Юлия Лавряшина

Живая вода

© Лавряшина Ю., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

Вода в аквариуме казалась густой и мягкой. В ней плавал солнечный блик, примостившийся на спине золотой рыбки, которую кто-то назвал так в надежде на чудо. Луч пропустила крошечная, словно проткнутая леской, дыра в портьере. Окно закрыто – на улице слишком солнечно.

– Слишком солнечно.

– Что ты говоришь?

– Ты же спросила: почему я задернул шторы?

– Я не спрашивала… Но раз уж… Так почему?

– Слишком солнечно.

– Ты же любишь солнце.

– Недостаточно. Она – солнечная. Я любил ее недостаточно.

«О господи, – вздохнула она про себя. – Опять он…»

– Ее? Ты о Кате?

– А о ком же еще?

Помолчав ровно столько, сколько необходимо человеку для того, чтобы освоиться с тем, что его существование кажется совершенно бессмысленным, Наташа подтвердила тоном, свободным от эмоций:

– Ты прав. Она солнечная.

Ей представилось, что Арсений сам проковырял эту дырочку в портьере, чтобы тайком заглянуть в тот мир, где была Катя. Там был цветочный рай и всегда светило солнце, которым она надеялась согреться без Арни…

– Знаешь, чем я тут занимаюсь? Сижу и на разные лады повторяю свое имя. Что ты так смотришь? Не настоящее, конечно. То, как она меня называла. «Арни».

Вытянув шею, он выглянул из-за аквариума:

– Ты ведь понимаешь почему?

– Кажется…

Наташа подумала: если знать, что в этом имени больше Кати, чем его самого, тогда можно признать – то, чем Арни тут занят, не так уж безумно.

– Интересное имя, – заметил он так, будто речь шла о ком-то постороннем. – Оно может быть раскатистым, а может быть протяжным. Как захочется.

– Еще его на французский манер можно произносить. Тогда это звучит как название вина.

Но ее попытка войти в Катину фантазию была отвергнута с ходу. Арсений отрывисто произнес:

– Нет. Это будет уже не то. Она так никогда не произносила.

Наташа не позволила обиде даже приподняться:

– Ты совсем измучил себя. Уже столько месяцев прошло… С чего ты взял, что сегодня она придет тебя поздравить? Тридцать пять лет – не бог весть какая дата… Катя ведь ни разу не заходила после вашего развода.

– Мне тошно…

Арсений сморщился и посмотрел на нее взглядом, в котором Наташа, если б захотела, различила бы отвращение. Казалось, будто он только теперь почувствовал вкус настоящей жизни, а до того Катя перебивала собой все.

– Помнишь, что Бунин писал про легкое дыхание? Это ведь про Катю… Ты не задумывалась?

Ей опять пришлось согласиться. Катя действительно была единственной из женщин, с кем Наташа ни разу не поссорилась, хотя они были вместе чуть ли не целые дни. Бывшая жена Арсения относилась к тем счастливым людям, которым нравится жить так, как они живут, и поэтому им некому завидовать и не на кого раздражаться. Недавно Арни был таким же.

– Что я наделал…

Эти слова Наташа слышала уже, наверное, в тысячный раз. Они не требовали ответа, ведь это был не вопрос – вопль. Иногда отчаянный, чаще – совсем тихий. Она села на стул, потому что на диван теперь ни сам Арсений, ни кто-то другой не садились, будто он стал последним ложем умершего. Собственно, так и было, если считать Арсения с Катей за одно живое существо, каким все их и воспринимали. Это существо было подвижным, ему не лень было фантазировать ради людей, которых оно любило. И за ним всегда теплым ветром неслась радость, которую все они вдыхали. И тем были живы уже много лет…

Сейчас она видела лицо Арни через аквариум. Оно стало зеленоватым и текучим, хотя в воде движения не было. И рот, и глаза сделались еще больше, а нос расплылся по лицу, теряя форму, которой Наташа всегда любовалась. Молча, конечно, чтобы не рассорить мужа со средним из его братьев. Арсений и так с полгода прожил в изоляции, хотя все они продолжали целыми днями, как подневольные спутники одной планеты, вращаться внутри своего семейного кафе со смешным названием «Обжорка». Кажется, Катя придумала такое имечко… Или Арни… С такого расстояния не разглядишь.

До того дня, когда Катя… Словом, до того самого дня, о котором в их семье даже не упоминают, это кружение было веселым, карнавальным. Когда столько мужчин и женщин с утра до вечера двигаются в одном ритме, вполне может случиться, что они увлекутся движением как таковым… И не заметят, как перепутали партнеров. Ведь в том, что происходило между Арсением и Светой на этом самом диване, куда теперь никто не решается сесть, не было ничего, кроме ритма.

Только вот Катя не могла смотреть на это именно так. Она вообще ни на что не могла больше смотреть – в этом была уверена не только Наташа. Глаза у нее потемнели, а взгляд стал таким, будто все, что Катя видела перед собой, доставляло ей боль. И от этого вся она – летящая, высокая, с рассыпающимися по плечам темными, отсвечивающими рыжиной волосами («Солнечными!») – тоже потемнела. И движения ее стали неуверенными. Казалось, Катя не могла решить, куда ей ступить и стоит ли это делать.

В ней появилась печальная сосредоточенность, свойственная тяжелобольным людям. Раньше она только изредка проглядывала между взмахами ресниц, потом Катя загоняла ее внутрь. Она и вправду была человеком легким и никого не подавляла, хотя бы приоткрыв собственную глубину. В этом Арсений не преувеличивал, хотя Наташа и пыталась поймать его на том, что он отсекает от образа бывшей жены все, не свойственное обычным людям.

– Не создавай из нее божество! – даже протестовала она, добавляя про себя: «Иначе почувствуешь себя Иудой».

Ее пугал шелест осины, к которому Арни все чаще прислушивался. Как-то раз, поймав такой его взгляд, Наташа сказала без пояснений: «Только не это, понял?» Он ответил так, что, будь ей страшно чуть меньше, эта фраза показалась бы претенциозной: «А что еще остается, когда твое солнце ушло?»

Наташе и самой не удавалось отделаться от ощущения, что с Катиным уходом в кафе весь день напролет стал гореть электрический свет. Было что-то искусственное в том, как все они теперь улыбались, как весело суетились на кухне и за стойкой, развлекали ребятишек, которых мамы приводили на праздники. Арсений продолжал наряжаться смешным гигантским Зайцем, но Наташе казалось, что все в зале, даже самые маленькие, понимают: эта зверюшка долго не протянет без своей сумчатой подруги.

– Его словно от космоса отключили, – как-то сказала свекровь, которую Наташа подозревала в особой, плохо скрываемой нежности к среднему сыну.

Эти слова о космосе вдруг вернулись теперь, когда Наташа оставила Арни в полутемной комнате наедине с молчаливыми рыбками и кричащим диваном. Может, потому, что она вышла к скамеечке у кафе, где любила сидеть Катя, раскинув по белой ажурной спинке длинные руки и подставив солнцу лицо. Волосы ее светились в такой же день, как этот, но только сейчас, когда Катя из реальной стала воспоминанием, Наташа ясно увидела, как спускался на эту чуть рыжеватую голову луч света. Он не смешивался с остальными. Этот странный луч предназначался только для Кати, а никто из их семьи этого даже не заметил.

«Теперь еще и я навоображаю, что она не от мира сего! – рассердилась на себя Наташа. Не только за эти мысли, но и за то неоправданное чувство робости, которое шевельнулось в ней, когда она присела на «Катину» скамейку. – Нормальная она. Веселая. Или нет? Добрая? Что я о ней знаю, кроме того, что она любит яблоки, кофе и джаз?»

Она помнила, каким праздником было, когда после закрытия кафе Катя забиралась на стойку и усаживалась там, свесив ноги, как девчонка на заборе. Такое случалось не каждый день, и втайне все ждали, когда Катя подарит им этот тихий вечерний праздник. Она любила и шумные тоже, сама устраивала, но эти их путешествия по Катиному воображению были особыми. Они прихватывали первые попавшиеся стулья и усаживались как попало. И в этом легком хаосе уже было предчувствие праздника, который обычно они устраивали другим. Наташа в открытую доставала сигареты, а ее муж, Слава, без церемоний снимал ботинки. Арни плюхался на стул задом наперед, и глаза у него вспыхивали, будто он сливался со своим самодельным деревянным конем и превращался в нетерпеливого горячего кентавра, готового пуститься вскачь, куда бы ни позвала эта женщина, которая всегда оказывалась выше всех. Совсем не оттого, что позволяла себе садиться на стойку…

– А еще, – начинала Катя так, словно продолжала на секунду прерванный рассказ, – в текстах пирамид говорилось о вьющемся водном потоке. От имени умершего царя, я не помню имени, там было написано…

– А что за «тексты пирамид»? – перебивал Слава, который не мог оставить невыясненной какую-то деталь, даже если не хуже других понимал: все, что рассказывает Катя, – преломление прочитанного в ее собственной фантазии и нельзя принимать это как достоверный факт.

– Это иероглифы на стенах пирамид, – рассеянно поясняла Катя.

Ее увлекал «вьющийся водный поток», и она с трудом замечала тех, кто оставался на берегу. Арни понимал это:

– Так что там говорилось?

Ее чуть приподнятое лицо вновь начинало светиться, хотя над головами был потолок, а не египетское небо:

– «Вьющийся водный поток течет, поля разлива наполнены водой, и я направляюсь выше к восточной стороне неба, ко дворцу, где боги примут меня, где я буду рожден снова молодым…»

На Катино уже наплывало лицо Арни – раскрасневшееся, хотя он даже не шевелился. Казалось, он вдыхал Катин рассказ, и тот заполнял его, незаметно делая чуточку другим. Но восхищение в его глазах незаметно сменялось печалью, будто он мог предчувствовать, что…

«И надо же было ему тогда не запереть дверь! – Наташа в который раз сморщилась от досады. – Увидеть такое… Но кто мог подумать, что она сразу уйдет?»

Катя просто ушла. Никто и не понял, что случилось: проходя через зал, где только двое мальчишек на ощупь находили в вазочках мороженое, потому что не могли оторваться от развешанных по стенам снимков старых автомобилей, Катя произнесла непривычно низким голосом:

– Я ухожу.

– Куда? – только и успела спросить Регина Матвеевна, которую вслед за Арсением все звали просто Рема.

На вопросительный взгляд свекрови Наташа только пожала плечами: откуда ей-то знать, что стряслось? А несколько секунд спустя в зал влетел Арсений, волной распространяя тревогу. Кажется, он сразу сбил что-то, потому что они с Ремой вздрогнули от грохота. Лицо у него было таким белым, что это до сих пор оставалось необъяснимым: по всем законам природы его должно было бросить в жар.

– Где Катя? – У него тоже был незнакомый голос. – Или мне показалось? Она была здесь?

Приподняв банку с соком, которую собиралась перелить в цветной кувшинчик, Рема удивленно спросила:

– Что ты бормочешь? Она только что ушла.

– Куда – не сказала, – добавила Наташа и сделала шаг из-за стойки. Ей показалось, что Арни сейчас упадет.

Но он удержался, только безотчетным жестом огладил обе щеки, как иногда делал, наверное, сам того не замечая.

– Да что с тобой? – спросила мать, уже почуяв неладное.

Видимо, о том, что произошло между Арсением и женой младшего брата, по Светкиному замыслу все должны были узнать немедленно, ведь в зал она вошла лениво заправляя блузку и, погладив бедро, нахально сказала:

– То, что доктор прописал.

Арсений рывком повернулся и хотел спросить о чем-то, но то ли не смог, то ли ответ стал ему ясен и без чужих слов.

– Не ходи за ней! Не сейчас, – чуть тише добавила Рема. – Что ты можешь ей сказать?

– А что смогу потом?

Он говорил с матерью, но посмотрел на Светку, и той мгновенно расхотелось улыбаться. А Наташа впервые пылко поблагодарила Бога за то, что слишком стара, чтоб оказаться на ее месте. Ведь если б Арсений захотел…

Она пропустила слова Ремы, увлекшись мыслями о том, что могло и чего не могло быть внутри их семьи, где Катя с Арни были центром, а остальные распределялись по полюсам. Они со Славой представляли полюс благоразумия. А Юра со Светой балансировали на грани абсурда и понимали это не хуже других. Жили они прямо в кафе, потому что у матери была одна комната, а купить квартиру при их тратах было немыслимо даже лет через двадцать.

Поскольку у них было больше оснований чувствовать себя в «Обжорке» как дома, и Юра, и Света позволяли себе прямо-таки таскать охапками весь свой сор. Каждый день начинался с коллективного выстраивания версий: где мог заночевать Юрка и не раздобыл ли новой порции какой-нибудь дряни. Никого, а меньше всех Светку, это не приводило в ужас, ведь невозможно было злиться на Юрку всерьез. Для этого нужно было забыть его мальчишескую мордашку и вечные подтяжки навыпуск и попробовать воспринимать его как взрослого мужчину. Это никому не удавалось.

Только иногда Светка, мстительно щурясь, говорила:

– Ну, ты еще пожалеешь…

«Он-то пожалел, – согласилась Наташа, вспомнив, каким побитым ходил в те дни Юрка. – А вот Кати с Арни просто не стало… Ни вместе, ни по отдельности».

Наташу так властно утянул тот день, тяжело выпадающий из подвижной вереницы, что она не заметила, как Арсений, уже сегодняшний, появился на пороге кафе. Шагнув на белое, скользкое зимой крыльцо, о чем они предупреждали, вывешивая объявление, он остановился и тоже подставил лицо солнцу.

– Привет, именинник!

Он равнодушно отозвался:

– У меня не именины, а день рождения. Это разные вещи.

– Просто другого слова не придумаешь. – Ей удалось проговорить это, не выказав, что сердится.

– А ведь верно. И почему?

Арсений подошел к скамейке, чтобы не кричать, ведь кафе выходило прямо на улицу, благопристойную своей немноголюдностью и добротной архитектурой, которая в городе красно-белых коробок казалась изысканной. Правда, гимназистов, обитающих в соседнем здании, ни белые полуколонны, ни изящные балясины декоративных балкончиков не приводили в трепет, и Наташа находила это правильным. Для нее в мире не существовало ничего более ценного, чем дети. Жаль, что у Кати их не было…

– Ты к ней? – спросила она совсем тихо.

– Сам не знаю зачем… Она уже тысячу раз сказала мне: «Нет». Тридцать пять – это действительно не такая уж великая дата. Она не станет делать мне подарков.

Арни хотел улыбнуться, но передумал в последний момент. Его пальцы сжимали брелок с ключами, точно Арсению было необходимо, чтобы что-то острое впивалось в ладонь. Иначе он перестал бы ощущать себя живым.

Не оставив ей времени придумать, что бы сказать, Арсений продолжил так же пунктирно:

– Вот теперь я знаю… Такое чувствует водитель. Сбивший ребенка. Случайно. Просто нарушив какое-то правило. Он не подумал, чем это может обернуться.

– Почему ты тогда не запер дверь? – вырвался наружу тот вопрос, который Наташа задавала себе. – Хоть Кати и не было… Но это же так естественно! Кто угодно мог войти.

Арсений не сразу понял:

– Какую дверь? А… Я был уверен, что закрыл ее.

«Светка?!» – Ей стало не по себе от этого простого объяснения. Если до него доберется и Арни, он размажет Светку по той самой двери, и никто его не остановит.

– Зачем ты согласился на развод? – скороговоркой спросила Наташа, чтобы отвлечь его. – Надо же было сопротивляться!

– Как сопротивляться? Она ведь даже отказывалась поговорить со мной, пока мы не разведемся. А сейчас, по ее мнению, говорить больше не о чем.

Во всех деталях, со звуками и запахами, она вдруг увидела, как утром Арсений ворвался в блестящий от солнца и не просохшей на столах влаги зал их кафе – двухметровый Заяц с остекленевшими от восторга глазами. Едва не выбив косяк, он вылетел на самую середину и завопил:

– Ну, поздравляйте меня!

Наташа и не думала, что через несколько часов увидит его спрятавшимся от собственной радости, когда подбежала потаскать его за длинные заячьи уши. В этот костюм Арни обряжался, когда кафе снимали, чтобы справить день рождения ребенка или провести другой детский праздник. Все малыши радостно взвизгивали, завидев его, а без костюма уже не узнавали…

Сегодня он постарался для себя самого… Только сейчас Наташа поняла, сколько в этом было робости: Арни опасался, что больше его никто не поздравит.

«И был прав. – Ей стало трудно смотреть на него. – Никто не придумал для него чего-нибудь особенного. Всегда ведь он все затевает, к этому привыкли. Только Катя могла сделать для него то же самое. А теперь…»

– Ей нужно время, – внушительно произнесла Наташа, прекрасно сознавая, что говорит банальность.

Но ей казалось, что Арсений переживает как раз тот момент, когда необходимо услышать прописные истины, которые теперь могут быть поняты совсем по-другому.

Арни усмехнулся, и ключи ненадолго затихли.

– Ты предлагаешь мне подождать лет до пятидесяти? Ну конечно, эта дата будет посолидней… Может, хоть тогда…

Она сердито шлепнула его по голому локтю:

– Ты себя представь на ее месте! Увидеть такое… Думаешь, это может быстро выветриться из памяти?

– На ее месте я запретил бы себе думать об этом.

– Легко сказать…

– Ну да, да! – крикнул он, отступая от нее. – Я знаю, что я полная скотина! Так что же мне теперь делать с этим проклятым знанием? Я дал бы любую клятву, что это никогда больше не повторится. Только она не хочет никаких клятв. Она ничего больше не хочет… – Его лицо стало умоляющим: – Может, она никогда не любила меня?

«Вот смешной Заяц! – подумала Наташа с нежностью. – Как он откровенно ждет, что я сумею его переубедить…»

– Дурачок, если б Катя не любила тебя, ей ничего не стоило бы все забыть. А ей слишком больно.

Арсений мрачно подтвердил:

– Она то же самое сказала, когда попросила больше не приходить. Что ей слишком больно… Только почему у нее голос был таким деревянным?

– Наверное, она просто боялась расплакаться. Иногда ведь не разберешь, почему человек отказывается от чего-то: потому что хватает сил или слабости.

– Тошно мне, – сказал Арни таким голосом, будто и впрямь что-то уже поднималось к горлу.

– Сходи к ней. Вдруг ей захочется тебя видеть? Что бы там ни было, но Катя не может не помнить, какой сегодня день.

– Какой? Большая радость миру оттого, что в этот день еще один подонок увидел свет. Собственно, только для того, чтобы погасить его в лучшей из женщин.

– А с чего это ты так уверен, что Катя – лучшая? – вырвалось у Наташи прежде, чем она сообразила, что может Арни расслышать в этих необдуманных словах.

Из кафе вышел высокий старик с вольно откинутыми со лба седыми прядями. С ним была девочка – такая маленькая, что едва переросла его колено. Держась за руки, они не спеша направились к аллее, где геометрическими узорами горели клумбы. Заметив, как Арни проводил их взглядом, Наташа вернулась к уже отзвучавшему сожалению: «Были б у них дети, Катю можно было бы удержать… Разве наши девчонки позволили бы расстаться нам со Славкой?»

– Я никогда не научусь говорить об этом спокойно.

Ничего не добавив, он повернулся и пошел следом за дедом с внучкой, но на аллее направился в другую сторону так быстро, словно опасался погони. Наташа попыталась сквозь череду пыльных карагачей разглядеть, как Арни идет в сторону реки, делая широкие шаги и машинально обходя пестрые клумбы, которых не видит. Прошлым летом они с Катей чуть ли не ставки делали на то, из каких цветов составят новые узоры. А этим летом ничего уже не было: ни споров, ни воплей, ни ставок… Потому что не было самой Кати. Может, в память об этом она и устроилась в цветочный магазин. Раньше все они связывали это с ее медицинским образованием – все-таки биологию изучала… А теперь подумалось: она бросилась за поддержкой к цветам, лишь бы не задохнуться от отсутствия красоты. Чтоб заменить Арни, потребовался целый магазин цветов…

«Становится ли ей легче, когда она возится со своими букетами? – Наташа посмотрела на свою руку с сигаретой и неожиданно подумала: – Уродство».

Глава 2

Лицо Арсения, как отражение луны, плавало над зелеными хризантемами, напоминающими пучки водорослей. Кате показалось, будто от них пахнуло морем, оставившим дыхание в желобках узких лепестков. И представился зеленоглазый ныряльщик, доставший эти диковинные растения с самого дна. Может, того самого моря, возле которого Кате хотелось купить домик. Неподалеку от него и находились те потрескавшиеся от времени скалы, с которых придуманный ныряльщик и прыгал в воду, чтобы сорвать похожие на цветы водоросли. Потом он просушил их, завернул в целлофан и зачем-то отдал Арни.

– Зачем? – спросила она, думая о своем.

– У меня ведь сегодня…

Он не смог договорить и сделал виноватые глаза, словно Катя была тяжелобольной, при которой неловко было даже упоминать о празднике. Она чуть улыбнулась:

– Я помню. Хотела позвонить после работы.

– После работы можно было бы и зайти.

– Но ты меня опередил…

– А ты зашла бы?

– Нет. Ты же знаешь, я не люблю изображать то, чего нет. Мы не друзья, Арни. И не станем ими.

Оттого, что она продолжала улыбаться, эти слова показались Арсению особенно обидными. Его не утешило даже то, что она назвала придуманное имя, которое Арсений половину дня твердил как заклинание, способное приманить Катю. Пытаясь загородиться от обиды тем, что было под рукой, Арни спросил, тронув хризантемы:

– А если б я зашел к тебе просто как покупатель… Какой букет ты посоветовала бы взять для любимой женщины?

