки на «Суру» где-то до десяти вечера нёс какую-то ахинею, пытаясь выведать у Кислова несуществующие тайны. Нашел дурака. Кислов отвечал с серьезным видом, но при этом получалась такая чушь, что находившийся в купе рабочий сахарного завода из Каменки, потихоньку, банка за банкой, накачивающийся пивом, в конце концов не выдержал и заявил:

— Вы бы, господа хорошие, подрались бы, что ли.

— Это зачем? — надменно спросил Загрицын, решивший сразу же по возвращению из Москвы строго наказать секретаршу, заказавшую билеты не в СВ, а в купе, где, как известно, всегда найдутся две пары лишних ушей.

— Всё интереснее, чем слушать эту вашу галиматью. Вы, случаем, не в Кащенко направляетесь?

Ишь ты, начитанный, отметил про себя Кислов, делая вид, что возмущен не меньше Загрицына.

— Документы, — строго потребовал Загрицын и увидел в ответ прямо у своего носа немытую фигу, состроенную в ответ не старым еще, ироничным рабочим.

— Не те времена, — сказал рабочий. — Ручонки коротки. Я сразу вычислил, что вы гэпэушники. От вас, ребятки, нафталином несёт.

И тут же без всякого перехода, показав всю широту русской души, предложил:

— Может, пивка?

Произошло это в десять вечера. С этого момента Загрицын, играя желваками, заткнулся, а Кислов показал себя отщепенцем, не отказавшись от баночки баварского пива. Больше того, он даже сходил перекурить с пьяненьким работягой в тамбур, где тот, дыша ему в лицо тяжелым перегаром, сказал следующее:

— Ты, парень, с этим человеком поаккуратнее. Заложит в момент, так что ухо держи востро?. Это, извини, не твой папик?

— Нет, — ответил Кислов. — Учту.

— Во-во, учти…

Утром перед прибытием в Москву Загрицын с усмешкой посматривал на страдающего от тяжелого похмелья рабочего, который был хмур и молчалив. Посматривал, как бы обещая: вот приедем, и я тебя, козявку, сдам первому же попавшемуся милиционеру. Но работяга, не будь дурак, выскочил со своим набитым рюкзаком первый и как дунет к переходу, только его и видели…

По традиции они остановились в забронированном номере гостиницы «Пекин», откуда после легкого завтрака направились на Лубянку, где в кабинете Сапрыкина их уже ждал полковник Титов из уголовного розыска. Не медля ни секунды, Титов провел приезжих через заднее крыльцо к белой Волге, которая, поколесив по городу, привезла их к невзрачному унылому двухэтажному зданию, огороженному со всех сторон высоким бетонным забором.

Здесь в подвале под ярким светом люминесцентных ламп на жестяном столе возлежало страшноватое, пахнущее землей и гарью, коричневое с прозеленью длинное тело.

Сгоревший Новиков выглядел бы именно так, и Кислов сказал без колебаний:

— Это Новиков.

— Вы, — повернулся к Загрицыну Титов.

Тот подошел к столу, нагнулся над трупом, внимательно осмотрел зубы, вгляделся в жуткое лицо, вернее в то, что от него осталось, и с сомнением произнес:

— Пожалуй, я соглашусь с коллегой. Чисто внешне — он, но если есть сомнения, то можно ведь провести и сравнительный анализ.

— Вы имеете в виду родительские клетки? — уточнил Титов.

— Конечно.

— Это можно сделать? — спросил Титов, повернувшись к присутствующему при этом медику.

Тот кивнул.

— Я распоряжусь немедленно, — сказал Загрицын. — Образцы тканей будут у вас завтра-послезавтра.

Глава 10. Не побрезгуй

Включив фонарь, Новиков затрусил по узкому переходу, именно затрусил, чуть быстрее обычного шага, бежать мешали камни на неровном полу, да стальные прутья, хаотично торчащие то сверху, то из стен.

— Здесь, — приглушенно сказали сзади.

Вновь выстрел из базуки, реактивный снаряд прошил несколько метров, обо что-то задел и взорвался, превратившись в тесном бетонном проеме в поток огня и металла. Новиков заспешил прочь, понимая, что от осколков никуда не деться, споткнулся и полетел куда-то вниз, в кромешную тьму. Выпущенный из рук фонарик, кувыркаясь, летел рядом. Вот в его хаотичном дергающемся свете что-то блеснуло внизу, и в следующую секунду Новиков, подогнув к животу ноги, врезался в теплую, отдающую химией воду. Вода погасила удар, но всё равно он саданулся боком о близкое скользкое дно.

Вынырнул, отплевываясь и ничего перед собой не видя, встал на ноги, поискал, вертя головой, фонарь, углядел неподалеку на дне сла-абенькое пятно света. Вот он, родимый.

С фонариком в руке по горло в воде он побрел прочь от спасительного обрыва, на краю которого уже переговаривались преследователи. Голоса были приглушены расстоянием, но Новиков разобрал, что кто-то, очевидно Носков, предлагает спуститься вниз по веревочной лестнице, а кто-то, вероятно оружейник, настаивает на том, чтобы закидать яму гранатами.

Вероятно, никто из них эту подземную клоаку не исследовал, иначе бы они знали, что вовсе это не яма, а на половину заполненный водой тоннель, уходящий неизвестно куда. Короче, когда начали взрываться гранаты, Новиков был уже далеко.

Несчастный фонарик начал вдруг гаснуть, слепнуть, но, бывают же такие чудеса, когда он окончательно увял, Новиков разглядел впереди колеблющиеся проблески света, как будто там горел костер.

Так оно и было, в выемке на пологом «берегу» горел костер, а вокруг него сидели три плоховато одетых небритых мужичка, которые резались в карты и пили водку, заедая сырокопченой колбасой и кружочками ананаса из семисотграммовой банки. «Берег» за их широкими спинами плавно переходил в чернеющий проём, откуда они и притопали на свой пикник.

— Здорово, приятель, — увидев беззвучно подобравшегося к ним Новикова, сказал один из мужичков, нисколько при этом не удивившись. — Вода теплая?

— Приятная, — ответил Новиков, которого от этой теплой воды уже начал пробирать озноб.

— И мне, что ли, скупнуться? — сказал другой мужичок, па третий рассудительно предложил:

— Чего там, в болоте, гузку-то мочить? Присоединяйся, четвертым будешь. Водяры, может, и маловато, а жратвы навалом.

На «берегу», когда Новиков начал обсыхать у костра, все болячки разом заявили о себе. Заныли простреленное плечо и ушибленный бок, засаднило исцарапанные икры, даже ножевая рана в ляжке, нанесенная грабителем Тойоты, и та начала постреливать, хотя о ней Новиков напрочь забыл. Она как-то очень быстро зарубцевалась, и уже на следующее утро после безмятежной ночи, проведенной на королевской постели Штольца, совсем не беспокоила. Но главное, пожалуй, — вдруг жутко разболелась голова, особенно в затылке, как тогда, в квартире певца, когда рядом лежали убиенные Логус и Шагалин.

— Да ты, брат, совсем плох, — заметил первый мужичок и снял с себя засаленный пиджачок, чтобы застелить припорошенный песком бетонный пол.

К нему присоединились двое других, без сожаления снимая с себя обноски, которые худо-бедно, но грели, ибо под землей было сыровато.

— Спасибо, ребята, я чуть-чуть покемарю, — благодарно сказал Новиков, устраиваясь на этом жестком ложе и тут же засыпая.

Проснулся он через полчаса. Одежда уже высохла, болячки поутихли, сил заметно прибавилось.

Мужички всё так же сидели рядом. Чувствовалось, что они аккуратно, со знанием дела шарили у него, спящего, по карманам, но ничего не нашли.

— Тебя что — свои же того? — спросил первый, самый словоохотливый мужичок.

— В смысле? — уточнил Новиков.

— Ну, судя по форме, ты из спецназа? — предположил мужичок. — Свои же в канализацию-то скинули или кто еще?

— Какая ж это канализация? — усмехнулся Новиков, умиляясь деликатностью этих подземных, похожих на гномов, жителей. — Ни какашек, ни вони.

— Это верно, — согласился мужичок. — Просто мы её так зовём. Не каналом же называть венецианским.

— Никакой я теперь не спецназовец, а самый натуральный бомж, — вздохнув, ответил Новиков. — Да еще в розыске.

— Не побрезгуй, — сказал словоохотливый, протягивая руку. — Давай знакомиться, что ли?

Звали его Никитой, был он когда-то старшиной в одной подмосковной части, да стырил, понимаешь, канистру спирта, после чего, убоявшись суда, дал дёру, вот с тех пор так и числится в бегах. Это уже, почитай, двадцать лет с гаком.

Второй мужичок, Лёва, будучи студентом МГУ, натурально спятил от умственного перенапряжения и набил ректору морду, потом, войдя в раж, поколотил в туалете проректора и декана, обоих сразу, воспользовавшись тем, что они стояли лицом к писсуарам, а к нему, Лёве, спиной. На улице дал в рыло прохожему мусору, и пошло-поехало. Это сейчас он усох, а тогда он здоровый был, Лёва-то, к тому же бегал хорошо. Так бы и дрался до посинения, но, слава Богу, попался хороший человек, который так ему, Лёве, вмазал, что тот брык с катушек и затих. Человек этот, оказавшийся ворюгой с большой дороги, пожалел опупевшего студента, пригрел на чужой хате, начал обучать доходному ремеслу, но Лёва был настолько не в себе, что ничего не воспринимал, о чем теперь, по прошествии многих лет, сильно жалеет, потому как был это не просто ворюга, каких много, а сам Викентий Прохоров по кличке Лось.

Третьего мужичка звали Славой, он всё больше улыбался и помалкивал, так что его прошлое осталось неизвестным.

Это поначалу Новикову показалось, что мужички эти, как и все бомжи, на одну харю — нет, разница была. У Славы вообще не было зубов, и он терзал твердую колбасу деснами, причем весьма успешно, у Никиты не хватало двух передних, а у Левы зубы были все, правда потемневшие, с выщерблинами, но все. Характер у каждого свой, привычки свои, к примеру, Славка любил плеваться, а Лёва ворчал при этом, то есть показывал свою образованность. Никита был дипломат, умел всех мирить, даже в дупель пьяных. Ну и так далее. И всё равно это были малопочтенные, спившиеся, с коричневыми морщинистыми рожами, без возраста люди дна.

Единственное, на что они раскошелились — это на водку, так как от самогона мухи дохнут, колбасу же и ананасы раздобыли в помойном баке за «Рамстором» (адрес во избежание нездорового ажиотажа называть не будем), о чём им вовремя сообщил специальный уведомитель. Продукты, естественно, были просрочены и оказались в помойке, так как в супермаркете ожидалась комиссия санэпиднадзора. Ананасы в банках, что им будет? Открыл да лопай, а вот колбасу, дорогущий приплюснутый сервилат, который покрылся плесенью, знающие жизнь мужички протерли растительным маслом, и она сделалась как новая. Так, между прочим, поступают и на рынках.

От водки Новиков отказался, колбаски же, чтобы не обижать радушных хозяев, отведал.

Пока что предсказания астролога Редутова сбылись лишь в одном — Андрей упал на дно. Если это начало и сверху скоро посыплется золотой дождь, то это еще ничего, но вдруг всё дном и закончится? Не хотелось бы.

— Чем на жизнь-то промышляете, дружбаны? — спросил Новиков.

— Когда помойка помогает, когда кто из старушек денежку даст, а то и профи подкинут, мы же как бы в одной связке, — ответил Никита.

— А пузатые не раскошеливаются на милостыню?

— Попрошайничать нам не велят, для этого есть профи, — сказал Никита, — а что касаемо пузатых, так эти могут бесплатно ботинком по харе, другого от них не дождешься.

— Вот ты говоришь — вы в одной связке, — произнес Новиков. — А кто хозяева?

— Да есть, — неопределенно ответил Никита.

— Это они не велят?

— А кто же еще.

— Как бы с ними связаться? — сказал Новиков.

— Э, брат, — щербато улыбнулся Никита. — Ты сначала себя покажи, в учениках походи, а там тебя сами найдут.

— Не шепнешь, где надо, что есть, мол, такой человечек, который всё может, но вынужден скрываться от мусоров и от братков? — попросил Новиков.

— Может, и шепну, — отозвался Никита, всё так же безмятежно улыбаясь. — Если кто слушать будет.

Глава 11. Нечаянная встреча

Ночлежка у трех друзей была маленькая, но теплая и уютная, с лампочкой на стене. Цементный пол устлан ватными матрасами, в углу аккуратно сложена стопка шерстяных одеял. Каморка эта без окон, но с дверью и дыркой в стене, откуда поступает свежий воздух, расположена рядом с теплоцентралью, поэтому здесь всегда комфортно. Лампочка работает от аккумулятора, спроворенного где-то бывшим старшиной Никитой. К аккумулятору есть зарядное устройство, однако лишний раз лампочка не включается, режим строжайшей экономии, так как кому охота таскать тяжеленную батарею за триста метров до халявной розетки, да еще сторожить рядом, чтобы никто не приделал ножки? Матрасы и одеяла также раздобыл Никита, где — не говорит, но ясное дело, что спёр. Хозяйственный мужик.

Новиков выспался просто замечательно, если не считать, что ночью с сервилата пару раз бегал до ветру в специальный закоулок, где есть дыра прямо в канализацию.

Утром бомжи намазали ему физиономию и руки кремом, имитирующим загар, выделили вместо черной униформы запасные обноски — не шибко рваные, но и не с иголочки, в самый раз для кочевой жизни от помойки до помойки, на голову напялили шляпу-лохань, какие любят носить иностранцы, и получился из капитана Андрея Новикова, кстати небритого, натуральный бомж. Только характерного запаха не хватало, но это, как уверили товарищи, не проблема, достаточно в течение дня хорошенечко надраться и переспать под забором. Сам не обдуешься, так собаки обдуют или свои же в дупелину пьяные соратники…

От ночлежки до колодца они добрались минут за пятнадцать, петляя при этом по каким-то закоулкам и порою бредя по щиколотку в воде. Никита шел впереди с факелом китайского производства, который скворчал, как яичница на сковородке, плевался искрами и отчаянно дымил, но при этом расходовался весьма экономно, так что цены ему, опять же халявному, не было.

Наверх они вылезли в безлюдном загаженном прогале между двумя алюминиевыми ангарами, откуда, миновав двор, вышли на неширокую улицу.

Утро было свежее, румяное от низкого еще солнца, живи да радуйся, вот Андрей, зная, что никуда не надо спешить и ни за что не надо отвечать, и возрадовался солнышку этому, птичкам, щебетавшим на деревьях, юной длинноногой красотке, шедшей по тротуару навстречу и чему-то улыбающейся. Ощерился, понимаешь, и получил кирпичом промеж лопаток.

Устояв, повернулся, увидел трех пацанов, вооруженных камнями.

Девица, пройдя мимо, прошипела «Ублюдок» и присоединилась к пацанам.

— Вот я вас, — хрипло прорычал Новиков, боком набегая на них.

Подростки с завизжавшей девицей бросились прочь к ближайшему переулку.

Товарищи, стоя в отдалении, укатывались над обиженным Новиковым.

— Что ржём? — спросил он, подходя.

— Поглядел бы на себя, — сказал Никита. — Чего на неё глаза-то растопырил?

— А разве нельзя?

— Другим можно, а нам лучше не надо. Мы же отбросы.

— Так хорошо же, — сказал Новиков. — И она, вроде, улыбалась.

— тебе, что ли, чучело гороховое? — усмехнулся Никита. — Пацанам этим. И знаки подавала, что ты на неё ноздри раздул.

— Я как-то не заметил. Что же не предупредили?

— Быстрее обучишься не пялиться, — сказал Никита, подходя к урне. — Ну всё, завязали об этом. Делай, значит, как я.

Вынул из урны пустую жестяную банку из-под джин-тоника, поставил её стоймя на тротуар и выверенным ударом каблука сплющил до размеров хоккейной шайбы.

Новиков выудил следующую банку из-под спрайта, поставил торцом и ударил вроде как надо, но банка, как живая, выпрыгнула из-под ботинка и угодила бы безмолвному Славику в нос, если бы тот не увернулся.

Прохожих не было, так что никому не досталось…

Через полчаса Новиков навострился и плющил банки только так, набивая ими грязную клетчатую безразмерную сумку из дерматина.

Помаленьку, понемножку, шаря по урнам и помойным бакам, передвигаясь с улицы во двор, а потом вновь возвращаясь на улицу, которая уже кишела косящимся на них народом, они вдруг очутились в таком месте, где для Новикова всё стало узнаваемым. Был он здесь когда-то. Миг — и он вспомнил ту роковую ночь, когда пришлось спасаться от погони незнакомыми дворами. Да, да, вон там стояла Тойота, дальше, за домом, должна быть опоясанная двухметровым забором охраняемая территория, а еще дальше окаянное жилище певца. Надо же, куда занесло. Вроде бы велика Москва, а всё приходится крутиться на одном пятачке, как будто он заколдован…

Сдав банки в цветмет, они переключились на пластиковые бутылки. Деньги были небольшие, но в итоге на водку хватило с избытком.

Так прошло три дня. Новиков втянулся в работу на свежем воздухе, и если вдруг на горизонте появлялся конкурент, запросто обгонял его, приходя к жирной помойке первым. Тут и товарищи поспевали, соратники, так сказать. В московских помойных баках можно было обнаружить массу полезных вещей, отчего в них не брезговали ковыряться и обычные люди, не бомжи, но мы зацикливаться на этой благодатной теме не будем.

На четвертый день ближе к обеду у метро «Чистые Пруды» он нос к носу столкнулся с Игорем Кисловым. Тот машинально скользнул по нему взглядом, и вдруг насторожился, внутренне напрягся, а Новиков, уловив его реакцию, нахлобучил свою дурацкую панаму на глаза, присоединился к трем дружбанам, и пошли они вчетвером, пьяно базаря, ибо уже остограммились, через Мясницкую в сторону Сретенского бульвара. Перейдя дорогу, Новиков оглянулся. Кислов стоял на том же месте, то есть на площади у метро, смотрел в его сторону, и как только Андрей обернулся, махнул ему рукой — стой, мол. Новиков покрутил пальцем у виска и равнодушно отвернулся, но сомнений у Кислова не снял…

В Москве Кислов находился уже второй день. Первый день ушел на опознание трупа и решение фадеевских вопросов, которые для подкованного Кислова оказались пустяковыми, хотя и заняли определенное время на препирание и оформление. Между прочим, поразила юридическая беспомощность паренька-секретаря, от которого зависела подпись на документах. Шеф ему полностью доверял, как же — выпускник юрфака, а юный олух, полный столичной спеси, путаясь в соплях и понятиях, городил такое, что у Кислова волосы вставали дыбом. В конце концов, послав этого референта на три буквы, Кислов вышел напрямую на шефа, и уже наедине с ним быстренько решил оба вопроса. Но оформлением-то документов ведал всё тот же олух, который опять начал мекать да бекать. Слава Богу, вмешался умный шеф, так что следующий день был свободен.

Второй день у Кислова был выстроен по необременительному графику, так как Кузнецов назначил встречу с Ухановым на вечер, причем именно в том номере гостиницы на набережной, который в своё время занимал Новиков.

Времени до вечера было хоть отбавляй, и Кислов, удрав от утомительного Загрицына из гостиницы «Пекин», отправился бродить по городу. Бродил, бродил по Тверской, по Столешникову, по Кузнецкому Мосту, потом махнул на Чистопрудный бульвар посмотреть на пресловутый Гусятников переулок. Переулок этот, и без того узкий, был густо заставлен иномарками, тут на приличной скорости и не захочешь во что-нибудь врежешься, а Тойота наверняка свернула сюда с хорошим разгоном. Свернула и тут же впечаталась в этот вот выступ, так по крайней мере было запротоколировано в милицейском отчете, который Кузнецов любезно переслал Игорю по факсу. Но почему она, Тойота эта, загорелась? Это только в голливудских боевиках машины горят и взрываются, на самом деле это происходит не так уж часто.

Ну да ладно, что ж теперь. Следов аварии, кстати, не было, всё было затёрто, замыто, зализано, в этом Москва, где машин и, естественно, аварий тьма, хороша, надо отдать ей должное.

Здесь же, на углу Мясницкой и Чистопрудного бульвара, Кислов перекусил в Макдональдсе, раскошелился на БигМак и чашечку кофе, вслед за чем направился к метро и тут, на площади, столкнулся с чудесно воскресшим Андрюхой Новиковым. В смысле, это, конечно же, был не Андрей, а длинный, дочерна загорелый бомж, от которого разило черт-те чем, но похож просто разительно. Глаза, когда тот зыркнул, были его, и походка была его, хотя двойник и волочил ноги, показывая, что спешить ему некуда.

Кислов стоял и смотрел вослед, а когда «Андрей», перейдя дорогу напротив спуска в метро «Тургеневская» оглянулся, решил идти следом. Разумеется, он отпустил эту живописную четверку за угол и лишь потом двинулся к «зебре».

Его хватило на полчаса. Двойник до того самозабвенно рылся в урнах и баках, что сомнение развеялось, Новиков ни за какие коврижки не стал бы этого делать. Зачем, спрашивается, рыться, когда можно связаться с Кузнецовым или Ухановым и запросто решить все финансовые проблемы. Никакого смысла в этом добровольном самоотречении не было.

Кислов отстал от бомжей, которые его уже заприметили и ехидно показывали на него пальцами, вернулся к метро и рванул на «Маяковскую» в «Пекин». Загрицына в номере не было, убыл куда-то по своим сволочным делам. Уедет он только лишь следующим вечером, но уедет, и это славно, тяжелее и занудливее человека Кислов не встречал. Загрицын ему казался безжалостным кровожадным бульдогом, который как вцепится в пятку, так и не отвяжется, пока не доберется до горла. Будет жевать, жевать кожу, понемногу перебираясь от пятки к горлу и выматывая душу, пока не ухватится зубами за яблочко. Но и яблочко сразу не перегрызёт, а будет терзать, смакуя.

Нехорошо, конечно, так думать о человеке, но что поделаешь, если сам человек принуждает к этому. Наверное, он, Загрицын, испытывает особое удовольствие от того, что его, ненавидя, страшно, до судорог, бояться.

Глава 12. Халатик для видимости

Вечером за богато сервированным столом в гостинице на набережной Кислов рассказал Уханову и Кузнецову об этой своей нечаянной встрече. Кузнецов в ответ усмехнулся и покачал головой, Уханов же сказал:

— Может, надо было бы подойти, поговорить? Вдруг это он? Накачали наркотиками, отшибли память.

— Больно уж он умело в помойке ковыряется, — ответил Кислов. — Вот это-то и смутило. Но я думаю, что завтра они опять будут работать на этом же маршруте. Попробую подойти.

— А что? — сказал Кузнецов. — Вдруг и правда накачали? Тогда многое встаёт на свои места. Что, Игорёк, дать тебе человечка?

— Что за человечек?

— Гуцало, — ответил Кузнецов. — Он, кстати, Новикова знает в лицо. Вдвоем легче.

— Давай, — согласился Кислов.

Далее пошли вопросы технического характера, мы же тем временем вернемся к Андрею Новикову.

С ним, привыкшим себя полностью контролировать, происходило что-то странное. В мозгу поселился некто посторонний, который бесцеремонно вмешивался в ход рассуждений, поправлял, подсказывал, а то и настаивал. Нет, это был не Голос и не Шепот, а нечто более тонкое, не материальное, на уровне подсознания, призрачное, оккультное. Это было непривычно, это пугало, так как в конечном итоге рождалась мысль, абсолютно чуждая мировоззрению Новикова, но выдаваемая за свою.

Странное дело — когда Андрей шуровал в помойке, это нечто отпускало. Может, потому, что желания были примитивные, животные, как у пса, нашедшего не обглоданную кость? И напротив, стоило подумать о чем-то серьезном, как немедленно возникал подсознательный диктатор, начинающий назидать и указывать.

В тот миг, когда Новиков нос к носу столкнулся с Кисловым, мозг бешено и эмоционально заработал, родив к жизни диктатора-паразита. Навязанные мысли были до того кровожадны («Замани в тупик. Убей»), что оглушили. Кислов же явно узнал, навострился на разговор, и тогда Андрей, нахлобучив панаму на глаза, вразвалочку ушел к своим пахучим друзьям.

В самую пору было превратиться в безмозглую амебу.

Этой ночью ему снились кошмары, а утром Никита заявил:

— Куда это тебя черти за полночь носили?

Новиков и сам чувствовал неладное — под грязными отросшими ногтями была запекшаяся кровь. Ночью во сне он безжалостно придушил какого-то пузатого здоровяка, проникнув в его спальню, где тот почивал один, через открытый балкон.

— А я, думаешь, знаю? — ответил Новиков, сидя на матрасе и с тоской разглядывая погруженное во мрак безрадостное жилище. — Братцы, может, я лунатик?

— Хренатик ты, — беззлобно сказал Лева. — Все ноги оттоптал, дубина стоеросовая.

Славик хмыкнул. Ему Новиков наступил на брюхо — и ничего, хотя поначалу желудок полез в горло.

Днем в газетном киоске у метро «Красные Ворота» в глаза Новикову бросился портрет человека с отъевшейся ряшкой на развороте какой-то желтой-прежелтой газеты. Это был он — пузан из кровавого сна, задушенный, как явствовало из пояснительного текста, нынешней ночью авторитет Аристарх Романюк.

Читать дальше не дала киоскерша, отогнала от своего заведения.

Киоск этот располагался напротив булочной, что рядом с аркой, ведущей в дом Штольца.

Ворота в арке были распахнуты, по асфальту в глубину двора змеились шланги, натужно и громко работал компрессор, дробно тюкал отбойный молоток. Заходи, не стесняйся, можно под шумок и пострелять.

«Попозже», — сказал себе Новиков, хотя растворенная арка так к себе и манила.

Теперь всё было отложено на попозже: и Штольц, и Носков с лысым оружейником, и уж тем более Игорь Кислов, который так внезапно появился на горизонте. Какая там месть, какое расследование, когда ни оружия, ни денег? Сейчас надобно отлежаться, выждать время, пока о тебе подзабудут, не возникать, как Феникс из пепла. Погиб и погиб: для чекистов в Тойоте, для Штольца в канализации. Кислов, конечно же, будет искать, значит — лишний раз не попадаться на глаза, исключить из маршрута Чистопрудный бульвар.

— Эй, — окликнул его, нисколько не стесняясь прохожих, черный, как негр, Никита. — Пошли давай. Утроба водки требует.

Новиков, стоявший в десяти метрах от газетного киоска, махнул в ответ рукой и вдруг увидел идущих к нему от станции метро, широко улыбающихся Кислова и Гуцало. Ах, как не вовремя. Повернулся, пошагал к бомжацким своим дружкам, но резвый Гуцало поднажал и крепко взял за локоть.

— Отпусти, — глухо попросил Новиков.

— Слава Богу, нашли, — произнес, подоспев, Кислов. — Андрей, если это так нужно, то скажи. Ты же нам не фуфло какое-то.

— Пусти, гад, — дернув локтем Новиков, освободился от железных клешней Гуцало — Чего пристали? Сейчас ментов позову.

И дурашливо заорал:

— Грабю-ют!

Никита с дружками уже спешил на помощь.

— Можно? — спросил Гуцало, и когда Кислов кивнул, с разворота двинул Новикову под ложечку.

Да уж, лучше таких ударов не пропускать, немудреный завтрак немедленно полез наружу, а Новиков согнулся пополам, потом встал на карачки и, подвывая, замотал головой. Хорошо хоть не сблевал.

— Какой это Новиков, — с пренебрежением сказал Гуцало. — Пошли, Игорёк.

— Придуряется, — колеблясь, отозвался Кислов и одним движением свалил с ног набежавшего Никиту.

Гуцало расправился с Лёвой и, глядя вослед давшему дёру Славику, сказал:

— Ну, если есть сомнения, отвезем его в стационар, чтоб привели в чувство. На клизме пару деньков посидит, вот на такеньской, — показал, широко разведя руками, — живо память-то вернётся.

Новиков побежал на карачках к распахнутой арке, потом на полном ходу встал на ноги и рванул, как конь. Чекисты среагировали, но куда им до ходуль Новикова. Он успел набрать код и юркнуть в дверь прежде, чем они настигли его. Дверь клацнула перед самым их носом.

— Стрелять? — спросил Гуцало.

— Давай.

Гуцало со знанием дела перешиб пулей ригель, после чего они вошли в темный прохладный подъезд.

Лифт уже уносил Новикова вверх, вот он остановился, зашумела, открываясь, дверь, судя по всему это пятый этаж. Приглушенный звонок, Новикову открывают, вскрикивают, с шумом падают, щелкает, закрываясь, замок и всё на этом, звуки стихают.

— Да нет, — задумчиво сказал Гуцало. — Пожалуй, это Андрей.

Вызвав лифт, они поднялись на пятый этаж. Вошел он, похоже, вот в эту, обитую кожей дверь.

На звонок открыла симпатичнейшая девица в распахнутом халатике, который ничего не скрывал. Девица была нагишом, а халатик — это так, для видимости.

— Э-э, — сказал Кислов.

— Да-да? — ответила девица, изображая живейшее участие.

— Сюда вошел человек, — сказал Кислов. — Будьте любезны, барышня, разрешите нам войти.

— Будьте любезны, разрешите, пожалуйста — пробормотал Гуцало и, отодвинув Игоря плечом, рявкнул: — С дороги, швабра.

Попёр на неё медведем и лбом воткнулся в брюхо возникшего перед ним Штольца. Как обычно Штольц был в неизменных своих салатовых бриджах и по пояс гол. На красной ряшке просто-таки вопил о себе свеженький, наливающийся фиолетовым соком фонарь под левым глазом.

— Спецоперация ФСБ, — сказал Гуцало, сунув под нос Штольцу своё удостоверение и тут же спрятав его. — Откуда у вас синяк под глазом?

— Синяк? — удивился Штольц. — Нету никакого синяка.

— Да пустите же, — сказал Гуцало, с натугой пропихиваясь в дверь и оказываясь в огромном холле.

Девица тем временем уже исчезла в одной из многочисленных комнат.

— Действительно, откуда? — сказал Штольц, ощупывая толстыми пальцами фингал. — Постойте, постойте, а по какому праву вы, господа, врываетесь на частную территорию?

Глава 13. Не верь, Оскарыч

— Мы, сударь, преследуем опасного преступника, — вежливо ответил Кислов, который всё еще находился на лестничной клетке. — Он только что проник в вашу квартиру.

— Ерунда, — категорически возразил слоноподобный, под два метра, Штольц. — Я ответственно заявляю, что никто посторонний в мою квартиру не проник, не проникал и проникать не будет. Моя фамилия Штольц. Она вам о чем-нибудь говорит?

— Тот самый, что ль, крутой? — уточнил Гуцало. — Герман, э-э, Оскарович, если не ошибаюсь?

— Именно.

— Просим извинить, — сказал Гуцало, протискиваясь мимо него обратно на лестничную клетку. — Ошиблись этажом.

Уже на улице он сказал недоумевающему Кислову:

— Если он контролирует самого Штольца, то лучше ему не мешать. Ну, Андрюха, ну, артист.

— Кто такой Штольц и почему Новиков его контролирует? — спросил Кислов.

— Раз Штольц покрывает Новикова, значит, Андрюху он уважает. Получить от Андрюхи в глаз и стерпеть, не выдать — это говорит о том, что Новикову он чем-то обязан, — ответил Гуцало, после чего объяснил, что за гусь этот Штольц.

Кислов согласился, что если это всё так, то Новиков самостоятельно вышел на принципиально новый источник информации, который может весьма сильно продвинуть захиревшую операцию. При всех сомнениях по поводу личности бомжа, конечно же это Новиков, не станет крупный авторитет Штольц брать под опеку какого-то вонючего бродяжку. Да и не смог бы обычный босяк поставить громиле Штольцу фингал, тот бы просто-напросто придавил его своим выдающимся брюхом — и аминь.

Значит, нужно Новикову держать дистанцию от прежних товарищей по работе, потому и вжился в роль бомжа, что теперь у него новая задача, где нет места бравым чекистам. Похоже, что это так, хотелось бы думать, что это так, по крайней мере Гуцало именно в таком аспекте преподнес Кузнецову результаты сегодняшнего совместного с Кисловым дела, а Кислов это подтвердил…

Получив по харе от ворвавшегося, как вихрь, Новикова, Штольц полез было на рожон, однако уже через пару секунд опомнился и последовал совету комитетчика любым способом отвадить непрошенных гостей от своего дома. Нету, мол, его, Новикова, в этой квартире и никогда не было. А уж разговор потом.

Благополучно спровадив незваных гостей, Штольц прошел в игровую, где Новиков с наслаждением потягивал пивко, и сказал ему:

— Ну, давай, начинай врать, Андрюха. Так, чтобы я поверил.

— Про чип знаешь? — спросил у него Новиков.

— И что?

— Носков тебе его отдал?

— Та-ак, — произнес Штольц, багровея.

— Тебе Евсеич ничего не сказал?

— С Евсеичем связи нет, он в СИЗО. Оч-чень интересно.

И вдруг рявкнул:

— Ростислав! Носкова ко мне, живо!

Через сорок минут Носкова, который в этот день был свободен, а потому расслаблялся с какой-то шлюхой в VIP-сауне, на бронированном БМВ доставили в резиденцию.

Носков был навеселе и держался орлом, но увидев Новикова, поскучнел.

— Садись, — сказал Штольц пьяненькому бригадиру, а поскольку тот продолжал стоять, шлепком увесистой длани по плечу вогнал в кресло. — Гуляешь, значит?

Сел напротив, с усмешкой уставился на скривившегося Носкова.

— Это не преступление, — ответил Носков.

— Евсеич, значит, в тюряге, а ты гуляешь, — продолжал ёрничать Штольц. — Потому с ним и не расплатился, что знал про тюрягу. Хитёр, парниша.

— Оскарыч, ты не подумай чего, — пробормотал Новиков. — Всё в целости-сохранности, я просто не успел отдать.

И с такой ненавистью посмотрел на Новикова, что испепелил его.

— Ну, так отдай, — спокойно предложил Штольц.

— Он у меня дома, — хмуро отозвался Носков и, кивнув на Новикова, как на какую-то падаль, сказал? — Этого-то гада зачем пригрел? Ишь, сидит тут, воняет.

— Чипа он не коммуниздил, — отрезал Штольц. — В отличие от некоторых.

— Как раз этот вонючка и пытался это сделать, — воодушевившись, ответил Носков. — Есть свидетели.

— Ну-ка, ну-ка, — сказал Штольц.

— Ночью чую — кто-то тянет из-под подушки коробку с чипом, — понизив для таинственности голос, проговорил Носков. — Ни хрена не видно, но я этому поганцу удавку на шею, кинул на кровать, потом оказалось, что это его кровать. Тут и Витька подоспел, сел ему на ноги, чтоб не вырвался, но он, сволочь жилистая, начал махать мослами, короче — вырвался. Так что не верь, Оскарыч, этому уроду, он не тот, за кого себя выдаёт.

— Это правда? — Штольц повернулся к Новикову.

— Есть одно обстоятельство, — сказал Новиков, вспомнив про диктатора. — Ты меня видел, бригадир? Какой я был, когда тырил чип?

— Ночь, однако, — озадаченно пробормотал Носков, никак не ожидавший, что Андрей вот так запросто признается в воровстве. — Но какой-то ты был не такой. Как лунатик, что ли? Как зомби, который двигается рывками, аж страшно. Главное-то не это, вьюноша. Главное, что ты раскололся, как орех.

«Вот оно что, — подумал Новиков. — Поди, диктатор был еще слаб, только-только вылупился из яйца, а потому всё сделано было без подготовки, неумело. Где же я эту заразу подцепил?»

— Обстоятельство в том, сказал он поглядывающему на него с этакой хитрецой Шольцу, который уже наверняка решил, что делать дальше с этими двумя прохиндеями, — что этого момента, когда я полез под подушку, я не помню, хоть ты тресни. Помню, что меня начали душить, поэтому и проснулся. Только потом подумал: как же мне удавку-то на шее умудрились закрутить, если я валялся в постели? Такая вот была неувязочка. Но теперь всё понятно. Значит, это было, тырил, только ни шиша не помню. Да и зачем он мне — этот чип?

— Всё, баста, — Штольц хлопнул ладонью по столу так, что зазвенели пивные бутылки и фужеры, подтаявший студень покрылся рябью, а одна из вилок, как живая, взвилась под потолок. — То ли оба вы идиоты, то ли придуряетесь, причем весьма умело. Ладно, прощаю обоих, но в следующий раз пристрелю без всякого сожаления.

Носков как-то сразу размяк, подобрел, сказал, улыбаясь:

— А ты знаешь, Оскарыч, что это за фрукт?

Выдержал паузу и, давясь от смеха, продолжил:

— Капитан ФСБ Андрей Петрович Новиков. Могу представить его удостоверение.

— Удивил Москву лаптями, — ответил Штольц. — Я это раньше твоего знаю. Короче, тебе, Носок, полчаса, чтобы привезти чип, а ты, Андрюха, иди-ка в баню, чтоб не смердеть. Обвонял тут всё, бомжара недорезанный.

Глава 14. Щупальца осьминога

Штольц приказал своему заму по кадрам Ростиславу перевести Новикова в другую смену, чтобы не контактировать с бригадой Носкова.

Вообще-то, он умный был, этот Герман Оскарович, шел навстречу, только почему-то всё время получалось так, что Новиков вынужден был бить его по харе. А он, здоровенный, спесивый лоб, прощал. Понятное дело, долго это запанибратство продолжаться не могло, поэтому Новиков твердо сказал себе: Оскарыча, что бы ни произошло, мизинцем не трогать. Золотой ведь человек, хотя и гад. Об этом Новиков думал, пока мылся под душем.

Между прочим, Носков привёз чип, как миленький, а потом, уже протрезвевший, валялся в ногах у Штольца, чтобы тот простил эту его промашку. «Да я и так простил», — ответил ему Штольц, но присутствовавший при этом Новиков заметил в глазах Оскарыча холодный блеск и понял: ничего он не простил.

Когда Новиков в присутствии Штольца спросил Носкова про дипломат, тот замялся, потом признался, что, посчитав Андрея погибшим, выбросил его на помойку. «А пистолет? А удостоверение? Бабки? Записи?» — осведомился Новиков. Носков вспомнил, что кое-что из дипломата на всякий случай выложил в шкафчик на работе. «Ну, так пошли», — сказал Новиков.

В шкафчике у Носкова обнаружилось содержимое дипломата, не хватало паспорта, пистолета, материалов по делу Лопатина, кое-какой мелочи. Денег также поубавилось, Носков обещал возместить. Был он подавлен случившимся, даже жалок, однако Новиков прекрасно знал, что это состояние временное, оклемавшись, Носков отомстит. Вместо дипломата Новиков получил неплохой кейс питерского производства.

Насчет паспорта Штольц обещал помочь.

Вечером чистый, опрятно одетый Новиков посетил катакомбы дружбанов-бомжей, имея при себе пять бутылок водки и кучу всякой снеди. Бомжи, которые уже похоронили Андрюху, обрадовались, закидали вопросами, Новиков какое-то время отвечал, потом заторопился, некогда, мол, в следующий раз покалякаем пообстоятельнее и ушел, не притронувшись ни к водке, ни к еде.

Эту ночь он должен был провести у Штольца, а потом подыскать себе отдельное жильё, не в бомжатнике же ночевать.

Утром Ростик представил Новикова новому бригадиру, невысокому усатому крепышу Белоусову, который в противоположность Носкову тут же перезнакомил его со всей командой. День выдался не особо хлопотный: до обеда Новиков за четыреста баксов нашел себе однокомнатную квартиру рядом с работой, получил ключи от хозяев, оплатил за месяц вперед, а после обеда на минивэне съездил с бригадой в пару местечек, где бегать и думать было не надо. Вылезли, предварительно надев маски с дырками для глаз, походили туда-сюда, поигрывая автоматами, чтобы задолжавший клиент дал сок, потом, когда клиент раскошелился, залезли обратно и укатили.

Вроде бы всё налаживалось, но ночью Новиков пробудился от того, что кто-то крепко ухватил его сзади за локоть и внушительно сказал: «Куда, дружок? Не положено».

Он в гражданской своей одежде стоял в пяти метрах от выхода. Часовой отпустил локоть и мягко произнес:

— Давай, Андрей, топай в кровать. Я никому не скажу, но ты с этим поаккуратнее, у нас приказ стрелять без предупреждения.

Новиков повернулся и побрел в свою комнату, а в голове, надрываясь, вопил диктатор: «Убить, немедленно». Далее всплывал маршрут, это было недалеко, всплывали также дом, подъезд, лицо жертвы, чтобы не ошибиться. Дверь нужно было вскрыть отмычкой. И вновь, вопя, возникал диктатор, от истошного крика которого лопался череп.

Это было невыносимо. Андрей повалился на пол, принялся кататься, сжав виски ладонями. Диктатор долбил и долбил, как дятел.

— Пристрели, браток, — прохрипел Новиков склонившемуся к нему часовому.

— Может, скорую? — предложил часовой.

— Только не скорую, — сказал Новиков, поднимаясь на ноги. — Лучше я выйду.

От усилия у него, как у клоуна, фонтанчиком брызнули слёзы.

— Давай, — сжалился часовой, поняв, что у этого бедного парня в бункере что-то происходит с головой и ему нужно на свежий воздух.

Открыл дверь, проводил через вонючий склад на улицу, сказал:

— Давай, друг, дыши, у нас там и вправду, как в подлодке.

А дятел долбил и долбил, да тут еще луна, круглая и желтая, как сыр, выедала воспаленные глаза, и никуда было не деться от этого дятла и от этой круглой, беспощадной дурынды. Взвыв от тоски, Новиков побежал прочь от всей этой подлости, дряни, от давящего бункера, от самого себя, понимая, что бежать-то, собственно, некуда, далеко не убежишь, раз уж началось, то непременно завершится логическим финалом — в дурдоме.

Мечась, как заяц, неожиданно быстро Новиков примчался туда, куда и не думал бежать, а именно к бомжатнику. Хотел было рвануть обратно, но что-то, потом он понял что, вернее не что, а кто — ангел-хранитель — остановил (так же, как до этого направлял), заставил спуститься в канализационный люк.

Бомжи, опившиеся халявной водкой и обожравшиеся дармовой снедью, дружно храпели и пускали газы.

Новиков лег в угол, свернулся калачиком, с минуту терпел, потом принялся мычать и ругаться.

— Кто здесь? — наконец-то встрепенулся Никита. — Ты, что ль, Андрюха?

— Ноги привели, — жалобно сказал Новиков. — Спаси, Никитушка, калган трещит — спасу нет.

— Водки? — немедленно среагировал Никита.

— Не поможет.

— Ну-ка, покажи, — Никита встал, врубил свет, склонился над головой Новикова и присвистнул. — Да у тебя, парень, на самой маковке кровяная шишка. Хочешь, ножом вскрою? Прокалю и вскрою.

— Делай что хочешь, — сказал Новиков. — Только еще пять минут назад никакой шишки не было.

— Не было? — Никита шмыгнул носом и утер рукавом сопли. — Тогда опасно вскрывать-то. А знаешь, чувачок, у меня тут недалеко знакомый доктор живет. Пошли?

— Пошли, — согласился Новиков.

Ветеринар Родькин, которого Никита назвал доктором, действительно жил неподалеку. Он был одинок и мог позволить себе далеко за полночь смотреть по телеку бокс, какой-нибудь новомодный блокбастер или порнуху. Если при этом пил, то самую малость, чтобы взбодриться.

Несмотря на свою зверскую внешность, Родькин был натурой тонкой, эстетической, но дамы видели в нем лишь большую обезьяну с кривыми желтыми зубами и профессией мясника, а потому вниманием не баловали. Вот и жил себе в двухкомнатной квартире, оставшись здесь один-одинешенек после смерти маменьки. Было ему, кстати, уже тридцать пять.

Сегодня Родькин тоже припозднился, и Никита с Новиковым не застали его врасплох.

«Э-э, братишка, — подумал он, увидев безумные выпученные глаза Новикова, — да тебе в самую пору в желтый дом, а не по гостям шастать». Но, услышав просьбу давнего своего дружка Никиты помочь Андрюхе и тем более увидев вздувшуюся, готовую лопнуть шишку на голове Новикова, сменил точку зрения. С такой дулей еще не так глаза вытаращишь.

В маленькой комнате за ширмой у него был врачебный кабинет, куда он притаранил с работы списанный операционный стол, рефлектор и набор инструментов. Последнее он, втайне мечтающий о профессии хирурга, мягко говоря присвоил, таская домой по инструментику, пока не собрал полный комплект.

Заставив Новикова раздеться до трусов, Родькин облачил его в длинную белую рубаху, уложил на стол, приподняв изголовье так, что шишка встала почти вертикально, а подбородок уперся чекисту в грудь. Нет, так было неудобно, да и Новиков начал задыхаться. Тогда он усадил Андрея на стул и приспособил ему на шею специальную клеенку таким образом, чтобы кровища и гной скапливались в ней, а на пол не попадали.

Обработав шишку спиртом, подумал немного и вдруг вонзил в неё скальпель. Новиков, естественно, заорал, он же сказал ему мягко, почти задушевно:

— Чего орешь-то, дурик? Чай, не зубы сверлю.

Выпустив из дули неаппетитную жижу, надрезал кожу, раздвинул пинцетом и, присвистнув, заметил:

— Знакомая вещица.

Ухватил что-то пинцетом, начал вытягивать из раны, Новиков взвыл.

— Вижу, вижу, — сказал Родькин.

— Что видишь? — полюбопытствовал Никита, которого Родькин за ширму не пустил, а усадил у окна.

— Да тут такие фиговинки, — отвечал Родькин, выуживая наружу кровавый комок и отстригая ножницами мешающие движению розовые нити. — Финтифлюшечки такие, Никита. Уж и не знаю, может это нейроны? Я не нейрохирург.

— Так он же дураком станет, — сказал Никита. — Ты, Колян, смотри, лишнего ему не отстриги.

— Нет, Никита, это, пожалуй, не нейроны, — отозвался Родькин. — Это щупальца осьминога.

— Что, что? — спросил Новиков, испытывая огромное облегчение от того, что дятел перестал мучить, а боль сделалась притупленной и после пережитого почти приятной. — Какого осьминога?

— Вот этого, — Родькин показал ему зажатый пинцетом кровавый комок со свисающими нитями, после чего опустил «осьминога» в фарфоровую чашечку и занялся обработкой раны.

Новиков терпел, хотя порой было очень больно.

Зашив рану, «доктор» щедро обмотал его голову бинтами, а сверху натянул вязаную шапочку.

— В какой банк перевести счет? — сказал Новиков, чувствуя себя в этой шапочке дурак дураком.

— Да ладно, отмахнулся Родькин, наливая в фарфоровую чашечку воду, которая тут же стала красной.

— Так что же за осьминог? — спросил Новиков.

— Понимаете, товарищ, — ответил Родькин несколько отстраненно, потому что был занят промывкой. — Как-то в одной собаке, которая загрызла человека, мой коллега нашел точно такую же вещицу. Только та не умела врастать в мозг, а эта, черт её задери, похоже умеет.

Глава 15. Удача

— Был у меня приятель, некто Аскольд Шубенкин, — продолжал Родькин, очищая «вещицу» от мяса. — Как-то он, как и ты, пришел ко мне и пожаловался на то, что в башке его кто-то постоянно орёт, отчего она, в смысле башка, вот-вот лопнет. И была у него, товарищ, на голове такая же шишка, как и у тебя, только он не дал её вскрыть. Потом исчез, будто корова языком. Ну вот, какая прелесть.

Отмытая «вещица» оказалась микрочипом, точно таким, какой хотел замылить, а потом дорого продать хитрый Носков.

— Не вредно его водой-то? — спросил Новиков, подавив в себе острое желание немедленно забрать микрочип. Рано еще, Родькина нужно было раскрутить.

— Что вода, что кровь, — ответил Родькин, положив микрочип сушиться на салфетку. — Думаешь, коротнёт? Если бы коротило, в черепушку не вставляли бы. Как думаешь, что это?

Новиков пожал плечами.

— Как она к тебе попала?

Новиков вновь пожал плечами и спросил:

— А что за собака? И кого загрызла?

— Пенсионера одного с чудной фамилией, — ответил Родькин. — Не помню.

— Шмака? — подсказал Новиков.

— Точно, — согласился Родькин. — Откуда знаешь?

— Читал где-то, — соврал Новиков.

Вот уж удача, так удача, зацепочка такая, что будь здоров.

— И я читал, — ввернул Никита, которому у окна было скучно, тоже хотелось поболтать.

— Пошли на кухню, — предложил Родькин. — Обмоем.

Они перешли на кухню, и здесь Родькин, поставив на газ чайник, продолжил:

За эту штукенцию, что нашли в собаке, нам с коллегой, между прочим, отвалили десять тысяч. Не возражаешь, товарищ, если я и эту, твою, пристрою тысяч за двадцать? Делим на троих, получается почти по семь тысяч на брата.

— Третий — это Никита? — предположил Новиков.

— Естественно, он же тебя привёл.

— А не привёл бы, я бы помер? — наивно спросил Новиков.

— Не знаю, не знаю, — ответил Родькин. — Шубенкин же куда-то делся.

— Расскажи-ка мне про этого Шубенкина поподробнее, — попросил Новиков. — Что-то фамилия знакомая.

— Ты мне сначала ответь — да или нет?

— А я разве не сказал? — «удивился» Новиков. — Вот память. Конечно, да. По семь тысяч как палкой сшибем, верно, Никита?

— Ну, что Шубенкин? — произнес Родькин удовлетворенно. — До того как залететь в бомжи, был электромонтером, жил в коммуналке, которую недавно приватизировал. Вес стабильный — полста килограммов, мужик хороший, но слабохарактерный, где надо ответить матом, там он помалкивает. Может, потому, что хил? Естественно, нашлись люди, которые его опоили, околпачили. Уговорили подписать документы на получение безвозмездной ссуды для расширение жилплощади. Оказалось, он добровольно отказался от собственной коммуналки. Кто он такой после этого? Бомж.

— А жена что же?

— Да кто ж за такого пойдет?

— Сильно пил?

— Не особо. И что его дёрнуло с незнакомыми жлобами выпивать?

Всё время, пока Родькин говорил, перед глазами Новикова стоял урод в черной мантии, которого он ранил в квартире певца и который исчез, как какой-нибудь ниндзя. А еще в памяти всплывали легкие шаги, раздавшиеся в телефонной трубке, когда Новиков звонил Дудареву. Пятьдесят кило — невелик вес, подростковый. Неужели он?

— Какого цвета у него глаза? — спросил Новиков.

— Желтого, — ответил Родькин. — Как у волка. Только какой он, к свиньям, волк? Суслик, тощенький хомячок.

— Точно, он, — сказал Новиков. — Мир тесен. А ты, Никита, его тоже знаешь?

— А то, — ответил Никита.

Между тем, поспел кипяток, Родькин налил каждому по бокалу, щедро, не скупясь, добавил черной, как деготь, заварки, поставил на стол плошку с карамелью в выцветших фантиках, видать еще советского производства. Новиков решил их не есть, как-никак на дворе давно уже капитализм.

Попив чайку, Новиков сказал Родькину:

— Спасибо тебе, дружище, огромное, но микрочип я заберу. Взамен получишь не семь тысяч, а все двадцать. Никита тоже будет не в накладе. Я, ребятки теперь при деньгах. Служу в спецназе Германа Оскаровича Штольца. Есть возражения?

Родькин хотел что-то сказать, но, посмотрев в глаза Новикову, решил не возникать…

Увидев Новикова в повязке и шапочке, часовой признался, что грешным делом заподозрил того в самоволке и доложил бригадиру, а какое решение принял Белоусов, только ему одному известно. Вообще-то за такое и даже менее, чем такое, Штольц увольняет. Вдруг что? Вдруг ночная операция? Нужно быть на месте, дружок. Да ладно, ответил Новиков, хлопнув его по плечу, как-нибудь отбрешусь.

Белоусов оказался человеком вменяемым, никому ни о чем не доложил, решил всё оставить до утра, а потому махнул на происшедшее рукой и лишь спросил, что с головой? Аппендикс вырезали, ответил Новиков, а если серьезно, то чуть от этой поганой головы не помер, спасибо рядом знакомый доктор живет. Ну и ладненько, сказал Белоусов, после чего пожелал спокойной ночи и заснул.

На следующий день, освободившись со смены, Новиков нашел Никиту, вручил ему пачку сотенных купюр (больше давать не стал, знал, что пропьёт либо вызовет подозрение), Лёву и Славика также одарил, дав каждому по тысяче, отчего те ошизели, вслед за чем направился к Родькину.

Тот открыл еще сонный, появлению Новикова обрадовался, признавшись, что ночью не поверил ему, думал, что денежки тю-тю. Не первый и не последний раз встречаемся, успокоил его Новиков, вытаскивая пачку банкнот и предложив её пересчитать. В пачке оказалось тридцать тысяч.

— За что? — спросил Родькин, но спросил радостно, удовлетворенно.

— Как-нибудь потом объясню, — ответил Новиков. — Пока рано…

Кто-то в его отсутствие уже побывал в снятой им квартире, поменял в коридоре новый телефонный аппарат на старый, довоенный, а вместо стосвечовых лампочек везде ввинтил сорокасвечовые. Жмоты несчастные, подумал Новиков про хозяев, будто им за коммунальные услуги платить. Надо бы, что ли, замок сменить?

Приняв душ и позавтракав, он позвонил Кузнецову на работу и сказал:

— Вам посылка.

— Понял, — узнав голос и оттого разволновавшись, ответил Кузнецов. — Там же, где в первый раз через полчаса. Устроит?

— Вполне, — сказал Новиков и повесил трубку.

Через двадцать минут он уже прогуливался по Красной Площади напротив ГУМа, а спустя десять минут сзади тихой сапой подобрался Юрок Кузнецов и крепко хлопнул его по плечу. Радостно воскликнул:

— Привет, пропащий.

— Ну, ты умеешь подкрадываться, — сказал Новиков и бдительно огляделся. — Хвоста не привёл, легавый?

— Обижаешь, начальник, — ответил Кузнецов. — Пойдем отсюда.

И повлёк его в непривычно пустой ГУМ. Здесь, на одном из лестничных переходов, остановившись, полюбопытствовал:

— Что за посылка?

— Микрочип, — Новиков передал ему спичечный коробок. — Аналогичный, но пожиже, был в черепе у собаки, которая загрызла Шмаку, и такой же вмонтирован Аскольду Шубенкину.

— А этот откуда? — пряча коробок, спросил Кузнецов.

— А этот был в черепе у меня.

— Иди ты, — Кузнецов посмотрел на него с восхищением. — Ну, ты, коллега, даёшь. Ну, ты вживаешься в материал.

— Этот чип особый — врастает в мозг, — сказал Новиков. — Запускает туда щупальца, боль адская.

— Кто такой Аскольд Шубенкин? — деловито спросил Кузнецов.

— Пока не знаю, но чувствую, что мы на пороге больших открытий, — ответил Новиков. — Как наши дела?

— Хуже нет. Перешли на нелегальное положение — ребятишки Сапрыкина отслеживают каждый шаг. Тебя, кстати, ищут.

— Я же, вроде, помер.

— Помер, но не слишком убедительно, — сказал Кузнецов. — Думаешь, почему здесь Кислов и, между прочим, Загрицын?

— Ну и?

— Приглашены Сапрыкиным на опознание твоего трупа. А поскольку есть сомнения, Загрицын будет брать образцы ткани у твоих родителей.

Новиков покачал головой и сказал:

— Тут, Юрок, пахнет крупным скандалом, а они дёргают своих же. Ладно, кто-то идет, разбежались. Меня не ищи, сам найду, когда надо будет.

И быстро пошагал по ступенькам вниз…

Родькин, который сегодня был выходной, на неожиданно свалившиеся бабки накупил всякой снеди и бутылку дорогущего виски, который ни разу в жизни не пробовал. Так бы, на свою грошовую зарплату, нипочем бы не купил, а тут сказал себе: «Дай хоть раз в жизни попробую». Принес всё это домой и принялся ублажать утробу.

По вкусу хваленый виски мало чем отличался от самогона, правда не заурядного, мармунделя, а от первача, но раз уж куплено — должно быть выпито.

Короче, к десяти вечера большая бутылка была наполовину пуста, а малопьющий Родькин, глупо улыбаясь, сидел напротив включенного телевизора и пялился на экран, по которому, мешая хохляцкий говорок с одесским, сновала «прекрасная няня» Заворотнюк. Приторную эту дамочку Родькин по трезвой не выносил ни секунды, а сейчас она была очень даже ничего.

Кто-то позвонил в дверь, он пошел открывать, опрокинув по дороге стул, что его весьма рассмешило. Хохоча, открыл, увидел тощего, нахохленного, простенько одетого Аскольда Шубенкина, который явно терпел нужду, бедняга, и радушно вскричал:

— Заходи, дорогой. Как твоя голова?

Шубенкин деловито вошел, закрыл за собой дверь и суховато осведомился:

— А что моя голова?

— Ну, как же, — радуясь гостю, ответил Родькин. — У тебя же был вживлен микрочип. Вот я и спрашиваю: как дела?

— Откуда ты знаешь, что у меня микрочип? — спросил Шубенкин, заглядывая по очереди в обе комнаты, а потом на кухню. Ответ его, похоже, вовсе не интересовал. — Ты что, приятель, празднуешь один?

— Теперь вдвоём.

— Так, откуда?

— Вчера у одного товарища из такой же, как у тебя, Аскольдик, шишки вынул.

Глава 16. Раньше надо было думать

— Вынул, значит, — сказал Шубенкин. — Тогда, стало быть, пойдем выпьем.

Таким деловым стеснительного Аскольда Родькин еще не видел. Обычно «здрасьте, позвольте, будьте любезны», на чем они, собственно, и сошлись — два холостяка, два, можно сказать, неудачника, да тут еще афера с коммуналкой, закончившаяся для Шубенкина печально. И вдруг бесцеремонное «Пойдем, выпьем». Совсем офонарел человек от этого микрочипа.

Родькин обижаться не стал, настроение было не то, а провел хиленького приятеля в комнату, где напротив телевизора стоял видавший виды журнальный столик с литровой бутылкой виски и остатками снеди. Придвинул к столику еще одно кресло, усадил в него Шубенкина. Тот как-то сразу потерялся среди широко расставленных подлокотников, да оно и немудрено, кресла Родькин подбирал под свой широкий зад и свою могучую спину.

— Чем травимся? — спросил Шубенкин, наблюдая, как Родькин разливает по стопочкам шотландский скотч.

Поднес стопочку к носу, поморщился, но осушил весьма лихо.

— Заночуешь? — спросил Родькин, выпив и поднеся ко рту ломтик буженины.

— Зачем?

— Так поздно же, — ответил Родькин, перемалывая мясо своими тяжелыми челюстями. — Вот я и подумал.

— Раньше надо было думать, — нагловато сказал Шубенкин.

— Совсем тебя, Аскольдик, микрочип испортил, — произнес Родбкин сокрушенно. — А какой мужчинка раньше был — тихий, скромный, интеллигентный, даром что монтер. Или это жизнь тебя испортила окаянная?

— Ну, понесло, — проскрипел из кресла Шубенкин, живо напомнив Родькину гофмановского крошку Цахеса. — Тащи лучше стаканы, что толку от этих наперстков?

Хмыкнув, Родькин принес из кухни граненые стаканы, подумал, глядя на расхрабрившегося Шубенкина: «Где тебя потом искать, шибздика?»

— Наливай, — подмигнув, сказал Шубенкин и повторял «давай, давай, давай, краёв, что ли, не видишь?», покуда оба стакана не наполнились доверху.

— Поехали, — сказал он. — За удачу.

— За удачу можно, — отозвался Родькин.

Пока он цедил вонючее пойло, Шубенкин встал, подошел к нему и заглянул в прижмуренные глаза — будто плетью огрел.

От неожиданности Родькин поперхнулся едкой жидкостью, которая обожгла дыхательное горло и в несколько секунд задушила его. Стакан выскользнул из пальцев, дорогое виски залило штаны и пол.

— Пить тоже надо умеючи, — назидательно сказал Шубенкин, одним махом осушив свой стакан. — Вот мне, голуба, спиртное теперь нипочем, что оно есть, что его нету. А почему? Да потому, что, поступив в организм, алкоголь немедленно расщепляется на полезные фракции. Система фильтров, умник. Я теперь могу цистерну спирта выдуть, и всё мне будет нипочем. Молчишь?

Он посмотрел на замершего в неудобной позе Родькина, лицо которого на глазах бледнело, теряя свекольный цвет, какой бывает в первые секунды после удушения, и тихонечко так, язвительно захихикал.

Потом, успокоившись, сказал:

— А нечего было у Андрюшки недозревший чип вырезать. Никто не просил.

Затем он вымыл и убрал на место свои стакан и стопку, переставил кресло к стене и получилось, что Родькин пил один.

Произнеся удовлетворенно «Ну, вот», ушел, никем не замеченный…

Первым тревогу забил ветеринар Бугаец — уже полдвенадцатого, а Родькина всё нет. Служебным псам нужно делать прививку, одному, что ли, по клеткам шастать? Тут и начлаб пристал, Ксенофонт Прокопич: «Где, тудыть твою, Родькин?»

— А я почем знаю? — ответил Бугаец, после чего, озаренный, начал бить тревогу: Я ему, понимаешь, звоню, а он трубку не берет. Это как? Он же горилла, этот Родькин, ему даже стригущий лишай нипочем. Что-то случилось, Прокопич, гадом буду.

— Пузыри пока распускать не будем, — раздумчиво сказал начлаб. — Федька свободен, сгоняй-ка к Родькину домой, я за тебя подежурю.

— А вдруг что? — заколебался Бугаец. — Вдруг не откроет?

— Вызывай спасателей, пусть режут замок, — решительно произнес Ксенофонт Прокопич. — Родькин у нас малопьющий, вряд ли пошел похмеляться.

— Откуда вызывать? — спросил Бугаец. — Дверь-то закрыта.

— Мы кто? — сказал ему начлаб. — Мы МВД. У Федора на машине рация. Пусть свяжется с дежурным, а тот уже вызывает шойгаков и заодно высылает наряд.

Машина у Федора была классная — ГАЗ-фургон, в котором ездили все, кому не лень, начиная от собак и кончая майором Никифоруком, а также перевозилось всё, что нуждалось в перевозке: термоса с обедом, не стиранное и стиранное белье, оборудование, медикаменты, аккумулятор в личный гараж Никифорука, кирпич на дачу Никифорука, рубероид на гараж и дачу майора Никифорука, и так далее, и тому подобное. Сейчас майор был в отпуске, в Турции, а потому машиной без особой опаски распоряжался начлаб Прокопич.

Знающий Москву как свои пять пальцев Федор за какие-то полчаса доставил Бугайца к дому Родькина, ну а дальше уже, ясное дело, пошли стандартные процедуры, закончившиеся тем, что тело Родькина было отправлено в морг. Исследовавший труп прозектор сделал вывод, что попавшее в дыхательное горло виски вызвало сильнейшую аллергическую реакцию, что-то типа отёка Квинке, что задушило Родькина. Потом отек спал. Ничем другим смерть ветеринара не объяснишь, насильственных следов нет и в помине, да и мыслимо ли к такой горилле применить насилие?

Именно этот вывод попал в милицейский отчет и окольными путями стал известен Бугайцу, который поделился секретом со своими знакомыми, а те со своими, и пошло-поехало, пока не докатилось до Никиты. Докатилось весьма быстро, быстрее даже, чем милицейский отчет до Кузнецова и Сапрыкина, который вел картотеку сомнительных смертей. Ведь, согласитесь, не такая уж это редкость для русского человека поперхнуться водкой, самогоном или даже спиртом. Но ведь никто от этого не помер, больше того — еще сильнее потреблял, чтобы, значит, клин вышибить клином.

В картотеке Сапрыкина фигурировало уже несколько смертей, приписываемых Новикову, в том числе и смерть неизвестного в Тойоте. Последняя до получения данных из Пензы была пока под знаком вопроса, однако никаких сомнений в причастности к ней Новикова не вызывала, теперь появилась еще одна — на первый взгляд таинственная, но вполне доступная специально обученному чекисту. А главное — в его стиле. Догадки, однако, к делу не пришьешь, нужно было ждать явного прокола и искать, искать, искать мерзавца. Поистине, Новиков был той самой ложкой дегтя, которая напрочь портила бочку лубянского меда…

Микрочип Кузнецов передал Уханову, а тот обратился за помощью к своему товарищу, с которым вместе заканчивал МГУ. Товарищ этот работал в оборонке и имел связи с разработчиками высокоточного оружия. У этих ребят оборудование было такое, что чекистам и не снилось, однако и они развели руками — разобрать, мол, разберем, потом соберем, может даже испытаем, а дальше что? Не лучше ли сразу обратиться в спецлабораторию Кологорова? Это именно их тематика. Но к Кологорову так просто было не подлезть, пришлось Уханову применить финансовые рычаги и немалые. Короче, целая история. Тем не менее, на следующий уже день Уханов получил отчет, в котором черным по белому было написано, что данная модификация микрочипа является компиляцией с оригинальной разработки спецлаборатории Кологорова, предназначенной для создания биороботов новейшего поколения. Назначение микрочипа следующее: (далее перечисление); применяемость (далее перечисление, в том числе и человеческий мозг); степень приживления — 30 %, степень отторжения — 70 %; риск — 70 %. И так далее в том же духе. Отдельной строкой приписка: последствия вживления в человеческий мозг изучены мало и потому непредсказуемы. А еще ниже меленько-меленько, почти стыдливо: вживление в мозг осужденного Х. позволило взять под полный контроль его поведение.

Что произошло дальше с этим осужденным, не сказано.

Интересно, интересно, подумал Уханов, прочитав отчет, который в связи с пожеланиями Кологорова по прочтении следовало сжечь. И такую ерунду со степенью отторжения 70 % нам хотят засунуть в череп? Это именно с такой техникой, у которой риск всё те же 70 %, нас хотят пересчитать и поставить на учёт? Так это же полный караул, ребята. Немедленно на приём к президенту, колонной по двое, зависимые и независимые, шагом — марш. Вот так и только так.

Мда, только так, если бы да кабы. Вздохнув, Уханов сунул кологоровский отчет и микрочип в папочку, а папочку в кейс, с тем, чтобы до лучших времен спрятать в домашний сейф, служебному он не доверял.

Глава 17. Там посмотрим

В этот же день ближе к вечеру Новиков посетил квартиру Родькина и, найдя дверь опечатанной, направился искать Никиту. Маршруты бомжей он знал, а потому обнаружил их весьма быстро в одном дворике рядом с помойным баком. Они уже обожрались жирных помоев и двигались замедленно, по очереди икая. Какое свинство, будто ни копья у людей.

— Андрюха пришел, — заявил Никита, узрев Новикова.

Был он до безобразия пьян, другие не лучше.

— Что такое? — сказал Новиков. — Себя бы пожалели, чавкают прямо из параши. Это ж докатиться надо.

Лапая его перепачканными руками за грудь, Никита с места в карьер начал изливать душу. Да, мы свиньи, говорил Никита, да, мы жрём всякую блевотину, потому что жизнь нас, козлов, кинула и мы никому не нужны. Мы, как черви, копошимся в навозе, в падали. Думаешь, нас кто жалеет? Вот у меня маманя еще жива, думаешь, она меня жалеет? Она и знать-то не знает, где я, чего ей меня, дурака, жалеть. А может, уж померла, ве-ечная ей память. С другой стороны, Андрюха, когда пьешь — закусывать надо? Надо. Вот мы и закусываем. И ничего, очень даже вкусненько, само проскальзывает.

— Так я ж вам дал деньги-то, — кривясь от запаха, источаемого Никитой, сказал Новиков. — Понос ведь прошибёт, дураки глупые. Или, того хуже, заразу подхватите.

Славик беззубо хихикнул, а Никита возразил:

— Не боись, мы привычные. Если жратву покупать, на водку не хватит, а водки в помойках не бывает, Андрюха. Это аксиома. Поэтому тратимся мы только на водку. Экономим.

Лёва со Славиком дружно закивали.

— Родькина обмываем, — добавил Никита и тяжело вздохнул. — Кто бы мог подумать.

— Рассказывай, — потребовал Новиков.

Никита рассказал, что знал, а знал он с гулькин нос.

— Захлебнулся, значит, — в задумчивости произнес Новиков. — Сперва, значит, был отёк, потом спал. Когда это случилось?

— Случилось вчера, а обнаружили сегодня, — ответил Никита.

— И уже успели вскрыть?

— Первым делом.

— Вот что, Никита, как бы мне найти Аскольда Шубенкина? — сказал Новиков.

— Э-э, друг, где ж ты его найдешь? Это раньше мы нет-нет да столкнемся, а теперь даже не знаю. Давненько не видел. Но!

Поднял грязный палец и победно произнес:

— Ищи его там, где в чердаки вставляют чипы. Тебе вот где вставили?

— Не знаю.

— Вот там и ищи.

А что? — подумал Новиков. Пьяный, а соображает. Вставили-то мне его, похоже, в Лялином переулке, там же, где пришили Логуса и Шагалина. Узнать бы — кто, а главное зачем? — и полдела сделано.

— Ладно, — сказал он. — Хватит, мужики, по отбросам шарить, пошли домой, по дороге куплю вам нормальной жрачки.

Проводив бомжей до «ворот», то есть до канализационного люка, он вернулся в своё новоприобретенное логово и позвонил Кузнецову. Тот смотрел телевизор и уже готовился ко сну. Звонку обрадовался, однако намекнул, что не исключено подслушивание, а потому нужно встретиться завтра по варианту номер три. На этом разговор был закончен.

Вариант номер три означал встречу в 15.00 на третьем этаже ЦУМа…

Назавтра в три часа пополудни, как и было оговорено, он встретился с Кузнецовым, который выглядел мрачноватым и усталым. Сунув Новикову копию отчета Кологорова, Кузнецов сказал «Читай», а сам принялся прохаживаться туда-сюда, делая вид, что рассматривает товар, сам же исподтишка наблюдая за покупателями.

— Подтереться этим отчетом, — прокомментировал Новиков, вернув копию. — Что хмурый?

— Ну, во-первых, Загрицын прислал пробу, труп в Тойоте, как ни странно, не твой. То есть, облава на тебя продолжается, это один конец палки. А второй конец, понятное дело, огревает по заднице меня, любимого. Получается, что я тебя всеми правдами и неправдами покрываю. Шеф орёт, как мартовский кот, короче, хорошего мало. Сейчас еле ушел от слежки. В открытую уже, нагло приглядывают, как будто я не начальник отдела, а нашкодивший пацан.

Он хотел еще что-то сказать, но вместо этого махнул рукой.

— Плюнь, — посоветовал Новиков. — Я вот что думаю. Через Никиту на Шубенкина не выйдешь, а вот через каких-то его начальников попробовать можно.

— Кто такой Никита? — спросил Кузнецов.

— Бомж.

— А разве у них бывают начальники? — удивился Кузнецов.

— Еще почище наших, — подмигнул ему Новиков. — Пожалуй, так и сделаю. У меня сутки — трое, время есть. Буду работать на два фронта. Кстати, вот тебе мой телефон, звони, если что. Разбежались?