– Для женщины, – опустив главное слово, повторила Катя, – обычно покупают букеты округлой формы. Вернее, мы предлагаем… Вот как эти… А для мужчин – устремленные ввысь. Хотя не для всякого мужчины такой подошел бы…

– Для меня подошел бы? Ну скажи, что во мне нет ничего высокого! – Он уже готов был закричать от обиды.

Но Катя опять улыбнулась:

– Да есть, есть, успокойся! Я вовсе не стала считать тебя ничтожеством из-за того, что произошло. Поможешь переставить эту пальму? Ты не много выпил?

– Катя…

– Берись с той стороны. Сейчас все наши новые буржуа просто с ума сходят по этим пальмам. Особенно почему-то по финиковым… Как Фрейд это истолковал бы?

– Уж он придумал бы… Катя, подожди!

– Опускай. Пусть здесь теперь немного постоит. – Она взглянула на него вскользь. – Время от времени надо что-то менять в своей жизни. Ты научил меня этому.

Он проследил, как ее пальцы ритмично сжимают ручку маленького пульверизатора, из горлышка которого на розы рассыпались яркие, как искры, брызги. Обручального кольца на руке уже не было, а других Катя и раньше не носила.

– А я ношу. – Он повертел свое.

– Зачем? – не удивившись, спросила она. – Я вовсе не требую, чтоб ты каялся всю оставшуюся жизнь.

– Глупости! Мне просто нравится его носить.

Катя засмеялась и брызнула в его сторону:

– Врешь ты все! Если б тебе нравилось быть женатым… и на мне… Тогда тебе не потребовалась бы другая женщина.

«Она больше не называет ее по имени, – отметил Арсений. – Какая там еще женщина! Просто Светка…»

– Она мне и не… Катя, я же тысячу раз говорил!

– Я помню. – Она снова занялась цветами. – Ты сам не понимаешь, как это произошло. Правильно? Значит, это оказалось сильнее тебя. Оно хоть того стоило, Арни?

– Нет! – выкрикнул он, забыв, где находится. – Ты же знаешь… Если б стоило, я не здесь был бы сейчас!

Сунув ему маленькую керамическую кактусницу с колючим колобком, Катя озорно шепнула:

– Слава богу, покупателей нет!

Успев коснуться щекой ее похожих на гриву волос, от которых пахло их общим прошлым, он прошептал:

– Я не хотел. Катя, что мне делать…

– Перестань, пожалуйста. – Она поморщилась. – О чем ты?

Арсений нашелся:

– Что мне делать с этой кактусницей?

Усмехнувшись, Катя сестринским жестом, который показался Арни оскорбительным, похлопала его по плечу:

– Это тебе. Подарок в день рождения. Для твоей колючей семейки. Как они там поживают?

О настоящей семье она не спрашивала. Может, теперь они представлялись ей темной силой, стоявшей за спиной Арсения и готовой яростно защищать его, даже зная, что он виноват. Это было не совсем так, никто Арни не оправдывал. Рема вся морщилась от боли, взглядывая на него, а Славка рычал ему на ухо: «У-у, потаскун проклятый! Что наделал, а? Оторвать бы тебе все на свете…» И вместе с тем никто не мог объяснить, как могла Катя так разом отречься от них.

– Нормально, – сказал Арсений, имея в виду кактусы. – «Заяц» дал отросток, а «Сопля» совсем загнулась. Я ее закопал. Пусть удобряет.

– Жалко, – помолчав, отозвалась Катя. – «Сопля» мне нравилась. Она была самой беззащитной.

– Ты не была беззащитной…

– Я – нет. Я и не погибла, как видишь. Знаешь, любители кактусов организовали целое общество. Они собираются тут неподалеку, в библиотеке, отростками обмениваются, что-то обсуждают… Вот что объединяет людей. Кактусы.

Арсений поводил пальцем по слабеньким колючкам:

– Знаешь легенду о кактусе и розе? Она, конечно, была прекрасной королевой цветов, а он – влюбленным уродцем.

У нее заискрились глаза:

– Ты никогда не был уродцем!

– А это не о нас. Просто легенда. Был прекрасный бал…

– Тоже – прекрасный?

Арсений зловеще проговорил:

– Я сейчас посажу этот кактус тебе на язык.

– Все-все… Я же слушаю!

– Ты смеешься… Так же все эти разодетые гости смеялись над бедным уродцем.

Задохнувшись, Катя быстро закрылась ладонью:

– Арни, я не могу просто… Ты так трагически это рассказываешь! Ты бы видел свое лицо…

– …они смеялись до тех пор, пока не наступила ночь.

Она так старалась стать серьезной, что это насмешило его. Но Арни продолжил с тем же проникновенным видом:

– А ночью в дальнем углу, где прятался от насмешек кактус, распустился цветок неземной красоты. От него исходил небесный свет… И тогда все эти паразиты, что его дразнили, просто рты разинули. Да так и простояли, как околдованные, до самого рассвета. А утром цветок вдруг исчез, и все увидели в том самом углу лишь знакомого им колючего уродца… И никто не поверил, что эта красота, этот свет могли исходить от него. Никто, кроме королевы. Она оказалась умнее, чем роза Маленького Принца. Она все поняла. Иногда достаточно просто понять… – Помолчав, Арни жалобно спросил: – Сколько ты будешь меня испытывать? Назначь срок! С преступниками ведь так поступают… «Никогда» – это в голове не укладывается!

– Уложится, – заверила Катя. – Я тоже не могла поверить, что это происходит со мной на самом деле.

Арсений пробормотал, испугавшись того, какими непослушными вдруг стали губы:

– Ты собираешься потратить свою жизнь на месть?

– Месть? – удивилась она. – Ничего подобного. Ни о какой мести и речи не идет! Я как раз собираюсь начать жить.

– Жить? Без меня?

Ее смех всегда был воздушным, а сейчас Арсению почудилось, что он даже заметил, как легко качнулись цветы, по которым скользнуло Катино дыхание.

– Ты уникальный эгоист! Даже представить не можешь, что кто-то может обойтись без тебя?

– Катя, ты – не «кто-то»! Мы же были с тобой как одно целое.

Ее лицо сразу будто вымерзло изнутри. Понизив голос, она медленно проговорила, не сводя с него небольших глаз, темных настолько, что иногда Арсению казалось: заглянешь в них – и увидишь целый Космос:

– Неужели? Значит, в тот день я была с вами?

– Нет никаких «нас»! – Отчаяние опять заставило его сорваться на крик. – Только ты и я.

– Как в песне. Ты и я. Да, Арни? Мы сфальшивили.

– Я сфальшивил.

– Наверное, я тоже, – вздохнула Катя. – Знаешь, сегодня я делала для одной невесты ожерелье из живых цветов. И бутоньерку для жениха. Мы с тобой до такого не додумались… Потому все и закончилось как у всех…

Арни взмолился:

– Слушай, пойдем пообедаем!

Он не мог дольше оставаться в этом искусственном саду, где каждый цветок был на Катиной стороне и осуждающе смотрел на него своим единственным глазом. Здесь было больше кислорода, чем в любом другом уголке их городка, а вот Арсений уже задыхался.

Чуть расширив глаза, которые посветлели, когда она глянула в окно, подкрашенное апельсиновым отсветом, Катя сказала уже другим, повеселевшим, голосом:

– Ты как американец. Недаром я тебя так назвала… Все надеешься решить за обедом. Будешь угощать меня пиццей?

– Просто пиццерия под боком, – пробормотал он, оправдывая свою неизобретательность. – И мы там еще не были… Ты возьмешь хризантемы?

– А ты возьмешь кактус?

Они разом улыбнулись, но эти улыбки вышли неуверенными, будто каждый пробовал ногой холодную воду, за которой еще неизвестно, есть ли дно. Словно защищаясь, Катя приподняла сразу две корзинки:

– Давай их тоже перенесем. Это нежные цветы… Я заметила, что здесь им жарковато.

– Ты так заботишься о них…

– Только не говори, что я не заботилась о тебе.

– Заботилась. Я и не думал упрекать.

– Тогда я не собиралась говорить, что цветы не ответят неблагодарностью.

– Я сам об этом подумал. – Он поставил корзинку на белую металлическую полочку у дальней стены и присел перед маленьким, будто испуганным лимонным деревом. – Пахнет. Оно плодоносит? Сколько оно стоит?

– Ты собираешься купить? Для «Обжорки»?

Выпрямившись, Арни потрогал лиственную макушку:

– Для себя. Оно похоже на меня, правда? Мы оба космически одиноки.

– О да, – она похлопала его по спине, – артподготовка прошла вхолостую. Лучше подожди меня на улице, я должна все тут закончить. Иди, я не сбегу. Сегодня твой день.

– А завтра? – Он подозревал, что об этом зайдет речь.

– А завтра – обычный.

Ему никак не удавалось заставить себя поверить в то, что это говорит в ней не обида, а желание освободиться. От него самого, от въевшегося в память отпечатка той сцены в кафе, когда она прибежала домой, так и не поняв из телефонного разговора, что же случилось с Арни, и, ворвавшись в комнату, увидела белые, неестественно белые, показавшиеся неживыми Светкины ноги. И подумала об этой странности. До того, как поняла, что происходит…

Кате ни с кем не хотелось говорить об этом. Ей просто не удавалось представить, как можно заговорить о таком вслух. Это был только ее позор, Катя не понимала, почему Арсений твердит, будто стыдится самого себя. Ведь это она была выброшена из круга людей, достойных уважения. Среди того круговорота желаний, который так властно увлек Арсения в тот день, Катиным вообще не нашлось места.

Она была уверена, что он ни разу и не вспомнил о ней до той минуты, пока она не вошла в комнату и Арни не увидел, но ощутил затылком, плечами ее присутствие. Которое сама Катя в ту же секунду перестала чувствовать. Она растворилась в пространстве, где ее не должно было быть, и это случилось так, будто через все ее тело пропустили разряд – так ее обожгло.

«Наверное, так бывает, когда расстреливают, – подумала Катя, когда вновь научилась связывать слова. – Мгновенный ожог – и больше ничего не чувствуешь… Он не добил меня, вот что плохо. У меня все болит еще сильнее…»

Она помнила, как много ходила в первые дни. Так быстро, будто пыталась убежать от своего тела, в котором поселилась эта боль. Наступление ночи не останавливало ее, а рассвет Катя встречала уже на ногах. На ходу она пыталась разгадать, как другим людям удается отличить душевную боль от физической. Эта была единой.

Еще она пыталась приказать себе не думать и дошла до того, что начала мысленно проговаривать все вывески и рекламы. Но сумятица слов не смогла вытеснить главного, которое разрасталось в ней, как опухоль, нарывало и жгло: «Арни». Было до того страшно оставаться наедине с этим словом в квартире, которая не помнила пустоты, ведь родители разменяли свою, когда она вышла замуж, и Катя не находилась в ней одна дольше пары часов.

Интересующая их часть Вселенной вмещалась в эту комнату, настолько маленькую, что зимой даже некуда было поставить елку. Когда они в первую свою зиму, бродя по улицам, решали, что же с этим делать – на окне, что ли, нарисовать?! – то увидели прислоненные к изгороди елки, сплющенные, как цыплята табака. Было ясно, что их только выгрузили из машины, где их набилось впритык полбора, но Арни крикнул: «Смотри! Настенные елки. То, что нам надо!» Катя хохотала так, что ей стало жарко на морозе. Тогда ей были не страшны чужие взгляды.

Это потом, без Арни, ее пугала любая тень, шевелившаяся в углу, все шаги в подъезде. Она не знала, чего именно боится, в ней просто поселился страх. И Катя возвращалась домой, когда уже не оставалось сил вышагивать по городу. Если кому-то доводилось увидеть ее – не гуляющей, а бегущей среди ночи куда-то, потом обратно, – наверное, у него рождались мысли о сумасшествии. Но рассудок не желал изменять себе. Это не радовало, ведь Катя искала облегчения, а ее холодная голова не позволяла этого.

Обо всем этом она обмолвилась Арсению всего раз, когда просила не приходить. И следом раскаялась: раз болит, значит, живо. На словах Катя этого не подтверждала, ведь даже из клочка надежды Арни вполне мог сплести веревку, которая опять связала бы их вместе. Он не хотел видеть того, что отныне это будет противоестественно. А Катя знала: между ними всегда, подобно посмертной маске, будет лежать слепок того самого дня, окаменевший уже до такой степени, что ни у Арсения, ни у них вместе уже не хватит сил разбить его.

Ей неприятно было признавать, но ранило еще и то, что авторство принадлежало Светке. Самой незначительной изо всех женщин, кого Катя знала.

«Ты приравнял меня к абсолютному нулю…»

Но Катя считала недостойным так думать о человеке.

И ни с кем не говорила о Светке, только прислушивалась к тому, как то и дело просыпается желание ударить ее изо всех сил, чтобы та почувствовала хоть отголосок той боли, от которой им с Арни уже хотелось выть в голос. Деться от нее было некуда, и потому Катя уверяла: нужно освободиться друг от друга, чтобы страдание хотя бы не удваивалось. Какой же больной не ждет хоть незначительного облегчения? Лишь бы наконец продохнуть. Улыбнуться. Почему-то Арни отказывался хотя бы подумать об этом…

Уехать – это было самым простым, что могло прийти в голову. Но Катя потеряла в последнее время слишком много, чтобы лишиться еще и города, который никогда не собиралась покидать. Если только ради домика на море…

Однажды она додумалась до пластической операции… Тогда Арсений просто не узнает ее. Поищет и перестанет… Кате не жаль было пожертвовать лицом, хотя оно ей нравилось. Но все эти выходы были односторонними: любой из них освободил бы Арни, но не ее саму. То, что поселилось в ней, невозможно было удалить хирургическим путем.

Может, сосредоточенность ее поисков слишком бросалась в глаза… Или ведовство, заложенное природой в ту женщину, что оказалась рядом, было сильным настолько, что позволяло читать мысли… Так или иначе, но Лилия Сергеевна однажды заговорила с ней, будто продолжила некстати прерванный разговор.

– Ты же знаешь, – сказала директор, рассеянно оглядывая их цветущий жизнью салон, – если можно приворожить человека, то можно и наоборот.

Катя замерла, стиснув ручку новенькой лейки: «Неужели я разговаривала сама с собой?!»

Это ужаснуло ее, ведь к тому времени ее жажда лишиться разума осталась позади. Голубые глаза директора показались ей лучами, проникающими в душу. От них внутри разбегался холодок, но он был не мертвенным, а на удивление бодрящим, словно Катя глотками пила родниковую воду. И она успокоилась уже до того, как Лилия Сергеевна сказала:

– Я поняла, о чем ты думаешь. Это было несложно.

– Да? – только и смогла сказать Катя.

Они были почти одного возраста, но она почувствовала себя девчонкой, не понимающей очевидных вещей.

– Ты ведь мне не безразлична. С самой весны ты сама не своя, тебе в одиночку не справиться. – Приблизив курносое, резко сходившееся к подбородку лицо, Лилия Сергеевна тихо спросила: – Чего ты хочешь на самом деле?

– Забыть его, – вырвалось у Кати.

От незнакомого шепота, втягивающего ее в некий заговор, смысла которого она еще не понимала, у нее холодно сморщилась кожа на спине и на руках. Катя начала сглатывать слоги:

– Будто его и не было. И чтобы он тоже… С памятью друг о друге мы не выживем.

Еще несколько мучительно растянутых секунд почти прозрачные глаза наплывали на нее, вытягивая мысли, потом отпустили. Директор спросила будничным тоном:

– Его снимочек у тебя найдется? И твой тоже нужен.

Отказываясь верить, что они обсуждают это всерьез, а не разыгрывают друг друга по совершенно необъяснимым причинам, Катя растерянно пробормотала:

– Я могу принести свадебную фотографию… Вы что, действительно это можете?! Сделаете это?

– Увидишь, – только и сказала Лилия Сергеевна. – Кстати, добавь травки в ту корзинку. Какая-то она голая…

Фотографию Катя отдала утром и подумала, что в этом есть пугающая закономерность: сегодня день рождения Арни. Она собиралась подарить ему свободу, и если все получится, то всем будет только лучше. Их души станут пусты, как бумага, на которой каждый сможет написать ту историю любви, какую захочет. Держа все это в памяти, Катя и не стала отказываться от ужина с Арни. И даже дала себе слово быть как можно покладистее, чтобы каждый из них уснул сегодня с ощущением счастья. Пусть оно останется в них, когда все другое уйдет… Катя была уверена, что их настоящее расставание произойдет во сне.

Арни ждал ее, сидя на решетке низенькой ограды. Стеклянный кубик их магазина стоял в трех метрах от остановки, и здесь было людно в любое время дня. Еще и потому, что под боком был гастроном, напротив – книжный, а неподалеку – универмаг… Кате нравилось вливаться в поток и выискивать интересные лица. В некоторых было все, чтобы стать особенным. Для этого требовалось только одно: забыть лицо Арни.

Он печально заметил:

– Ты оставила хризантемы.

– О господи! – ахнула Катя. – Подожди, я…

Он цепко схватил ее за руку. Пальцы у него были такими же теплыми, как раньше. «А разве это могло измениться?» – удивилась Катя своему удивлению.

– Я не хочу отпускать тебя ни на секунду.

– Арни, перестань изображать впервые влюбленного!

– Почему – нет? Разве ты еще не поняла, что я буду влюбляться в тебя снова и снова?

Катино сердце угодило в пустоту, и на секунду она оказалась вне жизни, как бывает на качелях.

– Это только слова, – с опаской сказала она.

– Ты не поверишь ничему, что бы я ни сказал и ни сделал?

– Нет. По-моему, нет. Что может перечеркнуть тот день?

Она попыталась вытащить пальцы из его руки, но Арсений только сжал покрепче.

– Глупо даже говорить, что каждый может ошибиться…

– Мыслью, – согласилась Катя. – Она – порождение его разума, а он несовершенен. Но желание не может быть ошибочным, ведь оно идет из души.

Его пальцы так резко сжались, что Катя вскрикнула. Точно не услышав, Арсений отрывисто бросил:

– Да какая там душа! О чем ты говоришь? Душа в тот момент была черт знает где!

– Ты еще скажи, что со мной! – рассердилась Катя и наконец освободила руку.

В костяшках немного ныло, и хоть эта боль была пустячной, она выразительно подула.

– Ой! – вскрикнул он и вскочил. – Больно?

– Отстань, Арни! Не зли меня больше, чем уже разозлил.

Он потупился, как ничуть не раскаявшийся школьник.

– Я не хотел. – Перегнувшись через оградку, Арсений достал из клумбы кактусницу и похвастался: – А вот я не забыл.

– Хороший мальчик, – похвалила Катя. – Может, у тебя еще и деньги на пиццу найдутся?

– А как же! Я же тебя пригласил. За твой счет, что ли?

Она чуть улыбнулась, и Арсений, заметив это, вспомнил:

– Ну да, да, было! Но тогда же мы в бесштанных студентах ходили. Вернее, я ходил… Ты-то была девочкой обеспеченной… Что от них слышно?

– От мамы слышно об астме, от папы – о радикулите.

На самом деле их письма были полны возгласов: «Мы же предупреждали тебя!» Никто не помнил, что она и так сделала для отца больше, чем могла, оставив его фамилию – Климова. Это ему казалось естественным… Разве Арни заслуживал того, чтоб носить его имя, если у него не было таких погон?!

Катя уже пожалела, что написала им о разводе, хотя и утаила подробности, иначе в адрес Арни понеслись бы проклятия, которых Катя не могла допустить.

– Обычное дело.

Эти слова скользнули сквозь, не понятые ею, ведь в этот момент Катя вспомнила, что так и не сделала того, о чем они договаривались с Лилией Сергеевной. Не уничтожила все предметные оттиски воспоминаний о себе самой: снимки, подарки, записки.

«Свидетельство о разводе, – сообразила она. – Его тоже нужно спрятать».

Последнее слово не означало «уничтожить», хотя Катя не допускала и мысли, что ей когда-нибудь захочется извлечь этот документ. Если б Арсений не заговорил о семье – о своей, о ее, невелика разница! – Катя могла упустить такую важность, слегка оглушенная его близостью, и теперь, уже задним числом, ужаснулась тому, чего не случилось. Правда, и обратного пока не произошло, ведь архив Арсения, если таковой существовал, все еще оставался нетронутым. И как до него добраться, Катя тоже пока не представляла…

Она вспомнила: когда Арсений уходил, то выгребал что-то из письменного стола и рылся в шкафчике с фотоальбомами. Унесенное им теперь хранилось в кафе, где он жил… Когда Арни сказал, что намерен поселиться там, Катя первым делом подумала о том, что в кафе уже давно живут и Юрка со Светой. Видимо, ее взгляд, про который Арсений говорил, что его выражений – десяток, сразу изменился, потому что он выкрикнул, швырнув на пол сумку: «Да не нужна она мне, не нужна!»

Принято считать, будто в истинном горе человек не замечает ничего вокруг. Кате же казалось, что никогда еще мир не обрастал таким количеством деталей. Она схватывала взглядом любую шевельнувшуюся ветку, уже готовую выпустить зелень, но еще сдерживающую себя, каждый нервный поворот воробьиной головы, мягкое слияние облаков, которое на самом деле было обманом зрения, ведь скопления пара находились в разных плоскостях. И первая трава, обозначавшая те места, где пролегали теплотрассы, так и лезла ей в глаза, надеясь успокоить своим цветом. Прежде Катя старалась не вслушиваться в разговоры, а когда случилась беда, стала, не придавая им значения, хвататься душой за все посторонние слова, движения тел, предметов – и маленькими ярлычками навешивала им свою тоску. Иначе она просто задохнулась бы под ее тяжестью…

То же самое происходило и теперь: мир вокруг переполнился запахами – в ее магазинчике они теснились, перекрывая друг друга, смешиваясь, как в квадратном флаконе духов, которыми пользовалась неведомая великанша, любившая цветочные ароматы. Улица обдала своими: искусственными вперемешку с теплыми, сдобными, которые так любил Арни…

Он остановился:

– Хочешь снек с грибами?

Катя согласилась, хотя они вроде как шли ужинать. Снек оказался слишком горячим. Приходилось откусывать его, скалясь, чтоб не обжечь губы, и поджав язык. Вкус грибов показался Кате странным, больше напоминающим тушеную капусту, но Арсению она не стала этого говорить. Он обожал перекусывать на улицах, а она любила в нем и эту, и все другие слабости, ведь во всех несовершенствах Арни было нечто трогательное, как в ребенке, который никак не научится правильно выговаривать слова.

По сути, Арни и нельзя было назвать взрослым, ведь то, чем он занимался в жизни, обряжаясь в Зайца, было игрой и для него самого.

– Ты меня не слышишь?

– Что?

Катя с трудом сосредоточила на нем взгляд.

– В этой пиццерии запрещены спиртные напитки!

– А ты хотел выпить?

– Сегодня ведь мне все можно! Может, пойдем к нам? – Он и сам замер от своего вопроса.

Но Катя даже обрадовалась: «А как еще я смогу добраться до его тайника?»

– Котька, ты правда согласна?! – изумился он.

– Не называй меня так…

– Все! – испугался он. – Извини…

– У тебя там гости? – спросила она с опаской.

Арсений только махнул рукой:

– Да все уже разбежались, наверное. Меня же там нет.

«Уникальный эгоист», – привычно повторила Катя без малейшей укоризны и даже подумала: может, когда-то она и влюбилась в него только потому, что сам Арсений так свято верил – его невозможно не любить.

Перебежав широкий проспект, они немного постояли у «поющего фонтана», который в их городке, бедном на достопримечательности, притягивал всех, как живая жемчужина. Оба вспомнили, как два года назад были на его открытии, но не сказали об этом друг другу. Тогда в разноцветных струях переливались все оттенки ликования, оно брызгами разлеталось по площади, и все, кому в тот день хотелось праздника, впитывали его разгоряченной кожей. Катя поворачивала голову и находила губы мужа. Их обоих немного смешило, что они делают это украдкой, хотя женаты уже давно и на все имеют право. Но Арни даже дышал горячее обычного. Или это теперь ей так казалось?

Она боялась, что Арни спросит: «Помнишь?» Тогда вряд ли ей удалось бы не расплакаться. Но то ли он понял, то ли испугался за себя самого… Забежав вперед, он отступал, повернувшись к ней, и цеплялся за ее взгляд, точно только на нем и мог удержаться. Даже в сумерках у него так сияли глаза, что Кате стало не по себе, ведь теперь не он, а она шла на обман, к которому не привыкла.

Ей уже пришлось научиться засыпать без него и просыпаться, завтракать под радио и ужинать с книгой. Она узнала, как мир может превращаться в сплошные мазки красок из-за того, что идешь слишком быстро, а в глазах стоят слезы. И услышала, до чего странно звучит собственный голос в пустой квартире, когда забудешься и что-нибудь скажешь вслух. Многое Катя уже успела познать заново, но пока не представляла, как может не быть Арни и внутри нее…

– Котька, – по-старому позвал он, заметив, что Катя ушла в себя: – Ох, нет, нет! Не Котька! Язык бы мне отрезать…

– Что ты хотел спросить?

– Я? А, ну да… А давай опять нарядимся! Ну как всегда… Я – Зайцем, а ты – Кенгуру.

На этот раз она даже не попыталась смягчить голос:

– Нет! Зачем я вообще согласилась на это издевательство! – Катя и не заметила, что пошла быстрее. – У нас не было детей, а я изображала Кенгуру с раздутой сумкой.

– Никто над тобой не издевался! Ты вспомни, сколько лет этим костюмам! Мы тогда и думать не хотели ни о каких детях. А потом у нас все денег не хватало на новые… – Он внезапно переменил тему: – Кать, тебе хватает на жизнь?

Ей сразу стало смешно:

– Ты никак собрался выплачивать мне алименты? Нет уж, Арни. Денег я от тебя не взяла бы, даже если б мне действительно не хватало. Но ты не беспокойся. Я вполне достаточно получаю. – И, вспомнив про своего директора, двусмысленно добавила: – Мне повезло с работой…

– Ты уже в состоянии вот так спокойненько обсуждать со мной работу и зарплату? – с горечью спросил он.

– А что прикажешь обсуждать? Как в семье бывшего американского президента? Пятна спермы у нее на платье?

Защищаясь маленьким кактусом, он все больше сутулился.

– Я был плохим мужем?

– Самым лучшим! Ты никогда не ленился творить маленькие чудеса. Многим кажется, что это необязательно.

– Я и сейчас не прочь что-нибудь сотворить!

– Но я никогда этого не захочу.

– Никогда?

Арсений произнес это так растерянно, будто услышал впервые.

– Значит…

Не договорив, он быстро пошел прочь, выскакивая из темноты под фиолетовыми фонарями и снова исчезая.

«А фотографии?» – спохватилась Катя и крикнула:

– Арни, подожди! Не так быстро… Ты же разобьешь кактус.

Глава 3

Обернувшись на крыльце кафе, точно выложенном из чуть растопленных кусочков рафинада, он протянул руку, и его ладонь показалась Кате обжигающей.

– Ого! Да ты вся трясешься. Слушай, тебе нечего бояться!

– Я буду выглядеть идиоткой… Они ведь подумают, что я…

– Да нет, – он посмотрел мимо нее, – если они обрадуются тебе, то вовсе не потому, будто что-то такое решат.

– Арни, не подходи так близко!

– Не могу! Котька, это же для меня мука мученическая…

– Ты что, издеваешься надо мной? – Она задыхалась от гнева, который сгущался от темноты вестибюля. – Стоит тебе только заговорить об этом… И я сразу вижу ее! Эти ее ноги… Тебя с ней. Как этого можно не понимать?!

– Но Катя! – Он чуть не схватил ее за плечи, но удержался, чтоб она не почувствовала себя подавленной еще больше. – Разве никак с этим не справиться? У других ведь получа…

Арсений осекся, не договорив. Память словно выстрелила в него, так стремительно пронеслось сказанное Наташей: «Если б Катя тебя не любила, ей было бы проще забыть».

– Котька, я люблю тебя, – следом окунувшись в беспомощность, прошептал Арни, теряясь от безвыходности того лабиринта, куда сам загнал себя. – Так люблю…

Она отрывисто рассмеялась и обеими руками отвела от лица почерневшие в темноте волосы:

– Но не каждую минуту…

– Ну что ты смеешься? – Ему хотелось проорать это, но удалось только прошептать.

– Я не смеюсь. Это истерика! Теперь ты смеешься?

– Я? Разве я смеюсь?

Они цеплялись друг за друга, ведь смех сгибал их вдвое, заставляя стонать и всхлипывать. Он был совсем не тем, что в дни их юности, когда они хохотали по всякому поводу, приводя себя в то полубезумное, но прекрасное состояние, когда стоило показать пальчик… Этот смех отличался от прошлого, как зимний ветер от летнего, и Кате хотелось зажать Арни рот. Но ее останавливало опасение: вдруг он захлебнется, подавится этим проклятым смехом, если не выплеснет его из себя?

– Кто-то… – простонал он, но Катя уже и сама поняла: кто-то идет.

У нее сразу пропал вкус к веселью.

– Рема, здравствуйте, – сказала она и удивилась тому, что назвала бывшую свекровь этим домашним именем.

– Катя… – протянула Рема нараспев, как зачин колыбельной. – Голубонька моя, мы ведь только тебя и ждали.

«Голубонька моя, – повторила Катя про себя. – Никто меня больше так не называл».

– Мясо в духовке теплится, вас поджидает…

Она говорила что-то еще, с достоинством хорошей хозяйки перечисляя названия блюд, которых уже не осталось и какие еще предстояло попробовать. Лицо у нее было мягким, чуть расплывшимся и текучим, но Кате всегда было приятно думать, что к старости ее Арни станет таким. Правда, сейчас она смотрела на Рему почти не видя ее, стараясь угадать: действительно ли они ждали ее, Катю, или это обычная, вполне понятная вежливость?

«Я ведь могла и не прийти, – напомнила она себе. – И, конечно же, не пришла бы, если б мне не потребовалось стянуть у него…»

Катя не успела и додумать, как выскочил Слава, старший из братьев, и заорал так, что она зажала уши:

– Ну наконец-то! Мать нас чуть голодом не уморила. Я тут намедни додумался, почему ее Ремой зовут. Это от слова «кремень», ты уж поверь мне.

Его трубный зов мгновенно созвал остальных. Катя твердила про себя, как любимый в детстве Карлсон: «Спокойствие, только спокойствие!» – а сама все поглядывала поверх его плеча, но Света не появлялась. Чьи-то руки обняли ее, и Катя напряглась, но увидев, что это Наташа, расслабилась и улыбнулась.

– Дайте же человеку пройти! – потребовала та. – Она с работы, а вы тут лопаете уже пятый час.

– Да больше, больше! – сунулся Арни.

Кате все не давало покоя ощущение, что ей некуда деться от его глаз. Она поворачивалась то к одному, то к другому, но везде натыкалась на взгляд Арни. Если б у собак были серые глаза, то Катя сказала бы, что сейчас он смотрел на нее как дворняга, повстречавшая человека, готового пустить ее в дом. До полной уверенности пока далеко и даже речи не может быть о том, чтобы требовать еще и кость, но надежда уже поселилась. Такая маленькая, что застряла где-то в аорте и оттого сердце то и дело сбивается с ритма, как начинающий музыкант. Катя чувствовала это своим собственным сердцем, словно оно было у них одно на двоих.

«Надо было подарить ему не кактус, а метроном, – подумала Катя, пытаясь взбодрить себя насмешкой. – Чтобы всегда был ровен и спокоен».

С подзабытым наслаждением вонзив вилку в прожаренный бифштекс (для себя готовить мясо было лень), Катя подмигнула Арсению, который устроился напротив и, кажется, собирался весь вечер смотреть ей прямо в рот:

– Ты вроде жутко хотел выпить.

– Да! – Он вскочил и метнулся к другому концу стола. – Дайте вина! Я хочу кое-что сказать… Но сказать это можно только с бокалом вина…

Налив Кате половину бокала, он плеснул себе чуть-чуть. Она с тревогой подумала: «Как бы он не упоил меня… От него ведь всего можно ожидать».

– Арни, мы ведь договаривались…

Но Арсений перебил ее и заговорил громко и быстро, как трибун, который подозревает, что его могут стащить в толпу прежде, чем он произнесет свой манифест.

– Мы договаривались, – подхватил он ее слова, – что однажды отправимся в путешествие. Наверное, нам будет уже лет по шестьдесят, но ведь никогда не поздно встретиться с миром, правда? – Арсений глотнул воздуха и заговорил тише: – Я хочу увидеть его с тобой. Только тогда это путешествие будет чего-то стоить. Катя, ты слышишь?

Он спросил об этом, потому что все это время Катя сосредоточенно разглядывала вино, которое с каждой секундой казалось ей все более багровым.

– Слышу, – отозвалась она, так и не подняв глаз.

– Мне не нужен этот мир без тебя.

Теперь она посмотрела на него, испугавшись холодка, который пробежал по коже. Не от самих слов, а оттого, что послышалось в его голосе. Усталость. Арни никогда не уставал. Он был из тех исключительных людей, которым доставляет радость уже то, что они живут.

– Ты была моим миром. Я уже не помню, что было до тебя.

Катя подумала, как это прозвучало оскорбительно для его семьи. Она спрашивала себя: почему они не смеются? Ведь чужая любовь всегда смешна, особенно если ее преподносят с таким надрывом.

«Зря он так… – Катя больше не могла смотреть в его лицо. – Он мог бы сказать это мне наедине. Но Арни всегда было необходимо представление…»

Она заставила себя улыбнуться:

– Мир не рухнул оттого, что мы разошлись. Значит, каждый из нас еще может его увидеть… И с днем рождения!

– Спасибо, – разочарованно отозвался Арсений и посмотрел на свой бокал так, будто не мог сообразить, что с ним сделать.

Потом протянул руку и тронул Катин. Хрусталь по-зимнему звякнул, и Кате на миг почудилось, что сейчас Рождество, и потому сказка, которую он пытался сочинить, вышла прозрачно-ломкой, неправдоподобной и красивой, как узор на стекле. Кто же в их стране отправляется путешествовать в шестьдесят лет?

– Спасибо, – повторил Арсений и сел, забыв выпить.

Катя попробовала вино. Оно оказалось кисловатым, а она любила все сладкое. И все это знали.

«Не ждали они меня», – поняла она и от этого успокоилась.

– А где Света? Что-то ее не видно…

Арни вскинул голову, но взгляд его вернулся не сразу.

– У Светки мать умирает, – как ни в чем не бывало отозвался Юрка, ни на секунду не утратив аппетита.

Точно почувствовав неловкость за устроенный ею пир, Рема негромко пояснила:

– Она уж второй месяц лежит, мы как-то попривыкли. Обширный инсульт. Света с сестрой по очереди дежурят…

У этих людей продолжалась своя жизнь, и в ней ничто не могло измениться от того, что ушла Катя. Другое дело – Арни… Для него действительно все остановилось. Разве они не будут благодарны, если она вернет им его?

Не поднимаясь из-за стола, она пыталась мысленно, как в компьютерной игре, проникнуть в ту злополучную комнату, где, судя по всему, теперь Арсений жил. В таком выборе было продление предательства… Эта досадная мысль еле копошилась, но не затихала. Катя старалась ее попросту не замечать, ведь жить этой боли оставалось несколько часов. Сейчас важнее было придумать, как улизнуть от Арни.

– Видели бы вы, – вслепую прощупывая дорогу, начала Катя, – какие мне Арни принес хризантемы! Зеленые. Только такая безнадежная бестолочь, как я, могла их забыть.

– А хочешь, я еще принесу? – Он уже приподнялся.

«Господи, как просто». – Ей даже стало стыдно: точно ребенка провела. Все же она вынудила себя кивнуть.

Едва не опрокинув стул, Арни крикнул:

– Сейчас! – и вдруг остановился: – Катя, а ты…

– Я дождусь тебя, – заверила Катя и почувствовала облегчение оттого, что наконец говорит правду.

Арсений смущенно улыбнулся, будто она пообещала ему гораздо большее, и в этой улыбке было столько его самого, того Арни, которого Катя любила, что ее впервые осенило: «А может, надо было попросить стереть из моей памяти только один день? Тот самый… А остальные не трогать».

Когда он исчез, она встала, чувствуя, как сердце проваливается в пустоту, что случалось все чаще. За десять лет, не связанных с медициной, Катя успела забыть кардиологию и даже не была уверена: тахикардия у нее или что-то другое.

Сцепив дрожащие руки, она громко сказала, ей показалось – просто прокричала:

– Я хотела вас попросить… Всех вас. Мы с Арни договорились сегодня проститься по-настоящему.

Никто не произнес ни слова, только Рема тихонько простонала сквозь ладонь, прижатую ко рту:

– Ох, Катя, зачем?

Заставив себя пропустить этот вопрос, который впору было задавать самой, Катя продолжила тем же дикторским тоном:

– Мы хотим попробовать начать жить так, будто нас и не было. То есть, – она сбилась, почувствовав, что запуталась, – друг у друга не было. Как будто мы никогда не встречались. Не были женаты… Ведь такое могло быть?

– Как ролевая игра? – с живостью спросила Наташа.

– Да! Что-то вроде этого. И я прошу вас… Мы оба вас просим, – прибегла Катя к хитрости. – С завтрашнего дня не говорите с Арсением обо мне. Ничего не спрашивайте, не вспоминайте. Пусть он начнет жизнь заново.

– Хочешь сказать, что он тоже на это согласен? – Взгляд у Славы стал тяжелым. – Что-то не верится.

– Во что не верится? – стараясь не раздражаться, спросила Катя. – В то, как он устал от этой тоски? Он же цепляется за любой повод порадоваться. Это же Арни!

Не замечая, что нервными движениями собирает волосы, хотя заколоть их было нечем, Катя бросала слово за словом:

– Он сейчас говорил о наших мечтах. Но ничего из этого не сбылось. И не сбудется. Нужно попытаться обрести мир… другой. Что в этом плохого? Разве лучше в петлю?

– Лучше бы тебе вернуться, – неуверенно заговорила Рема, но Катя звонко выкрикнула:

– Нет!

Все сразу притихли. Только Наташа смотрела на нее, и глаза ее были спокойны, словно она поняла, что задумала Катя. Только под ее взглядом Катя ощутила, с каким детским вызовом вытянула шею, ставшую неестественно длинной, как древко знамени, провозгласившего независимость.

– Ладно, – проронила Рема и медленно поднялась из-за стола. – Будь по-вашему… Может, оно и к лучшему.

У Кати тоскливо заныло сердце. Она смотрела, как, приподняв плечи, Рема уходит из зала, по-стариковски подтаскивая ноги, и думала о том, что изо всех людей на свете ей меньше всего хотелось бы обидеть эту женщину.

– Свету предупредите, – попросила Катя погромче, чтоб услышала Рема, которая уже почти исчезла в коридоре, ведущем в скрытую от посетителей часть кафе.

«Мне туда же!» – Она просительно улыбнулась всем сразу:

– Я подожду Арни у него… Можно?

– А ты знаешь, где он теперь? – спросила Наташа. – У нас тут ведь тоже кое-какие изменения.

– Разве не… не там?

– Пойдем. – Наташа мимоходом погладила мужа по плечу.

Комната, где теперь поселился Арни, раньше считалась бухгалтерией. Потом бухгалтер стал им не по карману, а Наташа уже успела всему подучиться и справлялась с бумагами между делом. Катя с порога наметила объекты обыска: письменный стол, полки платяного шкафа, маленькая тумбочка под аквариумом…

– Когда он обзавелся рыбками? Он хоть кормит их?

– Время от времени… Месяца два назад притащил. Не говорил? Потому что для него это неважно… О важном не умолчал бы. О таком, например, как то, что вы задумали…

Остановившись возле зеленоватого аквариума, Наташа наклонилась, чтобы получше рассмотреть гуппи, которых видела уже сотню раз, и быстро спросила:

– Или ты одна?

– Что? – переспросила Катя, хотя ждала этого вопроса.

– Это ведь твоя идея? Ну, признайся, я никому не скажу! Я сразу поняла: Арни понятия не имеет о том, что ты говоришь… Только как ты собираешься это устроить?

Катя почувствовала облегчение, обнаружив в ее взгляде одну только заинтересованность. В двух словах рассказав о том, что должно было произойти, а может, уже происходило, Катя пристально проследила за ней, но в Наташе ничего не изменилось. Или ей удалось это скрыть.

– Я знаю, где они. – Наташа распахнула тумбочку, отчего вода в аквариуме взволнованно дрогнула. – Я видела, как он сидел тут, весь облепленный твоими снимками… Смотри-ка, и свидетельство здесь! А что ты будешь делать с его паспортом? За утерю штраф полагается. И потом… Ты не заметила? Он ведь все еще носит обручальное кольцо. Напоишь его и отпилишь палец?

– Не знаю… Дай мне это. – Она спрятала фотографии в сумку. – Где-нибудь еще могут быть?

Они наспех обыскали стол и шкаф. Катя нашла рисунок, на котором Арсений изобразил львицу с пышной гривой и темными внимательными глазами и подписал: «Котька». Свернув листок, она сунула его к остальным уликам своего существования и задумалась, что делать с паспортом.

– А твой у тебя с собой? – спросила Наташа так, будто Катя размышляла вслух. – Давай-ка оба… Есть у меня одна девочка в паспортном столе. Потом я уж как-нибудь подсуну вам обоим, вы и не догадаетесь, что произошло.

«Ее это забавляет, – поняла Катя. – Ну что ж, пусть так, лишь бы помогла».

– Тебя даже не удивляет все это?

Наташины подвижные губы насмешливо искривились:

– Нисколько! А чему вообще можно удивляться в наше время? Вон хоть телевизор включи… Все возможно.

– А я еще не могу поверить, – шепотом призналась Катя.

– Может, еще и не получится, – неожиданно усомнилась Наташа. – А ты сама не передумаешь? Плюнула бы ты на эту суку безмозглую! Сама понимаешь, она не стоит того, чтоб у вас двоих жизнь рушилась.

– Он решил, что стоит…

– Да что он там решал… С тобой, что ли, такого не случалось? Никаких мыслей не остается, один зов природы.

– Так ты…

– А ты нет, что ли? Правда? Никогда? Да ты, матушка, святая просто… Мне аж страшно стало! Отойди немножко… Недаром он тебя солнечной называет.

– Солнечной? – повторила Катя.

– Приятно? Катька, ты подумай: кто еще тебя так обожествлять будет? Арсений – он ведь чистая душа… Даже если и согрешил разок.

– Я знаю. – Она прокашлялась, чтобы вернуть голос. – Но он просто убил меня этим одним разком. Я теперь никогда не поверю ни одному его слову. Мне всегда будет казаться, что он смеется надо мной! А я опять уши развесила… Ты же понимаешь, такую жизнь просто не вынести! Я бросаться на него начну, и скорее всего, ни за что… В общем… То, что я предлагаю, не просто лучший, а единственный выход.

Несколько раз кивнув, Наташа вздохнула:

– Может, и так. Ладно, пора убегать отсюда, пока…

Она не успела договорить, потому что ворвался Арсений.

«Господи! – ахнула Катя. – Какой же он… лучистый…»

– Катя! – Он схватил ее за руку. – Пойдем скорее!

– Куда? – даже не пытаясь сопротивляться, она уже бежала за ним, но все еще спрашивала: – Куда? Зачем?

– Туда! – засмеялся Арни, откинув голову, и пронесся вместе с нею через пустой зал.