— Мне бы твои проблемы, — вздохнул Кузнецов…

Как-то незаметно подкралась осень. Вот уже и листья на деревьях пожелтели, и воздух пропитался гарью подмосковных торфяников, и этакая затаённая грусть притаилась в душе, в чём-то даже приятная, щемящая, но приятная. Черт её знает, откуда в нас это появляется осенью, подумал Новиков, шагая утром на работу в толпе таких же, как он, неприкаянных, полных своих проблем людей. Может, атавизм? Может, раньше, как медведи, мы всю зиму дрыхли в пещерах, и поэтому прощались с природой до весны? Кто знает? Говорят же некоторые ученые, что каждые тринадцать с лишним тысяч лет земная ось меняет свой наклон и вся географическая оболочка слетает с Земли к чертовой бабушке. В смысле, человечество гибнет. Но, как утверждает Мулдашев, остаются некие хранители генофонда, которые возрождают земную расу со всеми её записанными в нуклеиновых кислотах предрассудками и архаизмами.

Эк тебя понесло, сказал он себе и перестал думать на отвлеченные темы.

До обеда был выезд на объект, а после обеда пришлось сопровождать Штольца в поездке к другому, не менее крутому авторитету. Здесь, рядом с особняком авторитета к прогуливающемуся по двору Новикову, оставившему автомат в машине на попечение шофера, прикололся местный охранник — бугай редкостного сволочизма. Новиков молча направился к машине, а бугай шел следом и матерился в его адрес, чувствуется, вошел в раж от безнаказанности. Пришлось воздействовать ему на болевую точку, иными словами дать в лоб. Бугай опрокинулся на спину, но тут набежали другие амбалы, принялись лаяться, грозить пудовыми кулаками. Подходить отчего-то боялись. На гавканье вышли оба авторитета — хозяин и гость.

— Эвон, — удивился хозяин, увидев лежащего на асфальте бугая. — Гудкова завалили. Кто?

Амбалы показали пальцами на Новикова, Штольц при этом хохотнул.

— Ну и чо ты ржешь, компаньон? — спросил хозяин. — Гудков у меня лучший.

— А у меня Андрюха лучший, — отозвался Штольц и что-то сказал ему на ухо.

— Слушай, продай, — попросил хозяин. — Мне такой позарез нужен.

— Дорого встанет — ответил Штольц.

— Сколько? — ни секунды не задумываясь, осведомился хозяин.

А ведь продаст, подлец, — подумал Новиков. Ишь, вещь нашли, даже не спросят — хочу ли я?

— Пошли в дом, — предложил Штольц.

Видя такое, амбалы поутихли, тут и бугай Гудков зашевелился, сел на широкое своё седалище, упер руки в боки и грозно посмотрел на Новикова. Я, мол, тебя. Но когда встал, понял, что в ногах правды нет, и уволокся куда-то за угол.

На обратной дороге Новиков спросил у Штольца, не знает ли тот Аскольда Шубенкина, и Штольц ответил, что не знает, после чего принялся закидывать удочки по поводу смены работы, на что Новиков твердо ответил «нет». «Жаль», — сказал Штольц, потом, подумав, добавил:

— С другой стороны, ты мне нужнее. Ты, наверное, подумал, что я тебя хочу продать? А? Обижаешь, у нас же не Африка, а ты не какой-нибудь вонючий негр. Да и вообще, говорят, рабство отменено. Плохо, конечно, но ничего не попишешь.

— Эх, Герман Оскарович, Герман Оскарович, — сказал Новиков. — А еще интеллигентный человек. Ты мне лучше вот на что ответь, Герман Оскарович: где сделали микрочип, который хотел свистнуть Носков?

— В Америке, — немедленно ответил Штольц.

— А для чего он, не знаешь?

— Это не моё дело, — сказал Штольц. — Моё дело сделать на нем крутой бизнес. Понял?

— Кому-нибудь уже продавал?

— Продавал, — нехотя ответил Штольц.

— Кому?

— Да кто ты такой? — возмутился Штольц. — Это коммерческая тайна, большие деньги. Отвали, моя черешня.

— У Аскольда Шубенкина в башке именно такой чип, — сказал Новиков. — Интересно, сколько теперь сто?ит этот Аскольд Шубенкин?

Штольц помолчал, заглатывая наживку, потом этак нехотя произнес:

— Что это за фрукт — Аскольд Шубенкин? Где его в последний раз видели?

— В том-то и вопрос, — ответил Новиков. — Если найдешь, сразу чип не выковыривай, это его убьет. Дай мне с ним поговорить минут десять. Хорошо?

— Там посмотрим, — сказал Штольц.

Глава 18. Встреча на Мясницкой

Делать в Москве больше было нечего, и днем Кислов купил на завтрашний вечер билет на «Суру». Фадеевское поручение было выполнено, Андрюха, слава Богу, оказался жив-здоров, работоспособен, а его неадекватность объяснялась наличием в голове микрочипа, который удалось извлечь. Об этом сообщил Юрка Кузнецов, вслед за чем посоветовал побыстрее уехать из столицы, так как ясно было, что Загрицын выдал Кислова Сапрыкину с потрохами. И теперь за Игорьком следят так же, как за ним, Кузнецовым.

С Казанского вокзала понесло его побродить по городу, который он любил, но бывать в котором доводилось не так часто, как хотелось бы. В пределах Садового Кольца Кислов знал Москву довольно прилично, и поэтому решил пройтись пешочком до Чистопрудного Бульвара, оттуда через Лубянскую Площадь по Никольской на Красную Площадь, далее на Тверскую с заходом в Макдональдс, что в Газетном переулке, потом Столешников, Петровка, и на этом, пожалуй, можно остановиться, маршрут получался солидный.

С Орликова переулка он перешел на Мясницкую, и здесь, во дворе между домами, что по левой стороне, увидел безобразную и довольно бессмысленную картину: маленький тощий человечек лупил портфелем большого вусмерть пьяного бомжа, а тот загораживался руками от сыпавшихся на его голову ударов и что-то бормотал. Рядом валялись еще два бомжа, не поймешь — то ли побитые, то ли бухие в дым.

— Эй, — крикнул Кислов. — Может, хватит?

Тощий не обратил внимания, а бомж, выделывая вензеля, поспешил на голос. Маленький шел следом и лупил.

Голова у бомжа была в кровищи, и Кислов устремился навстречу, приговаривая: «Да ладно вам, ребята. Сколько можно?»

Перехватил руку тощего, но не удержал — портфель оказался неожиданно тяжел. Бомжу опять перепало, правда уже поменьше.

Тощий, оскалясь, повернулся к Кислову. Был он похож на крысенка, маленькая мордочка, острые треугольные зубки, узкие глазки — желтые с красными белками. Густая, смахивающая на парик, шапка черных курчавых волос. Без них голова была бы совсем крохотная.

— Что? — прошипел тощий. — Тебе тоже надо?

И замахнулся портфелем. Кислов сделал шаг в сторону, развернулся и ребром ладони врезал ему по шее. Если бы попал, удар надолго бы утихомирил драчуна, но факт, причем весьма прискорбный, в том, что опытный боец Кислов впервые в жизни не попал. Зато сам получил по кумполу портфелем, в котором наверняка лежали кирпичи, и позорно рухнул на пыльный асфальт. Правда, тут же вскочил.

Бомж с криком «Беги» уже вовсю улепетывал в сторону метро, туда, где народу было побольше.

Еще чего, подумал Кислов, не привыкший сдаваться, и провел хитрый прием, после которого даже здоровенные верзилы оказывались на полу, но не тут-то было. Хитро извернувшись, дохляк вновь остался вне опасной зоны, зато сам вновь треснул портфелем, на этот раз сильнее. Асфальт был тверд, Кислов расквасил себе нос.

А хилый довольно улыбался, нравилось ему, видишь ли, он даже давал вставать, ждал, пока Игорь начнет атаку, и, непостижимым образом увернувшись, бил точно, с оттяжечкой.

Очень скоро Кислов понял, что еще немного, и билет на «Суру» ему не понадобится, а, поняв, взял ноги в руки и помчался вслед за бомжом, который уже удрал весьма далеко. Какое-то время дохляк, поддавая Кислову портфелем под зад и придавая тем самым ускорение, держался рядом, потом, сказав «На первый раз хватит», отстал.

Кислов догнал бомжа у метро, схватил за рукав, увернулся от размашистого удара и приложил палец к губам — молчи, мол.

— А-а, это ты, — сказал бомж. — Я думал, что Аскольд?

— Как фамилия у этого Аскольда? — встрепенулся Кислов, слышавший это имя от Кузнецова.

— Шубенкин, — отозвался бомж. — Я смотрю, тебе тоже досталось. Пошли тыквы мыть.

Кислов пошел за ним, натянувшим на разбитую голову грязную свою куртку. Народу на бульваре было много, и все смотрели на них. И чего толкутся? — подумал Кислов, нагнув подбородок к груди.

Спустившись к пруду, они умылись, почистили одежду. Когда-то, вспомнил вдруг Кислов, этот пруд был не Чистым, а Поганым, потому что купцы топили здесь протухшие туши крупного рогатого скота. Теперь, сказал он себе, мы с немытым дядькой его поганим.

— Хорошо, что тепло-то, — заметил бомж. — Зимой морду не особенно помоешь. Ну, спасибо тебе, кореш, вовремя подоспел.

Они выбрались на пешеходную дорожку.

— У меня не шибко нос на боку? — спросил Кислов.

— Сойдет за третий сорт, — ответил дядька. — Меня Никитой зовут. У тебя есть где ночевать?

— Найду, — сказал Кислов, сдержав ухмылку. — Пошли, вон лавочка свободная, побазарим. Я, кстати, Игорь.

Над лавочкой поработали вороны, поэтому она и была свободна. Бомж сел, Кислов, который знал, что воронье добро не берет ни один растворитель, остался стоять. Народу здесь, в конце сквера, было поменьше, все скапливались поближе к метро, к магазинам, к лоткам с пивом.

— Ты этого Аскольда хорошо знаешь? — спросил Кислов.

— Ага, — отозвался Никита, вытаскивая из недр своей куртки весьма солидный бычок и закуривая. — Раньше был ничего паренек, а теперь скурвился. Здоровый стал, трактором не своротишь.

— А где его можно найти?

— Ты же вот сегодня нашел, — Никита хохотнул.

— Я думал, ты знаешь, — сказал Кислов. — Одному человеку он позарез нужен. Постой, постой, а не с тобой ли я его на днях видел?

— У меня друзей полно, — самодовольно отозвался Никита, вкусно смоля сигарету. — Твоего-то как звать?

— Андрей Новиков.

Едва он это произнес, Никита поперхнулся сигаретным дымом, вскочил с лавочки, схватил его руку грязной своей лапой и принялся трясти, приговаривая:

— Да что ж ты раньше-то не сказал? Это ж мой самый лучший в мире дружочек. Вот так да, вот ведь бывает.

— А этих-то двоих Шубенкин своим портфелюгой не прихлопнул? — ошалев от такого наскока, спросил Кислов.

— Славку-то с Лёвкой? — уточнил Никита, выпуская кисловскую руку. — Да пьяные они, пальцем ткни — упадут. Вот и валяются.

Рискуя наткнуться на Шубенкина, пошли проверять. К счастью, Аскольда и след простыл, а вот мычащих Славку с Левкой пара дюжих ментов грузила в «воронок».

Подойдя к ним, Кислов сказал миролюбиво:

— Кто ж бомжей-то забирает? Какой с них навар? Потом машину не отмоете.

— Эт точно, — согласились менты. — Воняют, как свиньи.

И выкинули Славика с Левкой в кучу мусора.

Когда «воронок» укатил, Кислов подобрал брошенный Шубенкиным портфель, открыл его. Там в ворохе тряпья действительно имели место пара кирпичей с намертво присохшим раствором.

— С чего всё началось? — спросил Кислов Никиту, показав ему содержимое портфеля.

Оказалось, что Шубенкин нашел троицу в этом дворе, с которого, как известно, можно пройти на задворки харчевни, куда периодически вываливаются объедки и очистки, нашел совершенно случайно, чему весьма удивился, сказав обрадованно: «Вот так встреча». Как же: бывшие друзья по вольной жизни с её рагу из голубей и обильными возлияниями из бодрящей смеси самогона со стеклоочистителем. Вслед за этим он пристал к Никите с предложением вступить в Добровольческую Армию, где жизнь хоть и опасна, и трудна, но зато щедро оплачивается и, эт-та, служит благородной цели построить справедливый мир. Потом он начал молотить что-то про однополярную власть, цель у которой ограничить человечество «золотым миллиардом», про многополярную власть, которая хотела бы этот миллиард приумножить до двух-трех миллиардов, еще про какую-то фигню на постном масле, и, короче, так всем надоел (объедки-то не ждут, желающих на дармовщинку в округе навалом), что все трое, то ли сразу, то ли по очереди, сейчас уж и не вспомнишь, послали долбанутого Шубенкина куда подальше.

Тот осерчал, сказал: «Я вам покажу, как микрочипы вырезать», — и куда-то исчез, а через пару секунд появился уже с этим портфелем и начал им гвоздить бывших своих приятелей, которые его, дурака, в свое время пригрели.

— Очень, очень любопытно, — произнес Кислов, выслушав Никиту. — Жаль, что Андрюхи рядом не было, он бы, пожалуй, согласился вступить. Весьма интересно узнать, что это за Добровольческая Армия?

— Ну да, — на полном серьезе согласился Никита. — Это ж ваша работа. Думаешь, я не знаю, кто вы такие?

— Кто? — похлопав глазами, спросил Кислов.

— Известно кто — спецназ, — ответил Никита. — А может, и вовсе чекисты.

— Откуда знаешь?

— Лезете везде недуром, будто больше всех надо, вот вас и хлопают, как мух.

Глава 19. Нигде от вас не спрятаться

Прозорливость Никиты Кислова поразила. Действительно, подумал он, везде лезем и вместо награды получаем по ушам. Правда, деньжата порой перепадают, но это ж далеко не всем, в основном по ушам. А про Добровольческую Армию, в рядах которой, само собой разумеется, состоит тощий монстр Шубенкин, надо бы разузнать побольше. И не просто узнать, а желательно бы внедриться. Экое поле деятельности, хоть не уезжай. Вот бы на пару-то с Андреем, подстраховывая друг друга, поработать, глядишь — на что-то крупное бы и вышли, что-то за всем этим стоит: могучее, едва угадываемое в тумане.

— Как бы найти Новикова? — спросил Кислов и понял, что своим вопросом весьма огорошил Никиту.

— Э-э, — сказал тот, раздумывая — говорить или не говорить. — А что же врал, что вы с Андрюхой не разлей вода?

— Вот об этом базара не было, — возразил Кислов. — Пойми, друг, я не москвич, у меня на завтра билет до Пензы.

— Эх, в ногах правды нет, — сказал Никита, усаживаясь на выпачканную задницу Славика, мирно похрапывающего на куче мусора. — Садись, — шлепнул по Левиному пузу. — Тут мягенько.

Кислов сел рядом на шубенкинский портфель. Славик между тем завозился, наподдал задом, и Никита, не удержавшисмь, полетел с него кубарем

— Бабки есть? — встав, спросил Никита.

Кислов кивнул.

— Тогда нечего тут дуру валять, — сказал Никита. — Андрюха хоть на дежурстве, хоть не на дежурстве, каждый вечер заглядывает. Шефство над нами, дураками, взял, стыдит, что пьяные. Мама нашелся. Пойдешь? Не побрезгуешь?

— О чем разговор? — ответил Кислов и принялся тормошить Леву.

Никита взялся за Славика…

Вечером, отряхиваясь от пыли, в бомжацкую заявился ни о чем не подозревающий Новиков. Увидев сидящего на матрасе, ноги калачиком, Кислова, он вздохнул и сказал:

— Ну нигде от вас, от пензюков, не спрятаться. Даже под землей найдут.

Сел рядом, пихнул плечом и первым заржал, когда Кислов повалился на бок.

— Дубина стоеросовая, — проворчал Кислов, возвращаясь в прежнюю позу, то есть ноги калачиком. — Сегодня видел Шубенкина — как тебя.

— Ну и? — Новиков посерьезнел.

— Ты что-нибудь слышал про Добровольческую Армию?

— Май-Маевского? Кое-что слышал.

— Аскольд набирает в неё кандидатов из бомжей, Вот Никиту хотел забрить, только он отказался и был бит портфедем, — сказал Кислов. — Никита, ты на бомжа не обиделся?

— А я и есть стопроцентный бомж, — с гордостью отозвался Никита.

— Если набирает Аскольд, то вожди должны быть в курсе, — произнес Новиков. — Он же не только к Никите обращался. Верно, кореш?

— А я почем знаю? — удивился Никита. — Может, и верно, потому что он как-то сразу про это замолотил. Пожалуй что верно.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Новиков. — Момент настал. Знакомь, дорогуша, с вождями или отдувайся сам.

— В каком смысле отдувайся? — не понял Никита и посмотрел на своих товарищей. Те вообще были ни бум-бум, жевали купленную Кисловым копченую курицу, и глазки у них были осоловелые, тупенькие-претупенькие. На всякий случай Лёва пожал плечами.

— То есть вступай вместо меня в Добровольческую Армию и узнавай, зачем она, почему она, кому подчиняется и так далее, — объяснил Новиков. — Не пойду же я к Шубенкину, которого чуть не застрелил. А ты запросто, осознал, мол, хочу жить честно, дурак был, что отказался.

— А давай я тебя сведу с Шубенкиным, и ты ему скажешь, что был дурак, потому и стрелял, — прищурившись, предложил Никита. — А теперь осознал и хочешь в Армию.

— В принципе, я уже был в этой Армии, — отозвался Новиков. — Только Родькин у меня вырезал микрочип.

— Во как, — подытожил Никита. — Нафиг мне такая Армия.

— Давай, Никита, веди к вождям, кончай выпендриваться, — сказал Новиков. — Родина тебя не забудет.

— А с чего ты взял, что вожди должны быть в курсе про Армию? — спросил Никита, пропустив последнюю фразу мимо ушей.

— Шубенкин был кто? — вопросом на вопрос ответил Новиков. — Бомж. Шубенкин набирает кого? Бомжей. Вожди контролируют кого? Опять же их, родимых. Только не впаривай мне, что вожди вас не контролируют.

— Железная логика, — согласился Никита. — Давай завтра в это же время. Игорёк тоже пойдет?

— У меня билет на Суру, — отозвался Кислов и посмотрел на Новикова. — Может, сдать?

— Ни в коем случае, — сказал Новиков, поднимаясь. — Пошли проводишь…

На улице было еще светло, но сумерки наваливались гораздо быстрее, чем летом, когда в эту же пору солнце вовсю плавилось в окнах и стояла еще одуряющая жара.

— В восемь, значит, — сказал Новиков, посмотрев на часы.

— Почему так категорически? — спросил Кислов.

— Ты про что?

— Про ни в коем случае.

— Видишь ли, Игорь, — сказал Новиков. — Когда в систему внедряется один чекист, это еще полбеды, а когда сразу два — это беда, это полундра, это туши свет. Со мной проще, я уже как бы не чекист, меня свои же ловят, а как объяснить твоё появление? И сам камнем на дно, и меня за собой потянешь.

— За слишком умных их имеешь, — сказал Кислов. — Откуда им знать, что я чекист?

— Э-э, брат, там сидят такие зубры, что нам и не снились, — ответил Новиков, закрывая этот вопрос.

Дальше уже они болтали на разные темы, касающиеся в основном нынешнего положения Новикова, и когда дело дошло до его недавнего бомжацкого периода, совпавшего с приездом Кислова в Москву и нечаянной встречей у метро «Чистые Пруды», когда Андрей «не узнал» Игоря, Новиков немного замялся, потом вынужден был признаться, что под воздействием микрочипа был очень даже не в себе, то есть до такой степени не в себе, что едва не выполнил команду «диктатора» убить Кислова.

— Вот даже как, — сказал Кислов, поежившись. — Но в Армии тебе опять вошьют микрочип, и тогда уже ты меня точно уконтрапупишь.

— Именно поэтому уезжай, — ухмыльнулся Новиков. — Когда понадобишься — свистну.

Разговаривая, они незаметно подошли ко вставке между двумя восьмиэтажными домами.

— Здесь я работаю, — сказал Новиков. — С сегодняшнего дня, как особо отличившийся, могу свободно уходить и приходить в любое время суток, переодевшись в гражданку.

— И чем же ты, извини, отличился? — полюбопытствовал Кислов.

— Гудкова завалил.

— Не помню такого авторитета.

— Это телохранитель авторитета, — объяснил Новиков. — Хочет перекупить меня у Штольца, поэтому я сейчас в цене.

— Ты что — бультерьер, чтобы тебя покупать и перепокупать? Я не понял, Андрюха, ты, что, добровольно продался в рабство?

— Думай, как хочешь, но у этих ребят всё возможно.

На этом они и расстались, Новиков полез в свой комфортабельный бункер, а Кислов отправился в гостиницу.

Глава 20. Это скорее биоробот

Своего дома у Аскольда Шубенкина не было, на данной стадии эксперимента не полагалось, но попозже при удачном исходе опыта вполне мог появиться, и тогда Аскольд запросто, юркой рыбкой, вливался в раздувшиеся, как опара, интернациональные ряды москвичей. Ему было проще, по всем сохранившимся в архивах документам он проходил, как коренной москвич. Сейчас он, находясь под плотным наблюдением опытных врачей, биологов и психологов, жил в той самой частной клинике, где мы уже ранее его видели.

Место было хорошее, зеленое, скрытое от глаз людских и от грохота машин. Тут уж мэрия расстаралась, так как, напомним, здесь бесплатно лечились многие её сотрудники, а также члены их семей. Что, про семьи раньше ничего не говорилось? Ай-яй-яй, а ведь это именно так.

Наука двигалась вперёд семимильными шагами, и теперь так горбивший Шубенкина ПММ (прибор магнетический малогабаритный), уменьшенный до размеров расплющенного наперстка, был вшит ему между лопатками под кожу, ничуть не мешая спать на спине. Правда, что-то в нём, в ПММе, сегодня расстроилось, и наведенный гипноз не сработал, бомжи никак не среагировали на магнетически подкрепленный призыв вступить в ряды Добровольческой Армии.

Шубенкин отдыхал в своем номере, когда вошли могучий хирург Анохин и психолог Михайлов, приставленный следить за психическим здоровьем экспериментального образца, что также было поставлено на научную основу — специальный радиомаячок, сопряженный с микрочипом, в определенное время передавал на Центральный Пульт клиники данные о физиологических параметрах образца, которые опытному Михайлову говорили о многом. Сейчас он имел при себе распечатку с такими данными.

При появлении врачей Шубенкин открыл желтые свои глаза и фальцетом сказал недовольно:

— Запираться, что ли, от вас? Надоели.

Всё-таки много в нем было агрессии, Анохин многозначительно посмотрел на Михайлова, тот понимающе кивнул.

— Как самочувствие? — бодренько спросил Анохин.

— Что вы мне в попу вшили? — вопросом на вопрос ответил Шубенкин, глядя в потолок.

— Датчик коррекции, — подумав, сказал Анохин, не вполне, впрочем, уверенный, что это именно вышеозначенный датчик. — А что?

— Что, что? — недовольно сказал Шубенкин. — Стреляет в ногу. Раньше не стреляло, а теперь стреляет.

— Так ведь раньше и датчика там не было, — успокоил его Анохин. — Не волнуйся, приживётся, это явление временное. Ты нам, Аскольд, ответь-ка лучше на пару вопросов. Готов? Давайте, коллега.

Михайлов посмотрел в распечатку и спросил:

— Скажи, пожалуйста, Аскольд, что случилось сегодня в пятнадцать часов четырнадцать минут?

Такого рода вопросы в последнее время, а именно после восстановления и корректировки экспериментального образца, были не новы, поэтому образец, то есть Шубенкин, без всякого раздражения, поскольку знал, что спрашивающие пекутся о его здоровье, ответил:

— Не сработал ПММ.

— Хорошо, а тридцатью секундами позже?

— Сработал инстинкт.

— Я вижу большой выброс андреналина, — сказал Михайлов, глядя в распечатку. — Женщина?

— Бомжи, — ответил Шубенкин. — Всё дело в них, гадах.

И, повернувшись на бок, продолжил:

— Вербую я их, значит, в добровольцы, то есть в люди, а они, видишь ли, отказываются. То есть, ПММ однозначно не фурычит. И отказываются эти сволочи не просто так, а издеваются, посылают, стало быть. Беру я, значит, портфель потяжелее и начинаю учить. Вот и весь выброс андреналина.

Анохин с Михайловым подумали, пожевали губами, потом Анохин уточнил:

— А не были ли они, бомжи эти, пьяные?

— Еще как были.

— Ну вот, — сказал Анохин. — На пьяных гипноз не действует. Равно как при молитве, учти, Аскольд. А теперь выпей-ка таблетку.

Шубенкин послушно выпил и отрубился, вслед за чем Анохин вогнал ему пистолетом в ягодицу очередной датчик, назначение которого было известно только руководству и разработчику Кологорову…

Выйдя от Шубенкина в длинный узкий коридор без окон, ученые какое-то время шли молча, потом Анохин сказал:

— Вам не кажется, коллега, что его агрессия может добром не кончиться?

— Опасения есть, — ответил Михайлов, который был лет на десять моложе сорокалетнего Анохина. — Но вполне возможно, что это реакция организма на инородные тела. Согласитесь, напичкали мы в него всякой электроники в избытке, особенно за последнюю неделю.

— Да, да, — согласился Анохин. — Напичкали.

Воспользовавшись электронными пропусками, они миновали отсекающий тамбур и вышли на улицу.

— Это уже не человек, — сказал Михайлов. — Это скорее биоробот.

— Угу.

— А что за добровольцев он вербует и по какому праву? — спросил Михайлов.

Оглянувшись по сторонам, Анохин обнял его за плечи сказал: «Пойдемте, у меня поговорим», — и увлек в соседний корпус.

Кабинет у Анохина, как у всякого начальника сектора, был просторен, уставлен итальянской мебелью, устлан ковром и скорее напоминал какую-нибудь гостиную, а не приемную хирурга. Впрочем, приемная у Анохина была, и не одна, только располагались они в том самом засекреченном корпусе, где жил Шубенкин. Там же размещалась операционная и масса специальных кабинетов для научной работы. В этих хоромах, с итальянской мебелью, Анохин принимал высоких пациентов из столичной мэрии, а кромсал их, само собой разумеется, в несекретной операционной клиники. То есть, как во всякой частной организации, имелась внешняя, открытая, сторона процесса и имелась внутренняя, закрытая, часть. Да, и еще: в засекреченном корпусе ухо нужно было держать востро, повсюду были понатыканы жучки — слова лишнего не скажи, а в корпусе обычном жучки не приветствовались, себе могло выйти дороже.

Усадив Михайлова за стол для заседаний, Анохин выставил полупустую бутылку коньяка, наполнил стопочки и, усевшись напротив, спросил:

— Сколько вы в нашей системе?

— Вот уж три года, — ответил Михайлов.

— Оклад устраивает?

— Вполне.

— Зачем тогда задаете лишние вопросы?

Анохин откинулся на спинку стула и испытующе посмотрел на Михайлова.

Тот едва не поперхнулся обжигающим коньяком. Промямлил:

— Но, согласитесь, я должен знать своего пациента.

— Так-то оно так, — сказал Анохин и пригубил из стопочки, — Но вы, сами того не подозревая, задали краеугольный вопрос. Сколько у нас сейчас экспериментальных образцов?

— Один, — без запинки ответил Михайлов. — Плюс клоны.

— А сколько штатных чистильщиков?

— Представления не имею.

— А сколько чистильщиков владеют гипнозом?

Михайлов поднял руки — дескать, сдаюсь.

— Так вот, один образец типа Шубенкина заменяет полтыщи чистильщиков, — сказал Анохин. — А может, и тысячу, точно не знаю. Чистильщика можно убить, а образец, сами видели, способен к регенерации. Уловили?

— Что именно уловил? — уточнил Михайлов, поставив пустую стопочку на стол. — А-а, так вы хотите сказать, что из добровольцев мы с вами будем делать биороботов?

— Уловили, — Анохин одобрительно улыбнулся. — А из кого легче всего набрать добровольцев?

— Из тех, кого не хватятся родные и близкие. Действительно, всё просто, можно было и не спрашивать.

— Учтите, я вам ничего не говорил, вы сами дотумкали, — сказал Анохин. — Мне ведь тоже никто ничего не говорил, но за всем происходящим что-то да стоит, дорогуша. Так что, нас ждут великие дела. Вот за это и выпьем…

А Шубенкина между тем ломало. Всё, протыкая стены, росли ноги, потом руки, теперь вот, заполняя комнату, пухла голова. Впору хоть вой. Одно было хорошо и останавливало от опрометчивого шага расквитаться с жизнью — после таких ломок он вдруг приобретал какие-то не присущие ему ранее способности. Наверное, только через жуть, через боль достаются щедрые дары, которыми обделены обычные люди. Зато как приятно открывать в себе что-то новое. Он, хилый от природы, завидовал тому же Брюсу Ли в его умении уложить на землю любого ломтя и смотрел его фильмы с восхищением, открыв рот, но вдруг в один прекрасный момент оказалось, что он умеет делать то же самое, а в сочетании с гипнозом куда больше, чем то же самое. Не нужно даже было владеть искусством замедленной смерти Дим-мак, жертвой которого, как поговаривают, стал Брюс Ли. Стоило внушить приговоренному, что у него сейчас остановится сердце, и на этом крышка. Можно было до смерти напугать, что Головастиков сделал с Лисовым, можно было заставить истечь кровью, как того же гиганта-певца, или поперхнуться, как Родькина, и при этом пальцем его не тронуть, не оставить ни следа. Удобно? Еще как.

Шубенкин на своей кровати выгнулся дугой от долгой мучительной боли, и вдруг — финиш, отпустило. Он провалился в мягкий обморок, а через двадцать минут очнулся, полный энергии и желания что-то делать. Но что хорошего или плохого можно сделать взаперти? Разве что в туалет сгонять, благо удобства рядом. После туалета встал под ледяной душ, и стоял до тех пор, пока не окоченел.

Нет, всё это очень и очень глупо, будто пёс на цепи, у которого одна дорожка — вдоль проволоки, на которую цепь накинута. Право же, лучше бы память напрочь отшибли, превратили бы в зомби, которому что прикажешь, то и сделает, не моргнув глазом.

Дурак ты, сказал он себе, ты и есть стопроцентный зомби, тебе, дураку, что прикажут, то ты, болван, и будешь делать, ни о чем не думая. А потом ворошишь старое, кретин, вспоминаешь, как заставил лопнуть аорту у любимого когда-то певца. И ведь ни жалости, ни сострадания, только любопытство и холодная констатация, что это, оказывается, так просто — убить человека.

«Внимание, — услышал он не терпящий отлагательств голос, заставивший немедленно забыть всякие там рассусоливания на личные темы и безоговорочно подчиниться. — Задание на два часа ночи. Цель задания…»

Далее как обычно последовали детали ночной операции, мы же на этом Шубенкина, больше уже биоробота, чем человека, до поры, до времени оставим.

Глава 21. Фрак есть?

Пенза встретила Кислова низким серым небом и противным холодным дождем. Миновав привокзальный сквер с уже пожухшими, мокрыми деревьями, он, не торопясь, вышел на пустую Московскую, улыбнулся, вспомнив гудящую, как улей, переполненную народом и транспортом Москву, и пошагал к драмтеатру Луначарского. Улица была чиста, омыта дождем, а ведь раньше, говорят, грязи на ней было столько, что сверху, от Советской площади, аккурат до Фонтана люди запросто съезжали на санях. Было это очень давно, когда еще не было ни Советской площади, ни Фонтана, вернее, они как бы были, но назывались совсем по-другому.

Обогнув драмтеатр, Кислов вышел на Кирова, и через несколько минут уже открывал дверь своей квартиры.

На клацанье замка немедленно примчалась Юленька, кинулась обнимать колени. За Юлей в коридор вышла мама, потом отец, и пошла-поехала семейная идиллия с поцелуями, с расспросами, с обязательной котлетой под жареную картошечку, не той котлетой, что замораживается до минус восемнадцати и хранится в морозильнике годами, а настоящей, из говядинки со свининкой, с лучком и вымоченной в молоке булкой.

Короче, Фадееву Игорь позвонил где-то через полтора часа и сказал разнеженным разморенным голосом:

— Приветствую, Василий Гордеевич. Кислов. Я, стало быть, после обеда выйду.

— Можешь не выходить, — ответил Фадеев и замолчал.

— Э-э, — произнес Кислов, выждав паузу. — В каком смысле?

Фадеев вдруг весело заржал, после чего сказал довольно:

— Купился, купился, чекист. Отдыхай. Вечером «Сурой» едем в Москву, жду у десятого вагона. А завтра летим в Мюнхен, так что не забудь загранпаспорт.

— Как-то всё это неожиданно, — пробормотал Кислов. — Надолго?

— Думаю, за недельку управимся. Фрак есть?

— Нету.

— И не надо, — сказал Фадеев. — Напрокат возьмем.

— А как билет-то на меня купили? Спросил Кислов. — Без паспорта же не дают.

— Тебе не дают, а мне — пожалуйста, — ответил Фадеев. — Дорастешь до моих седин, тебя на поезд без паспорта будут пускать. Ну, ладно, шутки в сторону. Много барахла не бери, всё ждет в номере.

Повесил трубку.

— Опять ехать, — сообщил родителям Кислов и набрал номер Новиковых, которые оказались дома…

Визит к родителям Андрея оставил тягостное впечатление. Действуя гестаповскими методами, Загрицын до смерти напугал стариков (Андрей был поздний и единственный ребенок), подверг унизительному допросу, а потом, угрожая, заставил сдать пробу тканей. Главное, что они до сих пор были уверены, что Андрей погиб.

— Враньё, — ответил на это Кислов. — Я вчера с ним разговаривал, просто он в подполье. Так нужно. Он и от Кузнецова скрывается, а если выходит на связь, то с большой осторожностью.

— И что понесло? — тускло сказал Новиков-старший. — Жил бы и жил себе в Пензе-то. Москва не для нас, шебутная и бестолковая. Это уже Чикаго какой-то, а не наша столица.

По тону чувствовалось — Кислову он не поверил.

— Зря вы так, — мягко укорил Игорь. — Она сейчас еще лучше, чем была. А Андрей, скажу вам по секрету, неплохо устроился, получает большие деньги. Только позавидовать можно.

— Что ж тогда ни разу не позвонил, коль хорошо устроился? — резонно спросила Новикова. — Нет, Игорек, мы-то правду знаем.

— Ну, хорошо, — сказал Кислов, чувствуя, что переубеждать бесполезно. — Вы тому же Загрицыну, если спросит, говорите эту свою правду. Но на самом деле это не так. Вот вам Андрей велел передать.

Положил на кухонный стол сверток с двадцатью тысячами рублей и ушел, кляня себя за то, что не догадался взять у Андрюхи записочку для родителей. Но кто ж знал, что всё так плохо?

Кстати, деньги эти были остатком его командировочных, не растраченных в Москве, и Андрей никакого отношения к ним не имел, но всё равно было приятно хоть как-то помочь старикам…

В Москву они с Фадеевым отбыли в спальном вагоне в двухместном купе. Рядом ехал Сергей Пенкин, который Фадеева прекрасно знал, так что вечер выдался хоть куда — в дыму и пьяном угаре вагона-ресторана. Потом оказалось, что Пенкина как всегда обчистили, но обчистили весьма странно — из всего багажа пропали лишь концертный малиновый пиджак с серебряными блестками да трико с лампасами для посещения туалета.

Такие пассажи с Сергеем случались довольно часто, и он на сто процентов был уверен, что это происки фанатов, у которых от идолопоклонства заклинивает ум за разум. Какой дурак наденет на улицу пиджак с блестками и портки с лампасами? Какой козел будет принародно сморкаться в платок, который он спер у Джона Леннона, или надевать трусы, которые выкрал у Оззи Осборна?

Пенкин со своим скарбом занимал целое купе, которое халатно променял на ресторан, понадеявшись на двух своих охранников, разместившихся по соседству. Охранники, молодые лбы, рады стараться — улеглись по полкам, лапти кверху, и в момент уснули. Заходите, люди добрые! Как только самих не умыкнули?

Короче, обнаружив пропажу, Сергей завалился к соседям за утешением и ушел от них где-то в два ночи с ба-альшими мешками под глазами, а утром, в отличие от опухших, желтоватых, с блуждающими глазами земляков, был свеж и бодр, как огурец. Всё похохатывал над ними, хохотун такой, норовил ткнуть пальцем в живот. Но тут он, конечно, рисковал первым попасть под фонтан.

«Сколько ж вчера выдули-то? — думал Кислов, глядя на расшалившегося певца, который за несколько последних лет солидно раздобрел и чем-то стал похож на актера Смирнитского в роли Портоса, которого утолщали с помощью подушек. — В ресторане два, нет три пузыря на троих. Да в номере еще один. Нет, два. И третий Серега принес. Боже мой, по две бутылки коньяка, умереть можно».

Но худа без добра не бывает. На Новорязанской улице, примыкающей к Казанскому вокзалу, Пенкина и холуев, тащивших его скарб, ожидал минивэн, куда певец заманил и Фадеева с Кисловым. Якобы подвезти, Москву показать, а сам привез к себе домой и насильно приютил. И всё, думаете, ради чего? Страсть как любил принимать гостей. Не всяких, разумеется, какого-нибудь мордвина из Калдаиса не стал бы привечать ни за какие коврижки, а вот миллионера Фадеева и его личного юриста, из которого нет-нет да и выглядывал хитроватый чекист, с превеликим удовольствием.

Радушно, не скупясь, покормив, начал показывать свои двухуровневые апартаменты, но увидел, что гости разомлели, ничуть не обидевшись, повел в спальню и через два часа разбудил, поскольку нужно было отправлять их в аэропорт.

Ну вот, всё как в тумане, по крайней мере именно такое ощущение от этого отрезка времени осталось у Кислова. Приятно было положиться на добрую волю открытого, как дитя, великодушного обладателя несравненного голоса, поющего аж в семи октавах, но труба звала, и Игорь, мчась в том же минивэне всё дальше и дальше от дома Пенкина, понемногу стряхивал с себя радужную паутину, возвращаясь в прежнее состояние сосредоточенности и внимания к мелочам.

Пенкин, у которого вечером было выступление, не поехал, и правильно сделал. Хорошего помаленьку…

Германия встретила русских туристов, а именно в таком качестве путешествовали Фадеев и Кислов, меленьким дождем, который в отличие от вчерашнего, пензенского, был теплым и каким-то уютным.

В аэропорту их ожидал русскоговорящий немец с лицом рязанского Степы, который, погрузив в багажник сверкающего Фольксвагена фадеевский чемодан, сел за руль и повез гостей по мокрому блестящему шоссе в Мюнхен. В городе, нарядном, как игрушка, и одновременно чопорном, ощетинившимся островерхими кирхами, Фольксваген не остановился даже у Музея Пива, а, проехав насквозь, помчался зелеными всхломлениями по трассе, плавно огибающей поля и темные лесные массивы. Вдруг серое небо разорвалось, и в просвет щедро брызнуло уже заходящее солнце, облив холмы золотом и медью.

Глава 22. Замок

Километрах в десяти от окраины Мюнхена Фольксваген свернул под кирпич с предупреждающей надписью на узкий проселок, проехал сотню метров и перед густым лесом остановился, поскольку дорога была перегорожена шлагбаумом. Из застекленной будки вышел военный в плаще и фуражке, пролаял: «Пропуск».

«Степа» молча подал ему пропуск и какую-то бумагу с внушительной печатью.

Военный принялся изучать документы, а Фадеев подтолкнул Кислова локтем и показал подбородком — посмотри, мол, направо, но Игорь уже и сам увидел. Справа, метрах в двадцати от дороги, под видом холмика имел место замаскированный дот, а далее за ним под маскировочной сетью угадывался БТР. Всё вроде бы и скрыто, но кому надо — тот увидит.

Военный перехватил его взгляд и усмехнулся. Вернув документы, козырнул, махнул рукой кому-то в будке, и шлагбаум плавно поплыл вверх.

Машина въехала в лес, в салоне стемнело.

— Серьезные ребята, — заметил Фадеев, подмигнув Кислову, который никак не мог понять, куда их везут, но делал вид, что всё в порядке.

— Будто не знаете, Василий Гордеевич, — сказал «Степа».

Фадеев хохотнул.

Вот черные стволы впереди перечеркнула серая полоса бетонного ограждения, и вскоре они подъехали к массивным, выкрашенным в зеленый цвет стальным воротам. Телекамера наверху, поерзав туда-сюда, изучила Фольксваген, потом в калитку вышел офицер, и процедура проверки документов повторилась.

На этот раз пришлось выйти из машины и предъявить загранпаспорта, что Фадееву откровенно не понравилось. Привык, орелик, что его везде встречают по одежке. Оттопырив тугой зад, офицер залез в салон, всё обнюхал, даже заглянул под сиденья, открыл бардачок, посветил фонариком, после чего велел открыть багажник и капот. «Степа» сказал резко, что поставит в известность господина Кирхгоффа, офицер ответил коротко: «Нам приказано».

Знающий немецкий язык Кислов ничем не показал, что понял, о чем речь.

«Степа» открыл багажник, потом капот, а Фадеев между тем спросил:

— Ну, и о чем они гутарят?

Кислов пожал плечами.

— Ты же в школе изучал немецкий.

— Я и английский изучал, — ответил Кислов. — А что толку?

— Да, учителя у нас аховые, — согласился Фадеев. И, развеселившись, добавил: — А ученики вообще пни.

Кислов согласно кивнул. Всегда полезно прикинуться шлангом — спросу меньше.

Но вот ворота окрылись, и Фольксваген помчался в глубину леса. Несколько поворотов, и лес начал редеть, уступая место зеленым лужайкам и причудливо подстриженным кустам, а справа начал выплывать невысокий, каких-то три этажа, широко раскинувшийся замок с башенками, фигурами на крыше и посверкивающим золотом гербом над двустворчатыми воротами.

Автомобиль вывернул на центральную аллею, миновал брызжущий радужными струями фонтан и остановился напротив ворот.

Сунув водителю разноцветную денежку, Фадеев вышел из машины и направился в замок, Кислов последовал за ним со своим кейсом, слыша, как «Степа» достает из багажника фадеевский чемодан и, пыхтя, крячит его следом.

Надо сказать, что вблизи замок оказался гораздо более внушительным, чем издалека, а внутри так он вообще был огромным. Мраморный, залитый ярким светом холл был не ниже пяти метров, а площадью был с какой-нибудь танцзал. Наверняка здесь до сих пор лихо отплясывали нагрузившиеся шнапсом и баварским пивом славные наследники тевтона, а потом отдыхали на велюровых банкетках, стоявших вдоль зеркальных стен.

Что и говорить, нехудо жили нынешние хозяева замка, всё здесь сверкало, всё было вылизано до блеска, даже плитки, устилающие пол, были особыми — на каждой изображен тот же герб, что над воротами, правда более блеклый, потускневший, но ведь изображен, и потускнел он вовсе не от множества подошв, цвет что с краю, у стен, что в центре зала, где основной пляс, один и тот же.

Попирая гербы своими давами, Фадеев прошел к лестнице на второй этаж, покрытой алой дорожкой, и занес было ногу над ступенькой, но тут из боковой двери вышел длинный, седой, сухопарый человек в ковбойке и джинсах и воскликнул:

— Васья, я ошен р-р-рад.

Далее, идя навстречу устремившемуся к нему Фадееву, он бегло залопотал по-немецки и всё лопотал, пока они не состыковались на полпути и троекратно не облобызались. Игорь из этого лопотания не понял ни слова, и это его насторожило. Язык был внешне похож на немецкий, такой же гортанный, грубый, лающий, но немецким не был. Фадеев же, судя по всему, прекрасно его понимал.

Ввалился «Степа» с чемоданом, выждал, пока хозяин, он же герр Кирхгофф, его заметит, и доложил, что офицер на въезде оскорбил досмотром. «Я разберусь», — ответил Кирхгофф и кивнул, отпуская.

Фадеев подозвал Кислова, представил длинному хозяину, которому Игорь едва доставал до плеча.

— А я думал, все русские офицеры — гренадеры, — сказал Кирхгофф, пожимая Кислову руку.

Игорь посмотрел на Фадеева — переводите, мол.

— Ты ему понравился, — объяснил Фадеева, после чего сказал Кирхгоффу:

— Он не понимает.

— Ой ли? — не поверил Кирхгофф. — Чекисты — очень хитрый народ, смею вас уверить. Так что поаккуратнее.

При этом он внимательно смотрел на Кислова, но у того и мускул не дрогнул, только глазами луп-луп, как наивный дурачок.

— Контр-р-разведка, — одобрительно сказал Кирхгофф и потрепал Игоря по плечу. Дескать — молодец, придуряйся и дальше.

Русских гостей разместили на втором этаже, в отдельных комнатах, по соседству. Удобства были в пяти шагах, там же имелись душ и рукомойник. В одной из пристроек имелся бассейн, куда перед ужином Фадеев затащил Кислова. Он, Фадеев, был здесь уже не в первый раз. Бассейн порадовал морской водой, искусственными волнами и тем, что они здесь одни.

Вообще, замок казался пустым, лишь изредка по высоким коридорам прошмыгивал какой-нибудь учтивый прислужка, гнущий при каждой встрече спину.

Перед ужином старый лакей с прилизанными волосами принес Кислову фрак, манишку и бабочку. Одев всё это, он почувствовал себя полнейшим идиотом. Во-первых, душно, во-вторых, некуда деть руки, болтаются, как макароны, туда-сюда, в-третьих, фрак к чему-то обязывает, в нём не ляпнешь, не почешешь в маковке, когда приспичит, а совсем наоборот — ты должен вести себя так, будто лом проглотил. В зеркале, однако, Кислов выглядел вполне прилично, что подтвердил и Фадеев, который вскоре зашел за ним.

Глава 23. Ужин в замке

В трапезной за длинным, ломящимся от кушаний столом, уже размещались шесть мужчин — все во фраках, всем за пятьдесят, так что Игорь был в этой компании самым молодым. После того, как русские заняли свои места, герр Кирхгофф, сидящий во главе стола, сказал, что все в сборе, можно приступать к чревоугодию, а разговоры потом, когда будет заморен червячок.

Что тут началось. Гости со всем пылом накинулись на еду, принялись стучать вилками, ножами, чавкать, лакать пиво, рыгать, отпыхиваться и молотить языками. Каких-то шесть бурбонов подняли такой гам, как будто было их в десять раз больше.

Вот кто-то с шумом пустил ветры,

Игорь с недоумением посмотрел на Фадеева, и тот объяснил, что здесь все свои, что сдерживаться в таком случае вредно, врачи не рекомендуют, а потому если приспичит, то валяй, никто не обидится. Вообще, добавил он, немцы очень рациональная нация, есть чему поучиться. «Этому и учиться не надо», — подумал Кислов и сказал, что странно, что дам нет.

— Это, батенька, не какая-нибудь идиотская тусовка, а деловая встреча, — ответил Фадеев. — Сейчас, погоди маленько, все напитаются, основная часть и начнется. Ты не встревай, даже если что-то и поймешь. Когда надо, я тебя спрошу.

— Что спросите? — не понял Кислов.

— Что надо. Там увидишь.

Действительно, весьма скоро гости принялись метать пореже, перешли на коньячок, на ветчину, на маслины.

Кирхгофф постучал вилкой по тарелке и, когда гам утих, сказал:

— Я намеренно не назвал нашего юного друга из Москвы. Это чекист Игорь Кислов. Делает вид, что не знает языка, но у меня есть подозрение, что знает. Будьте внимательны.

После его слов гости, жуя, уставились на Кислова, потом на Фадеева — ты, мол, что себе позволяешь? Фадеев поднял перед собой ладонь — дескать, спокойно, всё схвачено.

Гости переглянулись. Ну что с них, с этих русских миллионеров, возьмешь? Что хотят, то и делают.

Дальнейшая беседа проходила на тарабарском языке, и Игорь остался не у дел. Сидел себе, вылавливая порой из речи немецкие слова, которые никак не складывались в общую картину, жевал вкусную рыбку, чередуя с крупной черешней, разглядывал высокий сводчатый потолок, украшенные барельефами и лепниной стены, в общем валял дурака. Когда надоело пялиться по сторонам, принялся разглядывать гостей. Очень забавно было наблюдать за тем, как, почувствовав его взгляд, какой-нибудь из мужчин начинает поёживаться, бегать глазками, потом сердито смотрит, бормочет: «Чего уставился, свинтус?» и отворачивается, но ненадолго, вскорости проверяет, отстал ли от него Кислов. Нет, не отстал, всё пялится.

Кирхгофф что-то сказал Фадееву, и тот произнес, не поворачивая головы:

— Прекрати, тебе не пять лет. Что о нас подумают?

— Скушно, — ответил Кислов, балуясь. — Я, может, пойду?

— Сиди.

Наконец, дошла очередь и до Кислова.

— Я закупаю в Германии партию медицинского оборудования, — сказал ему Фадеев. — Составишь договор и распишешься, как юрист фирмы.

— Но я не юрист фирмы, — возразил Кислов.

— С позавчерашнего дня именно что юрист, — ухмыльнулся Фадеев. — Нужно читать приказы.

— Но позавчера я был в Москве, — резонно заметил Кислов.

— А сегодня под Мюнхеном, — ответил Фадеев. — Есть разница?..

После ужина бурбоны и примкнувший к ним Фадеев переместились в соседнюю комнату играть в карты, а Кислов вышел подышать свежим воздузом.

Стемнело уже, в воздухе еще стояла сырость, но дождь прекратился, небо прояснилось и над горизонтом слабенько проявилась Венера. Брусчатая площадь перед замком была ярко освещена фонарями, а расположенные дальше фонтан и ландшафтный кустарник были лишь искусно подсвечены, будто покрыты серебристой изморозью.

Сунув руки в брюки, Кислов не спеша направился к фонтану, но едва он миновал площадь, откуда-то сбоку вынырнула темная фигура, и перед Игорем, перегораживая дорогу, встал некто в облачении ниндзя, называемом, помнится, синоби седзоку. Не сказать, что стало не по себе, но от неожиданности по спине пробежал холодок.

— Нельзя, — сказал человек. Голос его был приглушен и искажен маской.

— Говорите по-русски? — удивился Кислов.

— Дальше нельзя, — повторил человек.

— А туда? — Кислов махнул рукой вправо.

— Никуда нельзя.

Пожав плечами, Кислов направился в замок. Не драться же с каким-то придурком в синоби седзоку, да еще соотечественником. Наверняка он здесь не один. Это что же за такой особо охраняемый объект на границе с Австрией?

Рашен ниндзя шел следом, и Кислов, всё так же идя не торопясь, руки в брюки, спросил через плечо:

— Давно здесь?

Человек вдруг остановился, прислушиваясь. Тут и Кислов уловил в отдалении какую-то возню, потом слабый крик. Ниндзя метнулся на шум, пропал в темноте, а через секунду раздался противный хруст, и его безвольное тело подобно тряпочной кукле было выброшено под фонарь. Следом за телом из тьмы выпрыгнул некто в черном плаще и полумаске. Шапка темных курчавых волос, судорожный оскал, мелкие заостренные зубки. Это же надо — счастливо удрать в Москве, чтобы через двое с небольшим суток нос к носу столкнуться не где-нибудь, а на особо охраняемом объекте под Мюнхеном.

Погрозив Кислову тощим пальцем, Шубенкин прошипел:

— Если б не метка, тебе, чекист, труба.

И метнулся на приглушенный топот многочисленных ног, навстречу невидимым врагам, а Кислов, понимая, что избежал смертельной опасности, заторопился в спасительный замок.

Сзади о брусчатку шмякнулось еще одно бездыханное тело. Шубенкин с противниками расправлялся скоро, чуть ли не в одно касание, и выкидывал на свет, чтобы все-все видели. Вот кучка борющихся появилась из темноты. Нет, эти ребята в синоби седзоку не были пушечным мясом, приемами они владели и скорость у них была приличная, просто враг достался не по зубам.

Схватив всё это краем глаза, Кислов прибавил ходу, вихрем влетел в парадные двери и едва не сшиб Фадеева, который спешил на выход с серебряным свистком в руке.

— Назад, — прошипел Кислов, оттаскивая его от дверей.

— Пусти, дурак, — пробормотал Фадеев, отбиваясь. — Он их там всех перебьет.

— Он и тебя перебьет.

— Отвали, козел.

Вырвавшись, спортивный Фадеев выскочил на крыльцо и, надув щеки, принялся дуть в свисток, который начал издавать негармоничные переливчатые трели.

Странные эти звуки, от которых ныли зубы, заставили присмиреть раздухарившегося Аскольда, который уже уложил под фонарь с десяток ниндзя, и с понурой головой подойти к Гордеичу.

— Игорек, — позвал Фадеев. — Поди-ка сюда.

Кислов вышел, Шубенкин ожег его взглядом, точно кнутом перетянул. Что же это за чудище-то такое в человечьем обличии? С виду тощ, малахолен, пальчики на руках тоненькие, почти детские, а силища, как у демона.

— Слушай меня, Аскольд, — сказал Фадеев внушительно. — Это хозяин. Хозяина зовут Игорь Анатольевич Кислов. Хорошенько запомни его. Хозяина Кислова нужно охранять и защищать. Запомнил?

— Запомнил, — ответил Шубенкин и ощерился. Десны у него кровоточили, а потому зубки были в крови.

Или это он кого-то задрал? Как волк — острыми зубами по горлу.

Ну да, вон у верхней жертвы разодрано горло, вроде как тень упала — сразу и не поймешь, что это рваное мясо.

Глава 24. Странные дела в замке

На крыльцо вышел герр Кирхгофф, увидел на брусчатке трупы и сказал сакраментальное «Майн Гот». Вот и прочие тевтоны появились, сытые, довольные, с отвисшими животиками, и сказали по-немецки: «Твою мать». Выходило, что спор Фадееву они проиграли, экспериментальный образец, который ни на кого впечатления не произвел и никто кроме русского миллионера на него поставил, запросто голыми руками выкосил десяток добровольцев из спецотряда барона фон Пампуха.

Денег, и немалых, конечно же было жаль, но что деньги, когда вдруг открылась страшенная перспектива. Прав был Фадеев, четырежды прав, убеждая, что век чистильщиков, какими бы они фанатами ни были, уходит, для чего и привез с собой экспериментальный образец. И, разумеется, был поднят на смех — этой жертве Бухенвальда впору было сражаться с яичницей, а не с отборными бойцами, перед которыми пасовали японцы.

Теперь всё, теперь двусторонний договор можно подписывать запросто, но это уже утром.

— Герр Кислов? — сказа Кирхгофф, провернувшись к Игорю. — Можете завтра себя не утруждать, договор уже составлен. Вам только нужно будет расписаться, как юристу.

Фадеев перевел.

Кислов согласно кивнул, вслед за чем они отвели послушного Аскольда в глухую комнату, сбежать из которой было невозможно, где и заперли на ночь.

— Как он здесь оказался? — спросил Кислов, когда они выщли в коридор.

Фадеев довольно ощерился.

— Сперва самолетом, потом машиной. В качестве багажа. В клинике Шубенкина усыпили, и он дрых всю дорогу, заколоченный в ящик.

— Но это же, не знаю как назвать, контрабанда, — сказал Кислов. — Так можно перевезти каждого.

— Не каждого, — возразил Фадеев. — Во-первых, Аскольд весит всего пятьдесят кило, а во-вторых, он не храпит и не воняет, так что даже собака его унюхать не может. Вот так-то, брат. Выпьем?

— Охотно, — ответил Кислов, и они отправились в бар при трапезной…

Тем временем герр Кирхгофф отчитывал бойцов из спецотряда фон Пампуха за неумение. Бизнес бизнесом, а национальная гордость превыше всего, поэтому он и шипел сквозь зубы, сдерживаясь, чтобы не гаркнуть на всю площадь. Заплывшие жирком тевтоны согласно кивали, а ниндзя слушали, понурив головы и втайне радуясь, что не лежат сейчас в скорбной куче под ярким фонарем.

— Оказаться у каких-то варваров на поводу — стыд и позор, — заключил своё пламенное шипение Кирхгофф. — Не умеете кулаками — зарезали бы к чертовой бабушке, пристрелили, мало ли способов.

Бойцы переглянулись, и один из них ответил:

— Стрелять не велено, а зарезать пытались. Бестолку.

— То есть как — бестолку? — не понял Кирхгофф.

— Нож не берет, — уже побойчее объяснил ниндзя. — Вязнет. Это великий воин.

— Ладно, — Кирхгофф махнул рукой. — Отнесите трупы в ледник и отдыхайте. В столовой вас покормят…

Герр Кирхгофф всерьез подумывал убрать лишних свидетелей, и лишь в последнюю минуту отказался от своего решения. Поэтому еда в столовой оказалась не отравленной, а ночь для бойцов фон Пампуха началась весьма спокойно, хотя циновки на полу в одном из отдаленных залов замка не делали каменные плиты мягче.

Около двух ночи, прошив толстые стены, в зале появилось некое слабо светящееся образование, которое облетело по очереди каждого из спящих воинов, потом вновь ушло в стену, оставив на циновках бездыханные тела.

В это же время Кислову приснилось, что он, мечась по замку, во всю прыть удирает от обмотанного черным полотном привидения, которое для ускорения покалывает его сзади острым копьем и хлещет в миллиметре от пяток огненной плетью, оставляя на мраморе выжженные рубцы. И так без передышки до утра, так что проснулся он измочаленный, весь мокрый, с бешено колотящимся сердцем.

Фадееву такая ахинея не снилась, но тяжесть на сердце была, оттого, поди, что он как последний дурак спал на левом боку.

Всем эта ночь далась нелегко, видно накануне переели жирного, когда же утром обнаружилось, что добровольцы Пампуха мертвы, многие припомнили, что далеко за полночь слышали в замке подозрительные звуки. Даже Кирхгоффу, которого во сне мучил отек слизистой, сделалось не по себе. Отек для него был делом привычным, да и смерть ниндзя скорее приветствовалась, чем категорически отрицалась, но такого в его дворце еще не было. Всё и вся во все времена здесь было под строгим контролем. Даже фамильное привидение много грешившего при жизни прапрадедушки Вильяма было под присмотром и не беспокоило редких гостей.

Семейный врач, который безвылазно паразитировал в замке, надзирая за здоровьем Кирхгоффа, осмотрел трупы и заявил, что это во всех случаях похоже на внезапную остановку сердца. Насильственных признаков нет, и слава Богу, а уж вскрытие покажет, что там на самом деле. Главное, что никто их не душил, не кромсал, не молотил по голове ломом.

«Какое там к черту вскрытие», — подумал про себя герр Кирхгофф и, позвонив фон Пампуху, объявил, что его взвод героически погиб, сражаясь с превосходящими силами противника.

— Это дорого встанет, — пророкотал в трубку здоровяк Пампух.

— Не дороже денег, — ответил Кирхгофф. — Родственников, как и договаривались, у них нет?

— Нет.

— Смерть в горячей точке вас устроит?

— Вполне. Где-нибудь на Огненной Земле.

— Хороша горячая точка, — проворчал Кирхгофф. — Ладно, будь по-вашему. Приезжайте с рефрижератором, всё и оформим. Надеюсь, не в обиде?

— Всякое бывает, — проворчал фон Пампух. — Но впредь с подобными просьбами прошу не беспокоить.

Задело, задело старого перца, подумал Кирхгофф, положив трубку. Да и кого бы не задело? Эх, жизнь окаянная.

Впрочем, сомнения по поводу окаянной жизни, как всякого делового человека, его мучили недолго. Вскоре уже в компании тевтонов и русских он завтракал с шампанским и жульеном из трюфелей, перемежая это тяжелыми мясными и легкими овощными салатами.

После завтрака русские подписали договор на двух языках, забрали второй экземпляр и, прихватив упакованного в коробку придурка Аскольда, отбыли на Фольксвагене русскоговорящего «Степы».

Надо сказать, что при таможенном контроле на просвете скрюченный в три погибели Аскольд напоминал сложенное зимнее пальто, но поскольку сопроводительные документы на коробку имели специальную пометку, что груз досмотру не подвержен, никаких затруднений с провозом багажа у них не возникло. В аэропорту Москвы коробку с дрыхнувшим Аскольдом забрали трое дюжих парнюг, и с этого момента Кислов почувствовал значительное облегчение.

— Ну что, к Сереге? — спросил Фадеев, когда они спускались по пандусу к такси (ни маршруток, ни тем более электричек он не признавал). — Стресс снять.

— У вас, сэр, тоже стресс? — удивился Кислов.

— А то как же, — ответил Фадеев и подмигнул. — Секёшь момент, парень? Мы же в потенциале миллиардеры. Олигархи, черт побери…

По дороге заехали за билетами на СВ, и в результате такси обернулось Фадееву вдвое дороже, но что для него, для крутого, лишняя тысяча-другая?..

Пенкин оказался дома. Землякам обрадовался, будто век их не видел, сказал, хохоча, что вечерами в одиночестве тоскует, частенько плачет. Врун такой. Тут же позвонил какому-то хмырю по имени Боря и сказал, что тусовка на сегодня отменяется.

Вновь остаток дня и часть ночи пролетели феерическим вихрем, а назавтра Фадеев потащил вялого Кислова на Воздвиженку в, страшное дело, Медицинский Центр Управления делами Президента РФ, где Игорь в ожидании Гордеича полчаса сидел в кресле с толстым глянцевым журналом, потом на Гоголевский Бульвар в Международный Валютный Фонд, ну а уж затем в «Жигули» на пару кружек пива Кронбахер. Нет, всё-таки столица — очень суетливый город, от него устаёшь.

Вечером уже в спальном вагоне, радуясь, что всё позади, Кислов вскарабкался на верхнюю полку и залег до утра, но не тут-то было — Фадеев приволок из дальнего купе некоего доктора экономических наук Оленина, директора крупнейшего в области оборонного завода, которому вознамерился передать заказ на производство микрорадиодатчиков для семейства Аскольдов. Пришлось встать.

Оленин был крупный, очкастый и шибко себе на уме, хотя и строил из себя демократа. Ушел он за полночь, оставив приятное впечатление и не сказав ни да, ни нет, то есть скорее да, чем нет, но не окончательно, потому что вопрос серьезный, вот так с бухты-барахты при всем уважении к Гордеичу не решишь, нужно ведь откорректировать существующий план, открыть новый участок в девятом цехе, освоить, так сказать, новое производство с определенными издержками заказчика, а так, вообще-то, идея привлекает.

— Видишь разницу? — спросил Фадеев, когда они с Кисловым остались одни. — Немцы заказ подписали сразу, как только увидели Аскольда в действии. Миллиарды евро, даже не почесались, потому что чуют прибыль. А наш директор, Юрок Оленин, всё чего-то крутит, осторожничает, как бы где не промахнуться, как бы не нацепили. Хотя ведь друг друга уже лет десять знаем, когда он еще директором НИКИРЭТа был. Вот оно — совковое воспитание. Бизнес по-русски, Игорек, это не дело сделать, а нагреть кого-то, отсюда и вся эта хитрозадость. Опасно у нас быть директором, я Юрка понимаю. Но, полагаю, одумается, я его еще ни разу не подводил.

Кислов, у которого слипались глаза, согласно кивнул и подумал: «К черту такой бизнес, когда дни напролет пьешь, а спать толком не спишь. И еще думай при этом, соображай».

А чуть позже, засыпая, признался себе, что о такой удаче еще три дня назад не мог бы и подумать. И, не удержавшись, сонно сказал:

— Спасибо, Гордеич.

— За что? — осведомился с нижней полки Фадеев.

— Мир повидали, себя показали.

— Это тебе не с Загрицыным воевать, — сказал Фадеев и словоохотливо добавил. — Я вот тоже зациклился на игорном бизнесе, потом думаю — а дальше что? Ну, гребу бабки, имею счётец за рубежом, а всё равно у Березовского больше. Тем более у Абрамовича. Маловато будет дёрнуть куда-нибудь в Лондон и забыть о родном ФСБ. Вот я и решил, гм, э-э, давай-ка лучше поспим.

Но Кислов, придавив подушку, его уже не слышал.

Глава 25. Константин Борисович

Вернемся, однако, к Новикову. В восемь вечера, как и договаривались, он явился в бомжацкую к Никите, который его уже ждал. По такому случаю, как же — визит к вождям, Никита был одет цивилизованно, то есть в джинсы и пусть в пятнах, но довольно опрятную куртку. Всё, разумеется, из помойного ящика, но ящика особого, расположенного в богатом районе Москвы, где вещи особо не занашивают. Если особо не принюхиваться, то джинсы смотрелись на все пятьсот долларов, примерно в таких, но подороже, выступал на Сенатской Площади в Питере Пол Маккартни. Подобные штаны таскает и наш музыкант Владимир Кузьмин, и ничего — зрители хлопают за милую душу, невзирая на тертые портки, так что Никита молодец, расстарался. А Новиков был одет просто, без выпендрежа, дабы показать, что с деньжишками у него не густо и что он готов на любую работу.

Одна из явок вождей была на Сретенке, туда они и отправились, благо рядом. Дом был неброский, трехэтажный, вожди занимали на втором этаже две квартиры, соединенные потайной дверью. Естественно, у каждой квартиры был свой хозяин, но это так, для проформы, а вообще-то собственность была артельная. Вернее, числилась таковой по внутреннему уставу, то есть здесь по идее мог заночевать любой состоящий на артельном учете бомж, однако шиш ему в нос, кто б ему позволил?

Дверь открыл мордоворот почище санитара Кавлягина, брезгливо помахал волосатой ладонью перед носом, дескать — амбре, осведомился брезгливо: «По записи?»

— Да свой я, свой, — начал объяснять Никита, но детина отпихнул его и начал закрывать дверь, и тогда Новиков саданул в дверь ногой, та двинула ражему хлопцу по носу. Чистейший нокаут.

— Прошу, — сказал Новиков, пропуская вперед Никиту.

— Что сейчас будет, — пробормотал тот, но послушно вошел.

— Кто там? — спросил, выходя в коридор, толстый лоснящийся вождь, одетый в синий махровый халат до пят. Увидел лежащего мордоворота и удивился: — Это что с Петрухой? Это кто так зашиб Петруху?

— Я, — ответил Новиков, скромненько сложив ручки на причинном месте.

— Вот погоди, встанет, тогда увидишь, — пообещал вождь и протяжно позвал: — Константин Борисович, Серафимчик, полюбуйтесь-ка на Петра, пока не встал. Тайсона завалили, вот те и хрен.

В коридор вышел еще один вождь, посуше первого, поосанистее, в белой рубашке и черных брюках, не вождь, а какой-нибудь менеджер из М-Видео, только в предпенсионном возрасте. Увидев его, Никита принялся класть поклоны, кинулся было лобызнуть ручку, но сухой жестом остановил его и произнес:

— Вы кто, друзья? Что-то ваши физиономии мне незнакомы.

— Я Никита, Константин Борисович, — отозвался бомж. — Старшина. Вспомнили?

— А-а, канистра спирта, — сказал Константин Борисович. — Как же, как же. Из-за неё, в смысле из-за тебя, и меня из замполитов попросили. Хорошее было время, честное, не то, что теперь. Так ты что здесь-то? Постой, постой, так это ты тот самый Никита, который должен привести какого-то, э-э, человека из органов? Привел, значит. И этот человек вместо здрасьте вырубает нашего Тайсона.

— Щас Петька-то очухается, он этого органиста на котлеты разделает, — пообещал вождь в халате, который на фоне Константина Борисовича никаким вождем не казался. Так, какая-то деревенщина пузатая.

— Глянь, глянь, встаёт, — обрадовался пузатый. — Серафимчик, идёшь, что ли? Сейчас из органиста отбивную будут делать.

Детина встал, принял боксерскую стойку и, пританцовывая, пошел на Новикова. Со свистом нанес сокрушительный удар. Новиков отбил кулак ладонью, заставив бугая потерять равновесие, двинул в печень, а потом сбоку в челюсть. Всё было сделано чисто, показательно, без хитроумных восточных приемов.

Петруха грянулся оземь.

Именно в этот момент, когда «Тайсон» еще был в воздухе, из кухни выглянул мальчонка лет десяти и разинул от изумления рот.

— Молчу, молчу, — пробормотал пузан и заспешил на кухню, задвинув с собой и Серафимчика.

Итак, единственным вождем оказался бывший замполит Константин Борисович, который покачал головой, как бы говоря: «Не понимаю я этого», — и пригласил визитеров в комнату.

Комната была обставлена так себе, бабушкиной еще мебелью. Из всего барахла выделялся четырехстворчатый шкаф на гнутых ножках, занявший целиком одну стену. Также имелся сундук с клопами — в длину метра два, в ширину метр и столько же в высоту. По скромным прикидкам ни в дверь, ни в окно он пролезть бы не смог, однако же стоял себе в углу, покрытый чем-то мягким. Про шкаф и говорить нечего, этого монстра собирали, наверное, по частям прямо в комнате.

Были, правда, вещицы и современные, к примеру мощный, шумящий вентилятором компьютер на компьютерном столе, плазменный телевизор, музыкальный центр, но вся эта современность жила жизнью на задворках, тон задавали шкаф и сундук. И это на Сретенке, в центре цивилизации.

Уселись за крытый клеенкой круглый стол с толстыми надежными ножками, вслед за чем Константин Борисович сказал:

— В чем вопрос, Никита? Только покороче.

— Этот человек, Андрюха Новиков, хочет поработать в нашей системе, — доверительно ответил Никита. — Человек он не простой, за ним и милиция гоняется, и братки. А жрать-то надо. Вот он и к нам.

— Как-как? — переспросил Константин Борисович, пересаживаясь к компьютеру. — Новиков Андрей…

— Петрович, — подсказал Новиков, сделав губы бантиком.

Посмотреть на него, так скромнее и не найдешь. Только вот отчего-то «Тайсон» всё еще ворочается в коридоре на полу.

Константин Борисович пробежал пальцами по клавишам, выждал какое-то время, потом сказал «Хе-хе» и повернулся к Новикову. Спросил весело:

— Чекист? Из Пензы? Что привело в белокаменную?

— Никита правильно сказал: жрать-то надо, — ответил Новиков. — Вытурили меня из чекистов, Константин Борисович. Заставили уволиться. Там должно быть написано.

— Там так и написано, — подтвердил Константин Борисович. — И что ты в розыске — тоже написано. И за что же, любопытно, ты в розыске?

И этак ласково посмотрел на Новикова, прямо-таки духовник, а не бомжацкий барон.

— За серию убийств, — легко и просто ответил Новиокв. — Ясное дело — врут, никого я не убивал.

— А смог бы? — спросил Константин Борисович. — Петруху смог бы, если он на тебя с дубиной кинется?

Показал глазами на дверь, в которой с бейсбольной битой стоял озлобленный «Тайсон».

— Это раз плюнуть, — усмехнулся Новиков. — Человека убить очень просто. Только зачем брать грех на душу?

— Тогда до свидания, — сказал Константин Борисович, вставая с кресла и жестом показывая набычившемуся Петрухе, чтоб убирался. — Именно это место у меня было вакантно.

— Постойте, постойте, — пробормотал Новиков, наморщив лоб. — Вам нужен киллер?

— Ага, — просветленно ответил Константин Борисович.

Вот ведь как вывернулся-то, был в овечьей шкурке, а оказался в волчьей.

— Буду откровенен, — сказал Новиков. — Мне нужна не абы какая работа, а я хочу послужить в Добровольческой Армии. В печенках уже этот беспредел.

— Вот те раз, — произнес Константин Борисович, явно удивленный. — Я сам-то про эту Армию во второй раз слышу. Первый раз от одного человечка, теперь от тебя. Ну, и при чем здесь я? Я давно уже не замполит, сменил, так сказать, знамёна, но даже будь им — вряд ли смог бы помочь. Не моя это епархия, Андрей Петрович. Иной нищий побольше моего про эту Армию знает.

— Жаль, — сказал Новиков, вставая. С ним поднялся и Никита, которому было неловко, отчего он поджимал губы и прятал глаза.

— А может, поможете, Константин Борисович? — спросил Новиков. — Только без смертоубийства, а к каким-нибудь нищим. Скажем, на Ваганьковском кладбище, туда ведь без вас никак не возьмут. Они, говорят, хорошие бабки зашибают.

— экий ты, брат, жадина, — отозвался Константин Борисович. — Бабки ему подавай. Киллер-то, чай, больше зарабатывает, и в зиму студиться не надою.

Подошел к Никите, осведомился:

— Что, старшина, возьмем Петровича в нищие?

— А как же, — расцвел Никита и забормотал радостно: — Константин Борисович, товарищ замполит, я же знал, что вы человек справедливый. Думаю: как же так, товарищ замполит и скурвился? Теперь вижу — ошибался, такой человек скурвиться не может. Это ведь была проверка, Константин Борисович? Я по поводу Андрюхи.

— А? — переспросил Константин Борисович, уже не слушая его и что-то строча за компьютерным столиком на клочке бумаги. — Погоди, Никита.

Расписавшись, передал бумагу Новикову и сказал:

— Как ты и просил, чекист, на Ваганьковском кладбище. Но с условием: будешь нужен — являешься по первому зову.

После чего повернулся к Никите:

— А ты, старшина, язычок попридерживай. Не все такие добрые, как я, чтоб твою правду-матку слушать. Сюда ходите пореже, нечего привлекать внимание.

На улице уже, старинной и тесной, мало еще тронутой перестроечной лихорадкой, от которой только блеск, треск и пустота, Новиков сказал мечтательно:

— Вот бы заиметь эту базу данных.

— Ты о чем, Андрюша? — заботливо спросил Никита, мало сведущий в компьютерной чепухе.

— Да я так, мысли вслух, — ответил Новиков, не представляя, что же это за связи у бомжацкого барона, что он имеет досье на каждого россиянина? Ну, может, не на каждого, а только на тех, кто представляет из себя определенный интерес, но тем не менее, тем не менее.

Глава 26. Ваганьковское

Дома Новиков вынул из чемодана кожаную папку на молнии, в которую сложил материалы по делу Лопатина. Чемодан на колесиках с выдвижной ручкой он купил в связи с переездом, и хранил в нем свой нехитрый скарб, чтобы в случае внезапного бегства не метаться по метро с пакетами, а чинно-благородно, не вызывая подозрений, везти пожитки в неизвестном направлении.

«Надо бы понемножку выпрямлять закорючки, — подумал он, раскрывая папку. — Этак незаметно, без личных встреч. Звякнул по телефону — и баста, никаких тебе трупов».

В папке в основном записки, заметки для памяти, планы с отметками, всё, что осталось от материалов, хранящихся в дипломате, который выбросил на помойку дебильный Носков. Все, понимаешь, телефоны, игральный кубик, колечко с бриллиантами, Дударевскую папку, записи Лопатина и прочее, и прочее. Тамара уже, поди, ждёт не дождется передать материалы по Руденскому, ан телефончика-то и нету. Пропал следователь Сергеев, сгинул на ровном месте.

А вот Ираклию Арабескову звякнуть можно, его телефон запечатлен в памяти навечно. Не поздно еще? Одиннадцать с минутами, они так рано не ложатся.

Трубку долго не брали, потом гудки прервались и Ираклий произнес вяло: «Алло».

— Ираклий, привет, — сказал Новиков. — Это Андрей. Помнишь такого?

Помолчав, Ираклий спросил:

— Ты куда пропал? Катя в шоке.

— Мелкие неприятности, — сказал Новиков. — По Лопатину что-нибудь вспомнил?

— Заходи.

— Завтра в семь вечера, — сказал Новиков. — Не рано?

— Лучше в восемь.

— Договорились. Кате привет, — Новиков положил трубку.

Так, подумал он, что еще упустили? У Уханова должны быть материалы по Завьялову, может, и Руденского на него перекинуть? Пусть работает. Что еще? Портфель Шубенкина, таблетки, свисток, изъятые органы. Это не к спеху, подождет, а лучше вообще пока не трогать, не теребить Кузнецова, ему, бедняге, от Сапрыкина и так достается.

Мда, не густо, не густо. Вот и получается, что единственный шанс выйти на организацию — это красавчик Аскольд с волчьими глазками. Что за организация, зачем организация, почему убирают людей — одному рогатенькому известно. Но есть подозрение, что сюда каким-то боком затесался и Лопатин. Каким — непонятно, но связь есть. Это косвенно подтвердил и Моллюсков, подтвердил своим страхом, своим нежеланием говорить правду, своим чувством откровенной безысходности. «Они приходят, и вскипают мозги, а из ушей льется кровь. Это не просто больно, это ужасно больно». Примерно так. Откуда-то знал об этом, либо поделился кто-то, всё изведавший и помилованный, либо, что вероятнее, изведал сам, но до поры, до времени прощен, оставлен в живых. А потом отложенный приговор был приведен в исполнение.

Новиков вспомнил, как у него при столкновении с Шубенкиным всё плыло перед глазами, как навалилась слабость и заломило в затылке. Чистейшей воды гипноз.

Нет, определенно, в этой истории сам черт ногу сломит.

Спрятав бумаги в чемодан, он почистил зубы и лег спать, хотя не было еще и двенадцати…

Пятница для него началась ударившим в глаза солнышком, которое, постранствовав по стене, добралось и до его подушки. Забыл вчера задернуть штору.

Было уже полдевятого, славно придавил.

Наскоро позавтракав, он поехал на Ваганьковское кладбище, и здесь перед входом обнаружил с пяток кучкующихся нищих, которые перед стартом пили пиво и курили Мальборо. Новиков подошел, сказал бодро «Физкультпривет» и, понизив голос, добавил: «От Константина Борисовича».

— От какого еще, нафиг, Константина Борисовича? — осведомился нищий поосанистей и получше всех прочих одетый, то есть в менее рваном рванье.

— Вы бригадир? — спросил Новиков.

— А тебе-то что?

Нищий смерил его взглядом, поморщился оттого, что нельзя сшибить с ног плевком, и вдруг догадался:

— Это ты, что ль, вчера к Борисычу закатывал?

— Я.

— Петра завалил тоже ты?

— Тайсона-то? Я.

— Так чего же молчишь, шут гороховый? Физкультпривет, физкультпривет, спортсменов, нафиг, нашел. Намяли бы бока-то не зафиг, ребята, вон, уже кастеты навострили.

Подмигнул седым, обросшим ребятам в лохмотьях, те недружно заржали.

— Ладно, — продолжил бригадир. — Давай записку.

Новиков отдал ему послание барона, нищий мельком прочитал, сунул в недра своих лохмотьев, спросил:

— Прямо сейчас заступишь или понаблюдаешь?

Он грамотный был, этот нищий, не дурак, да оно и понятно — дураков в бригадиры не берут

— А чего время-то тянуть? — сказал Новиков. — Где у вас раздевалка?..

В одном из домишек слева от входа Новиков переоделся в драное пальто до пят, сверху убогое, дыра на дыре, а изнутри на теплой непродуваемой подкладке. Переобулся в стоптанные бесформенные бахилы, имеющие внутри мягкий толстый сапожок, так что ноги оказались как в вате. Прицепил кудлатую неопрятную бороду, которая крепилась с помощью завязочек, а чтобы бантик сверху не был виден, надел на голову продавленную шляпу с приклеенными к ней пегими космами, так что и не узнать. В зеркало на него глядел не Новиков, а старый, потрепанный, нечесаный нищий.

— Не жарковато будет? — засомневался Новиков, который мигом вспотел в этой амуниции.

— Жар костей не ломит, — успокоил его бригадир, которого звали Тарас. — Часика три-четыре постоишь, поймешь, что в самый раз.

Кстати, Тарасу не было и сорока, а на Ваганьковском он промышлял чуть больше десяти лет, то есть был уже старожилом. Мало кто столько продержался, многие пошли в бизнес, в смысле легализовались. На этом Тарас прикусил язычок, дал понять, что пока информации достаточно. Кстати, за плечами он имел авиационный институт и неоконченную аспирантуру.

— Одень вот перчатки и поройся в земле, а то ручки больно белые, — посоветовал Тарас.

Перчатки были с наполовину срезанными пальцами и какими-то уплотнениями на суставах.

— Это вроде кастета, — объяснил Тарас. — Тебе-то оно, может, и ни к чему, а нам, а нам, худосочным, в самый раз. Пацана своего веса сшибаешь с катушек только так.

Новиков хмыкнул, надел перчатки и приготовился слушать вводную о том, как надобно клянчить денежки, а также в каких случаях надобно клянчить, а в каких не надобно, чтобы не получить по шее.

Тарас был инструктором толковым, и вводную провел за две минуты, добавив в конце, что на пальцах всего не объяснишь, ситуации бывают разные, поэтому действовать следует по обстоятельствам. Если, мол, что, то он, Тарас, подстрахует.

Вымазав руки головешкой, Новиков встал неподалеку от входя, и вот ведь везуха, за два часа сшиб полтыщи. Этак, прикинул он, при восьмичасовом рабочем дне, восемь делим на два и умножаем на пятьсот, получим за день две тыщи. За месяц, то есть за двадцать рабочих дней, получим сорок тысяч. И зачем, спрашивается, напрягать мозги в каком-нибудь дурном офисе, если здесь, на свежем воздухе, можно заработать вдвое больше? Это сейчас, в будний день, а сколько можно зашибить в выходные? Может, ну его нафиг, этого Штольца? — меркантильно подумал Новиков. Всё равно ведь на Шубенкина не выйдет.

Какой-то пьяный в нахлобученной на нос кепке сунул ему скомканный доллар, он машинально сунул в карман, потом развернул бумажку. Вот те на — сто долларов, правда тертые, жеваные, но ведь сразу сотня. Видать, ошибся мужик.

— Эй, господин хороший, — крикнул он вдогонку.

Мужик вернулся, проворчал недовольно:

— Что? Мало?

— Наоборот — многовато.

— Жри что дают, — сказал пьяный. — Видать — новенький. Я раньше таких фантиков по десятку кидал, чтоб помнили Кольку Есина.

— А кто такой Колька Есин? — наивно спросил Новиков, чтобы успокоить мужика, который, похоже, готов был разрыдаться.

— Я, — ответил пьяный. — Директор завода, который в самое тр-рудное время сохранил кадры. А ему за это коленом под зад. Мне, то есть.

— Извините, господин хороший, — сказал Новиков, поднеся руку к шляпе, чтобы снять её.

Шляпу он не снял, так как вспомнил про бантик на маковке.

— Мне бы по хорошему-то за мои заслуги здесь лежать., — он ткнул указующий перст в сторону кладбища. — А ведь уроют где-нибудь в Гнилушках под Барыбино, как последнюю собаку. Так что извини, друг, завтра дам больше. Если попаду сюда.

И заколбасил по тротуару — всё больше не по прямой, а проитволодочным зигзагом.

Что же за трудная судьба у людей? — подумал Новиков, засовывая доллары в карман.

После этого битых полчаса не было ни копейки дохода, потом подъехала длинная VIP-машина, из нее вылезли пять молодых дамочек в черных вуалях, а с ними хлыщ в черном костюме, который шустренько сбегал к Новикову, потом к Тарасу, единственным нищим, пасущим вход, сунул им в алчущие ладошки доллары и заспешил вслед за дамами, на удивление быстро семенившим в сторону колумбария — к новым VIP-захоронениям.

На сей раз обломилось двести долларов. Хоть вообще отсюда не уходи. Странные люди: как увидят нищего — сразу несутся к нему делиться своими кровными. Или это поверие такое, что чем больше отдашь нищему, ошивающемуся у элитного кладбища, тем больше тебе вернется? А может, таким образом вымаливают у Господа местечко на этом самом кладбище? Известно же, что нищий да убогий — Божьи человечки.

Не успел Новиков моргнуть, как настало время обеда. Дабы свято место не пустовало, у ворот встали свои же дыроносцы, уже вкусившие трапезу, которую сготовила повариха тетя Фрося. Еда была вкусная, питательная, а название каждого блюда привязано к местной тематике. Например, щи по-ваганьковски или битки кладбищенские отпевальные. А как вам жаркое Есенинское, суфле монастырское, картофель а-ля Высоцкий, кисель Листьевский, азу Мироновское, рагу Альметовское, гречневая каша поминальная, соус Ворошиловский? Очень тонко, правда? А главное, вызывает зверский аппетит.

До пяти вечера Новиков насшибал еще триста долларов, которые отдал Тарасу — в общую кассу, другими словами общаг. После этого он переоделся и поспешил домой, а в восемь, принаряженный, чисто выбритый, пахнущий дорогим одеколоном, с цветами в одной руке и пакетом с продуктами и выпивкой в другой, звонил в дверь Арабесковых.

Глава 27. Не искал бы ты его

Открыла Катя, вспыхнула, увидев его, погрузила лицо в хризантемы и сказала оттуда, косясь на пакет:- Всё своё ношу с собой?

— Ага, — жизнерадостно ответил Новиков. — Что, думаю, объедать приличных людей? Купил в Теплом Стане картошки, понимаешь, морковки, луку. Там всё дешево, славно перекусим.

Пока он это молол, Катя, прищурившись, смотрела на него, потом, когда он закончил, неожиданно спросила:

— Скучал?

— Скучал, — признался Новиков.

— Что вы там застряли? — раздался из столовой голос Ираклия. — Катюха, тащи его сюда, этого затворника. Ишь, пропащий.

Стол был накрыт, Ираклий с Ниной уже повязали слюнявчики, показывая, что готовы слопать слона, даже бабуля сидела с краешку, но была она какая-то снулая, не агрессивная. Новиков вытащил из пакета три бутылки шампанского, торт, конфеты, ананас, сел рядом с Катей, и понеслось.

Три часа промелькнули незаметно, глядь — а уже одиннадцать. Уже и переговорено было немало, и шампанское кончилось, и бабуля уже часа два как почивала в своей спаленке, но ощущение было такое, будто всё это только-только началось. Однако, пора было и честь знать, Новиков начал прощаться.

— Останься, — попросила Катя.

— Завтра на работу, — вздохнув, ответил Новиков.

— В субботу-то? — сказал Ираклий.

Новиков развел руками — судьба, мол.

— Я тут тебе папочку приготовил, — вспомнил Ираклий и утопал из столовой, потом вернулся с прозрачной папкой, в которой лежало несколько рукописных листов. — Извини, что на компьютер не скинул, всё как-то недосуг. Ну, ничего, разберешь, у меня почерк хороший.

— А что там? — немедленно спросила Катя.

— По работе, — туманно ответил Ираклий, в том смысле, что ты-то, малявка, чего лезешь к взрослым людям?

— Ой, ребята, — сказала Нина. — Если левый бизнес, то нынче Меркурий это не приветствует. А-то бы остался, Андрей, места у нас много.

Предложение это было весьма неожиданное и, черт возьми, очень приятное. Новикова не просто принимали в эту семью, а принимали с охотой. Эх, жизнь поломатая, подумал он. Знали бы вы, ребята, в какой я сейчас дыре, по другому бы запели. Но ничего, ничего, будет и у нас праздник, не вечно же за лошадями подметать.

— Завтра рано вставать, — сказал он, не особо при этом привирая…

Вернувшись домой, Новиков первым делом открыл папку. Почерк у Ираклия был каллиграфический, но при этом он, Ираклий, был еще и хорошим специалистом. Наблюдения его были точны, а выводы аргументированы. Психологически Лопатин был выписан так ярко, так выпукло, что хоть портрет пиши, или роман. К сожалению, это была всего лишь психологическая зарисовка с акцентом на наиболее характерные черты характера Лопатина, то есть с точки зрения чекиста — молочная река с кисельными берегами, ни за что не уцепишься, но один фактик всё-таки Новикову показался любопытным. Касался он того момента в жизни Лопатина, когда тот исчезал на злополучных два часа. Так вот, после данного события Лопатин был замечен в том, что иной раз начинал разговаривать сам с собой, вернее, не сам с собой, а с каким-то сторонним оппонентом, которого слышал он один. Диагноз ему Ираклий влепил однозначный: слуховые галлюцинации. Бывало это крайне редко, так как Лопатину было неприятно, если его заставали за этим занятием, да и разговаривал-то он, кстати, таким образом, что не сразу догадаешься. Замыкался в себе и порою шлепал губами, ну да Ираклия на мякине не проведешь. Вот так, господа.

«Интересно, — подумал вдруг Новиков. — А я губами шлёпал? У меня ведь тоже был сторонний оппонент».

После этого он сложил бумаги Ираклия в стопочку, стопочку — в папочку, папочку — в кожаную папку, а папку — в чемодан. Бог знает до чего можно доболтаться с этими психологами. Мало ли о чем мог думать государственный муж и при этом шлепать губами? После того, как сцепишься с Жириком, будешь не только шлепать, а и ручками-ножками сучить, орать будешь в голос, пока тебя в психушку не увезут. Опасное это дело — быть депутатом, запросто можно тронуться.

«Ну что? — сказал он себе, ложась спать. — Воз и ныне там?»…

В девять утра он уже был на кладбище. Никого из нищих еще не было, и он позавтракал у тети Фроси. Она подала кладбищенские котлеты с поминальной кашей из гречки и компот из вишни, растущей на могилке купца Игнатова. Всего-то сто рублей, зато какая вкуснотища. Брала она по прейскуранту, писанному собственной рукой, где против каждого названия, придуманного ею же самой, стояла твердая цена. Цена колебалась в зависимости от инфляции, но не как на рынке, а в разумных пределах.

Вскоре начали подтягиваться нищие, Тарас приволокся предпоследним. Именно приволокся, так как на нем лица не было.

— Что такое? — забеспокоился Новиков, который, вспомнив слова Константина Борисовича о том, что «иной нищий побольше моего про эту Армию знает», решил сегодня озадачить бригадира вопросом о Добровольческой Армии.

— Да ничего особенного, — вяло ответил Тарас. — Всю ночь в казино отыгрывался.

— И много отыграл?

— Ни фига не отыграл, всё, что было, продул.

— А зачем играешь? — спросил Новиков. — Я понимаю — Кобзон. Но ты-то, нищий.

— Хватит пилить, — попросил Тарас. — Дай лучше часок покемарить. Постой на моем месте. А?

— Запросто, — ответил Новиков.

Новое место, напротив ворот, было не просто оживленным, а и дико, просто дико, рентабельным.

Тарас появился через пару часов и выглядел еще более мятым, чем до того. Сознался, что дико стареет, и сделал в рядах нищих рокировку, перебросив всех на старые места. Новикову он по-прежнему трафил — оставил поблизости от ворот, метрах в двадцати от себя.

На обеде Новиков подъехал со своим вопросом к Тарасу, который, сняв накладную бороду, истово хлебал борщ. От неожиданности бригадир поперхнулся и мучительно заперхал. Хлопотавшая у электропечи тетя Фрося сказала «Ай, батюшки» и как врежет Тарасу промеж крыльев тяжелым половником. Помогло немедленно.

— Откуда знаешь? — сипло спросил Тарас, вытирая рукавом слезы.

— Никита рассказал, — ответил Новиков.

— Какой Никита?

— Бомж.

— Ах, Никита, — «вспомнил» Тарас.

— А ему Шубенкин.

— Ах, Шубенкин, — Тарас скривился. — Вот у Шубенкина и спрашивай.

— Не могу найти.

— Не искал бы ты его, — сказал Тарас. — Себе же дороже выйдет.

— А как иначе попасть в Добровольческую Армию? — возразил Новиков.

— Слушай, друг, — Тарас положил ему на колено горячую ладонь. — Не лез бы ты в эту погань. Тебе что — здесь бабок не хватает? Золотое ведь место, всем на зависть. Нет, подавай ему погань, после которой место в аду обеспечено на двести процентов. Сходи-ка вон лучше в церковь да свечку Богородице поставь, чтоб оградила тебя, неразумного, от мерзости.

— Честно говоря, мне встречаться с Шубенкиным не к надобности, — сказал Новиков. — Встречались уже, и он меня хорошо запомнил.

— Повезло, что живой остался, — проворчал Тарас, вновь принимаясь за стынущий борщ. — Дай пожрать спокойно, потом побазарим.

Поев, они вышли на свежий воздух, Тарас закурил, смачно сплюнул в кучу мусора и сказал:

— Ты больно-то про эту Армию не ори. Понял?

— Не понял.

— Ни к чему тетке Фросе об этом докладывать.

— Что ж сразу-то не предупредил?

— Да ты сразу за горло, я и упустил. Сейчас вот вспомнил, что как-то раз болтанул лишнего про патрона, а рядом случилась эта самая Фросинья. Потом еле отвертелся. Нынче, Андрюха, время такое, что лучше помалкивать в тряпочку. Может, я насчет тетки Фроси и ошибаюсь, а вдруг нет? И что тогда прикажете делать? Короче, что за необходимость в этой сволочной Армии?

— Откровенность за откровенность, — ответил Новиков. — Во-первых, неудовлетворенность в существующем строе, а они, говорят, за монархию. Во-вторых, лучший друг вступил туда и сгинул, ни ответа, ни привета. Игорек Кислов.

Подумал при этом «Эк меня несёт».

— Что за чушь? — усмехнулся Тарас. — Какая к черту монархия? Кто тебе сказал эту дурь? Это чисто полицейская структура, заруби себе это на носу и не строй иллюзий. Я сам оттуда чудом ускрёбся, еще до того, как в тыкву чип всадили.

— Так значит, Игорьку вогнали чип, — продолжал ломать комедию Новиков. — В голову, говоришь? Не в задницу?

Тарас, прищурившись, посмотрел на него, но игры не уловил, тут чекистская школа Андрея не подвела.

— Когда в задницу — оно легче выправить ситуацию, — пояснил свои слова Новиков. — А если в тыкву, то это просто финиш. Как ты думаешь?

— Финиш, финиш, — согласился Тарас, выбросив докуренную до фильтра сигарету. — Закончили на этом? Тогда пошли работать.

— Э-э, нет, — сказал Новиков. — Игоряху я не брошу.

Глава 28. В шесть вечера

В воскресенье на Ваганьковском, как на всяком другом солидном кладбище, был самый жор, но Новиков еще в субботу был вынужден раскланяться до понедельника, чем вызвал недовольство Тараса.

— Так, братишка, дела не делаются, — сказал Тарас. — Или там, или тут. Выбирай.

Именно поэтому в воскресенье, отпросившись с дежурства, Новиков направился в Хоромный тупик. Штольц был дома, но к нему приехал известный генерал, поэтому его как бы не было. Однако, как только Андрей заикнулся об увольнении, он немедленно примчался в игровую, где сидел Новиков.

— Да ты чё, братан? — сказал Штольц. — Остынь. Я тебя перевожу в телохранители на должность моего зама.

— Не могу, дорогой, — вздохнул Новиков. — Обстоятельства.

— И слушать не хочу, — ответил Штольц. — Посиди маленько, я генерала провожу, надоел хуже горькой редьки.

Побежал было к выходу, но Новиков сказал тихонечко: «По здоровью, Герман Оскарович. Права не имеете», — и он вернулся. Спросил непонимающе:

— Как, то есть, по здоровью?

— Опухоль, Герман Оскарович. По голове били, вот и опухоль.

— Зачем били? Кто бил? — грозно вопросил Штольц и посмотрел на умирающую со смеху красотку барменшу, юбочка у которой не прикрывала даже выпуклой попки, не юбочка, а недоразумение. — Что ржешь, фитюлька?

— Сами фитюлька, — ответила барменша и закатилась еще больше.

Новиков тоже хохотнул, но этак невесело, как бы жалея себя, обреченного на тяжкие муки. Сказал:

— Кто бил, кто бил? Все, кому не лень. Не видел, как боксеры дерутся? Только так друг дружку окучивают, и всё по голове. Поэтому и помирают рано.

Барменша аж зашлась.

— Ну, чего ржешь? — беззлобно спросил Штольц.

— Помирать он собрался, — ответила барменша. — А сам за здесь хватает.

— Это машинально, — сказал Новиков, который действительно не удержался от того, чтобы ткнуть пальцем в тугую розовую попку. — Из последних сил.

Штольц хватил ладонью по столику и проорал:

— Хватит тут из меня дурака делать. Хочешь сваливать — вали, а лапшу вешать не надо. Пиши, гад.

И, пока Новиков писал заявление, зудел, что вот, мол, пожалеешь иного хмырёныша, пригреешь на широкой груди, выкормишь, научишь уму-разуму, выведешь в люди, сделаешь, понимаешь, своим замом, то есть определишь в наследники всего этого богатства, в прямые, можно сказать, наследники, других-то нету, а ведь весь, считай, Красносельский район под тобой в самой богатой столице мира…

Увидел, что Новиков расписался под заявлением и закончил:

— А он, сволочонок, нос воротит.

Новиков припечатал перед ним бумагу.

— Не подпишу, — издевательски произнес Штольц.

— Все равно до свиданьица, — сказал Новиков, поднимаясь и выходя из-за стола. — Рад был познакомиться.

— А я Шубенкина нашел, — заявил вдруг Штольц.

Новиков остановился, навострил уши.

— Сегодня вечером будет здесь, — продолжал Штольц. — Заглянешь вечерком-то или сразу разобрать его на запчасти?

— Что: сам придет? — уточнил Новиков.

— Сам.

— Как на него вышли?

— Есть способы, — туманно ответил Штольц, потом всё же уточнил: — Бабки, кореш, великая сила.

— Кто с ним общался? — не отставал Новиков.

— Скажем, Ростислав.

— Во сколько заглянуть?

— В шесть, — сказал Штольц. — Заявленьице-то забери.

Пробормотав что-то неразборчивое, Новиков сгреб заявление, сложил вчетверо, сунул в карман куртки…

В шесть вечера он вновь стоял у порога штольцевских хором. На всякий пожарный имел при себе бесшумный пистолет и неплохой нож, купленный по случаю в магазине «Стрелок», что на Проспекте Мира. Всё лучше, чем с голыми кулаками против боевой машины, а то, что Аскольд — машина, Новиков не сомневался.

Открыл паренек из штольцевского бомонда, узнал и, кивнув, пропустил.

— Где Оскарыч? — спросил Новиков.

Паренек пальцем показал на игровую.

— Всё тихо? — уточнил Новиков.

Паренек кивнул. Язык, что ли, проглотил?

Подойдя к дверям, Новиков прислушался — из игровой ни звука. Вынул пистолет и потихонечку приоткрыл дверь. Увидел в щель широченную спину Штольца, обтянутую в нарядную сиреневую майку, тугой затылок. Не понравилось, что сидит он совершенно неподвижно, будто лом проглотил, на Штольца, который всё любил делать этак по-барски, с оттяжечкой, не похоже.

Плохо дело, подумал он. Может, пора делать ноги? Но что-то удерживало, и это что-то имело конкретное имя: любопытство и ослиное упрямство. Как же так удрать, не узнав, что же, собственно, произошло?

Расширив щель, Новиков увидел за Штольцем Ростика, который сидел к двери лицом. Сидел тоже неподвижно, полузакрыв глаза и слегка разинув рот, из которого на подбородок тоненькой струйкой сочилась кровь

Пожалев, что не взял с собой автомат, а еще лучше базуку, Новиков боком вдвинулся в игровую. Кроме этих двоих, что сидели за столом, на полу валялись четверо ломтей и среди них барменша в растерзанной одежке, которая и на куклу-то мала.

Больше никого в помещении нет, окно распахнуто, девица, похоже, жива, чего нельзя сказать обо всех остальных.

Новиков выглянул в холл, пальцем поманил паренька, спросил:

— Никакого шума не было?

— Нет, — ответил тот.

Новиков растворил дверь и отошел в сторону — полюбуйся, мол.

— Кошкин дом, — сказал мальчонка потрясенно. — Что теперь делать?

— Кто еще дома?

— Все. По комнатам сидят, как Герман велел, — ответил паренек, глядя на Ростика и борясь с тошнотой.

— Гостя помнишь? — спросил Новиков.

— Хлипенький такой, волосатенький.

— Он и есть убийца, — сказал Новиков. — Барменша подтвердит.

— А она разве жива?

— Он её изнасиловал, от этого не помирают.

— Вот те и сморчок, — подавленно произнес паренек. — Куда он делся-то? В окно? Так ведь высоко, в лепешку расшибешься.

— Такие не расшибаются, — ответил Новиков, после чего позвонил в бункер бригадиру Белоусову. Мальчонка дернулся было уйти, но Новиков взял его за руку и крепко держал во время разговора.

Выслушав неприятное известие, Белоусов осведомился:

— Кто остался в живых?

— Как тебя зовут? — спросил Новиков парня.

— Тимка.

— Тимофей, — сказал Новиков Белоусову и передал трубку пареньку.

— Да, — неохотно промямлил Тимка. — Это вы, дядь Петь?

После чего на дурноватом современном сленге, в котором междометий больше, чем прочих частей речи, рассказал Белоусову о том, что видел. Всё совпадало с информацией Новикова, и слава Богу. Мальчонка мог бы приврать, ненароком подставить Андрея, а тут уже ни с одного боку не придерешься.

Потом Тимка сказал «Вас» и протянул трубку Новикову.

— Что предлагаешь, чекист? — спросил Белоусов.

— Ментов не вызывать, они всё испортят, — ответил Новиков. — Лучше позвонить деловому партнеру Штольца или его адвокату. Дело такое, что факты лучше замять, за этим убийством стоят страшные силы. Какие — пока не знаю.

— Придешь или пока там останешься? — спросил Белоусов.

— Я днем еще написал заявление об увольнении, — сказал Новиков, — но Оскарыч не подписал, а предложил место зама. Так что пойду-ка я, пожалуй, восвояси. Вы уж там как-нибудь без меня.

Глава 29. Позвольте спросить

Перед уходом он выглянул в распахнутое окно — мда, высоковато даже для субтильного Аскольда. С когтями на руках что-то еще можно было бы придумать, но и это помощь небольшая, стены гладкие, без выступов, зацепиться кроме как за подоконник не за что… Сиганул на дерево? В принципе, можно, но тогда следовало бы здорово разбежаться.

Барменша пришла в себя и лежала теперь, закрыв глаза ладонью. Потом она ругнулась, как извозчик, и села. Процедила: «Что же это за сволочь-то такая здесь была?» Подняла глаза на Новикова и, уловив его жалость, заскулила, захныкала, как маленький ребенок, всё больше распаляясь.

— Ну, ну, — произнес он. — Всё уже позади. Я найду эту сволочь.

И вышел, спрашивая себя, зачем он это ей сказал? Или скорее он сказал это себе, как бы давая клятву на крови?

Спустившись во двор, он нашел распахнутое окно игровой и не обнаружил на стене ни единого следочка. Пропеллер ему, что ли, вставили?..

На следующее утро он как штык явился на кладбище, и пошла писать губерния. Время до четверга пролетело незаметно, в четверг же утром Тарас принес два известия: первое — после обеда придет мужик потолковать насчет Добровольческой Армии и второе — вечером идем потрошить казино.

Мужик, который появился сразу после обеда, будто ждал, когда сытые и довольные Тарас с Андреем выйдут из «столовой», был сер, блёкл, невзрачен, да и не мужик он был, а молодой человек, тот самый молодой человек, что до смерти напугал Ивана Георгиевича Лисова своей синюшной жабьей рожей. Нет, нет, ничего жабьего в его внешности не было, но Лисов увидел именно это, после чего взял, да помер. Эх, знать бы Новикову, кто перед ним стоит.

Новиков, однако, этого не знал, и потому был с молодым человеком любезен и корректен. Тарас, которому было противно, оставил их одних, и Новиков, прогуливаясь с полпредом между старых могилок, нес околесицу насчет того, как было всем хорошо до перестройки и как стало отвратно после оной. А почему? — спрашивал он себя и сам же себе отвечал: а потому, что наш корабль встал торчмя да так и плывет. Айсберг, тудыть его. Вверху золотой миллион (у тех миллиард, а у нас миллион, пусть будет миллион, хотя много меньше), внизу же балласт, навоз, ботва, в смысле прочее народонаселение. Стыдище, позорище, срам на весь мир. Поневоле возникает вопрос: «Доколе?»

Нес он, значит, эту ахинею, и диву давался — с чего бы вдруг на него напало такое словоблудие? И как-то аллейки пропускались, проскакивали незамеченными, будто их не было. Вроде бы шли не спеша, тащились, можно сказать, а за каких-то десять минут вдоль и поперек всё кладбище исходили.

Впрочем, этих десяти минут полпреду оказалось достаточно, чтобы оценить серьезность намерений Новикова.

— А позвольте спросить, — подал он голос. — Кто вас познакомил с Аскольдом Шубенкиным?

— Никто, — произнес Новиков, отметив, что они уже стоят у выхода.

— Тогда откуда вы его знаете?

— Знакомые бомжи рассказали.

— То есть, никаких стычек между вами не было? — предположил молодой человек и глаза его на какую-то секунду сделались насмешливыми, что не ускользнуло от Новикова.

«Эх, потрясти бы тебя, Чумака недорезанного, — подумал он, ничуть не сомневаясь в том, что полпред обладает даром внушения, отчего и аллейки проскакивали незамеченными. — По другому бы запел».

— Не понимаю, к чему вы клоните? — осведомился Новиков.

— К тому, что Аскольд вас знает, — ответил молодой человек. — Я-то за вас, вы мне понравились, но вот Шубенкин.

— А что Шубенкин? Он кто — начальник? Какой-то вонючий бомж ему дороже бывшего силовика.

— Не понял, — признался молодой человек, и сразу сделался симпатичным.

Он то был гадким и скользким, то симпатичным и пушистым, не человек, а сплошное наваждение.

— На днях этот ваш Аскольд вербовал в Армию одного бомжа, — объяснил Новиков. — И ничего. А тут бывший силовик, то есть я, предлагает услуги, и у Аскрольда возникают сомнения.

— Не понял, — повторил молодой человек. — Вас уже внедряли в Армию, но вы добровольно избавились от чипа. Вы стреляли в Шубенкина и при первой возможности вновь будете стрелять. Вы сейчас на хорошо оплачиваемом месте, а у нас при опасной работе заработки невысокие. Вы что, идете к нам за какую-то идею? За какую?

— Ну, я же говорил, — скучно произнес Новиков. — Надоело всё, обрыдло.

— Свергать власть? — подсказал молодой человек, у которого в глазах прыгали веселые чертики.

— Ну да, — вяло ответил Новиков, показывая, что ему надоело толочь воду в ступе.

— В понедельник в пятнадцать ноль-ноль вот по этому адресу, — полпред вручил ему визитку с адресом. — Просьба не опаздывать.

Пока Новиков разглядывал визитку, а длилось это секунды три, не больше, он исчез. Вот ведь сволочь проворная.

— Доволен? — спросил Тарас, когда Новиков подошел к нему.

— С избытком, — ответил Новиков. — Не бывал здесь?

Тарас взял протянутую ему визитку, подумал и сказал:

— Нет, здесь точно не бывал. Улица Марии Ульяновой — это, дай Бог памяти, рядом с проспектом Вернадского, как раз напротив автосалона. Опасное местечко, этот проспект Вернадского за автосалоном, запретная зона. Масса гаражей, где и угнанные иномарки хранят, и наркотой приторговывают, и чего только не делают, о чем нам с тобой лучше не знать. Я бы на твоем месте поостерегся.

— Хе, — сказал в ответ Новиков. — Волков боятся — в лес не ходить.

— Видел я, как этот парнишка тебя по кладбищу таскал, — Тарас с сомнением покачал головой. — Не приведи Господь. Охота тебе с нечистью связываться?

— Нечистую силу еще Советская власть отменила, — воинственно ответил Новиков…

Адрес казино, куда в девять вечера завалились Тарас с Новиковым, мы называть не будем, чтобы не возбуждать у правоохранительных органов лишнего ажиотажа. Но всё по порядку.

С кладбища Тарас привел Новикова к себе домой — в двухкомнатную квартиру в восьмиэтажном доме рядом с Красногвардейскими прудами. Обстановка здесь была под стать той, что во владении Константина Борисовича на Сретенке, то есть уважающего себя ворюгу нипочем бы не прельстила, но если бы этот ворюга ухитрился открыть платяной шкаф, то обнаружил бы там не ношеные портки и рубахи с вытертыми воротничками, а новёхонькие костюмы, рубашки с иголочки и модные галстуки. В стене под картиной Агриппины Кулаковой «Цветок в проруби» он смог бы обнаружить потайной сейф с кодовым замком, но ни шкаф, ни сейф ему открыть бы не удалось, зубы обломал бы о запирающую конструкцию недоучившегося аспиранта Тараса Покровского.

— Сразу видно — холостяк, — заметил Новиков, войдя вслед за Тарасом в комнату со шкафом.

— А чем плохо? — осведомился Тарас, возясь с замком, который открывался весьма хитрым образом.

— А ничем, — ответил Новиков. — Я ведь такой же.

Тарас открыл шкаф, выбрал костюм побольше, элегантный, стального цвета, снял с вешалки.

— Примерь-ка.

— На вырост покупал? — спросил Новиков, раздеваясь.

— Был у меня дружбан, такой же фитиль, как ты, — объяснил Тарас. — Да сплыл.

— И куда же он сплыл?

— Всё туда же, — ответил Тарас. — Пойду душ приму. Потом ты, если пожелаешь.

— Помер, что ли? — не унимался Новиков. Брюки были в самый раз.

— Убили, чудик, — сказал Тарас. — У кого бабки, тот первый кандидат. Поэтому у меня как бы и есть семья, и как бы её и нету.

Начал прямо тут, в комнате, раздеваться.

— Почему «как бы есть»? — спросил Новиков, надевая пиджак. Фитиль был одного с ним телосложения.

— Официально я женат, есть сын, — терпеливо объяснил Тарас. — Исправно отдаю часть зарплаты, позваниваю, но посещать не посещаю, потому как опасно. Всем всё ясно?

И, мелькая голой задницей, направился в ванную.

Через десять минут его сменил Новиков. Пока он отсутствовал, Тарас вынул из сейфа несколько пачек зеленых, небрежно бросил на стол, а перед выходом сложил деньги в дипломат из крокодиловой кожи, объяснив, что купит на них много-много фишек, на которые в основном будет играть Новиков. Почему именно он? Потому что новичкам везёт.

Без всех этих унизительных занюханных причиндалов нищего Тарас выглядел значительно моложе, а в строгом черном костюме он был просто хлыщ, прожигатель жизни. Было в нём что-то от молодого Кадочникова, в которого без ума втюривались юные красотки.

— Могёшь, — сказал Новиков.

— А то, — ответил Тарас, сунув в зубы зажженную сигару и подхватывая дипломат.

К казино они подъехали на белом Ниссане, принадлежащем Тарасу. Водителем, кстати, он был замечательным, сразу видно — технический человек.

Заведение это было элитным, пускали сюда не всякого. Тараса с Новиковым как бы не заметили, они прошли сквозь дюжую охрану как нож сквозь масло, а вот к следующему посетителю прицепились, да так и не пропустили, хотя вроде бы и одет был нормально и деньги украдкой совал.

— Шулер, — объяснил Тарас, направляясь к неприметной двери в глубине зала. — У ребятишек память натренированная.

За этой дверью имелась лесенка вниз, которую охранял верзила в белой рубашке с засученными рукавами и черных брюках. Явно спортсмен, бицепс в три обхвата.

— Видал? — сказал Тарас, кивнув на него.

Спортсмен осклабился и жестом показал, что можно проходить.

Глава 30. Не прибедняйся, Сеня

Внизу оказалось несколько игровых залов, публика в которых была легко узнаваема. Пугачева, Королёва с Тарзаном, Буйнов, Шнур, ребятишки из пугачевской фабрики звёзд. Буйнов махнул Тарасу рукой, Тарзан посмотрел как солдат на вошь. В этом зале они не задержались, прошли в следующий, где за столом царствовал Кобзон. Вокруг него мельтешила группа юных патлатых фотографов, к которой решительно приближался фатоватый администратор. Те торопливо щелкали, хватая последние секунды, и по команде администратора безропотной струйкой утекли на выход. Кобзон покосился на вновь вошедших, задержался взглядом на Новикове, что-то припоминая, но нет, не припомнил, отвернулся. Память у мужика, чувствуется, цепкая, видел эти дурные фото в Интернете оттого и призадумался. К счастью, не вспомнил.

Это было не лишним напоминанием, потерял, парниша, бдительность, обнаглел, по людным местам шастаючи. Надо бы, пожалуй, бороденку отпустить, сказал себе Новиков. Неровен час, Сапрыкин пронюхает, тогда только держись.

Этот зал они также прошили насквозь, а вот в следующем остановились. Усадив Новикова за размеченный стол с рулеткой, Тарас сгонял поменять баксы на фишки, а пока он бегал, Андрей огляделся.

В зале было несколько столов — два картежных и этот, рулеточный. Играли человек пятнадцать, всё рожи незнакомые, с несмываемым загаром, какой бывает у зимних удильщиков, бомжей и нищих. Поскольку сейчас далеко не зима, рыбаков исключаем, остаются две последние категории, из которых можно смело вымарать бомжей. Это что же — нищие получают наравне с Пугачевой и Кобзоном? Вот так элита.

Из-за картежного стола встал человек лет пятидесяти, лениво подошел, сел рядом. Был он крепко выпивши.

— Смотрю, с Тарасом Евгеньевичем? — сказал человек. — Новенький?

— Новенький, — ответил Новиков.

— Рожа у тебя знакомая, — продолжал человек. — Где я тебя видел? Не в тринадцатом отделении милиции? Мент?

— Чекист, — усмехнулся Новиков.

— То-то я смотрю — рожа знакомая, — сказал человек. — Это не ты, случаем, к Шмаке приходил?

Говорил он тихо, но видно было, что присутствующие к разговору прислушиваются.

— Я, — ответил Новиков. — А ты откуда Петра Юрьевича знаешь?

— Я от него собаку отгонял, которая его загрызла, — произнес пьяный. — Так ты, стало быть, тот самый Новиков и есть, который косил под следователя? Ну, ты внедрился! Самому Тарасу Евгеньевичу лапши навешал. Сказать народу, кто ты есть таков?

— Зубами закусишь, — улыбнувшись, ответил Новиков. — Мне терять нечего. Слышал я, на Петра Юрьевича какой-то бомж собаку натравил. Не ты, случаем?

— А хоть бы и я, — сказал пьяный, поднимаясь. — Будь здоров, кореш.

И, вихляясь, заколбасил к выходу.

В дверях столкнулся с Тарасом, что-то шепнул ему на ухо, тот тоже шепнул в ответ, на чем они счастливо и разошлись.

— Ну, — сказал Тарас, вынимая из дипломата первую партию фишек, — ставь, Андрюха.

Новиков поставил пару фишек на чет и, что забавно, выиграл. Сумма, правда, была маленькая, но лиха беда начало. В следующий раз на прямой ставке он выиграл много больше, отчего по залу пополз слух, что новичку попёрла везуха, и несколько игроков, бросив игру, подошли понаблюдать. Все знали, чем это кончается — новичок, как правило, продувался в прах, но мог и выиграть. На этом, выиграет или продует, а также в какой по счету ставке это произойдет, наблюдатели строили свой тотализатор, не менее азартный, чем основная игра.

Вскоре Новиков уже знал, что ставить можно не только впрямую, где выигрыш наиболее велик, но также на два или три числа, на квадрат, линию, колонку, чет и нечет, и тому подобное, что фишка называется чипом, а кармашки на рулеточном колесе — челноками. Что зеро — штука опасная, так как при его выпадении ставки на красное, черное, чет и нечет замораживаются, а при повторном выпадении зеро половина замороженных ставок уходит в кассу. Но эти знания никак не влияли на стиль его игры, он по-прежнему хаотично ставил на конкретные числа, заставляя Тараса нервничать, и выигрывал много больше, чем проигрывал. Кое-кто из игроков пытался следовать его примеру, выбирая те же номера, однако именно в эти моменты Новиков продувал, выигрывал же он, только лишь оставаясь в гордом одиночестве. Сумасшествие какое-то, полнейший идиотизм.

Вот уже одного крупье сменил второй, потом третий, а Новиков всё разорял и разорял банк.

Когда выигрыш достиг двухсот тысяч баксов, бледный, потный, трясущийся администратор волевым порядком прекратил игру, заявив, что в кассе денег нет.

— Ну, нет, так нет, — согласился Тарас, стоявший за спиной у Новикова, и тихонечко шепнул бедняге-администьратору: — Наш выигрыш, Сеня, изволь заплатить.

— Изволю, — умирающим шепотом ответил тот. — Но с одним условием: ты, Тарасик, полгода сюда не ходи, дай отдышаться.

— Не прибедняйся, Сеня, — сказал Тарас. — За пару дней с лихвой вернете.

Всё слышавший Новиков усмехнулся и сгреб выигранные чипы в дипломат Тараса, тот передал дипломат администратору Сене. Сеня исчез, а секунд через десять после этого произошло неожиданное — из-за массивной кадки с фикусом вдруг вышел тот самый невзрачный молодой человек, который приходил к Новикову на кладбище и которого мы так и не назвали. Извините. Назовем его, скажем, Жабьевым и закончим на этом, так как настоящей его фамилии никто не знал.

Короче, этот самый Жабьев вышел из-за кадки, где всю игру сидел себе в удобном глубоком кресле, и подмигнул Тарасу. Тут же со стороны запертого запасного выхода, а вовсе не из зала с Кобзоном, прискакали два деятеля, в которых Шмака, будь жив, смог бы узнать странных парней с мокрой скамейки — свидетелей его смерти, и встали рядом с Жабьевым.

Тарас сразу сделался скучным-скучным. Сказал кисло:

— Пятьдесят.

— На пятьдесят, — подхватил Жабьев и воззрился на окружающих, которые чего-то ждали, не расходились.

Взгляд его разметал жирующих нищих, как вентилятор конфетти. Новиков мог бы поклясться, что некоторые из них летели над столами, будто потеряли вес, потом вдруг этот вес обрели, да так и попадали на пол, как спелые груши. Впрочем, продолжалось это какой-то миг и вполне могло быть обманом зрения, галлюцинацией. Вот только нищих почему-то рядом больше не было, спешно разошлись кто куда, но в большинстве своем на выход.

— Я имел в виду пятьдесят тысяч, — сказал Тарас.

— А я процентов, — откликнулся Жабьев.

— Имейте совесть, сэр, — Тарас посмотрел на Новикова.

Тот кивнул — не сомневайся, мол, отметелю так, что родная мама не узнает.

Тарас протестующее замотал головой, а Жабьев сказал в пространство:

— Своими же кулаками можно и себя покалечить.

— Запросто, — вразнобой подтвердили два его приятеля.

В зале возник Сеня с дипломатом, который он судорожно прижимал к груди.

Сене можно было дать и тридцать, и пятьдесят, был он похож на того хлипика, который рекламирует средство от грязи «Мистер Мускул», с такими же очочками, с прилипшими к черепу пегими волосенками, только одет поприличнее, не в трусищах до пяток.

Жабьев двинул пальцами правой руки, и Сенины волосенки вдруг распушились, встали дыбом, сделав из него пегий одуванчик.

Новиков понимающе покачал головой: да, мол, так я не могу, — а про себя подумал, что этого не смогли бы повторить и учителя Шаолиня.

Сеня безропотно отдал дипломат Жабьеву, заметьте — не Тарасу, которого хорошо знал, а совершенно постороннему человеку. Чутьем понял, кто здесь главный.

Взяв дипломат, Жабьев пошел к запасному выходу под бормотанье семенящего сзади Сени: «Господа, господа, там же закрыто», открыл дверь и очутился на огороженном дворе, где стоял черный Шевроле. Подождав, пока два его приятеля, а также Тарас с Новиковым выйдут, сел в машину на заднее сиденье, высыпал сюда же запакованные баксы, сказал, глядя на кучу: «Эх, Сеня, Сеня», — после чего сгреб половину в дипломат и отдал Тарасу.

— А что Сеня, что Сеня? — в обиде залопотал администратор, который прятался за большим Андреем.

— Тыщу уворовал? Уворовал, — ответил Жабьев. — Сам вернешь или…?

Сеня вернул сам, потом задал такого стрекача, что только пыль столбом.

На этом они и расстались — странный Жабьев с не менее странными дружками умчались на Шевроле, а Тарас с Новиковым прошествовали на стоянку к лакированной Ниссане.

Между прочим, шел второй час ночи и в одних костюмчиках было уже прохладно, но ничего, в машине они быстро согрелись.

— Переночуешь у меня, — безапелляционно заявил Тарас, видя что разморенный Новиков начал клевать носом.

— Ага, — согласился Новиков, отчаянно зевая. — А теперь объясни мне, темному, какого ляха ты отдал этому говнюку половину выигрыши?

— Так без него, без говнюка, и выигрыша бы не было, — ответил Тарас.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересованно сказал Новиков.

Глава 31. От чудес не открещиваюсь

— Телепатия, батенька, — объяснил Тарас. — А также телекинез. Одним словом, парапсихология.

— Ты хочешь сказать, что этот мозгляк всё это умеет делать? — не поверил Новиков. — Тоже мне Роза Кулешова.

А сам в это время вспомнил Сенины вздыбленные волосенки и летящих над столами нищих и сказал себе: «Как бы не подавиться этим кусочком».

— Ты спрашиваешь — я отвечаю, — произнес Тарас. — В этой системе я какое-то время варился, поэтому от чудес уже не открещиваюсь. Но одно дело, когда чудеса идут от Господа, и совсем другое, когда от дьявола.

— Ты верующий? — уточнил Новиков.

— Несомненно. А ты?

— Воспитание не то, — ответил Новиков. — Хотя сейчас и президент в церкви крест кладёт. Тоже, вроде, чекист.

— Всё время забываю, что ты чекист, — сказал Тарас. — Хотя Борисыч предупреждал. Ну, так вот. Со своей системой ты бы давно уже профукал все мои денежки, у меня, Андрюха, честно скажу, от твоей игры волосы вставали дыбом, но смотрю — прёт везуха-то, я и помалкиваю себе. Но как только этот хмырь Жабьев вышел из-за фикуса, сразу всё понял. Жабьев задавал программу в соответствии с твоей идиотской системой, и крупье кидал шарик, а шарик залетал в челнок именно тогда, когда приказывал Жабьев. Проще пареной репы.

— Но как он узнал, что мы будем в этом казино и что вообще будем в казино?

— Я в этом не шибко разбираюсь, но есть какие-то следы в астрале, есть ясновидение, — ответил Тарас и мощно зевнул. — Тоже, понимаешь, парапсихология.

— Может, просто подслушал? — предположил Новиков.

— Не исключено и это, — согласился Тарас. — Есть много способов. Но не думай, что всё так просто. К примеру, если ты, человек со стороны, не наш, встанешь на моём месте у ворот, то сколько баксов огребешь за смену?

— Да кто ж позволит встать-то?

— Ну, положим, мы где-то валяемся пьяные и нам всё по барабану. Так сколько?

— Сколько-то да огребу.

— Ни шиша не огребешь. Все пройдут мимо.

— Тогда почему тебе и мне дают да еще ого-го как?

— Хмыри Жабьевы внушают — поделись, приятель, и воздастся. Выбирают тех, что побогаче, кто всегда при боблах.

«О, сколько нам открытий чудных…», — подумал Новиков и сказал в недоумении:

— Что-то не видел поблизости никаких хмырей. Бабульки с цветами — да, сидят, но какие ж это хмыри?

— И не увидишь, — ответил Тарас. — Маскировка, брат, на грани фантастики, к тому же частенько меняются. Вот так, чтобы в киоске весь день торчать, такого не бывает. А иной раз работают через индуктора.

— А это как?

— Через ту же бабульку, как через ретранслятор.

Сказав это, Тарас посмотрел на сосредоточенного Новикова и заржал.

— Издеваешься? — спросил Новиков.

— Ни грамма. Больно уж рожа у тебя была вдумчивая. Как у хомяка.

— Пошел ты на фиг.

— Не, серьезно, — ответил Тарас. — Хомяк, пожирающий зерно, — это вылитый профессор Хитрин, который изучает поведение обратного крыла в аэротрубе. А для меня Хитрин — огромадный авторитет.

— Тогда не ходи на фиг, — сказал Новиков. — Лучше объясни-ка мне, дружище, эту вашу схему взаиморасчетов с Добровольческой Армией. Складывается впечатление, что мы работаете на эту организацию.

Да ничего подобного, ответил Тарас. Деньги они сосут отовсюду, жрать-то надо. В нашем случае существует негласная договоренность, что они нам помогают в нашем заработке, а мы им отстегиваем энную сумму. Сегодня за свою услугу Жабьев запросил пятьдесят процентов, но мог бы и больше, потому что игра была сделана им одним. Обычно хмырям мы отстегиваем процентов двадцать и еще тридцать в общаг. Сам понимаешь, если бы Борисыч начал жать соки, многие ушли бы в тень, и нужная сумма не набиралась бы. А так и закрома полны, и мы не бедствуем.

Разговор на этом закончился, потому что они подъехали к дому Тараса.

Говорят, нехорошо на ночь возиться с деньгами, но они, отбросив предрассудки, обошлись с выигрышем следующим образом: из сотни тысяч тридцать были возвращены Тарасу, как кредитору, а остальные поделены поровну, то есть по тридцать пять тысяч каждому…

С раннего утра зарядил холодный дождь, который похоронил все надежды на легкую прибыль. Прохожих на улице было мало, кладбище пустовало, было сыро, сумеречно и муторно. Прилипшие к мокрому асфальту грязные кленовые листья были подобны коровьим лепешкам, ночью ветром нанесло мусора, и дорожки между могилами покрылись разводами грязи, иглами туи, размокшими цветочными лепестками. Какое-то странное минорное зрелище, унылость которого усиливалась разлитым в воздухе запахом тлена.

Новикову, прибредшему к могиле Есенина, отчего-то стало не по себе, и он поспешил в раздевалку, где новые его друзья резались в подкидного дурака. Раздевалка была большая, отапливаемая, с рядом запираемых ячеек вдоль стены, к каждой ячейке свой ключ. Имелись также четыре топчана, на которых при желании можно было переночевать, и два стола на стальных ножках, списанных из советской еще столовой. Сейчас эти столы были сдвинуты, за ними сидели нищие в лохмотьях, азартно шлепали картами, балагурили, цыбарили почем зря. Где вы, современные Репины? Где ты, Агриппина Кулакова с никому не интересным цветком в проруби? Сколько можно лелеять и обсасывать человечьи отходы, займитесь-ка, как встарь, просто человеком, в нем кроме отходов есть и душа. Забыли про душу-то? Немодно, по-совковски, никто не купит, лучше врезать обнаженку, а еще лучше осовременить апулеевского «Золотого осла» или проиллюстрировать Баркова.

Впрочем, при чем здесь Репины, какие тут к черту Репины, куда нас занесло? Ну, сидят за сдвинутыми столами ряженые, играют от нечего делать в дурака, и влетает им эта дурацкая игра в копеечку, так как бизнес-то стоит, а поэтому что у них на душе? Да ровным счетом ничего, потому что плевать им на эту работу, на это кладбище, на этот город, а также на вчера, на сегодня и на завтра. Что тут, спрашивается, рисовать?

Примерно такие мысли мелькнули у Новикова, когда он вошел в натопленную раздевалку.

Выпив воды из чайника, подошел к Тарасу и сказал:

— Ну что, не судьба сегодня.

Тот, оторвавшись от игры, поднял на него глаза.

— До завтра не развеет, — продолжил Новиков.

— Пожалуй, не развеет, — подтвердил один из нищих.

Все посмотрели на Тараса.

— Что ж, — сказал тот. — Но завтра всем, как штык, на работу. Э-э, как штыки.

И первым направился к своей ячейке.

Переодевшись, Новиков посмотрелся в зеркало — как он в цивильном и с бородой? Всё бы ничего, да завязочки на макушке торчали, что тебе заячьи уши. Приехав домой, он позвонил Уханову и предложил встретиться сегодня вечером. О-кей, ответил тот, в семь на старом месте…

В семь вечера они встретились у гостиницы, куда Уханов провел Новикова по своему пропуску. Чуть позже к ним присоединился Кузнецов.

Как всегда, содержимое холодильника перекочевало частично на стол, частично на сковородку. Покуда велось приготовление к чревоугодию, шел легкий треп на общие темы, но как только они уселись за накрытый стол, Уханов спросил:

— Чем вам не угодил Штольц?

— Не понял, — сказал Новиков, покрываясь испариной, так как на самом деле сразу всё понял — Штольца шьют ему.

— Юрий Николаич, объясни.

Кузнецов, который разливал по рюмкам коньяк, согласно кивнул, обстоятельно завершил начатый процесс, после чего, поставив бутылку на стол, сказал:

— Я вижу, тебе нечего объяснять. Я-то знаю, что это не твоих рук дело, но, увы, есть свидетели.

— Кто? — спросил Новиков.

— Барменша.

— Очень мило, — произнес Новиков. — Этот поганец её изнасиловал, а она показывает на меня.

— Всё тот же Шубенкин, — ответил Новиков. — Разделался со всеми, кто был в игровой, справил свою похоть, а потом ушел в окно.

— С пятого этажа, — ввернул Кузнецов. — И никто его почему-то не видел.

— Отчего же, парнишка видел, — возразил Новиков. — Тимофей. Он ему дверь открывал. Это же может подтвердить бригадир Белоусов, Тимка при мне с ним разговаривал.

— Какой Тимофей? — поморщился Кузнецов. — Не было там никаких Тимофеев. А бригадира Белоусова никто не спрашивал. Вот так-то, брат. Главное, что барменша показала на тебя пальцем. Оказывается, это ты её изнасиловал. Не мог хотя бы меня предупредить, куда идешь?

— Сапрыкин? — спросил Новиков.

— А кто же еще, — ответил Кузнецов. — Ну, что насупились? Налито же.

Глава 32. Версии

Коньяк обжег, разлился по жилочкам благостным пламенем. Какое-то время после этого, стуча ножами и вилками, они истово насыщались, потом Уханов произнес:

— Теперь ваша очередь, Андрей Петрович. Зачем звали?

— Николаич, запиши адресок, — сказал Новиков и продиктовал Кузнецову адрес вчерашнего казино. — Там бывают нищие, которые знают мою родословную. Спрашивается, откуда? Один из них натравил собаку на Петра Юрьевича, в чем мне признался.

— Очень интересно, — пробормотал Кузнецов.

— Сейчас я работаю нищим на Ваганьковском кладбище, — сказал Новиков. — Зарабатывать нам помогают люди из Добровольческой Армии, запиши, Юрок.

— Ага, — отозвался Кузнецов, записывая в блокнот и эту информацию.

— В эту чертову Армию мне поможет внедриться человек, которого я зову Жабьев, — продолжал Новиков. — Настоящей фамилии, ей-ей, не знаю. Парапсихолог, владеет всякой ерундой типа телекинез, телепатия. Еще неизвестно, кто опаснее — Шубенкин или Жабьев. Запиши, Николаич вот этот адресок, — сунул Кузнецову визитку Жабьева. — Сюда я должен явиться в понедельник в пятнадцать ноль-ноль.

Уханов невозмутимо слушал. Нет, есть всё-таки в нём финские корни: невозмутим, корректен и не поймешь — слушает или спит с открытыми глазами.

Кузнецов тщательно переписал содержимое визитки в свой блокнот и сказал:

— Вот ты, Петрович, свой телефон дал, а то занято, то трубку не берешь. Неделю не могу дозвониться.

— Дела, брат, — ответил Новиков.

— Хочу предупредить, — произнес долго молчавший Уханов. — Вам, Андрей Петрович, опасно появляться на улице в обычном виде. Вас ищут. Надели бы усы, паричок.

— Да, да, — рассеянно ответил Новиков. — Завтра же зайду в театральный магазин.

— Не надо в магазин, загляните в этот сервант, левая нижняя полка, — сказал Уханов.

— Вот и я о том же, — ввернул Кузнецов. — Ходит, как обалдуй. Тебе, Андрюха, не интересно, зачем я тебе звонил?

— Ну и? — отозвался Новиков, направляясь к серванту.

— Пока ты тут хлопочешь, весь в делах, Игорек с Фадеевым побывал в Германии и встретился думаешь с кем?

— С Колем? — предположил Новиков, выуживая из ящика парик а-ля Есенин.

— С Шубенкиным, — торжествующе объявил Кузнецов. — Этот монстр весом с двухпудовую гирю на глазах у Игорька напрочь задрал кучу отборных ниндзя барона фон Пампуха.

— Самого фон Пампуха? — переспросил Новиков, примеряя парик, который шел ему, как корове седло. — У него, я слышал, сильная школа. Ничего?

Повернулся к своим собеседникам, сияя, как начищенный самовар.

— Сними, сними, — дружно сказали Уханов с Кузнецовым.

Пожав плечами, Новиков поменял седло на прическу Леннона и спросил:

— В каком смысле задрал?

— Кому сломал хребтину, а большинству порвал горло, — ответил Кузнецов. — Но самое интересное, что границу он в обоих случая пересек в багаже, и таможня об этом не догадалась. Этого монстра не берет регистрирующая аппаратура, которая засекает любую фитюльку.

— Ну, я не знаю, — сказал Новиков. — У одного люди порхают, как воздушные шарики, другого не засекает спецаппаратура. Куда я лезу?

— Если есть хоть малейшие сомнения, — начал было Уханов, но Новиков его перебил:

— Сомнений нет, просто нужна страховочка. Как, Николаич?

— По мере сил и возможностей, — ответил Кузнецов, впрочем, без твердой уверенности в голосе.

— Да тут еще этот активист Сапрыкин, — продолжал Новиков, надевая на нос черные очки. Получился Куравлев в роли Жоржа Милославского. — Уж свои-то бы под ногами не мешались, раз помогать не помогают.

— И не говори, — согласился Кузнецов, которому этот Сапрыкин был поперек горла.

— Не то, — сказал Новиков, снимая парик и вновь копаясь в ящике.

Наконец, он нашел то, что нужно: обычный такой, не бросающийся в глаза паричок, который и на парик-то не был похож, так хорошо вписывался в рисунок черепа, а к нему элегантные усы и бородка в стиле певца голубого сала Сорокина.

Новикова было не узнать, что подтвердили оба его собеседника.

— А насчет барменши я вот что скажу, — подытожил Новиков. — В борьбе есть термин «Отсроченная смерть», наверное аналогичный термин, только касательно других категорий, не только смерти, есть и в парапсихологии. Когда я уходил, барменша твердо знала, кто убийца Штольца, а настал какой-то момент, и она поменяла точку зрения. Гипноз, господа-товарищи, гипноз. А от гипноза помогает что? Экранирующая сеточка в этом парике. Юрий Николаич, родненький, помоги.

Кузнецов затосковал было, но Уханов пришел ему на помощь.

— У Юрия Николаевича дел выше крыши, да и под колпаком он, — сказал Уханов. — Я помогу. Пока поносите этот парик, он вам более всех других к лицу. К воскресенью, я думаю, новый будет готов. А теперь объясните мне, если сможете: зачем Шубенкин убил Штольца и его подручных?

Вот это был вопрос так вопрос. Разумеется, он потребовал дополнительного возлияния, не шибко, впрочем, обильного, и основательной закуски. Подкрепившись и тем самым успокоив расшалившиеся нервы, все трое принялись строить версии по данной теме, и вот что у них вышло.

Новиков: «Штольцу нужен был микрочип, и он об этом проболтался».

Кузнецов: «Намеренно, чтобы подставить Андрюху».

Уханов: «Выродок, нравится убивать».

Новиков: «Испытал новое оружие».

Кузнецов: «Узнал всё, что ему нужно, и ликвидировал».

Уханов: «Приказали».

Новиков: «Если он читает мысли, то быстро всё понял. Но зачем убивать, ведь Штольц полезен, мог бы убедить его, что они друг другу нужны. Значит, возникла какая-то угроза».

Кузнецов: «Мог бы подождать Андрея, и заодно ухлопать и его. Побоялся, стало быть, нашего Андрюху, а ведь он главный свидетель его зверств и в рожу знает. Выходит, зачем-то нужен ему Андрюха, ведет какую-то хитрую игру».

Уханов: «Просто козёл, садист».

Новиков: «Шубенкин был кто? Электромонтер, бомж, нищета подзаборная, и вдруг обрел небывалые способности. Может убить безнаказанно, не оставив следов, обвести вокруг пальца Новикова, Кузнецова, Сапрыкина. Кто он в таком случае? Исключительная личность. Юрок прав: уверовав в свою неординарность, он затеял какую-то свою игру».

Кузнецов: «Мы идеализируем Шубенкина и Жабьева и не видим тех, кто стоит за их спинами. Не могут куклы вести свою игру. Я отказываюсь от своей предыдущей версии».

Эти его слова поставили жирную точку на суемудрии присутствующих. Действительно, как можно судить об айсберге, видя лишь его крохотную вершинку? Завтра кукловоды выведут Шубенкина из игры, и что тогда?

— Кстати, — сказал Новиков, повернувшись к Уханову. — Всё забываю спросить. Есть что-нибудь на Завьялова?

— Из головы вон, — отозвался тот. — Завьялов окончательно перебрался в Лондон. Все они, у кого рыльце в пуху, чешут в Лондон.

— А Руденский?

— Этот пока здесь, но чем черт не шутит. А что Руденский? Есть какие-то сомнения?

— С Лопатиным был на ножах, — ответил Новиков. — Любопытно, а с кукловодами эти самые Завьялов и Руденский знакомы?

— Думаешь, заказали? — спросил Кузнецов, который всё это время жевал твердую, как подошва, сырокопченую колбасу. Сунул в рот кусочек и всё молотил, молотил. Поди, и сам не рад был.

— Ну, не до такой же степени на ножах, — сказал Уханов. — Этак можно всякого навыдумывать…

Назавтра, то есть в субботу, Новиков явился на работу при бородке и в парике и не на шутку напугал тетку Фросю, обратившись к ней по имени. По случаю хорошей погоды (разгулялась за ночь) тетка обирала на крайней могилке рябину, а тут сзади подкрался этот обормот и как гаркнет.

Этот случай обрадовал Новикова, пришедшего на работу первым, то есть маскировка была удачной. Потом появился один из команды нищих, которому было глубоко наплевать, что за огородный сорняк, сгорбившись, сидит в их раздевалке. Сидит, значит надо. Следующий нищий был не таков, этот возмутился, но Новиков приложил палец к губам — молчи, мол. А вот Тарас не сразу, правда, но узнал, допёр, что больше на табуретке сидеть некому.

День сегодня выдался на славу: прохладный, с ветерком, но яркий, солнечный, будто весна пришла. И настроение у всех было под стать. Подаяние давали охотно, с улыбками, пусть в основном мелочь, но от души. Грех было этим брезговать, можно было спугнуть удачу, хотя о какой теперь удаче, зная правду, можно было говорить? Везуха пряталась за чужими спинами, под чужим обличьем, поджидая какого-нибудь толстосума на крутой тачке или группу полупьяных братков, которые заваливались на кладбище почтить память безвременно ушедшего товарища, покоящегося теперь под тоннами отполированного до блеска мрамора. Эти по команде хмырей Жабьевых, отваливали щедро, не скупясь. Потом они шли в храм Воскресения Словущего, так именовалась кладбищенская церковь, жертвовали и здесь энную сумму во славу Спасителя, после чего гуськом направлялись к почившему братану, а кто-то топал по проторенной дорожке к бабке Фросе заказывать горячее. Поминали обильно, до пьяной икоты, устроившись за мраморным столом, а перед уходом, не жалея, поливали надгробие водкой. У них, у братков, всё в этом мире смешалось, и жизнь после смерти была в еще большем почете, чем пребывание в бренном теле. Лишь бы успеть нахапать, войти в авторитет.

Отлучившись с рабочего места, Новиков подошел к Тарасу, спросил, где хмыри?

— Я же объяснял — маскировка на грани фантастики, — ответил Тарас. — Рыбка в сети идет? Идет. Значит, они где-то здесь. И не ломай голову, я их тоже не вижу.

Глава 33. Что тебе, Лукич?

Вечером по настоянию азартного Тараса они вновь закатили в казино и сразу наткнулись на человека без возраста Сеню. Увидев Тараса (Новикова в парике и с бородкой он не узнал), тот покрылся лихорадочными пятнами и жалобно проблеял:

— Ну, Тарасик, ну, миленький, мы же договорились.

— Это выше меня, Сеня, — сказал Тарас. — Кроме того, Сеня, вспомни, сколько бабок я тут оставил? Не счесть. Так что извини подвинься, друг ситный.

И, отодвинув Сеню железной ладонью, направился в кассу за фишками. Новиков последовал за ним, чувствуя всеми фибрами, что охрана напряжена.

Всё, фишки в дипломате, они идут в дальний зал. Сеня куда-то исчез, охрана — трое амбалов, среди которых тот самый лом с бицепсами в три обхвата, смотрит с иронией, но действий не предпринимает.

— Может, ну её? — процедил Новиков, которому не с руки было засвечиваться в новом обличьи.

— Будет кто-то от Жабьева, — ответил Тарас. — Капитал, золотце моё, надобно утраивать, а то и удесятерять.

Знакомых лиц в проходных залах на этот раз не было, да оно и понятно — у музыкантов в субботу самый чёс, а прочие знаменитости украшают теплые гоп-компании, где им, заслуженным, от души рады.

В последнем зале сразу бросилась в глаза пьяная рожа бомжа, натравившего пса на Шмаку. Тот, застыл с поднятой вверх картой, уставился на Новикова, но не узнал и шлепнул-таки картой по столу, сказав: «А дамочку получите, спинокусы». Полно здесь было и прочих четверговых нищих, будто не уходили.

Как и в четверг, игра у Новикова то шла, то не шла, но выигрыш неуклонно рос, и когда он спустя два часа достиг солидной суммы, в зале возникла группа из пяти охранников, возглавляемая толстым шепелявым человеком, который оказался директором заведения. За ним, как за шкафом, стыдливо прятался Сеня.

Подойдя к Новикову, за спиной которого как и в прежний раз стоял Тарас, директор громогласно объявил:

— Господа, немедленно покиньте помещение.

— По какому праву? — флегматично осведомился Тарас, а Новиков встал и повернулся к директору лицом.

— Вы мухлюете, — сказал директор и приказал своей свите: — Вышвырните вон этих шулеров.

— А доказательства? — спросил Тарас, вынимая из кармана дамский пистолетик, по виду игрушечный, но на самом деле способный нанести серьезную рану.

— Вы, — директор показал на Новикова. — Снимите парик.

— Артисты сочинские, оборотни в париках, — ввернул тщедушный Сеня. — Загримируются, а нам страдай.

— Ну, что стоите? — сказал директор дюжей охране. — Чтоб духу их здесь не было.

— Спрячь пушку, — процедил Новиков Тарасу. — Я сам.

Тарас спрятал, ожидая, что вмешается Жабьев или кто-то его замещающий, но из-за кадки с фикусом никто не выглянул, не помахал приветливо ладошкой, не пресек скорую расправу над бедными нищими.

То, что произошло в течение ближайшей минуты, поразило его, стреляного воробья, до глубины души. Одного за другим Новиков положил охранников на пол, причем положил так надежно, что никто из них не шевелился. Тарас подумал даже, что он их поубивал какими-то неведомыми приемами. Покрутился, помахал руками и ногами, нанося незаметные для глаз удары, и остановился прямо напротив директора, уперев руки в боки, как бы вопрошая: ну, милок, что дальше? А из-за кадки всё никто не появлялся, и Тарас пошел туда и обнаружил, что никого там нету. Вот те, бабушка, и юрьев день, приплыли, это кто же тогда насиловал крупье, заставляя выкидывать нужные номера? Выходит, Андрей выигрывал сам без чужой помощи?

Вновь, как и в четверг, зал опустел, никому не хотелось связываться с двумя оглоедами, один из которых дерется почище Стивена Сигала, а второй вооружен.

— Будьте добры оплатить выигрыш, — вернувшись, заявил онемевшему директору Тарас. — И скажите спасибо.

— Спасибо, — сказал директор. — А за что?