– Что случилось? Ты разучился говорить?

Он почти вытолкнул ее на крыльцо:

– Вот. Смотри.

С ажурного козырька «Обжорки» свешивались зеленые хризантемы. Их было так много, что Катя даже не взялась пересчитывать. Ей показалось, будто она нырнула вниз головой и опускается на морское дно, где живут одни водоросли. Она потянулась к ним рукой: острые лепестки оказались холодными.

– Арни, – попыталась заговорить Катя, но он приложил к губам палец и прошептал:

– Тс-с… Не говори ничего. Захлебнешься.

Она кивнула и только сейчас обнаружила, что все смотрят на нее, чего-то ожидая.

«Они всегда будут винить только меня. – Ей стало еще горше. – То, что сделал Арни, для них не грех. Житейское дело…»

Потянувшись, она сняла один цветок, потом другой… За ней наблюдали, не говоря ни слова, даже Арни притих. Собрав все хризантемы, Катя прижала букет к груди – последний свидетель! – и, стараясь смотреть туда, что было уже за Арни, сказала:

– Спасибо тебе. Береги мой кактус.

– Ты уходишь?

Вид у него был совершенно потерянный. «Хочу погладить!» Стиснув крепкие стебли, Катя кивнула:

– Ухожу. Я ведь не аквариумная рыбка.

– Я и не надеялся, – ответил Арсений, хотя ясно было, что да, да! Конечно, надеялся!

– Зачем? – спросила Катя и, уже отойдя от них, вспомнила, что тем же самым вопросом и встретила его сегодня.

Глава 4

Прости, мой любимый… Я знаю, что не должна поступать с тобой так, это против правил. Но ведь и то, что сделал ты, против правил. А какие правила существуют в любви? Пожалуй, только одно: ты и я. Ты ввел в эту несложную формулу третьего. В свою очередь я перечеркиваю все слагаемые. Теперь есть ты. И есть я. Отдельно. И между нами та бесконечность, которую не могут преодолеть обыкновенные числа. Их еще называют простыми, хотя о тебе я не сказала бы так… Мы – одинокие числа, которые когда-то были людьми. Но ты еще не догадываешься об этом.

Когда-нибудь я хотела бы все вспомнить… Может быть, перед смертью, когда все земные боли растворятся в том свете, что нам обещают – за. И боль по имени Арни перестанет тянуться прямо сквозь сердце смоченной в кислоте прочной нитью. Кто-то равнодушно дергает ее: вверх-вниз. Но перед смертью эта боль уже не испугает меня. И когда я буду застрахована от нее скорым бесчувствием, мне хотелось бы вспомнить…

Что в первую очередь? Зеленые хризантемы? Твой взгляд ребенка, который искренне верит, что его не обидят, и все-таки чуточку просит об этом? Или припухлость родинки на щеке? Или голос, который произносит совсем тихо: «Котька ты моя…»? Для того, чтобы выбрать одно, нужно поступиться всем остальным. Это невозможно. Ты не делишься на части. И потому я отдаю тебя целиком.

Прости, любимый. Я знаю, что ни ко мне, ни к тебе воспоминания уже не вернутся. Сегодня мы забудем, как встретились на аллее, где росли вязы и откуда-то взявшийся тоненький дубок. Он был такой трогательный, такой одинокий среди сибирских деревьев, которым он был чужим, что невозможно было не остановиться. Я засмотрелась на него, а ты с приятелями проходил мимо и вдруг сказал: «Господи, какая обалденная девчонка!»

Это была смешная и неуклюжая фраза, но именно эта ее угловатость и заставила меня поверить, что это восторг без прикрас. Тебе некогда было подыскивать слова поизящнее, ведь тебя переполнило. И перелилось в меня – юную медичку, посмеивающуюся надо всякими «любовями».

Мы тоже смеялись, и много, но только не над этим. А над чем – я уже и не помню. Сегодня мы забудем и сам смех. Но и слезы забудем тоже, вот ради чего я это делаю, хоть и не могу объяснить тебе этого. Жаль только, что нам не удастся вспомнить и то, как ты впервые нарядился Зайцем, а я – Кенгуру. И мы, давясь смехом, выпрыгнули из кафе на улицу и принялись кричать, точно заправские зазывалы. А от нас шарахались или спрашивали, не проводим ли мы беспроигрышную лотерею.

Мы и вправду верили, что проводим, только никого не приглашали в ней участвовать. Как только ты позволил присоединиться постороннему, мы оба проиграли. Может, в чем-то выиграла она. Но мы с тобой проиграли нашу жизнь.

Оказывается, это так просто. Смертельная игра в рулетку могла быть рождена только русскими, потому что у нас все – всерьез. Жизнь – смерть. Мы проиграли, Арни, мы проиграли, еще только размечтавшись, как однажды сорвем весь банк. И кто знает, вдруг это произошло бы, ведь игра была замечательной…

Получается, правы были все те, кто не верил, что мы способны любить друг друга, «пока смерть не разлучит нас». Это злое карканье преследовало нас с того момента, как мы вместе вышли с аллеи. Казалось, за нами гонится целая стая черных ворон. Я ничего не желала слушать. Ни о каких лейтенантах, по словам отца, уезжающих служить за границу, ни о каких вдовствующих подполковниках из Московского штаба. Отец кричал мне, тыча пальцем в свои погоны: «Это у него есть? Что у него вообще есть?»

Я отвечала достаточно двусмысленно: «Кое-что есть», чем приводила отца в ярость. Он продолжал кричать, словно понимал, что я оглохла от своей любви: «Этот сопляк даже в армии не служил! Что это за мужик вообще?!» Я не любила с ним ссориться, но тоже кричала в ответ… Нужно же было защитить то, непонятное другим, бездоказательное, что мы с тобой успели вырастить к тому времени. Мне оно казалось бессмертным, хоть я никогда не носила розовых очков…

Зачем, Арни, зачем?! Если б в том, что ты сделал, была хоть капля любви, я смогла бы понять. Но любви там не было, ты сам так сказал, и я поверила. Тем обиднее… Как же дешево оценил ты все, что мы с тобой накопили…

Что это – все? Наше озеро, где ты учил меня управляться с веслами, а лодку вертело во все стороны и я еще больше слабела от смеха. Зато в следующий раз я уже смогла одолеть метров десять, и ты что-то кричал об Олимпиаде в Сиднее, где уже, оказывается, ковали для меня золотую медаль. На эту медаль были похожи золотистые кругляшки фольги, которые ты осторожно снимал с новых банок кофе и складывал в ящик стола. Наверное, постороннему это покажется смешным, но я понимала, что у тебя рука не поднимается выбросить их. Ведь ты все еще оставался тем мальчишкой, который обожал собирать разные блестящие штуки. Может, они ни на что и не сгодятся, но нельзя же выбросить такую замечательную вещь!

Потом ты, конечно, и не вспоминал о них, и я тайком перекладывала твои сокровища в мусорное ведро и на всякий случай сверху прикрывала газетой. Тебе всегда удавалось украшать нашу обыкновенную жизнь такими вот «золотинками». Волшебными перстеньками, которые ты аккуратно сворачивал из блестящих конфетных оберток и торжественно надевал мне на палец…

Помнишь, как ты однажды подошел ко мне с торжественным видом, сказал: «Дай ладошку!» – и рукой прикрыл мне глаза. «Что это?» – спросила я, не угадав на ощупь. И услышала, как ты таинственно шепнул: «Шишка». Я не поверила, но это действительно была сосновая шишка. И ты важно повторил: «Шишка».

Что было в ней такого, Арни, что у меня до сих пор наворачиваются слезы? Ты помнишь, чтоб я плакала? Раза два-три за всю нашу жизнь. Вот она и кончилась. Для нас обоих жизнь из того и состояла, что было между нами. А весь мир являлся только приложением к ней. С чем мы теперь останемся?

Я вижусь себе деревом с той картины, что мы как-то видели с тобой на выставке. Полотно было большим и пустым, одноцветным, кажется розовым, и только вверху справа одиноко цвело белым крошечное дерево. Тогда ты начал давиться от смеха: «Карлсон так петуха рисовал!» Мы беззвучно корчились в углу зала и боялись посмотреть друг на друга, чтоб не расхохотаться в голос. Это было не очень-то вежливо с нашей стороны, но ведь кроме нас там никого и не было. Впрочем, если б другие посетители и появились, мы все равно чувствовали бы себя так, будто нас только двое…

За эти годы я успела забыть, каково это – быть одной. И теперь занимаюсь лишь тем, что складываю свои воспоминания бумажными корабликами и пускаю по ручью, надеясь, что они доберутся до Леты и мне станет легче. Посмотри на них, Арни. Даже если ты уже спишь, посмотри. Если вглядеться, можно разобрать даже отдельные фразы: «Когда-нибудь мы с тобой…», «Давай придумаем праздник…», «Тебе не холодно, солнышко?», «Мадам, вам кофе в постель или меня?».

Тебя, Арни, тебя. Я всегда хотела только тебя. Сперва ты не верил в это и становился таким несчастным, стоило мне только заговорить с кем-то другим. А потом вдруг поверил, и я увидела, как выглядит абсолютно счастливый человек. Может, этого счастья было слишком много и ты захотел чуть-чуть горечи? Ты не рассчитал, Арни. Ты не представлял, что ее окажется так много. Мы отравляем себя, хлебая эту горечь. Вот от этого я и хочу избавить тебя. Нас. Может, нам и не удастся снова вкусить манны небесной, но что-нибудь нам дадут взамен. Тебе. Мне.

А какую мы умели находить сладость… Та малина в заброшенном пионерском лагере, совсем одичавшая и оттого пьяняще сладкая, помнишь, какая она была крупная, ненастояще спелая? Мы забрели туда случайно, просто скитаясь в выходной день, которых у нас было не так много, по горам по долам. Оба к тому времени уже успели забыть, где находились летние пристанища нашего детства с постылыми утренними зарядками на мокрой от росы траве и долгожданными танцами перед отбоем.

«Я же был здесь! – кричал ты и метался по веранде с провалившимися досками. – Жил в какой-то из этих комнат… В этой? Черт, забыл! Тут у нас стоял теннисный стол, а там…» Потом ты поутих и оглядел все с грустью: «Вот что осталось от того лета…»

Теперь от всей нашей жизни осталось не больше: разбитые стекла, паутина на перилах, сорванные с петель двери. Это непригодно для существования человека. Мы никогда не сможем быть счастливы, даже если попытаемся восстановить уцелевшее. Все будет другим, Арни, совсем другим…

Но однажды тебя разбудит солнце. Ты просто откроешь глаза, и оно войдет в твою душу. В ней станет светло.

Может, и со мной произойдет то же самое. Этот свет не обязательно должен исходить от нового человека, от новой любви, может, ее и не будет. Ведь мы уже так много себя отдали друг другу, когда теперь накопится новое… Но какая-то радость обязательно появится в нашей жизни.

Ох, Арни… В моей душе сейчас звучит «Реквием». Если б эти слова услышал кто-то посторонний, они показались бы ему смешными. Но ты не будешь смеяться, я знаю, ведь ты все чувствуешь так же, как я. Может быть, тоже слышишь сейчас звенящие от тоски голоса. Они взлетают все выше, так высоко, где только одиночество… Я заставлю их утихнуть, иначе они сведут с ума нас обоих.

Я побаиваюсь, что вместо них зазвучит кларнет. Тот самый, голос которого почему-то напомнил тебе огоньки над болотом. Это было очень точно, хотя и не поддавалось объяснению. Но я тоже сразу увидела эти бледные огни. И то болото, которое, опасаюсь, способно затянуть нас. А может, и нет. Может, завтра ты проснешься, услышав срывающийся голос того пионерского горна, который все эти годы жил где-то в памяти, а теперь всплыл на поверхность через образовавшиеся пустоты. И все тебе станет в радость…

Когда-то мы надеялись, что такую утреннюю радость нам будет дарить наша собственная цветочная поляна возле дома, который мы собирались построить. И посадить вокруг маки… Они напоминали бы о Паустовском, которого, похоже, кроме нас с тобой, уже никто не читает, ведь он не писал детективы… Зимы в наших мечтах не было, даже осень не наступала, и маки круглый год полыхали веселой, с солнечной сердцевинкой, страстью.

Твои хризантемы я оставила возле того самого дубка, чтобы утром они не терзали меня вопросами. Дубок подрос, ведь прошло почти пятнадцать лет. За это время кончилась наша жизнь, а он еще даже не вступил в пору молодости. Ты бы проведал его, Арни. Только ведь теперь ты его не узнаешь…

Помнишь, у Лермонтова: «Но в мире новом друг друга они не узнали…»? У меня с детства было предчувствие, что эти стихи сыграют какую-то роль в моей жизни. Я помнила их наизусть уже лет в восемь. И вот сбылось. Завтра мы можем встретиться на улице и не заметить друг друга. Или взглянуть и не выделить из толпы. Это будет новый мир, Арни. Не потеряйся в нем.

Да! Напоследок – первая строчка тех самых стихов, вдруг ты забыл: «Они любили друг друга так долго и нежно…»

Прости, любимый. Нас больше нет…

Глава 5

– Еще есть любители зайчатины? – Арсений на ходу доедал бутерброд.

Чтобы позавтракать вместе со всеми, нужно было встать слишком рано, а он просыпался уже усталым.

Наташа насмешливо отозвалась из-за стойки:

– Накануне-то Нового года? Да полно! Ты просто нарасхват, неподражаемый наш Заяц!

Для убедительности она подняла пачку самодельных квитанций и постучала ими по руке, как делают в гангстерских фильмах, демонстрируя доллары.

– Я скоро срастусь с этим идиотским костюмом, – пожаловался Арсений и запихал в рот остаток хлеба.

Сбившийся веер замер у Наташи в руках:

– Ты же сам придумал этого Зайца…

– Значит, я вправе и придушить его. Так и сделаю, а то вся эта мелюзга совсем забудет, кто такой Дед Мороз. В магазинах одни Санта-Клаусы!

Он выхватил у нее заявки и вышел. Просеменив к окну, уставленному глиняными фигурками, Рема проследила, как сын сел в машину, и, не обернувшись, сказала:

– Тебе не показалось, что в последнее время он меня иначе как мамой не называет? И сам на «Арни» не откликается. Я как-то позвала его, а он и не понял, что к нему обращаюсь. Может, у него что со слухом?

Все вокруг ее глаз сморщилось тревогой, и Наташа подумала, что уже начинает уставать от этой новой для себя роли бессменного часового, который обязан рассеивать едва возникающие подозрения: «Лучше б я тоже ничего не знала. А Катя и не рассказала бы, если б я сама не полезла. И все равно… Слишком уж много она на меня свалила».

– Это имя придумала Катя. Может, Арни… Арсений и его вычеркнул из памяти вместе с нею?

Рема быстро закивала, соглашаясь с тем единственным, что могло ее успокоить, а Наташе показалось, будто у нее по-старушечьи затряслась голова. Она испугалась этого: «Почему мы все вдруг начали стареть?»

– Поскучнел он, как смирился. Весь запал из него ушел.

– Ну да, – вяло возразила Наташа, – много он наскакался бы с детьми без запала!

Она продолжала спорить больше с собой, себе же доказывая обратное лежавшему на поверхности, что заметил бы и незрячий: Арни действительно будто погас. Наташу не оставляло беспокойное желание наведаться в цветочный магазин и проверить, как там ее свояченица. Это слово уже утратило свой смысл, ведь Катя больше не была своей никому из них, и Наташа даже не была уверена, сохранилась ли она сама в ее измененной памяти или Арни их всех утянул за собой? Она попыталась представить Катю среди цветов и новогодних гирлянд, пышноволосую и красивую, как сама Флора.

– Нет, я должна к ней сходить, – неожиданно сказала Наташа вслух и с испугом уставилась на Рему.

– К кому? – поинтересовалась Рема почти безразлично, а не ответить почему-то было невозможно.

Проделав на запотевшей банке ломаную прозрачную дорожку, Наташа вздохнула:

– К Кате. Надо хотя бы узнать: как она там? Разве нет?

– Было б плохо, так пришла бы.

– Может, как раз и нет. Вы что, Катьку не знаете? Она из таких. Забьется в раковину и подохнет от тоски… Она ведь Рак по гороскопу. Они самые чувствительные…

Словно вынужденно сдаваясь, Рема пробормотала:

– Ну ладно… Сходи. Сейчас, что ли? Тогда Светку в зал пришли, заболталась совсем.

«Арни спит с ней, гад такой!» – Наташу так и подмывало сказать об этом Реме, но она подозревала, что Арсению тоже найдется, в чем ее уличить… Лучше уж не трогать этот злой клубок взаимных подозрений. Было противно только, что все это происходит в одной семье под одной крышей. Себе Наташа никогда такого не позволила бы.

– Кате-то не проговорись, – сказала Рема ей в спину.

– О чем?

– Знаешь ведь… Что он опять со Светкой… путается, по-другому и не скажешь.

– Так вы знаете? – У нее от страха пересохло во рту: «А что еще вы знаете?!»

– А то Светка у нас такая скрытница!

– Так это она проболталась, – выдохнула Наташа.

Если б ей удалось однажды заглянуть в мысли Ремы, она обнаружила бы еще много неожиданного. В них, как в большом доме, где открыты все двери, вместе жили все дорогие ей люди. Рема прислушивалась к тому, что они говорят, за каждым признавая право на свою правду. Может, тоном она и не одобряла того, что делает с ее сыном Катя, но в душе робко восхищалась этой женщиной, уважающей себя настолько, чтобы предпочесть страдание унижению.

Отпуская очередную порцию мороженого, она переключилась в мыслях на Светку. На холодные шарики полился абрикосовый сироп… Вот она – Светка. Кожа такая же белая, не теплая на вид и какая-то ватная, а волосы желтоватые. Против Кати – пугало огородное, иначе и не назовешь, а вот гляди-ка… Рема вздохнула: поди разбери этих мужчин! Хоть и сын, и любимец, а где уж его понять. Ради какой-то жалкой минуты радости (да и радости ли?) взял и пожертвовал… всем. Получается, всем.

Рема не пыталась дознаться, как это у них произошло. По ней, так все это всегда одинаково происходит… Задним числом она корила себя: видела ведь, к чему дело идет. Может, сам Арни не понимал… Скорее всего, и Катя не замечала. Даже Светка наверняка не могла знать: выйдет что или нет. А Рема все видела… Как то и дело ее младшая сноха, будто невзначай, оказывалась рядом с Арсением то в коридоре, то на кухне… Как всегда напрашивалась съездить с ним за продуктами… Как в любой маломальский праздник целовала его непременно в губы… И не оторвать ведь ее было, пока он сам не начинал смеяться. Вот и досмеялся… Когда они вместе уезжали на базу, Реме не требовалось слишком напрягаться, чтобы представить вечно раздвинутые Светкины колени, и левое, конечно, то и дело прижималось к руке Арни, лежавшей на рычаге скорости.

Светка все проделала с тщательностью: она цепляла петлю за петлю и вывязывала новый узор их жизни, которого никто, кроме нее, целиком не видел. Арни ужаснулся бы, если б только представил, что из всего этого получится. Может, у него и возникали мысли: «У всех ведь это бывает…» И они тешили Арни, вот он и забыл о том, что всю жизнь стремился быть не как все. Потому и Зайцем обрядился – далеко не каждый на это решился бы. Стоило ему уподобиться «всем», и он стал таким же, как эти самые «все»: несчастным и одиноким.

– Бабушка, – младшая внучка повисла у Ремы на руке, – смотри… Там опять та тетенька в зале. У которой нос как в мультиках рисуют… Вон она, под художником сидит.

Рема нашла взглядом тряпичную куклу в берете и с кистью.

«Верно. – Она рассмотрела сидевшую за столиком женщину и неожиданно встревожилась. – Чего это она к нам зачастила? Всегда берет коньяк и дорогой кофе. У нас одиночки – редкость… Детей у нее явно нет, может, и мужа не имеется… Разве сидела бы тут вечерами?»

У нее знакомо заныло сердце – еще одна охотница до Арни? Рема видела: ее мальчик с самого детства излучал свет, который приманивал женщин, но не властно, а ласково. И это еще сильнее кружило им голову… Даже когда он был ребенком, всем хотелось его потискать.

Продолжая зачерпывать скользкие шарики, раскрашивать их сиропом и посыпать орешками, Рема не забывала следить за странной посетительницей: «Точно Арни ждет!» Пригляделась: чашечка из-под кофе уже отставлена. Что ей нужно? Не в первый раз дожидается, но ни разу не окликнула его. А ведь ждет именно Арни, Славка уже пронесся через зал, она и внимания не обратила. Реме даже стало обидно: ее старший сын тоже получился что надо! Повыше и поздоровее Арсения. Рядом со Славкой все чувствовали себя защищенными…

И все же Рема не могла не признаться себе, что будь она женщиной, которой приходилось бы выбирать между братьями, вряд ли ей удалось бы заметить кого-нибудь, кроме Арни.

На самом деле Слава не остался незамеченным. Лиля взглянула на него вскользь и сразу поняла: брат. Она подумала о том, что природе как никому другому удается утонченная жестокость, когда по ее прихоти даже близнецы могут оказаться на разных уровнях обаяния. Какая-нибудь крошечная черточка, чуть иной рисунок губ… И один из двоих всегда будет вызывать лишь сочувствие.

У Арни был другой взгляд. Старший брат мог до изнеможения обливаться потом на тренажерах, но жизнь всегда будет удостаивать его лишь тем, что в родах называется последом. Выжимка интереса, в котором нет ни красок, ни деталей. Даже от своей жены, той самой, с большим смешливым ртом, Слава наверняка получал не больше – Лиля сразу подмечала такие вещи: Наташа смотрела на него взглядом сестры. Этот мужчина только казался большим, но он не мог заполнить всю душу целиком.