— За то, что он, — Тарас показал на невозмутимого Новикова, — пальцем вас не тронул, хотя вы хамили напропалую.

Выигрыш, а он составил сто двадцать тысяч баксов, им выдали незамедлительно, директор при этом был необыкновенно любезен, подарил Новикову свою визитную карточку и пригласил возглавить охрану казино, то есть стать пусть не вторым, но третьим лицом это точно. Андрей обещал подумать.

На тротуаре у машины их поджидал бомж, натравивший пса на Шмаку. Он был сильно пьян и на этот раз настроен не так агрессивно, как в четверг.

— Что тебе, Лукич? — не совсем любезно осведомился Тарас.

— Подвези, Евгеньевич, а я тебе что скажу, — ответил бомж, одетый как Малахов на вручении премии Тэффи.

Вообще, глядя на этих завсегдатаев заднего зала казино, где они безусловно проигрывали много больше, чем выигрывали, Новиков диву давался. Откуда, спрашивается, деньги? Днем эти Лукичи шарят по помойкам, обчищают карманы пьяных, а ближе к ночи, вишь ты, сорят дензнаками точно фантиками. Кто их содержит, на кого они работают? Может, это никакие не нищие и не бомжи, а штатные осведомители, которые в нужный момент оказываются в нужном месте и не вызывают при этом никаких подозрений?

Но вернемся, однако, в Ниссану, которая уже мчалась по ярко освещенным, нарядным улицам Москвы. Новиков сидел сзади, а Лукич справа от Тараса и молчал.

— Ну? — сказал Тарас.

— Зря вы это, — произнес Лукич. — Попросили уйти, ну и ушли бы, не графья. А теперь ведь, глядишь, и нас пускать не будут.

— Это почему?

— Ты, Евгеньевич, давно в это казино наведываешься? — спросил Лукич

— А что?

— А то, что вы со своим следователем наладились банк срывать, — Лукич хрипло хихикнул. — Теперь сделают вход по пропускам, и амба. А ведь мы там не просто так собирались, это, считай, наш клуб, туда и руководство заявлялось.

— Какое руководство? — спросил Новиков.

— А этого я тебе, милок, не скажу. Какое надо, такое и собиралось.

— Жабьев — руководство? — спросил Новиков. — Ну этот, что за фикусом прятался.

— Не знаю такого.

— Шубенкин — руководство? — не отставал Новиков.

— Да какое это, нафиг, руководство, — Лукич махнул рукой. — Бери много выше. Тарас вон знает.

— Впервые слышу, — проворчал Тарас. — Это всё, что ты хотел сказать?

— А разве мало? — Лукич посмотрел в окно и попросил: — Останови-ка.

Место он выбрал темное, пустынное, какие частенько попадаются за пределами Садового Кольца. Слева за забором возвышалась махина какого-то завода без единого проблеска в высоченных окнах, справа имела место здоровенная кочковатая поляна, упирающаяся в длинный ряд гаражей.

— Отлить? — спросил Тарас, тормозя.

Вместо ответа Лукич кинул на заднее сиденье ребристый шарик, который треснул и тут же задымился, выстрелил Тарасу в голову и выметнулся из машины.

Всё было сделано так неожиданно, что Новиков сразу не среагировал, а когда среагировал, было уже поздно. Дым выел глаза, заставил задохнуться. Левая дверь была на фиксаторе, Новиков попытался открыть правую, но Лукич не дал, навалившись всем телом. В следующую секунду Новиков начал падать в черную бездну.

ЧАСТЬ 3. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1. Мы деловые люди

Больше ты играть не будешь, сказал Тарас, всякому везению бывает конец. А Лукича, подлеца, мы кастрируем. Да, да, согласился Новиков, обязательно кастрируем. В голове тяжело бухнула, расплескиваясь и обжигая, горячая свинцовая кровь, и Новиков очнулся.

Как и положено, находился он в Ниссане, на заднем сидении с пистолетом в руке. Правая дверца была приоткрыта, и газ развеялся, оставив в затылке тупую мучительную боль. Тарас как завалился влево на забрызганное кровью тонированное стекло, так и пребывал в этом положении. Прошив голову, пуля почему-то попала в перегородку, хотя по идее должна была повредить стекло. Дипломата рядом не было, уплыли денежки, и ребристого шарика с газом тоже не было, обо всё этом похлопотал старенький, гаденький Лукич. Пистолет жег руку, и он положил его на сиденье. Следов Лукича на нем, естественно, нет, стало быть нужно от него избавиться.

«Это что же, из-за денег?» — подумал Новиков, выбираясь из машины. Голова кружилась, и он какое-то время стоял, прижавшись лбом к холодной крыше.

Вокруг темнота, скучища, всё тот же завод, пустырь, и ни души. На часах уже два ночи, выходит — без сознания он был больше часа. За это время не только дипломат уворовать можно, а и сто раз угнать машину. Вот мимо промчался низкий, прижавшийся к дороге «Ламборджини Диабло» — этакая мощная дорогущая зверюга. Ребята в таком монстре перед всякой шушерой на обочине не останавливаются, потому что в упор не видят.

«Что делать? — подумал он. — Хорошо — менты не засекли, а то век не расчихаешься. Нужно топать отсюда. И бросить Тараса? Но нас видели вместе, а эту сволочь, Лукича, ясное дело никто не видел. Всё продумал, паразит, всё до мелочи».

Обтерев тряпкой пистолет, Новиков закинул его подальше, за гаражи, после чего перетащил уже задубевшее тело на заднее сиденье, что было не так-то просто. Вынул из потайного кармашка ключ от квартиры, переложил к себе в брюки, затем протер забрызганное стекло, отчего оно приобрело ужасный вид. К счастью, в багажнике нашелся пятилитровый баллон с водой. Накинув на труп брезентовый плащ из того же багажника, Новиков погнал машину вперед, подальше от этого зловещего места.

Ехал он, не превышая, четко останавливаясь на красный, и, хотя на дорогах Москвы ориентировался еще плохо, внимания дорожной службы не привлек, а, следуя указателям, где-то через полчаса оказался на Кудринской площади. От своего дома на Красногвардейском бульваре до данной площади Тарас добирался хитрым путем: по улице Мантулинской, потом Рочдельской, выезжал на Новинский бульвар и в результате попадал куда хотел. Новиков побоялся запутаться, а потому погнал по Баррикадной и далее по прямой до Красногвардейского бульвара. Этим он удлинил свой путь, зато до дома Тараса добрался без происшествий.

Оставив во дворе машину с зачехленным трупом, он поднялся на третий этаж в квартиру Тараса и остаток ночи, ворочаясь и вздыхая, провел на диване в гостиной, а утром позвонил Константину Борисовичу и сообщил, что Тарас убит.

— Кто? — спросил бывший замполит.

— Лукич, — ответил Новиков.

— Не знаю такого, — сказал Константин Борисович.

— Бомж. Завсегдатай казино.

— Какого именно казино?

Новиков ответил.

— Я же запретил туда соваться, — сказал Константин Борисович. — Где Тарас?

— В машине. Стекла тонированы, но я его прикрыл.

— Вези сюда. Или нет, лучше не рисковать. Ты у него?

— Да.

— Жди, сейчас приедем.

Положив трубку, Новиков выглянул в окно. Ниссана как ни в чем не бывало стояла там, где её обычно оставлял Тарас, только вот сам он эту ночь провел не дома, а в машине. Какая глупость, хороший же парень, умница, мог бы здорово помочь в этой афере с Жабьевым, ан нет. Так погореть из-за каких-то деньжонок, зеленых фантиков, которые американцы печатают, как помешанные.

Новиков оделся, приготовил яичницу с ветчиной, кофе, бутерброд с черной икрой — то, что они в прошлый раз ели на завтрак с Тарасом. Как давно это было. Голова после этого паршивого газа, надо думать паралитического, была чугунная, но к счастью аппетит не пропал. Поев, он помыл посуду, поболтался по квартире, а вскоре прибыл Константин Борисович с каким-то сереньким малоразговорчивым типом, который оказался его заместителем по быту, который отвечал за погребение и решал имущественные вопросы. Второе было не менее главным, чем первое, так как квартира была куплена Тарасом для своих нищенских нужд и никакого отношения к оставленной им семье не имела, а вот ассоциации московских нищих очень бы пригодилась.

Хищно шевеля длинным носом, как бы принюхиваясь, Константин Борисович обошел квартиру, затем потребовал ключи. Новиков передал ему связку, которую забыл вынуть из брюк фитиля, презентованных ему Тарасом. Умело сняв потайную защиту, Константин Борисович открыл шкаф, порылся в дальнем углу и вытащил на свет Божий невзрачный блокнот, который оказался кляссером, набитым марками. Поцеловав кляссер, положил его на стол, уверенно подошел к картине Агриппины Кулаковой, закрывающей сейф. Чувствовалось, что бывал здесь не один раз.

Набрал код и долго, терпеливо возился с замком, пока не вскрыл сейф. Пробормотав «Уж эти мне Кулибины», открыл массивную дверцу, удостоверился, что сейф набит до отказа деньгами и ценными бумагами, и о чем-то задумался.

— Вот не знал, что Тарас увлекается марками, — запоздало сказал Новиков.

— Ты бы ими тоже увлекся, — ответил Константин Борисович. — Некоторые в единственном экземпляре, цены нет. Вот что: принеси-ка с кухни сумку побольше, они за дверью на корзине для белья.

Всё знал бывший замполит, действительно на корзине стояла пара хозяйственных баулов.

Сейф оказался безразмерным, одного баула не хватило, пришлось Новикову сходить за вторым, который также оказался набит под завязку. Кинув сверху кляссер, Константин Борисович закрыл молнию, потом сейф и кивнул Новикову на диван: садись.

Серенький с блокнотом в руке стоял у окна, ждал команды хозяина.

— Договор у меня, — сказал ему хозяин. — Погуляй пока во дворе, к машине не подходи.

Серенький вышел, а Константин Борисович, усевшись рядом с Новиковым, вздохнул

— Давай, рассказывай.

Его меркантильность коробила, но, подумав, Новиков решил, что возможно КБ прав. Мало ли что замыслил Лукич, мало ли что заподозрят соседи, когда из квартиры Тараса выйдут незнакомые люди, сядут в его машину и уедут. В любой момент дверь может быть опечатана, вот так запросто не войдешь, а вещи в сейфе ценные.

Новиков рассказал про то, как в казино он выиграл энную сумму денег, как пришлось помахать кулаками, чтобы получить выигрыш, как в машину к ним напросился Лукич, и чем всё это закончилось.

— Опиши Лукича, — попросил Константин Борисович.

— Среднего роста, лет пятидесяти, но может быть и в гриме — для пятидесяти шустроват. Похож на поэта от сохи Дормидонта Народного из Комсомолки.

— А-а, ушастый, — вспомнил КБ.

— Вот-вот. Особые приметы: над переносицей маленькая родинка, под глазами синяки, рот скошен вправо, на левом мизинце не хватает верхней фаланги.

— Понятно, — процедил КБ. — Сколько выиграли?

— Сто двадцать тысяч. Зелеными.

Константин Борисович присвистнул.

— Эге-ге, таких живыми не выпускают. Да и казино особое, для отмыва бабок. Говорил же Тарасу — не суйся туда, мало тебе хромого?

— Какого хромого? — насторожился Новиков, вспомнив предсказание астролога Редутова.

— Забудь, — сказал Константин Борисович. — Ты рвался в Добровольческую Армию, так вот это — из той же серии, но много хуже. И вообще, дружеский тебе совет — держись подальше от мафии.

«Ну ты даёшь, — подумал Новиков. — А ты сам не мафия?»

Но, разумеется, вслух этого не произнес.

— Жалко Тараса, — сказал Константин Борисович. — Толковый парень, далеко бы пошел. На его место хочешь?

Это было так неожиданно, что Новиков опешил. Действительно, человек, который мог бы стать хорошим другом, всего несколько часов как мертв, а уже пошел дележ его наследства. Как бы в подтверждение этих мыслей КБ добавил:

— Я знаю — ты безлошадный. Могли бы оформить эту хату на тебя.

— Ей Богу, — сказал Новиков, хмурясь. — Как-то всё это нехорошо. Похоронили бы, что ли, сперва, а потом уж всё остальное.

— Мы деловые люди, — напомнил КБ. — Свято место не бывает пусто.

— Согласен, — сказал Новиков, и как гора с плеч. В конце концов, Тарас бы не обиделся. Раньше нужно было думать о Тарасе, когда еще Лукич полез в карман за паралитическим шариком, а потом уже стало поздно, ручки-ножки уже не слушались.

— Пошли Тараса отвезем, — Константин Борисович встал, подхватил баул поменьше, а Новикову глазами показал на большой.

Когда Новиков напялил парик и бородку, он хмыкнул, но ничего не сказал.

Пару минут спустя они уже садились в машину Тараса, и зам по быту бежал к ним сломя голову от дома напротив, куда машинально убрел, как будто его, беднягу, хотели оставить в этом пустынном, стылом, каком-то неуютном дворе. Всё равно ему пришлось вести Жигуленок, на котором они приехали с Константином Борисовичем.

Глава 2. Ресторан на колесах

Тараса отвезли в какой-то морг, где дежурный санитар, знакомый КБ, оформил поступление и выдал расписку о приеме трупа. Борисыч сунул ему какую-то денежку, прозектор был рад, сказав при этом «Привозите еще». КБ погрозил ему пальцем.

Потом они заехали на Сретенку, оставили там зама по быту и баулы и поколесили дальше. Похоже, у КБ вся Москва была полна знакомых. Тарасовский Ниссан в одном из отделений милиции он оформил на Новикова за считанные минуты. Разумеется, это стоило денег и оформлением было предварительным, без корочек, одна лишь справка на право вождения, но попробуйте получить хотя бы такую справку. Нет, менты, конечно, деньги возьмут и выдадут какую-нибудь фигню на туалетной бумаге, но это до первого экипажа, который уже будет уведомлен.

Теперь Новиков на полном основании сидел за рулем, и Константин Борисович показывал ему, куда ехать, а съездили они еще к какому-то приятелю КБ, жившему на Кузнецком Мосту, который пообещал представить убийство Тараса, как несчастный случай, а также найти Лукича, потом в Серебряный Бор к влиятельному нотариусу, взявшему на себя обязательство, что в имущественном вопросе будет держать сторону уважаемого Константина Борисовича, затем направились на Ваганьковское кладбище. Здесь было тяжелее всего, и связано это было не только с тем, что КБ указал на Новикова как на нового бригадира, а и с тем, что Тараса никто не видел мертвым. Не верил в это народ, не хотел верить, но со скрипом пришлось. Разумеется, сегодня было не до работы. Новиков отвез Константина Борисовича на Сретенку, а сам поехал домой.

Только тут, в тихой спокойной обстановке он понял, что устал, что грязен, воняет псиной, козлом, и что, наконец, голоден, как крокодил. Начал он с того, что принял обжигающе горячий душ, после чего, освеженный, походил по квартире, обсыхая. Душ успокоил взвинченные нервы. Теперь можно было и перекусить. Разогрев гуляш с макаронами, купленный в киоске «Ням-ням», он навернул его с кетчупом, испытывая удовольствие от того, что вкусно, выпил бокал кофе с молоком и завалился на кровать, но вспомнил про парик и позвонил Уханову.

Заказ готов, сказал Уханов, встретимся через час на Чистопрудном Бульваре у конечной остановки «Аннушки». Заговорщик, ети его, шпиономан, всё бы ему маскироваться да перешептываться.

— Хорошо, — ответил Новиков. — Неплохо бы и Юрка повидать, тут у меня чепе.

— Что-нибудь серьезное? — забеспокоился Уханов.

— Не шибко, но переговорить желательно, — сказал Новиков…

Шпионская встреча произошла в назначенное время в назначенном месте. Подошел и Юрок, пребывающий не в своей тарелке, так как ничего не успел узнать ни про казино, ни про адрес на визитке Жабьева. Гуцало еще в пятницу рванул к дяде в Серпухов, к тому суббота с воскресеньем — выходные дни, озадачить некого. Всё это Кузнецов выдал сразу же, пожав Новикову руку.

— Но завтра прикрытие будет? — уточнил Новиков.

— Должен быть Гуцало с напарником, — заверил Кузнецов, и вновь в его голосе не было уверенности. — Понимаешь, в чем дело, чувак. Я вчера полазил по нашим сайтам, естественно через пароль, так вот в базе данных ФСБ Добровольческой Армии не значится.

— Значит, не те сайты, — сказал Новиков.

Уханов, пижон такой, с пижонским кейсиком в руке, согласно кивнул.

— Завтра на работе влезу в сов. секретную базу, — пообещал Кузнецов. — Слава Богу, от этого пока не отлучили. Но есть и особой важности, куда мне доступ заказан.

— Давай, — подбодрил его Новиков.

Место для шпиономании было выбрано крайне неудачно, везде народ, но вот подошла «Аннушка», работающая в режиме ресторана, и они погрузились в неё, и заказали по пиву и по мясу в горшочке. И пока «Аннушка», перестукивая на стыках стальными колесами, чинно объезжала Чистопрудный Бульвар, между ними произошла содержательная дружеская беседа.

Прежде всего, Новиков поделился последними новостями. Выслушав, Кузнецов сказал:

— Непонятно, почему Лукич и тебя не пристрелил. Сперва бы тебя, как наиболее опасного, потом Тараса. Ему же, как я понял, были нужны бабки. Если он хотел тебя подставить, то всё сделано крайне бестолково. Место глухое, туда менты лишний раз не суются, а проезжий водила нипочем не остановится у какой-то машины на обочине. Ночью-то. Еще по башке получишь. Пистолет, тем более чужой, не улика, ты от него запросто избавился. Может, Лукич счел, что ты помер? Неопытен, к тому же пьян, поэтому решил, что ты готов. Это единственное объяснение, потому что иначе он шибко рискует, ведь Тарас в этой системе не последний человек. Другой вопрос, что Лукич работает на иную организацию, гораздо более мощную, чем тусовка нищих, скажем, на ту же Добровольческую Армию, тогда другое дело. А поскольку ты, Андрюха, вступаешь в ряды этой мифической Армии, то он тебе как бы дал понять: вот в твоей руке пистолет, которым бы я тебя запросто застрелил, вот дверь, которую бы я забыл открыть, и ты бы помер от газа, вот Тарас — ренегат и предатель, заслуживший позорную смерть. В таком случае Лукич поступил мудро и назидательно. Теперь по поводу КБ. Он тебе поверил сразу и безоговорочно. Еще не видя трупа, назначил тебя преемником Тараса, а это говорит о чём? Либо ты, Андрюха, у него в фаворе, либо Тарас ему стал неугоден. Либо, третий вариант, он уже знал о том, что с вами произошло, и разыграл тебя, как по нотам. В таком разе КБ с Лукичом в сговоре. И, наконец…

Но тут Новиков, с аппетитом уплетающий горячее варево, перебил его:

— Остановись, Николаич, мясо остынет. Экий ты нигилист, Николаич, видишь в людях только плохое. Это ж надо такое ляпнуть: КБ в сговоре с Лукичом.

— Помяни мое слово, — произнес Кузнецов. — Вспомни-ка, что тебе сказал КБ про это казино, про хромого, про мафию. Он много чего не договаривает.

— Дело темное, — подтвердил Уханов. — Не знаю уж, в какую мы сторону идем, но от Валеры Лопатина загребли далеко.

— А может, наоборот, — сказал Кузнецов и посмотрел на Новикова.

Тот согласно кивнул.

— Вам, спецам, виднее, — Уханов отхлебнул из бокала пивка и продолжил, обращаясь к Новикову: — Паричок получился на славу: с экраном и радиопередатчиком. Ребята хотели вмонтировать и видеокамеру, но получалась такая голубятня, что решили не делать.

— Взглянуть можно? — насторожившись, спросил Новиков.

— В деталях и с примеркой лучше дома, — ответил Уханов, передавая ему кейс. — Внутри парик, инструкция по применению и еще кое-что на всякий случай. Взгляните одним глазком, наружу не вынимайте, потому что на нас смотрят.

Новиков обернулся и встретился взглядом с каким-то оживленным, элегантно, но старомодно одетым старичком. Рядом со старичком сидела старушка, очевидно его жена, от которой за версту разило нафталином. Она помахала Андрею сухонькой ладошкой.

— Я же просил не привлекать внимание, — прошипел Уханов.

— Не преувеличивайте, — уголком рта ответил Новиков, который отчетливо понял, что Уханов помешался на своей конспирации.

— Между прочим, этот дедушка — бывший дипломат Лебедев, то есть штатный разведчик, — усмехнувшись, сказал Кузнецов. — Прессу надо почитывать. Вишь, как быстро вас раскусил.

Глава 3. Так точно — телекинез

Дома Новиков раскрыл кейс и увидел в нем пакет с париком, инструкцию по его применению, а также три пачки стодолларовых купюр, видать на подкуп должностных лиц несуществующей Армии, но может и гонорар за хорошую работу, тоненькую майку-кольчугу, миниатюрный пистолет, выпрыгивающий из рукава, как у Джеймса Бонда, крохотную телекамеру с батареей питания, которую нужно было таскать в кармане (разумеется, такую каракатицу в парик не засунешь) и запасной радиопередатчик, надеваемый на тело.

С париком голова Новикова вытянулась вверх, но не шибко, в глаза не бросалось, цвет от родных волос практически не отличался, будем надеяться, что Жабьев не заметит. Бородка с усами были самое то, наверное потому, что изготовители ничего лишнего сюда не вмонтировали.

Инструкция содержала правила для дебилов по использованию спецпарика, оборудованного экранирующей сеточкой, и радиоустройством, работающим в автономном режиме. Всё это было хорошо знакомо, а вот майка-кольчуга порадовала. Это была новейшая разработка с использованием облегченных сверхтвердых материалов и аналогов не имела. Весила она не больше килограмма, можете сравнить с тяжеленным, делающим из человека пингвина, бронежилетом. Манжета с пистолетом надевалась на руку, стоило растопырить пальцы, как пистолет сам выскакивал в ладонь. Очень удобно, когда кто-то целится тебе в лоб. В принципе, всё могло пригодится, спасибо Уханову за теплую заботу, теперь бы самому не оплошать.

Ночью он спал неспокойно, всё в голову лезла какая-то лобуда, но утром принял холодный душ, основательно позавтракал и пришел в норму. На кладбище приехал на Ниссане и первым делом поговорил с нищими, которые, похоже, начали свыкаться с мыслью, что новичок и в самом деле теперь будет держать шишку, а потому вели себя без куража, после чего, переодевшись, встал на место Тараса у входа, и вдруг увидел на противоположном тротуаре Саню Гуцало. Тот, скукожившись в куцем черном пальтишке, разглядывал у одной из бабок искусственные цветы, а сам нет-нет да зыркнет в сторону Новикова. Но вот понял, что тот увидел, отвернулся равнодушно и побрел прочь по Большой Декабрьской улице. Далеко не ушел, остановился у ближайшего киоска. Его напарника Новиков пока не обнаружил, хотя нет, вот он, в полусотне метров. Молодой спортивный парнишка, которого, кажется, зовут Егор, с ним Новиков был знаком шапочно. Молодцы ребята, уже начали пасти, памятуя о том, что люди Жабьева надзирают за кладбищем и, естественно, за Новиковым.

Минут через пятнадцать они исчезли, и это тоже было правильно — нечего светиться, коли здесь всё в порядке.

В час Новиков пообедал у тети Фроси, которая кормить кормила, но посматривала на него, каждый день меняющего прическу и усы, с недоверием, потом распрощался с нищей братией и, оставив Ниссану во дворе напротив Центра Моды, поехал на метро к молодому да раннему Жабьеву. Машиной бы наверняка запутался, а на метро до проспекта Вернадского добираться каких-то тридцать минут и без головной боли.

Дом, указанный в Жабьевской визитке, располагался в глубине двора, на двери имелся стандартный домофон, но было еще рано, и Новиков прошелся туда-сюда, будто прогуливаясь от нечего делать, сам же в это время высматривал Гуцало с Егором. Да вот же они, в сереньком Пежо, который стоит себе в сторонке, но из которого просматривается входная дверь.

Всё, пора. Из замызганной коробочки домофона донеслось скрипучее «Говорите», Новиков назвался, и дверь открылась. Он вошел, обронив рядом с косяком камушек, который не дал двери закрыться, и пока поднимался на лифте на четвертый этаж, Гуцало с напарником проникли в подъезд.

В маленькой уютной квартирке помимо скрипучего пожилого хозяина находился полпред Жабьев, расплывшийся при виде Новикова. Прямо душка, миляга, помог снять куртку, проводил в комнату, усадил в кресло, вслед за чем спросил:

— Ну что, подождем?

— Кого? — насторожился Новиков.

— Да ваших друзей, — присаживаясь на край стула, ответил Жабьев. — Которые минуть двадцать парились в сером Пежо, а теперь подслушивают у дверей.

— Не понимаю — пробормотал Новиков, чувствуя себя неуютно. — Каких друзей? Я один.

— Да нет же, — участливо возразил Жабьев. — Они к вам еще приезжали на кладбище, только одеты были по-другому. Вы их видели, Андрей Петрович, видели.

Жабьев в шутку погрозил ему пальцем.

— Мало ли кого я видел, — вяло возразил Новиков. — Приехал-то я один.

В дверь пнули ногой, хозяин, ворча, пошел открывать, и вскоре в комнату, подталкиваемые сзади тощеньким озлобленным Шубенкиным, вошли Саня с Егором. Егор имел всего лишь внушительный фингал под глазом, лицо же Гуцало напоминало подготовленную к жарке отбивную, живого места не было.

— Саня, как же так? — жалея, сказал Новиков, помнивший, что Гуцало — хороший боец.

— В поворот не вписался, — прошамкал Гуцало, у которого шатались передние зубы.

— Молчи, гнида, — сказал ему Шубенкин и обратился к Жабьеву: — Вишь чо, коллега, удумали — скрутить меня хотели. Мало каши ели меня скрутить… Ну, давай, что ли, начнем, коллега, чего время-то тянуть?

И крикнул:

— Корнеич, тащи бандуру, клиенты созрели.

Ах, как хотелось в этот момент Новикову выпрыгнуть из кресла и по морде Аскольду, по морде, потом выхватить из рукава пистолет и разрядить обойму в мерзкого Жабьева, нет, Жабьеву хватит пары пуль, а остальные пять — в Шубенкина, который только и умеет, что убивать да калечить. Но он сдержался, не для того сюда пришел, чтобы на корню загубить дело.

— Сейчас, сейчас, — откликнулся из кухни Корнеич.

— Давай, Андрюха, — прошипел Гуцало и с разворота влепил ногой в ухо Аскольду, но тот даже не покачнулся.

Ответный удар был короток и убийственно силен — кулаком в многострадальный и без того уже расплющенный нос Гуцало. Новиков рванулся на помощь, однако не смог оторвать зада от уютного кресла, остался сидеть точно привинченный. А кресло, между прочим, было тяжеленное. Гуцало, пуская носом кровавые пузыри, медленно оседал на пол, и Новиков выхватил из рукава пистолет и выстрелил в Шубенкина. Пуля попала точно в лоб. Несчастный Аскольд закатил глазки и рухнул на спину.

— Я же говорил — вы всегда будете стрелять в Шубенкина, вздохнув, заметил Жабьев. — Это больно, но не смертельно, очень скоро он оживет и будет мстить. Пожалеете, Андрей Петрович.

Новиков вновь дернулся, пытаясь встать, и вновь ничего не получилось. Тогда он выстрелил в Жабьева. С полутора метров промахнуться трудно, однако он промахнулся, пуля впилась в стену в полуметре от головы полпреда. Новиков мог бы поклясться, что начинал свинец правильно — летел точно в цель, но потом какая-то сила увлекла его в сторону. «Как там — телекинез?» — подумал он вяло, выпуская пистолет, который послушно заскочил в рукав.

— Так точно — телекинез, — встав со стула и подойдя, сказал Жабьев. — Вы только не нервничайте, Андрей Петрович, а то наделаете глупостей. Паричок я с вас сниму, помешает-с.

Снял парк, кинул в угол и спросил:

— Хотите, мы начнем вот с этого молодого человека, с Егора? А вы посмотрите.

— Валяйте, — хрипло ответил Новиков.

Из кухни с тазом, в котором плескалась тяжелая, источающая пар зеленая жидкость, приволокся плешивый Корнеич. На шее у него висела резиновая трубка с пластмассовым мундштуком на одном конце и воронкой на другом. Водрузив таз на стол и вручив трубку Жабьеву, Корнеич вновь уплелся на кухню.

А Шубенкин, между прочим, и не думал оживать, наоборот — под головой его начала набухать кровавая лужа.

— Минуточку, господа, — сказал Жабьев, отвлекая внимание от Аскольда на себя. — Как вы думаете, сколько Корнеичу лет?

— Восемьдесят, — бухнул Егор, которого трясло.

— А это имеет значение? — спросил Новиков.

— Каждая действительность имеет значение, — ответил Жабьев. — Корнеичу скоро двести, а он всё еще на женщин поглядывает. Правда, уже только поглядывает. Ну, а мне сколько?

— Двадцать два, — сказал Егор, покрываясь испариной.

— Двадцать пять, — предположил Новиков, имея в виду далеко не юношескую рассудительность полпреда, хотя на самом деле тянул он именно на двадцать два, не больше.

— Семьдесят, господа, — произнес Жабьев, лучезарно улыбаясь. — А всему виной вот эта волшебная влага. Подойди, Егор, не бойся.

Сказано это было так властно, что Егор, забыв о своем страхе, подошел.

— Закрой глаза, открой рот, лицо вверх — приказал Жабьев.

Егор, зажмурившись и запрокинув голову, раззявил пасть, и Жабьев вогнал в него трубку, да так умело, что снаружи осталась только воронка.

Это было из какого-то дурного сна: юный чекист в неказистой курточке с рыбьим мехом на капюшоне, прогнувшись, стоит перед невысоким молодым человеком с совершенно бесцветным, невыразительным лицом второгодника, а тот, второгодник, вытянув губы трубочкой, льет в воронку, торчащую изо рта чекиста, маслянистую зеленую жидкость, которую кружкой зачерпывает из белого пластмассового таза. Льет безостановочно кружку за кружкой, но после пятой останавливается и жестом манит к себе Новикова.

— Я сам, — говорит Новиков. — Прямо из кружки.

— Так вы сожжете горло, — возражает Жабьев. — Это почище желудочного сока, который запросто съедает зубы.

— Вы хотите мне сжечь утробу?

— Помилуйте, Андрей Петрович, я не желаю вам зла. Вы нам нужны, вы нам дороги.

С этими словами он выдергивает из Егора покрытый слизью шланг и говорит Новикову:

— Ну же, смелее.

А Егор открывает глаза, хлопает ими и делается изумленным-изумленным, радостным-радостным.

Глава 4. Три заряда, сударь

Кресло, из которого он до этого никак не мог выбраться, мягко вытолкнуло его, а ноги сами понесли к Жабьеву.

— Закройте глаза, откройте рот, — услышал он, и воля покинула его напрочь.

Всё, что происходило с ним дальше, Новиков воспринимал смутно, пребывая в предвкушении какого-то торжества, какого-то праздника. Чрево приятно и благостно наполнялось нектаром, все клеточки обновлялись, а все болячки пропадали, мускулы наливались новой силой, новой энергией, и над белой пустыней, в которой он сейчас пребывал, символом несравненной чистоты всходило черное-пречерное светило. Свет его отныне должен был вести Новикова к истинным вершинам, по отношению к которым существующие были лишь жалким зеркальным отражением, к тому же нагло перевернутым.

Но вот магическая влага прекратила орошать пересохшую мамону Новикова, и он открыл глаза. Ах, как чудесно всё преобразилось в этом скучном сером мире. Рядом стоял брат-акробат с трубкой в руке, и прекрасное его зеленое лицо выражало умиление от того, что Андрей вернулся в лоно матушки-природы.

Вот он шлепнул губами и сказал:

— Теперь мы можем на «ты», потому что бельма твои прозрели. Экий ты теперь красавчик, подойди-ка к зеркалу.

Зеркало, ранее тусклое, пыльное, было теперь особое, чистое и глубокое, сияющее голубым светом. В нем отразился новый Андрюха — приземистый, животастый с плечищами шириною в метр и кулаками-кувалдами, с грозным, испещренным шрамами, лицом боевого гнома.

— Меня теперь никто не узнает, — с удовольствием заявил Новиков. — К черту парик, к черту Уханова, к черту Сапрыкина.

— Не поминай всуе того, кого убояться должен, — мягко укорил зеленорожий Жабьев. — В зеркале отразилась твоя подлинная сущность, но внешне ты всё тот же драчливый дылда. Понял теперь, отчего ты такой петух?

В самом деле, Егор-то ничуть не изменился. Вот и он рыпнулся к зеркалу — узнать, кто он есть на самом деле, но зеркало моментально потухло, вновь став пыльным и мутным.

— Не всем дано, — хохотнул Жабьев, с которого уже сошла зелень.

Чувство, что он прекрасный зеленолицый брат-акробат, прошло, но что-то подспудное осталось, что-то такое, отчего на него теперь Новиков нипочем не поднял бы руку. Он бы и на Егора не поднял, и на Шубенкина, который уже лежал с открытыми глазами и этак хитро поглядывал на него. А вот мерзкому, зверски побитому Гуцало пожалуй навешал бы от всей души. Ишь, разлегся тут, веки свои поганые никак не разлепит, губищами разбитыми шлепает, матерится, то есть.

Лужа крови под головой Шубенкина уже подсохла, да и раны во лбу как бы не было, одна видимость, воспоминание. Он встал, скорчив страшную рожу, подошел к Новикову, дескать — ну я сейчас тебе по ушам и по печени, но вместо этого обнюхал, покосился на Жабьева, который кивнул, что всё в порядке, и расплылся.

Тут же из кухни с аппаратом, похожим на большой толстый пистолет, притопал живой, как жизнь, Корнеич, подал пистолет Жабьеву, сказав при этом: «Три заряда, сударь» и немедленно уволокся на кухню, откуда доносился запах грибов под лучком.

— В чем заключалась наша ошибка лично с вами, Андрей Петрович? — произнес Жабьев, вновь переходя на «вы» и тем самым как бы показывая, что функция Новикова как чекиста в связи с переходом в новое качество не заканчивается. — Мы ввели вам корректор, не использовав настой аль-иксира. То же самое мы сделаем вот с этим господином с набитой мордой. Ему мы введем корректор без настоя.

Жабьев подошел к Гуцало и, нагнувшись, приставил пистолет к его маковке.

— Постойте, — сказал Новиков, у которого проснулась жалость к этому побитому человеку. — Введите и ему настой. Это ведь вот эта самая амброзия?

Кивнул на таз с зеленой жидкостью.

— Да, — ответил Жабьев. — И нет.

Едва он это сказал, Шубенкин взял да выхлебал оставшийся аль-иксир прямо через край. После этого Жабьев всадил в череп Гуцало тот самый корректор, который, надо полагать, являлся микрочипом. Ничего другого из головы Новикова санитар Родькин не изымал.

Затем ту же процедуру Жабьев проделал с Егором и Новиковым, и это, надо сказать, оказалось совсем не больно, даже приятно. «Может, теперь и пулю в лоб получать приятно? — подумал Новиков. — Надо бы спросить у коллеги Шубенкина». Но, естественно, спрашивать он не стал.

Между тем, Гуцало резво поднялся и принялся расхаживать по комнате, иной раз почесывая макушку, куда вошел микрочип, потом решительно направился в ванную умыть рожу. Вернулся он пусть опухший, пусть еще с фингалами и свернутым набок носом, но уже не такой страшный, как до того, да и эти оставшиеся прелести рассасывались прямо на глазах. Вот тебе и корректор. Новиков и сам помнил, как быстро у него рассасывались болячки, когда в голове имелся микрочип. Другое дело до смерти надоевший «диктатор», но это, наверное, неизбежная принадлежность корректора, а может и нет. Может быть, с настоем всё будет совсем по-другому, много мягче?

— Всё, — сказал Жабьев. — Вы приняты в Добровольческую Армию.

— А дальше что? — спросил Новиков. — Где квартироваться, где столоваться? Кто любимое начальство, которое надо знать в лицо?

— Конспирация, — ответил Жабьев, понизив голос. — Мы же не действующая войсковая часть, мы — особорежимное спецподразделение. Вас найдут, господа. А любимым начальством на данном этапе считайте меня с господином Шубенкиным.

Гуцало вдруг громогласно откашлялся и сказал:

— Простите великодушно меня, дурака, но ваша фамилия Жабьев? Мы как-то не познакомились, а на визитке никто не значится, только адрес.

— Как вы угадали? — слабо удивился полпред, переглянувшись с Шубенкиным. — Вот именно: Жабьев Антон Антонович… Вы, Андрей Петрович, хотите забрать свой паричок? Не рекомендую.

На нет и суда нет. Новиков как ни в чем не бывало направился на работу, мы же последуем за Гуцало с Егором, которые на своем сереньком Пежо поехали на Лубянку.

К тому времени, когда они добрались до Управления, Гуцало вполне пришел в норму, зубы перестали шататься, даже нос встал прямо, так что дежурный на входе ни о чем не заподозрил. Естественно, офицеры тут же поднялись к Кузнецову и доложили, что операция прошла успешно, что Новиков благополучно принят в Армию, что сейчас он по месту основной работы находится на кладбище, но как только последует приглашение Жабьева идти на рать, он тут же известит Кузнецова либо Уханова.

— Очень хорошо, — сказал Кузнецов. — А что это ты, Санёк, как бы опух? Пиво вчера пил?

— Воду, — не моргнув глазом, ответил Гуцало. — Пью и пью, и не могу остановиться.

— А что это у тебя нос стал прямой? — не отставал Кузнецов. — Ты же боксер, был вогнутый.

— Коллаген жуём, — ответил Гуцало. — Хрящи выпрямляем.

— А-а, — понимающе протянул Кузнецов. — Ну, тогда, будьте добры, напишите отчет и через полчасика мне на стол.

После того, как офицеры ушли, он позвонил Уханову и сказал, что операция проведена, Андрей внедрен. Про то, что Саня с Егором вернулись какие-то странненькие, говорить не стал, ибо сомнения не считал доказанным фактом.

Между тем Гуцало с Егором отправились в свой кабинет, который располагался в конце коридора у туалета, и сели писать отчет.

Набрав на компьютере стандартное: «Нами, Гуцало А.К. и Плетнёвым Е.В., в период с… по… … г. проведена операция по визуальному сопровождению Новикова А.П. в процессе его пребывания на В. кладбище и последующего контакта с г. Жабьевым А.А. по адресу…», — Гуцало сказал:

— Что-то не пойму — на кой ляд ему этот отчет?

— Сроду не писали, — подтвердил Егор, который сидел за своим столом и что-то чертил на листе бумаги.

— Заметил, поди, — произнес Гуцало.

Егор пытливо вгляделся ему в лицо и утвердительно кивнул.

— Тебя, Саня, как будто подретушировали, — сказал он. — Видел, как жмуров ретушируют?

— Ну, ты сравнил, — недовольно пробурчал Гуцало. — Сейчас сам будешь отчет писать.

— Да ты его, считай, уже написал, — кинув взгляд на экран монитора, ответил Егор. — Добавь, что ничего непредвиденного не произошло — и хорош.

Гуцало пробежал быстрыми пальцами по клавиатуре, распечатал текст на принтере, расписался против своей фамилии и протянул «отчет» Плетнёву. Егор влепил свою подпись и собрался было встать, но тут в кабинет без стука вошел Кузнецов.

— Уже готово? — сказал он, подойдя к Плетнёву. — А что так хило? Постой, постой, а это что?

Он взял в руки бумагу, вдоль и поперек исчерченную Егором. Тот, прищурившись, следил за ним. «Что за черт?» — пробормотал Кузнецов, так как всё нарисованное исчезало с бумаги.

— Спецчернила, — объяснил Егор. — В киоске купил.

— А мне показалось…, — начал было Кузнецов, но махнул рукой и сказал, поджав губы: — Ну что это за отчет? Неужели и вправду ничего такого не заметили? Дело-то серьезное, не в бирюльки играем.

И, повернувшись к Егору, добавил:

— Я грешным делом подумал, что ты, Егор, нарисовал схему ходов сообщения в этом самом доме на улице Ульяновой.

Глава 5. «Грабли»

— Да не был я там, — возразил Егор, а в глазах у самого появилась смешинка, точь-в-точь, как у Жабьева, когда тот начинал темнить.

— Шел себе в туалет, дай, думаю, к ребяткам загляну, авось чем обрадуют, — пробормотал Кузнецов, направляясь к выходу, но на пороге обернулся и сказал, кивнув на отчет: — А этим добром можете подтереться.

И вышел.

— Вот за что я его люблю, так это за чувство юмора, — сказал Гуцало. — Слышь, браток, у меня антенна из чердака не торчит?

— Нет, — отозвался Егор. — А что?

— Да какие-то голоса донимают, будто муха жужжит. Кстати, уже шесть. По пивку?

Это было весьма неожиданно — Гуцало не пил и сроду не приглашал Егора в злачные места.

— Можно, — согласился Егор…

Попить пивка, а заодно и отужинать Гуцало предложил в весьма неожиданном месте — в «Граблях», что на улице Бочкова. Сам он здесь сроду не бывал, но кто-то как-то похвалил местную кухню, и вот запало в душу. Впрочем, как потом окажется, вспомнил он об этом совсем не просто так, однако обо всём по порядку.

Девятый троллейбус живо домчал их от Большой Лубянки до Садового Кольца и здесь завял, попав в пробку. Едва друзья начали жалеть, что не воспользовались метро, он вновь проявил прыть и живо одолел пространство от Сретенки до Сущевского Вала, то есть до следующего затора, где машины стояли и передвигались впритирку. Здесь Проспект Мира был еще весьма узок, а вот после Крестовского моста он раздавался вширь, и тут уже рогатой тупорылой железяке мешали только хорьки, бросившие свои лимузины напротив метро «Алексеевская». Из-за этих хорьковских машин, нагло вылезших на середину дороги, рогатое чудище, для которого растоптать охамевшую иномарку ничего не стоило, вынуждено было этак деликатненько, до предела оттопырив рога, объезжать зарвавшуюся консервную банку. Не дай Бог задеть, рёву не оберешься, себе же дороже выйдет. Лишний сантиметр, и рога отрываются от питающей соски, из чудища юркой килькой выскакивает водитель и начинает дергать за длинные вожжи.

Но вот, наконец-то, остановка «Староалексеевская», подземный переход, коротенькая улица Бочкова, и в самом начале её, аккурат за аркой, гостеприимный «Грабли», они же «Фри-фло», умело сочетающие блеск зеркал и обшарпанность доступного салуна.

Выбрав в раздаточной мясо по-французски с картофельным пюре и взяв в зале по паре кружек пива, они сели в углу у дальней стенки и немедленно принялись за еду, оторваться от которой было невозможно. Правильно хвалили местную кухню, не во всяком ресторане так вкусно и дешево готовили.

Минут за пятнадцать, не особенно торопясь, друзья сметали мясо и выпили пиво, после чего решили повторить, но как-то от изобилия раздуло в талии, и вот, всё взвесив, они решили ограничиться селедочкой и еще по кружечке пива, что немедленно, как младший по званию, изобразил Егор.

Между тем, в зал натолклось народу, напротив сдвинули столы и принялись что-то отмечать деловые девицы уже подшофе, на веранде и втором этаже, именуемом старым чердаком, вовсю дымили, но сигаретный дым там же и рассеивался, не проникая вниз, между столами сновали пареньки да девушки в желто-зеленой униформе и соломенных шляпах — сноровисто убирали использованную посуду, а на входе уже образовалась очередь.

— У нас пять минут, — негромко сказал Гуцало, и Егор, в котором вдруг проснулся зеленолицый брат-акробат, прекрасно всё понял. Ох, неспроста их наделил особым даром и породнил Антон Антонович Жабьев.

Именно в этот момент из-за стола в центре зала, что-то сказав сидящей рядом даме, поднялся человек средних лет невзрачной наружности в сером неброском костюме и направился в туалет. Своё пальто он оставил на стуле.

Допив пиво, Гуцало с Плетнёвым надели куртки и этак не спеша направились к выходу. Молодой амбал у входной двери следил за тем, чтобы всякая сволочь с улицы не рыпалась в туалет, посетителям было можно. Приятели спустились по металлической лестнице в выкрашенный синей полинявшей краской сортир, душераздирающе напоминавший советское деревянное очко с сучками и занозами, но без вони и грязи, а с дорогим оборудованием, чисто вылизанным, с подушечками на стене, куда, пользуясь писсуаром, для устойчивости можно было упереться забубенным лбом.

Человек, находившийся в кабинке, дверь за собою не закрыл, чем и воспользовался Гуцало. Ему, умелому бойцу, понадобилась секунда, чтобы сломать несчастному кадык.

Когда они как ни в чем не бывало вышли на улицу, человек этот, зажимая горло ладонью, вскарабкался по лестнице, прошел, судорожно глотая кровь, к своей даме, сел, жалко улыбнулся и рухнул лицом в салат.

А друзья уже как ни в чем не бывало шли к метро.

— Знаешь, кто это был? — спросил Гуцало.

— Как не знать, — ответил Плетнёв. — Странно, что он ходит в такие забегаловки.

— Ходил, — поправил его Гуцало. — Они, эти миллиардеры, чудят по разному. Этот сегодня сбежал от охраны, чем мы с тобой, дружище, и воспользовались.

— Так ты это заранее знал? — покосился на него Плетнёв.

— То-то и оно, отозвался Гуцало.

— И все-таки…, — начал было Плетнёв, но продолжать не стал, так как внезапно перед ним открылась истина.

Дама эта, жена миллиардера, молодая красивая особа, в связи с отсутствием детей получает в наследство состояние почившего супруга в виде разного рода акций, ценных бумаг и счетов в банках. Далее она по жизни встречается с господином Жабьевым, который её очаровывает, и становится его женой. Конец её после этого брака близок и ужасен, а Жабьев, естественно, становится наследником капитала.

— Что: всё-таки? — спросил Гуцало.

— Зачем ты его убил?

— А ты ори погромче, — проворчал Гуцало, оглядываясь. — Э-э. А черт его знает, приказано было.

— А для чего?

— Понятия не имею, — ответил Гуцало. — Было приказано. Ты же слышал, я знаю.

«Так, так, так, — подумал Плетнёв. — Вот и вся разница. Саню настоем не поили, и он всего лишь исполнитель. Мне же говорят больше, значит, больше доверяют»…

Назавтра, то есть во вторник, с утра их вызвал Кузнецов и спросил, что они делали вчера вечером в «Граблях». Ответ «ужинали» проглотил спокойно, после чего осведомился:

— В сортир зачем ходили?

— Отлить, — пожав плечами, сказал Гуцало.

— Кто там еще был?

— В сортире? — уточнил Гуцало, взявший на себя инициативу по «Граблям». — Никого. А что?

— Вы знаете, что места, где могут отдыхать вип-персоны, находятся под контролем?

— Где мы прокололись, шеф? — состроив честную физиономию, с трепетом спросил Гуцало.

— В сортире «Граблей» был искалечен господин …, — сказал Кузнецов. — Искалечен профессионально, как только мы с вами умеем. Потом, вернувшись за столик, он помер. Наблюдатель утверждает, что именно в этот момент вы с Егором посещали туалет.

— Поклеп, — возразил Гуцало. — Никого там не было.

— Ага, — подтвердил Плетнёв.

— Когда пригласят к Сапрыкину, на том и стойте, — вздохнув, сказал Кузнецов. — Этого дерьмеца нам еще не хватало. Кстати, Санек, а нос-то у тебя действительно тово.

— Что тово?

— Классический, хоть на монету. А был вмятый. Как, говоришь, называется эта ерундовина для хрящей?

— Коллаген, — ответил Гуцало.

Глава 6. Бесцветный

В коридоре их уже ждали. Разметать троих было делом плевым, но в недрах чрезвычайки, сами понимаете, это было как-то не принято, поэтому Гуцало с Егором безропотно прошли в кабинет Сапрыкина, в котором кроме хозяина находился бесцветный тип с совершенно не запоминающимся лицом. Посади такого у стены — сольется со стеной так, что и не различишь.

— А-а, коллеги, — обрадовался Сапрыкин, выходя из-за стола и пожимая молодым офицерам руки, что было явлением малоприятным. Обычно он либо вовсе не замечал молодняка, либо здоровался через аристократическую губу. — Вот сюда, вот сюда, за стол, чтобы поудобнее.

Сел сам в свое кресло и продолжил:

— Извините, что отрываю от трудовых будней, но вопрос заострен в Правительстве и без вас никак не может быть решен. Расскажите-ка вот вы, молодой человек, — показал рукой на Плетнёва, — что же произошло вчера около восьми вечера в ресторане «Грабли» на улице Бочкова.

Между прочим, троих своих бугаев он не отпустил, те так и стояли у дверей, сложив руки на причинном месте.

— Около восьми вечера мы с Гуцало ушли из ресторана, — ответил Плетнёв.

Бесцветный вынул из папки цветную фотографию миллиардера и положил на стол перед Плетнёвым.

— Вы вчера в «Граблях» видели этого человека? — спросил Сапрыкин, дружески подмигивая. Дескать, ну что ты, дурачок, ломаешься? Все равно ведь вытянем, сам не заметишь как вытянем.

Пожав плечами, Плетнёв сказал неуверенно:

— Черт его знает, там столько народу, что и не упомнишь. К тому же не на службе, извините, зашли перекусить.

— Пивко сосали? — дружески подсказал Сапрыкин. — Пивко там, помнится, дорогое.

— Да вот, раскошелились, — ввернул Гуцало. — Это я пригласил Егора, кухня там сногсшебенная.

— А вас я попросил бы пока не вмешиваться, — вежливо сказал Сапрыкин, повернувшись к нему. — Или желаете, чтобы вас развели по разным комнатам?

— Молчу, молчу, — ответил Гуцало и скучающе вздохнул.

— Ну, а с пивка, естественно, потянуло в туалет, — продолжил Сапрыкин, обращаясь к Плетнёву. — Ведь так?

— Так, — согласился тот.

— И что же произошло в этом самом туалете? — оживился Сапрыкин. — Кроме вас и этого человека, — он кивнул на фотографию, — там никого не было.

— И человека не было, — ответил Плетнёв.

— Секундочку, — вмешался бесцветный, взглядом испросив разрешение у Сапрыкина. — Мне довелось сидеть аккурат за вами, и я слышал, как гражданин Гуцало сказал вам, гражданин Плетнёв, следующую фразу: «У нас пять минут». После этого вы спокойно допили пиво, догнали в туалете несчастного гражданина Х. и исчезли из моего поля зрения, а через семь минут в зал вошел гражданин Х. с перебитым горлом. Вам для этого правонарушения понадобилось пять минут, ему для прощания с жизнью семь.

Гуцало поморщился от такого пафоса, а Сапрыкин визгливо прокричал:

— Так что за пять минут? Ну-ка, быстро, не задумываясь.

Этот его визг был так неожидан, что Егор оторопело захлопал глазами и не сразу нашелся что ответить, хотя ответ прекрасно знал. Это в данной ситуации было как «Отче наш».

Короче, через полчаса Сапрыкин вынужден был отпустить офицеров, которые как попугаи твердили одно и то же: не было в сортире никакого гражданина Х., не видели, хотя двери в кабинках и насквозь дырявые. Может, он в женском отделении нужду справлял?

У Гуцало от этого допроса разболелась голова, засел в ней этакий неугомонный дятел, который долбил и долбил изнутри многострадальную черепушку. То, понимаешь, чей-то остервенелый голос, вдалбливающий очередную мировую задачу по изменению мирового порядка, как будто это хоть в малейшей степени зависело от маленького человечка Гуцало, теперь этот дятел.

Они вышли на улицу, спустились в подземный переход, и здесь Гуцало сказал:

— Плохо дело, парень. Мы у Жабьева на крепком крючке, и крючок этот у нас с тобой в башке. Тут одно из двух: либо пулю в лоб, либо сдаваться Николаичу, чтоб вытащили крючок.

— Не торопись, — спокойно ответил Плетнёв. — Навредишь и себе и Николаичу. Что у нас по плану?

— Курчатовский институт.

— На все руки от скуки, — вздохнул Плетнёв. — Ну что, поехали зайчиков ловить?…

Они направились в Щукино, а мы тем временем присоединимся к Новикову, который с десяти утра стоял на прибыльном месте Тараса и загребал хорошие деньги. Теперь он, как часть зеленого братства, прекрасно различал все пружины и винтики механизма, запущенного у конкретного объекта, именуемого Ваганьковским кладбищем.

Вот, к примеру, едет себе по Звенигородскому шоссе крутая иномарка. Братец по имени Верлиол, сидящий в теплом газетном киоске, что неподалеку от троллейбусной остановки, направляет на водителя гипноизлучатель и внедряет в сознание последнего могучее устремление посетить кладбище и поделиться с нищими на входе крохами с барского стола. Срабатывает на сто процентов.

Другой братец, Кнунц, делает то же самое с прохожими, которые шествуют мимо его фруктового ларька, расположенного по улице 1905 года. Людей там ходит много и выбрать есть из кого.

Еще трое братцев рангом пожиже, так как собственных ларьков у них нет, воздействуют на зажиточный слой персонально или же используя торговок в качестве ретрансляторов.

Надо сказать, техническая база у местного братства на должном уровне, аппаратура штучная и аналогов не имеет. А всё почему? Потому что до сих пор в научных кругах ко всякого рода тонким телам, торсионным полям и пси-энергии отношение самое пренебрежительное.

Ему, Андрею, остается снимать пенки, а затем отстегивать братству энную сумму за оказанные услуги. Интересно, а почему сами братья не займут прибыльные места у тех же кладбищ, борделей, казино?

О вчерашнем происшествии в «Граблях» он до сих пор не знал, но имел какое-то странное ощущение, что Саня с Егором вляпались в нехорошую историю, причем вляпались не по своей вине, а кто-то их кинул, подставил.

Мимо, косясь и прижав уши, пробежала рыжая шелудивая дворняга, но вдруг вернулась и давай облаивать, яростно, до пены. «Кыш, шалава», — добродушно приструнил Новиков, вызвав невиданный приступ ненависти. «Пшла», — наподдав ей ногой под зад, сказал подоспевший сторож Петрович. Псина отлетела на проезжую часть прямо под колеса серого мусоровоза. Хмурый пожилой шофер прижал машину к обочине, совковой лопатой покидал в мусорный бак то, что осталось от несчастного кабысдоха, и укатил, оставив на асфальте кровавое пятно.

— Вот так и человек: секунда — и в помойке, — заметил Петрович, все это время молча цыбаривший вонючую беломорину.

— А мне жаль, — признался Новиков.

Действительно, псина-то за что пострадала? Лаять ей по судьбе дано, а то, что дура набитая, так это мама виновата, ощенившаяся в подворотне.

— Эх, Андрюха, — сказал Петрович. — Ты у нас без году неделя, а всё к смерти не привыкнешь. Господь-то он не просто так прибирает, иной раз и не поймешь за что. Ему, Владыке нашему, виднее. Иного ребеночка уж как жаль, ангелочек ведь, мухи в жизни не обидел, ан нет. Спрашивается, почему? Наследственность хреновая, на роду написано — накуролесит так, что никаким соборованием от грехов не отмолишь. Вот Господь из милосердия и прибирает.

— Ну и ты тот еще Владыка — с кирзовым сапогом, — произнес Новиков. — Ладно, Петрович, проехали.

— Не знаю, чем ты её достал, — сказал Петрович, — но не будь меня, она бы тебе точно вцепилась в глотку. Бешеная, тварь.

Тем временем будто слух прошел между бродячими псами, понабежали со всей округи, сбились в огромную стаю, принялись облаивать прохожих. А ведь и четверти часа не прошло с момента гибели их боевой подруги. Улица перед кладбищем вмиг опустела, бабульки умчались со своими ящиками, торговцы заперлись в ларьках, нищие перебрались в раздевалку, а охранник запер ворота. Короче, никакого бизнеса.

Бесстрашный Петрович сходил за двустволкой, заряженной дробью, крикнул так, чтобы каждый барбос услышал: «Стреляю без предупреждения», — и как врежет в зад черному, с теленка, псу. То ли дробь была мелковата, то ли ружье плоховато, но пес даже не почесался. Посмотрел внимательно на зарвавшегося Петровича, коротко и могуче гавкнул, и вся стая кинулась на сторожа. Спасли запертые ворота, Петрович успел забежать к нищим, иначе не сносить ему головы.

Где-то с полчаса оголтелая стая держала в страхе прилегающий к кладбищу район, потом приехали омоновцы с автоматами.

Глава 7. Думай, майор

Вечером, возвращаясь домой, в переходе со станции «Кузнецкий Мост» на «Лубянку» Новиков нос к носу столкнулся с тем самым пацаном, что спер у Дударева кожаную папку, да так с нею и пропал. Одет мальчонка был круто: куртка на молниях, джинсы шестидесятого размера с мотней до колен, вязаная шапочка с вышивкой «Kozel». Загар с него уже сошел, Новикова он не узнал.

— Стоп машина, — сказал Новиков, ухватив его за локоть. — Заработать хочешь?

Чтобы пациент не заорал, нужно его приятно огорошить, иначе хлопот не оберешься, особенно в людном месте.

— Хочу, — ответил парень, пытаясь выдернуть руку, но Андрей держал крепко. — Пусти, шакал, а то в лоб словишь.

— Бабки хорошие, — сказал Новиков, отведя его к стене, чтобы не мешать прохожим. — Не пожалеешь. Помнишь кожаную папку?

— Какую папку? — насторожился парень и даже перестал дергаться.

— Которую тебе Семен Адамыч подарил. Дударев, рядом с «Динамо». Помнишь?

— Это ты, мент? — озлобленным баском сказал парень. — Опять на пушку берешь?

Про мента это он вовремя вспомнил, к месту, теперь ори не ори — толку не будет, такие же менты и подойдут, а кому они будут помогать — тоже ясно, своему.

— Давай, давай, шевели извилинами, — наседал Новиков. — Что в ней было, ну-ка? Кому передал?

И вдруг ясно, будто наяву, увидел эту старинную коричневую папку с облезшим золотым замочком. Увидел глазами паренька, которого сейчас мертво держал за локоть, точно влез ему в голову. Вот папка эта ложится на коричневые от загара колени, грязные, в цыпках, пальцы открывают замочек. Внутри исписанные листы бумаги и больше ничего. Всего три листа, на переднем справа вверху рукой Дударева написано: «Начальнику особого отдела ФСБ Сапрыкину О.П.», а далее текст: «На Ваш запрос относительно г. Лопатина В.В. могу сообщить следующее…» Загорелый в цыпках и ссадинах руки резко захлопывают папку, и на этом всё прерывается.

Тогда, летом, удрав от Новикова, пацан сел на первую попавшуюся скамейку и открыл папку, пытаясь найти в ней что-нибудь ценное, но не нашел.

— Выки…, — начал было парень, но Новиков перебил его:

— Спокойно, пацан. Значит, ты сел на скамеечку, открыл папку, а в ней три исписанных листа и больше ничего. Куда ты её дел?

— Я же говорю — выкинул, — сказал парнишка, дико посмотрев на него. — Откуда знаешь, что там было?

— От тебя. Вспоминай теперь, как её выкинул.

Пацан вдруг задергался с невероятной силой, зашипел: «Ты такой же гад, как они. Сволочь ты паскудная, а не мент». Повалился на пол, всем весом повисая на руке Новикова, одновременно в памяти его на короткую секунду возник незнакомый тип с гадкой ухмылочкой, а из-за плеча типа вдруг выглянул Шубенкин.

— Ну и валяйся, — сказал Новиков, отпуская.

Быстро пошел прочь к эскалатору, чувствуя на себе осуждающие взгляды прохожих, которые всё поняли превратно. Впрочем, а как всё это можно понять, когда взрослый мужчина принародно пристает к подростку, потом, получив отказ, уходит? Только так, превратно, и можно.

Интересная история, подумал он, садясь в последний вагон, который на «Чистых прудах» останавливался напротив выхода в город. Значит, Дударев врал? Мне голубую папочку, в которой одни общие места, а Сапрыкину другую — с учетом того, что я всего лишь следователь, от которого можно отмахнуться, а Сапрыкин — начальник, страшный человек с правом посадить в каталажку и там отбить почки. Знать бы тогда, что в этой папке, глядишь — и дело было бы закрыто. Но, с другой стороны, Олег Павлович Сапрыкин тоже получил дулю, папочка-то ушла к Жабьеву. Любопытно, а кто из них главнее: Жабьев или Шубенкин?

Он улыбнулся, вспомнив, кто он теперь такой, и как странно перемешался в нем чекист с зеленым братом, потом, когда чекист пересилил, он сказал себе: «Что такое какой-то несчастный полиграф, когда можешь запросто читать чужие мысли? Вот это подарок так подарок. А главное — нету больше выматывающего душу диктатора, от которого никуда не спрячешься, хоть голову в петлю».

Поезд остановился, и он быстро, в числе первых, пошагал на своих ходулях к эскалатору, ни о чем пока не думая, но когда очутился на Чистопрудном Бульваре, попробовал остановить картинку, увиденную глазами паренька с цыпками. Итак, верхний лист, другие прочесть будет невозможно, так как уголо зрения слишком мал. Адресация идет четко, начало текста тоже приемлемо, а вот дальше, как ни пытайся, сплошное молоко. Ну, не прочитал пацан эту галиматью, не интересно ему было, даже глаза не положил, тогда бы хоть что-то отобразилось в подсознании.

И всё равно, телепатия — это классно. Антинаучно, схоластично, но здорово.

К этой однокомнатной квартире в десяти минутах ходьбы от метро он привык, да и цена 400 баксов в месяц устраивала. На прошлой неделе хозяин рыпнулся было накинуть 20 зеленых, но Новиков пообещал съехать, и он тут же отстал. Отдельная-то она отдельная, но потолок в ванной в разводах, на кухне обои отошли и трещат, угрожая отвалиться, линолеум на полу протерт до дыр, под окнами вечно газуют машины, а этаж второй — нюхай, друг, к тому же из вентиляции такое амбре, будто там живет мумия. Не фонтан. Но Андрея эта тридцатиметровая квартирка устраивала, как-то он здесь обжился, притерся, принюхался и думал порой о ней, как о родном уголке…

Сразу после ужина, оторвав от новостей по НТВ, позвонил Константин Борисович.

— Завтра хороним Тараса, — напомнил он. — Выбили место на Ваганьковском, поэтому получилось с задержкой, но лучше поздно, чем никогда. Верно, парень?

— Откуда вынос? — спросил Новиков, которому стало стыдно, что за общим бедламом он забыл про Тараса.

— Ждите на месте, сами привезем, — сказал КБ. — Тетю Фросю озадачь, что будет десять человек, самых близких.

— Десять человек, — повторил Новиков. — Будет сделано, Константин Борисович.

— Экий ты угодливый, аж тошно, — заметил КБ.

— Вежливый, Константин Борисович, — вежливый, — поправил его Новиков. — Это разные вещи.

— Мог бы и полюбопытствовать про Тараса-то, если вежливый, — ворчливо сказал КБ. — Думал, сам закопается? А? Не бывает такого.

Правильно, подумал Новиков. Так мне, сволочуге, и надо. И как же это из головы-то вон? Хотя ведь вот кто-то говорил…

— Вроде бы хотели в Рязань отвезти, — сказал Новиков. — На родину.

— Поначалу хотели, потом передумали, — ответил КБ. — Ладно, не переживай, тебя тоже на Ваганьковском похороним. Гордись.

— Да я как-то не претендую, — промямлил Новиков. — Пожить охота.

— И это правильно, — согласился КБ. — Мы тут на тебя Тарасово жилье, считай, переписали. Через недельку можешь переезжать. Ну, бывай здоров.

Мда, не соскучишься с этим КБ. Чувствуется, веселый был политрук.

Новиков устроился было перед телевизором, но телефон вновь затрезвонил. На сей раз это был Кузнецов.

— Поздравляю, старик, — сказал он. — Окончательно установлено, что Добровольческой Армии, в ряды которой ты так доблестно вступил, в природе не существует.

— Ну, что ж, — ответил Новиков, решив пока ничего не говорить про чип. — У меня для тебя, Юрок, тоже есть сногсшебенная новость. Помнишь, на квартире Дударева я повязал мародеров? Там был еще пацанчик с папочкой, про которого я тебе ничего не сказал. Так вот, из достоверных источников известно, что в папочке находилось донесение Дударева Сапрыкину про Лопатина.

— Где оно? — немедленно спросил Кузнецов.

— Пацанчик передал его какому-то типу, связанному с Аскольдом Шубенкиным.

— То есть, в конечном итоге передал Шубенкину, — уточнил Кузнецов.

— Да, — подтвердил Новиков. — И мне кажется, типа этого я видел в Управлении.

— Опиши.

Новиков дал словесный портрет типа, добавив, что тот был одет в джинсовую рубашку с коротким рукавом и темносиние джинсы.

— Стало быть, летом, — пробормотал Кузнецов. — Есть похожий тип у Сапрыкина. Это что же: Олег Павлович связан с Шубенкиным? А зачем было убивать Дударева, если письмо адресовано Сапрыкину? Ничего не пойму.

— Может, наложение? — предположил Новиков. — Думай, майор, думай.

— Нечего думать, — стандартно ответил Кузнецов. — Трясти надо.

— Завтра хороним Тараса, — сказал Новиков, машинально повторив слова КБ. — Через неделю перееду в его хату.

— Поздравляю, — Кузнецов посопел в трубку и произнес: — Саня с Егором вернулись в понедельник какие-то странные, а потом и вовсе начудили в «Граблях». Теперь под колпаком. Что там произошло — на улице Марии Ульяновой?

— Ничего особенного, — бодро ответил Новиков. — Так что там наколбасили Саня с Егором?

Глава 8. Значит, ты это видишь

В десять утра на катафалке привезли Тараса, тут же нищие, взявши полированный гроб за ручки, занесли его в церковь. Когда гроб открыли, у Новикова закружилась голова, и КБ вывел парня на свежий воздух.

— Я тебя понимаю, — сказал он. — Подыши, должно пройти.

Пошел на отпевание, а Новиков остался снаружи, слушая, как батюшка торжественно и внятно читает акафист о упокоении, и не имея никакого желания возвращаться в душное, пропитанное ладаном помещение.

Вновь вышел КБ, сказал, что нехорошо это, не по христиански, надо быть рядом с Тарасом, коль уж выпало стать на его место, и Новиков, пересилив себя, вернулся и увидел рядом с гробом этакого полупрозрачного «Тараса», который изумленно смотрел то на окружающих, то на самого себя в гробу: припудренного, с напомаженными губами, в черном смокинге и белоснежной кружевной рубашке. Этот призрачный «Тарас», как в ту злосчастную ночь, был в строгом черном костюме, в рубашке, залитой кровью, и со сквозной дырой в черепе от виска к затылку. Взгляд имел панически безумный, говорил что-то, обращаясь к священнику, к Константину Борисовичу, к нищим, к жиденькой толпе, стоящей вдоль прилавка с церковной литературой. Вот он подошел вплотную к Новикову и сказал голосом тоньше комариного писка:

— Я умер, Андрюха?

Новиков кивнул.

— Но я этого не чувствую, — сказал «Тарас». — Я живой. Почему мне не отвечают? Почему я прикован цепями к этой кукле? — показал рукой на гроб, — Куда тащат её, туда и я.

Новиков посмотрел на КБ, нет, тот призрака не видит, значит, и ему, Новикову, видеть это не положено. Надобно забыть, что ты теперь зеленый брат, и делать всё, как все, то есть таращиться на священника, слушать пение трех девиц-певчих, и вовремя креститься. А главное — пересилить этот непонятный ужас, который гонит вон из церкви.

— И ты, Андрюха, меня не слышишь? — сказал «Тарас» обреченно. — А я обрадовался, что слышишь.

Но вот отпевание закончилось, гроб поместили в катафалк, и скрбная машина медленно покатила мимо колумбария вглубь обширного кладбища к вырытой могиле.

По дороге процессии попалась лошадь, запряженная в телегу, на которой час назад мужичок из спецконторы привез несколько бидонов с краской — подкрашивать оградки. В данный момент, воняя краской, он производил малярную работу, а оставленная без присмотра сивка-бурка, до этого стоявшая тихо и мирно, вдруг взбеленилась, принялась взбрыкивать, мотать головой, храпеть, когда же с нею поравнялся Новиков, она дернулась к нему и наверняка покалечила бы дышлом либо сшибла грудью, не ухвати он её под уздцы.

Сила у неё была нечеловеческая, но и он был парень не промах, выстоял. Тут и мужичок подскочил, успокоил сивку отборным матом, сказанным ласково-ласково.

Между тем процессия, наддавшая ходу, чтобы проскочить опасное место, остановилась, от нее отделился решительно настроенный КБ, приблизился с грозным видом.

— Скотина неразумная, — сказал мужичок. — Простите великодушно.

— Скотину привязывать надобно, — ответил КБ раздраженно. — Кто позволил быть с лошадью?

— Товарищ Самсонов, — сказал мужичок. — Мы тут завсегда с лошадью, нас тут все знают.

— Тебе, я смотрю, покойником больше, покойником меньше — всё едино, — брюзгливо произнес КБ.

— Не виноват он, — тихо заметил Новиков и, взяв КБ под руку, повел прочь от сивки и её хозяина. — Не поверите, Константин Борисович, но один астролог нагадал мне быть укушенным собакой и сбитым лошадью. Всё сбывается. Собака была вчера, лошадь сегодня, так что мужик ни при чем.

КБ махнул рукой, катафалк тут же тронулся, за ним двинулась малочисленная процессия.

— Что с Армией? — спросил КБ.

— Нашли время, Константин Борисович, — укоризненно сказал Новиков.

— У нас с тобой, Андрюша, времени поговорить почему-то никогда нет, — отозвался КБ. — Всё наспех, урывками, поэтому для меня ты до сих пор темная лошалдка. Умён, не спорю, наверняка хитер, иначе бы не взяли в комитет. В подлости не замечен, хотя профессия обязывает.

Вспомнив Загрицына, Новиков решил не возражать.

— Понимаю, что как чекист ты не должен быть верующим, — продолжал КБ. — Но ты же при этом шарахаешься от храма, как черт от ладана. Неужели настолько атеист?

Разговаривая, они потихоньку шли за процессией, отстав метров на десять.

— Не знаю, что нашло, — кисло сказал Новиков, понимая, что это новоприобретенное качество: шарахаться от церкви, — до добра не доведет, но также понимая, что на зеленом братстве ставить крест пока рано.

Затея, конечно же, рисковая, ведь может случиться и так, что зеленый братец просто-напросто засосет чекиста, и игра пойдет в другие ворота, но не бросать же всё на середине.

— Между прочим, вы видели Тараса? — спросил он. — Точнее, призрак Тараса?

— Вот оно что, — сказал КБ. — Значит, ты это видишь.

— Ну, да. Будешь тут шарахаться.

— Понимаю, — сказал КБ и вздохнул. — Тарас в свое время тоже видел, когда состоял в этой самой Армии. И поначалу страшно боялся бывать на кладбище. Это, кажется, называется эфирный двойник. Который живет дней десять после смерти хозяина и, чтобы не распасться, изо всех сосет энергию. Но всё равно распадается. Когда-то все мы увлекались этой лобудой, потом пошла порнуха и мы зациклились на ней. Ничего не попишешь, западный эталон. Тянет нас, лохов, к Западу, а они нас за это хорошенечко обувают. Не так ли?

— Так, — согласился Новиков.

— Значит, добился-таки своего, — сказал КБ. — Вступил. Ну, что ж, поздравляю.

Между тем, катафалк уже подъехал к месту захоронения, и уже нищие установили гроб на две табуретки и открыли гроб для прощания, а батюшка возложил на восковой лоб Тараса черную ленту, которую всем надо было поцеловать, и все поцеловали, после чего крышку закрыли на бронзовые защелки, гроб на веревках опустили в холодную могилу, и четверо нетрезвых работяг быстро-быстро забросали могилу землей. Призрачный Тарас, утонув по пояс, встал на место креста, то есть в ногах покойного. Стоять ему, невидимому для всех, оставалось еще пять-шесть дней. Порою для подпитки он будет вылезать из своей лунки и отсасывать энергию у любителей поболтаться по кладбищу, с каждым разом всё больше и больше, пока не рассеется, как дым. А любители поболтаться, вернувшись домой, будут гадать — с чего это вдруг они так внезапно устали?

Мда, странные мысли для чекиста, однако иногда можно залезть и в подобного рода дебри и откопать там для себя что-то новенькое, во что совсем не обязательно верить, но что странным образом поможет вдруг объяснить какую-нибудь бытовую неувязочку.

Потом были поминки, пили водку под стряпню тети Фроси, и один из нищих, нажравшись горячительного, полез бить морду Новикову, но был остановлен приятелями, которые понимали, что, во-первых, силы не просто не равны, а чудовищно не равны, и, во-вторых, Андрей не какой-нибудь самозванец, а официальный начальник. Разве можно начальнику бить морду? Упаси Боже.

КБ на случившееся никак не отреагировал, но потом, уезжая, предупредил Новикова, что с мужичками этими, нищими, нужно быть построже. Народец избалованный, большими деньгами порченый, возомнивший себя сливками общества. Это Тарас их разбаловал, чтоб полюбили, чтоб считали своим в доску, дружбаном, ровней, хотя какой он им, неучам, ровня? Технократ, умница.

Тут КБ вздохнул и коротко сказал шоферу: «Поезжай».

Так и уехал, оставив у Новикова чувство, что для него, для КБ, потеря Тараса невосполнима, и Андрей против Тараса, как моська против слона.

Вернувшись в раздевалку, где за сдвинутыми столами происходили поминки, Новиков обнаружил, что к нищим присоединились сторож Петрович, давешний мужичонка — водитель взбесившейся кобылы, тетя Фрося и два задрипанных типа в очках, причем у одного из них в оправе не хватало левого стекла, а у второго правое стекло было залеплено синей изолентой. Как они проникли в раздевалку, неизвестно, по крайней мере Новиков за короткое время своего отсутствия не видел, чтобы кто-то входил, да и кобылы поблизости не наблюдалось.

Едва он вошел, мужичонка кинулся к нему, схватил за руку и принялся трясти, приговаривая, что больше этого не повторится, что лошадь приговорена к переработке на колбасу и что вообще это стыд и срам в двадцать первом веке вместо трактора использовать парнокопытных. После него к Новикову направились брататься очкарики, но он увернулся.

То, что происходило за столом, больше походило на попойку, делать здесь было нечего, и он бежал, понимая, что лишний на этой разудалой трапезе, где нищие уже готовы были хором вдарить что-нибудь типа «Вы не вейтеся, черные кудри» или «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее», где Петрович, обняв тетю Фросю за талию, шептал ей что-то на ухо, а она визгливо хихикала, и где очкарики наперебой убеждали мужичонку, что они студенты МГУ, которым уже второй месяц мерзавец Садовничий не платит степуху.

Между тем на улице как-то внезапно похолодало и поднялся обжигающий щеки ветер.

Глава 9 Скажи, Сеня, лучше будет

В эту же среду с утра Кузнецов озадачил Гуцало с Плетнёвым в рамках борьбы с организованной преступностью поворошить давешнее казино, где Андрей с Тарасом дважды сорвали солидный куш, с целью определения истинного хозяина заведения и основного контингента посетителей. Желательно при этом зацепить кого-нибудь из нищих, которые днем попрошайничают, а вечером рядятся под светских львов, сказал Кузнецов. Выведать, где найти Лукича, который убил Тараса, но помиловал Новикова. Если там будет Лукич, арестовать и доставить в этот кабинет.

— Один вопрос, — сказал Гуцало. — Кто такой Тарас?

— Нищий с Ваганьковского кладбища, чьё место сейчас занимает Новиков, — ответил Кузнецов. — Полностью Покровский Тарас Евгеньевич.

— А кто такой Лукич?

— Бомж, который натравил на Жмаку радиоуправляемого пса.

— Какие страсти вы говорите, — сказал Гуцало, передернувшись. — То гипноз, то радиоуправление. Кому же это приходится противодействовать?

— Разве я говорил про гипноз? — удивился Кузнецов. — И вообще. Я не прошу противодействовать, я прошу разнюхать что нужно и скрутить убийцу, если он там есть. Вам объяснить, как это можно сделать, чтобы не было свидетелей?

— Выманить на улицу, — сказал Плетнёв, помнивший еще азбучные истины сыска. — Что-нибудь придумаем.

— Свободны, — утвердительно кивнув, произнес Кузнецов.

У него, начальника отдела, и без ухановских заданий дел было по горло. Удивительно, что справлялся и с этими заданиями, а то, что порою с задержкой, так ведь это было как бы дополнительной нагрузкой…

Время для богатеньких завсегдатаев еще не наступило, оно начнет отсчитываться где-нибудь после семи вечера, и казино работало в полусонном режиме, обчищая карманы студентов и пенсионеров. Из администрации имел место какой-то зам. по пожарной части, средних лет лысый дядька в джинсовом костюме, который поначалу напыжился, прикрикнул на незваных гостей, чтоб не шастали по служебным кабинетам («Кто пустил?»), потом, увидев корочки сотрудников ФСБ, сбавил тон, объяснил, что страсть как не любит пожарных, которые вламываются без спросу, и, совсем уж размякнув, предложил чаю, кофе, коньячку. Что угодно-с?

— Нам угодно ознакомиться с финансовой документацией, — противным голосом дотошного фининспектора ответил Гуцало.

— Экая незадача, — сказал лысый с облегчением. — Бухгалтер явится только после обеда, но когда точно — неизвестно.

— Нас это мало волнует, — бесстрастно заявил Гуцало. — Вызывайте директора, если не хотите комплексной проверки. Вы знаете, что это такое? Вам это устроить?

— Позвольте, позвольте, господа, — засуетился лысый и даже выскочил из своего кресла, которое начало ему седалище.

Подбежал к Гуцало и заговорил, просительно глядя в его оловянные глаза:

— Зачем доводить дело до директора? Может, можно обойтись без него? Сейчас я вызову бухгалтера, она мигом, раз так. А без нее никак нельзя решить вопрос? Вас ведь интересует какой-то конкретный вопрос?

— Ладно, — «смилостивился» Гуцало. — Для начала скажите, кто является истинным хозяином вашего казино?

— Их как бы много, совокупность, так сказать, — залопотал лысый, бегая глазами. — Я не знаю конкретно, меня уволят…

— Чинит препятствия, — буднично заявил Плетнёв. — Машину вызывать?

— Не надо машину, я скажу, — прошептал лысый, купившись на провокацию с какой-то несуществующей машиной. — Это некто Фадеев Василий Гордеевич из Пензы.

Гуцало удовлетворенно кивнул, Плетнёв записал.

— Следующий вопрос, — сказал Гуцало. — Ваше заведение посещает то ли бомж, то ли нищий, которого все называют Лукич. Что за фрукт?

— Вот те крест, не знаю, — ответил лысый, и видно было, что не врет. — Но есть у нас такой администратор в зале — Сеня, э-э, Семен Эдуардович Вахштейн, он знает всех.

— Позовите, — велел Гуцало, проследив, чтобы Егор записал и этого жучка.

— Не могу, будет после обеда, — сказал лысый. — Свой адрес и телефон он тщательно скрывает, но мы полагаем, что он живет в коммуналке.

— Работает в казино и живет в коммуналке? — удивился Гуцало. — С чего бы это?

— Жмот, — объяснил лысый. — Специально развелся с неработающей женой, чтобы оставить ей квартиру и не платить налоги. Да вы сами видите, он приходит к трем.

— Ладно, — сказал Гуцало, вставая. — Как вас величать, драгоценный вы наш?

— Рындин, — ответил лысый. — Николай Николаевич.

— О нашем разговоре, дражайший Николай Николаевич, никому ни слова, — предупредил Гуцало, вставая. — Мы вернемся в три, и вы пригласите к себе гражданина Вахштейна…

До трех они болтались по стылому городу, над которым нависло серое скучное осеннее небо, потом, перекусив в чебуречной на Солянке, вернулись в казино.

Разумеется, Сеня не ждал от милейшего Рындина такой свиньи: пригласил к себе таким тоном, будто коньяк уже налит, а вместо этого, здрасьте пожалуйста, в кабинете ждут два несимпатичных комитетчика, которых хлебом не корми — дай поизмываться над бедным евреем.

— Семен Эдуардович Вахштейн? — сказал один из них с неприятным лицом затренированного спортсмена и дурацкой фамилией Гуцало. — Давно служите в этом замечательном заведении?

— В казино? — уточнил Вахштейн. — Как открылось, так и служу.

— Дорожите своей работой?

— Кто же в наше время не дорожит работой? — пробормотал Вахштейн. — Разумеется, дорожу. А в чем дело?

Тут он кинул на Рындина этакий выразительный взгляд — дескать, что же ты, Николай Николаевич?

— А раз дорожите, значит, врать не будете, — сказал Гуцало. — Так ведь?

Вахштейн пожал плечами и ответил:

— Откуда я знаю, что вы будете спрашивать?

— Тут к вам, говорят, заходит некий гражданин по отчеству Лукич, — сказал Гуцало. — Впрочем, может это и фамилия. Знаете такого?

«Что он крутит? — неприязненно подумал Рындин. — Мне так вопросы в лоб, а какому-то Сене крутит и крутит».

— Лукич? — переспросил Вахштейн, делая вид, что думает. — Нет, извините, что-то не припомню такого.

— А если подумать? — сказал Гуцало. — То ли бомж, то ли нищий. Ну, Семен Эдуардович? Вы же тут всех знаете.

— Нет, этого не знаю, — твердо ответил Вахштейн.

Гуцало понимающе покивал — ну, что ж, мол, не знаете, так не знаете, и вдруг заорал:

— А Тараса ты, паскуденок, знаешь? Андрюху Новикова знаешь? Этот Лукич пас обоих в этом твоем вонючем казино, а потом пристрелил Тараса, как бродячую собаку. Будем говорить или будем в Муму играть?

— Честное слово, — залопотал Сеня. — Я-то здесь при чем? Тараса знаю, а какого-то Лукича…

— Понятно, — зловеще сказал Гуцало. — Покрываешь. Пособник, потому и покрываешь. Лукич спер выигрыш Тараса, и вы его на пару поделили. Ну, что, Семен Эдуардович, придется…

— Постойте, постойте, — заторопился Вахштейн. — Вы имеете в виду тот вечер, когда этот второй, Новиков, избил нашу охрану? Теперь я понимаю, какого Лукича вы имеете в виду. Значит, Лукич? Пусть будет так.

— Это уже теплее, — сказал Гуцало. — Он здесь часто бывает?

— С того самого вечера не бывает.

— Где его найти?

— Откуда ж я знаю?

Гуцало с Плетнёвым переглянулись, а Рындин произнес:

— Скажи, Сеня, лучше будет.

«Вот гнида, а еще друг называется», — подумал Вахштейн и этак неуверенно, будто вспоминая что-то давно и основательно забытое, сказал:

— Вертится у меня один адресок, не знаю только — тот ли. Улица Марии Ульяновой, дом…

Гуцало с Плетнёвым вновь переглянулись, на сей раз с большим недоумением. В доме этом преступный элемент Жабьев в совокупности с бандитом Шубенкиным и каким-то сексуально озабоченным старикашкой принимали всяких разных дурачков, в том числе и лопоухих комитетчиков, в Добровольческую Армию, которой, говорят, и на свете-то не существует. Экое, помнится, было насилие, прямо-таки надругательство.

— Откуда вам известен этот адрес? — спросил Гуцало.

— Слышал как-то, а память, знаете, профессиональная, — отозвался Вахштейн. — Там, в этом доме, не один Лукич живет, а много всякой другой шушеры, которая у нас в заведении околачивается. И откуда у людей такие деньги? Неужели ж нищие так хорошо зарабатывают?

— А квартиру не помните, Семен Эдуардович? — спросил Гуцало. — Память-то у вас профессиональная, авось и это зацепилось.

— Увы.

— Премного благодарны, — сказал Гуцало, и комитетчики быстро покинули теплое помещение, очутившись на холодной ветреной улице, где уже впору было ходить в пуховиках и теплых ботинках.

Они поспешили к станции метро, а Сеня, проводив их, промелькнувших в окне, хмурым взглядом, процедил:

— Ну, спасибо, Коля. Предупредить не мог?

— Пойман внезапно, как и ты, Сеня — соврал Рындин. — А что ты им больно сказал-то? Ничего особенного и не сказал.

Вместо ответа Вахштейн набрал номер и тихонько произнес в трубку:

— Скоро будут гости. Нет, не менты, хуже. С Лубянки.

Потом, положив трубку, сказал:

— Вот так, Коля, теперь язычок держи за зубами, если хочешь с ним остаться. А за добрый совет с тебя ящик коньяка. И не спорь, не спорь…

Глава 10. Никакой мистики

Кузнецова в кабинете не было, по крайней мере на телефонные звонки он не отвечал, и они поехали на станцию «Проспект Вернадского». По дороге Плетнёв пристал к Гуцало, зачем тот тянул волынку с Сеней, и Гуцало ответил, что подсказала интуиция. Сеня, сказал Гуцало, человек непростой, к тому же нервный, его и нужно раскручивать на понтах. А ежели в лоб, как Рындина, то с перепугу или из гадости наврет такое, что потом без бутылки не разберешься. Мудришь ты что-то, сказал ему Плетнёв, но получилось ловко. Экий ты, братец, ловкач. А то, ответил Гуцало.

Вскоре полупустой электропоезд примчал их на нужную станцию, и Гуцало со своего мобильника опять позвонил Кузнецову, и опять без результата.

— Будем проявлять инициативу, — сказал он. — Пошли, чувак, держи хвост пистолетом.

— Сам держи, — отозвался Плетнёв.

Здесь, на открытом все ветрам широком проспекте, стихия разбушевалась не на шутку. Вроде бы ничего и не предвещало такого безобразия, и получаса не прошло, как они вошли в вестибюль метро, всего-то и было, что чуть-чуть поднялся ветер да похолодало, а тут уже целая буря, и деревья гнутся, и ветки хлещут воздух, норовя сломаться.

К нужному дому они подошли с красными, иссеченными ледяным ветром мордами, дрожа, как цуцики. Жабьевский подъезда был заперт, зато в соседнем дверь была нараспашку и подперта кирпичом, а на тротуаре, ожидая своей очереди, стоял старенький холодильник «Бирюса». Кто-то переезжал, и с лестницы доносился мат-перемат.

Зайдя в подъезд, чекисты позвонили в первую попавшуюся квартиру, им не ответили, хотя там кто-то был, а вот хозяева следующей квартиры оказались не робкого десятка и дверь отворили. Это были два молодых амбала с опухшими небритыми рожами и убийственным перегаром.

— И чо? — спросил один из них. — Где горючее?

Отпихнув его, Гуцало вошел в прихожую, следом за ним вошел и Плетнёв. Тем временем Гуцало отпихнул второго амбала, полезшего драться, и сделал это так ловко, что здоровяк, приложившись затылком к стене, скорчился на полу бесформенным кулем.

— Федя, Вася, — взревел первый, призывая на помощь, и пошел на Гуцало, но тут Плетнёв двинул ему ногой в печень, и он, охнув, сперва согнулся в три погибели, потом повалился на бок.

— Молоток, — одобрил Гуцало.

Из кухни, громко топая, с ножами примчались еще два ломтя, надо думать Федя с Васей, и вдруг один из них чертыхнулся и сказал нетрезвым виноватым голосом:

— Извините, сразу не узнал.

— Эх, Туча, Туча, — укоризненно произнес Гуцало. — Зачем тебе нож? Ты же профессиональный борец.

— Бес попутал, — пробормотал Туча, пряча глаза.

— Так ты кто: Федя или Вася? — спросил Гуцало, забирая у них ножи. — Ты что, Олежек, паспорт сменил?

— Это мы так, — ответил Туча. — Дурака валяем.

Второй ломоть, до этого хмуро молчавший, ухмыльнулся и хрипло сказал:

— В индейцев играем.

Ага, ага, разговорился, раззявил пасть, значит, и дальше молчать не будет, а ежели ему в пасть эту, в лохань смердящую, влить еще стакан, молоть будет так, что не остановишь. Про Тучу сомнений нет, Туча и так чувствует себя виноватым, значит выболтает всё, что знает.

— На кухне сидите? — сказал Гуцало. — Что ж, пошли на кухню. Кто здесь хозяин?

— Вон, — Туча показал на амбала, которого уложил Плетнёв.

— Ладно, очухаются — сами придут, — сказал Гуцало. — Про ножи будет забыто, если вы, ребятишки, расскажете нам следующее…

Минут через десять к ним, обосновавшимся на заставленной пустыми бутылками прокуренной кухне, где на разложенном кухонном столе соседствовали баночные ананасы, кильки в томате, сырокопченая колбаса и картошка в мундире, присоединились побитые амбалы, дурь с которых напрочь слетела, а еще через четверть часа комитетчики знали, что странные людишки, которых можно видеть то в рванине верхом на ржавом велосипеде, то в джипе «Чироки» с золотым «Ролексом» на запястье и гаваной в зубах, обитают в подъезде номер четыре, а подъезд номер три, тот, что по соседству, нередко посещают еще более странные типы, от коих лучше держаться подальше, иначе хлопот не оберешься. Охмурят, обведут вокруг пальца, закинут в какое-нибудь Алтуфьево, а ежели что супротив вякнешь, то могут и членовредительство совершить. Вон у Сорняка было две почки, теперь одна — и всё потому, что по пьянке принялся катить тачку на одного молодого пижона, похожего на жабу, рот такой же — чемоданом. Деньжат, стало быть, требовал на опохмел души. Тот квакнул, Сорняк брык на землю, а жаб залез ему лапой в брюхо, выдернул что-то кровяное, сунул в пакет да сгинул. Сорняк полежал-полежал и очухался, что очень странно, так как на все сто должен был дать дуба. Это ему потом и в клинике сказали, куда он лег со своим брюхом. Почки-то нету, скоммуниздили, только вот как — никто не мог понять, ни раны, ни шва. Разве что через попу?

— Ну, ладно, — сказал Гуцало, поняв, что дело уже дошло до лапши на оттопыренные уши. — Вот вам, мужики, за информацию.

Выложил на стол пару сотен — как раз на три бутылки водки, что было встречено одобрительными возгласами.

На лестничной площадке Гуцало дозвонился-таки до Кузнецова, сообщил, что казино принадлежит Фадееву Василию Гордеевичу из Пензы и что сейчас они с Егором, находясь в доме таком-то по улице Ульяновой, начнут прокачивать вопрос по поводу Лукича, который, возможно, обитает в подъезде номер четыре. Разрешите действовать?

— Да, да, действуйте, — сказал Кузнецов, озадаченный тем, что хозяином популярнейшего в Москве казино является никто иной, как Василий Гордеевич, о чем ни ухом, ни рылом не ведает всемогущее ФСБ. Вот так так, экие, правое дело, ассоциации напрашиваются, особенно в связи с недавней поездкой Гордеича в Баварию.

О том, что прямой выход на Лукича может быть опасен, до Кузнецова дошло минуты через две, когда он проанализировал сложившуюся ситуацию, но дозвониться до Гуцало он не смог, так как комитетчики, воспользовавшись любезностью вышедшей из подъезда номер четыре старухи, уже захлопнули за собой стальную дверь, напрочь отрезав связь с остальным миром. Вот такой это был подъезд и такая была дверь, а человек, который предстал им в образе старухи, помахал вслед ручкой и направился к подъезду номер три. Разумеется, это был хорошо нам знакомый Жабьев, он же похитивший почку Сорняка жаб, которому внушить что-то отвлеченное любому из нас — раз плюнуть. Как видите, никакой мистики, всё строго научно, в том числе и особенность поглотившего комитетчиков подъезда, объясняемая включением в состав покрывающей стены краски измельченного шунгита, который обладает превосходными экранирующими свойствами.

Вы можете возразить: ну, ладно Гуцало, он всего лишь носитель микрочипа, но как же Егор-то не узнал в старухе зеленого брата? Ведь он посвящен. Да, верно, посвящен, но, увы, до высот Жабьева ему далеко, и ежели Жабьев не пожелал, чтобы Егор его узнал, то так оно и вышло. Гуцало Жабьеву был ясен как выпукло написанный и уже законченный этюд, а вот судьба Егора была сформулирована не до конца, предстояло еще выбрать, каким будет финал.

Глава 11. Немедленно стреляйтесь

Подъезд был чистенький, ухоженный, с ковриками для ног перед каждой дверью, да и двери были все как на подбор — стальные, обитые кожей, но над кнопкой лифта почему-то висело объявление, что лифт отключен за неуплату с 1 июля по 1 октября. Объявление было написано печатными буквами на листочке, вырванном из школьной тетради в клеточку, и вызывало подозрение своей девственной чистотой, как будто его только что повесили.

На первом этаже никто не открыл, будто квартиры были пусты, то же самое повторилось и на втором. Лифт и в самом деле не работал, пришлось подниматься на своих двоих. Странное дело, подъезд будто вымер, но на пятом этаже им повезло — дверь открыла старушка, правда старушка странно знакомая. Ба, да это же та самая перечница, которая любезно помогла им войти в подъезд. Вот так да.

— Э-э, — сказал Гуцало. — Вот те раз.

— Вот те два, — откликнулась старушка. — Ково вам?

— У вас сестра есть? — спросил Гуцало. — Двойняшка.

— Нету, — ответила старушка. — А зачем вам моя сестра?

— Но у вас же ее нету? — сказал Гуцало.

— Ты, милок, говори, чё те надо, а то заладил: есть — нету, — старушка поджала губы. — А была бы, так какое твое дело? Да ну вас.

Начала закрывать дверь, но Гуцало подставил ногу и миролюбиво сказал:

— Простите, бабуля, никак не можем найти Лукича. Не подскажете, какой этаж?

— Каков из себя?

«Кабы знать», — подумал Гуцало, а Егор сказал:

— У вас тут все сплошь Лукичи?

— Верно говоришь, — одобрила старушка. — Знаю я тут одного, может его и ищите. Седьмой этаж, как из лифта выйдешь — направо.

— А что у вас с лифтом? — спросил Гуцало, но старушка, не ответив, проворно закрыла дверь.

В указанной квартире на седьмом этаже играло радио и раздавались мужские голоса. Егор вытащил пистолет, снял с предохранителя и сунул в карман, Гуцало проделал то же самое, вслед за чем позвонил в дверь. После некоторой паузы из квартиры спросили тенорком:

— Кого еще там черти принесли?

— Откройте, — произнес Гуцало. — От Семена Эдуардовича Вахштейна.

— От Сеньки, что ли? — насмешливо сказали за дверью и открыли.

Человек, который открыл, был не то, чтобы очень стар, где-нибудь за пятьдесят, но весьма потрепан, видно было — пьющ. От него и сейчас немилосердно несло перегаром, а одет он был в замызганную тельняшку, застиранное трико и тапки на босу ногу.

— От Сеньки? — спросили из комнаты, и в коридор вышел низенький обрюзгший пузан тоже не первой свежести, в серой рубашке с приспущенным галстуком и черных брюках со стрелками. — А што не сам?

— Вы Лукич? — Гуцало посмотрел на того, что в тельняшке.

— Так точно, — ответил тот. — Заходите, раз пришли.

В комнате, куда их провели, имел место еще один человек — помоложе этих двоих, выглядевший, как памятник, этакий монументальный дядя в костюме из плотной серой шерсти, с крупной головой, красивым мужественным лицом, седеющими висками. Странно было видеть такого барина в крохотной неприбранной двушке холостяка Лукича. То, что Лукич холостяк, было ясно, как день. Стол, придвинутый к дивану, на котором восседает барин, накрыт скатертью в желтых разводах, салаты из магазина и даже не переложены из пластиковых коробочек в тарелки, на мебели и в углах пыль, под потолком паутина, на экране телевизора пальцем написано: «Закрыто на переучет». Какая ж хозяйка такое потерпит?

— Господин Гуцало? — густым голосом сказал барин, выходя из-за стола. В нем было под два метра. — Каким ветром?

— Откуда вы меня знаете? — насторожился Гуцало.

— Ну как же, как же, — подходя и пожимая ему руку, сказал барин. — Год назад, кабинет вашего шефа Кузнецова. Ну же, вспоминайте. Там еще был господин Уханов. А?

«Не было такого», — подумал Гуцало, но вдруг в голове его прояснело, и он вспомнил этот день. Да, да, точно, вот Кузнецов знакомит его, вошедшего в кабинет, с этим барином, которого зовут, э-э, Макар Алексеевич Башкиров. И Уханов говорит при этом… Постойте, постойте, Уханов же никогда не был на Большой Лубянке, у них с Кузнецовым абсолютно нелегальные отношения. Хлоп, и Уханов вдруг из кабинета исчез.

— Вы Башкиров, — сказал Гуцало. — Но Уханова точно не было.

— Правда? — удивился Башкиров. — Ну, не было, так не было, черт с ним, с Ухановым. Они, эти депутаты, такие скользкие, ни за что не ухватишь. А что же вы, господа хорошие, одемши? В квартире и одемши, нехорошо это. Мефодич, помоги-ка.

Тут же подскочил пузан, проворковал нежно:

— Сымайте куртейки. За оружие не беспокойтесь, никто не сопрёт.

— Нет, — разом сказали комитетчики.

— Пеняйте на себя, — хихикнув, произнес пузан и, подойдя к застывшему в дверях Лукичу, взял его за талию и повел к столу, приговаривая: — Пойдем, пойдем, мой хороший, горлышко промочим. А то Санек с Егоркой арестуют, негде будет нажраться.

— А что же сказали, что от Сеньки? — капризно произнес Лукич, усаживаясь на валик дивана. — А сами вот-вот ручонки скрутят. Врут, значит?

— Врут, Лукич, врут, — ласково ответил Мефодич, наливая ему стакан водки. — Где уж им, лопоухим, тебя арестовать.

— А главное — за что, — ввернул Башкиров, возвращаясь на свое место. — Устраивайся, Мефодич, устраивайся, в ногах правды нет.

Пузан мигом уселся рядом с Лукичом, который, закатив глазки, цедил из стакана вонючее пойло, и оказалось, что комитетчики стоят перед ними, как какие-нибудь подсудимые, как какое-нибудь гнусное ворьё перед строгими судьями.

— Встаньте, Лукич, — этаким нехорошим голосом сказал Гуцало. — Вы обвиняетесь в убийстве Тараса Евгеньевича Покровского и покушении на Новикова Андрея Петровича.

Но так как Лукич и бровью не повел, Гуцало рявкнул:

— Встать, сволочь, когда с тобой разговаривает офицер ФСБ.

Лукич от неожиданности поперхнулся, а Башкиров укоризненно произнес:

— Ну, зачем же так грубо, Александр Васильевич? Мало того, что в чужую квартиру ворвались с помощью наглого вранья, так еще и хозяина пугать изволите. Это вы, чекисты, со всеми так или только с теми, что послабее вас? Попробуйте-ка поорать на Сапрыкина или на какого-нибудь Дерипаску. Учтите, я буду жаловаться.

И нервно закурил, выпуская клубы сладкого удушливого дыма.

— Травка? — нехорошо улыбнулся, Гуцало. — Да у вас тут, граждане, целый букет правонарушений: и покушение, и убийство, и употребление наркотиков. Тянет сразу на несколько статей. Все собирайтесь, живо. Квартиру опечатаем. Ну!

Проорав это «Ну!», он ловко выхватил пистолет, Егор последовал его примеру.

— Будете стреляться? — участливо спросил Башкиров. — Тогда пройдите во двор. Погода под стать, никто и не услышит.

В самом деле, за окном потемнело, жутко завыл ветер, задребезжали, грозя лопнуть, стекла.

— Пшел вон, — фальцетом вскричал вдруг в дупелину пьяный Лукич и запустил пустым стаканом в Гуцало.

Тот, увернувшись, выстрелил, попал в водочную бутылку, та разлетелась на мелкие осколки, обдав стену и Башкирова водкой и стеклянной шрапнелью.

— Ну, знаете, — сказал Башкиров, у которого из аккуратной прически этаким рогом торчал бутылочный осколок, а на лоб, змеясь, стекала струйка крови, после чего очутился вдруг за спиной у комитетчиков, схватил обоих за шкирки и повел на выход. Те не сопротивлялись, сил не было, ногами передвигали машинально, как ватные куклы.

В какие-то секунды спустив их по лестнице, Башкиров отворил входную дверь, выпихнул в бушующий мрак, а месиво из вздыбленных в воздух песка, сучьев, мусора, и крикнул, перекрывая вой взбесившегося ветра:

— Немедленно стреляйтесь.

Выстрелили оба, но Плетнев, опередил, рука смертельно раненого Сани дрогнула, и пуля лишь чиркнула по щеке Егора, оставив кровавый шрам. Гуцало грохнулся на ледяной асфальт, а Башкиров захохотал и с грохотом захлопнул дверь.

Металлическое клацанье отрезвило Плетнева, будто это не дверь захлопнулась, а закончилось дурное угнетающее сновидение. Итак, он очнулся, и увидел в трех шагах от себя застывшего на тротуаре Гуцало с кровавой раной во лбу. «Что же делать?» — подумал Плетнев с тоской, понимая, что это именно он убил Саню. Убил как-то странно, не ведая, что делает, но пуля в Саниной голове из его, Егора, табельного оружия, и от этого никак не отвертишься. Пусть даже вопрос стоял так: выживет тот, кто выстрелит первый, ведь стрелялись они с трех шагов, промахнуться невозможно. Теперь это мало кого будет волновать. Немедленно спросят: по какой причине стрелялись? — и крыть нечем. Ведь не объяснишь же, что находился в трансе, в экстазе, не в себе, наконец.

А из подъезда уже выглядывала давешняя старушонка, пославшая комитетчиков на седьмой этаж, и за спиной её угадывался большой и наверняка торжествующий Башкиров. Вот они — свидетели, против которых не попрешь.

Вздохнув, Плетнев спрятал пистолет в кобуру и вынул мобильник. Как только Кузнецов ответил на вызов, Егор сказал:

— Товарищ майор, с Гуцало несчастье. Пришлите машину на Марию Ульянову. Да, да, именно этот дом, черт бы его побрал.

Глава 12. Вечер в «Засеке»

В среду вечером Кислов получил от Кузнецова зашифрованное электронное сообщение о том, что казино принадлежит Фадееву и что Гуцало, на котором висела смерть миллиардера, убит товарищем по работе. Убийство совершено в навязанном извне состоянии. Новиков расстроен, но что-то скрывает.

Кислов отстучал ответ, что на завтрашний вечер в кафе «Засека» на Западной Поляне назначена встреча бывших членов клуба «Данко», куда приглашен и он. Организаторы вечера Зайтфудим, Фадеев, Цимринг, Соркин. Приглашены гости из Москвы, Франции, Америки и Германии. В числе приглашенных герр Кирхгофф из Баварии, хозяин замка, который недавно посещали Фадеев с Кисловым и где был заключен договор о поставке немецкой стороной медицинского оборудования.

Кузнецов отстучал, что поднимет сведения насчет клуба «Данко» и организаторов вечера, а больше ничем помочь не сможет, управляйся сам.

«Всё сам», — подумал Кислов, вставая из-за компьютера и потягиваясь — что-то в последнее время стала ныть поясница. Почки? Так ведь не злоупотребляем. Погода? Да, погоды нынче совсем сдурели, в Пензе теплынь, в Москве ветрище с песком, с навозом, а в благодатной Франции нулевая температура, это в конце сентября-то. Говорят, Гольфстрим остановился, теперь им, капиталистам, будет туго, теперь они на Россию будут смотреть уважительно, ведь там благодатные газ и нефть. Посмотрят, стало быть, посмотрят уважительно-то, да и объегорят, будто последних дураков, как всегда объегоривали.

«Ну, так о чем мы? — сказал себе Кислов, прохаживаясь по крохотной комнате, которая одновременно был их с Дашей спальней. — Что толку узнавать насчет клуба „Данко“, который развалился еще в советское время? Эти клубы по интересам были трамплином, чтобы запрыгнуть в комсомольскую верхушку, а оттуда соответственно в партию и на теплый пост. По поводу организаторов Юрка сможет проверить их зарубежные связи, констатировать, например, что тот же Зайтфутдим, будучи начальником Главка по делам малых народностей Севера, и предположить не мог, что малолетний Рома Абрамович, которого он, погладив по головке, угостил соевым батончиком, станет начальником Чукотки, а по совместительству миллиардером. Связи-то — они штука такая, что в протоколах не отражаются. Ну, знает Фадеев герра Кирхгоффа, а где это прописано и должно ли быть прописано?»

Всё это бред, и потому единственно правильное, что посоветовал Кузнецов — это «управляйся сам», то есть действуй, браток, по обстоятельствам. Андрюха-то, вон, управляется один и не скулит, что ему трудно. Опять же вступил в эту мифическую Армию, из которой до того едва ускребся, и Бог знает, чем всё это у него теперь закончится. Вот так враскоряку, у одного одно, у другого другое, и двигается расследование, которое и расследованием-то не назовешь, а скорее противоправным действием, потому что встречает активное противодействие со стороны ФСБ. Вот и движется всё черепашьим ходом, ибо лишний раз не высунешься, не квакнешь. Хорошо еще, что Андрюха на свободе, значит хорошо маскируется.

Пора, однако, было проветривать помещение, уже одиннадцать, завтра с утра с Фадеевым ехать к «Суре», встречать Кирхгоффа с компанией, потом в «Засеку», потом послать автобус и фуру в Заречный за оркестром Дмитриева, короче дел невпроворот. И кто, спрашивается, после этого организатор?..

Подготовку, хлопоты, а также подробное описание вечера мы опустим, остановимся лишь на нескольких моментах и отметим, пожалуй, что по размаху событие это значительно превосходило какую-нибудь столичную VIP-тусовку. Там шампанское, коньяк, омары и копченые угри, танцы с раздеванием, однополое влечение, здесь же этакий крепенький винегрет из широкого русского застолья, кавээна, концертных номеров с Пенкиным, Долиной и хрипатым Крисом Норманом, розыгрышей, лотерей, цыган, спортивных танцев, выступлений рок-групп, и прочего, и прочего, что будоражило кровь и не оставляло ни на секунду.

На вечере этом Игорь Кислов был без супруги, дело есть дело. За столом сидел рядом с Фадеевым и делал вид, что не понимает, о чем тот разговаривает с Кирхгоффом. Те болтали о какой-то ерунде, да и то урывками. В один из моментов Фадеев, извинившись, удалился, и вдруг оказалось, что баварец неплохо владеет русским. Больше того, выяснилось, что в баварцах он ходит тридцать пять лет, а до этого жил в Питере под фамилией Кирхов.

— Так вы русский? — уточнил Кислов.

— Немец, — ответил тот. — Но фамилия Кирхгофф в Советской России звучала неуместно, поэтому мы её подсократили.

— И как вам у нас сейчас? — спросил Кислов.

— В Баварии лучше, — сказал Кирхгофф. — У вас что-то налаживается, но это временно.

— В каком смысле?

— Откровенно?

— Если можно.

— Прихлопнут, — сказал Кирхгофф. — Кто же вам позволит развернуться? Вы, православные, для цивилизованного мира опасны и неугодны…

И вдруг воскликнул: «Вот так сюрприз, да это же господин Фадеев», после чего с криком «Браво» захлопал в ладоши, а вслед за ним захлопали и остальные.

На сцене в окружении молодых и уже не очень молодых кавээнщиков стоял Василий Гордеевич Фадеев, стоял в том самом черном ансамбле, который летом еще в особняке Гордеича, что в Ахунах, обнаружил и внес в протокол Андрюха Новиков. Да, да, именно те длинное пальто, шляпа-котелок, безразмерный зонт. А вот и кожаный мешок с клюшками для гольфа, один из кавээнщиков раздает клюшки членам команды.

Всё просто до безобразия, всего лишь театральный реквизит, никакой масонской мистики, когда клюшкой вдрызг расшибается череп приговоренного к закланию еретика. Или не расшибается? Или у масонов нет такого и в помине?

А потом пошел такой скетч, такой бурлеск, такое нагромождение остроумных нелепостей, что зал замер, душа в зародыше вырывающийся хохот, чтобы не пропустить ни слова, и лишь потом, когда исполнители начали кланяться, разразились аплодисменты. Надо признать, Фадеев в этом эпизоде смотрелся весьма неплохо. Кирхгофф и Кислов даже пожали друг другу руки, наш, мол, общий товарищ, победа, взаимные поздравления.

На сцену вышли постаревшие «Светляки», украшение «Данко», которые в хорошем темпе сбацали битловскую «Леди-мадонну». Без Джексона, Володи Захарова, они выглядели побледнее, но всё равно было очень хорошо, даже хрипатый Норман показал им большой палец, а следом за «Светляками» откуда-то сбоку выскочил маленький, задрапированный в свободный, перехваченный в поясе черный костюм и глухую черную маску с дырками для глаз и рта, человечек и сел посреди сцены, скрестив ноги калачиком. Тут же с микрофоном в руке вышел раздобревший Виктор Оя и густым своим голосом объявил:

— Бой без правил до первой крови. Маска вызывает желающих.

По залу прокатились смешки — какой же дурак после водяры пойдет принародно кулаками махать, а какой-то шутник крикнул:

— Витёк, не так зычно, сдуешь Маску-то.

А кто-то добавил томно:

— Растишкой его покормите, пожалуйста.

Хиляк в маске резко, по-птичьи повернул голову, и Кислов узнал Шубенкина. Какой же умник приволок сюда этого монстра?

— Раз желающих нету, на ринг приглашается лесник дядя Вася, — возвестил Оя. — «Засека», господа, потому и лесник.

Миновав зал, на сцену протопал мужик с бутафорским топором, в драном зипуне, треухе, с накладной бородой. Всё ясно, сейчас будет цирк.

Мужик погрозил Маске топором, жестом показал: вставай, мол, кинул зипун и топор на пол и пошел на Маску — здоровенный, с бычьей шеей, могучими ручищами, неохватной грудью. Шубенкин, играя, резвым колобком откатился от него, а этот здоровяк, вздернув бороду, пошел за ним гигантскими шагами, норовя наступить, но колобок попался резвый.

Вот подошел и сел на свое место Фадеев, спросил, нагнувшись:

— Узнал?

— Шубенкина-то? — шепотом ответил Кислов. — Василий Гордеевич, нужно остановить, он же убьет лесника.

— Нельзя, — сказал Фадеев. — Пари с америкосами. Этот лесник — чемпион по борьбе без правил Джошуа Браун. Да и условие сам слышал — до первой крови.

Пока они шептались, Шубенкин ловко вскочил на ноги, метнулся к Брауну, ударил в грудь открытой ладонью, после чего коротко поклонился и умчался в вестибюль. Его уж и след простыл, а здоровяк все еще стоял посреди сцены и тяжело поводил головой туда-сюда, но вот он зашатался, пал на колени, потом рухнул, едва не проломив доски.

— Всё нормально, всё нормально, — сказал Оя. — У дяди Васи после десятой кружки пива отказал вестибулярный аппарат, а потому наш вечер продолжит Крис Норман и группа «Смоки».

Пока он это молол, пятеро мужиков, улыбаясь направо-налево, унесли лесника, и у всех создалось впечатление, что ничего особенного не случилось, вот только непонятно было, почему при такой классной организации произошла глупая накладка. Цирк — не цирк, борьба — не борьба. Что тогда и зачем?

А тем временем в маленькой служебной комнатке с минимальным набором мебели: диван, стол, три стула, — некто нам пока незнакомый по фамилии Петров распекал переодевающегося Шубенкина за то, что тот сорвал тотализатор. Что, трудно было подыграть? Зачем сразу убивать, тут что мясобойня?

Шубенкин зыркал на него желтыми своими зенками и помалкивал. Петрова надлежало уважать, в российской сети он был первый человек. Честно говоря, и с улицы-то его, Шубенкина, подобрал именно он, пригрел, из массы кандидатов выбрал в качестве экспериментального экземпляра.

— Короче, Ася, — сказал ему Петров. — Припозорил ты наших американских друзей, недипломатично поступил, могут от нас и отвернуться.

— Ничего, будут уважать, — внезапно ответил Шубенкин. — Что мы перед ними на задних лапках стоим? Надоело. И вообще, мы сильнее.

— О-о, — сказал Петров. — Великодержавный шовинизм? Похвально. Ложись, Аскольд.

После этого он произнес некую ключевую фразу, заставившую улегшегося на диван Шубенкина замереть и закрыть глаза, и вернулся в зал на свое место рядом с американскими друзьями, с которыми Петров общался на приличном английском.

Глава 13. Пора заканчивать

Вечер закончился в полночь, служебные автобусы развезли гостей по домам, но «Засека» после этого не опустела, осталось где-то пятнадцать человек, тот самый узкий круг посвященных, ради которого и был разыгран этот спектакль. Из бывших членов «Данко» присутствовали Фадеев и еще двое неприметных мужичков, которые нынче проживали в Германии. По тугости мошны они крепко уступали Фадееву, сумевшему притереться к суровой российской действительности, но и эта мошна ставила их в золотую тысячу богатейших людей планеты. Об этом Кислову потихоньку поведал Фадеев. Кто его знает, Гордеича, может и приврал.

Из большого перешли в малый зал, где на столах стояли легкие закуски и вина. Тут оказалось, что иностранцы худо-бедно владеют русским. Многие на Кислова посматривали с любопытством, и Фадеев представил его как человека, которому можно смело доверять, тем более что ранее он работал в ЧК.

— Такой молодой, и в ЧК? — притворно удивился человек, разительно похожий на Павла Глобу.

— Чрезвычайка — она и есть чрезвычайка, как ни назови, Александр Викторович, — любезно ответил Фадеев и повернулся к Кислову: — Познакомьтесь, Игорь Анатольевич, это Александр Викторович Петров, один из трех китов, на которых держится наша ассоциация.

— Какая, простите, ассоциация? — пожав Петрову руку, уточнил Кислов.

Все удивились — как же так, главного не знать, а Фадеев сказал:

— Это моя промашка. Игорь Анатольевич у меня не просто правая рука и телохранитель, но и грамотный юрист. А юристы по матушке Гусыне самые твари. Въедливы, как понос. Я вам, Игорь Анатольевич, про ассоциацию потом объясню.

Все посмотрели на Кислова — обидится ли, но тот и глазом не моргнул, чем снискал если не доверие, так сочувствие.

Герр Кирхгофф подтвердил, что Кислов действительно грамотный юрист, внес в проект договора существенную поправку (этого не было, однако Игорь не стал спорить), так что тот российским официозом был подписан молча, но тут долговязый американец Льюис, привлекая внимание, постучал ложечкой по блюдечку и объявил, что раз так, то пусть юрист Кислов и обоснует причину смерти Джошуа Брауна.

Не успел Кислов удивиться, как за него вступился герр Кирхгофф, который напомнил, что в его замке та же самая Маска укокошила десяток бойцов фон Папмпуха и ничего, никаких обоснований не потребовалось, так что, ребята, со своим Брауном разбирайтесь сами. Тут же француз Форгерон бросил в пространство реплику, что пари есть пари, и коль уж проиграл, то плати, а не сваливай свои беды на других. Да ладно, сказал Фадеев, оформим как остановку сердца, с кем не бывает, давайте-ка лучше приступим к делу.

И, вот ведь поганец какой, заговорил на тарабарском языке, который в свое время не смог раскодировать дешифровальщик из Нижнего Новгорода. При этом он ехидно подмигнул Кислову, но тот и ухом не повел, будто так и нужно. В обсуждение включились другие, а Игорь (естественно, разговор этот записывался на диктофон) меланхолично жевал копченого угря, убирая с тарелки кусочек за кусочком, пока Фадеев не пихнул его локтем в бок и не прошипел: «Имей совесть, я тоже хочу». «Угу», — ответил Кислов и хотел было налить себе кока-колы, но Фадеев протестующее покачал головой и сказал: «После угря только сухенькое». Собственноручно налил в бокал светлого вина из оплетенной бутылки. Это был рислинг — мягкий, приятный, а вовсе не та кислятина, которой торгуют в магазинах. Выпив, Игорь почувствовал, что его тянет в сон, и понял — в вино что-то подмешано. Далее он отключился, и очнулся уже в сыром, пропахшем мышами подвале.

Раздетый до трусов, он лежал на деревянном лежаке, к которому был примотан бельевой веревкой. Рядом на таком же лежаке горой возвышался бездыханный Джошуа Браун все в том же маскараде лесника с прицепленной бородой, а вокруг стояли эти самые пятнадцать человек, перекочевавшие сюда из малого зала. Двое из них, Фадеев и Кирхгофф, были в черных пальто до пят, котелках, с клюшками для гольфа, другие надели куртки.

Было ужасно холодно.

— Василий Гордеевич, — сказал Кислов, дрожа. — Мы так не договаривались.

— А шпионить мы договаривались? — ответил Фадеев. — Зачем было переговоры записывать? Эти клюшки особые, ими можно в гольф играть, а можно до смерти забить иуду.

— Бывало? — спросил Кислов.

— Бывало, — согласился Фадеев.

— Могут хватиться, — сказал Кислов. — Все же видели, что я с вами остался.

— Мало ли в Пензе поутру трупов находят, — усмехнувшись, произнес Фадеев. — Кто с дыркой в боку, как тот ёжик, кто изувеченный, а кто и вовсе без головы — не поймешь даже чей. Или отвезли, скажем, человека к его дому, высадили на Кирова, а у самого подъезда шпана до смерти исколотила его палками.

— От палки и от клюшки разный след, — возразил Кислов, чувствуя, как наплывает тоска. — Кроме того, я могу себя защитить, с чего это вдруг какая-то шпана сумеет исколотить меня палками? Скорее, это я её отметелю за милую душу. Неувязочка, Василий Гордеевич.

— Уверяю вас, любезный Игорь Анатольевич, всё сойдется, — сказал Фадеев. — И следы сойдутся, и шпану поймают, которая во всем признается, а так как вы паренек накачанный, то пусть их будет, скажем, пятеро. Нам, татарам, всё равно. Какие-то просьбы перед смертью? Покурить? Может, женщину либо, напротив, мужчину? Передать что-нибудь тому же Новикову или Кузнецову? Либо сразу Уханову. Ну же, говорите, Игорь Анатольевич, не тяните волынку, спать охота.

— Глупая затея, — ответил Кислов, понимая, что еще чуть-чуть — и он сам, без всяких клюшек для гольфа отдаст концы от холода. — Лопатину уже всё равно, а у нас одни неприятности. Главное, что воз и ныне там.

— Закройте дверь, — сказал вдруг чернобородый Петров. — Пора заканчивать.

Прозвучало это как последний удар колокола. Лязгнула стальная дверь, теплее не стало, но исчез пронизывающий сквозняк. Вот почему пальто и куртки — эти сволочи специально открыли дверь на улицу.

— Вы уверены? — уточнил Фадеев.

— Вполне, — ответил Петров. — В конце концов, мне отвечать. Два трупа — это, знаете ли…

Прозвучало весьма двусмысленно, с намеком на надежду, однако в следующую уже секунду Кирхгофф, отбросив глухо стукнувшую о цементный пол клюшку, выхватил из-под пальто кинжал и, посмотрев в глаза Кислову, занес над заходившей ходуном грудью. «Черт, не хочу», — подумал тот и удивился тому, что ничего пока не произошло.

— Вы, — сказал Кирхгофф, передавая кинжал Фадееву.

— Извольте, — ответил Фадеев и ловко перерезал веревку, после чего помог окоченевшему Кислову сесть на жестком ложе, снял свое пальто, накинул на плечи.

Пальто было теплое, но Кислов никак не мог согреться.

— А ритуал? — спросил вдруг Форгерон. — Или посвящение завтра?

— Не всё сразу, господа, — сказал Петров, — не всё сразу. А, впрочем, что тянуть, давайте сейчас.

В Кислова, который после всех треволнений обмяк, влили стакан коньяку, и он совсем перестал соображать. Видел, что что-то с ним делают, поворачивая сильными руками голову то вправо, то влево, шепчут непонятные слова, заглядывают в глаза, отчего вдруг в памяти оживают старинные, не из нашего века картины, а гортанный язык той эпохи становится понятным, тот самый язык, на котором перед этим разговаривали посвященные, тот самый, черт его дери, язык, который не смог расшифровать дешифровальшик. Потом Петров как в масло всадил кинжал в грудь лесника и помазал вымаранным клинком лоб, глаза и губы зачуханного Кислова. Тот захотел сплюнуть, но ему жестом показали: не моги.

Над ним колдовали еще минут пять, а он безвольно думал: «Ритуалы, кровь. Язычники? Секта. Может, всё-таки масоны? У них во время посвящения вроде кого-то режут. Или не режут? Вляпался ты, браток, по самую сурепицу. Во имя чего? Во имя славного героя трудовых будней Уханова? Что есть наша главная цель и главная задача? Нет, не высадить на Марс нашего космонавта и не спионерить у американцев секрет вечной резины для покрышек. А главная цель и главная задача — это фуфло. Фуфло в собственном соку за рупь тридцать. Нету нынче ни цели, ни задачи, живи как хошь, надувай кого хошь, главное — греби к себе, три к носу, никто тебе пальцем не погрозит. Захотел в масоны и дуй себе в масоны, ежели пустят. Ну а уж теперь, раз пустили, жди перемен, это и есть мировое правительство. Что ни делается, всё к лучшему».

Вот так он успокоил себя, и к этому же времени закончилась и кампания, поименованная отчего-то посвящением. Что же это за посвящение, когда ты нетрезв и к тому же не знаешь, во что именно тебя посвящают?

Фадеев вновь налил вина из оплетенной бутылки, но на этот раз оно было красным, как кровь и вином не пахло. Впрочем, нет, выпив, он почувствовал его крепость и аромат. Даже водка после самогона кажется водичкой, а тут вино после коньяка.

Странное дело, он отрезвел, почувствовал в голове ясность, в членах резвость, захотел есть. В пальто было тепло, даже жарко.

— Теперь я кто? — спросил Кислов.

— Ученик, — ответил Фадеев.

— А вы с герром Кирхгоффом кто?

— Пользуясь терминологией Михаила Афанасьевича Булгакова, мы с ним мастера. Не напрягайся, Игорь, это не самая высшая ступень, зато почетная.

— Поэтому вы в пальто, а другие в куртках, — сказал Кислов.

— В чем-то ты прав, ученик, различие должно быть и в одежде, — ответил Фадеев. — Ну, ладно, хватит базарить, ты ведь хотел поесть. Вернемся к ужину.

— Последний вопрос, — поднимаясь, сказал Кислов. — Этого беднягу вы оставите здесь?

Кивнул на труп.

— Не домой же тащить, — в прежней уже своей хамской манере отозвался Фадеев. — Его найдут зарезанным где-нибудь на «Тропе Здоровья». Там часто режут.

Глава 14. Откровеннейшая чушь

Кузнецов сколько мог задерживал арест Егора Плетнёва, но дело было слишком серьезным, и на следующий день после убийства домашнее заключение сменилось камерой СИЗО, причем Сапрыкин, ехидствуя, настоял на камере самой вредной, где ожидала своей участи парочка педофилов-наркоманов.

Ребятишки эти с черепами неандертальцев тюремный опыт уже имели, а потому знали, как приструнить новичка из любимых народом органов.

Но всё по порядку. В камере было невыносимо жарко, поэтому ходили в трусах. Кроватью служил здоровенный, в треть комнаты, деревянный настил, на котором запросто уместилось бы десять человек. Ни матрацев, ни простыней, ни подушек не полагалось, спи так, а утром вместо зарядки выколупывай из себя занозы.

Прежде всего, сокамерники указали Егору его место — рядом с парашей. Тот пожал плечами и лег рядом с парашей, но оттуда так смердело, что он перебрался в угол к выходу. Э-э, нет, сказали педики, рекомендуем вернуться, иначе ночь длинная, всякое может случиться. Сегодня дежурит сержант Лавров, а ему по фигу, когда кто-то в камере орет. Они были огромные, эти неандертальцы, в тюряге занимались штангой, там же приохотились обходиться без женщин и уже не понимали, зачем эти бабы нужны, то есть повернутость у них была стопроцентная. Не перейду, хоть ты тресни, возразил Егор, который рядом с неандертальцами смотрелся подростком.

Они подошли, взяли его за руки, за ноги и, раскачав, перекинули к параше. Шмякнувшись о жесткий настил, Егор решил — хватит, после чего встал и ринулся на педиков, но вскоре понял, что силы не равны. Мышцы у ребятишек были железные, непробиваемые, реакция приличная, скорость тоже, руками махали, как бешеные, только уворачивайся, к тому же их было двое и оба работали слаженно. Короче, сломали они Егора, после чего наизмывались вдосталь.

Кто-то за дверью наблюдал в глазок за происходящим, похмыкивал, похохатывал, но и не думал пресечь. Именно это, что какая-то сволочь видит его унижение и позор, больше всего угнетало Егора. На чужой роток не накинешь платок, теперь всё Управление будет об этом знать, и в тюряге, куда его непременно упекут, тоже об этом узнают, и станет он, бывший чекист, который звучит гордо, предметом удовлетворения похоти для всякой тюремной швали. Только и остается что удавиться.

Потом он, скорчившись, лежал на заносистом полу у вонючей параши, а эти два слона, молотя погаными своими языками всякую похабень, резались в очко. Слава Богу, не приставали.

На обед дали жиденькие щи и кашу с растительным маслом. Поев, Егор забылся, а проснулся оттого что один из педиков мочился в парашу и брызги летели на него, на Егора, но теперь это было всё равно.

— Давай, сдобненький, — сказал ему второй слоняра ласково, — снимай трусики…

С вечера еще он задумал проснуться глухой ночью и по очереди передушить спящих извращенцев. Хороший каратист смог бы это сделать, не поднимая шума, но Егор, как оказалось, таковым не был, хотя и брал призы на татами. Силенок, что ли, не хватило одолеть двух уродов. Действовать придется аккуратно, пережимая сонную артерию, но тихо-тихо, чтобы не проснулся второй. О последствиях Егор не думал, желание было единственное: отомстить, покарать и тем самым очиститься от скверны. Так и так придется отвечать за убийство товарища, вот это получилось глупо и этому нет оправдания, а что двумя подонками на свете будет меньше, за это ему, Егору, должны сказать спасибо.

Ночью, однако, во сне к нему пришел Саня, сел рядышком, привалившись спиной к параше, и потирая белыми пальцами черную рану во лбу, сказал: «Не вздумай. Ты теперь зеленый братец, утром за тебя заступятся, а к обеду уже выпустят». «Тошно мне, — пожаловался Егор. — Такое унижение». «Главное, что жив, — сказал Саня. — Не ты блудил, так что греха на тебе нет. Жив и без нового греха — это основное». «Ты мой грех, — возразил Егор. — Как я мог?» «Опять же не по своей воле, — сказал Саня. — Кто заставил тебя это сделать, тот и выпустит тебя отсюда. Не волнуйся, я простил».

Егор проснулся с бьющимся сердцем и увидел там, где только что сидел Саня, бледное тающее облачко. «Значит, и правда был», — подумал он, не замечая яркого бьющего в глаза света. Охранники и не подумали на ночь выключить забранную решетчатым плафоном двухсотсвечовую лампочку…

В десять утра в кабинет Кузнецова вошел очень высокий статный человек лет сорока с красивым мужественным лицом и представился Башкировым Макаром Алексеевичем. Был он в длинном черном пальто с белым шарфом, в руке держал черный котелок, который смотрелся весьма странно, ибо не носят в наше время котелки. Последовав приглашению, сел на стул, выжидательно посмотрел на Кузнецова.

— Слушаю вас, — сказал тот.

— Видите ли, Юрий Николаевич, — произнес Башкиров внушительно. — У вас в застенках томится некто Плетнёв Егор Тимофеевич. Томится незаконно и незаслуженно, подвергаясь сексуальным домоганиям двух сокамерников. Будьте любезны, восстановите справедливость, я вижу — вы порядочный человек.

— Прежде всего, Плетнёв не томится, а содержится в обычном следственном изоляторе, ожидая начала судебного разбирательства, — ответил Кузнецов, сдержав улыбку. — Он взят под стражу не по чьей-то прихоти, а в соответствии с Уголовным Кодексом России, то есть законно и заслуженно. Про домогания сокамерников мне пока ничего не известно, а если вы считаете, что лично я могу восстановить справедливость и выпустить Плетнёва на волю, то вы глубоко ошибаетесь. Все факты против Плетнёва.

— Факты? — переспросил Башкиров. — Лично я оказался невольным свидетелем этого несчастного случая и никакой вины Плетнёва не вижу. Дело было так. Во время разговора с Лукичом Плетнёв вытащил пистолет, положил справа от себя и слева от Гуцало. Меня это удивило, но я подумал, что может у комитетчиков так принято? Давление, так сказать, на психику. А надо заметить, Лукич тогда был здорово выпивши. И вот, представьте, когда разговор был закончен, происходит такая трагедия. Гуцало с Плетнёвым встают, Плетнёв берет со стола пистолет, а пьянющий Лукич, споткнувшись, кубарем летит им в ноги. Отчего-то вдруг выстрел — и у Гуцало дырка во лбу. Жуть-то какая.

— Откровеннейшая чушь, — пожав плечами, возразил Кузнецов. — Пистолет всегда на предохранителе, к тому же оружие вынимают в крайнем случае.

— Так крайний случай и был, — подхватил Башкиров. — Мефодич полез драться.

— Какой еще Мефодич? — начиная терять терпение, произнес Кузнецов. — Вы же сами сказали, что вас удивило, когда Плетнёв вытащил и положил справа от себя пистолет.

— Вот видите, как оно вытанцовывается, — хлопнув себя по лбу, воскликнул Башкиров. — Выходит, я соврал, всё было так, как вы говорите. Мефодич, стало быть, полез драться, а Плетнёв вынул пистолет, снял с предохранителя и положил справа от себя. Так и запишите в своей драгоценной памяти, дорогущий вы наш Юрий Николаевич. К сему могу приложить опровержение соседки Логиновой, которая якобы наблюдала дуэль Гуцало с Плетнёвым. Соврала, ни шиша она не наблюдала.

После чего вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и припечатал перед Кузнецовым.

Кузнецов, у которого в голове произошло некоторое перемещение файлов, отчего из слов Башкирова выстроилась стройная картина никакого не убийства, а самого заурядного несчастного случая, к которому даже определение «небрежность» не подходило, вздохнул с облегчением и к полнейшему своему удовлетворению прочитал каракули Логиновой: «Испытывая угрызения совести, пишу опровержение своим показаниям по поводу вчерашней дуэли, которые являются домыслом. Про дуэль прочитала в романе, кажись, Донцовой, а может Лермонтова. Была буря, а когда буря — у меня то приливы, то отливы. Вышла на улицу-то, а там стоит человек, другой же человек лежит, вот и подумалось: ага. О чем написала вашему сотруднику, который приехал на машине. Состою на медицинском учете в психоневрологическом диспансере. Татьяна Логинова».

Итак, всё вроде бы встало на свои места, никаких проколов в объяснении Башкирова не было, а та чушь, которую тот молотил перед этим, начисто забылась, но что-то было не то.

— Ах, да, — вспомнил Кузнецов. — Как-то из головы вон, есть же признание Плетнёва. Неувязочка. И еще: вы-то с Мефодичем как оказались в квартире Лукича?

— Соседи мы, — охотно откликнулся Башкиров. — Частенько общаемся. Что касается признания Плетнёва, так его нету.

— Как же нету, когда оно лежит в столе Сапрыкина? — слабо возразил Кузнецов, у которого в голове опять началась какая-то путаница. — Ожидает, так сказать, приобщения к делу.

— Ошибаетесь, Юрий Николаевич, нету, — весело произнес Башкиров. — Мы же сейчас идем к Олегу Павловичу? Вот сами и убедитесь.

Кузнецова в этом странном визите ничего уже не удивляло. Ясно было, что Башкиров о происшествии на улице Марии Ульяновой знает много больше, чем он, начальник отдела. Откуда-то ему известно, что сокамерники дурно обращаются с Егором. Больше того, он запросто предугадывает, например, то, что они должны пойти к Сапрыкину. Именно Олег Павлович держит пока у себя все материалы по Плетнёву и именно от него зависит, как будет развиваться следствие, а это, простите, сведения закрытого характера. «Хотя, — подумал Кузнецов, — я же сам проболтался, что признание Плетнёва в столе у Сапрыкина, ожидает приобщения к делу. Башкиров мужик неглупый, вот и сделал вывод».

— Простите, а вы кто? — спросил Кузнецов. В принципе, вопрос этот он должен был задать еще в начале разговора, но почему-то не задал. — Что закончили, где и кем работаете?

— Закончил кафедру прикладных наук частного университета, — ответил Башкиров, вставая. — Работаю в частном же секторе советником директора. Пойдемте?

А на кой ляд тебе, советнику директора, Егор Плетнёв? — запоздало подумал Кузнецов, но озвучивать этот вопрос не стал. Мало кто в наше время будет заступаться за постороннего человека, вот и показалось странным.

Глава 15. Не темни, Андрюха

Далеко не всякий был вхож в кабинет начальника особого отдела, и Кузнецов ожидал, что Сапрыкин выскажется по поводу Башкирова, но тот, посмотрев на советника, ничего не сказал, а этак скучно воззрился на коллегу, как бы говоря: ну, излагай, а я послушаю.

Кузнецов начал говорить и сам себе удивлялся, до чего же складно получается, убедительно, веско, будто всю ночь репетировал. Понятно, конечно, что и сам не пешка какая-нибудь — начальник отдела, но перед этим сомнения были, ведь выходило, что пришел он выгораживать собственного подчиненного, который накуролесил так, что будь здоров. Поэтому, собственно, и от участия в расследовании отстранили, чтобы, выгораживая, не давил авторитетом на следствие. Про признание Плетнёва он специально не упомянул, думал, что Сапрыкин, ухмыляясь, вынет его из ящика и помашет, как флагом. Нет, не вынул, даже не заикнулся, а вот опровержение Логиновой сунул в ящик, после чего сказал Башкирову:

— Изложите, пожалуйста, в письменном виде, что на самом деле произошло в квартире Лукича. Коротенько, не особенно распространяясь.

— Коротенько не получится, — ответил Башкиров, вынимая из внутреннего кармана и разворачивая показания на трех листах. — Здесь всё подробно, без помарок, с подписью и датой. Вот они: подпись и дата.

Зачем-то показал пальцем.

— Руки уберите, — поморщившись, попросил вальяжный Сапрыкин. — Вы же не поломойка какая-нибудь безграмотная, культурный человек. Поди, дворяне в роду были. Были?

— Не без того, — вздернув подбородок, ответил Башкиров. — Но суровая действительность огрубляет, заставляет всем тыкать и показывать на предмет не лорнетом, а пальцем.

— Где-то я вас видел, — задумчиво проговорил Сапрыкин, и Кузнецов вдруг почувствовал, какой же он мужлан в окружении этих аристократов. — Не напомните — где?

— На Камергерском? — сказал Башкиров. — Правда, я там нечасто бываю.

— Я тоже, — произнес Сапрыкин, поджав губы. — Что ж, коли так, Плетнёва нужно перевести под домашний арест. СИЗО — это слишком, тем более с такими соседями.

Хитрец такой, забыл добавить, что камеру именно с этими педиками подбирал сам.

— Оформим как несчастный случай, не возбуждая уголовного дела, — подытожил Сапрыкин. — Вы как, Юрий Николаевич?

Обычно при посторонних таких заключений не делают, но вышло именно так, будто Башкиров и не посторонний вовсе. С другой стороны, какой же он посторонний, когда спас от тюрьмы невиновного?

— Обеими руками за, — ответил Кузнецов, у которого как гора с плеч свалилась…

Проводив Башкирова до выхода, он направился было к лифту, но, передумав, вернулся к дежурному офицеру на входе и спросил:

— Кто оформлял пропуск на товарища, который только что вышел?

— Я не видел, как он входил, — ответил офицер.

— Кто стоял до тебя?

— Я здесь с девяти утра и никуда не отлучался, даже по нужде.

— Ага, — сказал Кузнецов. — А потом удивляемся, что галоши пропадают. Ладно, замнем для ясности, я ничего не спрашивал…

У Новикова вчерашний день прошел под знаком похмелья товарищей по работе. Те как поправили с утра головы, так и сорвались с тормозов, ничего не хотели слушать. Особенно усердствовал Панкрат, которого на самом деле звали Павлом, считавший себя любимым учеником Тараса, хотя был на два года старше его. Естественно, как ученик он считал себя единственным преемником и наследником Тараса, а Андрюху в упор не видел, хамил, грозился спустить шкуру. Пришлось дать ему леща, потом другому, полезшему защищать Панкрата, потом третьему. Остальные лишь поворчали, но связываться не стали, поняли, что Новиков лишь с виду тих, может и рога обломать, если довести.

Дело это произошло в раздевалке, куда Новиков зашел всего лишь пристыдить коллег. Пристыдил называется, самому сделалось неловко: Панкрат наблевал в углу и сидел теперь хмурый-хмурый, двое других лежали пузом кверху на лавках, унимали кровь из носа.

— Вы уж, ребятишки, простите, что сорвался, — произнес Новиков, чувствуя, что переборщил. — Мне, может, тяжелее всех. Я ведь до сих пор Тараса вижу.

И рассказал о том, что как наяву видит эфирного двойника Тараса, который стоит на могиле, а до этого общался с двойником в церкви на отпевании и во время похорон. Страшное дело.

— Врешь ты всё, — угрюмо процедил Панкрат. — Чем докажешь?

— Пошли, — сказал ему Новиков. — Проверить пара пустяков. Ты спросишь у него такое, чего я не знаю, он ответит мне, а я тебе. Пошли все вместе…

За сутки двойник маленько поистрепался, поизлохматился, но всё еще имел приличный вид. На эксперимент согласился с радостью, так как в ходе его проведения планировал подпитаться от людей энергией.

Надо сказать, что после вчерашнего урагана кладбище выглядело неряшливо, но день выдался ясным, солнечным, и это как-то не замечалось. Где-то через полчаса двойник насытился добротной хмельной энергией, а коллеги убедились, что между ними и Новиковым действительно существует некто, обладающий знаниями и опытом Тараса Покровского. Это их не просто поразило, а заставило в корне переменить отношение к Андрею, особенно после того, как «Тарас» попросил признать его своим продолжателем. При этом Новиков, озвучивая, честно повторял не только каждое слово «Тараса», но и его интонацию. Получалось настолько похоже, что Панкрат, прослезившись, сказал: «Не могу больше, братишка. Верю, верю». И, сгорбившись, ушел. Естественно, это событие было щедро обмыто с одним, однако, условием: с завтрашнего дня на работе не пить.

Вечером Кузнецов уведомил его о том, что Егор находится в СИЗО, а назавтра ближе к обеду на своем БМВ прикатил на кладбище. Был он в гражданском, этакий крепкий качок, кабан, никто и не подумал, что это офицер ФСБ.

Подойдя к Новикову, сказал, что нужно переговорить и вернулся в машину. Вскоре Новиков присоединился к нему, БМВ тут же тронулся и помчался по Макеева к Шмитовскому проезду. Проехав чуть больше шестисот метров, Кузнецов свернул направо во двор, заглушил мотор и сказал:

— За Егора похлопотал некто Башкиров. Расскажи поподробнее, что с вами сделали на улице Марии Ульяновой. Клянусь, никто об этом не узнает.

— Ничего не сделали, — ответил Новиков.

— Не темни, Андрюха, — сказал Кузнецов. — Я еще в понедельник, когда Саня с Егором вернулись с Ульяновой, заметил, что они не в себе. Как зомби. Затем, вечером, это странное убийство в «Граблях». Теперь этот несчастный случай с Гуцало, прямо наваждение ка…

— Постой, постой, — перебил его Новиков. — Ты же вчера говорил про убийство. Была дуэль.

— В том-то и дело, что не было. Ошибался, — ответил Кузнецов. — Сегодня приходил некто Башкиров Макар Алексеевич и всё опроверг. Сапрыкин распорядился отпустить Егора, но вот что интересно. Когда я спросил у дежурного, кто подписал пропуск на Башкирова, тот ответил, что не видел, как Башкиров входил в здание. Между прочим, не заметить его трудно, это такой двухметровый гренадер, красавец, в черном пальто и котелке. А живет именно в том доме на Ульяновой, где тебя определили в Армию.

— Черное пальто и котелок, — пробормотал Новиков. — Как у Фадеева… Нет, в понедельник гренадера не было, это точно. Были Жабьев, Шубенкин и старый перец Корнеич. Так при чем здесь Башкиров, что за опровержение?

Посопев, Кузнецов четко и внятно произнес:

— Гуцало с Плетневым нашли Лукича в подъезде номер четыре в известном тебе доме на улице Марии Ульяновой. В этой же квартире на седьмом этаже кроме Лукича распивали спиртные напитки Башкиров и Мефодич. Мефодич полез на ребят с кулаками, и Егор острастки ради положил на стол пистолет, сняв с предохранителя. После разговора, который закончился мирно, ребята вышли из-за стола, Егор взял пистолет, и тут вдребезину пьяный Лукич спотыкается, кубарем летит ему под ноги, в результате случайный выстрел убивает Гуцало. Прямо в лоб.

— Всё гладко на бумаге, да забыли про овраги, — задумчиво сказал Новиков. — Представь себе это нагромождение глупостей наяву, проведи хотя бы следственный эксперимент. Нужно быть виртуозом, чтобы сшибить человека с ног так, чтобы тот попал из пистолета другому человеку в лоб. И нужно быть еще большим виртуозом, чтобы, падая, попасть кому-то не в ногу, не в пузо, а именно в лоб. Как говорит злой редактор Науменко: не верю. И однако же по теории вероятности именно глупости энд нелепости случаются чаще всего. А потому, как говорит мой друг и почетный бомж Никита: верю.

Помолчав, он продолжил:

— Стало быть, Башкиров — сосед Лукича, а Жабьев с Шубенкиным бывают в соседнем подъезде.

— В понедельник же Егор нарисовал какую-то схему, — вспомнил Кузнецов. — Я грешным делом подумал, что это схема сообщений между подъездами, но схема исчезла. А очень похоже, когда, знаешь ли, из квартиры в квартиру можно прошить весь дом. Или, скажем, не выходя на улицу, пройти из четвертого в соседний подъезд.

— Почему ты подумал именно про этот дом? — спросил Новиков.

— Они составляли отчет о проделанной операции, — ответил Кузнецов. — Гуцало, помнится, сидел за компьютером, а перед Егором лежала исчерченная бумага. Беру я её, стало быть, в руки и немедленно понимаю — она, схема. Будто кто-то подсказал. А исчезла потому, что Егор рисовал специальными чернилами. Между прочим, Егор утверждает, что в дом они не заходили.

Выдержав длинную паузу, Новиков произнес:

— Не хотел я тебе этого говорить, да видно придется.

И рассказал обо всем, что произошло в понедельник в квартире старого перца Кузьмича.

Выслушав его, Кузнецов сказал:

— Стало быть Гуцало с Плетневым чудили потому, что в чердаки им вмонтировали микрочипы. То есть, действовали по чьему-то приказу. Так?

— Похоже, — согласился Новиков.

— Но ты-то не чудишь.

— Пока да. А раньше, при прежнем чипе, бывало.