Вот у Кати в свое время душа от боли шла трещинами – до того переполнилась. И это Лиля тоже заметила сама. То, что сейчас она сидела в их кафе, похожая на холодный призрак среди живых, и безнадежно ждала, не появится ли Арсений, вовсе не означало, что она была неискренна, когда вызвалась помочь Кате. Тогда она и не знала его…

«Это было? – Ей было трудно думать и больно глотать, хотя она знала, что не больна, просто сигаретный дым становился все более горьким. – Зачем я полезла во все это? Ошибка миллионов: со мной этого не случится…»

Впервые она увидела Арни на той самой свадебной фотографии, которую Катя вручила ей с таким видом, будто отдавала ей своего мужа живьем. Но Лиля даже не улыбнулась, потому что чувствовала: здесь все всерьез. Она взглянула на снимок…

– Ты действительно хочешь его забыть? – Лиля даже не вспомнила, что уже узнавала это.

И не поверила ответу, уже решив про себя: сама бы – никогда… Справившись с собой, она сказала Кате:

– Ты очень красивая женщина. У тебя обязательно будет другая любовь. И скоро.

– Да, – безразлично проронила Катя.

На следующий день Лиля увидела в ее глазах пустоту. Это было именно то, чего Катя и хотела, но встречать ее взгляд теперь было страшно. Даже сталкиваясь в коридоре или в зале магазина, Лиля чувствовала исходящий от нее холод и торопилась пройти мимо, чтобы опередить страх, который распространялся от этой новой женщины, почти незнакомой Лиле. Больше всего ей хотелось уволить Катю и никогда больше не встречать, но Лиля заставила себя сделать все наоборот. Она приблизила Катю к себе.

Однажды она поняла, что должна наяву увидеть этого самого Арни. На снимке ему было не больше двадцати, с тех пор он мог растратить на пустяки частицы того света, который был в нем, и остаться ни с чем.

Когда Лиля впервые с опаской открыла дверь их кафе, взрыв хохота чуть не заставил ее пригнуться. Стараясь не стучать каблуками, она подобралась к залу и высунулась из-за мраморного угла. Серый Заяц, показавшийся ей громадным, скакал между столиками, выкрикивая загадки и отпуская шуточки – не особенно смешные, но дети просто повизгивали от смеха и то и дело сползали со стульев на пол.

«Он лучше меня знает, что им нужно», – без ревности признала она, уже решив, что это и есть Арни.

С тех пор как ее собственный сын вырос, Лиля не имела дела с маленькими детьми и успела подзабыть, насколько их чувство юмора отличается от взрослого. Ее удивило только, откуда это знает Арни, ведь у них с Катей не было детей, это она давно знала. «Он чувствует», – Лиля легко поверила себе, ведь и сама чаще доверяла своим ощущениям мира, чем знаниям.

Не осмелившись мешать, Лиля тихонько вышла из кафе и решила подождать во дворике, пока и Арни снимет маску. Торопиться теперь было незачем, Катя неплохо справлялась и без нее.

«Она стала такая собранная. – Лиля поняла, что немного жалеет об этом. – Чем она занималась в этом кафе? Неужели тоже кем-нибудь наряжалась?»

Арни она узнала сразу, хотя в его глазах и в самом деле больше не было того счастливого света, как Лиля и опасалась. Нельзя сказать, что он исчез вообще, но теперь он был направлен внутрь. «Свет стал лунным». – Она засмотрелась, выпустив хвостик последней мысли.

Арни ее не замечал. Он сел на один из ящиков, выставленных наружу, и опустил голову. Волосы у него были темными, если б удалось подобраться поближе, она различила бы седые волоски. Светловолосым дольше удается скрывать от мира свои страдания. У самой Лили волосы были будто покрыты цветочной пыльцой, и она знала, что благодаря им и своему девчоночьему носу выглядит молодо. Может, еще моложе Кати…

Она боялась пошевелиться, ведь Арни мог поднять голову и – не увидеть ее. Это сразу лишило бы смысла все, что Лиля еще только собиралась сделать. Впрочем, плана действий у нее в тот момент не было. А что было, Лиля и сама не понимала. Она, с юности овладевшая тайнами разных «приворотов», чувствовала себя так, словно сама попала в сети чужой магии, просто выпавшие из тяжелого мешка за спиной, который Арсений таскал сам не понимая зачем. Может, теперь ему стало чуточку легче…

Ее тянуло к Арни еще и потому, что Лиля своими глазами видела, какого накала страсть он может вызвать. И думала: если подобное бывает в жизни, глупо провести время на этом свете, ни с чем таким даже не соприкоснувшись. Она понимала: в ней может оказаться недостаточно душевных сил, чтобы взрастить такую любовь, но Лиля не могла не попытаться хотя бы раз войти в эту воду, которая для Кати оказалась одновременно живой и мертвой.

У нее в багаже накопились десятки вариаций на тему «Как к нему подойти», но на Лилин слух любая звучала или фальшиво, или просто неинтересно. И она продолжала, словно пасьянс, раскладывать новые фантазии. Правда, когда возвращалась домой и погружалась в обаяние вещей, которые тщательно подбирала годами, ей требовалось значительное усилие, чтобы представить, как сюда впишется Арни. Здесь, конечно, появлялись мужчины, но Лиля никого не примеряла к своей комнате, составляющей ее мир. Она не особенно нуждалась в других людях, ей вполне хватало тех, с кем они вместе работали, сближаясь на расстояние рукопожатия, и кто появлялся на экране телевизора.

Еще были письма от сына, по которым Лиля скучала больше, чем по нему самому… Мишка вырос ворчливым и часто упрекал мать в том, что они развелись с отцом и разменяли квартиру, из-за чего мальчик лишился отдельной комнаты. Теперь он учился в Москве, и Лиля думала о нем со спокойной гордостью. Ей становилось как-то не по себе, только когда она замечала, какими глазами смотрит на Арсения его мать.

Она и себя ловила на том, что следит за ним с тем же замиранием. И физически чувствовала, как постепенно наполняется прозрачными слепками голоса, разных движений, смеха, всегда немного смущенного. Ничего не стоило с помощью магии создать подделку и утешиться ею, но она не хотела даже думать об этом. Лиле и без того казалось, что вся ее жизнь до сих пор была не более чем удачно сделанной фальшивкой. Даже ее материнские чувства удостоились бы, пожалуй, только самой низкой пробы. Она сама признавала это и с отвращением отвергала любой путь Арни к ней, кроме его собственного желания.

А его не было. Он ее даже не замечал. Все радости, принесенные этой странной любовью, были иллюзорны. Но для Лили все было внове: как пугливая, но любопытная ученица, она вступала в мир воображения, в который к ее годам большинство женщин уже забывает дорогу. От большинства Лиля отличалась тем, что не боялась страданий, незнакомых ей, и потому ее фантазии не были однообразно-радостными. Она носилась вместе с Арни и за ним по векам и странам, легко тасуя имена и титулы, но он не становился ближе ни в бархате, ни в солдатском мундире.

Однажды она заметила, что с каждым разом все труднее становится пережить новое – то же самое! – разочарование. Как будто внутри ее открывалась иная глубина… С приходом зимы страдание заполнило ее уже настолько, что начало казаться самым что ни на есть настоящим. Она испугалась всерьез: «А я сумею от этого избавиться?» И затосковала: «А если избавлюсь, мне опять оставаться ни с чем?»

Не подозревая о том, Арни подарил ей весь мир в двух измерениях. Географическая завершенность круглой планеты и временная глубина обживались Лилей стремительно.

…Она бежала за Арни – ее Арни! – по деревянному мосту, который подрагивал от неуверенности в самом себе. Успевая подумать о том, что в любой момент какая-нибудь из досок может подломиться у нее под ногой, Лиля не осторожничала, ведь Арни уходил. Ей всегда виделось одно и то же: он уходил. Менялись одежды и возникали дома, построенные другими поколениями, но Арни ни разу не повернул назад. Даже не оглянулся…

Мост закончился наклонной доской, которая качалась так отчаянно, будто хотела подбросить Лилю к небесам. Она легко сбежала по ней, и под ногами оказалась мягкая от травы земля. Босые ноги заскользили по влажным стеблям: «Еще роса не высохла… Куда же он?!»

Его белая рубашка уже мелькала между деревьями. Они собрались тут все вместе, не деля участки владений: сосны, березы, рябины, лиственницы… Стояли тесно, держась друг за друга ветвями. Лиля знала, что это неспроста: они пытаются защитить Арни, укрыть его… От кого?! Она не причинит ему зла! Если кое-что она и сделала против его воли, так только для того, чтоб ему же стало легче.

Прошлогодние листья, бурые, разбухшие в одну чавкающую кашицу, пытались затянуть ее ноги, удержать. А там, где шел Арни (ей было видно!), земля была упругой и молодой. Никакой прелой листвы…

«Все против меня». Ее душила эта мысль, выжимая слезы, но перехватывая голос у самого истока. Она не могла окликнуть Арни, сказать, что не нужно бежать от нее. Кто, кроме нее, поможет ему?

Ее сильно повело вперед оттого, что правая нога провалилась в снег. В снег? Откуда он взялся, этот снег? Ну как же в Сибири без снега… Даже здесь, разжалованный и сосланный на вечное поселение, он не хочет ее видеть. Иначе зачем бы ему пробираться через отяжелевший от снега лес, чертыхаясь обветренными губами?

Арни и сам отяжелел здесь, совсем не от овчинного тулупа и высоких валенок, которые делали его неузнаваемым. Лиля знала, что это случилось с ним от невидимой другим печали, затвердевшей так, будто прошли столетия с того дня, как он разлучился со своей жизнью…

«Кто знает, а может, и прошли», – Лиля с удивлением оглядывала сугробы, которые только что были глубокими и очищенными ее воображением. В том, что ей виделось, все было более ярким и выпуклым, оно казалось живым настолько, что Лиле хотелось понять: придумывает ли она эти разрозненные фрагменты или они вспоминаются ей, как и подумалось, через столетия?

Ни в том, ни в другом случае особенно радоваться было нечему, ведь одно оставалось неизменным, как уже другая музыкальная тема, допускающая вариации: Арни ее не любил.

«Нечего мне делать в его кафе», – выносила она приговор и приходила снова, упиваясь своей горькой радостью. Арни ее не замечал. Если он и появлялся в зале, то проходил торопливо, чаще всего не поднимая глаз. Она же чувствовала себя школьницей, подкарауливающей мальчика из параллельного класса, хотя заранее известно, что он опять пробежит мимо, увлекаемый зовом юности, который прекрасен настолько, что вкрапления других голосов и распознавать не хочется…

Вот только звуковой поток, что звал Арсения за собой, не был таким уж веселым. Время от времени в нем еще воскресал прежний Арни, не окунувшийся в Лету. Особенно когда дети тормошили Зайца. Они и знать ничего не хотели о смерти при жизни. Что за глупость?!

…Открыв дверь квартиры, Лиля прислушалась к настороженной тишине. Теперь она каждый раз ждала, что ее нарушит чей-то голос… Ненавидела это ожидание и не могла объяснить его, но и справиться с ним не могла.

«Печальная комната, – поняла она, оглядев слившиеся в одно, цепляющиеся друг за друга предметы. – Одинокая и печальная… Ему не станет здесь веселее…»

Глава 6

Уже на улице, когда декабрь набросился на нее со всей своей убийственной страстью, Наташа подумала: вместо того, чтоб тащиться пешком, было бы забавно попросить Арсения подвезти ее и полюбоваться, как он прореагирует. Если вообще прореагирует…

Вдруг вспомнилось, как впервые она заподозрила: случилось. Хорошо, что в тот момент они оказались вдвоем… Арсений пихал в себя завтрак с неохотой и остался за столом в одиночестве, а Наташа убирала посуду. Он положил вилку и повертел обручальное кольцо: «Откуда оно взялось? Не поверишь! Не могу вспомнить…» Его усмешка показалась ей испуганной, как у больного, выясняющего свой диагноз, который, может, лучше и не знать… Наташа осторожно солгала, готовая все обратить в шутку: «Да ты же вчера его нашел вон под тем столиком!» У него напряглось лицо: «Вчера?» Все больше вдохновляясь, Наташа продолжила, не забывая следить за любой переменой в его взгляде: «Может, это кто-то так подарок подбросил?» Если б Арни рассмеялся, хотя бы про себя, она успела бы это заметить. Но было похоже, будто он говорил всерьез.

Наташа следила, как тает белая полоска на его безымянном пальце – последнее, что осталось в нем от Кати. Почему-то Арни не удивлялся, как могла она образоваться за один вечер… Когда вся кожа стала ровного цвета, Наташа сказала себе: «Ну вот… Теперь все». И это ее не обрадовало.

Это было уже несколько месяцев назад, и сейчас она не понимала, откуда взялось теплое подрагивание у сердца, обещавшее что-то необыкновенное… Не относящееся к ней напрямую, но все же настолько важное, что она готова была бежать по морозу, даже не зная, вспомнят ли ее.

С завистью покосившись на театральные ступени, Наташа прошла мимо фонтана, на зиму закованного в металлические доспехи, и повернула к цветочному магазину. Навстречу попадались люди без лиц – все закрывались рукавицами или шарфами… Это показалось Наташе страшным, и захотелось побежать, но она лишь ускорила шаг.

Как было принято в детстве, она сперва заглянула внутрь через витрину. Показалось – будто в разлом земного шара: по ту сторону стекла были тропики и вызывающе яркая зелень любовалась сама собой. В лицо Наташе смотрела маленькая пальма, ствол которой был словно утеплен войлоком. Почему-то именно эти лохмы хотелось потрогать…

Она поискала глазами Катю, но в зале работала другая девушка.

«Может, она ушла отсюда? Или уволили. Я даже не выяснила: на нее-то подействовало это колдовство или нет? А вдруг она не забыла?!» – Ей стало еще холоднее от этой мысли, и Наташа ворвалась внутрь с таким видом, будто совершала налет на беззащитный магазин.

– У вас есть зеленые хризантемы? – спросила она и удивилась тому, как это пришло ей в голову.

Личико продавщицы было таким розовым, что вопрос о чем-то другого цвета сам собой становился неуместным.

– У вас работает Катя Климова. Она большой специалист по этим цветам.

– Екатерина Павловна? Менеджер торгового зала?

– Ах, менеджер?!

– Пригласить?

«У меня сейчас скулы сведет от твоей вежливости». – Наташа лихим жестом расстегнула дубленку и ласково пропела:

– Да, будьте добры!

Она прошлась среди тропических зарослей и подумала: «Я дико выгляжу. Тут надо расхаживать в бикини или совсем без всего! Тогда покупателей будет – не протолкнешься».

– Наташа?

Еще не сообразив, что делает (ведь не собиралась же!), она подбежала к Кате и обхватила ее толстыми овчинными рукавами, рискуя смять натуральный шелк.

– Ты меня помнишь?

– Ну конечно. – Катя улыбалась, но глаза у нее стали удивленными. – Столько лет вместе работали…

– Работали? Ну да…

Отступив наконец, Наташа пристально всмотрелась в ее правильное лицо, силясь понять, разыгрывают ее или нет.

– Мне сказали, ты ищешь зеленые хризантемы. Я видела их на ярмарке, но к нам такой товар не поступал.

«Товар…» – Наташе стало страшновато.

– Я попробую позвонить в один магазин…

– Да нет, – отмахнулась Наташа. – Таскаться по морозу… А ты как… живешь? Не замужем?

Задев волосами вьюнок, Катя рассмеялась:

– Так ты пронюхала, признавайся!

– Что это я пронюхала? – она насторожилась.

– Что я выхожу замуж.

«О боже!» – Наташу охватил такой ужас, будто истекали последние минуты до взрыва, а она не представляла, как спасти древний красивый город.

– Ты… За кого? Катя, подумай, что ты делаешь?!

– В каком смысле? Да что с тобой? – Катя то хмурилась, то пытливо заглядывала ей в глаза. – Ты знаешь его?

– Кого?

– Бориса, конечно. Бориса Тимьянова.

– Откуда? Откуда мне его знать?

– А что же тогда… – Не договорив, Катя вытащила электронную записную книжку: – Давай мы все же позвоним в тот магазин. Он, кстати, совсем недалеко. Зеленые хризантемы, надо же… Как ты это придумала?

– Не я. Это Арни. Это он придумал.

– Арни? Твой друг – иностранец?

– Скорее, он с другой планеты…

– Понятно, – сказала Катя. – Наверное, ты его очень любишь, если тебе так кажется.

– А тебе? – впилась в нее Наташа. – Твой Борис не с другой планеты? У тебя нет такого ощущения?

– Борис? – Катя улыбнулась. – Нет. Не думаю.

У Наташи мелькнула шальная мысль:

– А хочешь, я познакомлю тебя с Арни? Если ты не так уж влюблена в своего Бориса, то, может, лучше бы сравнить перед свадьбой? Увидеть других. Чтобы не ошибиться!

Отложив телефон, Катя повела плечами так, будто пыталась от чего-то освободиться.

– О чем ты говоришь? Я столько лет была совсем одна…

«Да не была ты одна!» – едва не крикнула Наташа.

– Где они были, эти другие? Наташа, ты так давно замужем… Ты уже не помнишь, что такое одиночество. Но я не могу об этом так – на ходу, – оборвала она себя.

– А пойдем к тебе? – Едва проклюнувшаяся идея начала так стремительно обрастать деталями, что ее стало подтрясывать. – Давай устроим такой «мини-девичник» перед свадьбой? Ты и я.

– Ты и я… – Катя прислушалась к чему-то внутри.

– Да! Возьмем шампанского, конфет – Новый год все-таки! – Она уже тянула Катю. – Ты можешь отпроситься?

Растерянность все еще заставляла Катю медлить.

– Я оденусь… Подождешь? – В ее тоне слышался совсем другой вопрос: «Может, уберешься восвояси?»

– Конечно-конечно! А можно я пока позвоню?

– Да, пожалуйста.

Ей показалось, что Катя вздохнула, но мать двоих детей таким безобидным приемом не проймешь… Наташа только сочувственно усмехнулась ей вслед и схватилась за трубку, еще теплую от Катиных пальцев.

– Арсений! – позвала она почти шепотом.

Но он услышал и знакомо откликнулся:

– Привет, акула бизнеса! Решила добить? Сколько еще?

– Одна. Срочная! Через час – как штык! – На всякий случай понизив голос, она по памяти назвала их старый адрес. – Приезжай. И… ты меня слышишь?

– Да, слышу! Я записывал.

– Записывал? Ну конечно… Ничему не удивляйся, ладно?

– Ты напугала меня до смерти, – буркнул он.

Она оглянулась. Кати все не было, а продавщица больше не следила за ней. Наташа стояла посреди искусственно созданного Эдема и чувствовала, что заблудилась в чужом саду. Это был заколдованный сад, где пропадали воспоминания. Здесь царил Сегодняшний День. И в изобилии было все, кроме любви. Кажется, тут даже не знали такого слова.

«А я-то знаю его?» – Ей захотелось присесть и затеряться среди зелени. Заглянуть в себя – еще не постаревшую, но уже уставшую. Пока не отчаявшуюся, но уже переставшую ждать. Чего ждать? У нее все было. Все, что должно быть в райском саду. С чего она взяла, что тут должна быть еще и любовь?

– Ну что, пойдем?

Наташе показалось, что за эти уходящие вглубь минуты она забыла Катин голос. Забыла, как она красива…

– Наташа, у тебя все в порядке?

– Все в порядке, – машинально повторила она и протянула телефон. – Я просто не могу придумать, как тебе сказать, что… Это так банально, что язык не поворачивается! Но все же… Зачем нужно выходить замуж без любви?

Ничуть не рассердившись, Катя негромко напомнила:

– Мне тридцать пять лет. И я впервые выхожу замуж. Наташа, о какой любви ты говоришь?

– Вот именно! Если ты не выходила замуж до сих пор, зачем сейчас-то?! Раз и не по любви? Ты же никогда не гналась за богатством, вспомни!

– Он не так уж и богат…

– Тем более! Что тогда изменится в твоей жизни?

Катя улыбнулась:

– У меня будет ребенок.

– Что?! – Она задохнулась.

– Пойдем, – что-то сказав продавщице, Катя вышла первой.

Догнав ее на улице, Наташа прокричала, глотая холодный воздух, которого не хватало:

– Что ты сказала? Ты беременна?

– У него есть ребенок. Дочь. Жена Бориса погибла этим летом. Девочке уже восемь лет.

Катя умолчала о том, что ухватилась за эту девочку, чтобы избавиться от страха, подкарауливающего ее повсюду. Она все время ловила себя на том, что пытается с кем-то заговорить. Любую мелочь Катя порывалась рассказать кому-то – несуществующему, не имеющему ничего общего ни с кем из тех людей, которые не то чтобы окружали ее, но вращались где-то рядом. Катя понимала: это попытки заговорить с пустотой, и пугалась их. Самым надежным ей показалось заполнить кем-то эту пустоту…

«Почему же они с Арни не взяли ребенка?» – Наташа закрыла рот варежкой. Ворсинки сразу прилипли к влажным губам, которые она облизывала от волнения, и пришлось стаскивать рукавицу, чтобы вытереть губы.

– У меня есть шампанское, – сказала Катя. – Зачем нам по морозу бегать? Пойдем прямо ко мне, здесь рядом.

Они быстро пересекли проспект, почти не разговаривая на ходу, губы немели от холода. Возле «Пиццерии» на углу, где раньше была «Булочная», куда Наташа еще в детстве бегала за хлебом, Катя замедлила шаг. Внутри был желтоватый теплый воздух и люди не выглядели такими съежившимися и молчаливыми, как они.