— Не знаю, кто они такие — Жабьев, Башкиров, Шубенкин, Лукич, — но всё это одна компания, — сказал Кузнецов. — Тут же Фадеев, Кирхгофф. Фадеева бы не мешало потрясти, у него, поди, кроме Москвы и Пензы имущества и за рубежом хватает. Но всё это люди не главные, наверняка есть какой-то босс, который может оказаться очень важной шишкой. А может, вовсе и не шишкой, в мировом правительстве, скажем, сидят люди, которых мы и знать-то не знаем. Но они назначают президентов и говорят им, что делать. Попробуй ослушайся.

— Ну, это, Юрий Николаевич, фантазии метафизиков, — улыбнулся Новиков. — Нет никакого мирового правительства, Глеб Павловский докажет это за пару минут.

— А господин Башкиров за одну минуту докажет, что нет никакого Глеба Павловского, — парировал Кузнецов. — И так оно и будет. Кроме шуток, Андрюха, кончай эту канитель с нищенством. Я понимаю, что доходно, понимаю, что светит халявная квартира в столице, но дожми, милок, это дело. Не ради Лопатина или Уханова, ради себя. Я же чувствую, у тебя есть какая-то сверхидея. Дожми, пока Жабьев не сделал из тебя второго Шубенкина. Егора, по-моему, они уже прибирают к рукам.

— Угу, — сказал Новиков, у которого никакой сверхидеи не было.

Глава 16. Не дрова везете

Вечером неожиданно позвонил Ираклий.

— Куда пропал, дорогой? — спросил он. — Как делишки?

— Ираклий, ты ауру видишь? — огорошил его Новиков.

— Сам нет, но существуют приборы, которые позволяют это делать, — ответил Ираклий. — А что?

— Я вижу. Также вижу эфирных двойников.

— Эфирный двойник покидает физическое тело в случае смерти, — сказал Ираклий. — Бываешь на свежем кладбище?

Проигнорировав вопрос, Новиков с гордостью продолжил:

— Сегодня обнаружил в себе новую способность: в одном случае из трех могу определить, кому принадлежит вещь. Кладешь на вещь пальцы, и перед глазами всплывает физиономия владельца. Или не всплывает.

— Поздравляю, — сказал Ираклий. — В тебе, Андрей, бездна талантов. Если не хочешь выступать в цирке, пойдем ко мне. Будешь прилично зарабатывать.

— Жаль, что один придурок выбросил вещдоки по делу Лопатина, — уныло произнес Новиков. — Вообще-то они из квартиры Дударева, но Дудареву явно не принадлежали. Может, они и к Лопатину-то никакого отношения не имеют, но всё равно жаль. Изящные вещицы, женские. Кубик и колечко с бриллиантом.

— Что? — переспросил Ираклий изменившимся голосом.

— Черный кубик с золотыми лунками и золотое колечко с бриллиантом, — ответил Новиков. — Как сейчас вижу.

— Короче, завтра в семь вечера к нам, — прежним своим веселым голосом сказал Ираклий. — Мы по вам соскучились, особенно Катя.

— Не по вам, а по вас, — поправил Новиков, отметив неожиданную реакцию Ираклия на кубик и кольцо.

— Как вас будет угодно, — сказал Ираклий.

— Не вас, а вам, — сказал Новиков.

Способность эта — определять владельца предмета — обнаружилась весьма неожиданно. Новиков взял на кухне нож, чтобы почистить яблоко, а перед глазами появилась ехидная харя хозяина квартиры — семидесятилетнего Нила Карпыча. Поначалу Новиков не придал этому значения, мало ли что в голову лезет, но вафельное полотенце в ванной вызвало к жизни лошадиное личико хозяйки — Маргариты Назаровны. Они, кстати, сегодня днем здесь побывали, нож был наточен, а полотенце только что из стирки. Да и под матрацем, чувствуется, шустрили, искали накопления постояльца. А замок не заменишь, тут же рев, по какому, мол, праву. Разочек поменял, так сразу обиды вплоть до выгона. Выгнать-то, конечно, не выгнали бы, где еще найдешь такого, чтобы помалкивал, когда хозяева каждый месяц внаглую увеличивают плату на триста целковых, то есть через десять месяцев получалось уже не четыреста, а пятьсот баксов, а еще через десять, если такими же темпами, шестьсот.

Разумеется, двум этим фактам материалист Новиков не придал никакого значения, мало ли какие рожи начинают мелькать перед глазами, но когда он взял в руки пластиковую свинюшку из квартиры Тараса, и в памяти немедленно возник Тарас, как-то призадумался, а потом начал экспериментировать. По всем статьям выходило, что с помощью микрочипа (а чего же еще другого?) он приобрел новую замечательную способность, которая чекисту страшно необходима. Правда, как показала статистика, срабатывала лишь треть попыток, так что первые три случая были продемонстрированы, чтобы показать — ты теперь это можешь, но и это было здорово. Потом, глядишь, разовьется до ста процентов.

Вот тут, а был уже десятый час, позвонил Ираклий, и Новиков, как мы помним, начал бахвалиться перед ним своими новыми талантами. Потом, положив трубку, он поругал себя, ведь никто за язык не тянул, однако поругал не сильно, поскольку хвастал-то не перед каким-то золотарем, а перед парапсихологом.

Итак, способности его значительно приумножились, и он мог теперь представить, до каких высот дошел Аскольд Шубенкин, у которого чип работал не один месяц. Немудрено, что ухитрился с пятого этажа исчезнуть незамеченным. Джеки Чан без всяких чипов на одной ловкости по стенам бегает, а этот шпендрик Аскольд в полтора раза меньше весит и в юркости китайцу фору даст.

В тот роковой для Германа Оскаровича день по одним ему видимым признакам Шубенкин безошибочно определил намерения Штольца, быстренько разделался с ним и его окружением, после чего исчез, умудрившись при этом подставить Новикова, который, как ему опять же было известно, должен явиться следом.

Что дело было примерно так, Новиков предполагал и раньше, но сейчас он был уверен в этом на сто процентов. Шубенкин был не просто боевой машиной, он был машиной мозговитой, искусной, по всем параметрам превосходящей умного тренированного человека. Победить его мог только профессионал такого же уровня, стрелять в него из базуки или танка было бесполезно — увернется, сволочь.

Но победить Шубенкина было половиной дела, неизвестно еще, каков из себя Жабьев, способный подчинить своей воле любого. А сколько их в несуществующей Армии, этих Шубенкиных и Жабьевых? Так что тут не половина даже дела, а дай Бог процентов десять. И против всей этой невидимой паутины стоят каких-то шесть человек, один из которых, Гуцало, уже лежит в морге, двое, Новиков и Плетнёв, мечены чипом, то есть себе не принадлежат, и в роковой момент будут делать то, что нужно кому-то неизвестному, хотя бы стрелять друг в друга, Игорек Кислов погряз в фадеевском бизнесе, а Кузнецов с Ухановым боятся любого косого взгляда. И это защитники справедливости. Смех, да и только.

Пора, однако, баиньки, завтра пятница — крайний день…

Нет, Юрок определенно псих. Опять примчался на своем БМВ, машет рукой — давай, мол, сюда.

Новиков посмотрел на часы: полдень с минутами, в час обед. Поскольку пятница, крайний день, народу сегодня побольше, недавно вот привезли замминистра, убитого в подъезде, было много крутых, которых он «крышевал», поэтому норма по сбору подношений, считай, уже выполнена. Позвав Панкрата, чтоб заменил, Новиков подошел этак лениво, сел в машину, сказал: «Ты, Николаич, учти. Здесь много лишних глаз, тебя со мной засекли еще вчера». «Читай», — Кузнецов сунул ему бумагу с обильным мелким текстом и рванул к Шмитовскому проезду.

Машину потряхивало, читать было трудно, но, черт возьми, интересно, хотя Новиков пару раз заметил, что не дрова везете, гражданин начальник. Это была распечатка отчета Игоря Кислова о вчерашнем вечере в «Засеке», посланного им по электронной почте. Разумеется, уже переведенного с зашифрованной абракадабры на русский. Судя по стилю, Игорь еще не вполне пришел в себя после вчерашнего.

Да-а, это уже было что-то. Обогнал Игорек, первым вышел на верхушку паутины. Стало быть, заместителя начальника ассоциации, как они себя кличут, зовут Александр Викторович Петров. А всего в верхушке паутины трое. По описанию ритуала посвящения Новиков не понял, куда же Игорек влетел. Сам Кислов склонялся к масонам, но смущало, что влетел он туда по пьяной лавочке, то есть на серьезную организацию не похоже. С другой стороны, куда уж серьезнее, когда по косвенным намекам члены её претендуют на мировое господство и терминология во многом соответствует именно масонской. И неплохо еще, что теперь Игоряха владеет тайным их языком. Вообще-то классно.

Читая, Новиков и не заметил, что машина уже стоит во дворе, а Кузнецов, иронически ухмыляясь, изучает его лицо.

— Мда, — сказал он и посмотрел на Кузнецова. — Ты чего щеришься?

— Не дрова везете, не дрова везете, — передразнил Кузнецов. — Вот именно дрова.

— Сам ты пень пнём, — огрызнулся Новиков. — Бумажку оставлю себе, перечитаю на досуге.

— Эй-эй, — запротестовал Кузнецов, видя, что распечатка безвозвратно уплывает в недра нищенской хламиды. — Мы так не договаривались.

— Еще напечатаешь, — ответил Новиков. — Вези назад, от тебя одни убытки.

— Минуточку, — сказал Кузнецов. — И что ты обо всем этом думаешь?

Новиков пожал плечами.

— А что тут думать? Ищи Петрова, где-то он точно светится. Эпицентр, я так понимаю, переместился в Пензу, ну а я пока буду действовать по мелочи: поболтаю с Егором, попробую выйти на Жабьева, на Башкирова. Лукича пришью к чертовой матери.

— Эй-эй-эй, поаккуратнее, — сказал Кузнецов. — Пришью Лукича, разошелся. Лавры Кислова покоя не дают? Ты лучше разнюхал бы, с какого он тут боку. Вообще, раз уж внедрился, выясняй иерархию. Про Петрова уже знаешь, это бугор, правда не главный. А вот на какой ступени стоят Жабьев, Башкиров, Лукич, Шубенкин? Кто между ними? Кто снабжает чипами? Видишь, как много интересного? А у тебя тупизна сплошная: пришью, замочу, ряшку начищу. Бык тупогуб, у быка губа тупа.

— Чья бы корова мычала, — ответил Новиков. — Лукич, между прочим, типичный наводчик. Шубенкин — каратель. Жабьев и Башкиров — их руководители, то есть рангу не шибко высокого.

— Жабьева не видел, а вот насчет Башкирова ты, брат, ошибаешься, — возразил Кузнецов. — Это, братец ты мой, глыба, монумент, памятник Маяковскому. Для такого и директором мясокомбината быть мелко. Вот, правда, подвирает порой. Несолидно как-то.

— Ага, — Новиков поднял палец. — Подвирает. Первый признак нечистой силы.

— Нет, Андрюха, никакой нечистой силы тут нет, — сказал Кузнецов. — Всё гораздо сложнее. Но недаром ведь говорят: там, где сложно, там тонко, а где тонко, там рвется. Поэтому в основе всего очень простые вещи, правда их нужно уметь разглядеть.

— Ну, ты сформулировал, — восхитился Новиков. — Прямо Карл Фридрихович Ленин.

Глава 17. Что ни делается, всё к лучшему

В семь вечера Новиков позвонил в дверь Арабесковых. Открыла сияющая Катя, позволила поцеловать себя в щечку, сказала: «Что ж ты пропал-то?». Потом, взяв у него розы, тихо прошептала: «Я всё знаю, мне Ираклий сказал». Сняв куртку, он остался в том самом сером костюме от Тараса, в котором обчищал казино.

Между прочим, чуть раньше, надевая костюм, он подумал о том, что как-то это глупо — обворовывать самого себя. Раз казино принадлежит Фадееву, а с Жабьевым они в одной связке, то зачем же Жабьеву разорять Фадеева с помощью Новикова? Впрочем, Фадеева и миллионом не разоришь, и сотней миллионов. Так зачем это фарисейство? Обогатить Новикова, чтобы покрепче сидел на крючке? Может быть, хотя он и нищенством недурно зарабатывает. Но может, всё гораздо примитивнее, и Жабьев чужими руками набивал свой собственный карман? А Тараса убрали, потому что чем-то стал неугоден, хотя бы тем, что во второй раз пошел в казино по личной инициативе, то есть не пожелал делиться с зеленой братией. Не пожелал же потому, что в свое время добровольно вышел из её состава и после этого отзывался о ней дурно.

Вот такие примерно мысли посетили Новикова в тот момент, когда он надевал серый костюм, но вернемся к Арабесковым.

Итак, Катя сказала, что всё знает, а Новиков, улыбнувшись, спросил, что же именно она знает, но она ему ответила «Потом» и, взяв за руку, отвела в гостиную, где восседал на диване принаряженный Ираклий. Вслед за этим она ускакала на кухню к Нине, а вместо неё с кухни приволоклась грозная бабуля.

— Привет, — воскликнула она этак по-шпански и с размаху плюхнулась на диван рядом с Ираклием. Что-то при этом отчаянно взвизгнуло.

«Боже», — подумал Новиков, а Ираклий сказал:

— Бабуся принимает био-астин. Помолодела лет на, э-э,…

— Просто помолодела, — отозвалась бабуля и уволоклась на кухню.

— Бабусю не узнать, — сказал Новиков, устраиваясь на её место.

— Перевоспиталась, — отозвался Ираклий. — Так вот, касательно вчерашнего разговора. Где, говоришь, были найдены этот кубик и колечко?

— При обыске на квартире у Дударева. Обыск проводился по случаю насильственной смерти Дударева.

— Да-да, читал в какой-то газете, — сказал Ираклий. — А сейчас, говоришь, они где?

— Да один урод выбросил на помойку, — ответил Новиков. — Теперь уже не найдешь.

— Что ни делается, всё к лучшему, — сказал Ираклий. — Представляю, что бы было, если бы их нашел не ты. Эти вещицы, Андрюша, принадлежат Кате.

— Постой-постой, — пробормотал Новиков, потирая лоб, так как вспомнил шаги убийцы, легкие, быстрые, шаги ребенка или женщины. Вот так поворот. — Она что, бывала у Дударева?

— Про этого человека нам рассказывал Лопатин, но ни я, ни Катя у него не бывали, — ответил Ираклий. — Кубик и колечко у неё пропали где-то в этот период, в смысле в тот период, когда мы узнали о смерти Адама Се…, э-э, Семена Адамыча. Взгляни-ка — этот?

Он вынул из нагрудного кармана черный кубик.

Новиков взял кубик, повертел перед носом и сказал:

— Один к одному. Принадлежит Катеньке Арабесковой.

Странное дело — ужасно приятно было называть её имя.

— Догадаться нетрудно, — произнес Ираклий. — Это чисто её игрушка. Меня обдирает в кости только так. Не понимаю, кому это понадобилось — подставлять Катю? Что бы было, если бы их нашла милиция?

— Сейчас такой бардак, что скорее всего ничего бы не было, потому что никого бы не нашли, — ответил Новиков. — Но если кто-то хотел её подставить, то мог оставить подсказку. А теперь, дружище, вспоминай, кого из этих людей ты знаешь. Попов, Жабьев, Башкиров, Шубенкин.

— Башкиров? — переспросил Ираклий. — Макар Алексеевич?

— Вот именно, Макар Алексеевич, — подтвердил Новиков, не подавая виду, что обескуражен.

— Башкиров, — задумчиво сказал Ираклий. — Человек-гора, творение Зураба Церетели. Появился в нашей студии года полтора назад. Студией мы называем школу по обучению основам парапсихологии…

Короче, школу эту или академия, одним словом частное семейное предприятие, Арабесковы открыли два года назад и с тех пор перестали считать копейки. Дело было весьма доходное, народ приходил денежный, но толковых среди них было мало, просто по пальцам можно пересчитать. Вот, к примеру, один молодой человек по фамилии Головастиков — этот с нуля за каких-то три месяца достиг таких высот, что впору тягаться с Мессингом, если бы тот был жив. Но потом пропал с глаз долой, похитив ряд редких, страшно дорогих пособий. Сволочь, конечно, порядочная, однако фантастических способностей. Были еще трое, подающих надежды, которые бы тоже далеко пошли, если бы не извечная наша нищета. Побросали. Башкиров — человек несомненно одаренный, при деньгах, вот только временем не всегда располагает, лучше даже сказать — всегда не располагает. Посидит маленько, послушает, поговорит с народом, и вдруг заторопится, начинает откланиваться. Платит, правда, исправно. Как-то при нем зашла Катя, так он немедленно с нею познакомился, наговорил кучу любезностей, принялся названивать. Время от времени посещает этот дом, делает подарки, а какой девице это не понравится?

— Что, и сейчас посещает? — не выдержав, спросил Новиков, в котором вдруг закипела ревность.

— Разумеется, и даже, пожалуй, чаще, чем некоторые, — ответил Ираклий, слегка улыбнувшись. — А что? Приятный мужчина, импозантный.

— Что-то Екатерину Борисовну я не понимаю, — сказал Новиков. — Сначала Лопатин, теперь всплывает этот Башкиров. Потом, глядишь, еще кто-то появится, о ком я не знаю.

— Красивая женщина всегда окружена мужчинами, — назидательно произнес Ираклий и, расхохотавшись, хлопнул его по колену. — Да ладно, шучу. С Башкировым ничего серьезного. Так на чем мы остановились?

Посерьезнел и сказал:

— А ведь накануне пропажи приходил именно Башкиров. Как-то из головы вон.

— Та-ак, — протянул Новиков. — А теперь опиши-ка мне этого Головастикова.

Ираклий раздумчиво, черта за чертой, нарисовал словесный портрет молодого человека. Новиков, слушая, согласно кивал, потом, когда тот закончил, сказал:

— Ну вот, а говоришь, что не знаешь Жабьева. Стало быть, настоящая его фамилия Головастиков. А имя, отчество не помнишь?

— Казимир, э-э, Иванович, — ответил Ираклий. — Нет, Петрович. Он ведь и текущую бухгалтерию прихватил со своими параметрами, а по памяти восстановить не могу, эта часть массива стерта. Странно, когда дело касается Головастикова и Башкирова, то подробностей нет, всё вокруг этих фамилий размыто, хотя память у меня профессиональная. Ты же знаешь, что основная информация записывается в подсознании, но не всякому дано им пользоваться. Мне дано и что же? Влезаю, а там пусто. Мистика.

— Мистика, — согласился Новиков, хотя ему, как чекисту, эти разглагольствования должны были показаться обычной болтовней замороченного оккультиста.

Как чекисту — да, а вот сидящий в нем зеленый брат подтвердил, что всё сказано правильно.

— Но фамилия-то не стёрта, — добавил Новиков.

— Оставим эти дебри, — сказал Ираклий. — Пойду-ка лучше на кухню, что-то наши дамы подзадерживаются.

Он ушел, а Новиков, не доверяя капризному подсознанию, записал в чекистский свой блокнот нужную информацию, в том числе пометки типа: «Не вербовал ли Башкиров в школе добровольцев в Армию?», «Башкиров, Головастиков — башка, голова, совпадение?» и т. п. К тому времени, когда он спрятал блокнот в карман и принял непринужденную позу, в комнату вошел Ираклий с солидным блюдом, на котором, обложенный овощами и зеленью, возлежал подрумяненный молочный поросенок. Следом за ним, сияя, как начищенный самовар, появилась Катя с большой салатницей, из которой горкой выглядывал оливье, далее шли Нина с дымящимися пельменями в супнице и бабуля с бутылкой коньяка на подносике.

Съесть всё это было невозможно, но главное — начать, как говаривал товарищ Горбачев, открывая закрома ушлым пришлым господам и доморощенным хитрованам…

К двенадцати ночи половина салата, поросенок и пельмени были съедены, коньяк и шампанское, привезенное Новиковым, выпито.

— Ты на машине? — во второй уже раз спрашивал Ираклий, но Катя говорила:

— Ну, Андрюшечка, ну, не надо, посидим еще.

И принималась щебетать о работе, которая ей активно не нравилась. Нашла время, глупенькая, придется отучать. Дома о работе вообще ни слова — это аксиома, это известно даже младенцу.

— Стоп, — сказал наконец Ираклий, у которого слипались глаза. — Никак до вас, молодежь, не достучишься. Сегодня Андрей спит у нас.

— Ура-а, — завопила Катя и пустилась в пляс.

Комнат у Арабесковых, напомним, было пять, Новикову постелили в гостевой, которая по обычаю пустовала и была завалена всяким хламом. Хлам унесли в лоджию, получилась очень уютная комната с двуспальной кроватью.

Когда все улеглись, в гостевую прокралась Катя и нырнула под одеяло к сонному Андрею.

— Нехорошо это, — сказал он.

Сна, естественно, как не бывало.

— Хорошо, дурачок, — ответила она. — Ты же этого хочешь.

— Хочу.

— Ну и?

— Нехорошо это, — сказал он. — Что Ираклий подумает?

— Хочешь свадьбы подождать? Так ведь неизвестно, как оно дальше обернется.

Разговаривали они шепотом, но Новикову казалось, что слышит вся квартира. Потом он подумал: «А что, в самом деле? Дети, что ли?»…

Потом уже, когда всё кончилось, он сказал с укоризной:

— Что же не предупредила, что я первый? Девочка моя, тебе, наверное, было больно?

— Ничего, — ответила она и поцеловала его. — Так будешь ждать свадьбы?

— Буду, — твердо произнес он. — А ты не против?

— Разве непонятно? — сказала она и, поцеловав на прощание, выскользнула из комнаты.

Утром он проснулся с ощущением чего-то очень светлого и хорошего. За окном нависло серое осеннее небо, голова после вчерашнего застолья была квадратная, живот не промнешь, так что и завтрак-то не полезет, но хотелось петь от восторга. Детство в тебе играет, сказал он себе и встал. Кстати, было уже восемь.

Арабесковы были людьми деликатными, сидели себе на кухне, пили кофе с тостами, намазывая сверху плавленый сыр «Хохланд». Вкусно пахло жареным хлебом.

— Встал? — сказал Ираклий. — Мы-то ранние пташки.

Катя послала ему воздушный поцелуй.

— Мне на работу, — ответил Новиков из коридора. — А вы что? Сегодня же суббота.

— Мы, чай, тоже трудоголики, — сказала Катя. — Иди быстрее, пока сосиски не остыли…

Сосиски, между прочим, были не сами по себе, а с тушеной капустой, как у нормальных людей. Это всякие там одиночки, спрятавшись в углу, жуют холодные сосиски и запивают кефиром, наживая себе язву, нормальные же, то есть семейные, питаются основательно. Так сказала Катя, когда Новиков, умывшись, присоединился к компании, в которой не хватало бабули.

— Намекаешь? — спросил он.

— Да пора уж, — ответила она, наполняя его тарелку едой.

— О-о, — сказал Ираклий. — Уже началось, уже наша девочка в семейном рабстве.

— Заметь — в добровольном, — добавила Нина.

Глава 18. Хочешь на меня поработать?

Поработал Новиков всего лишь минут пятнадцать, потом вдруг почувствовал удар в спину, укол и потерял сознание. Упасть ему не дали, подскочили двое в курточках и вязаных шапочках, не поймешь какого возраста, на рожу одинаковые, подставили ему под мышки плечи и поволокли к стоявшему у обочины серому Пежо. Вмешавшегося было Панкрата ловким ударом сшиб с ног вышедший из машины шофер, он же Егор Плетнёв.

Новиков очнулся в помещении без окон с тремя столами и тремя стульями у каждого из них. За одним столом со скованными руками сидел он, за вторым, у двери, какой-то человечек возился с ноутбуком, третий был свободен. Перед Новиковым на столешнице лежала его нищенская амуниция, включая бороду, сам он оставался в свитере и брюках.

Человечка он не знал, попробовал заговорить, но тот отводил глазки.

Попытался встать, тут же динамик рявкнул: «Сидеть!» Лязгнула заслонка, в стене открылась амбразура, в нее просунулось дуло автомата.

«Ну, влип», — подумал он.

В дверь стремительно вошел Сапрыкин в синем костюме, устроился за свободным столиком, спросил вальяжно:

— Удивлен?

— Простите, не имею честь быть знакомым, — сказал Новиков.

— Да ладно ваньку-то валять, — махнул рукой Сапрыкин. — Уж кто тут только из твоей Пензы не перебывал: и Загрицын, и Кислов, и Кузнецов. Я ж тебя, Андрюха, давно ищу, а ты от меня давно бегаешь. Ишь, вырядился. И много зашибаешь в нищих-то?

— Когда как, — скучно ответил Новиков, отметив это сапрыкинское «тут». Значит, они на Большой Лубянке. — А мы, простите, где? Я что, арестован? По какому праву?

— Три вопроса подряд, — сказал Сапрыкин. — А еще офицер ФСБ. Совсем на гражданке разболтался, Андрей Петрович. Мы всё там же, в Управлении. Позвать Кузнецова, чтобы память заработала?

— Я арестован? — повторил Новиков. — На каком основании?

— Пока не арестован, хотя оснований куча, — сказал Сапрыкин. — Одних только убийств на тебе, парень, вагон и маленькая тележка. Но мы пока пообщаемся между собой. Согласен?

— А этот? — Новиков кивнул на человечка, строчившего на ноутбуке, как пулемет.

— Протокол, — ответил Сапрыкин и, подумав, приказал борзописцу выйти.

После этого он встал, походил по комнате, сказал сам себе: «Чёрт те что намешано», — и спросил:

— Много сумел накопать?

— Вы о чем?

— Факты по делу Лопатина есть?

— Всё вокруг да около, — честно ответил Новиков.

— Замечательно, — сказал Сапрыкин. — В смысле отвратительно. Хочешь на меня поработать?

Логики в его словах не было никакой, лучше бы уж не комментировал. Новиков пожал плечами.

— Выбор такой: или работаешь на меня или, извини, в кутузку.

— А что нужно делать?

— Не совать нос, куда не просят, — ответил Сапрыкин и сел на свой стул. — Это первое. Ну и, разумеется, оперативные задания, то есть обычная работа чекиста.

— Можно вопрос, товарищ полковник? — сказал Новиков.

Сапрыкин важно кивнул.

— Дударев был вашим осведомителем?

Сапрыкин усмехнулся и ответил:

— Все в конце концов берутся за ум и начинают работать со мной.

— А вы знаете таких: Головастикова, Башкирова, Попова?

— Ты мне, парень, лучше ответь прямо: согласен? — сказал Сапрыкин. — Если будешь работать на два фронта, я не возражаю.

— А можно я убью Шубенкина? — этак тихонечко, кровожадненько спросил Новиков. — А еще Лукича и Головастикова. Также Башкирова — из ревности.

— Вот видишь, какой в тебе сидит маньяк? — назидательно произнес Сапрыкин. — Поэтому тебе непременно нужна крыша. А лучшая крыша — это я.

— Согласен, — с воодушевлением сказал Новиков. — А можно работать на три фронта? Нет, на четыре.

— Джеймс Бонд фигов, — проворчал Сапрыкин. — Только чтобы я был в курсе о каждом твоем шаге. А теперь весь этот сыр-бор оформим трудовым соглашением…

Зачем я ему нужен? — думал Новиков, идя вслед за тугошеим амбалом по гулким подвальным коридорам. Ничего толком не спросил, не запугивал даже, как будто для отчетности, для протокола — провели, мол, разъяснительную беседу с сукиным сыном таким-то, в результате чего сукин сын обещал стать примерным мальчиком. Трудовым соглашением можно подтереться, в нем нет даже паспортных данных, одна формальность. Ощущение такое, что Сапрыкин обязан доложить о проведенной с ним, Новиковым, воспитательной работе и подтвердить это соответствующим документом.

Тугошеий поднялся по лестнице, открыл замок ключом и выпустил Новикова в какой-то безлюдный коридор. Махнул рукой — туда. Новиков направился в указанную сторону и вскоре очутился в фойе. От стены отклеился Егор Плетнёв, подошел, улыбаясь.

— Я привез, я и отвезу, — сказал он…

На стоянке их ждал всё тот же серый Пежо-306.

С этим парнем было о чем поговорить, но прежде всего Новиков спросил:

— Давно на Сапрыкина работаешь?

— Первый день, — охотно откликнулся Егор, выруливая на Большую Лубянку и направляясь к Бульварному Кольцу. — Приперли так, что никуда не денешься. Ты уж извини, что ребята тебя усыпили. Тебя, слоняру, разве скрутишь?

— А вдруг бы сам пошел?

Егор хихикнул.

— Правильно думаешь, — сказал Новиков. — За какие грехи Саню шлепнул?

— Кабы знать, — Егор помрачнел. — Всё в тумане, а перед этим голос: приговор привести в исполнение. Это был суд, но чей и за что — не знаю.

Помолчав, он признался, что Саня к нему приходит каждую ночь, свихнуться можно.

— Это в тебе зеленый брат сработал, — сказал Новиков. — Когда приказывают, ты уже сам себе не принадлежишь. Первый чип, который мне, как и Гуцало, вставили без снадобья, покою не давал. В башке сидел какой-то фашист, который приказывал: «Иди убей этого, иди грохни того». Объяснял, как добраться, весьма подробно объяснял.

— Убивал? — спросил Егор.

— А куда я денусь? — ответил Новиков. — Но с чердаком творилось что-то неладное, хоть выкидывай. Пришлось чип изымать. А все потому, что без снадобья он встаёт криво, отторгается.

— Я помню — Саня жаловался, — сказал Егор. — Где тебе вынули чип?

— У себя дома один ветеринар. Потом Шубенкин его отправил к праотцам. Ты с этим поаккуратнее, мы теперь с тобой меченые атомы. И потом — его вынут, а он уже пустил корни, прижился. Аминь. Или в нем самоликвидатор, начнут изымать, а он бабах. Опять же аминь.

— Это что же, в любой момент может бабах? — забеспокоился Егор. — Едем назад, пусть Олег Павлович в нейрохирургию кладет, у него связи.

— Спокойно, — произнес Новиков. — Мы еще не знаем, зачем всё это. Вот когда узнаем точно, бухнемся Сапрыкину в ножки — спасай.

И, помолчав, неожиданно сказал:

— Так значит, четвертый подъезд? Разворачивайся на Марию Ульянову…

Оказавшись в знакомом дворе, где произошла трагическая дуэль, Егор запаниковал, не захотел вылезать из машины, говоря, что вовсе не собирался сегодня к Лукичу и что вообще это будет похоже на наушничество. Сам побоялся, так верзилу вместо себя науськал, ябеда такой. Новиков молча отодрал его от руля и выпихнул из машины.

В подъезд зайти не удалось, к домофонам никто не подходил, наконец откуда-то приплелся нетрезвый молодой человек с бритой головой и косичкой, сел на лавочку и уставился на чекистов.

— Здешний? — подойдя к нему, спросил Новиков.

— Ну?

— Голова не зябнет?

— Ну?

Взяв за шкирку, Новиков подвел его к двери, коротко бросил: «Открывай». Тот вынул электронный ключ, приложил к замку. Что интересно, даже не вякнул. «Завтра верну», — сказал Новиков, отбирая ключ.

Подъезд был чисто вымыт, наверняка жильцы доплачивали уборщице, но лифт всё так же не работал, теперь уже до первого ноября, о чем предупреждала бумажка над кнопкой.

— Может, ну её? — сказал Егор. — Башкиров же мне помог, я ему должен сапоги вылизывать, а не брать за горло.

— Оружие с собой? — спросил Новиков. — Сними с предохранителя и топаем. Какой этаж?.. Седьмой не десятый.

На седьмом этаже они остановились отдышаться, хуже нет драться или стрелять со сбитой дыхалкой.

На звонок никто не отвечал, значит Лукич либо пьянствовал у соседей, либо побежал за бутылкой. В казино идти еще было рано. Ну, нет, так нет. Новиков подергал за ручку, и дверь вдруг подалась.

Глава 19. Всех-то вы знаете

В крохотной захламленной двушке пахло вчерашним винегретом, капустной отрыжкой и почему-то перегаром, хотя никого не было. В одной комнате стоял стол с грязнющей скатертью, заваленный грязной посудой и объедками, на пропыленном телевизоре красовалась всё та же надпись «Закрыто на переучет», на полу валялись пожелтевшие газеты, скукоженные носки, диван был просижен до дыр. Во второй комнате, совсем мизерной, было лежбище Лукича. Судя по цвету простыней, он спал в замасленной телогрейке и перемазанных навозом сапогах. Одну стену целиком закрывал встроенный шкаф, куда всё пихалось без разбору и откуда добро это, жеванное, изгвазданное, вывалилось живописной горкой. Основной источник вони находился на кухне, где смердел каждый миллиметр. Помойка и есть помойка, здесь только крыс не хватало, но, судя по шевелению и попискиванию в углу, они просто спрятались.

— Не могу, — сказал Егор, которого мутило от ароматов. — Нету здесь никого, пошли отсюда.

— Постой, постой, — произнес Новиков, заглянув для проформы в туалет и ванную. — Не торопись. Ежели прёт перегаром, значит кто-то здесь до нас был.

Вернулся в коридор, проверил замок на двери. Тот был исправен и зафиксирован в открытом положении.

— Будем ждать, — сказал он и сел на продавленный диван.

Поворчав, Егор пристроился рядом.

Через пару минут Новиков сказал:

— Дважды я видел Лукича в казино, и оба раза он был одет весьма прилично, да и денег не жалел. К тому же был пьян в зюзю, а это тоже не бесплатно. Нас с Тарасом обул на сто двадцать тысяч баксов.

— Обыграл? — уточнил Егор. Всё правильно — в казино либо выигрывают, либо проигрывают, а иначе что там делать?

— Спёр выигрыш, — ответил Новиков. — Но здесь же бомжатник, здесь же жить невозможно.

— Пошли отсюда, — оживился Егор, которого подташнивало.

— Не столько Лукич нужен, сколько Башкиров, — в раздумье произнес Новиков. — Нечто прочесать подъезд? Будешь прочесывать, а Лукич прошмыгнет и запрется. И фиг откроет.

— Так лифт не работает, а мы всё время на лестнице, сказал Егор.

— А про тайные ходы забыл? — напомнил Новиков. — Которые ты рисовал спецчернилами. Вот по ним-то он и прошмыгнет.

— Да, слушай, — пробормотал Егор, потирая лоб. — Действительно, есть такая схема. Вот сейчас опять всплыла, будто кто-то подсказывает, приглашает… Андрей, боюсь — это ловушка.

— Боишься за Саню ответить? — сказал Новиков, поднимаясь. — Он бы ни секунды не раздумывал. Попробую угадать — вход из встроенного шкафа?

— Похоже, — не совсем уверенно ответил Егор, сверяясь с отпечатавшейся в памяти картой. — Да, да, точно.

— Топаем…

Барахло из встроенного шкафа пришлось выгрузить, после чего в глубине на гвоздике обнаружился фонарь, а потом и дверь в стене. Отворив её, комитетчики по очереди протиснулись в узкий переход, по которому хорошо было шнырять субтильному Шубенкину, но никак не Башкирову. Для Новикова он тоже был маловат, пришлось идти, нагнув голову.

Первым с фонариком шел Егор, уступающий Новикову в комплекции. Весьма скоро справа появилась новая дверца, но переход простирался дальше. За дверцей приглушенно бормотало радио.

— Открыть? — спросил Егор, взявшись за ручку.

— Только аккуратно.

Егор подергал, дверь не сразу, но подалась. Здешний шкаф был заполнен висящими на плечиках добротными вещами, почему-то только мужскими. Между костюмами и рубашками попадались мешочки с чем-то ароматическим.

Выглянув из шкафа, Егор зафиксировал, что комната пуста. Кстати, пуста была и квартира, между прочим трехкомнатная, в которой, судя по фотографиям и сертификатам на стенах, обитал широко известный в малочисленных кругах фокусник Сельдереев. На фотографиях Сельдереев лихо отсекал головы и протыкал шпагой внутренности почему-то только девушкам. Тут же они, девушки и Сельдереев, лучезарно улыбаясь, беседовали друг с другом, неизвестно только — до или после фокуса это было.

Что ж, вот тебе одинокий мужчина, а в квартире идеальный порядок. Не чета Лукичу. Правда, радио на кухне орет чересчур громко, но это понятно, это, говорят, отпугивает воров.

Следующая квартира, куда они попали из перехода, также была пуста, лишь слонялся по ней большой черный кот, весьма кроткий, который принялся тенью ходить за Егором, куда тот, туда и он. Квартирка была прелюбопытная, с каким-то магическим уклоном: на стене кадуцей, он же жезл Гермеса Трисмегиста, скрещенные кинжалы с грифонами на рукояти, комод заставлен оплавленными свечами, то тут, то там стеклянные пирмидки, а вот и пентакль, выгравированный на серебряном подносе. Здесь, разумеется, жила женщина, не старая еще, потому что на туалетном столике полно модной косметики, но тоже одинокая. Одна-одинешенька в двухкомнатных хоромах. Делать нечего, потому и вдарилась в магию.

В принципе, какая-то закономерность в этих сообщающихся между собой жилищах уже проглядывалась: жили тут одиночки, так или иначе повернутые на чародействе.

Дальше по левой стороне обнаружилась шахта с вертикальной лестницей, которая соединяла между собой этажи, но они продолжили исследовать седьмой этаж, надо думать уже перейдя в соседний подъезд. Вообще-то это очень плохо, но жутко интересно подглядывать в чужие окна или замочные скважины.

Впереди была пара дверей, и в первой же квартире их ожидал сюрприз — голая фигуристая дамочка, примерявшая соблазнительные прозрачные трусики. Услышав шум и увидев выглянувшую из шкафа рожу, она заорала так, будто её режут. «Што, дарагая?» — сказал грубый-прегрубый голос, но комитетчики, не дожидаясь, пока обладатель гортанного голоса появится в комнате, юркнули обратно.

Тут скорее всего в схеме имелась неувязочка — квартиру купили новые хозяева, а секретную дверь не заделали.

Слыша за спиною грохот и грозное «Зарэжу», комитетчики поспешили к шахте, спустились этажом ниже и притаились. Этот тип выбрался-таки в переход, присвистнул, пробормотал что-то и улез обратно. Теперь южная его голова сработает как надо, и бесхозную площадь займут ящики с китайским фейерверком.

Соседний подъезд они решили оставить на потом, а сейчас разыскать-таки Башкирова, если, конечно, он был дома. Скорее всего он там был с Лукичом. Теперь комитетчики действовали осторожно, в шкаф пробирался Егор и, не дыша, в щелочку обследовал комнату, потом, как ночная тать, действуя из-за угла, осматривал квартиру. И везде встречал какие-нибудь магические причиндалы, то есть первоначальный вывод о повернутости жильцов на чародействе подтверждался.

На четвертом этаже им повезло — они вышли на квартиру Башкирова. Человек-памятник, поигрывая густым своим голосом, вел с кем-то беседу. Ему отвечал то пьяненький тенорок, то мягкий вкрадчивый баритон.

Спаленка была такая же невеличка, что и у Лукича, в нее едва втиснулась громадная старинная кровать с гнутыми деревянными спинками. Другая бы Башкирова не выдержала. Непонятно было, как её сюда занесли. Между прочим, вокруг ни пылинки, шкаф почти пуст, за тюлем на подоконнике горшочки с цветами.

Голоса доносились из соседней комнаты, к этому же примешивались стук вилок по тарелкам, причмокивания, сытое отрыгивание. Время было обеденное, и Новиков понял, что голоден, а у Егора так вообще заурчало в животе.

Приложив палец к губам, Новиков вынул пистолет с глушителем, показал жестом, что берет на себя самого здорового, то есть хозяина, и, стараясь не скрипеть, направился в соседнюю комнату. Егор задышал в спину, спросил шепотом: «Стрелять можно?». В нем, недавно еще жалевшем Башкирова, проснулся охотник. Всё правильно, на задании и нужно быть не дичью, а охотником, вот только палить нужно с умом. «По команде», — ответил Новиков.

Паркет под ногами предательски скрипнул, и Андрей, наддав, этаким лихим ковбоем, на полусогнутых, пистолет у живота, заскочил в гостиную.

Реакция у сидящих за столом оказалась неоднозначной. Башкиров показал на Новикова пальцем и захохотал, Лукич подавился, принялся перхать, а Мефодич кулаком с зажатой в нем вилкой начал колотить его по спине.

— Вы, — Новиков дулом пистолета показал на Башкирова. — Перестаньте ржать и марш на кухню.

Башкирова зареготал еще более весело, потом вдруг посерьезнел и сказал:

— Вот так же, Егор не даст соврать, — кивок в сторону Егора, — он со своим напарником стоял передо мной, потом Гуцало выстрелил, поранил меня, но я так и не пригласил их сесть, стояли навытяжку. Ну а затем дуэль. Гуцало лежит в морге, Егора я вытаскиваю из кутузки, но вместо благодарности он приводит с собой ряженого Андрюху Новикова и спрашивает еще, можно ли стрелять?

Егор с Новиковым обменялись взглядами, похоже у Егора снова началась тихая паника. Да что с ним такое?

— Кончайте базарить, — грубовато сказал Новиков. — Говорят, идите на кухню, значит идите на кухню.

— Извольте, — Башкиров встал, направился в коридор, по дороге задел чугунным плечом плечо Новикова, чуть не отшиб.

Сам, кажется, ничего не заметил, но нет, оглянулся, подмигнул хитровато.

— В случае чего стреляй, — сказал Новиков Егору и направился вслед за гигантом.

Между прочим, комнат в квартире было три, нужно было сперва осмотреть квартиру, а потом уж разговоры разговаривать. Ошибка на ошибке, и всё потому, что операцию наспех и вдвоем не делают.

— Чистенько у вас, — сказал Новиков в спину Башкирову. — Взяли бы шефство над Лукичом.

— Бестолку, — отозвался Башкиров, заходя на кухню и усаживаясь за стол спиной к газовой плите, то есть добровольно забиваясь в угол и оставляя Новикову свободу действий.

Сев напротив, Новиков сказал:

— Арабесковых знаете?

— Ираклия Борисовича? — расцвел Башкиров. — Ну, как же, как же.

— Зачем подставили Катю?

— Не понял, — Башкиров сделался вдруг внимательным-внимательным, приготовился слушать. Актер погорелого театра.

— Кубик и сережку зачем сперли? А потом подкинули Дудареву. Заранее знали, что Дударева убьют?

— Кубик? — переспросил Башкиров. — Сережку? Да как же по ним найдешь убийцу? Вдруг они там сто лет валяются.

— Ага, валяются, — прицепился Новиков, смущенный последним замечанием Башкирова. — Откуда вам известно, что они валялись на полу?

— Ну, не знаю, — ответил Башкиров, — Раз подкинули, значит где-нибудь валялись. Если на видное место, Дударев бы их увидел, верно? И подумал бы: ага, подкинули, злодеи, что-то, значит, замышляют. Скорее всего, замышляют меня, Дударева, убить. После чего пошел бы на Лубянку и заявил. И Кузнецов, хороший, кстати, мужик, уберег бы его. Вот так-то, Андрей Петрович. А если вам не нравится слово валяются, то можно заменить на лежат и вопроса нет.

— Всех-то вы знаете, — пробормотал Новикова. — Меня, Кузнецова, Гуцало. Он что, вам представлялся?

— Я и Сапрыкина знаю, и Кислова, и Загрицына, и даже бомжа Никиту, — сказал Башкиров, с легкой насмешкой глядя на него. — Всё очень просто, Андрей Петрович. Память человека, в том числе и подсознательная, это та же база данных, что и в компьютере. Нужно лишь уметь пользоваться ею. Я умею, мне легче, а вы теряетесь в догадках: откуда этот паразит всё обо мне знает? От вас же и знаю.

— Значит, если я захочу в вас выстрелить, вы меня всегда опередите? — предположил Новиков.

— Конечно, — снисходительно ответил Башкиров. — И вот что я вам еще скажу: для вас Екатерина Борисовна — большущая загадка.

— На то она и женщина, — произнес Новиков, не особенно раздумывая над его словами. — Значит, не вы её подставили?

— Я похож на предателя? — оскорбился Башкиров. — Я, может, Екатерину Борисовну люблю не меньше вашего. Только она, душечка, предпочла вас, солдафона.

— Ну уж, солдафона, — сказал Новиков, смущенный его признанием. — Так это вы спровоцировали дуэль Егора с Гуцало?

— Сами, сами, — ответил Башкиров. — Я вам, Андрей Петрович, больше скажу: у Гуцало с головой было что-то не того.

Покрутил пальцем у виска.

В этот момент в гостиной треснул выстрел, потом еще и еще.

Глава 20. Прочь, прочь

— Сволочи! — с чувством сказал Башкиров и перевернул стол на Новикова.

Тот едва успел отпрыгнуть — боком, кубарем в коридор. Башкиров швырнул вослед табуретку, вышиб к чертовой матери стекло в кухонной двери, попал по лодыжке. Одним прыжком (когда только успел?) оказался рядом, занес ножищу, и тогда Андрей выстрелил. Пуля попала в горло, фонтанчиком брызнула кровь, но Башкиров по-прежнему был жив, только лишь отшатнулся от удара, отступил на пару шагов, потом вновь пошел, еще более решительно. Андрей выстрелил еще два раза, лишь после этого Башкиров, донельзя удивленный, осел на пол. Вторая пуля попала в живот, а третья в область сердца, на груди его начало намокать кровавое пятно.

— Дурак, — внятно сказал Башкиров, привалившись плечом к стене. Будто и не было этих ран, от которых принято умирать. — Меня же нельзя убить, ты что — не знаешь?

— Не знаю.

Новиков пальнул ему в лоб, и вновь произошло что-то странное: Башкиров укоризненно посмотрел на него и лишь затем обмяк, но глаза его были живые и будто бы даже насмешливые. Этакий веселый с прищуром взгляд. Правда, смотрел он в одну точку, и когда Новиков встал, он продолжал смотреть всё в ту же точку на стене, просто жуть какая-то. Сейчас встанет, весь окровавленный, погрозит пальцем и сделает очень-очень больно.

Прочь, прочь отсюда. Новиков поспешил в гостиную, к окостеневшему Егору, неотрывно глядящему на два навалившихся на стол трупа. Господи, кровищи-то вокруг, будто их резали.

— Ходу, — прошипел Новиков и, схватив Егора за руку, поволок в спальню. — Где пистолет?

— Не знаю, — инертно ответил Егор.

Новиков похлопал по карманам его куртки — ага, здесь, родимый.

Башкиров лежал всё в той позе, но смотрел уже на Новикова.

«Черт», — подумал Андрей, покрываясь испариной.

В шкаф он залез первый, открыл заднюю дверцу и услышал, что кто-то протискивается навстречу по узкому лазу. Донеслось приглушенное, сквозь зубы: «Зарэжу, сволочь. Будишь мнэ Дану пугать. Пагады малэнько».

Не хватало еще с ревнивым кавказцем связываться.

— Назад, через дверь, — прошептал он, выбираясь из шкафа.

Егор уже понял, понимающе кивнул. Его била мелкая-мелкая дрожь.

В коридоре, не удержавшись, Новиков вновь посмотрел на Башкирова. Тот уже как бы поднял голову и опять встретил его взгляд, а в гостиной вдруг что-то с грохотом упало.

Прочь, прочь.

Он и не заметил, как очутился возле двери, как открыл её. Скатился кубарем по лестнице, слыша за спиной дробный перестук каблуков и понимая, что кроме Егора топать некому, но кто его знает, кто его знает.

Очнулся уже во дворе и понял, что с комитетом надо завязывать. С такими нервами только коробочки клеить, а не путаные дела раскручивать. Откуда-то сбоку возник запыхавшийся Егор, процедил сквозь зубы:

— Ну, наделали мы делов.

Новиков огляделся, двор, слава Богу, пуст, даже этого лысого хмыря нету, и сказал:

— Значит, так, братан. Ежели спросят, то на нас напали, мы защищались. Волну пока не гоним, авось обойдется. А где, интересно, лысый?

— Нет никого.

— Двинули отсюда, сейчас курносый поднимет тревогу.

— Какой курносый? — спросил Егор.

— Голую дэвушку помнишь?

— Класс.

— Так вот, курносый — это её парень…

Вести машину Егор отказался наотрез, у него до сих пор дрожали руки, и место водителя занял Новиков. Представьте себе за рулем иномарки этакого дореволюционного дворника в драной шапке, с бородищей, усищами, в немыслимом зипуне, что вы о нём подумаете? Что этот чудненький папаша угнал машину. Естественно, первый же постовой его тормознул, затребовал права, но Егор с заднего сиденья слабым голосом спросил:

— Номера не видишь, козлик?

— Я тебе, обормот, покажу козлика, — разъярился постовой, который, понимаешь, нес службу не где-нибудь в теплом уютном офисе, а на улице, невзирая на всегда отвратительную погоду. — Ну-ка, оба из машины, живо!

И осёкся, так как перед носом его возникло удостоверение офицера ФСБ.

— Э-э, — сказал он. — А водитель с вами? У вас всё в порядке?

— Со мной, со мной.

Постовой козырнул, Новиков, посмеиваясь в усы, погнал машину вперед, но вскоре снова был остановлен, на сей раз экипажем ДПС. Ну, никак Андрюха-нищий не вписывался в образ добропорядочного водителя, хотя не нарушал, не превышал и не был пьян…

Кончилось это тем, что Егор сел-таки за руль, спросил стандартно:

— Тебе куда?

Вроде как оклемался. Вот только от чего: от того, что порешил двух негодяев или от того, что, очутившись перед домом Башкирова, вдруг запаниковал? Может, всё дело в этой его необъяснимой панике? Всё ведь шло хорошо, спокойно, пока Егор не выстрелил.

Ах, как хотелось Новикову узнать правду, но он решил не гнать лошадей, пусть успокоится, а там сам расскажет.

— Куда? — переспросил он. — А черт его теперь знает — куда. Поехали, что ли, к Тарасу, выпьем…

На квартире у Тараса Егор был впервые.

— Твоя? — спросил он, кивнув на висевшую в коридоре куртку с капюшоном.

— Чужая, — ответил Новиков, раздеваясь. — Жил тут до меня один длинный парень, друг Тараса, да сплыл.

— До тебя? — переспросил Егор. — Это что, теперь всё твоё?

— Моё, — ответил Новиков, проходя на кухню и вынимая из шкафчика початую бутылку коньяка. — Пить будем это.

— Везёт, — сказал Егор, подходя. — А я с мамой, папой. Они в одной комнате, я в другой, всё лучше, чем в коммуналке.

— Ты это к чему? — спросил Новиков, ломая в тарелку белый шоколад, из которого торчали крупные орехи.

— Двушка меняется на однокомнатную квартиру и комнату в коммуналке, — сказал Егор и, помолчав, добавил: — До сих пор ощущение, что за нами гонятся.

— Кто гонится, братец? — Новиков принялся открывать пресервы с малосольной форелью.

— Башкиров с этими двумя оглоедами, — ответил Егор и выдохнул, как перед прыжком в ледяную прорубь. — В Башкирова-то, поди, всю обойму выпустил?

– Да, такого мамонта завалить трудно, — сказал Новиков, разливая коньяк по стопкам. — Давай, чувачок, выпьем, а потом пообщаемся. Идёт?

— Идёт, — согласился Егор.

Ну вот, сам созрел. Бывает ведь и так, что от пережитого человек замыкается, слова клещами не вырвешь.

Егор выпил стоя, по-гусарски, крякнул вместо закуски и начал говорить.

Короче, двое этих орлов, Лукич с Мефодичем, какое-то время вели себя мирно, если не считать, что, съев маслину, каждый считал долгом кинуть косточку в Егора. Выхлебают по стакану водки, сожрут по маслинке, а косточку в Егора, да так метко, то в глаз, то в ухо, то в лоб. Но это ладно, не смертельно, всегда можно расквитаться парой ударов — под ложечку и в нос, чтобы умылись кровавыми соплями.

Однако, потом началось наваждение, как тогда, с Жабьевым, когда ни рукой не двинуть, ни ногой, а Жабьев делает с тобой, что хочет, и пуля Новикова летит мимо его черепа, и Шубенкин вдруг восстает из мертвых, одним словом — полнейшая чертовщина. Но здесь было малость по-другому, потому, наверное, что Жабьев всё-таки маг посильнее Лукича с Мефодичем, как бы те ни пыжились.

Руки-ноги, стало быть, онемели так, что пистолет чуть не выпал, а сами они, Лукич с Мефодичем, начали этак телепаться в воздухе, выходить из своих рамок, тянуться к Егору, не выходя из-за стола. Встали оба и тянутся, тянутся, Всё ближе, ближе, вот уже морды их гнусные рядышком совсем, прёт перегаром и гнилыми зубами, а у Мефодича на носу гнойный прыщ, который того и гляди лопнет. У Лукича же, вот страхи-то, зрачки вертикальными щелочками, как у кота. Пасти разинули, а оттуда змеи как высунутся, тут Егор, опамятовавшись, и начал стрелять.

Все эти дутые морды, прыщи, змеюки вдребезги, оттого и кровища по всей комнате. А эти уроды, значит, вернулись в человеческий облик, повалились на стол.

— Думаю, это было внушение, — выслушав его, сказал Новиков.

— А кровища? — отпарировал Егор. — Вот то-то. Давай теперь ты.

— И всё же, согласись, страх у тебя много раньше начался, — сказал Новиков. — А потому ты, Егор, стал сильно внушаем. Вот у меня никакой чертовщины не было, вполне нормальный разговор. Я и не собирался стрелять, но, сам понимаешь, обстоятельства вынудили, иначе бы этот мамонт меня затоптал.

— И всё?

— Всё.

— Хоть что-то выудил? — спросил Егор.

— Выудил, — вздохнув, ответил Новиков. — Садись, чего маячишь? Отдохни, потом на кладбище рванем, нужно с Тарасом пообщаться.

Видели бы вы лицо Егора, когда он услышал про Тараса. С таким лицом участливо переспрашивают: «На кладбище? Может, сразу в дурдом?»

Глава 21. Запчасти

Панкрат, дежуривший на золотом посту, то есть у ворот, сказал обрадовано:

— Ну, слава Богу, отпустили. Думал — всё, вижу в последний раз.

— Я и сам так думал, — ответил Новиков и потрепал его по плечу. — Не удивляйся, если я завтра и послезавтра не появлюсь. Обстоятельства, брат. Пойду переоденусь и схожу к Тарасу.

— Тебе не страшно? — спросил Панкрат.

— Что именно?

— Да вот, с мертвым общаться. И вообще. Мерси.

Последнее относилось к щедрому подношению, которое сунул ему в руку человек с очень знакомым лицом, частенько мелькающим на телеэкране. К сожалению, он не представился. Депутат какой-нибудь, или адвокат, или политолог.

— С живыми страшнее, — ответил Новиков и улыбнулся…

Но вернемся назад, в квартиру Башкирова, к тому моменту, когда из встроенного шкафа, пыхтя и грозясь, вылез грозный абрек, приятель голой Даны. Был он коренаст, с ручищами и ножищами борца вольного стиля, сквозь расстегнутую рубашку проглядывала мощная волосатая грудь, на которой болтался гладкий золотой крест.

Абрек этот, которого звали Вираб Гаспарян, слышал, как захлопнулась входная дверь, и прекрасно понял, что онанисты, за которыми он гнался, ушли так, что не догонишь, но возвращаться к Дане не спешил. В квартире было тихо, а значит безопасно.

Но, сделав шаг к коридору, он понял, что здорово ошибался. Ибо увидел в коридоре слоновьи ноги Башкирова, а потом, выйдя в коридор, и самого Башкирова. Тот был недвижим, однако глаза его были открыты, и это были глаза не мертвого человека. Не живого, и не мертвого. Рубаха в крови, во лбу дыра, горло прострелено, значит всё-таки дохлый. До бизнеса Вираб поработал в боевиках, повидал мертвых людей, здесь его было не провести, потом, насшибав бабок, переехал в Москву, купил квартиру, выдал себя за спортсмена Гаспаряна, но это уже так, к слову, главное же, что таких покойников он еще не видел. Смотрит, и всё тут.

Когда же он, тертый калач, обнаружил в гостиной еще два трупа, то понял, что пора делать ноги.

Именно в этот момент, когда он понял, щелкнул замок и дверь в квартиру открылась. В проеме возник худощавый молодой человек, который принялся принюхиваться и хищно поводить головой.

Вираб, который в юности занимался борьбой и запросто загибал салазки будущему чемпиону Гаспаряну, чью фамилию потом присвоил, этаким свирепым кабаном помчался на выход, понимая, что если юноша не освободит дорогу, то одним трупом будет больше, но в метре от худощавого вдруг потерял всю скорость, забуксовал, бешено работая ногами, потом, обессиленный, поводя боками, пал на колени.

— Ай-яй-яй, — сказал Жабьев, а это был именно он. — Насвинячил и дёру? А прибирать?

— Нэ я, — глухо прорычал поверженный абрек, мотая тяжелой курчавой головой. — Я тут случайно, гнался за грабитэлями.

— За грабителями, говоришь? — переспросил Жабьев, присаживаясь рядом на корточки. — Они что, здесь грабили?

— Нэт. Убивали. Грабили они мэня.

— Сядь, дорогой, — ласково сказал Жабьев. — Что ты стоишь на карачках, как баран? Опиши грабителей.

Гаспарян сел на пол. Ему было не грустно, нет, ему было тошно, так тошно, что хотелось выть. Какой-то дохляк заставил встать на колени, и ведь сил нету, чтобы размазать его по стене.

— Я их нэ видел, — ответил он. — Но они залэзли через шкаф.

— И сюда ты попал тоже через…, — подсказал Жабьев.

— Шкаф, — закончил Гаспарян.

— Бойся шкафов, — сказал Жабьев, как припечатал. Как клеймо поставил. — И катись-ка ты колбаской по Малой Спасской. Вон из белокаменной, шакал.

Не подумайте только, что автор какой-нибудь расист и с помощью персонажа расправляется с населившими Москву южными народностями СССР. За Жабьева автор не в ответе.

Гаспарян крабом выметнулся вон и спустя три минуты уже колотился в собственную дверь. Молча, не отвечая на расспросы белокурой Даны, собрал чемодан, покидал туда деньги и был таков. Как будто клизму вставили человеку, так торопился, знал, что страшный дохляк везде достанет, если ослушаешься.

Тем временем Жабьев, посвистывая, расхаживал по квартире Башкирова, этак небрежно, мимоходом наводя порядок. Там протрет стену особой салфеткой, там поднимет опрокинутый стул, там посыплет кровавое пятно специальным порошком. Перемыл посуду, пересадил трупы на диван, и вскоре квартира вновь блистала чистотой.

— Что же с вами, бедолагами, делать? — сказал он, усаживаясь напротив покойных своих товарищей.

— Вот ты, Макар Алексеевич, — обратился он к Башкирову, у которого глаза были пугающе живые, хотя и смотрели в одну точку. — Я знаю, что слышишь, так слушай младшего по званию. Сам же учил — не провоцируй, если не уверен, что сможешь остановить. Взять власть над зеленым братом может только тот, кто его принял в братья. То есть я, но никак не ты, Макар Алексеевич. Вот и просчитался, не смог остановить Андрюху. Андрей — это тебе не Егор, не шестерка, которую легко задурить. Скажешь, Егор тоже зеленый брат? Салага он, мальчонка на побегушках, наушник, временное явление в наших рядах. Так задумано.

Повернулся к двум другим и продолжил:

— Про вас, подмастерья, вообще молчу. Знаю, что подстрекали Плетнёва. Забыли, что в него звание чекиста вдолблено серпом и молотом? Пока еще из него этот чекист вылезет, глаза вытаращишь, ожидаючи. Думали в одиночку справиться? Справились, называется.

— Ладно, господа запчасти — он поднялся. — Нам с Корнеичем тут делать нечего. Придется отправлять в клинику к Анохину…

День сегодня был сумрачный, с леденящим ветерком.

Переодевшись в раздевалке, Новиков направился к могилке Тараса. Шагая по главной аллее мимо церкви, он вдруг вспомнил последние слова Башкирова: «Меня нельзя убить». Это что — повышенное самомнение или твердокаменное знание, уверенность, упертость? Может, Жабьев и это умеет? Потом он вспомнил про висевшую в коридоре куртку длинного, и вспомнил не только потому, что Егор обратил на нее внимание, а еще и по той причине, что в кармане её лежал наполовину использованный билет на десять поездок в метро. Последняя поездка датирована двадцать восьмым марта сего года, значит, в конце марта, начале апреля его не стало. Спросить о длинном у Тараса Новиков не успел, сам же Тарас ничего об этом не говорил, хотя что-то их связывало, квартировали они вместе. Вот тоже один из будущих вопросов, если от «Тараса» хоть что-то осталось.

Могилу сторожил огромный черный пес, похожий на того, кому Петрович выстрелил в зад, после чего еле унес ноги. Значит, удрал от омоновцев, черная бестия.

«Тараса» уже было не узнать, разлохматился, разъехался, потерял добрую половину, а то, что осталось, лучше бы не видеть.

Едва Новиков подошел, пес зарычал и оглушительно гавкнул.

— Гаврик, фу, — приказал «Тарас».

Голос у него был слабенький, слабенький.

Гаврик, рыча уже не так яростно, скорее для острастки, отошел, сел поодаль.

— Подкормись, — предложил Новиков «Тарасу», имея в виду свою энергию.

— Не помогает, — отозвался тот. — Чувствую, недолго уже, спрашивай быстрее.

— За что тебя убили? — спросил Новиков.

— Ты зеленый брат и должен знать, что так просто из братьев не уходят, — ответил «Тарас».

— Но я уже уходил.

— Ты не был посвящен в братья. Теперь ты брат и я вижу на тебе кровь. Кого убил?

— Башкирова, — ответил Новиков. — Следующим будет Жабьев, потом Шубенкин.

— Я просто ушел, и где я теперь? — сказал «Тарас». — А ты уничтожаешь сотрудников среднего звена и на что-то еще надеешься? Это банда, сударь, я уже предупреждал. Чертовщина, бесовство, рядом с которым даже сатанизм — невинные шалости младенцев.

— А что случилось с длинным, который жил у тебя? — спросил Новиков.

— Закатали в асфальт, — ответил «Тарас». — Я даже знаю, где.

— За что?

Новиков торопился, так как видел, что с каждым словом «Тарас» теряет часть своей эфирной массы, та отваливалась бесформенным комом, потом таяла.

— Хотел сдать хромоногого.

Вот оно — предсказание Редутова.

— Хромоногий в инвалидной коляске? — спросил Новиков.

— Да.

— Где его искать?

— Газетный переулок, — тихо-тихо ответил «Тарас» и развалился.

Гаврик тоскливо завыл.

«И половины не спросил, чего хотел» — подумал Новиков. Хотел было погладить пса, потерявшего друга, но передумал. Там такая хлеборезка, отчекрыжит конечность и не заметит.

У Гаврика вдруг начали наливаться кровью глаза, уши прижались к голове, обнажились здоровенные клыки и пошло этакое нагнетание экспрессии, когда в горле клокочет сдерживаемое рычание, а потом — раз — и приступ волчьего бешенства, когда от овечек остаются лишь рожки да ножки. Это в нем просыпался хозяин, цербер, теперь так просто к могиле не подойти.

Новиков поспешил прочь от греха подальше, ибо опять же некстати вспомнился Редутов с его предупреждением насчет собак и самолетов.

Глава 22. Как учили

Ожидая Новикова, Егор врубил тяжелый рок, но потихонечку, с учетом близости печального места. Когда Андрей, вернувшись, уселся рядом, спросил: «Ну, как „Тарас“?»

Вместо ответа тот вынул мобильник и набрал номер.

Сказал вполголоса:

— Где и когда?.. С Макеева… Желательно пораньше. Хорошо, едем.

Спрятав мобильник, повернулся к Егору:

— Дуй на Полянку. Ты со временем-то как?

— Мог бы сначала второе спросить, а потом уже дуй, — проворчал Егор, потом расплылся: — Пошутил я, товарищ капитан. В полном вашем распоряжении.

— Во-во, — согласился Новиков. — Поэтому дуй, Юрий Николаевич ждать будут…

Кузнецов в длинном черном пальто с поднятым воротником и в кожаной кепочке ждал рядом с метро. Поблизости с совочком крутился дворник в оранжевой куртке, прибирал окурки. Егор тормознул у тротуара, и Кузнецов шустро так, не по комплекции, юркнул на заднее сиденье. Егор тут же тронулся.

— Пристал, как банный лист, — сказал Кузнецов, снимая кепку.

— Я, что ли? — уточнил Новиков.

— Дворник, ети его за ногу, — ответил Кузнецов. — Мелет и мелет про свою родню. А они, восточные, как кролики.

— Куда? — спросил Егор.

— Сверни в переулок и паркуйся, — сказал Кузнецов. — Будем общаться по-шпионски, в машине.

— По-ухановски, — поддакнул Новиков, раздумывая, как бы поделикатнее сплавить Егора, но тот оказался молодцом, припарковав машину у тротуара, буркнул, что сгоняет за газетой, и оставил их одних.

— Не доверяешь? — спросил Кузнецов.

— Он служит у Сапрыкина, — ответил Новиков. — Правда, и я служу у Сапрыкина, но я-то другое дело.

— Ты — другое дело, — согласился Кузнецов. — То есть, как — служишь у Сапрыкина?

— Жизнь припёрла, — вздохнул Новиков. — Короче, дело такое…

И рассказал ему о визите к Сапрыкину, о посещении Башкирова, о разговоре с «Тарасом». Уложился в десять минут, а Егора всё не было.

— Газетный переулок, Газетный переулок, — задумчиво повторил Кузнецов. — Постой, там же Следственный комитет МВД. Под самым носом. Ну, нахалы. Что думаешь делать?

— Прочесать бы все дома от чердаков до подвалов, — ответил Новиков. — Там их кот наплакал. Но это нереально, а поэтому полазить бы по фирмочкам, этих гораздо меньше. Авось где-нибудь хромой и объявится. Короче, люди нужны.

— Остались ты да Егор, — Кузнецов почесал крутой лоб. — Ну, найдешь ты этого хромого, а с чем подъедешь? Извините, мол, но мне астролог предсказал вас бояться. Разрешите произвести обыск. А?

— Зачем же? — усмехнулся Новиков. — Установить наблюдение, кто приходит часто, кто редко, куда эти, кто часто, кроме Газетного переулка наведываются, короче, срисовать всю сеть. Если длинный хотел его сдать, то, значит, было за что.

— Это еще полгода псу под хвост, — сказал Кузнецов. — Не легче ли взять за гузку Фадеева и хорошенько потрясти?

— Давно надо, — подхватил Новиков, и в это время появился Егор с газетой.

Улыбаясь чему-то, сел на свое место, спросил:

— Ну что, совещание продолжается?

— Подробности у Андрея Петровича, — ответил Кузнецов. — Так, стало быть, действуйте, хлопцы. Ищите по фирмочкам.

— А полгода? — спросил Новиков.

— Что ж теперь.

— Можно мне? — сказал Егор. — Я тут пообщался с дворником. Нас ждут в Газетном переулке.

— С каким дворником? — нахмурился Кузнецов.

— Который вас, Юрий Николаевич, доставал у метро, — отозвался Егор. — Он вам про братьев, а вы слушать не хотите. Вам Андрей Петрович не рассказывал про Зеленое Братство?

— Поехали, — сказал Кузнецов. — Ну, Егор, ты даёшь…

Вывернув из переулка на Большую Якиманку, Егор погнал свой Пежо обратно к Боровицкой площади. Ехали молча, и слышно было, как у Кузнецова с Новиковым от натуги скрипят мозги. Егора в счет не берем, он свое дело сделал и знай себе крутил баранку, у этих же двоих сразу возникла масса вопросов. Например, кто перехватил телефонный разговор? Почему информатором оказался дворник да еще не русский? Не есть ли это провокация и стоит ли рисковать? С другой стороны, если не рисковать, то вдруг упустишь благоприятный момент? И так далее, и тому подобное.

В Газетный переулок они въехали со стороны Большой Никитской, тут же справа от желтой грязноватой стены отделилась худощавая фигура в коротенькой куртке с поднятым капюшоном, подошла к дверце Новикова. Лица в глубине отороченного мехом капюшона не было видно, но когда человек нагнулся, Андрей узнал Жабьева и распахнул дверь…

Дальнейшее странным образом стерлось из памяти, получилось так, что он открыл дверь Пежо и сразу очутился в большой комнате с экраном во всю стену и массивным столом, на котором стоял мощный компьютер. Он сидел в кресле, а рядом в таких же креслах угнездились Кузнецов с Егором, которые хлопали глазами, как дуралеи, которых в очередной раз объегорили. Видно, и он выглядел не лучше, Кузнецов, глянув на него, фыркнул. Жабьев устроился на стуле у стены и этак изучающе посматривал на них. Не хватало, надо полагать, хромого.

Для рабочего места, скажем диспетчерского, комната слишком велика, для конференц-зала мала и неудобна. Ни одного окна, единственная дверь (правда, дверь шикарная, двустворчатая, с вычурным орнаментом, в центре которого золотая корона), стены однотонно белые, таков же потолок, ничем не украшенный, только плафоны с лампами дневного света, пол покрыт линолеумом под дубовый паркет. Скучная неуютная комната с выдающейся дверью, которая, между прочим, открылась.

Итак, дверь открылась, и в помещение на инвалидной коляске, снабженной электромотором, въехал человек в свободном, скрывающем ноги парчовом халате ярко зеленого цвета с малиновыми лацканами. Он был красив, имел роскошную, до плеч, черную волнистую шевелюру, эспаньолку и мушкетерские усики. На улице этот красавчик несомненно обратил бы на себя внимание.

— Который Новиков? — спросил он неожиданно высоким сиплым голосом.

Мда, голос у него подкачал.

— Этот, ваше степенство, — ответил Жабьев, указав на Андрея.

— А Плетнев, надо полагать, вот этот, — красавчик подъехал к Егору, холеными, унизанными перстнями пальцами взял за подбородок, повернул голову туда-сюда, как бы прицениваясь, и воскликнул: — Да это же болван. И не лень?

Вынул из кармана надушенный платок, вытер пальцы. Егор втянул голову в плечи, затравленно посмотрел на Жабьева.

— Индуктор, ваше?ство, — сказал Жабьев, оставшийся сидеть на своем стуле. — Индуктор — он всегда болван, пока из него не вылепится нормальный контактер. Не будь Егора, и этих двоих здесь бы не было, ваше?ство.

— Отчего же? — спросил красавчик, переезжая к Кузнецову.

— Егор, объясни, — произнес Жабьев.

Егор, ухмыляясь, принялся рассказывать, как лихо он обвел вокруг пальца Кузнецова и Новикова. Придумал байку про дворника, будто бы тот связной, но главная подмога оказалась в том, что эфирный «Тарас» указал Новикову именно на Газетный переулок, то есть и усыплять не пришлось.

— Я бы тебе усыпил, — процедил Новиков, и красавчик немедленно подъехал к нему. — Разговор-то, выходит, подслушивал?

— Как учили, — ответил Егор, подмигнув ему. — В машине передатчик, у меня приемник, всё записано на микрокассету. Да не переживай ты так, братан, здесь нам будет хорошо.

Неизвестно почему, но после его слов Новиков подумал, а не ведет ли этот парень какую-то хитрую игру? Может, он умнее всех нас, вместе взятых?

— Хорошо? — сказал он, подыгрывая. — А ты-то, сволочь, откуда знаешь?

Сволочь — это, конечно, лишнее, но так оно получается убедительнее, сбивает противника с толку.

— Даром, что ли, нас в Зеленое Братство принимали? — мечтательно сказал Егор.

— Заткнись, дурак, — приказал фальцетом красавчик и отъехал к Жабьеву.