По неосвещенной лестнице они поднялись на ощупь, и Катя долго скребла ключом, прежде чем попала им в скважину. У Наташи закопошились опасения: «А как же Арни найдет квартиру? Еще плюнет на все…»

Когда они оказались внутри, она стащила рукавицы:

– У тебя лампочка найдется? Давай я вкручу, что ж так мучиться! Еще ногу сломаешь.

Катя смиренно открыла кладовку. «Она решила стоически перенести мое присутствие». – В горле у Наташи копошился смех, но пока ей еще удавалось его сглатывать.

Выбрав лампочку на сорок ватт («Наверняка еще Арни запас сделал!»), она схватила табурет и выскочила в подъезд. Она поняла бы, если б Катя захлопнула за ней дверь, пожертвовав табуретом. Но щелчка так и не раздалось.

Когда стало светло, Наташа нашла взглядом почтовый ящик на нижней площадке. Сюда она бросила конверт с паспортом, и Катя, наверное, решила, что потеряла его, а какой-то добрый человек принес по адресу и даже не потребовал вознаграждения.

«Я – добрый человек!» – Наташа никогда так о себе не думала, и ей опять стало смешно.

– Сделаю бутерброды, – сказала Катя, когда она вернулась. – Перекусим, а то на голодный желудок…

– А водки у тебя нет?

– Вообще-то есть… Ты хочешь водки?

– А ты разве не хочешь?

Ее тянуло крикнуть: «Ну не корчи ты из себя такую утонченную леди! Уж я-то помню, как вы с Арни могли наклюкаться на пару и чуть не по столам прыгали. Жаль… Правда жаль. Было весело».

– А давай! – неожиданно решилась Катя и сразу ожила.

Они быстренько «настрогали», как говорил Слава, бутербродов и уселись в комнате, уже довольные предвкушением. Придерживаясь взятой на себя роли тайного тамады на некой мистической свадьбе, Наташа откупорила бутылку и сразу наполнила до краев. До прихода Арни оставалось минут двадцать.

– За счастье – до дна! – предупредила она.

– За счастье…

Это прозвучало полувопросом, но ответа Катя вроде и не ждала. Они улыбнулись друг другу – каждая со своим значением – и выпили, отведя глаза.

– Ну вот. – Катя поежилась. – Ты все там же?

– Да-да! – весело закивала Наташа, обрадовавшись тому, что хмелеет. – Все там же, с тем же мужем.

Шпротина легко скользнула в Катины губы. «Внутри нее живут зеленые хризантемы, – дурачась, подумала Наташа. – Они похожи на водоросли. Шпротинке будет там хорошо…»

– Скажи мне, – она налила водки и придвинулась к Кате, – каково это – чувствовать себя свободной? Что ты ощущала? До Бориса, я имею в виду. Легкость? Радость? Что?

– Ничего, – коротко ответила Катя.

– Что значит – ничего?

– О какой легкости ты говоришь? Я была одна. Ты не представляешь, что это такое! Я даже не могу толком вспомнить эти годы. С кем-то ведь я встречалась, куда-то ходила… А кажется, будто я спала… Как Мертвая царевна. На самом деле не мертвая, но и не живая.

– И Борис разбудил поцелуем…

Катина улыбка родилась от чего-то приятного, в ней не было горечи. Она весело призналась:

– Разбудила меня его дочка. Ты б ее видела! Сама за цветами пришла, представляешь? К первому сентября.

– А что же…

– У него много работы. Он главный менеджер по продажам на… на одном известном предприятии.

– Тоже менеджер?

Наташе стало скучно: «Скорей бы Арни пришел…»

– Ты торопишься? Все на часы смотришь…

– Я? Нет, что ты! – испугалась Наташа. – У меня просто предчувствие… Все кажется, будто сейчас что-то произойдет. Замечательное! Все же смена эпох…

Опять придвинувшись к столику, Катя подняла рюмку:

– Ничего не произойдет. Всегда этого ждешь под Новый год, и никогда ничего не происходит.

Звонок протестом ворвался в их разговор.

– Вот! Я же говорила! – вскрикнула Наташа.

Так и не успев выпить, Катя отставила рюмку:

– Что ты кричишь? Это, наверное, Борис пришел.

– А он должен прийти? – ужаснулась Наташа.

С неестественной собранностью Катя вышла в прихожую и смело открыла дверь. Внутри у Наташи все замерло, кажется, даже кровь на секунду остановилась: «Ну?!»

– Вы, наверное, ошиблись этажом, – Катя рассмеялась. – Мальчик живет на третьем. Вас его родители пригласили?

– Я… Я не знаю…

Наташе показалось, что это сказал не Арсений. Разве это его голос? Любопытство погнало ее к двери.

– Ты! А где ж поздравление?

– Да. – Он посмотрел на нее как на чужую.

Катя взглянула через плечо с веселым недоумением:

– Оказывается, у тебя есть знакомые зайцы?

– Это Арсений, – буркнула она, уже начиная злиться на Арни: ну что он встал столбом?!

Отступив, Катя не очень уверенно сказала:

– Проходите. Наташа не представила… Меня зовут Катя.

Он стащил заячью голову, как снимают шапку, и, заметно задержав дыхание, шагнул через порог.

– Ага, – насмешливо протянула Катя. – Новый год с человеческим лицом.

– Ты собираешься поздравлять или нет? – прошипела Наташа. – Зачем, думаешь, тебя позвали?

– Чтоб соблюсти традицию, – ответила за него Катя. – Когда пьют водку, должно быть трое. Зайцы нынче пьют водку?

– Нет, – неожиданно ответил Арни.

«Я сейчас убью его! – чуть не взвыла Наташа. – Ради чего я старалась?!» Ее злость так и рванулась к нему. Арни потер лоб, на секунду став тем обиженным ребенком, которого она в нем любила.

– У меня и так что-то с головой…

– Это заметно! – не удержалась Наташа.

Но Катино лицо сразу стало строгим:

– Подожди. Это совсем не смешно. А что у вас с головой? Я, правда, училась в медицинском тысячу лет назад, но вдруг что-то вспомню? Вы пройдите все-таки…

Забыв о том, как жаждет расправы, Наташа уставилась на нее: «Она не помнит его! Так спокойна…» Об Арни нельзя было сказать того же, с ним явно что-то происходило…

– Ничего, если я сниму этот дурацкий костюм? – Заметив, как у Кати расширились глаза, Арни добавил: – Я под ним не голый, не бойтесь.

– Вы этим и зарабатываете на жизнь?

У Арсения дернулись губы, и к лицу прилила, кажется, вся кровь, что была в нем.

– Вообще-то я инженер, – пробормотал он.

«Когда ты этим гордился?» – подумала Наташа с некоторым презрением и напористо произнесла:

– Это достойное ремесло – устраивать людям праздники.

– Наверное. Снимайте же костюм. Действительно как-то нелепо сидеть за столом с Зайцем.

«Без Арни она превратилась в огрызок сухаря, – подумала Наташа с тоской. – Это он разжигал в ней огонь…»

Неуклюже выбравшись из комбинезона, Арсений повесил его на крючок в прихожей. Он остался в черных джинсах и синей футболке, похожий на студента, у которого не хватило денег уехать на Новый год домой и он вынужден прибиться к чужой компании. Только мельком взглянув на него, Катя вернулась к столику и достала третью рюмку.

– Может, решитесь? Забавно… На «мальчишниках» прячут девчонку в торте, а у нас будет мальчик.

Арсений наконец смог заговорить:

– Так это «девичник»? Тогда надо сказать тост…

– Погодите с тостом, – опомнилась Катя. – Мы же хотели разобраться с вашей головой! Что вас беспокоит?

«Ну давай! Посмотри в его глаза, да повнимательнее… Неужели ты ничего в них не видишь?» – От напряжения у Наташи уже сошлись лопатки, а Катино лицо оставалось таким же заботливо-спокойным.

– Да ерунда какая-то, – отозвался он небрежно. – Как будто сцену из фильма увидел… Или из чьей-то жизни…

Наташа подалась к нему:

– Может, из твоей?

– Да нет. Со мной такого не происходило. К сожалению.

– А вдруг ты забыл?

– Ты же понятия не имеешь, что там было, – рассердился он. – Такое, знаешь ли, не забудешь…

– Тогда… может, это еще случится?

Арсений посмотрел на нее как на приставучего ребенка:

– Такого вообще не бывает.

– Ты не спишь? – позвала она, не обернувшись. – Давай когда-нибудь поселимся здесь… Хотя бы в старости, когда денег накопим. Давай купим маленький домик. Не так высоко, как этот, мы ведь будем уже старенькими.

– Ста-а-инькая стаюшка, – протянул он дребезжащим голоском.

– Никуда от этого не денешься… Так вот, давай наш домик будет ниже по склону, но чтобы видно было и город, и море. Слушай, я просто пьянею от этих запахов!

– Вот и хорошо! Пьяненькая ты заводная. Иди ко мне.

– Нет, это ты вставай.

Она подвинулась, чтобы дать ему место у окна веранды:

– Ты послушай… Это и есть «музыка ночи». Раньше я не понимала, о чем идет речь. Мне казалось, это метафора. А здесь целый оркестр! Просто дух захватывает…

– Эй, – встревожился он и, сжав ладонями ее голову, повернул к себе. – Сердце не замирает? Помнишь, ты говорила, что оно проваливается куда-то, как на качелях?

Она солгала, глядя ему в глаза:

– Нет, давно уже не было. Да ты не волнуйся, разве в раю может случиться что-то плохое? Спасибо тебе…

– Сдается мне, это была твоя идея.

– Но ты заработал. Ты оббегал весь город.

– Почему родители никогда не возили тебя к морю? У них же были средства.

– Были. Но папа считал это баловством. У меня же было спартанское воспитание. Зимой и летом подъем в семь утра, зарядка, обливание. Я так боялась этого обливания, это у меня от страха сердце и начало замирать.

– Так все же замирает?!

– Нет. Сейчас нет. Правда! Не смотри на меня волком… Может, к морю пройдемся? Еще же не поздно.

– Смотри, если ты не устала.

– Нисколько! Ты же знаешь, стоит мне чуть-чуть полежать, и все проходит. А я уже полежала.

Сжав ее локоть, он строго сказал:

– Вернемся домой, пойдем к кардиологу.

– Нет, – заныла она. – Я ненавижу эти больницы! Ты не видел, где мои сандалии?

Грохнувшись на колени, он вытащил их из-под кровати и по-собачьи часто задышал. Она засмеялась:

– Хвост не шевелится!

– Отвалился потому что. – Он с кряхтением сел на пол. – Давай ногу. Как ты ничего не натираешь без носков?

– Хороша бы я была в носках!

– Тетя Маня с Дерибасовской. Нормально.

Она вскользь шлепнула его по макушке:

– Я тебе дам тетю Маню!

– Готово! – Выпрямившись, он обеими руками убрал с лица ее волосы. – Вот так… Обожаю твою гриву, но иногда мне хочется тебя обрить, чтоб лицо не закрывала.

Она лукаво наклонила голову:

– Зачем?

– Низачем. Просто твое лицо – это единственное, что я хочу видеть всегда. Каждую секунду.

…С веранды, которую они снимали, был отдельный выход. Они на цыпочках выбрались во двор, где в одиночестве бродил печальный дог с обвисшими ушами. Радостно ткнувшись носом в живот каждому, пес пропустил их к калитке, которая тяжело громыхала и скрипела, как ворота средневекового замка. Закрывая за собой, он корчил страшные рожи, и ей становилось смешно. Рассмешить ее было несложно, она только и ждала повода. Этот смех рождался не из пустоты, как часто бывает, а из готовности добавить миру веселой энергии. Она была из тех странных людей, которые верят, будто могут что-то значить даже в масштабах Вселенной. Иногда им это действительно удается.

О Вселенной вспоминалось, стоило им выйти из двора, затянутого, как навесом, виноградным вьюнком. Небо неслось на них – преувеличенно-звездное, чернильное, огромное до того, что привыкнуть к этому оказалось невозможно. Они жили здесь уже вторую неделю, а небо каждый вечер заставало их врасплох.

Узкая тропинка легко соскальзывала к морю, и приходилось бороться с собственным телом, чтобы не побежать. Они уже много раз ходили этим путем между перезревшими шелковицами, легкомысленными магнолиями и оцепеневшими в неведомой скорби кипарисами, но не уставали удивляться, до чего же другим все становится ночью. Мир был похожим на себя, но будто лишь созданным по образу и подобию дневного.

И в них самих от этой звучной темноты проступало нечто новое, начинало светиться, как фосфор, незаметный на свету. А впереди уже проявлялось море, сначала звуком, который еще и не слышался, но угадывался. Потом улавливалось его дыхание, всегда возбужденное, хотя и прохладное, но обещавшее даже не много – все. И это было одно из тех обещаний, в которые веришь.

Когда оно увиделось еще на спуске, у нее, как от внезапной встречи со старой любовью, сердце провалилось во что-то сладостное, не имеющее связи ни с временем, в котором они жили, ни с местом, где находились. Врачи называли болезнью эту способность ее сердца ускользать от реальности, но сама она считала это такой же присущей только ей особенностью, как умение рассказывать истории. Людям нравилось ее слушать, а ей нравилось хоть ненадолго нарушать монотонность их жизни, сбивать с ритма, подобно тому, как это делало ее сердце.

Может, это объяснялось тем, что в крови у нее всегда звучал джаз. С тех неразборчиво запомнившихся лет, когда дедушка впервые включил при ней запись Армстронга. Она прислушалась потому, что эта музыка ничуть не походила на ту, что звучала по радио. В этих ритмах была непредсказуемость, которая и придает жизни остроту.

Это заворожило ее, как затягивали сказки, в которых может случиться все что угодно. Из гребня вырастает густой лес… Брошенный платочек способен развернуться морем… Тогда она только воображала его, а теперь видела наяву уже не первый день, но море каждый раз застигало ее врасплох, и с языка готово было сорваться имя Бога, который только и мог создать эту красоту.

Ей хотелось встать на колени, но она, конечно, ни разу не поступила так, хоть вблизи от него и утрачивала всю свою насмешливость. Просто были вещи, которые она не умела делать напоказ, и молитва была первой в этом ряду.

Но хоть она не ходила в церковь, ей хотелось обвенчаться с тем, кто по общепринятым законам уже был ее мужем, но почему-то ей не под силу было на этом успокоиться. Противоречие сознавалось ею, но не удивляло. На ее взгляд, мир как раз на противоречиях и держался, ими и был интересен. Все античеловечные движения строились на стремлении стереть эти противоречия.

В такое время они почти не разговаривали друг с другом. Не потому, что так уж трепетно оберегали тишину ночи, которая и без того не была полной, просто им и так было хорошо. Взаимопроникновение уже не могло стать глубже от каких бы то ни было слов.

Краем глаза он посматривал, как она пошла, когда спуск закончился: чуть подавшись вперед, будто стремилась опередить саму себя. Он знал, что стоит ей долететь до берега – и она замрет у самой воды. И долго будет стоять не шевелясь, всматриваясь во что-то недостижимое – прячущееся то ли за горизонтом, то ли внутри нее. И ему останется только ждать, когда она вернется к нему.

Эти внезапные переходы от неудержимого порыва к созерцательности изумляли его и вызывали восхищение. Оно было теплое и живое, как ребенок, которого он пытался выносить за нее. Порой он думал, что эта любовь была врожденной, подобно способности видеть. И знал: отними у него эту любовь, и он почувствует, будто у него обкорнали душу. Наверное, он не умер бы, выживают же люди, потерявшие зрение, но мир погас бы для него.

Она вдруг спросила:

– Куда чайки прячутся на ночь?

– Не знаю. Предлагаешь поискать?

– Наверное, у них есть гнезда.

Он понял, что она опять подумала о детях, которых у них не было. У него получалось уводить ее от этих мыслей, но как освободить от них совсем, он не знал. Для этого пришлось бы изуродовать весь мир, потому что все красивое отражалось в ней болью: «Я никогда не покажу этого моему ребенку». Сам он не умел страдать так отвлеченно, его чувства всегда были привязаны к кому-то реально существующему. То, что они так по-разному относились к одному и тому же, он объяснял только различием их природного естества. Ему и в голову не приходило, что ее мука поддерживается еще и страхом потерять его. Для него одно никак не было связано с другим.

– Может, мы зря пришли сюда? – с сомнением спросил он. – У моря грустный запах.

Она возразила:

– Но это грусть, от которой становится легче. Как от музыки. Разве не так?

– «Печалиться давайте, давайте, давайте!»

– Тебе не нравится эта песня?

– Нравится. Хотя мне за это немного стыдно. Я как-то читал, что это одна из самых пошлых песен…

Тряхнув волосами, она убежденно проговорила:

– Это написал человек без души. Наверное, в нем ничто не дрогнуло. Не слушай его!

– Я и не слушал, я читал. Но это чушь, я и сам понимаю. Наверное, это писал какой-нибудь критик.

– Иногда мне кажется, что они считают своим святым долгом вызвать полное отвращение ко всему в мире. Ужасно, если им это удается.

– Со мной это не прошло.

Они замолчали, а вокруг все продолжало шуршать и звенеть, и вздыхать, и вскрикивать. Он подумал, что если все это и напоминает звуки оркестра, то готовившегося к концерту. Чуть откинув назад голову, она прислушалась:

– Даже не верится, что зимой здесь такие ветры с дождем, что с ног сбивают. Где-нибудь есть вечный рай?

– Если и есть, то там аборигены изводятся от желания потрогать настоящий снег.

Обдав его щеку смехом, она шепнула:

– Они нам завидуют. Есть чему, правда?

– Есть. Может, хватит сидеть? Камни уже холодные.

– Надо набрать перед отъездом, – предложила она. – Рассыплем перед входом в наше кафе.

– Растащат…

– Никто же, кроме нас, не будет знать, что они морские!

– Думаешь, не догадаются?

– Как? По запаху?

– Не знаю… Но особенное ведь сразу угадываешь. Я это знаю, я же тебя угадал.

– А я такая особенная!

– Да уж, такая…

Опять прислушавшись, она с опаской заметила:

– Так и кажется, что под камнями кто-то ползает.

Он зловещим голосом произнес:

– Это холод. Он шепчет: «Вставай немедленно!»

– Тебе нравится меня опекать?

– Когда ты меня опекаешь, мне тоже нравится.

Она улыбнулась, но уже невесело:

– На следующее лето мы сюда не приедем. Когда теперь?

– Наверное, не скоро. Но я поищу возле дома, вдруг обнаружится пиратский клад?

– Я тоже поищу. А давай, кто найдет первым, тот и выбирает маршрут.

– Я уже выбрал! Ханты-Мансийск – Норильск – Мурманск. А потом – на Колыму-у!

Камни захрустели, вторя ее смеху.

– Пойдем, – позвал он. – Я и сам уже замерз.

– Уже уходим?

Он повторил про себя со страхом: «Уже уходим…»

Глава 7

На стекле пронзительно светился абрис отвесных скал. Ледяная слюда прилипла чешуйками, и каждая из них с жадностью вбирала солнце, хотя оно могло ее уничтожить.

«Это еще никого не остановило. – Арсений смотрел на окно не отрываясь, превозмогая резь в глазах. – Даже если знаешь, что это убьет тебя, разве откажешься от солнца? У нее волосы как золотые нити… Почему мне чудится, что в них скрыто напряжение, способное ударить так, что парализует? У нее ведь такое спокойное лицо…»

Он вспомнил, как странно вела себя Наташа. Странно, даже учитывая, что она выпила больше обычного. Раза три она произнесла странную производную от его имени – Арни. Сперва Арсений даже не понял, что обращаются к нему, потом рассердился: «Что еще за Арни? Что ты придумываешь?» У нее стало такое несчастное лицо…

В утешение Арсений налил ей выпить и следом пожалел об этом, потому что Наташа понесла полный бред. Заговорила о сказке, которую, конечно, помнила лучше всех, ведь у нее были дети. Арсений не перечитывал ее с тех пор, когда сам был мальчишкой, и все равно у него возникли сильные сомнения в том, что в сказке все именно так и было.

Обращаясь как бы к себе самой, Наташа обиженно, хотя и довольно разборчиво бормотала:

– Маленькая Герда была такой гордячкой! Она не простила того, что Кай предпочел Снежную королеву. Она не стала его спасать… И у него вымерзла душа… Но она! Она тоже не убереглась. Она стала похожа на Снежную королеву еще больше, чем сама Королева. И даже не заметила этого!

Пока она говорила все это, Арсений краем глаза следил за Катей и понял, к кому относятся эти выуженные из сказки намеки. Катино лицо и впрямь казалось высеченным изо льда, может, потому что все линии были такими тонкими и четкими. Оно не было холодным и недобрым, и в нем был свой свет, но теперь, когда Арсений смотрел на оледеневшее оконное стекло, ему казалось, что в Кате он видел то же: отражение солнца ото льда.

Его всегда смешили откровения неких чудаков о загадочных видениях, явившихся им, и о пророческих снах. Ему самому никогда ничего не мерещилось. До той минуты, когда он нажал на звонок возле Катиной двери и она подошла к ней с обратной стороны… Он так и не смог понять, что это было… Сон наяву? Галлюцинация? Катя сразу открыла дверь, значит, все это длилось не дольше пары секунд и вошло в его память в сжатом состоянии. А уже попав на нужную почву, развернулось и заняло надлежащий временной объем – именно так программисты поступают с большим количеством информации. Теперь Арсений чувствовал себя заполненным до краев.

Детали увиденной сцены, имена и лица затушевались мгновенно, теперь Арсений помнил только ощущение. Оно тоже уворачивалось от какого бы то ни было словесного ярлыка. Счастье? Любовь? Это было слишком определенно. Он же чувствовал чудесную зыбкость, живое дыхание, тонкую пульсацию, которые не умещались в одном слове. Определенно Арсений мог сказать только одно: «Я отдал бы всю свою дурацкую жизнь за то, чтоб пережить это».