Свой разговор они не особенно скрывали, и из отдельных реплик можно было понять, что как материал гости худо-бедно подходят, красавчик ставит троечку, а Жабьев четыре с минусом, что Башкирову, конечно же, замены нет, даже Новиков не потянет при всех его сильных сторонах, но Лукича с Мефодичем они в сумме переплевывают. Троих потеряли, троих приобрели.

Нет, не то всё это было, не то. Какая-то мышиная возня, а не мощная организация, пустившая корни во всех странах мира. Новиков посмотрел на Кузнецова, тот посмотрел на Новикова, и оба пожали плечами. Только и оставалось, что встать, извиниться и уйти, поставив на таком многообещающем поначалу, но оказавшимся дутым расследовании крест. Не рисковать больше, не гоняться за голенастым Шубенкиным, оставить в покое Жабьева, Фадеева, Петрова, не подозревать оболганную Башкировым Катюшу, а поработать еще с полгодика в прибыльном нищенском бизнесе, сколотить нормальный капитал и умчать с Катюшей за океан, куда не дотянутся цепкие лапы аристократа от ФСБ Сапрыкина. Начихать на дурацкий этот договор, которым Сапрыкин, естественно, будет размахивать, как флагом.

Розовые мысли Новикова развеяло бурчание Кузнецова:

— Андрюха, ты задницу от кресла оторвать можешь?

Андрей поерзал и ответил:

— Нет, сэр. Пришпандорена намертво, сэр.

Красавчик с Жабьевым захихикали. Оказывается, они всё время наблюдали за гостями.

— Егор прав, — сказал красавчик. — Вам будет хорошо. Вместо телефона телепатия, вместо тележки гравиподушка. Мы используем самые новейшие технологии. Клей, который приклеил вас к креслам, мгновенно рассыплется, как только я нажму клавишу этого компьютера. В чем бич ваших ученых? Существуют поля, существование которых они категорически отрицают, а потому открыть никогда не смогут, кишка тонка.

Глава 23. Давайте уходить вместе

Подъехав к Новикову, красавчик спросил, как молотом по голове ударил:

— Ну что, верзила, готов переселиться в тело Башкирова?

— Мне и в моем хорошо, — ответил Новиков, у которого по спине пробежали мурашки. — А разве это возможно?

— Не ты первый, не ты последний, — красавчик звонко расхохотался. — Всего-то и делов пересадить головной мозг.

— А как же, простите, тонкое тело и прочая ерунда, которую не признают наши ученые? — подал голос Кузнецов. — Ну, пересадили мозг, и что?

— Согласен, без тонкого тела человека нет, — с интересом посмотрев на него, сказал красавчик. — Пусть тебя, толстый, это не волнует, тебя мы в Башкирова пересаживать не будем. А вот Андрюху в назидание переселим, чтоб не палил зря. Разумеется, вместе с мозгом в новое тело перейдет и вся система жизнеобеспечения, старая-то накрылась бардовой шляпой. Туда же переберется и тонкое тело, деваться ему некуда. Вот видишь, толстый, как мы с тобой во всем разобрались?

— Э-эх, — по-молодецки гаркнул Новиков, которому терять было нечего, и как наподдаст ногой по инвалидной коляске, благо вставать не нужно было.

Коляска накренилась, красавчик зашипел сквозь зубы, пытаясь поставить её на место, покраснел от натуги, но та всё же опрокинулась на бок. Он вылетел, запутался в халате, который оказался ему велик, встал на карачки, но опять грохнулся и завизжал:

— Эй, гусь лапчатый, живо ко мне.

Жабьев подскочил к нему, но красавчик уже вывернулся из халата, оказавшись маленьким, кривобоким, с короткими ножками, одна из которых была сантиметров на десять длиннее. Был он одет в белую маечку и кружевные панталоны с набитыми в них памперсами.

Гном не гном, лилипут не лилипут, уродец какой-то с чужой головой, к тому же злобный, обезумевший от ярости.

Принялся колотить Жабьева кулаками, но тот, даже не отмахиваясь, хладнокровно засунул его в халат, взял под мышку, легко, будто та ничего не весила, поставил коляску на колеса и водрузил уродца на прежнее место, то есть на возвышение, имеющее место на сидении кресла. Поправил полы халата, и вновь в коляске сидел человек нормального роста.

— В изолятор их, — скомандовал уродец и стремительно укатил в предупредительно открывшуюся перед ним дверь.

Жабьев подошел к компьютеру, нажал клавишу… и трое комитетчиков потеряли сознание…

Новиков открыл глаза. Он в одних трусах лежал на пружинящем белом песочке на берегу неподвижного озера, лежал на боку, уютно подсунув под щеку кулак. Жарило солнце, мимо, груженый сосновой иголкой, протрусил большой рыжий муравей, пахло хвоей и тухловатой водой. Там дальше, где-то в метре, начиналась пожухлая трава, а еще дальше стояли желтые стволы сосен. Промчался легкий теплый ветерок, и он подумал: «Господи, как хорошо-то».

— Эй, гамадрил, — дурашливо заорал Егор. — Хватит дрыхнуть, орехи поспели.

Подскакал, обдав песком, запрыгал вокруг на четвереньках, заухал. Уже искупался, трусы мокрые, волосы жидкими прядками, а глаза блаженные-блаженные. Чувствуется, отрывается парень на полную катушку.

— Где Николаич? — чванливо спросил Новиков, переворачиваясь на живот.

Если у них такой изолятор, то нехай подольше в нем подержат.

— Вон под кустами кемарит, — легкомысленно ответил Егор. — На работе не надоело.

— Ты это, — сказал Новиков, садясь и почесывая правый бок, по которому шлялась какая-то букашка. — Ты начальство не критикуй, начальство никогда не спит, оно отдыхает. Местность разведал? Большая местность-то?

— Солидная, — отозвался Егор. — А вон и Жабьев, чтоб ему ни дна, ни покрышки. Нигде от них покоя нету.

Жабьев подошел, сел рядом. Трусы на нем были обтягивающие, в цветочек, и, между прочим, был он пареньком весьма мускулистым. Имел шрамы на животе и почему-то спине.

— Ну, что придумали, мироеды? — ласково спросил Новиков. — Когда начнете вивисекцию?

— Да ладно, — хмуровато ответил Жабьев. — Кончайте издеваться.

— Что так? — Новиков встал, узрел орехи на лещине и ухмыльнулся: — Не наврал, пацан. Я думал — брешет.

— Ну, мужики, — раздалось из-под кустов. — Имейте совесть.

— Вставай, Юрок, — сказал Новиков. — Сейчас господин Жабьев объяснит причину своей мерихлюндии.

— Куда это нас угораздило? — пробормотал Кузнецов, поворачиваясь на бок.

— Так и не поняли? — спросил Жабьев, после чего поднял камушек и швырнул в озеро.

Пролетев метров пять, камень с глухим стуком ударил во что-то невидимое, срикошетил и, булькнув, под углом ушел в воду. «Не доплыл», — имея в виду себя, пробормотал Егор.

— Дом номер тринадцать о четырнадцати этажах по Газетному переулку, — сказал Жабьев. — А вы думали — Анапа?

И ровным бесстрастным голосом объяснил, что изолятор — это не просто место заточения, а прежде всего лаборатория, в которой всесторонне изучаются помещенные в неё организмы. Погодные условия при этом могут быть благоприятными, а могут быть и неблагоприятными. Песок, вода, сосны, даже орехи на лещине хоть и воссозданы искусственным путем, но ничем не отличаются от настоящих, то есть это не бутафория на съемочной площадке. Разумеется, в основе всего — оптическая иллюзия, но до такой иллюзии даже Голливуду с его триллионами расти и расти. После изолятора, буднично добавил он, неизбежна трансформация. Комитетчики насторожились.

— В каком смысле трансформация? — встрепенулся Кузнецов, который до этого сладко позевывал.

— Пересадки, доработки, пластические операции, то есть изменение качества организма и внешности, — ответил Жабьев. — Это уже сделает Анохин в клинике Сперанского.

— Очень интересно, — сказал Новиков. — А почему красавчику не сделают трансформацию? Он же тут самый главный?

Жабьев подмигнул, дескать — хочешь выведать побольше, так изволь, я тебе отвечу, хотя вряд ли тебе это пригодится.

— Его степенство не хочет лечиться в клинике, хочет жить без протезов и чипов, так мозги лучше шурупят, — сказал Жабьев. — Трансформация изменит его тело, его наклонности, его образ мыслей. Сейчас он одно целое с суперкомпьютером, а после трансформации потянет к плотским утехам, к ублажению утробы, к зрелищам и оргиям. Какой уж там супермозг, какие цели и задачи? Ожирение и смерть от какого-нибудь глупого СПИДа.

— Клиника Сперанского, клиника Сперанского, — в раздумье произнес Новиков. — Не та ли это, что рядом с институтом Склифосовского?

— Нет, это рядом с институтом Курчатова, — любезно отозвался Жабьев. — Поистине, лучшая клиника в мире. Там могут оживить мертвого и сделать его работоспособным. Что вы так на меня смотрите, Андрей Петрович? Я говорю про себя. Думаете, эти шрамы нарисованы фломастером?

— А что же тогда Башкиров, Лукич? — спросил Новиков. — Оживили бы лучше их, а нас отпустили восвояси. Или я что-то не понимаю?

— Не, ну правда, — ввернул Егор.

— Я был разрушен не до такой степени, — сказал Жабьев. — Не забывайте, что их убивали не простые люди, а Зеленые Братья, которые знают энергетические центры, как свои пять пальцев.

— Не знаю я энергетических центров, — возразил Егор. — Палил наугад.

— Наугад-то наугад, но точно по центрам, — произнес Жабьев. — Уж поверьте мне, юноша, я трупы исследовал тщательнейшим образом. Как видите, я отвечаю на все ваши вопросы, хотя и гад.

— Не будем отвлекаться, — сказал Новиков. — Мы всё как-то проходим мимо главного вопроса. Почему вы тут вместе с нами? Вас тоже ждет трансформация, любезнейший?

Жабьев кивнул.

— Любопытно, за что?

— С Башкировым прокололся, однако, — ответил Жабьев. — А главное, позволил вам, Андрей Петрович, надругаться над блистательным Маркелом Ромуальдовичем. Никто и никогда не видел его в панталонах с памперсами.

Странное дело, человек этот, палач и душитель, всё больше и больше начинал нравиться Новикову. Всегда ровен, из берегов не выходит, а главное — уже наговорил столько, что поневоле призадумаешься, а не переметнулся ли он к нашим, чуя, что земля горит под ногами? Или это какая-то игра? Помнится, совсем недавно Егор тоже вел хитрую игру, вроде бы предал, но вроде бы и не придавал, поскольку вывел напрямую на хромого, однако больше всё-таки предал и тем не менее наравне со всеми ожидает трансформации. То есть, привилегий-то никаких.

— За вами, Зеленые Братцы, не уследил, — продолжил между тем Жабьев перечислять свои проколы. — Чекисты в вас пересилили, то есть профессиональная закваска оказалась крепче магического зелья. А так не должно быть. И еще одно «но», которое, пожалуй, поважнее надругательства будет. Мы начали стремительно терять потенциал. Башкиров с Лукичом и Мефодичем превратились в алкоголиков, Аскольд вырождается в злостного убийцу, а меня тянет пофилософствовать и повыть на луну. Есть, есть какой-то подводный камень во всей этой идее.

— Какой идее? — немедленно спросил Кузнецов, который давно уже перебрался поближе.

Жабьев в ответ усмехнулся.

— Короче, ничего хорошего в этой трансформации нет, — сказал Новиков. — Где здесь выход, мил человек? Здесь дурно пахнет.

Жабьев с любопытством посмотрел на него.

— Серьезно, давайте уходить вместе, — предложил Новиков.

Глава 24. Побег

— Делайте как я, — сказал Жабьев. — Особенно вы, — добавил он, посмотрев на Кузнецова.

Кузнецов усмехнулся.

— Вы не посвящены, и вам будет труднее, — объяснил Жабьев, после чего направился туда, где кусты росли почаще и погуще.

Подождал, пока подойдут другие, показал жестом, что этот куст нужно выдернуть.

Не так-то это оказалось просто, мешали корни, которые сплелись с другими корнями, но минуты через две, оставив в песке быстро осыпающуюся яму, куст был извлечен из песка. Жабьев застыл, наблюдая за ямой, и как только на дне её появилась, а потом начала вспучиваться черная пленка, спрыгнул вниз, погрузившись сразу по пояс. Махнул рукой — давайте за мной — и провалился с головой. Следом за ним в яму прыгнул Егор, потом Кузнецов, который немедленно застрял и начал извиваться, понемногу проваливаясь. Новиков встал ему на плечи. Оба ухнули в какую-то темную, воняющую жженой резиной, покрытую скользкой жижей клоаку. «Сюда» — раздалось справа, и они, оскальзываясь, побрели на голос. «Быстрее». Поднажали. Впереди, чмокнув, открылся люк, Жабьев по-молодецки юркнул в него, за ним последовал Егор, потом Кузнецов, который, опять застрял, но ненадолго, как смазка сработала жижа.

Спрыгнувший последним Новиков едва не угодил на Юрка, который сидел на полу и растирал ушибленную пятку. Сиганули они с трехметровой высоты.

Жабьев, прислушивающийся к звукам за дверью, подошел, взял за пятку, резко с хрустом повернул, потом наложил ладонь, унимая боль. Объяснил шепотом, что лодыжка была выбита, далеко на такой не ускачешь.

Комната эта, освещенная хилой люминесцентной лампой, была наполовину заполнена стеллажами с какой-то непривычной для глаз аппаратурой — прилизанной, с черными непроницаемыми экранчиками, клавишами и парой кнопок. «Мэйд ин Джёмени, — сказал Жабьев. — Поставлено герром Кирхгоффом по заявке мистера Фадеева. Спецгенераторы для воздействия на прочипированных сапиенсов». «В смысле?» — уточнил Новиков. «Скоро всех сапиенсов прочипируют — ответил Жабьев. — Впервые слышите?» «А-а, вы про это». Жабьев приложил палец к губам, потом сказал: «Пошли, господа».

Дверь он открыл как-то не по-людски, щелкнул пальцами, и готово. Ясно было одно — Жабьева им послало провидение.

Коридор был пуст, где-то разговаривали, где-то играло радио, вот раздался звук шагов, потом хлопнула дверь и вновь мужские голоса за стеной, радио. Жабьев пошел вперед стремительно и бесшумно, пропустил одну дверь, другую, а следующую вновь открыл хитрым способом, то есть без ключа. Скрылся за нею. Новиков, замыкая разномастную процессию, зашел в комнату последним, тут же Жабьев включил свет. Это была кладовка, набитая одеждой на разные вкусы и пристрастия.

Между тем жижа подсохла и превратила их в маскирующихся под окружающую местность морпехов. Окружающей местностью было болото.

— Помыться бы, — мечтательно произнес Егор, но Жабьев его успокоил.

— Самое то, — сказал Жабьев. — Оденем униформу и никто не отличит от лаборантов. Они у нас все такие чумазые…

В желтой с зелеными разводами униформе они беспрепятственно преодолели коридор и по тесной винтовой лестнице спустились на этаж ниже. Здесь, на лестнице, Новиков спросил у Жабьева, не на них ли работает Сапрыкин, и получил утвердительный ответ. Всё понемногу становилось на свои места, одно дело предполагать, совсем другое иметь четкое подтверждение.

Пока что никто их не хватился, и это было странно, в изоляторе должны были быть камеры наблюдения.

— Фантомы, — коротко сказал Жабьев, уловивший своим невероятным внутренним слухом этот неозвученный вопрос Новикова.

Ну да, подумал Новиков. Там, где оптические иллюзии, почему не могут быть оптические двойники?

Коридор этот был короток, может быть метров двадцать — двадцать пять в длину, но в нем постоянно находилось с пяток сотрудников, которые, снуя из комнаты в комнату, сменяли друг друга и создавали имитацию бурной деятельности. Вот сзади, обгоняя передвигающихся стайкой беглецов, кто-то мощно вымахнул на стену, пробежал по ней, держась параллельно потолку, соскочил на пол и юркнул в дверь.

Жабьев через плечо оглянулся на Новикова и лукаво улыбнулся: вот, мол, тебе ответ, как Шубенкин спустился с пятого этажа. Сбежал, да и всё. Нет, у этих ребят было чему поучиться, ведь всё это не кинотрюки, а реальность.

Новиков вспомнил рассказ очевидца о том, как в пятидесятых годах тренированный чекист гнался за сбежавшим зеком и загнал его на крышу пятиэтажного дома. Тому деваться было некуда, спрыгнул и, гася скорость, кубарем покатился по траве. Чекист вгорячах тоже сиганул, тоже покатился кубарем, но не встал, помер, а зек даже не оглянулся, упорхнул, только его и видели. Значит, могут люди.

Сверху донеслись слабые крики, и Новиков понял — фантомы приказали долго жить.

Жабьев наддал, опрокинув по пути какого-то здоровяка гораздо выше и в два раза толще себя, что выглядело совершенно противоестественно, вырвал с корнем дверь с надписью «Вентиляционная камера», загремел в темноте чем-то железным и призывно махнул из дверного проема рукой.

Егор заскочил в темноту первым, Кузнецов вторым, а вот Новикову пришлось задержаться.

Кто-то сзади повис на нем, обняв за талию, кто-то оседлал, вскочив на плечи и пытаясь ногами пережать сонную артерию. Освободиться от этого груза было делом плевым, но пока он тратил на это драгоценные секунды, коридор оказался наводнен возбужденным народом, который вышел на шум. К счастью, это была ученая братия, знатоки анатомии, физиологии и оптики, ни бельмеса не соображающие в рукопашном бое. Однако среди них были несколько подонков типа Шубенкина, те, на ком ученые оттачивали своё инфернальное мастерство. Их можно было узнать по странным ящероподобным движениям и кровавым глазкам, именно они и пытались задержать Новикова.

Итак, он сбросил с себя двух «аскольдов», они же, отскочив от линолеума, как мячики, вновь пошли в атаку, смущая и путая мысли незаурядным гпнозом. К ним присоединились остальные «аскольды», теперь их было пятеро. Время для Новикова, как для всякого опытного бойца, послушно замедлилось, отчего он мог схватывать сразу всю ситуацию, а не какие-то урывки. Вот уже, кстати, и охрана появилась — с шокерами и горбатыми автоматами, которые снаряжаются сетями и усыпляющими пулями, но она еще была далеко, метрах в десяти.

Новиков двинул в челюсть прыгнувшего на него «аскольда», еще одного уложил ногой, после чего заскочил в тесную комнатерку и рыбкой, головой вперед, сиганул в ощерившийся рваными краями (вот что «с мясом» выдрал Жабьев — метровое звено воздуховода), уходящий в цементный пол жестяной желоб. Метра через два тот пошел на изгиб, и Новиков, который обжег ладони, пожалел, что не спускается вперед ногами. Было бы удобнее, но тогда бы не успел.

Всё, изгиб кончился, дальше он побежал на карачках. Следовало спешить, сзади наседали шустрые «аскольды», в силу своей миниатюрности более приспособленные для лазания по вентиляции. Нет, всё-таки головой вперед — это было правильно, желоб не настолько широк, чтобы в нем разворачиваться.

Еще один перепад на два метра и опять, к счастью, вниз, энергичная пробежка на зудящих коленях и ладонях — и вот он, долгожданный выход.

Едва Новиков выбрался наружу, Жабьев захлопнул заслонку, закрыл её на задвижку и включил вентиляцию. Из желоба донеслись возмущенные крики, мощные вентиляторы поволокли «аскольдов» назад.

Они находились в подсобке с узким пропыленным окном, сквозь которое брезжил тусклый свет.

Замок здесь был старинный, ржавый, и на магические пощелкивания Жабьева в отличие от его электронных собратьев не реагировал, зато не устоял против кривого гвоздя, подобранного с пола Кузнецовым. Несколько выверенных движений, и Юрок открыл дверь, после чего этак снисходительно посмотрел на Жабьева. В каждом деле главное что? Концовочка.

Дверь оказалась рядом с мусоропроводом, чуть дальше имел место лифт, который они немедленно вызвали.

Пока спускались, всё казалось — медленно. Напряжение не покидало, не верилось как-то, что всё уже кончилось, что никто не ждет внизу с наглыми харями, автоматами наперевес либо мощными гипноизлучателями, способными в одну секунду усыпить мамонта, однако никого на лестничной площадке не было, а у торца дома, что ближе к Газетному переулку, обнаружился серый Пежо Егора с ключом в замке зажигания.

«Какой му…», — начал было возмущаться Егор, но Жабьев сказал ему: «А ты попробуй открыть», и Егор попробовал, но его так шарахнуло током, что всякое желание отпало, зато Жабьев спокойненько открыл дверь водителя, поднял с сиденья нечто, напоминающее тюбик с помадой, и сунул в карман желтого своего комбинезона.

А из второго подъезда уже выскочили охранники и с ними затянутый в отливающее металлом трико человек с толстой трубой в руках. Беглецы, садящиеся в машину, этого не видели и почувствовали неладное только тогда, когда Жабьев сказал: «Уезжайте, я их задержу». Захлопнул заднюю дверцу Пежо, обогнул угол, тотчас выставил перед собой руки ладонями вперед, окутался вдруг пульсирующей зеленой сферой. Видно было, как он, стиснув зубы, страшно оскалился, как от напряжения вздулись вены на шее. Сфера начала тускнеть, сжиматься, вот уже наружу проступила его выгнутая горбом спина, но загудело, завизжало за домом, в несчастного ударил сноп зеленого пламени и сожрал в одночасье, ничего не оставив.

Пламя исчезло, гуденье прекратилось, и Егор, выжав до отказа газ, кинул машину вперед, потом круто влево, оставляя сбоку церковь. Вновь за спиной загудело, зеленый сноп лизнул задний бампер исчезающей за храмом машины, опалил угол голубого храма, и это было всё, что смог сделать металлический человек. Егор благополучно свернул в Газетный переулок, потом на Тверскую.

Глава 25. Где-то у меня были гранаты

Выхлопная труба начала постреливать, Егор взял вправо, к тротуару, остановил машину, в попугаичьем своем комбинезоне подошел к багажнику и ругнулся.

Вернувшись, доложил, что бампер и задний номер как корова языком слизнула, нету также половины правого фонаря, а выхлопная труба аккуратненько так точно горелкой укорочена сантиметров на десять.

— Трогай, дружочек, — ласково попросил Кузнецов. — Тут ментов, как собак нерезаных, а мы без документов и в форме идиотов.

— Куда кому? — бодро сказал Егор, нажимая на газ и вливаясь со своим Пежо в поток машин, мчащихся к Манежной площади.

— У тебя запасные ключи есть? — спросил Кузнецов у Новикова.

— На кладбище, — ответил тот.

— Там тебя сразу срисуют, — сказал Кузнецов. — Давай, Егор, ко мне…

Жил он в Старомонетном переулке в уютной двухкомнатной квартире с большущей лоджией, на которую можно было выйти из комнаты и из кухни. К счастью, жена была дома, не ушла еще по магазинам, минут пять — и не застали бы.

— Света где? — спросил Юрок, чмокнув её в щечку.

— Во дворе ждет, — ответила она. — Со спецзадания?

— Точно, — сказал он. — Мы тут помоемся, переоденемся, так что не торопись…

Болотная грязь отмылась удивительно легко, и уже через полчаса за неимением другой они примеряли кузнецовскую одежку. Егору все было на вырост, Новикову коротковато, но в конце концов нашли что-то более-менее подходящее. Перебрались на кухню, сели за стол. Поставив на газ чайник, Кузнецов позвонил Уханову.

— Запиши: Газетный переулок 13, второй подъезд. Нужно срочно брать, пока не смылись. Желательно сегодня.

— Легко сказать — сегодня, — ответил Уханов. — Ладно, попробую через министра. Менты — они сговорчивее. Ты от себя? Я перезвоню.

— Обещал похлопотать через Главу МВД, — положив трубку, сказал Кузнецов.

— Сапрыкин не согласует, — засомневался Новиков.

— Смотря как подать, — возразил Кузнецов. — Если как гнездо террористов под носом Кремля, то можно выйти напрямую на премьера, а то и на главнокомандующего. Председатель Госдумы имеет на это право.

Егор посмотрел на Новикова, ожидая его ответа. В разговор старших он, разумеется, не вмешивался, а потому лишь пялился на говоривших.

— Кто бы возражал, — сказал Новиков. — Меня сейчас больше интересуют ключи от квартиры, где деньги лежат. Слава Богу, хватило ума не брать паспорт. Корочки-то — фиг с ними, еще нарисуем.

— А у меня как раз пропали корочки, — вздохнул Кузнецов. — И еще замок нужно менять.

— А у меня всё барахло в бардачке, — не утерпев, похвастался Егор. — Даже кошелек с мелочью.

Тренькнул звонок, Кузнецов поднял трубку, выслушал что-то неприятное, протянул «Дела-а» и положил трубку на аппарат, после чего сказал:

— Какой-то гад на черной БМВ обстрелял неизвестным оружием Следственный комитет и скрылся. Зданию нанесен существенный ущерб, есть жертвы, так что министру не до нас.

— Грамотно, — произнес Новиков. — Поди, тот же гад, что пулял в нас. Что же у него за базука?

— Это не ПТУРС, — со знанием дела сказал Егор, изучивший на досуге пару книг по армейскому вооружению. — Это лазер нового типа, поскольку снаряда как такового нет. Помните, что случилось с Жабьевым? А у меня выхлопную трубу как бритвой срезало. И вообще, товарищи, с чем мы против них пойдем? С автоматами? Они же нас разнесут на молекулы, как Жабьева.

— Разговорился, — пробормотал Кузнецов, а Новиков сказал:

— Егор прав, нашей техникой мы их не удивим. Это как государство в государстве: свои жители, свои порядки, своё оружие. А скорее даже как инопланетяне. Но что-то делать надо.

За окном громыхнуло так, что задребезжали стекла. Чуя неладное, Кузнецов выскочил в лоджию и увидел во дворе догорающие останки Пежо, а рядом с ними человека в отливающем металлом трико с толстой трубой на плече. Человек показал жестом, что сейчас пальнет по лоджии, и Кузнецов метнулся на кухню, гаркнул: «За мной», рванул в коридор, слыша, что коллеги не отстают. Зеленое пламя лизнуло лоджию, уничтожив часть её, выело проем в стене, выело легко, будто это был бисквитный торт, потом исчезло.

— Где-то у меня были гранаты, — пробормотал Кузнецов и затрусил обратно.

— Назад, — прошипел Новиков, понимая, что теперь никуда не деться, обложили хуже волков.

Гранаты Кузнецов нашел удивительно быстро, наверное с перепугу, вслед за чем метнул одну из них в брешь. Металлический человек одиночным разрядом уничтожил её, не дав взорваться, но Кузнецов швырнул следом еще парочку, швырнул наугад, так как труба вновь нацелилась на проем в стене. Столб зеленого огня уперся в потолок, который начал плавиться, как восковая свеча, и тут взорвалась граната, а следом другая. Столб погас.

Кузнецов выглянул наружу, от металлического негодяя остались ручки-ножки, аккуратно помещенные в неглубокую воронку, сверху лежал боевой лазер.

— Всё, — сказал он, вытирая лоб. — Идите сюда.

Коллеги вернулись на кухню.

— Я мигом, — сказал Егор.

Кубарем скатившись во двор, он успел перехватить лазер у выскочившего из-за угла паренька.

— Похоже, Петька, — сказал Новиков, наблюдающий сверху за этой сценой.

— Какой Петька? — не понял Кузнецов.

— Который спёр папку у Дударева, — ответил Новиков и крикнул Егору:

— Пацана хватай. Брось трубу, я спускаюсь.

Мальчик услышал и среагировал первым, сразу оторвавшись от Егора метра на три, но Егор, не будь промах, швырнул ему в ноги лазер. Сбил, накинулся, как стервятник на падаль, скрутил и повел согбенного к подъезду. По дороге этак небрежно поднял трубу, которую передал подоспевшему Новикову.

— Здорово, Петро, — сказал Новиков, принимая лазер, который весил килограмма два, не больше. — Каким ветром занесло?

— Я не Петро, — огрызнулся парень. — Чего напали на ребенка? Что я вам сделал?

И вдруг пронзительно завизжал:

— Караул, насилуют!!!

Но уже и без его крика в окнах начали появляться любопытные. Да и пора бы уж, хотя криминальные разборки научили каждого добропорядочного гражданина не высовываться, если не хочешь получить в лоб нечаянную пулю. Славненькое времечко, веселенькое, хошь пой, хошь пляши, хошь иди в бригаду бандюков, не то что раньше, при Советах, когда одна скукотища, сплошные урны, куда можно плевать, и единственный мент на всю улицу, тогда еще не мент, а мусор. Впрочем, нет, тогда мусоров знали по имени-отчеству, и это было так скучно, так скучно, уж лучше пулю в лоб. Вот ведь странное дело: страна была безбожная, а в ней порядок, сейчас многие веруют, но порядка нет. Впрочем, это тема бесконечная и неблагодарная, и потому больше не будем отвлекаться.

Петьку посадили в комнате в кресло и приковали наручниками к батарее. Пока они отсутствовали, Кузнецов оповестил дежурного офицера на Лубянке о нападении на собственную персону, заострив внимание на том, что нападавший до этого обстреливал Следственный комитет МВД в Газетном переулке и в настоящее время обезврежен. На вопрос, в каком смысле обезврежен террорист, Кузнецов ответил, что в самом конкретном, прямым попаданием ручной гранаты. Про гранату офицер уточнять не стал, мало ли откуда у начальствующего состава могут быть гранаты, и обещал немедленно прислать группу поддержки. Чувствуете разницу? Для чужого она — группа захвата, а для своего — группа поддержки.

Надо сказать, после его звонка давешний министр, который был оповещен немедленно, вздохнул с облегчением. Не хватало на его стриженую ежиком голову блуждающего террориста, вооруженного странным оружием.

Приковав Петьку к батарее, комитетчики перешли в другую комнату совещаться. Дело было швах, красавчик запросто отслеживал их передвижение по городу, поэтому оставалось либо изъять внедренные Новикову с Егором микрочипы, либо уничтожить зеленую банду со всей их компьютерной сетью. Второе было предпочтительнее, но трудно выполнимо, а точнее совсем невыполнимо, кроме захолустной Пензы и продвинутого Мюнхена как пить дать были и другие ответвления. Стоило пожалеть о внезапной смерти Жабьева, который хотя и был врагом, однако на данном этапе ради собственного спасения мог крепко помочь.

— Не успел допросить, — сказал Кузнецов. — Хороший был бы свидетель, все бы крючки разогнул.

— Главное, что спас, — заметил Новиков.

— Жалко, хотя и гад, — сказал Егор.

Петька из соседней комнаты басом запросил пить, Егор, как младший, ушел, потом вернулся мокрый ниже пояса. Сказал недовольно:

— Ну и сволочь, этот Петька. Окатил из стакана.

— А ты? — спросил Новиков.

— Утерся.

— В следующий раз по ушам, по ушам, — посоветовал Новиков. — Не успел спросить у Жабьева, зачем убрали Лопатина? Его роли в зеленом движении ни с одного бока не вижу. Отсюда непонятны убийства Дударева, Жмаки, Лисова, Моллюскова, певца, Тараса, особенно певца. Только лишь чтобы меня подставить? Или это убийство ради убийства, чтоб боялись, чтоб жизнь медом не казалась? Где логика, господа?

— Мда, воз и ныне там, — сказал Кузнецов. — Вроде бы и сделано немало, а главного пока не зацепили. Это, Егор, о чем говорит?

— Враг хитер и коварен, — ответил Егор. — Надобно глубже копать.

— Ну да, — вяло согласился Новиков. — Интересно, кто раньше приедет: группа поддержки или еще один хмырь с базукой?

— Или Шубенкин, — ввернул Егор. — Юрий Николаевич, гранаты еще остались?

— И гранаты, понимаешь, и дробовик, и берданка с солью, — отозвался Кузнецов и вздохнул. — Вам, ребятки, всё хи-хи да ха-ха, а мне кухню ремонтировать. У меня карман что — резиновый?

За окном послышался звук мотора, Кузнецов выглянул наружу и сказал?

— Наши первые.

Глава 26. Смолин

Вместе с группой из шести человек на мощном внедорожнике прикатил заместитель Кузнецова по оперативной части капитан Плеваков. Вопреки разгильдяйской фамилии, он был ответственным, исполнительным офицером, которому можно было смело доверить любое дело, а фамилию не менял потому, что у него и папа был Плеваков, и дедушка, и прадедушка, глубже он вычислить не смог.

— Сапрыкин в курсе? — отведя его на кухню, спросил Кузнецов.

— Да, — ответил Плеваков.

— Препятствовал?

— Естественно, — Плеваков кивнул на брешь в стене: — Террорист?

— Он самый, — ответил Кузнецов. — Потолок надо белить.

— Да уж, — согласился капитан, разглядывая выщербленный потолок. — Ковром не прикроешь.

— Ладно, — сказал Кузнецов. — Троих с оружием оставишь со мной, а Новикова с Плетнёвым отвезешь в госпиталь на Пехотную. Я туда звякну.

— Есть, — Плеваков похлопал глазами, шмыгнул носом и неуверенно произнес: — Вы этого террориста, говорят, гранатой уложили?

— А что?

— Может быть шум.

— Если бы не уложил, шума было бы больше, — ответил Кузнецов. — Мы бы тогда, товарищ, с тобой не разговаривали.

— Вот даже как.

— Именно так, — сказал Кузнецов. — Действуйте, потом сюда.

Собрав останки металлического человека в мешок, комитетчики уехали, а Кузнецов усадил охрану на кухне пить чай и позвонил в госпиталь знакомому хирургу, чтобы помог Новикову и Плетнёву с простенькой операцией, после чего подошел к Петьке, который весь извертелся в своем кресле, пытаясь высвободиться. Сел рядом на диван, спросил:

— Зачем папку стащил?

— Какую папку? — вызывающе ответил паренек. — Не знаю никакой папки.

— Очень хорошо, — одобрил Кузнецов. — А кому её передал?

— Вы о чем, товарищ начальник? — издевательски сказал Петька. — Если я не брал папку, то кому ее мог передать?

— Ладно, ладно, только не кипятись, — успокоил его Кузнецов. — Где живешь-то?

— Где надо.

— Далеко отсюда?

— Отвяжись, а? — сказал Петька. — Ну, чего пристал? Большой, да? Вот погоди: вырасту — накостыляю.

— Думаешь, Шубенкин позволит тебе вырасти? — усмехнулся Кузнецов. — Ему маленькие нужны, юркие, чтоб в любую дыру пролез.

— Это что же — запретит, что ли? — не поверил Петька. — Кишка тонка.

— Плохо ты знаешь Аскольда, — сказал Кузнецов. — Это тебе не шавырь-шавырь, по стене бегает, как муха, в глаза посмотрит — со страху обделаешься, а дерется — не приведи Господь. В Германии полвзвода отборных ниндзя голыми руками перебил, на остальных астму наслал, и они померли от удушья.

— Здорово, — в полном восхищении произнес Петька. — А не врешь про Германию-то?

Кузнецов подмигнул ему и сказал:

— Так, стало быть, знаешь Аскольда Шубенкина?

— Кто ж его, хмыря, не знает, — ответил Петька и вдруг расплылся. — Ну и хитрый же ты, начальник. Хитрее Петрова.

— Это который главнее Маркела? — уточнил Кузнецов.

— Всех-то ты знаешь, — сказал Петька. — А вот что у меня в кармане?

Сунул свободную руку в карман.

— Жвачка? — предположил Кузнецов.

— Сам ты жвачка, — сказал Петька, вытащив кукиш. — А что в другом кармане? Вынешь сам.

Но тут, разрушив вполне уже сложившиеся дружеские отношения, в комнату вошел охранник и сказал:

— Товарищ майор, менты приехали, воронку обнюхивают. Потом к вам поднимутся.

— Крикните, чтоб уезжали, — ответил Кузнецов.

— С ними Сапрыкин, — сказал охранник и развел руками.

Действительно, совсем скоро в дверь позвонили, собственной персоной явился Сапрыкин. Ах, как он был некстати. Это же надо иметь такие способности — возникать тогда, когда дело наполовину не доделано, еще в дровах, на перепутье и непонятно, как закончится. Менты остались внизу, войти постеснялись.

— Говорят, чудом остался жив, — сказал Сапрыкин. — Говорят, твою квартиру обстреляли. Это за какие такие заслуги?

— Сумасшедший, — ответил Кузнецов. — Сперва обстрелял Следственный комитет, потом заявился сюда.

— Следственный комитет — это в Газетном переулке? — доброжелательно улыбаясь, уточнил Сапрыкин. — Так и будем стоять в коридоре?

— Прошу, — Кузнецов отступил к стене, приглашая пройти. — Вторая дверь налево.

Но Сапрыкин вошел в первую дверь налево и, естественно, сразу увидел прикованного к батарее Петьку, вслед за чем, приятно изумленный, повернулся к Кузнецову. Дескать, жены мало? Тот поманил пальцем — нагнитесь, мол, и сказал на ухо:

— Этот парнишка своровал папку Дударева.

— Угу, — Сапрыкин понимающе кивнул. — А что вы делали в Газетном переулке?

— Я?

— Ты, Новиков и Плетнёв.

— Пойдем в другую комнату, — предложил Кузнецов и когда они перешли, продолжил:

— Человек, который стрелял по зданию МВД, обитал в доме номер 13 по Газетному переулку. Я думаю, этот дом тебе хорошо известен.

— С чего бы вдруг? — Сапрыкин брезгливо поморщился.

— Разве нет? — деланно удивился Кузнецов. — Тогда извини. Там же Союз композиторов.

— Союз композиторов в доме восемь дробь десять по Брюсову переулку, — раздраженно сказал Сапрыкин. — Да, два этих дома как бы одно целое, но все равно они разные. Я к тебе вовсе не за этим. Где лазер?

Эх ты хорек, хорек, подумал Кузнецов, выдал себя с потрохами. Примчался фиг знает откуда, чтобы замести следы красавчика. А может, у тебя, как у шестерки, задание меня убрать? Этак незаметненько, используя разработки зеленой фирмы. Будто бы астма задушила. Ну, попробуй, посмотрим, что у тебя получится.

— Какой лазер? — спросил Кузнецов. — Который сперли?

— Как сперли?

— Ну да, крутился там какой-то мужичок, он и спер, — ответил Кузнецов. — Ты бы присел на кровать-то, Олег Павлович, в ногах правды нет.

— Ты мне лапшу про мужичка не вешай, — сказал Сапрыкин, но на кровать сел. — А гранаты где взял?

— По наследству достались, еще с Великой Отечественной. Пригодились.

— Стало быть, так, — сказал Сапрыкин. — Либо отдаешь как вещдок лазер, либо на тебя вешается применение боевого оружия в мирное время, что запросто можно приравнять к теракту.

— Ничем не могу помочь, дорогой ты наш Олег Павлович, — сокрушенно отозвался Кузнецов. Нет у меня никакого лазера.

— Тогда я тебе не защитник, — сказал Сапрыкин, вставая. — Не дай Бог, он где-нибудь появится…

После звонка Кузнецова отношение медперсонала госпиталя к прибывшим на починку Новикову и Плетневу было весьма благожелательным. Где-то Кузнецов хорошо помог хирургу, в результате они подружились и испытывали друг к другу взаимную симпатию, но когда хирург этот по фамилии Смолин, которому было уже за шестьдесят, узнал, что нужно изъять микрочипы, да не откуда-нибудь, а из черепа, он воскликнул: «Ничего себе простенькая операция. Это вам, судари, не занозу из попы вытащить».

Но дело свое начал делать незамедлительно и перво-наперво отвел сударей в рентгенкабинет. Потом, в своем кабинете, исследовав мокрые еще снимки, бодро сказал: «Похоже, действительно операция будет простенькая, обойдемся без пилы и стамески». Услышав про стамеску, Егор побледнел, принялся часто-часто сглатывать. «Не моги, — сказал ему Смолин. — Сиди тут, а мы с товарищем проследуем в операционную. Вы как, товарищ, морально готовы?» «Всегда готовы, — отчеканил Новиков. — А ежели в качестве наркоза спирту дадите, то готовы хоть каждый день». «В качестве наркоза у нас бесплатное полено, — уводя его в соседнюю комнату, сказал Смолин. — Хрясь по башке — и в отруб».

Для начала Смолин выбрил на макушке Андрея тонзурку, потом смазал голое место йодом и всадил укол, отчего совсем скоро маковка онемела, и когда Смолин принялся орудовать скальпелем, Новиков слышал только капустный хруст.

— Тонкая работа, — бормотал Смолин, разглядывая разрез через увеличительное стекло. — Пропихнули в родничок. Расширили родничок и пропихнули. Боюсь, не обойтись без трепана…, хм, да. Вот тебе и простенькая операция.

Взял рентгеновский снимок, вгляделся в него, вновь посмотрел в увеличительное стекло, сравнивая какие-то одному ему понятные нюансы, еще раз изучил снимок, тяжело вздохнул и заявил:

— Такое дело, юноша. Ничем не могу помочь.

— Нет уж, вы, пожалуйста, помогите, доктор, — забеспокоился Новиков. — Если нужна трепанация, то я готов. Вопрос жизни и смерти.

— Поймите меня правильно, юноша, — сказал Смолин. — Изъять микрочип невозможно, не повредив кору. Он стал частью мозга, сквозь него проросли нейроны, сам он раскинул корни, вцепился во множество участков.

— Осьминог, — вспомнил Новиков слова Родькина, успешно удалившего первый микрочип, который с гноем отторгался организмом.

— Осьминог бы ладно, ему можно обрубить щупальца, — ответил Смолин. — Скорее огородный хрен: сам с лопух, а корни по всему саду на глубину пять метров. Но хрен — это как-то лапотно. Лучше сказать, что это компьютерный вирус, который пророс во все файлы, изменив их по своему подобию. Избавиться от него можно, только отформатировав диск и переустановив систему. А как, простите, переустановить мозг?

Глава 27. Чепчик дать?

— Плохо дело, — сказал Новиков. — Меня вычисляют по этому чипу.

— Вычисляют — это не так страшно, — отозвался Смолин, прихватывая разрез нитками. — Плохо, когда с его помощью управляют. Этого нет? Тогда придумайте какой-нибудь способ противодействия, вы же чекист.

«Да ты и сам не лыком шит», — подумал Новиков и спросил:

— Экранирующая сеточка подойдет? Вмонтированная в парик.

— То, что надо, — ответил Смолин, приклеивая сверху бактерицидный пластырь. — Это много лучше кастрюли. Ну вот, молодой человек, пришли вы сюда орлом, а уходите ощипанной курицей. Не отчаивайтесь, волосы не зубы — отрастут, а с этим микрочипом сто лет проживете. Судя по тому, что он пророс в определенные центры, у вас могут проявиться неожиданные способности, с чем вас и поздравляю. К примеру, вы сможете видеть ночью и запросто выучить пять языков. Вам чепчик дать?

Вопрос был задан весьма неожиданно. Молол себе молол какую-то бодренькую чушь, отвлекая пациента от мрачных мыслей, а потом вдруг бабах про чепчик. Тонзурку с пластырем, может, никто и не заметит, а вот эту глупость увидят сразу. В замшевой куртке и голубом чепчике — спрашивается, откуда? Да всё оттуда, где через одного все Наполеоны и Гитлеры.

— Дайте, если вам от этого будет легче, — сказал Новиков.

Вместе вышли в кабинет, где весь в мурашках сидел притихший, вжавшийся в топчанчик Егор. «Больно было?» — спросил он глазами.

«Ах ты, зеленый мой братец», — подумал Новиков и бодро сказал:

— Отбой, коллега. Будем экранироваться кастрюлями.

Егор тут же повеселел, стал деловито прощаться, тряс Смолину руку, похлопывал по плечу, а тот поглядывал на невозмутимого Новикова и растерянно улыбался. Не ожидал от парня такой фамильярности.

— Да и то, — произнес Егор весьма некстати. — Рвались заполучить этот чип, а потом вдруг отдай. Несправедливо. Знали бы вы, доктор, что умеют делать люди, у которых в голове этот чип. Жалко отказываться.

— Вы, юноша, напомнили мне одного человека, который бредил этими чипами, — сказал Смолин. — Все уши прожужжал. Неплохой хирург, но вот с таким сдвигом.

— Фамилию не помните? — спросил Новиков.

Спросил машинально, по привычке, не рассчитывая на удачу. Ну, назовет какого-нибудь Иванова, и что с того? Перешагнул себе и пошел дальше, язык-то не отсох.

— Не помню, лет уж пятнадцать прошло, — ответил Смолин. — Голова не помойное ведро, чтобы всех помнить, — но вдруг хлопнул себя по лбу и сказал: — Анохин.

— А что за клиника Сперанского тут поблизости? — переглянувшись с Егором, полюбопытствовал Новиков.

— Во-первых, нет никакого Сперанского, а есть троечник Пескарев, сменивший фамилию, — с пренебрежением отозвался Смолин. — А во-вторых, с шарлатанами я дела не имею. Вы скажете мне: Джуна лечила Брежнева. И что из этого вышло? Организм несчастного износился до последней степени. Нет уж, мои милые, желают кремлевские деятели лечиться у шарлатанов — это их проблемы, а к медицине вся эта галиматья с пси-полем и мануальное рукоблудие не имеют никакого отношения.

— Адресочка не дадите? — сказал Новиков. — Дело в том, что ваш Анохин работает в клинике Пескарева.

— Дам, — ответил обескураженный Смолин. — Это рядом…

С Пехотной они вернулись в Старомонетный переулок, где Кузнецов чем мог заделывал дыру в стене, из которой дуло, и огорошили его известием, что ничего не получилось, в ответ на что он рассказал про визит Сапрыкина.

Давно уже у Новикова сложилось впечатление, что они в одиночку сражаются против большого злого мира, правят которым неведомые гиганты, а в церберах у них люди в больших должностях либо в крутых погонах. Угадать кто есть кто невозможно, скажем тот же Сапрыкин может быть задействован разово каким-нибудь должностным лицом, в остальное время он — ревностный защитник государственных интересов. Понять его можно: попробуй откажи, в момент вылетишь на пенсию, кроме того — разве может быть лишним гонорар в 20 тысяч долларов? Сатана прекрасно использует в качестве рычагов им же выдуманные деньги.

— Николаич, одолжи на время джип и пару человечков, — сказал Новиков. — А также лазер. Надо съездить в Газетный переулок. Запомни вот этот адрес, — показал Кузнецову листок с адресом клиники. — Это клиника Сперанского, следующий объект.

— И слушать не хочу, — ответил Кузнецов, отступая в сторону и любуясь результатами своего труда.

Дыру он закрыл куском ДВП, который прикрепил к стене лейкопластырем, дополнительно подпер тумбочкой, тумбочку для тяжести набил книгами, а сверху для красоты набросил истоптанный половик.

— Не дует, — сказал он, поводя вдоль половика ладонью. — Запросто можно перезимовать, а по весне…

— Николаич, я не шучу, — напомнил о себе Новиков. — Дурака-то не валяй.

— Да думаю я, думаю, — сказал Кузнецов. — В принципе, это выход, Сапрыкин вернется с обыском и никакого лазера не найдет. Постарайтесь вывести из строя суперкомпьютер красавчика, а еще лучше забрать системный блок, и вы с Егором уже не под колпаком. Но вчетвером там делать нечего, умоют, поэтому с тобой поедет Плеваков, который для операции арендует бригаду омоновцев, у него такие права есть. Учти, парень, ты здорово рискуешь, красавчик отслеживает каждый твой шаг и обязательно что-нибудь предпримет. Поэтому я весь в сомнениях.

— Спасибо, чувак, — Новиков хлопнул его по плечу. — Мы, кстати, Егора ни о чем не спросили. Может, он не хочет?

— Я не хочу? — возмутился Егор. — Всю жизнь на Пежо копил. Да я им за Пежо…

— Тогда вперед с песнями, — сказал Новиков…

Егор сел за руль внедорожника, Плеваков и один из комитетчиков втиснулись рядом, задние места заняли Новиков, а также пара донельзя серьезных чекистов. Ребята не понимали еще, на что шли, но ничего, ничего, главное — заранее не напугать. Лазер Новиков поместил под сиденье, и он, сволочь, всю дорогу бил по пяткам. Легкий, вот и прыгал, хорошо — не сработал.

Плеваков, как и договаривались, вызвал подкрепление, и на Моховой к ним присоединилась пара минивэнов Соболь с тонированными стеклами, так что и не поймешь: кто там, что там…

Глава 28. Операция

Всего омоновцев было двадцать человек, все в камуфляже, в сферах и почему-то на одну физиономию. Пятеро из них встали по периметру дома, остальные последовали за комитетчиками. Плеваков остался в машине на случай непредвиденного вмешательства милиции.

Бабулька-консьержка перепугалась вооруженных людей и вместо того, чтобы открыть дверь, стала хвататься за сердце, того и гляди хлопнется в обморок. На счастье, из лифта вышел какой-то рослый парень, впустил.

— На каком этаже Маркел Ромуальдович? — спросил у него Новиков, но так как парень не знал такого, уточнил: — Где фирма? Занимает два этажа.

— А-а, — косясь на лазер, ответил парень. — Тринадцатый и четырнадцатый. Давно пора, от них одни пакости. То затопят, то вонища.

Махнул рукой и вышел.

— Начнем с тринадцатого, — сказал Новиков. — Лифт маленький, поднимаемся по четыре человека, дверь на этаже мы оставим открытой. Оружие наизготовку, действовать немедленно, стрелять по обстоятельствам, лучше положить мордой вниз, нам нужны свидетели, а не трупы.

Комитетчики уехали наверх первыми. Что-то не видно было суеты, и это настораживало, не мог красавчик не знать, что меченые едут к ним. Меченые — в смысле с чипами, то есть учтенные до потрохов, пронумерованные, прошнурованные, внесенные в банк данных суперкомпьютера, а потому легко определяемые на экране монитора, где бы ни находились. Для этого всего-то и нужен персональный спутник, этакая мелочь, пустячок, любезно предоставленный в аренду каким-нибудь военным ведомством,

Лифт остановился, Новиков вышел первым, принялся осматривать двери. Вот одна из них приотворилась, в образовавшейся щели мелькнула узкая харя «аскольда», после чего, слабо щелкнув хорошо смазанным замком, дверь закрылась. Что это — небрежность или ловушка? Дверь стальная, открывается наружу, пинком не осилишь. Новиков поднял лазер и нажал гашетку. Зеленое пламя выело в двери брешь и оторвало правую кисть притаившегося за косяком «аскольда». Дико, пронзительно завизжав, тот кинулся вглубь длинного скудно освещенного коридора.

Лифт привез четверых омоновцев. Новиков приказал им заблокировать лестничную площадку этажом выше, и первым вошел в брешь.

На сей раз никто не выглядывал в коридор, хотя люди сидели по кабинетам. Новиков заглянул в один-другой, сидят, понимаешь, хлопают глазами, делают вид, что не узнали. «Аскольдов» среди них нет, охрана тоже куда-то задевалась, хотя вот вышел из своей комнаты заспанный, средних лет приземистый коренастый тип в голубой рубашке и при кобуре, сказал недовольно:

— Дверь-то зачем? Чай, звонок есть.

Ишь ты: «чай», «рай», понабрали грамотеев.

— Сдать оружие, — процедил Новиков, и когда грамотей отдал ему газовый пистолет, сказал: — Проведи к красавчику.

— Нет его, — ответил охранник, не двигаясь с места.

Между тем в коридоре появилась новая порция омоновцев.

— Хорошо, — сказал Новиков. — Где раненый образец?

Охранник зыркнул на него и произнес:

— Не могу понять: вы не ОМОН?

— ФСБ, — ответил Новиков. — Так где?

— На четырнадцатом.

— Осматриваем этот этаж, потом поднимаемся, — сказал Новиков.

Этаж был чист, одни лишь сотрудники в желто-зеленых комбинезонах либо в халатах, либо просто в штатском, по виду обычные люди, каких много на московских улицах, заурядные клерки, лаборанты, инженеры, то есть не шибкие богатеи. В комнате охраны тихо, как мыши, сидели пятеро охранников, думали, поди, что пронесет. А какие в прошлый раз были орлы: с шокерами, с горбатыми автоматами, которые, кстати, стоят вдоль стены в гнездах. Не рискнули, куда там с разрядниками да усыпляющими пулями против боевых автоматов. Полон коридор омоновцев, по паркету размажут. Их заперли в комнате, чтобы не мешались под ногами, потом охранник, отдавший Новикову пистолет, по винтовой лестнице провел силовиков на четырнадцатый этаж.

Едва они вошли в коридор, свет погас, по полу затопали быстрые легкие ноги, в кромешной тьме слабо вскрикнул один омоновец, потом другой. «Аскольды» работали споро и умело, Новиков, привыкая к темноте, уже различал мелькающие в сумраке силуэты. Грянула очередь — наугад и мимо. Отобрав у ближайшего омоновца автомат, Новиков начал бить прицельно по силуэтам, которые в редеющем сумраке всё более набирали яркости и контраста. Зажатый между колен лазер мешал двигаться, но Андрей не выпускал его.

Трое «Аскольдов» упали и лежали, не шевелясь, остались еще шестеро, между тем омоновцы потеряли уже пятерых. Обалдевшие от испуга, они палили по стенам, оставляя в штукатурке круглые отверстия и не причиняя невидимому врагу никакого ущерба.

Вот и Егор овладел автоматом, начал стрелять точно в цель. Значит, и у него чип пророс в нужные центры, вызвав к жизни ночное видение.

— Всем лечь, — приказал Новиков.

Омоновцы прилежно, как учили, грохнулись на пол, и Новиков с Егором двумя автоматами быстро расстреляли оставшихся монстров. Один из них, самый умный, мечась из стороны в сторону, попытался удрать, но далеко не ушел.

Едва утихли последние выстрелы, распахнулась дверь и в коридор вышел металлический человек с лазером, затем, ослепив, вспыхнул свет. Металлический человек не был экспериментальным образцом, то есть «аскольдом», и в темноте не видел, поэтому Новиков опередил, пустив ему пулю в лоб. Именно пулю, а не очередь, так как в магазине оставался единственный патрон. Егор, естественно, добавил, начинив падающее тело свинцом, но это уже было лишнее.

Итак, вспыхнул свет, и вместе с этим, выронив грозный лазер, упал металлический человек.

Омоновцы начали вставать. Их, невредимых, осталось шестеро, вот задвигался охранник, который предусмотрительно упал одним из первых.

Новиков закинул лазер за спину, зарядил автомат новым магазином и двинулся по коридору к металлическому человеку, попутно открывая двери. Притихшие омоновцы держались за ним, Егор орудовал по левой стороне, но ему все больше попадались запертые помещения да темные подсобки, заваленные хламом.

— Где ключи? — спросил он у охранника, который, подволакивая ногу, угрюмо тащился сзади.

— У нас нету, — ответил тот.

Новиков открывал дверь, окидывал взглядом очередную комнату со стандартными столами, на которых стояли либо компьютеры, либо незнакомые приборы, кивал присмиревшим, настороженным людям в желто-зеленых халатах (они-то в чем виноваты?) и шел дальше. Производством здесь не пахло, скорее какое-нибудь КБ с тем необходимым минимумом лабораторий, где работают с единичным образцом. Но почему тогда они заливают нижние этажи, откуда вонища? Не мог же парень придумать, ему-то что за корысть врать? Значит, что-то есть и в запертых помещениях.

Новиков перешагнул через металлического человека, жестом показал Егору, чтобы прихватил лазер, и распахнул двухстворчатую дверь.

Вот оно. Та самая скучная, громадная комната с экраном во всю стену и суперкомпьютером, глухая, пустая, вот только пахнет здесь почему-то человеческим потом. Совсем недавно тут были люди, а потом куда-то задевались, миновав коридор. «Аскольды» выскочили не отсюда, отсюда вышел лишь человек с лазером и не мог он в одиночку так насмердеть, значит, где-то есть выход. Визуально определить, где он, невозможно, даже простукивание может не помочь, но он существует, это точно.

Новиков прошел к задней стене, постучал кулаком — монолит. Посмотрел на охранника, тот пожал плечами, потом, поколебавшись, сказал, что выход левее, Маркел открывал его с помощью компьютера.

— Где левее? — уточнил Новиков.

Охранник показал, после чего Новиков положил на плечо лазер и навел на стену…

Лазер этот, работающий по неизвестному принципу, без шума и пыли проделал в стене дыру диаметром полтора метра. Ни выбитых кирпичей, ни хрустящего под ботинками крошева, мечта ворюги и диверсанта, оружие будущего, которое, поди, стоит бешеных денег. Недаром Сапрыкин колотился насчет этого лазера.

За дырой оказалась крутая и узкая потайная лестница, уходящая вниз по тесному коробу. Где-то в глубине раздавался утихающий топот.

— Куда лестница? — спросил Новиков.

— В подвал, — ответил охранник.

— Давай Егор, — сказал Новиков.

Егор с лазером, а с ним комитетчики и пять омоновцев (одного Андрей оставил при себе) рванули вниз по лестнице, Новиков же подошел к суперкомпьютеру. Таких гигантов он еще не встречал, системный блок раза в два больше обычного, на лицевой панели кроме выключателя и ресета еще пять кнопок, помимо дивидирома и флеша выведены дополнительные устройства неизвестного назначения, да и весит килограммов двадцать, но реквизировать надо. Отключив шнуры, Новиков взвалил громадину охраннику на плечи и скомандовал: «На выход». Из дыры донеслись приглушенные выстрелы. «Давай, давай, — сказал Новиков навострившему уши охраннику. — Топай».

Четверо омоновцев, исправно караулившие запертую дверь на четырнадцатом этаже, встретили Новикова радостными возгласами. Тот передал одному из них, самому здоровому, охранника с системным блоком, велел отвести к Плевакову и ждать внизу, а сам в сопровождении троих омоновцев вернулся в комнату к дыре. Оттуда доносились какие-то невнятные звуки, но стрельбы уже не было.

Лестница была крута и неудобна, освещена скудно, ступени и поручни осклизли, того и гляди навернешься, но люди они были привычные, тренированные, и эти четырнадцать этажей одолели весьма быстро. Подвал был освещен лучше, чисто выметен, чувствовалось, что за ним присматривают. На бетонном полу кровавые, еще не успевшие расплыться пятна. Надо было предупредить, чтоб не стреляли, подумал Новиков, устремляясь к проему в стене, за которым угадывалась анфилада уходящих в темноту отсеков.

Миновав два отсека, он остановился — навстречу, ведя перед собой «аскольда», шел Егор. За ним вразнобой шагали комитетчики и пять омоновцев. «Аскольд» был тот еще, которому оторвало кисть руки, но боли он, похоже, не чувствовал, держался независимо, зыркал быстрыми глазами по сторонам, ища лазейку, куда бы можно было улепетнуть.

— Ушли, — сказал державший «аскольда» на прицеле Егор. — Подвал сообщается с веткой, их ждал мотовоз.

— Красавчик с ними? — спросил Новиков.

— С ними. Всего ушло человек двадцать.

— Много образцов? — уточнил Новиков.

— Этот единственный.

— Кого подстрелили?

— Да всё его же, — Егор кивнул на «аскольда». — А ему, похоже, трын-трава. Зарастает, как на кошке.

— Уходим, — сказал Новиков.

Глава 29. Несанкционированный доступ

Плеваков взял на себя обузу по открытию следствия в связи с гибелью омоновцев, что, естественно, включало детальный осмотр и консервацию места происшествия, а также расследование сопутствующих обстоятельств, многочисленные допросы и так далее, и тому подобное, в результате чего должны были вскрыться всякого рода дела и делишки, от которых дурно пахло. Не могли не вскрыться, по крайней мере, так должно было быть, хотелось надеяться.

Плеваков укатил с омоновцами, а тем временем Новиков с коллегами, пленными и трофеями на плеваковском внедорожнике отправились к Кузнецову.

Тот уже отправил вернувшихся было жену и дочку к бабушке, мотивировав это тем, что время смутное, по окнам стреляют, а потому в квартире сквозняк. Петька всё так же сидел в комнате, прикованный наручниками к батарее, чекисты на кухне тренировали мозги, разгадывая здоровенный кроссворд. Кузнецов до этого отдыхал в спальне и на правой его щеке отпечатался красный кулак.

— Вот, — сказал Новиков, войдя в комнату и водрузив системный блок на стол.

— Молоток, — похвалил Кузнецов. — Попробуем подключить. А это кто?

— Вот этот — охранник, — ответил Новиков. — А этот — экспериментальный образец типа Шубенкин.

— И на кой ляд этот охранник? — спросил Кузнецов.

— Сдается мне — он не совсем тот, за кого себя выдает, — сказал Новиков. — Знает много и охотно делится знанием.

«Аскольд» злорадно посмотрел на охранника — ага, мол, это мы запомним, перевел взгляд на Петьку, подмигнул ему, как старому знакомому. Паренек ощерился.

Кузнецов молча снял с него наручники, велел встать, усадил в кресло «аскольда», приковал к батарее. Поместил Петьку с охранником на диван и сказал удовлетворенно: «Ну вот, теперь порядок»…

Подключить к системному блоку монитор и периферийные устройства не составило труда, труднее было войти в защищенную паролем систему, но, поколдовав с какой-то хитрой программой, Кузнецов определил-таки пароль, а дальше началось самое интересное, точнее совсем неинтересное. Это Новиков уже видел: тексты, списки, таблицы, диаграммы, и всё на тарабарском языке. Вот почему красавчик не похлопотал очистить винчестер — расшифровать всё это было невозможно.

Между тем, на экране появилась предупреждающая надпись: «Внимание! Несанкционированный доступ! Информация будет уничтожена!». Вслед за этим система самопроизвольно вышла в режим форматирования локальных дисков и пошло-поехало, как ни метался вокруг компьютера позеленевший от отчаяния Кузнецов.

Новиков посмотрел на «аскольда», тот злорадно ухмылялся. Подошел к нему, завернул рукав на поврежденной руке, так и есть: культя не просто заросла, а начала уже вытягиваться, формируя ладонь и крошечные пальчики на ней. Такого можно уничтожить, только пальнув в упор из армейской пушки, чтоб в труху, в дым. «Егор, — позвал он. — Полюбуйся». Егор подошел, присвистнул и пробормотал: «Обалдеть можно. Вот так чип». «Вот именно, — сказал Новиков. — А ты всё: выньте, выньте. А оно вон что». «Это ты: выньте, выньте, — возразил Егор. — Я-то как раз наоборот. А вот ежели ему чердак снести, новый вырастет?» «У этого вырастет, — сказал Новиков. — Можешь попробовать».

«Аскольд» забеспокоился, задергался, идея с чердаком явно пришлась ему не по вкусу. Впрочем, нет, дело было не в идее.

— Через минуту рванет, — сказал он повизгивающим тенорком.

— Что рванет? — спросил Кузнецов, не оборачиваясь.

— Отцепите меня, — заорал «аскольд». — Дебилы, сволочи. Выкиньте его в окно, всех же в клочья разнесет.

Новиков вырвал из системного блока шнуры, выскочил с железякой на балкон и, крякнув от натуги, швырнул в песочницу. На счастье, во дворе никого не было. По пологой дуге, кувыркаясь, блок полетел вниз, но до земли не долетел, взорвался в воздухе. Посыпались стекла, где-то отчаянно взвыла собака, кто-то на втором этаже пьяно заматерился, в окна начали высовываться любопытные. Новиков юркнул с балкона в комнату и вовремя: во двор выскочила какая-то дама, принялась орать, крутясь во все стороны, так как не поняла, откуда хулиганят.

— Старшая по дому, — вздохнув, сказал Кузнецов. — Зверь баба, нигде не работает, вечно торчит дома. Всё-о видит. Никого не убило?

— Пронесло, — ответил Новиков. — Ну что? Устроим допрос с пристрастием или сразу расстреляем?

Выразительно посмотрел на «аскольда» и охранника.

— Расстрелять всегда успеется, — сказал Кузнецов. — Сначала допросим. Егор, будь другом, раскали-ка там щипцы.

— А зачем? — наивно спросил Егор.

— Ну, вдруг будут молчать или ваньку валять, — рассеянно отозвался Кузнецов. — Ты раскали, раскали.

Егор ушел на кухню, комитетчики, участвовавшие в операции, деликатно устремились за ним. Кузнецов удовлетворенно кивнул, сел рядом с Петькой и важно сказал Новикову:

— Начинайте.

Новиков, раздумывая, принялся прохаживаться по комнате, потом подскочил к «аскольду», нагнулся и рявкнул:

— Куда укатил красавчик?

От неожиданности все, включая Кузнецова, вздрогнули.

— Какой красавчик? — осведомился «аскольд», делаясь презрительным-презрительным.

— Раз, — сказал Новиков. — После третьего раза позову Егора. Повторить вопрос?

— Да кто ж его знает, — ответил «аскольд». — Ветка смыкается с метрополитеном.

— В метро есть ваш человек?

— Наши люди везде, — веско произнес «аскольд». — Не в свое дело суешь нос, начальник. Оторвут.

— Что скажешь ты? — повернулся Новиков к охраннику.

— Не знаю, — покосившись на «аскольда», ответил охранник.

Ясно, что боится, надо бы порасспрашивать одного.

— Ты знал, что системный блок может самоликвидироваться? — обратился Новиков к «аскольду».

— Озарение, — с вызовом ответил тот.

Ну да, интуиция и всё такое прочее. Можно было и самому догадаться, что просто так лакомый кусочек, то есть вожделенную информацию, будь она хоть трижды засекречена, заклятому врагу не оставят. Заклятому врагу под видом лакомого кусочка подсунут бомбу, чтоб, стало быть, ни рук, ни ног, ни проблем.

— Значит, так, — деловито сказал Новиков. — Адреса, явки, фамилии, всё, что тебе известно.

И рявкнул:

— Быстро!

— Ничего не знаю, — ответил «аскольд». — Пробирочный.

— Так всю жизнь в пробирке и жил? — с сочувствием сказал Новиков.

— Всю жизнь.

— И много вас таких, пробирочных?

— Полно.

— Так, ваньку валяет, — сказал Кузнецов, вставая и потягиваясь. — Что, Петро, валяет?

— А то, — ответил Петька. — Отпусти, начальник, а? Я больше не буду.

— Я-то отпущу, — произнес Кузнецов, — да вот эти ребята тебя в два счета отловят. Что делал у чекиста? Ничего. Как думаешь — поверят? А? Не знаешь. А я знаю — не поверят. Значит, что? Трансформация. Я вас всех отпущу, кормить еще дармоедов, но впереди трансформация, то есть дорога в никуда.

Крикнул: «Егор, со щипцами отбой», после чего продолжил, рассуждая:

— Что нам известно от Петра? От Петра нам известно, что папку Дударева он через нашего человека передал Сапрыкину. Также Петя сказал, что Петров главнее Маркела, а еще Петя хорошо знает Шубенкина. Далее, касательно пробирочного. Тебя как зовут: пробирочный или еще как? Ну, не хочешь, не говори. Итак, пробирочный сказал, что из подвала дома номер тринадцать, что в Газетном переулке, по железнодорожной ветке можно попасть на линию метрополитена, а также, что организация, членом которой он является, многочисленна и что их люди везде. Могу от себя добавить, что привлечены даже ответственные лица ФСБ, скажем Сапрыкин. Учитывая то, что член этой организации совсем недавно обстрелял здание МВД, а также жилище сотрудника ФСБ, то есть мое жилище, организация эта является преступной и, более того, террористической. Видите, какая неприятная картина складывается? Перейдем к охраннику. Охраняет он зарегистрированное как частное КБ предрпиятие, в котором тестируются и подгоняются под эталон экспериментальные образцы, клонируемые от ублюдка Аскольда Шубенкина. Также на предприятии производятся микрочипы-корректоры и настой аль-иксира, то есть философского камня, превращающие обычного Пупкина в универсального биоробота. Из этих биороботов формируется армия головорезов, полностью подчиненных приказам из центра. Сомневаюсь, что этот центр в Газетном переулке, скорее в Газетном ретранслятор, но учетная база, естественно, одинакова. Вот так, господа, и поэтому я вас, пожалуй, никуда не отпущу, даже Петьку. Не имею права.

— Посмотрим, — нахально сказал пробирочный…

За окном между тем стемнело, наконец-то наступил вечер. День сегодня был длинный-предлинный, столько всего произошло, не верилось, что утром еще он завтракал у Арабесковых. Вспомнив Катю, Новиков невольно улыбнулся и немедленно услышал:

— Радуется он, понимаешь ли. Такую кашу заварил и радуется.

Сказавший это Юрок разумеется шутил, но в словах его была доля правды: каша оказалась крутовата. Они втроем, то есть Кузнецов, Новиков и Егор, лопали на кухне бутерброды с молочной колбасой и пили чай. Комитетчики, до этого занимавшие кухню, перешли в комнату присматривать за задержанными, заодно врубили телевизор.

— Я, что ли, заварил? — парировал Новиков. — Но ты грамотно выступал, всё разложил по полочкам. Запомнил, что говорил-то?

— Компьютер, — Кузнецов постучал себя пальцем по лбу — всё, мол, уже занесено. — Сейчас вот перекушу и сяду составлять рапорт. Нет, вру, составлять будет Егор, а мы с тобой, Петрович, диктовать и поправлять. Не царское это дело — набирать текст.

Запиликал телефон, Кузнецов, дожевывая бутерброд, выслушал чью-то пламенную речь, сказал «Даже не верится» и положил трубку. Помолчал, переваривая услышанное, хмыкнул и произнес:

— А Плеваков-то выбил.

Глава 30. Хорошо у вас

Плеваков выбил разрешение на открытие следствия, и это была победа. Хитрый Плеваков через Уханова вышел на стриженого ёжиком Главу МВД, и тот в ярости от гибели пятерых омоновцев срочно позвонил Директору ФСБ. В самом деле, доколе террористы в центре Москвы будут обстреливать Следственный Комитет и уничтожать милицейскую элиту? Нет, ну это надо проверить, отнекиваясь от немедленной операции, ответил Директор. Поручу Сапрыкину, он у нас человек ответственный, пусть с понедельника начинает проверку, в понедельник же и поручу, а в выходные зачем пороть горячку? Я, мол, понимаю, что погибли пять омоновцев, но дело в том, что тут замешан пензенский чекист Новиков, который объявлен нами в розыск, мне, мол, Сапрыкин доложил. Но Глава продолжал настаивать на расследовании, и Директор сдался. Согласился даже, чтобы расследование возглавил не Сапрыкин, а Кузнецов, хотя кандидатура эта почему-то была ему поперек горла. Напоследок Глава дожал его со сроками: не в понедельник, а завтра же, то есть в воскресенье, по горячим следам.

В Газетный переулок уже высланы экипажи — сменить находящихся на страже омоновцев. В распоряжении у Кузнецова будет столько людей, сколько понадобится, Глава МВД во всём шел навстречу. Завтра в девять будет подан Форд и в подкрепление Соболь с бойцами.

Обо все этом Плеваков поведал Кузнецову, а тот обнародовал Новикову и Егору, после чего полез в холодильник за бутылкой — победу полагалось обмыть…

Комитетчики были отпущены до утра, связанные по рукам и ногам «аскольд» и охранник заперты в ванной, Петька опять прикован к батарее, но так, что мог лежать на диване, Кузнецов и Новиков в спальной разместились на двуспальной кровати, а Егор рядышком на раскладушке.

Ночью из ванной донеслись истошные крики, первым среагировал Новиков. Опрокинув раскладушку с Егором, метнулся в коридор, врубил свет, распахнул дверь ванной и едва увернулся от обрушившегося на голову оцинкованного ведра. Ведром орудовал освободившийся от веревки «аскольд», а связанный охранник, раззявив черный рот и выпучив глаза, весь синий, лежал на полу. Несчастный был задушен.

Второй попытки Новиков ждать не стал, врезал «аскольду» кулаком под дых, отчего тот задохнулся, выронил ведро и согнулся пополам. Хоть и клон Шубенкина, а в рукопашной не чета папашке, слабак. Но от веревки, нельзя не признать, освободился мастерски, прямо как иллюзионист Гудини. Для верности Новиков рубанул Гудини по шее и перевалил в ванную.

Когда подоспели заспанные Кузнецов и Егор, он связывал «аскольда» особым спецназовским способом, с петлей на шее — при попытке освободиться пленный душил самого себя.

Егор держался за бок, тяжелый Кузнецов впотьмах наступил на него и еще удивился — что это тот разлегся на полу, жарко, что ли?

Ночевать с покойником было неприятно, Кузнецов вызвал скорую и наряд милиции.

На диване отчего-то разволновался и принялся ругаться матом Петька, оказалось, что ему приспичило. Увидев в коридоре у дверей закрытого половиком охранника, Петька побелел, жалобно проблеял «Мама», и тогда Кузнецов отечески сказал ему, бедолаге: «То же ждет и тебя, мой мальчик. Они не чванятся». «Убегу в Америку», — стуча зубами, пообещал Петька. «Иди попысай, — сказал Кузнецов, потрепав его вихры. — Они тебя и в Америке найдут. Самый верный способ — поступить в Суворовское училище, могу похлопотать». «Пошел ты со своим училищем», — огрызнулся Петька и заперся в туалете.

С милицией, которая приехала раньше скорой, произошел конфуз, поскольку кузнецовское удостоверение, как мы помним, осталось в Газетном переулке. Сами понимаете — удушение с явными отпечатками пальцев на шее, куда уж дальше, придется проехать в отделение. К счастью, у Кузнецова нашлась почетная грамота с подписью Директора ФСБ, где черным по белому были указаны его фамилия и звание, что в сочетании с паспортом возымело действие. Труп на карете «Скорой помощи» был увезен в ближайший морг…

В девять утра одновременно прибыли Форд, Соболь и ГАЗ-24 с Плеваковым, привезшим вчерашних комитетчиков. День сегодня был холодный и солнечный, с замерзшими лужами, которые уже начали подтаивать.

Изнывшегося мальчонку Петьку и всю ночь замышлявшего злобные планы, но свежего, как огурчик, «аскольда» посадили в Форд, приставив ражего, скорого на расправу сержанта Дрынова с пальцами толстыми, что тебе сардельки.

Прежде чем сесть во внедорожник, где его ждали Новиков с Егором, Кузнецов спросил у Плевакова: «Газетный переулок и только?» «По усмотрению, — ответил смышленый Плеваков. — Ордера нет, но есть устное разрешение. Ордер выправим в любой момент».

— Тогда едем к Сперанскому, — сказал Кузнецов…

Клиника Сперанского состояла из нескольких корпусов, причем один из них, повыше, пораскидистее, с зеркальными окнами и автоматическими стеклянными дверьми, был доступен всем желающим, а прочие, поплоше, пониже, посерее, в окружении сосен, скрывались за металлическим забором.

Сегодня было воскресенье, и поэтому стеклянные двери не распахнулись перед скромно одетым Плеваковым. Пришлось стучать кулаком. В аквариуме появился смурной седоватый дядька в черной униформе и принялся выразительно, так что и без слов понятно, артикулировать и правою рукою выразительно показывать направление убытия.

Вместо ответа Плеваков приложил к стеклу раскрытое удостоверение. Я позвоню — жестом показал дядька и исчез в глубине неосвещенного фойе. Исчез, похоже, с концами, зато за забором возникло какое-то движение, впрочем весьма вялое — промелькнула пара-тройка фигур и на этом всё. Через десять минут из фойе выплыл могучий мужчина в белом халате, за широкой спиной которого, жестикулируя, мельтешил давешний дядька. Мужчина сказал ему что-то, и дядька, поковыляв к стене, включил рубильник. Тотчас фойе осветилось.

— Вы пока сидите, — произнес Кузнецов и вылез из похожего на бронемашину внедорожника.

Между тем мужчина в халате вышел к Плевакову, добродушно осведомился:

— Чем обязаны?

— Ищем одного человека, — ответил хитрый Плеваков, заметивший, что Кузнецов покинул машину и направляется к ним. — Посоветовали обратиться к вам.

— Ко мне? — уточнил мужчина. — Кто посоветовал?

В голосе никакого раздражения, напротив — полная расположенность, желание помочь.

— Ищем Анохина, — ответил, подоспев, Кузнецов. — А посоветовал хирург Смолин.

— Сергей Сергеич? — расцвел здоровяк. — Три эс: Сергей Сергеевич Смолин. Я — Анохин.

— Я свободен? — спросил умный Плеваков, показывая, что тут он, капитан ФСБ, пешка.

— Да, конечно, — ответил Кузнецов.

Плеваков вернулся в машину.

— Юрий Николаевич Кузнецов, — сунув Анохину руку, сказал Кузнецов.

— Николай Афанасьевич Анохин, — улыбнулся мужчина, ответив мощным рукопожатием.

— Слушаю вас, Юрий Николаевич.

Оба они были не маленькие, однако Анохин был крупнее, и на его фоне Кузнецов как-то терялся. Впрочем, дело своё он знал туго.

— Не возражаете, Николай Афанасьевич, если я приглашу коллег? — спросил он и, не дожидаясь ответа, позвал: — Андрей, Егор, идите же, Николаю Афанасьевичу холодно.

Миг, и Новиков с Плетневым оказались рядом. Анохину ничего не оставалось, как проводить их в фойе.

— Хорошо у вас, — заметил Кузнецов, окидывая взглядом кадки с цветами, кожаные кресла, декоративный пруд с маленьким фонтаном в центре. — Даже не верится, что в этом оазисе клонируют Шубенкиных.

Анохин, который именно в этот момент радушно повел рукой, предлагая всем сесть, замер на секунду, вслед за чем сказал:

— Что, простите?

— Да Бог с ним, с Шубенкиным, — продолжил Кузнецов. — Нам, собственно, нужен Маркел Ромуальдович. Сгодится и Александр Викторович.

Анохин посопел и сказал несколько раздраженно:

— Я понимаю, это ваша работа — искать. Вот и ищите. Но почему именно здесь? Или вы действуете по принципу, что искать монету нужно не там, где потерял, а там, где светло? Всего хорошего, господа.

Повернулся, чтобы уйти, но Новиков, положив ему руку на плечо, придержал, хотя придержать такого быка было весьма сложно.

— Ну что? — Анохин обернулся со скучным лицом. — Я вам ответственно заявляю — нет здесь вышеуказанных граждан. Если не верите, можете обыскать, но для этого, господа, вам понадобится ордер. Клиника частная.

Легко, как пушинку, стряхнул с плеча руку Новикова.

— Что ж, будем действовать иначе, в соответствии с протоколом, — сказал Кузнецов. — Егор, зови подкрепление и давай-ка сюда «аскольда»…

Появление клона заставило Анохина поморщиться.

— Узнаёте? — спросил Кузнецов.

— Похож на одного психа, который у нас лечился, — ответил Анохин.

Присутствия духа он не потерял, более того, к нему вернулось прежнее добродушное настроение.

— На Шубенкина, — подсказал Кузнецов.

— Да, кажется так.

— Идемте, — сказал Кузнецов. — Заодно покажете, где тут у вас делают трансформацию.

— Трансформацию, любезный Юрий Николаевич, делают в цирке, — улыбнулся Анохин. — У нас же здесь лечебное учреждение…

До обеда они обошли все корпуса, заглядывая с помощью пропуска Анохина в святая святых клиники, увидели много нового, усвоили, что здесь, на Северо-Западе Москвы, самая наука, такое, чего и в мире-то нет, но ни красавчика, ни Петрова, ни Шубенкина, ни каких-то других аномалов не обнаружили. Да, были здесь приборы, аналогичные тем, что в Газетном переулке, имели место операционные с невиданным оборудованием, камеры, палаты, в которых находились больные, словом — прекрасно оснащенная клиника, не придерешься. Как говорится, полный провал, зря потраченное время, плохая игра.

Состроив хорошую мину, Кузнецов сказал напоследок, горячо пожимая анохинскую лапищу:

— Приятно было познакомиться, Николай Афанасьевич. Забыл спросить, вы здесь кто?

— Просто хирург, — ответил Анохин.

— Ой ли?

— Ну, если вам от этого легче, то начальник сектора.

— Да, да, — сказал Кузнецов и вдруг хлопнул себя по лбу. — Помнится, Смолин говорил, что вы увлекались микрочипами. Поздравляю, ваше время пришло, скоро их вставят всем, кому ни попадя.

Анохин посмотрел на него изучающее, похлопал глазами и вздохнул:

— Это плохо, что кому ни попадя. Пометить можно и краской, как курицу, а микрочипы должны улучшать человека, усиливать его способности, защищать от всякой глупости типа инсультов или инфарктов. Вот так, мои дорогие. Надеюсь, второй раз не придете? Шума поднимать не будем?

Глава 31. О чем умолчал Фадеев

Перенесемся, однако, на родину Андрюхи Новикова в далекую и одновременно близкую Пензу, о которой мало кто знает, но которая нет-нет, да и напомнит о себе то небывало жаркой весной, то выборами губернатора — секс-символа России, то засылкой в столицу телеведущей Маши Ситтель, которая в танцах заткнула за пояс певицу Наташу Королеву, то невиданным урожаем репы. Тут всего и езды-то по чугунке — часов двенадцать-тринадцать.

На следующее утро после описанных нами событий, то есть в понедельник, Фадеев вызвал к себе Кислова, который был уже его замом по коммерческой части, то есть, считай, вторым человеком в фирме.

— Слыхал? — сказал Фадеев после того, как Кислов устроился в кресле. — Твой Кузнецов-то с Новиковым вышли на Газетный переулок и на клинику, а дальше ни тпру, ни ну, ни кукареку. Взяли клона да мальчонку, козыряют ими направо-налево, подняли на дыбы мента-министра, так тот их стараниями в лужу сел. Стыд и срам, а еще чекистами называются.

— Простите, Василий Гордеевич, какой Газетный переулок, какая клиника? — спросил Кислов.

— Не докладывают, что ли? — удивился Фадеев. — Зря, глядишь — что-нибудь вдвоем-то и подсказали бы, не последние мы с тобой люди в этом деле. Пара этажей в Газетном переулке и клиника Сперанского, Игорек, это энная доля частной собственности в Москве, принадлежащая ассоциации. Между прочим, Новиков тоже частная собственность ассоциации.

— Неувязочка, Василий Гордеевич, — возразил Кислов. — Как может быть человек частной собственностью? Крепостное право отменено в одна тысяча восемьсот шестьдесят первом году.

— Грамотный, — похвалил Фадеев. — В своей многомудрой голове Новиков носит микрочип, который постепенно превращает его в биоробота. А биоробот — это уже не человек, его ножичком не зарежешь и палкой по балде не убьешь. Он в обиду себя не даёт и сам себя лечит, но свободой воли, как хомо разумный, не обладает. Нету у него свободы воли, то есть свободы выбора, что прикажут, то и делает. Значит, он уже не Божье создание.

— Очень интересно, — сказал Кислов. — А что же он, будучи частной собственностью, на такую же, как он, частную собственность попёр?

— Значит, еще не время, — ответил Фадеев. — Иного можно сломать сразу, а иной кочевряжится, сопротивляется, аж глаза на лоб лезут. Но всё равно ломается, только время зря тратит. И, между прочим, здоровье. Это, Игорек, только начало, потом всех подомнем.

— Здорово, — сказал Кислов, хотя ничего здорового в этом не видел. — А Кузнецов, простите, тоже с чипом?

— Пока нет, но непременно будет, — заверил Фадеев.

— Василий Гордеевич, — сказал Кислов, чувствуя, что его просьба именно сейчас прозвучит как нельзя кстати. — Вы обещали рассказать про ассоциацию.

После его слов Фадеев скривился, принялся постукивать карандашиков по столу, бегать глазками, полез зачем-то в стол, наконец произнес невнятно:

— Не мне тебя учить, есть сведения, за разглашение которых могут и за причиндалы повесить… Хорошо, вот тебе апрельские тезисы или мысли вслух. Золотой миллиард, Игорек, — это блеф, выдуманный американцами. Жить хорошо за чужой счет хочется всем, но почему, спрашивается, этим миллиардом должны быть тупые янки? Идея с очисткой земли от лишних людей не нова, однако кому-то надо работать. Кому? Нацменам? Бестолковы и ленивы. Русским, которые всем поперек горла? Раздолбаи, всё пропьют и развалят. И так далее, включая всяких там чернозадых, мексиканцев и папуасов. Опять борьба за справедливость, поножовщина, теракты, Манделлы, Владимиры Ильичи, Фидели Кастро, и прочее, и прочее. Вроде бы тупик, но выход есть. Мировое правительство уже скумекало, что людей можно подчинить, внедрив в мозги управляющее устройство, и готовит общество к необходимости чипирования. Якобы, так легче вести демографический учет, незачем таскать с собой паспорт, а в случае, скажем, аварии считал с чипа информацию — и не нужно гадать, какая у тебя группа крови и на что аллергия. В этом смысле мы давно впереди планеты всей, потому что используем достижения науки. Стало быть, нации — долой, выбираем наилучших невзирая на то, кто ты — негр, чукча или хохол, это и есть золотой миллиард, который будет давать прогрессирующее потомство. Еще миллиард — так называемый переходной, который подпитывает основной, но держится в страхе оттого, что может попасть в разряд биороботов. И, наконец, биороботы, призванные обслуживать основное население. Никаких войн, полнейшее удовольствие от существования, страшнейший рывок в будущее.

Фадеев замолчал и с хитрецой посмотрел на Кислова — проглотил ли.

— В принципе, те же яйца, но вид сбоку, — сказал Игорь. — Кто первый, тот и прав. Какие у нас шансы стать первыми?

— Клюнул, клюнул, — потирая ладошки, захихикал Фадеев. — Тут, в Пензе, есть один фантаст, он мне это и наплел, а я тебе перепихнул.

— Что-то не похоже, чтобы биоробот Шубенкин занялся обслуживанием золотого Кирхгоффа, — произнес Кислов. — Он ведь, Шубенкин-то, кровищей надышаться не может.

— Вот поэтому основная нагрузка пока на чистильщиках, — поджав губы, сухо сказал Фадеев. — Но и эти не церемонятся.

— А зачем они — чистильщики? — спросил Кислов, но Фадеев уже потерял интерес к разговору, нацепил на нос очки и этак неопределенно махнул рукой — ступай, мол.

Пришлось подчиниться.

Вернувшись в свой кабинет, Кислов сел за стол и какое-то время сидел просто так, переваривая услышанное.

Про ассоциацию Фадеев умудрился не сказать ни слова, определил лишь этакую заоблачную цель, которая у всех узурпаторов одинакова: овладеть миром, и в этом аспекте насчет золотой элиты, пожалуй, не шутил. Наверняка была у трех китов такая идея, точнее сверхидея. Но с одной голой идеей далеко не уедешь, нужны деньги, и тут с Америкой тяжело тягаться, потому что свои зеленые фантики они печатают с сумасшедшей скоростью. Хорошие деньги может давать сырьё, в России его как грязи, значит нужно перетянуть на свою сторону сырьевых олигархов, что, пожалуй, уже сделано. Неплох игровой бизнес, сюда ассоциация наверняка внедрила не одного Фадеева. Можно не сомневаться, что на сто процентов используются наркотики и алкоголь. Тот же Шубенкин, судя по всему, отъявленный наркоман. Вот такая, стало быть, ассоциация, когда все грехи в одной авоське. Международная ассоциация, для которой не существует ни границ, ни таможни, ни вообще каких-либо ограничений. Давай, Вася, ешь опилки, я директор лесопилки. Но это всё общие слова, масло масляное, что же касается организации дела, то тут сплошной туман. Впрочем, нет, ведь делают же где-то микрочипы для биороботов, а этого в подвале на револьверном станке не выточишь. Эх, напоить бы Гордеича вусмерть, чтобы язык у мужика развязался, вот это было бы дело. А что? Неплохая идея. Кстати, и повод есть — день ангела, они же именины, можно проверить по святцам.

Сняв трубку прямого телефона, Кислов сказал: «Гордеич, совсем забыл, у меня же сегодня именины. Как насчет домашних пельмешек?», — и услышал в ответ: «Мало тебе про ассоциацию-то? Ну, хитер, брат. Ладно, фиг с тобой, домашние пельмешки я люблю, а если думаешь меня перепить, так шиш тебе на граблях, пить будем под присмотром. В четырнадцать ноль-ноль в Засеке». «С чего бы вдруг? — удивился Кислов. — Домашними пельмешки бывают только дома». «Гости нагрянули», — ответил Фадеев.

Хитрый Гордеич много чего не досказывал. Например, то, что нагрянувшими были Петров, Маркел Ромуальдович и Шубенкин. И то, что покинуть на время Москву они решили после того, как омоновцы под командованием Кузнецова вслед за клиникой принялись шустрить по запертым помещениям КБ в Газетном переулке и нашли там опий-сырец, который применялся при изготовлении настоя аль-иксира. Помимо этого в морозильной камере в специальных термосах были найдены расчлененные тела Башкирова, Лукича и Мефодича, в двух сейфах — два килограмма расфасованного по дозам героина, целый склад боевого оружия, где помимо стандартных единиц имели место образцы, находящиеся в разработке, то есть засекреченные, а также экземпляры вооружения совершенно неизвестного типа, которые и в руки-то страшно было взять. Согласитесь, от такого букета трудно отмазаться.

Не сказал Фадеев и того, что домашний телефон Сапрыкина был поставлен на прослушивание, причем весьма удачно, поскольку в воскресенье в 14.48 был записан разговор Сапрыкина с неким Александром Викторовичем, который как дважды два доказывал тесную связь Олега Павловича с проверяемой организацией. Александр Викторович, ясное дело Петров, намекнул, что на время придется залечь на дно, но где это дно — не конкретизировал.

Умолчал Фадеев и о том, что в воскресенье же около 16.00 при выезде из Газетного переулка на Большую Никитскую внедорожник столкнулся с грузовой Газелью. Водитель Газели всмятку, сидевший за рулем внедорожника Плетнев отделался царапинами, Новиков, находившийся сзади, вообще не пострадал, а вот пересевший на правое переднее сиденье Кузнецов с тяжелыми травмами отправлен в институт Склифосовского. Потом уже станет известно, что Газель угнана и что за рулем её находился некто Тигалов — житель Московской области, отсидевший срок и месяц назад выпущенный на свободу. Всё бы ничего, трагическое стечение обстоятельств, но участковый, обслуживающий свой участок в Хорошево-Мневниках, заявил, что не раз и не два видел Тигалова в районе клиники Сперанского. Вот тебе и стечение обстоятельств…

Ни о чем этом Кислов, естественно, не знал, и потому со спокойной душой в 13.40 вместе с Фадеевым погрузился в черный Форд, который, перемалывая колесами грязное ледяное крошево, помчал на Западную Поляну к «Засеке».

Глава 32. Час пробил

Стол был накрыт в малом зале, том самом, где в своё время Фадеев попотчевал его снотворным. Тогда, помнится, это окончилось подвалом, соседством мертвого Джошуа Брауна и совершенно неожиданным, нелогичным ритуалом, посвящением в члены ассоциации, которая для Кислова по-прежнему оставалась тайной за семью печатями.

Это воспоминание навевало неприятные мысли. Почему-то казалось, что Браун всё еще там, внизу, оплывший, потерявший человеческий облик, дурно пахнущий. И впрямь повеяло какой-то тухлостью, и свет неприятно замигал, сделался тускло-желтым, потом выправился, вновь начал гореть ровно.

— Сядем, — предложил Фадеев. — Что стоять-то?

Отодвинул кресло, приглашая Кислова сесть, сам устроился рядом, тут же откупорил бутылку пива, налил Игорю, себе, поднял фужер и, увидев, что сосед несколько замешкался, расхохотался.

— Рислинг вспомнил?

Осушил свой фужер и подмигнул.

Кислов выпил, разглядывая стол. Всего стоят шесть приборов, то есть кроме них с Фадеевым будут еще четверо.

— Забыл спросить, — сказал он. — Мы вернемся?

— Что, компьютер не выключил? — весело осведомился Фадеев.

— Выключить-то выключил, но как бы рабочий день.

— Не могу понять, — сказал Фадеев. — Ты пенёк или издеваешься?

— Пенек, пенек, — заверил его Кислов. — А где же гости?

— Действительно, припаздывают, — Фадеев посмотрел на часы, потом на дверь и воскликнул: — Да вот же они.

Слово «воскликнул» может здесь показаться неуместным, не театр всё-таки, где нужно пылко восклицать и с грохотом падать в обморок, но дело в том, что Фадеев именно что театрально воскликнул, как бы говоря: действие начинается, господа. Или, что ближе к истине: час пробил.

Ибо в малом зале появились Петров, коротышка Маркел и Шубенкин.

Маркел Ромуальдович передвигался с превеликим трудом, поэтому Петров и Шубенкин перетащили его к столу, подхватив под мышки, как маленького ребенка. Занесли над креслом, тут же подскочил официант, подложил пару подушек, но этого не хватило, подбородок коротышки оказался вровень со столом.

— Нужно было предусмотреть, — сухо выговорил Петров. — Не каждый день навещаем.

— Давай еще пару, — приказал Фадеев официанту.

Тот принес новые подушки, вновь нехорошо, коротышка сваливался, но вот подушки были заменены на скамеечку, и это оказалось самое то.

— Всё из-за таких, как ты, — процедил карлик, глядя в упор на Кислова. — Неймется вам.

Кислов непонимающе посмотрел на Петрова, тот пожал плечами, а Фадеев, спохватившись, сказал:

— Игорь, познакомься, это Маркел Ромуальдович.

Кислов выдавил из себя улыбку и поймал ехидный взгляд Шубенкина. Мда, компания, паноптикум какой-то.

Между тем официант принес супницу с дымящимися пельменями, Петров степенно налил всем водочки, а Фадеев объявил вдруг: «Чтоб нам сдохнуть».

— Через сто лет, — дружно поддержала его троица.

Чувствовалось — пожелание отработано.

Пельмени оказались лучше даже домашних, и Фадеев объяснил почему: в фарш была добавлена оленина, а варились они на мясном бульоне.

— Кстати, — вспомнил Фадеев. — Идея с пельменями принадлежит Игорьку. У него сегодня день ангела.

— Это весьма примечательно, — сказал Петров. — Но разве чекисты верят в Бога?

Тут завязался легкий спор, нет ли в этом противоречия: не верить в Господа и притом признавать именины. В этот дурацкий спор Кислов не вмешивался, больше налегал на пельмени пока горячие. Шубенкин, пряча узкие глазки, тоже помалкивал, но нет-нет да посматривал на Игоря, как бы проверяя реакцию.

Принесли свинину на ребрышках и тушеные овощи, пустые графинчики из-под водки заменили на полные. Шутки шутками, а трех графинчиков как ни бывало.

— Вот и бегай, как пацан, — сказал вдруг в пространство Маркел Ромуальдович. — Уж вроде бы все прикормлены, все на твердом окладе, одна команда, так нет — кто-то чирикнул, какая-то мелкая сволочь, и всё насмарку. Даже прибрать в собственном доме некогда, чтобы менты с носом остались. У кого дома всё чисто? Да ни у кого. Покопайся повнимательнее — у этого пистолет, у этого кокаин, у этого краденые иконы. Ну да, клоны принимают дозы, так ведь и Шварцнеггер балуется анаболиками, без этого массы не будет. Чистой воды физиология, как воды попить. Не попей — непременно помрешь, но попробуй это объяснить дубинноголовому чекисту. А какой эликсир без опия? Баловство одно.

— Ну, ну, — поморщился Петров. — Рановато начинаешь, коллега, дай ребрышки поглодать, водочкой побаловаться. Что, кстати, за водочка такая отменная? — обратился он к Фадееву.

— Кузнецкая, — ответил Фадеев. — Сделана по особому заказу, очищена на парном молоке и еще какой-то фигне, врать не буду. Кушайте, пейте, гости дорогие, потом, может, и недосуг будет. Ты что-то хотел спросить, Игорек?

— Нет, — с недоумением отозвался Кислов. — Это у меня в животе квакнуло.

Действительно, произошел такой меленький конфуз.

— И всё-таки, пора начинать, — сказал Фадеев. — Не торопясь, с выпивоном и закусоном, чтоб вкусненько и одновременно обстоятельно. Разрешите, Александр Викторович?

Петров махнул рукой — что, мол, с вас, торопыг, взять.

— Так вот, Игорек, — сказал Фадеев, промокнув жирные губы салфеткой. — Ты всё интересовался нашей ассоциацией. Начнем по порядку. Есть сеть московская, ею руководит Маркел Ромуальдович Ясенский, и есть сеть российская, которая подчинена Александру Викторовичу Петрову. Помимо этого существуют представительства в крупных и средних городах, и все они подчинены господину Петрову. Говоря про трех китов международной ассоциации, мы имеем в виду англичанина Робинсона, шведа Корсберга и опять же Александра Викторовича.

— Очень интересно, но, может, как-нибудь потом? — промямлил Кислов, понимая, что информация явно избыточна, а это либо накладывает какие-то дополнительные обязательства, либо подразумевает печальный конец. Приговоренному можно говорить всё, что угодно, дальше могилы не уйдет.

— Продолжать? — спросил Фадеев.

— Валяй, Гордеич, — сказал Ясенский. — Потом и я что-нибудь добавлю.

«Пора линять, — подумал Кислов, понимая, что приговорен. — Опасен только Шубенкин. Жаль, пистолет не взял, раззява. А вдруг что-то еще расскажет? Обидно пропускать, подожду маленько».

— Вижу, уже намылился? — сказал Фадеев. — Ничего не получится, дорогой, сиди слушай.

Кислов дернулся было встать, но, вот проклятье, отказали ноги. Маленькие, злые глазки Шубенкина почему-то оказались совсем близко: буравят, царапают, а мозг вспухает, наполняется тяжелой кровью. Игорь схватил графин, собираясь швырнуть в Аскольда, но ватные руки не выдержали тяжести, выронили тяжелый хрусталь. Тарелка, естественно, вдребезги, графин вдребезги, со стола на брюки течет смешанная с кетчупом красноватая жижа. Пудовым одеялом наваливается усталость, безразличие, плевать на приговор, плевать на жижу, на то, что вновь начинает вещать Фадеев, в сознание прорываются лишь некоторые фразы.

«Бу-бу-бу, — набатом звучит в голове голос Фадеева. — Думаешь, один Сапрыкин?.. Это так, пешка, чтобы другие пешки вроде тебя не мешали… Бу-бу-бу…Образец у нас пока один — это Аскольд Шубенкин, который тебя держит на аркане, как сявку, но будут и другие… Их время проходит… Может, тебе будет интересно: Катенька Арабескова, в которую влюблен Новиков…Бу-бу-бу…И будут, будут чистить до посинения…»

Кислов сомлел, уронил голову на грудь, а когда вновь пришел в себя, то услышал, как Маркел сказал:

— О, снова навострил уши. Теперь моя очередь.

И принялся молотить о том, что чекисты дураки, не видят своей выгоды. Человек чипированный, он же чече или чича, как кому нравится, будет жить в удовольствии, так как чихать ему на внешние раздражители. Чихать на сволочей-соседей, на инфляцию, на толкотню в троллейбусе, на то, что собачий холод или чертовская жара. Внутренние посылы, формируемые щадящей, корректной программой, программой абсолютно здорового, довольного собой победителя, вот что будет главным. Любая работа хороша и по плечу, чип вовремя подскажет, что нужно делать. Никаких тебе шпионов, вредителей и предателей. Если в программу включить квесты, кроссворды, загадки, то жить станет в сто раз увлекательнее, жизнь — развлечение, и не нужны будут компьютерные игрушки. Уйдут в небытие конкуренция, когда друг дружку локтями и коленями, бытовое хамство, отпадет за ненужностью квартирный вопрос, так как достаточно будет раскладушки, к чему каждому чудаку по комнате? Питание станет умеренным, необременительным, без всех этих грудинок, филе, сосисок, колбас, копченых угрей, паштетов, лангетов. Вместо этого по примеру мудрых китайцев — змеи и птички, по примеру мудрых корейцев — бродячие собаки…

Голос его звучал всё слабее и слабее, чувствовалось, что подходит очередь кошек, мышей и тараканов, но тут, кашлянув, вмешался Петров.

— Ася, — сказал он, обращаясь к Шубенкину. — То, что ты делаешь, неаппетитно. У него кровь из ушей.

«Это про меня», — догадался Кислов и провалился в сладкую манящую черноту.

Глава 33. Ты уже не чекист?

— Опять получилось, — невозмутимо сказал Шубенкин, проследив за тем, как Кислов, до этого телепающийся в кресле, как зверски пьяный извозчик, рухнул мордой в разбитое стекло. — И ведь пальцем козла не тронул, пальцем.

— Ты, Ася, становишься опасным, — заметил Петров. — Этак, заснешь, а ты что-нибудь навнушаешь, что-нибудь неаппетитное. Скажи честно, зачем добил ребят фон Пампуха? Спали, никому не мешали.

— Дай, думаю, попробую, вдруг получится? — ответил Шубенкин, и глазки у него от приятных воспоминаний сделались масляными. — И ведь получилось.

— Мда, всё это весьма противно, — сказал Фадеев, стараясь не глядеть на своего окровавленного, приклеившегося физиономией к столу, окостеневшего помощника. — Черт с ними, с головорезами Пампуха, но как-то мы, Александр Викторович, лихо с собственными кадрами расправляемся. А вдруг пригодился бы?

— Так ведь сам же приговорил, — напомнил Маркел, обгладывающий куриную ножку. — Нечего тогда было начинать. Ассоциация, ля-ля, бу-бу. Удивляешь ты меня, Гордеич, будто впервой.

— Не жалей, — посоветовал Петров. — Скорее бы предал, а не пригодился.

Погладил черную свою бородку и добавил:

— Не верю я им, тому же Сапрыкину не верю. Хоть и прикормлен, а в любой момент заложит. У Аси на них, на шакалов, нюх, сегодня Игорька придушил, завтра дружка его Андрюху достанет.

— Пальцем не тронул, — с гордостью подчеркнул тощий Шубенкин.

— Что же раньше не достал? — невинно осведомился Фадеев. — Глядишь, не пришлось бы лапотную Пензу навещать.

— Разве всё учтешь? — миролюбиво сказал Петров. — Думали — с чипом Новиков умнее станет, сольется с Братством, оттого и не трогали. Теперь видим — ошибались, не берет его чип. Будем исправляться. Точно так же иные деятели: молчат, молчат, и вдруг хвать за копчик вроде как в шутку. Либо на мозоль со всего маху — хр-рясь. Тоже ведь не учтешь.

— Виноваты — исправимся, — сдерживая ухмылку, отозвался Фадеев и заорал на сунувшегося в зал официанта: — Тебя вызывали? Ну и пшел вон.

Погрузневшего, выскальзывающего из рук Кислова Фадеев с Шубенкиным перетащили в подвал, положили, чтобы не валять в пыли, на брезент. Вечером фадеевские шестерки из бывших урок должны забрать тело и подкинуть куда-нибудь поближе к кисловскому дому.

Шубенкин для верности хотел было измочалить его горло своими костлявыми пальцами, но Фадеев запретил, сказал, что это вызовет лишние вопросы. А так — инсульт и инсульт, с кем не бывает…

Видно, не суждено было Кислову умереть в этот раз. В восемь вечера, за полчаса до прибытия фадеевских шестерок, он, до этого лежавший неподвижно, вздохнул вдруг, понял, что замерз, как цуцик, и разлепил покрытые ссохшейся коркой веки. Разумеется, ничего не увидел, а вот запах вспомнил. Пахло каким-то лекарством, как тогда, когда рядом находился мертвый Браун. Неужели, черт побери, подвал?

Он не стал дергаться, а полежал немного, привыкая к темноте и прислушиваясь к своему онемевшему телу. Слава Богу, нигде не болит, не свербит, стало быть не ранен, вот только голова какая-то странная, опухшая, должно быть с перепоя. В ушах закладывает так, что глотать больно, вспомнилось вдруг: «У него кровь из ушей». Ладно, это не смертельно, это всё отмоется, ототрется, главное, чтобы ничего не отвалилось.

Если это подвал, то где-то должна быть дверь наружу. На ощупь, не подозревая даже, что отпущенное время катастрофически тает, начал её искать, убил на это долгих пятнадцать минут, потом, когда уже решил начать всё сначала, ощутил щекой слабое дуновение, пошел туда, уперся пальцами в холодное железо, не в бетон, а в железо, нашел задвижку, клацнул ею и вышел на улицу.

Когда через десять минут к «Засеке» подъехали люди Фадеева, он убрел уже достаточно далеко.

Идти домой было опасно, и он решил переночевать у Зюзюкиных, живших рядом с телецентром. Зюзюкины были классные ребята, свои в доску, хотя и телевизионщики: он — звукооператор, она — журналист. Детей Бог не дал, поэтому квартирка у них однокомнатная, маленькая, собака ляжет — хвост в форточку вылезет. Здесь никто искать не будет, с Зюзюкиными Игорь уже года три не общался, даже не позвонил ни разу, всё некогда было. Ругал себя нещадно, а позвонить забывал, и вот оказалось, что в кон.

В костюме было прохладно, куртка, естественно, осталась в «Засеке», хорошо, что документы в пиджаке. Стараясь согреться, он прибавил ходу, тотчас в голове забухало, а в глазах потемнело. Нет, рановато еще бегать-то, не оклемался, но ничего, ничего, терпи, волчий хвост, тут рядышком, там отогреешься.

Народу на улице было мало, освещение тусклое, но что-то в нём, в Кислове, было такое, отчего встречные загодя сворачивали в подворотни. Ну да, в костюме, так ведь не в кальсонах же, подумал он, пытаясь оглядеть себя, хотя одеревеневшая, до сих пор не отошедшая шея не слушалась. Ах ты, батюшки, весь в кровищи, в дрянном салате, короче — костюм на выброс.

Но отпугивает, пожалуй, не это, он сам чувствовал, что с вестибулярным аппаратом какая-то закавыка, заносит на поворотах, ноги слушаются плоховато, не идут, а тащатся. Оно и немудрено, поваляйтесь-ка пять часов без сознания, то есть ни разу не шелохнувшись, в ледяном подвале, посмотрим, что у вас после этого будет шевелиться.

Короче, когда он, пугало пугалом, на ночь глядя, появился на пороге квартиры Зюзюкиных, Валерка его не узнал, хотел было захлопнуть дверь, но Кислов спросил: «Здесь посылают на Луну?», и Зюзюкин, расплывшись, ответил: «Здесь посылают на …, а шпион Иванов живет этажом выше».

Отступил, впуская Кислова, после чего позвал:

— Лен, полюбуйся, кто к нам пришел…

Будто не было этих трех лет. Ни о чем не спрашивая, Зюзюкины посадили Игоря в ванну отмокать, Лена заложила его одежду в белую стиральную машину, которая всё умеет делать сама, Валера накрыл скромный стол.

Когда Игорь в синем махровом халате вышел из ванной, Лена, помявшись, спросила:

— У тебя, Игорек, всё в порядке?

— Было бы всё — не пришел бы, — ответил он и попросил: — Валер, будь другом — позвони моим, скажи, что я срочно уехал в командировку, они поймут. Много не говори, только это, лучше от соседей, а еще лучше из автомата.

— Экщен: чекист в розыске, — прокомментировал Зюзюкин. — Автомата нету, поэтому пошел к соседям.

Минут через пять он вернулся, и тогда за кухонным столом под винегрет и домашние котлеты Кислов рассказал Зюзюкиным о сегодняшнем обеде в «Засеке», который едва не закончился для него печально. Разумеется, ни имен, ни фамилий он не назвал, намекнул лишь, что люди эти при больших деньгах, связаны с криминалом, то есть чужая жизнь для них — копейка. В принципе, завтра его, Игоря Кислова, тело должны были обнаружить где-нибудь на «Тропе Здоровья» или другом стандартном месте, куда пензенские бандюги чаще всего подбрасывают трупы.

— Не понял, — сказал Валерка. — Ты уже не чекист?

— Уже нет, — ответил Кислов. — Завтра шибко занят?

— Что нужно сделать?

— Паровоз отпадает, — сказал Кислов, рассуждая. — В билете фамилия, сообщат немедленно. Остается путь Новикова — автомобиль. Пригонишь? Хотя нет, ключ от гаража и машины дома, а за домом будут следить. Сделаем так: ты, Валерка, делаешь еще один звонок Вике, чтобы она оба ключа утром положила в абонементный ящик. Завтра ты идешь на почту, забираешь ключи и пригоняешь машину. Давай-ка я тебе объясню, как найти почту и гараж… Да не кривись ты, чувак, я человек не бедный, подкину баблов-то.

В подтверждение своих слов сходил в комнату за портмоне, вручил Зюзюкину пять тысячерублевых купюр и сказал:

— Валер, не в службу, а в дружбу. Потом, когда всё образуется, дам столько же зелеными. Выручай.

Зюзюкины, скаредности в которых не было никакой, насчет баблов встали было на дыбы, нет, мол, и всё, кровная обида, не возьмем, но потом остыли и кочевряжиться перестали. Время не то, чтобы играть в донкихотство…

Вернемся, однако, к громилам Фадеева, которые в вонючем подвале вонючей «Засеки» не обнаружили никакого вонючего трупа, зато обнаружили, что дверь наружу вовсе не на запоре, как было обещано. Из этого, стало быть, вытекало что? Что дверь изначально была открыта, то есть Гордеич не проверил, а кто-то зашел и труп скоммуниздил. Второе: труп, гы-гы-гы, ожил и утопал либо в лес, либо в город, либо на кладбище — к своим. А значит, нужно было делать что? Искать труп.

Первым делом громилы на своих двоих прочесали округу, никого подходящего не нашли и в панике помчались на «Тропу Здоровья», где обнаружили свеженького подкидыша подходящего роста. Это была удача. Переодели подкидыша в чистенькое, сверху напялили кисловскую куртку, лицо отделали так, что не узнаешь, вывернули карманы, инсценируя ограбление, но в одном, «потайном», «забыли» свернутую вчетверо оплаченную квитанцию за коммунальные услуги с указанием ФИО, которую Кислов уже пару дней таскал в куртке. После этого перевезли труп на безлюдную набережную Суры и аккуратненько поместили в темном месте, о чем доложили Фадееву.

Вот тут действие раздваивается, потому что оба события происходят примерно в одно и то же время. Тело обнаружили во вторник часов в шесть утра, но заявили об этом только в семь, когда Зюзюкины и Кислов едва продрали глаза. В половине восьмого Загрицыну было доложено о том, что с целью ограбления убит бывший его сотрудник Кислов. Расследовать или как? Или как, ответил Загрицын, который накануне общался с Фадеевым. Труп был толком не осмотрен и отправлен в морг, где санитар, раздевший убиенного, был немало удивлен тем, что человека убили ножом в спину, а на одежде никаких следов. Но возникать не стал, раз милиции это не интересно, значит, нужно язычок держать за зубами. Вскрытие было назначено на четырнадцать часов, а в десять Зюзюкин уже подогнал машину Кислова к подъезду. Через несколько минут Игорь в куртке Зюзюкина, под которой скрывался чистенький выглаженный костюм, панаме и черных очках — консервах, убыл в Москву. До этого, в половине десятого, Вика была вызвана с работы в отделение милиции и оповещена о гибели мужа. Она весьма натурально разыграла растерянность и горе, а при виде трупа (её привезли в морг) расплакалась. Правда раскрылась позже, когда Игорь был уже далеко от Пензы.

Глава 34. У нас к вам просьба

Уханов был весьма удивлен, когда во вторник в семь утра Кислов по мобильнику сообщил ему, что находится рядом с его подъездом. К вывертам пензяков он уже привык, а потому назвал код на входе и, зевая, встал с кровати. Подошел к зеркалу, с тоской убедился, что за ночь раздобревший животик не уменьшился ни на миллиметр, поскреб щетину на опухшей ряшке. Как-то оно помаленьку идет к старости, а ведь и сорока еще нет. Нездоровый образ жизни, вкусная жирная пища, недосып от перепоя, но никуда от этого не денешься — депутат, избранник, попробуй-ка откажись от застолья, где, собственно, и решаются все денежные вопросы, не там, в зале, когда дежурные шестерки тупо тычут в кнопки десятью пальцами, а именно за столом

Еще что хорошо, когда ты депутат, — нет проблем с жильем. Оно доступно по цене, приемлемо по габаритам, дешево по оплате, поскольку народному избраннику положены льготы. У каждого своя спальня, никого не беспокоишь, вот как сейчас.

Уханов накинул халат и с ленцой потащился в холл, к входной двери, в которую уже названивал нетерпеливый Игорь Кислов.

— Ну что ты тренькаешь? — недовольно пробурчал Уханов, впуская его. — Всех перебудишь, ночь еще на дворе.

— Кому ночь, а кому утро, — деловито возразил Кислов, озираясь. — У тебя тут прямо грановитая палата.

— Кому утро, а кому еще ночь, — поправил его Уханов. — Вон тапки, проходи на кухню. Ты, кстати, где спал-то? Мордуленция помятая.

— Внизу в машине, — отозвался Кислов, переобуваясь. — Ждал, пока у вас, Борис Викторович, утро наступит. Комнат-то, всё-таки, сколько?

— Семь…

От Уханова сытый и довольный Кислов поехал на Красногвардейский бульвар, куда окончательно перебрался Новиков.

Тот ждал Игоря, ибо уже был предупрежден.

— Тут, старик, такие дела, — сказал Новиков, проводив Кислова в гостиную. — Тебе Уханов ничего не говорил?

— К тебе послал, — ответил Кислов, усаживаясь в кресло и оглядывая комнату. — Твоя?

— Моя.

— Шустёр. Но у Викторовича круче. Он, Викторович-то, на хомяка уже похож.

— Это точно, — согласился Новиков, садясь на стул. — За несколько месяцев сделался в два раза толще. А куда денешься — работа такая. Ты не голодный? Тогда к делу.

С рассказом, включая ответы на вопросы Игоря, он уложился в пятнадцать минут. Операция, конечно, была проведена грамотно, точки над «и» расставлены, оставалось еще хорошенечко прочесать клинику Сперанского, там просматривались темные делишки, вот там бы еще ухватить, а дальше подключить Интерпол, чтобы выходили на немецкий след, и тэдэ, и тэпэ.

Кислов согласно кивал, потом произнес:

— А что делать с чистильщиками? Отчего всё-таки помер Лопатин? Ну и так далее. Нет, старик, что-то мы тут упускаем. Картина внушительная, но незавершенная.

Его «ну и так далее» прозвучала в том месте, где он хотел вставить реплику про Катю Арабескову, но вовремя одумался, решил не расстраивать окрыленного Андрюху. Впрочем, а что бы он мог сказать про Катю, когда толком не слышал Фадеева, какие-то обрывки.

— Чистильщики, говоришь? — поморщился Новиков. — Помнится, Моллюсков намекал о чем-то похожем, да и у меня мыслишки по этому поводу были. В том плане, что существует какая-то международная организация закрытого типа с мощной защитной структурой. И если кто-то, не дай Бог, что-то про неё разнюхал, приходят они, чистильщики. В принципе, я прав, организацию мы раскрыли, о её немецком ответвлении знаем, остались чистильщики, которые убирали пенсионеров. Один из них, Шубенкин, скрылся в неизвестном направлении. Что касается красавчика…

— Маркела Ромуальдовича? — перебил его Кислов. — Он с Петровым и Шубенкиным сейчас в Пензе. Вот что, чувак, у тебя есть знакомый гипнотизер? Не мешало бы послушать Фадеева целиком.

— Хочешь выступить в качестве магнитофона? — уточнил Новиков и поскреб подбородок. — Опасное это дело, старикан, запросто можно дураком остаться.

— Свистишь, — сказал Кислов.

— Свищу, — согласился Новиков. — На какой тачке поедем: твоей или моей?

— Конечно, на твоей, её не жалко…

Увидев Андрюхину Ниссану и сравнив её со своей старенькой Ауди, Кислов сказал:

— Вы тут, в столице, деньжищи экскаватором, что ли, огребаете? Уехал голодранцем, а уже и квартира и тачка.

— Садись, — открывая дверцу, пригласил Новиков. — По дороге объясню про экскаватор…

Проезжая мимо Ваганьковского кладбища, Новиков сказал:

— Вот здесь он и лежит.

— Кто?

— Благодетель мой, Покровский Тарас Евгеньевич. Который оставил мне квартиру, тачку и своё место бригадира нищих.

Вслед за чем, не вдаваясь в подробности, коротенько изложил историю недавних событий, подчеркнув, что Тараса убили после посещения казино, принадлежавшего Фадееву.

— Да, да, — вздохнул Кислов. — У Гордеича в Москве три игорных заведения.

— Вот не знал…

Хирург Смолин принял их в своем кабинете. Новикову улыбнулся, как старому знакомому, Кислову кивнул, скрестил на столе пальцы и, хмыкнув, сказал:

— Слышал, слышал. Перекрыли Сперанскому кислород. Что-нибудь нашли?

— В смысле? — уточнил Новиков.

— Ну, вы же служба безопасности, так просто за горло не берете. Вот я и спрашиваю.

— А-а, вы в этом смысле — сказал Новиков. — Да так, по мелочи. У нас к вам просьба. Аркадий Порфирьевич. Не можем ли мы с помощью гипнотизера прослушать то, что записано в подсознании моего коллеги? Если, конечно, это возможно.

— Так, — сказал Смолин, что-то для себя решая. — Баловство всё это, вы же знаете моё отношение… Так, так, так. Пойдемте.

Не по возрасту резво шагая впереди, привел их в какой-то темный закуток на третьем этаже с мигающей лампой под потолком, пихнул дверь с табличкой «Служебное помещение» и бесцеремонно вошел, буркнув через плечо: «За мной».

В маленькой комнатке без окон за крохотным столом сидел худой молодой человек и наворачивал из большого бокала макароны «Ролтон». Естественно, всё вокруг провоняло суповой добавкой.

— Клиента привел, — сказал ему Смолин. — Поупражняйся.

Молодой человек, не поворачивая головы, кивнул.

Смолин направился к выходу.

Новиков вышел вслед за ним и спросил: — А получше нету?

— Получше к Сперанскому ушел, — ответил Смолин. — Не волнуйтесь, у него дед колдун, всё передал. Если бы не пил, цены бы ему не было.

Дружески похлопал его по плечу и стремительно удалился.

Когда Новиков вернулся в вонючее помещение, внук колдуна всё так же метал вермишель быстрого приготовления, а Кислов с ухмылочкой смотрел на него и, похоже, зрел для острого словца.

— Не мешаем? — спросил Новиков с издевкой. Надо же, подсунули Вольфа Мессинга. Но Смолин дряни не насоветует, и это как-то останавливало, не давало хлопнуть дверью.

— Я, Андрей Петрович, изучаю вашего друга — неожиданно звучным баритоном ответил внук. — Заодно готовлю к сеансу, но Игорь Анатольевич ерепенится, не доверяет.

— Игоряха, ты не прав, — сказал Новиков. — У молодого человека дед — колдун, так что не ерепенься.

— Не буду, — восторженно затараторил Кислов. — Правда — колдун? А откуда вы узнали, как меня зовут?

— Сядьте на кушеточку и расслабьтесь, — голосом, не терпящим возражения, велел ему внук, и когда Игорь, блаженно улыбаясь, сел, сказал в пространство: — А то трещит и трещит.

Через минуту, вымыв в раковине бокал и ложку, он перенес стул к кушетке и повернулся к Новикову, который всё так же стоял столбом. Спросил:

— В какой период погрузить господина Кислова?

— Э-э, — сказал Новиков. — А у Игоря уточнить можно?

— Вчера с четырнадцати до пятнадцати, — произнес Кислов сонно.

— Диктофон нужен? — буднично спросил внук и полез в лежавшую в углу брезентовую сумку. — Модель, правда, старая, но верная. Пленку потом вернете.

Объяснил вкратце, как пользоваться допотопным диктофоном, пощелкал перед носом Кислова пальцами, пробубнил что-то непонятное и вышел.

Глава 35. Вот они — кубики да колечки

Вернулся он через час уже под мухой. Новиков весь изнервничался, Кислов минут двадцать как закончил говорить и никак не желал выходить из блаженной нирваны, улыбался, мурлыкал что-то немузыкальное, мотал головой, как будто шея была без костей, короче — дурак дураком. То, что он надиктовал, было весьма интересно. Конечно, козырять этим материалом было невозможно, этак любой набормочет на пленку какую-нибудь ахинею про соседа по коммуналке, что он террорист, серийный убийца, растлитель и вообще пакостник, так что — соседа выселять?

— Товарищ, — проникновенно сказал Новиков. — Сделайте что-нибудь, совсем человек свихнулся, не достучишься.

— Всё о-кей? — икнув, спросил внук. — Можно растормаживать?

— Да, да.

Внук щелкнул перед носом Кислова пальцами, и тот ожил, зевнул, протер кулаками глаза.

Сунув внуку тысячу, Новиков пообещал вернуть пленку, вслед за чем ухватил размякшего Кислова под руку и вытащил в коридор…

По дороге домой Кислов пришел в себя, сообщил, что великолепно отдохнул, хотя сон был не из приятных.

Дома Новиков вставил пленку в музыкальный центр, подмигнул Кислову и приготовился слушать во второй раз, уже повнимательнее.

Голос у Кислова в трансе был скучный и противный, а еще пресный, монотонный, невыразительный, с солидными паузами, будто с того света, короче — пытка, а не прослушивание. Игорю, чувствуется, и самому было тошно, он как скривился, так и сидел с тоскливым видом, будто у него зубы болят.

Игорек озвучивал Фадеева, причем именно те моменты, которые прошли мимо его сознания, воспринимаемые, как «Бу-бу-бу».

— Вы замахнулись на московскую сеть, — озвучивал Кислов. — Кое-что почистили, кое-где подгадили, но от этого сеть стала ни хуже, ни лучше, потому что сеть вам не по зубам. Да, вам помог министр, но это частный случай, у дурака взыграло самолюбие. Мы его поправим, а лучше уберем. Жаль, что вы не с нами, могли бы обеспечить себе достойную старость. К чему этот доморощенный бизнес, у каждого чекиста свой, когда можно честным способом заработать хорошие бабки? Сапрыкин это прекрасно понял, поэтому он вам клизму-то вставит. Вашего брата у нас много, думаешь один Сапрыкин такой перебежчик? Не-ет, парень, это так, пешка, чтобы другие пешки вроде тебя не мешали. Бери много выше…Наша спецслужба шибко раздута и напоминает маленькую армию, но это необходимо, потому что всякое новшество нужно беречь. Вот вы — профессионалы, а много ли наковыряли? С гулькин нос. Ну, узнали про экспериментальный образец, поубивали клонов, а дальше что? Да, образец у нас пока один — это Аскольд Шубенкин, который сейчас тебя держит на аркане, как сявку, но будут и другие, потому как разработана уникальная технология. Замочите вы, скажем, Аскольда, а мы найдем на помойке какого-нибудь обгаженного бомжа и сделаем из него нового Шубенкина. Возьмем того же Андрюху Новикова и состряпаем из него нового Башкирова, да так, что и не отличишь. Не скалься, Аскольдик, не скалься, маленький, никто тебя не замочит, это я шутить изволю. А уж клонов наклепаем столько, что никаких пулеметов на них не хватит… Вот спроси у меня, Игорек, откуда я знаю про каждый шаг Новикова, который от меня за восемьсот километров? Система, Игорек, система. Да, как всякая система она дает сбои, и я порой теряю Андрюху из вида, но тем не менее. Система эта, чудо ты моё в перьях и кровавых соплях, перемолола и Аскольда, и зеленых братьев, и чистильщиков, и всех нас, и много чего еще, и создала одно целое, конгломерат, в котором нет разницы между человеком и компьютером, в котором общее знание, общее чувствование, общая база данных, создающая тех же клонов. Представляешь, обреченный ты наш, какая мощь? И вы сюда же со своей жалкой игрой в контрразведчиков. Детишки вы, а не контрразведчики, шушера подзаборная, на которую гадят драные кошки. У вас в руках будут взрываться наши компьютеры, наши телефоны будут кодировать вас почище Кашпировского, вас сожрет зеленая плесень.

— Что-то ты, Василий Гордеич, разболтался, — озвучил Кислов следующего собеседника.

— Уже заканчиваю, Александр Викторович. Нечто мемуары накропать? А то костлявая-то — она дамочка неразборчивая, чирк косою по горлу, и пропал беллетрист Фадеев. Я как бы набрасываю канву будущего шедевра. Разрешите продолжить?

— Голливуд да и только. Прежде чем убить, злодей толкает жертве речугу. Берегись, Василий Гордеич, для злодея это плохо кончается.

— Буду краток. Нет ничего слаще, чем выбалтывать секреты. Скажем, о чистильщиках, на которых режим держится. Порой человек и не подозревает, кто он такой, но наступает момент, и он выполняет приказ, потом наступает другой момент, и он ничего не помнит. Очень, знаете ли, удобно… На чистильщиках основная нагрузка, но их время проходит, а жаль. Братья, конечно, во сто раз лучше, однако пропадает тайна. Во всяком действии хороша тайна, когда ни черта не понятно. Может тебе будет интересно: Катенька Арабескова, в которую влюблен Новиков, тоже причастна. Или это замнем для ясности? Ну, хорошо, ну, ладно, замнем. Уйдут чистильщики, зато придут братья, придут клоны, и будут, будут чистить до посинения. Земля под вами, обормотами, начнет гореть.

На этом запись закончилась, а секундой позже кто-то хрипатый принялся бормотать рэп, и так до конца пленки.

— Ну, как? — спросил Новиков.

— Темнила этот Гордеич, — ответил Кислов. — Как был темнила, так им и остался.

— Это точно, — сказал Новиков и вздохнул.

— Тошнехонько? — спросил Кислов.

— Тошнехонько.

— Я так и не понял, с какого боку она причастна, — с возмущением сказал Кислов. — Мелет, понимаешь, этот Гордеич… Ты уж прости, чувак, что так получилось.

— Помнится, еще Башкиров говорил, что Екатерина Борисовна для меня большущая загадка, — задумчиво произнес Новиков. — Вот они — кубики да колечки… Вечером едем к Арабесковым…

Немногим ранее Новиков создал на домашнем компьютере папку, куда занес всё, что было причастно к убийству Лопатина, и теперь сюда же присовокупил материал Игоря Кислова, в том числе данные по руководству сети и «апрельские тезисы» Фадеева. Скинул всё на пару дискет — мало ли. Получилось солидно…

Оставив сомлевшего Игоря спать, он съездил на кладбище, отметился, так сказать, вслед за чем сгонял на Сретенку, но Константина Борисовича не застал. Впрочем, не больно-то он ему был нужен, просто хотел объяснить свое хроническое отсутствие на рабочем месте. Но нет, жиряга в халате, который из штаба не вылезал, ничего от КБ для Андрея не имел, то есть здесь всё было в порядке.

До института Склифософского было рукой подать, Новиков решил заскочить к Кузнецову, да не тут-то было, не пустили. Правда, обнадежили, что пациент в удовлетворительном состоянии, оснований для паники нет, еще малость подлатают, и милости просим в гости.

Не повезло Юрку, а может наоборот повезло, жив всё же.

Глава 36. Подходящий экземпляр

День был спокойный, без звонков, значит всё шло своим чередом, то есть материалы расследования попали к Главе МВД, и у тех, кому было поручено это дело, дополнительных вопросов не возникло. Да и какие могли быть вопросы, когда вот они, вещдоки, открытым текстом — наркотики, расчлененные трупы, боевое оружие. Знай себе пиши заключение.

Вечером, предварительно оповестив о своем прибытии, Новиков с Кисловым отправились к Арабесковым.

Открыла Катя, сказала Новикову «Милый», поцеловала, ничуть не стесняясь Кислова. Тот захмыкал, деликатно отвернулся. Новикову и самому было неудобно, пришли-то не руку просить, а как бы прояснять неприятные факты. Вышел деловой Ираклий в рубашке с закатанными рукавами, принялся загонять гостей на кухню, к столу. Хотя те и принесли с собой выпить-закусить, но чувствовали себя неудобно, скованно, и это не преминула заметить Нина, спросила ехидно: «Кур, что ли, воровали? Глаза-то бегают». Тут бы самое время и начать, да Ираклий налил принесенного гостями коньячку и безапелляционно заявил:

— За мир и дружбу, чтобы никаких подозрений и намеков. О плохом ни слова.

Ну, что тут скажешь?

Где-то через полчаса, когда все насытились и нашутились до одури, Новиков сказал Ираклию, что имеет к нему маленький вопрос и вышел из-за стола. Тот провел его в кабинет, усадил в кожаное кресло, произнес доброжелательно: «Задавай свой вопрос».

— На этой пленке, — Новиков вынул из кармана кассету, — Кислов озвучил монолог Фадеева на обеде в Пензе. Здесь сказано, что Катя Арабескова причастна к работе чистильщиков. Включить или поверишь на слово?

Ираклий пожал плечами и сказал:

— Мне Игорь импонирует, но мало ли что можно наговорить на пленку. Ты за этим пришел?

— Не обижайся, дружище, просто я хочу знать истину, — произнес Новиков примирительно. — Игорь говорил под гипнозом, так как во время фадеевского монолога был без сознания. Между прочим, Башкиров сказал, что кубик и сережку не крал. И еще он сказал, что Екатерина Борисовна для меня — большущая загадка. Что за большущая загадка? Откуда Фадеев знает Катю?

— Хм, — Ираклий почесал свой высокий лоб. — Может, от Башкирова?

— Они что — знакомы? Фадеев живет в Пензе, Башкиров в Москве.

— Ах, да, да, Кислов же из Пензы. И как там Пенза — шумит?

«Издевается? — подумал Новиков. — Да нет, в глаза смотрит честно, ухмылочкой не поигрывает. Но что-то тут не чисто».

— Шумит, шумит, — отозвался он. — Кстати, а ты не знаешь, кто такие чистильщики?

— К которым принадлежит Катя? — наивно уточнил Ираклий. — Представления не имею.

— Я не говорил, что она принадлежит, — улыбнулся Новиков, стараясь улыбкой развеять возникшую между ними напряженность. — Именно чистильщики убрали Дударева, Моллюскова, Шмаку и массу другого народа, не угодного ассоциации. Убрали кровожадным способом, чтобы пострашнее и впредь другим не повадно. Красть и подбрасывать кубики, чтобы подумали на другого, у этих скотов не принято. Они вообще не оставляют следов, а если желают кого-то подставить, то делают это умело и в лоб, чтобы никаких кривотолков. У меня, дружище, большое подозрение, что кубик и сережку в квартире Дударева оставила именно Катя, и было бы желательно, чтобы она в этом призналась лично. Не хотелось бы доводить до допроса под гипнозом.

— Вон отсюда! — с пафосом произнес Ираклий и театрально показал на дверь. — Пригрели аспида на широкой груди.

В этот миг на пороге возникла Катя.

— Я всё слышала, — растерянно улыбаясь, сказала она. — Да, я бывала у Семена Адамыча, это чудесный человек. И в тот, в последний раз, была, гадала ему понарошку, как умею. Потом закружилась голова, всё в тумане, я ушла, не помню как. Ираклий, в чем дело? Почему мне снится кровь?

Выходит, Ираклий врал, что Катя у Дударева не бывала. Еще как бывала.

— О, Боже, — простонал Ираклий. — Ну, откуда я знаю? Что вы меня все достаёте?

Пошел вдруг с загоревшимися глазами на вставшего из кресла Новикова, с силой пихнул в грудь, процедил сквозь зубы:

— Я же сказал тебе — вон отсюда. Не хватало нам чекистов. Всё вынюхиваете, всё доносите, чуть что — к стенке. Вам, значит, можно, а другим нельзя?

Вновь пихнул в грудь, но на этот раз Новиков просто отошел в сторону и заломил этому горделивому красавцу руку за спину. Спросил, усмехнувшись:

— Кому другим? Ты уж, дружочек, давай поконкретнее.

— Стоп, стоп, стоп, — сказал Кислов, заходя в кабинет. — Андрей, ну ты сладил. Ты еще Кате салазки загни.

Новиков отпустил Ираклия. Тот, петушась, прошелся по комнате, поправил рубашку, пригладил прическу, и на этом, похоже, выпустил пары. Сел в кресло, которое недавно занимал Новиков, забарабанил пальцами по кожаной обшивке, на лице его появилась ироническая улыбка, но быстро сошла. Он съежился, поскучнел, помрачнел. Катя присела рядом на подлокотник, тонкими своими пальчиками, успокаивая, принялась перебирать ему волосы, сама же, чувствуется, думала о своём.

Господи, как всё изменилось за несколько минут, сказал себе Новиков. Вдруг, на глазах, развалилось крепкое дружное веселое семейство, и каждый сделался сам по себе, один-одинешенек в своих печалях и горестях. На каком же краю пропасти они жили, чем таким занимались на самом-то деле, если довели себя до края? Но, может, не всё так ужасно, может тут твоя вина, ибо нельзя всех подряд рубить с размаху, по-чекистски, люди же, и не просто люди, а люди очень близкие. Нужно прощать, даже если в чем-то они шибко грешны, а то, что грешны — несомненно. Простить и забыть, и начать всё по-новому, вырвать Катю из её кошмаров, Ираклия под страхом смерти отлучить от парапсихологии, ясно же, что к хорошему это не приведет… И вообще, не мешало бы разобраться, что это за школа такая парапсихологии имени Арабесковых и как в ней очутились Жабьев и Башкиров? Не там ли готовят этих самых чистильщиков, которые по команде начинают работать и по команде же забывают о сделанном?.. Но это потом, потом, а сейчас бухаться в ножки, ибо и сам не без греха.

— Добрые люди, — начал было размягчившийся до невозможности Новиков, но Ираклий перебил его.

— Значит, всем всё прощается, — сказал он. — Ведь так, Андрей?

— Именно так, — ответил Новиков. — На прошлом крест, тем более, что ассоциации, похоже, каюк.

Он не удивился проницательности Ираклия, так как с его же слов знал — тот умеет читать мысли, вот и сейчас прочитал.

— Ошибаешься, — абсолютно спокойно возразил Ираклий, — далеко не каюк. Хочешь услышать, как умер Валера Лопатин?

______

За пару месяцев до смерти по дороге на работу в подземном переходе через Варварку Лопатин на секунду потерял сознание, но упасть ему не дали. Тут же подскочили два невзрачных молодых человека, подхватили под руки, отвели к Форду с заляпанными номерами, который немедленно погнал к Славянской площади. В это самое время какой-то пенсионер, клеймя власть, выкрикивал в подземном переходе коммунистические лозунги, так что на случившееся никто не обратил внимание, тем более что Лопатин, находясь в состоянии гипноза, сам передвигал ногами. Да, да, один из молодых людей был Головастиков, он же Жабьев.

В Газетном переулке ему, невменяемому, по отработанной технологии внедрили в череп микрочип и провели ряд сеансов по коррекции физиологических параметров, вслед за чем отвезли на Охотный Ряд. В здание Госдумы Лопатин вошел с некоторым туманом в голове, но вскоре пришел в норму, занял свое место рядом с Руденским, вот только одного не мог объяснить ни себе, ни тому же Руденскому — где он пропадал битых два часа.

Лопатина начали тайно готовить к должности Председателя Госдумы, он познакомился с рядом министров и губернаторов, сошелся с Петровым, Башкировым, Арабесковыми. Подружился с Фадеевым, которого пензяк Руденский, сам миллионер, терпеть не мог, в результате — разрыв, взаимная «любовь». Потворствуя Руденскому, депутат Завьялов начал распространять слухи, что Лопатин — член тайной организации, а Руденский уточнил, что не просто тайной, а масонской, и что он, Лопатин, к тому же наркоман и педофил. Дело доходило до кулаков. Усугублялось это тем, что Лопатин, поддерживаемый держащими нос по ветру прихлебателями, активно лоббировал законы, внедряемые Петровым и его приспешниками.

Никто и предположить не мог, что приобщение к Зеленому Братству вследствие каких-то перекосов в психике вызовет у чересчур правильного Лопатина неожиданную реакцию: тот примется собирать компромат на ассоциацию. Между прочим, в досье, которое он составлял тайно, исподволь, в числе множества фактов и фигурантов нашлось место и Кате Арабесковой, а ведь дело, напомним, шло к свадьбе.

О своём досье Лопатин, будучи в сильном подпитии, проболтался Фадееву на банкете в ресторане «Пенза», но к его смерти, случившейся на следующий день, Василий Гордеевич отношения не имел.

Тем жарким летним днем, в субботу, когда Валера Лопатин вышел из подъезда своего дома и направился к ожидающему его малиновому «Вольво», сердце его внезапно остановилось. Просто остановилось, как останавливается маятник у часов, когда кончился завод. Прибрал Господь Валеру, пока тот не наломал дров, пожалел чистую душу, показал, кто есть главный на земле. Другого объяснения нет, организм у Лопатина, подкорректированный микрочипом, был просто богатырским.

Поскольку внезапная смерть депутата вызвала ажиотаж в правоохранительных органах, Петров через верховное руководство остановил брожение, спустил дело на тормозах и приказал чистильщикам удвоить активность, чтобы ни бита информации о Лопатине не утекло на сторону. Особенно это касалось микрочипа и досье.

Тем временем, была срочно изготовлена партия нового поколения микрочипов, так как в вопросе смерти и шпиономании депутата грешили на них, ну и, естественно, новые чипы начали испытывать на подходящих экземплярах.

— Ты, Андрюша, весьма подходящий экземпляр, — закончил Ираклий. — Будущее ассоциации.

«Вот и верь после этого людям, — подумал Новиков. — Такого обалдуя не прощать нужно, а по ушам, по ушам, чтобы врал поменьше. С другой стороны, взял да раскрыл карты, никто ведь не спрашивал. Выдал себя с потрохами, а заодно выдал и Катюшу. Нашел монстра. Эх, Арабесков, Арабесков, либо ты большой проныра, либо дитё малое».

— Так, значит, Лопатина Господь прибрал? — уточнил Новиков.

— Господь, Господь, — ответил Арабесков. — Не Маркел же Ромуальдович Ясенский, хотя что ему сто?ит нажать кнопку?

— Вот даже как, — сказал Новиков. — Значит, все мы под Ясенским ходим.

— Именно так, — подтвердил Ираклий. — Помяни моё слово: сегодня же, сейчас, зазвонит телефон, и на этом конец твоей, Андрюша, операции.

Новиков улыбнулся, но тут в комнату вплыла Нина Арабескова, её как раз и не хватало, и проворковала:

— Ничего особенного, я предупредила Уханова, что ты у нас. Он ждет какого-то важного звонка.

Новиков с Кисловым переглянулись, возникла двусмысленная пауза, затем запиликал телефон. Ираклий жестом показал — тебя, Андрей, и Уханов скучным голосом сказал в трубку:

— Андрей Петрович? С Лопатиным завязываем. Наломали мы дров, но это уже моя забота. Гонорар переведен на ваш счет, а теперь будьте добры — передайте трубочку Ираклию Борисовичу.

Новиков молча передал телефон Арабескову.

Подошла Катя, взяла его за руку и прошептала:

— Бедненький мой, бедненький. Кому нужна голая, скучная правда, из-за которой убивают? Никакая это не правда.

«Вот, вот, — с досадой подумал он. — Какая ж это правда, когда всё коту под хвост?»

Дмитрий Баюшев

Content

Дмитрий Сергеевич Баюшев
Клиника Сперанского

ЧАСТЬ 1. ПРИГЛАШЕНИЕ Глава 1. Не уследил, Андрюха

Глава 2. Немедленно согласен

Глава 3. Ухарь

Глава 4. Особняк Фадеева

Глава 5. Текст на тарабарском языке

Глава 6. Впервые в наручниках

Глава 7. Косичка

Глава 8. Удачи

Глава 9. Пули льешь?

Глава 10. Вас трудно застать врасплох

Глава 11. Удар

Глава 12. Вот оно

Глава 13. Ни следочка не осталось

Глава 14. Давай, Тузик

Глава 15. Заготовитель

Глава 16. Кровожадный Бугаец

Глава 17. Легкие шаги

Глава 18. Четверг. На подумать срок неделя

Глава 19. Добровольное признание

Глава 20. Я по поводу трупа

Глава 21. У меня что — курятник?

Глава 22. Всё тот же четверг

Глава 23. Вечер четверга

Глава 24. Пятница. Рубинов

Глава 25. Пятница. Ну, заходи, беженец

Глава 26. Пятница. Может, сам упал?

Глава 27. Пятница. Подвид упыря

Глава 28. Пятница. Вечер

Глава 29. Пятница — глубокий вечер, а далее суббота

Глава 30. Суббота у Арабесковых

Глава 31. Воскресенье. Аскольд Шубенкин

Глава 32. Воскресенье. Серебристая Тойота

Глава 33. Собаке собачья смерть

ЧАСТЬ 2. ДРУГАЯ ЖИЗНЬ Глава 1. Заблудившийся Евгений

Глава 2. Играем на интерес

Глава 3. Ну уж, извини

Глава 4. Понедельник. Чем не демократия?

Глава 5. Понедельник. Проколы

Глава 6. Понедельник. Знакомство с бригадой

Глава 7. Малиновая коробочка

Глава 8. Не лез бы ты в это дело

Глава 9. Во-во, учти

Глава 10. Не побрезгуй

Глава 11. Нечаянная встреча

Глава 12. Халатик для видимости

Глава 13. Не верь, Оскарыч

Глава 14. Щупальца осьминога

Глава 15. Удача

Глава 16. Раньше надо было думать

Глава 17. Там посмотрим

Глава 18. Встреча на Мясницкой

Глава 19. Нигде от вас не спрятаться

Глава 20. Это скорее биоробот

Глава 21. Фрак есть?

Глава 22. Замок

Глава 23. Ужин в замке

Глава 24. Странные дела в замке

Глава 25. Константин Борисович

Глава 26. Ваганьковское

Глава 27. Не искал бы ты его

Глава 28. В шесть вечера

Глава 29. Позвольте спросить

Глава 30. Не прибедняйся, Сеня

Глава 31. От чудес не открещиваюсь

Глава 32. Версии

Глава 33. Что тебе, Лукич?

ЧАСТЬ 3. ВОЗВРАЩЕНИЕ Глава 1. Мы деловые люди

Глава 2. Ресторан на колесах

Глава 3. Так точно — телекинез

Глава 4. Три заряда, сударь

Глава 5. «Грабли»

Глава 6. Бесцветный

Глава 7. Думай, майор

Глава 8. Значит, ты это видишь

Глава 9 Скажи, Сеня, лучше будет

Глава 10. Никакой мистики

Глава 11. Немедленно стреляйтесь

Глава 12. Вечер в «Засеке»

Глава 13. Пора заканчивать

Глава 14. Откровеннейшая чушь

Глава 15. Не темни, Андрюха

Глава 16. Не дрова везете

Глава 17. Что ни делается, всё к лучшему

Глава 18. Хочешь на меня поработать?

Глава 19. Всех-то вы знаете

Глава 20. Прочь, прочь

Глава 21. Запчасти

Глава 22. Как учили

Глава 23. Давайте уходить вместе

Глава 24. Побег

Глава 25. Где-то у меня были гранаты

Глава 26. Смолин

Глава 27. Чепчик дать?

Глава 28. Операция

Глава 29. Несанкционированный доступ

Глава 30. Хорошо у вас

Глава 31. О чем умолчал Фадеев

Глава 32. Час пробил

Глава 33. Ты уже не чекист?

Глава 34. У нас к вам просьба

Глава 35. Вот они — кубики да колечки

Глава 36. Подходящий экземпляр