Может, такое бывает у многих: вдруг привидится происходившее неизвестно когда, неизвестно с кем… Арсений догадывался: его беспокоит почти неуловимое ощущение, что почудившееся каким-то образом связано не только с ним самим, но и с той женщиной, которую он увидел секунду спустя.

«Я ее увидел, – подтвердил он очевидное. – А вот она меня, пожалуй, нет».

Почувствовав, как проголодался от копаний внутри себя самого, Арсений отправился на кухню, подумав, что неплохо бы подловить там Светку, безотказно утолявшую его голод любого вида. Она оказалась на месте, и он вздохнул с облегчением: «Ну, хоть здесь никаких неожиданностей».

По утрам она всегда обряжалась в летний сарафанчик, хотя за окном строжился декабрь. Но в кухне было жарко, и у Светки всегда поблескивал, как сосулька, белый длинный нос. Иногда Арсений прикусывал его кончик и ловил себя на желании сжать зубы посильнее, чтоб она закричала от боли. У него возникало ощущение, будто так он расквитался бы с ней за что-то, хотя от Светки ему была сплошная польза…

Громко сдунув прилипавшие ко лбу желтоватые волосы, она улыбнулась и быстро сунула в духовку очередную порцию пирожков.

– С чем? – спросил Арсений и стал подкрадываться к ней, ступая мягко, как молодой тигр.

– С клубничным повидлом.

Заложив руки за спину, она прислонилась к столу, с которого еще не стерла муку, и ждала Арсения, глядя исподлобья. Он был уверен, что на ней нет нижнего белья, ведь так бывало всегда, но не знал, догадывается ли об этом кто-то еще. Чуть нагнувшись, Арсений нырнул рукой под ситцевый подол и сразу нашел все то мягкое и горячее, что притягивало его, не спрашивая, хочет он этого или нет. Он не хотел. Не мог не помнить, что она – жена его брата, но все равно приходил к ней снова и снова.

Глубоко погрузившись в затягивающую влагу, он наконец почувствовал облегчение, которое не давалось ему все утро: «Что еще надо…» Он слышал ее дыхание и свое, и оба казались одинаково чужими, словно Арсений со стороны прислушивался к тому, что делали два незнакомых ему человека. Светкина голова лежала на его согнутой руке, а верхняя губа мелко подергивалась, как бывало всегда, когда она получала удовольствие. Порой – если она просто смотрела на Арсения… Даже при всех. Он догадывался, о чем она думает, и тоже начинал волноваться. Какое-то время Арсений растягивал это запретное волнение, которого никто не должен был заметить. Потом находил повод поскорее уйти к себе, наверняка зная, что Светка прибежит следом.

Ему чудилось, будто он слышит ее громкое дыхание еще до того, как она проскальзывала в его комнату. Жадность до его тела не могла казаться ему противоестественной, как не могло быть таковым и само тело. Никто не виноват в том, что природа создала мужчину и женщину. И Арсений не собирался расплачиваться за нее угрызениями совести, которая вообще была здесь ни при чем. До тех пор, пока он не вспоминал, кем приходится ему Светка…

Когда в их распоряжении был диван, ей нравилось изображать лихую наездницу, и тогда ее ловкие коленки давили ему в ребра, но Арсению и это было приятно. Но еще лучше было просто подловить ее на кухне, в кладовой и заставить нагнуться. Арсений чувствовал, что может сломать ее пополам и тогда испытает главный восторг.

Подозревают ли остальные об их связи, наверняка он не знал. Светка фыркала: «Еще бы!» Она считала себя вправе дополучить ту радость, которую не давал ей муж. Жестокой она не была, и когда кто-нибудь заболевал, первой начинала крутиться возле постели, просто у нее были собственные представления о нравственности, и она следовала только им.

Никто не заговаривал с Арсением об этом, и он мог делать вид, что ничего и не совершает. Лишь иногда становилось тошно – он будто кусками воровал чужую жизнь…

Выскользнув из ее тела, Арсений достал из нижнего ящика чистую тряпку, которая всегда была у Светки наготове. Это ему в ней и нравилось: все всегда наготове… Она стояла расставив ноги и не шевелясь и с хищной радостью разглядывала белую лужицу, накапавшую на пол.

Отвернувшись, он заглянул в духовку:

– Не подгорели? Беги в ванную, я покараулю.

– Заботливый такой!

Он послушал ее быстрые шаги и подумал: Светкин уход доставляет не меньшую радость, чем ее появление. Не понимать этого она не могла, но знала, что в ее силах только прекратить все это, а не перевести на другой уровень отношений. Ведь, кроме нее, никто этого не хотел. А может, и она сама не так хотела, как ей казалось, ведь понимала же, что у Арсения вряд ли достанет терпения выдерживать ее дольше пятнадцати минут в день.

Ему вдруг опять стало тошно, как нередко в последнее время. Невмоготу стало находиться в этой кухне, знакомой до крошечной застывшей на плите капли, где пахло так вкусно и соблазнительно. Может, именно потому, что соблазнительно. Этот запах не давал ему забыть о своей слабости, почти ничтожности перед соблазнами любого рода. Противно было обходить взглядом подсохшее пятнышко на полу возле стола… Нужно было уйти отсюда немедленно, пока его не вырвало на этот стол в разводах муки, на горячую духовку, вокруг которой воздух был видимым, колеблющимся, на поднос с чистыми стаканами, на стопку салфеток – на все подряд, ведь тошноту вызывало все. И черт с ними, с пирожками!

Не спрашивая себя зачем, Арсений сбежал по узкой крутой лестнице в подвал и только очутившись в темноте, казавшейся настороженной, понял: в другом месте ему не удалось бы избежать встречи с человеком. Любым.

– Я – чертов вампир! – пытаясь осмотреться в темноте, сказал он вполголоса. – Прячусь от солнца и людей.

На ощупь найдя выключатель, он зажег свет. Проснувшаяся лампочка походила на запущенную старуху с обвисшими патлами паутины. И жизнь в ней тоже едва теплилась. Вынужденный обходиться этой малостью, Арсений огляделся. Подвал оказался на редкость сухим. Потрогав стену, он убедился, что штукатурка и не собирается отваливаться набухшими лепехами. Прислушиваясь к потайной жизни, он прошел вдоль труб отопления, заодно проверив, горячи ли они, и остановился. Перед ним оказалась торцевая стена, Арсений отчетливо видел ее, хотя до конца подвала свет добирался совсем истощившимся. И вместе с тем чувствовал ничем не объяснимую уверенность: если он протянет руку, то никакой преграды не встретит.

Ему захотелось убежать, но Арсений уже вспомнил, что ждет его наверху. Внутри него самого усиливался требовательный зов: «Иди туда!» И звал он не к людям, а в ту темноту, которая то ли была перед ним, то ли мерещилась. Он даже принюхался: серой не пахло. И усмехнулся своим страхам: «А если там пропасть, что такого я могу потерять – кроме себя?»

Момент был не самым подходящим, но Арсений задумался: почему за тридцать с лишним лет он так и не смог найти никого, кроме себя самого? Да и себя… Разве нашел? Разве это и было его мечтой – скакать придурковатым Зайцем по разным квартирам? Развлекать подвыпивших взрослых и сюсюкать с чужими детьми… Самым непостижимым Арсению казалось то, что ему это нравилось. Вот только не давало покоя недавно возникшее убеждение: эта веселая мишура его жизни должна нанизываться на нечто настоящее, обладая чем не стыдно и умереть.

«Как же я за столько лет ни разу об этом не задумался?» Он нащупал такую же сухую штукатурку. Никакого хода и не было. Это должно было обрадовать его – одним видением меньше. А он чувствовал себя обманутым. И виноватым: смалодушничал, промедлил – и стена успела обрести свою обычную плотность. Ведь ход был…

Борясь с разочарованием, Арсений пошел обратно, рассеянно осматривая подвал. У него возникло ощущение, будто он возвращается к жизни, пройдя некое Чистилище. Он узнал дорогу… Куда? Это пока еще не открылось ему, но где-то у сердца тепло растекалась радость: оно уже принадлежит мне. Что-то должно было проступить из этой тьмы, и Арсений чувствовал, что готов ждать.

Очнувшись, он оглядел все вокруг другим взглядом. Ему пришло в голову, что этот пыльный, обжитый пауками подвал как нельзя лучше подходит для того, чтоб устроить Подземелье Ужасов. Одомашненный аттракцион со скелетом, вываливающимся из ниши с внезапным зловещим хохотом за спиной, громким скрежетом, звоном кандалов и еще всякой жутью, которую почему-то обожают все дети.

Мысли Арсения так и закрутились: «Вход сделаем платный… Можно накупить этих холодных липучек, никто не откажется сунуть такую штучку дружку за шиворот… В цирке ими торгуют? Надо узнать, откуда возят… Славка закупит оптом. Что еще? Кинжалы с уходящими внутрь лезвиями. Только слепой не завизжит, если замахнуться таким… Записать на кассету какие-нибудь стоны и вопли… Чучело волка обмазать фосфором – клыки горят и глаза!»

Он рассмеялся от радости, словно сам и был тем ребенком, который все это уже увидел, перепугался как следует и погордился тем, что выдержал. Теперь ему не страшно было выйти на свет, и тошноту как рукой сняло. Арсению даже не терпелось увидеть кого-нибудь, чтобы поделиться своей мрачноватой фантазией, которая – редкий случай! – одновременно сулила и удовольствие, и деньги.

Поднимаясь, он прислушивался к себе: кому рассказать первому? Услышанное в ответ заставило его остановиться. Катя? Почему Катя? Какое отношение она может иметь к этому кафе? К нему самому, наконец? Его радость сама собой изогнулась вопросительным знаком. Пытаясь защититься иронией, Арсений подумал: «Все дороги ведут ко дворцу Снежной королевы. Неужели Наташа действительно знала в ней Герду?» Ему не особо хотелось попасть в холодный дворец и проводить время собирая из кристаллов льда слово…

Остановившись, Арсений попытался вспомнить: что ж это за слово? И опять в памяти всплыл Наташин бред, замешанный на водке и детской истории о любви. Почему она сказала, что Герда отказалась спасать Кая? Разве Герда могла не спасти его? Разве могла допустить мысль о неспасении? Он громко сглотнул: если только… Да. Сказка могла сложиться совсем по-другому, если бы речь шла о взрослых людях. Ведь тогда выбор Кая означал бы измену.

– Какое слово складывал Кай во дворце Снежной королевы?

Оторвавшись от подсчетов, Наташа смешно подергала носом, напоминавшим маленький клювик. Не сумев самостоятельно перекинуть мостик из мира цифр в мир сказок (что так хорошо удавалось Кэрроллу!), она была вынуждена переспросить:

– Что-что? Какое слово?

Арсений терпеливо повторил и попытался по ее глазам угадать ответ прежде, чем она подберет к нему слово. Иногда ему это удавалось. Но Наташа и сама не вспомнила.

– А черт его знает, – отозвалась она, не придав вопросу того значения, какого он заслуживал.

– Дети в зале. Наслушаются от тебя и ляпнут дома. Больше их к нам не отпустят. И мы прогорим из-за твоего языка.

– Ты такой дальновидный! – она рассмеялась.

– Я еще более дальновидный, чем ты думаешь, – важно сообщил он.

И, усевшись за столик напротив нее, захлебывающимся шепотом рассказал обо всем, что привиделось ему в подвале. Кроме того, конечно, как вместо дальней стены ему почудился ход в темноту.

– Как ты это придумал?

У Арсения вразнобой задергались плечи:

– Да откуда я знаю! Придумал.

– Я вот подумала, тебе ведь нужен помощник… Я знаю только одного такого же заводного человека, как ты.

– Как я? Что еще за человек?

Он не дурачился. Он был удивлен так искренне, что Наташе вспомнилось, как не однажды Катя с восхищением говорила о нем: «Уникальный эгоист».

– А ты был уверен, что таких, как ты, больше нет?

Не скрывая улыбки («Ничего-ничего, не все ему над нами смеяться!»), Наташа потянулась к стойке за баночкой «Пепси» и, открыв ее щелчком, шумно отхлебнула.

– Ну перестань. – Он сконфуженно усмехнулся. – Думаешь, я такой уж… Да ладно… Так о ком это ты говорила?

У нее весело задрожало в груди:

– О Кате.

– О ком?! – Он даже приподнялся. – Той самой? По-твоему, я похож на это ледяное изваяние?

Сделав вид, что захлебнулась от возмущения, Наташа согласилась про себя: «Это еще мягко сказано…»

– Катька изменилась… в последнее время… А я-то ее другой знала. Между прочим, она тоже выступала. Как ты.

– Как я? То есть?

– Она играла Кенгуру.

– Она – Кенгуру?!

Наташа стукнула баночкой по столу:

– Да что ты все переспрашиваешь?

– Думаешь, в это можно еще и поверить? Кенгуру… Она? И где же проходили эти невероятные представления?

– В кафе… Вроде нашего.

Каждое слово давалось ей как шаг по трясине, и даже шеста не было, чтобы проверить дорогу. Взгляд Арни не допускал передышки, он схватывал все, что еще только могло проявиться в ее лице, и от этого игра превращалась в ее собственное представление на пустой сцене. Некому было даже бросить реплику, если она собьется.

– Я не вру, – предупредила Наташа, испугавшись того, как ей захотелось рассказать ему, как было все на самом деле.

– Не врешь. Это я вижу.

Откинувшись, он заложил руки за голову, сцепив пальцы, и начал пристально разглядывать что-то на стене прямо над Наташиной макушкой. У нее даже шею заломило от подавленного желания оглянуться.

– Тебя это ни к чему не обязывает.

– А к чему это может меня обязывать?

– Ну… Может, тебе взбрело в голову, будто я уговариваю тебя выступить вместе с нею. Это, конечно, было бы здорово… Но это совсем не обязательно.

– Можешь не оправдываться, я подумал совсем о другом. Некоторые люди так умеют запрятать себя настоящих, что и не догадаешься… Раньше я думал, что так тщательно скрывать о себе нужно только плохое.

– Может, Кате как раз это не очень в себе и нравится.

Он недобро рассмеялся:

– Ну, еще бы! Стыд-позор! Менеджер – и вдруг какое-то кенгуриное прошлое. Или кенгуровское? Все же кенгуриное.

– Да отвяжись ты от этого слова!

– А к чему привязаться? – он заговорил уже серьезно, но Наташа не сразу отделалась от ощущения, что ее дурачат. – Я тут намедни понял, что ни к чему не привязан. Ни к кому.

– То есть как это? А мы все?

– Ты же понимаешь, о чем я!

«Ой, как я устала», – незаметно вздохнула Наташа и решительно проговорила:

– По-моему, тебе надо влюбиться.

– И в самом деле… Чего проще? Подумаешь – за тридцать пять лет этого не случилось… Главное – захотеть.

«Дурак, да ты захлебывался этой самой любовью… Ну надо же, он ни черта не помнит!» – постанывая про себя от жалости к нему, она сказала:

– Ты же знаешь, если человек на что-то настроится… чего-то очень захочет…

Мгновенно сделав глуповатое и восторженное лицо, Арсений проорал на все кафе:

Говорят, под Новый год

Что ни пожелается,

Все всегда произойдет,

Все всегда сбывается!

– Знаешь, если это не случалось до сих пор… Не значит, что этого не может быть вообще!

– Конечно нет. Я влюблюсь в следующем году. Обещаю!

– Это будет любовь на тысячелетие! Только не упусти – один день остался… У него дочка, понимаешь? А у Кати… уже не будет детей… А ей очень хочется, как я поняла.

– Так она за его дочку замуж выходит?

Она чуть не швырнула в него банкой:

– Нашел над чем смеяться!

– Дурак, – немедленно согласился Арсений. – Это не смешно. Особенно для меня. Дочки же у меня нет, значит, и шансов никаких. Лучше уж я в одиночку подвал расчищу.

Не опасаясь его обидеть, Наташа кивнула:

– Точно-точно, дурак и есть. Если она в тебя влюбится, ей уже дела не будет, кто у тебя был и кого нет.

Он опустил глаза и спросил почти шепотом:

– Как же она может в меня влюбиться когда-нибудь, если уже увидела и не влюбилась?

– А ты? – шепнула Наташа.

– Я… Я – это я. – Он делано рассмеялся.

– Это что значит?

– Это значит: я есть хочу!

Наташа мстительно процедила ему в спину:

– Иди-иди… Светка тебя и накормит, и напоит…

Быстро обернувшись, он так и резанул ее взглядом:

– На этом и остановись!

– Это ты остановись! – крикнула она, внезапно ощутив всем нутром, как раздражает ее то, что день ото дня ложь только сгущается, в том числе и ее собственная. – Скоро здесь дышать нечем будет! Юрку лечить надо, вы что, не видите? Ты его в гроб хочешь загнать своей похотью?!

Арсений так судорожно глотнул воздух, что она испугалась. Сжав под столом кулаки, Наташа приготовилась, но он не закричал. Только от его молчания становилось еще страшнее… А когда заговорил, Наташе показалось, будто Арни сглатывает между словами что-то горячее и густое:

– Никогда… Ты поняла? Никогда я ему этого не хотел.

Выбравшись из-за столика, Наташа проследила, куда он пошел, и решила, что опять в подвал – его комната и кухня были направо по коридору. «Сейчас он устроит там Подземелье Ужасов!» Наташе хотелось бы подглядеть, чем Арсений займется в подвале, но она опасалась: вдруг он заметит ее? Тогда тот скелет, который ему хотелось спрятать в нише, появится у него немедленно.

Оставалось залить любопытство остатком «Пепси», выпустить колючие пузырьки и успокоить себя с помощью ждавших ее цифр, от которых все само собой упорядочивалось и умолкало.

На этот раз Арсений слетел по лестнице в два прыжка, хотя за это время она не стала положе и светлее. Уже спустившись, он подумал: а неплохо было бы сломать ногу и устраниться от того, что звало и пугало. Неуместная везучесть разозлила его еще больше. Арсений бросился к дальней стене, больше не боясь шагнуть в темноту, которая скрывалась за ней.

Глаза еще не успели привыкнуть, и он двигался почти вслепую. Кажется, ударился, не рассчитав расстояния… Да, наверняка именно так и было и он потерял сознание… А чем еще объяснить то, что увиделось ему? Вошло и осталось так глубоко – не изгнать, не вытравить…

– Зачем они притащили их в Сибирь?! Январь же! Это просто издевательство какое-то…

– Давай уйдем. Не надо тебе смотреть на это.

– Мы уйдем, а они-то останутся! Этот тигр сейчас упадет замертво, он мечется по клетке уже целый час!

– Он так греется.

– Я знаю, что греется. Это нормально, по-твоему?

– Кто говорит, что нормально?

– Тигры здесь не живут, и незачем везти их сюда среди зимы! Привозили бы свой зооцирк летом… И при чем здесь вообще цирк? В чем представление? В том, как он бьется о прутья? Даже волки не знают, куда деться от этого холода. Господи, надо что-то делать!

– Что? Хочешь, я дам в морду директору? Это я могу.

Ее вдруг осенило:

– Надо заплатить им! Отдать выручку… Как ты думаешь, сколько они собирались тут заработать?

– У нас с тобой столько нет.

– У нас-то, конечно, нет…

– Предлагаешь поискать спонсоров? Что-то я слабо себе это представляю… Ты готова пойти с протянутой рукой?

– Знаешь, я училась в школе с одним типом… Говорят, у него сейчас казино. Это ведь значит, что он разбогател? Может, ему уже захотелось сделать доброе дело?

– Он… Он ухлестывал за тобой?

– Вроде нет, – удивленно протянула она, потом рассмеялась. – Ты ревнуешь?

– Да. Зверски. Давай лучше я побью директора?

Она прижала к его красной, тугой от мороза щеке неожиданно теплую руку:

– Не беспокойся. Мы же вместе пойдем! Туда, в казино. По отдельности у нас никогда ничего не получится.

«Я должен позвать ее», – подумал он прежде, чем окончательно пришел в себя.

Сев на полу, Арсений осторожно потряс головой и ощупал ее. О ком это он? Что за люди опять ему привиделись? Почему никак не разглядеть их лиц? На них будто карандашная штриховка… А голоса, входя в память, сразу оказываются разложенными на несколько, как в музыкальной партитуре. У Арсения был не настолько хороший слух, чтобы выделить основные партии.

Его все настойчивее охватывала странная уверенность в том, что одним из этих двоих – драчливым и ревнивым – был он сам, хотя Арсений точно знал: ничего подобного с ним не происходило. Разве он мог бы забыть такое?

«Может, это синдром авторства? – попытался понять он. – Разве писатель не ощущает себя любым из героев, когда придумывает свою историю? Правда, не похоже, что я придумываю ее… Но может, и Чехову тоже мерещились какие-то люди, в одном из которых он угадывал себя… Или во всех сразу. А он ведь был здравомыслящим человеком!»

Он продолжал ловко увиливать от мысли о Кате, норовившей ворваться в его сознание. В этом уже таилось противоречие, ведь на ту Катю, которую он узнал, было не похоже, что она вообще способна куда-нибудь врываться.

«Это Наташка меня с толку сбила, – сердито подумал Арсений. – Неужели правда? Кенгуру… Вот не подумал бы. Если только вмерзшее в лед ископаемое сумчатое…»

Очутившись в своей комнате, он растерянно огляделся:

– Вот черт! Что она со мной сделала?

Его уже лихорадило от желания пойти к Кате… Натягивая короткую меховую куртку, он продолжал уговаривать себя: «Да просто загляну! Шел мимо… Она ведь сама сказала, где работает. – И запоздало пожалел: – Надо было все же выпить вчера. А то просидел букой весь вечер».

На самом деле Арсений вовсе не сидел букой, он даже потанцевал с обеими. Катина спина была напряжена, точно от Арсения исходила какая-то угроза, которой она сопротивлялась. «Угроза? От меня?» От удивления он вдохнул глубже обычного, и холод спазмом перехватил горло. Уже не впервые под Новый год зима начинала с людьми войну на победителя и неизменно проигрывала.

Заглядывать, как Наташа, через витрину Арсений не стал. Днем его могли заметить, и тогда он выглядел бы идиотом. Дверь подалась, преодолевая сопротивление теплого воздуха. Он будто втягивал ее внутрь, и Арсений, развеселившись от этой короткой схватки, озорно подумал: «Сейчас меня засосет эта гигантская росянка – пискнуть не успею!»

Проскочив в зал, он улыбнулся царившему там вечному лету, которое, оказывается, можно создать своими силами. И увидел Катю. Она смотрела на него с замешательством и явно не могла поверить собственным глазам.

«Неужто после подвала я и сам стал похож на призрака?» – Арсений сделал все, чтоб насмешка не выступила на губах.

– Здравствуйте, – произнес он совсем тихо, чтоб она сразу почувствовала себя заговорщицей.

И без того тонкое Катино лицо вытянулось.

– Не ожидала вас увидеть… так скоро. Без заячьего костюма вас и не узнать. Сбросили шкурку?

– А вы, говорят, когда-то выступали в роли Кенгуру? – брякнул он, обидевшись.

Катино негодование было сродни возмущению Мэри Поппинс, которой сказали, что она «пляшет»:

– Я?! Кенгуру? Что еще за выдумки?

«Я так и знал! Это же видно… Разве такая способна?»

– Наташа сказала, – пролепетал он, чувствуя себя нашкодившим первоклассником.

– Ах, Наташа! Вы это зашли узнать?

– Не… не только. Да нет, я уже понял, что это невозможно.

– Что – невозможно?

– Ваша помощь. Это Наташа сбила меня с толку! Она убедила, что вас это может заинтересовать.

– Да что – это?!

Арсений вздохнул. Теперь ему казалось неловким даже упоминать о том, что совсем недавно так его радовало.

– Подземелье Ужасов.

– Что?

– Я решил сделать его в подвале нашего кафе.

Кажется, ему опять удалось ее удивить. Арсений с надеждой подумал, что хоть вопросами сможет продырявить непроницаемый Катин скафандр.

– Вы тоже работаете в кафе?

– А я не говорил? У нас огромный подвал. Получился бы чудный аттракцион… Но одному мне не спра…

– Вы правы, – холодно перебила Катя. – Это действительно не может меня заинтересовать.

– Совсем?

Он услышал свой упавший голос и ужаснулся. Катя посмотрела на него с неожиданным любопытством:

– Ну, если только в качестве чистой фантазии. А вы поверили, что я могу полезть в какой-то подвал? Зачем?

«Зачем, Арни?»

Вздрогнув, он посмотрел на нее с испугом. Нет, конечно, она не произносила того имени, что то и дело срывается у Наташи с языка… Послышалось.

Глава 8

Домой его вела обида, схожая с горем ребенка, отвергнутого компанией: «Она меня совсем не видела!»

Арсений по-прежнему верил, что не влюблен, раз не испытывает никакой радости. В его представлении любовь могла быть окрашена только в теплые солнечные тона. Откуда взялось такое убеждение, Арсений не помнил, ведь после нескольких, почти истаявших в его памяти увлечений юности ничего серьезного он не переживал. Не о Светке же говорить, в самом деле… Слегка пугало, что стоило ему попытаться вспомнить, какие женщины были до Светки, как мысли начинали путаться и в голове возникал хаос, который затягивал спиралью, грозя темнотой. И это не имело ничего общего с золотистым светом…

И от самой Кати тоже исходило что-то тревожное, а вовсе не радостное. По тому, как у нее то и дело менялся взгляд, подрагивали крупные выразительные губы и беспомощно вытягивалась шея, Арсений догадался: она ощущает ту же тревогу и тоже не может ее объяснить. Пока они разговаривали, Катя ни минуты не стояла без дела и все время что-то поправляла в букетах, сбрызгивала, переставляла, перевязывала, подсчитывала… Восстановив в памяти эту бесчисленную череду движений, Арсений подумал, что было похоже, будто Катя хочет закрепиться в окружавшем ее предметном мире, ведь на самом деле чувствовала, как неудержимо влечет ее от него.

Пытаясь обнадежить себя (больше-то надеяться было не на кого!), Арсений весело предположил: «А что, если я смущаю ее покой? Она чувствует это и трусит… Тогда все не так уж и плохо… Что там, интересно, у нее за жених? Она стащила его, когда проходил конкурс ледяных фигур?»

Арсений даже остановился: «Ну конечно! Это заставит ее…»

Оставив фразу недодуманной, он бросился через дворы к Дому художника, лавируя между железными и снежными горками и ползающими детьми. В том, что он так внезапно придумал, ему мог помочь только Игорь Гольцев, скульптор и председатель Союза художников. Они были знакомы так много лет, что ему Арсений мог выложить самую бредовую идею.

Он слишком торопился и у входа едва не снес безголовое, безрукое и безногое изваяние женского тела с крыльями, в которое Гольцев вложил всю свою тоску об идеальной подруге-музе. Заглянув через стеклянные двери в нижний зал, Арсений даже не спугнул дремавшую в углу смотрительницу. Ее толстые вязаные носки поверх черных гетр показались ему самым живописным из всего, чем заполнили зал.

На цыпочках отступив, Арсений бегом поднялся на второй этаж и ворвался в первую же открытую дверь. Незнакомые женщины в приемной посмотрели на него безо всякого интереса и снова отвернулись к телевизору.

«Старею, что ли?» – удивился Арсений.

– Игорь Васильевич у себя?

– Ну, – мыкнул кто-то из них, он даже не заметил кто.

– Понял, – отозвался он и вошел к Гольцеву, демоническая внешность которого, наверное, и была повинна в онемении всего женского окружения.

Зажав телефонную трубку, Игорь заполнил комнату свистящим шепотом:

– Сенька, садись немедленно! Полсекунды – и я твой.

«От меня ты за полсекунды не отвяжешься». Он сел за стол и незаметно потянул носом, пытаясь уловить запах чего-то необычного, «художнического», но ничего не почувствовал. И напомнил себе, что это не мастерская, а такая же административная забегаловка, как миллионы ей подобных. Духа творчества здесь и быть не может.

– Ну? – наконец бросив трубку, прогудел Гольцев, совсем как его секретарша.

Откровенно фыркнув, Арсений тут же сделал серьезное лицо, чтобы господин скульптор, не дай бог, не подумал, что над ним насмехаются. То, что он собирался сказать, и само по себе вполне могло показаться издевкой.

– Слушай, – начал Арсений, собрав весь оставшийся в запасе напор, – я тут подумал: что становится высшим достижением мастера? Художника. Скульптора.

– Что? – насторожился Гольцев, уже имевший все мыслимые звания и награды.

– Нечто необычное. Например, блоху подковать…

– В твоей заячьей шкуре завелись блохи?

– Нет, ты послушай! С чем ты работаешь? С металлом, с камнем, с деревом, наконец… Сделай ледяной цветок!

У Игоря оскорбленно задергалась борода:

– На площади, что ли? Да ты за кого меня…

Арсений с деланым ужасом вскинул руки:

– Нет-нет-нет! Это заказ… от очень частного лица.

– И кто это частное лицо?

– Я.

Арсений смотрел на него с простодушием Маленького принца, который просит нарисовать барашка. Немного помяв жесткие волосы, Игорь отрывисто спросил:

– На даче?

– Когда это у меня была дача? Женщине хочу подарить. Мне совсем маленький цветок нужен.

– Лучше б у тебя блохи были, – вздохнул скульптор. – Это, старик, шизофренией отдает… Что за причуда?

Арсений засмеялся:

– Все продумано! Это единственное, что может на нее подействовать, понимаешь? Ты уж поверь мне на слово.

– Изо льда громадины высекают. Маленький цветок никак не сделаешь. Это ж не материал – видимость одна. Рассыплется же все к чертовой матери! Да и где она его будет хранить? В морозилке?

– Значит, никак? – У него опять тоскливо заныло в груди.

– Тебя так прижало?

– Похоже на то…

Скульптор вдруг вскочил и бросился к шкафчику, сквозь стекло которого проглядывали какие-то фигурки. Арсению вспомнилось, что в детстве за эту всегда внезапную стремительность Гольцева дразнили Торпедой.

– Мои награды, – небрежно пояснил он и, наклонившись, достал что-то с нижней полки. – Прячу его, чтоб не сперли.

Вытянув шею, Арсений следил за ним. Сейчас Гольцев вытащит волшебную палочку и… Игорь выпрямился и, обернувшись, торжественно вытянул руку.

– Смотри. То, что тебе надо. Чем не ледяной цветок?

На ладони у него холодно поблескивали сросшиеся остроугольные кристаллы. Совсем тоненькие, они торчали в разные стороны, напоминая головку хризантемы.

– Что это? – Арсений понял, что говорит шепотом.

– Горный хрусталь. На Урале подарили. – Игорь поставил цветок перед ним. – Это получше ледяного… Его, кстати, века до семнадцатого за лед и принимали. Мол, за тысячелетия смерзся до такого вот состояния. Так что бери…

Арсений сразу заволновался:

– Как это – бери? Я заплачу тебе!

– Старик, не серди меня! Мне же тоже подарили, а я буду с тебя деньги брать? – Он присел, упершись в колени, и улыбнулся цветку, который оказался на уровне его глаз. – Красивый… Говорят, в горном хрустале заключена волшебная энергия. Если ее и это не пробьет… Что за женщина такая? Может, стерва? Ты приглядись, а то умотает она тебя с этими цветками…

– Она еще красивее, чем твой хрусталь. – Арсений вздохнул и взял цветок в руки. – Даже сравнить нельзя. Тебе бы с нее Музу лепить… Только они у тебя все безголовые.

– Ну, не все. – Гольцев поиграл густыми бровями. – А у твоей, значит, и голова на месте?

– Все на месте. Но я… сам не знаю, зачем мне это надо. Она замуж выходит. Не за меня, правда.

– А! – Игорь рассмеялся, показав крепкие зубы, которыми, наверное, и гнул железо для своих обрубленных женщин с крыльями. – Тогда понятно… Спортивный азарт?

Отведя глаза, он спросил безразличным тоном:

– А с твоей-то как? Все? Крест поставили на могиле? Так, кажется, у Друниной… Девчонки эти стихи переписывали…

«С моей – кем? – удивился Арсений. – Неужели все уже знают про Светку?» Он уклончиво ответил:

– Ну, вроде того…

Тот протянул с поразившей Арсения мечтательностью:

– Изысканная женщина.

«Светка-то?!» – едва не вырвалось у Арсения, но он успел вспомнить, что каждый художник приносит в мир свое понятие о красоте. И об изысканности тоже. Рубенс наверняка впал бы в тоску от женщин Шагала…

– Спасибо тебе, – сказал он, вернувшись к цветку. – Если она выкинет его за мной следом, я тебе верну.

– Ну если… По рюмочке хочешь?

Он увидел себя трезвого и полумертвого в Катиной квартире и поспешно согласился:

– Давай. По чайной ложке.

Гольцев тотчас куда-то умчался. Поставив цветок перед собой, Арсений лег подбородком на скрещенные руки и стал разглядывать, как фиолетовые стрелки, перетекая в желтые, оплывают вниз, образуя в основании цветка озерцо. Синие искры вспыхивали в теплом золоте и тонули, чтобы вынырнуть в другом месте.

– Васильки!

– Что? – Мотор лодки тарахтел так, что они едва слышали друг друга, и приходилось кричать.

Она вытянула руку прямо перед его лицом:

– Смотри, сколько там васильков!

– Эй, ты что?! Хочешь, чтоб я сослепу на мель налетел?

– На мель? – прокричала она. – Это мысль. Тогда мы поселимся на этом острове и будем бегать голышом.

– Зимой ты будешь от этого в таком же восторге?

Помотав головой, она крикнула:

– Я не собираюсь жить здесь до зимы. Но одну-то ночь…

– Здесь? Так мы причаливаем?

Она наклонилась к его уху:

– Мне пойдет венок из васильков?

– Тебе пойдет даже из лопухов.

Она засмеялась и свесилась за правый борт. Брызги цеплялись за ее волосы, как дождинки за пожелтевшую траву. Он все поглядывал на нее и с трудом сдерживал желание погладить ее необыкновенные волосы. Но ему не так уж хорошо давалось управление лодкой, чтоб отпускать руль. Оставалось только смотреть на нее вполглаза и покрикивать от беспокойства:

– Львица, не заболей!

– Почему я – львица?

– Потому что у тебя грива…

Откинув голову, она покатилась со смеху:

– Грамотей! У львиц не бывает гривы.

– Но ты же не такая, как все.

– Может быть, и не такая. – Она улыбнулась сдержанно и мягко, одними уголками губ, на мгновение действительно став похожей на довольную кошку.

Переключив рычаг, он предупредил:

– Причаливаем.

– Я поняла.

– Ты чересчур догадлива для женщины.

– Ты – шовинист. Или как это называется?

– Догадлива, но плохо образованна.

– Кто говорил бы… Политех…

Лодка с хрустом прошлась по мелким камешкам и ткнулась в берег, но движения не прекратила. Она покачивалась и переминалась на мелководье, как лошадь, готовая к продолжению бега. Спрыгнув в воду, он подтащил лодку повыше. Потом протянул руку:

– Иди к носу.

– К твоему? Боюсь, я пропахла бензином.

– Это как раз не страшно. Уж твой-то запах я почую и через угарный газ.

Она шагнула на берег, но от толчка лодка рванулась назад, и нога у нее, соскользнув, неловко ударилась о камни.

– Осторожней! – вскрикнул он. – Ушиблась?

– Иногда мне кажется, что я сплю, – неожиданно ответила она, сдвинув брови.

– Я твой кошмар?

В ее голосе послышалась такая серьезность, ему даже стало не по себе. Он привык, что их разговоры легко сплетаются в невесомое кружево. Ему нравилось представлять ее, одетую в одно это кружево, подобно Афродите в морской пене.

Надорвав легкое переплетение, она сказала:

– Ты так неправдоподобно хорошо ко мне относишься. Ты ведь правда испугался, я знаю. У тебя лицо перекосилось.

Он состроил гримасу, но она не улыбнулась.

– Конечно, это правда. А что в этом сверхчеловеческого?

– Мы ведь с тобой уже столько лет вместе… Другие за это время успевают возненавидеть друг друга.

– О! Возненавидеть можно и за день.

– Я знаю. Я же не о том. Ты ничуть не изменился ко мне…

– А ты? – встревожился он. – Скажи честно!

На этот раз она улыбнулась:

– Нет. Я когда-то тобой переполнилась. Твоим возгласом на аллее, помнишь?

Он повторил:

– Какая обалденная девчонка.

– Помнишь! – обрадовалась она.

– А что мне еще помнить, кроме тебя?

Обняв ее, он посмотрел на реку сквозь легкую прядь. Синева с золотом.

– Здесь речка кажется синей, не то что в городе.

– Зато ты все такой же.

– Это хорошо? Разве не интересней, когда человек постоянно меняется? Это ведь движение.

Противореча себе, она заявила:

– А ты как раз меняешься. Ты постоянен в своей переменчивости.

Он разжал руки и, насмешничая, чмокнул ее в нос:

– Какой умище, даже страшно!

– Я, по-твоему, дурочка?

– Ты, по-моему, умница. – Он потянул ее за руку. – Пошли к твоим василькам, пока я не разрыдался… Зря ты надела сандалии, ноги наколешь. Если будет больно, залезешь в мои кроссовки, а я буду ходить босиком и вопить на весь этот остров. Тогда он точно останется необитаемым и мы сможем носиться голышом.

– Босиком?! – взвизгнула она. – А штаны закатаешь? И рубаху – навыпуск, ладно?

Он озабоченно вздохнул:

– Шляпы нет. Соломенной, с опущенными полями.

– Как в «Веселых ребятах»?

– Да-да! Ты будешь моей единственной коровкой, и я буду подгонять тебя хворостинкой.

Поглядев в сторону, она сказала с неожиданной горечью:

– Никогда мне не стать коровкой.

Он раскрыл было рот, потом, догадавшись, завопил:

– Ну, ты даешь! Мало тебе меня? Чем не ребенок? Со мной ведь не меньше возни. Ты знаешь, что я вчера слопал все варенье, которое на пирог оставляли?

– Знаю. – Она улыбнулась. – Да не кипятись. Это у меня так… минутное…

– Вот они! Пришли.

Присев, она погладила остренькие синие лепестки.

– Говорят, в василек превратила Русалка пригожего парня… Она любила его, а он не хотел уходить за нею со своей земли. Ей пришло в голову, что синие цветы рано или поздно стекут в реку, как капли дождя. Но Василек так и не пришел к ней.

– Не пришел, потому что не любил, – сурово сказал он и, сам неприятно удивившись своей суровости, добавил почти шепотом: – Я пошел бы за тобой и в реку.

Запрокинув голову, она осмотрела его и улыбнулась. Волосы ее стекли в высокую, тронутую зноем траву и слились с нею. На миг ему стало страшно: почудилось, что сейчас земля притянет ее и он не успеет удержать.

Смеясь над своим нелепым страхом, он на всякий случай присел сзади и покрепче обнял ее за плечи.

Теперь он почувствовал, как сухо пахнет землей, и услышал гудение переполненной неведомой жизнью травы. Кажется, последний раз он слышал это в детстве.

Положив голову ему на плечо, она спросила:

– Помнишь песенку: «Все васильки, васильки…»?

– Нет. Была такая?

– Была. Надрывная такая. Она о смерти девочки…

Она тихонько запела, покалывая ладони макушками цветов:

Я ее на руки брал,

В глазки смотрел голубые

И без конца целовал

Бледные щечки худые.

Ему стало смешно, но он видел, что она расчувствовалась не на шутку. Сглотнув смех, он задумался и, догадавшись, в чем ее печаль, поспешно заверил:

– Не бойся, ты не умрешь молодой. Я не отпущу тебя.

– От родов уж точно не умру…

– Ну перестань… Ты что, все эти годы не забывала эту песню? Я все дворовые перезабыл.

– Я тоже забыла ее. Просто вдруг вспомнила. Рано или поздно ведь все вспоминается…

– Эй, ты уснул?

Гольцев поставил на стол коньяк, и грани цветка тяжело налились янтарем. Синевы больше не было, и никаких голосов тоже…

«Я начинаю привыкать к этим… Черт, как это назвать?!» – Арсений осмотрелся. Все было так, как прежде, а ощущение появилось такое, будто он чего-то лишился. Оно пропало из его жизни, кануло в эту привидевшуюся васильковую небыль, а он даже не успел понять, что же имел и потерял. Только остался полынный привкус…

– Ты долго ходил? – спросил он.

– Да пару минут… У меня тут все под рукой, ты же знаешь.

– Ты знаешь песенку: «Все васильки, васильки…»?

– Как же! Мой дед под баян ее пел. Жалостливая такая…

– А я вот забыл…

– Как же забыл, если спрашиваешь?

Арсений поднес к глазам рюмку и подумал, что хотел бы сейчас целиком окунуться в такое душистое тепло. Пусть станет весело и все смешается в голове.

«Она забыла про мою голову. Хотела заняться и забыла».

Они выпили, только кивнув друг другу. Арсений представил, как хмель разбегается по телу веселым огнем, и увидел себя светящимся человеком. «Я Прометей, – дурачась, подумал он. – Я украл у богов огонь, проглотил его и сейчас понесу человеку. Ей. А ей он сто лет не нужен! Она растает от него и растечется лужицей. Синей с золотым…»

– Цветок из хрусталя в самый раз, – сказал он больше себе самому. – Знаешь, она работает в цветочном магазине. Но там ведь тоже не живые цветы, хоть их так и называют… У нее там все равно что на кладбище, тебе не кажется?

– Тогда все мы дарим друг другу трупы, – подхватил Гольцев, с удовольствием мрачнея.

– И наслаждаемся сладким запахом гниения. – Он засмеялся над тем, как серьезно Игорь слушал весь этот бред.

Гольцев поглядел на свой хрустальный цветок:

– Ты, конечно, не помнишь, что писал Клавдиан… Я тоже не помнил, не дергайся. Мне процитировал один старый еврей, когда вручал этот приз: «Ныне скажи мне, кристалл, окаменевшая влага, кто заковал тебя?» – «Стужа». – «Кто раскует тебя?» – «Жар». Ты понял, Сенька? Жар.

– Вот как раз жара во мне хоть отбавляй…

– Не поскупись.

На этот раз они чокнулись, и вместе с глотком в Арсения вошло волнующее, хоть и несколько пугающее ощущение, будто он принес некую клятву. Не прозвучавшую внятно, однако ясную им обоим. И ее нельзя было не выполнить.

Жарко выдохнув, Гольцев посетовал:

– Жаль только, что он похож на белую хризантему. На востоке она считается символом траура. Еще называют цветком белого Дракона. Он был таким сукиным сыном, что назло людям решил разорвать солнце. А искры упали на землю и превратились в цветы. В белые хризантемы…

– Не так уж плохо. Искра – все-таки не кровь.

Пытаясь обрести нечто более осязаемое, чем легенда, Арсений взял цветок в руки. Отсвет синих портьер, все переплетения нитей которых были заполнены солнцем, лег на острые грани.

– Зеленая. – Он улыбнулся. – Она стала похожа на цветок подводного царства.

– Все еще мыслишь сказочными категориями… Может, ты заигрался в своего Зайца?

«Вот почему я одинок… Разве можно найти человека, который принял бы меня таким, каков я есть сейчас? Торпеда не понимает… Я ведь не заигрался. Я так живу».

– Шалишь, малыш! – завопил он голосом гигантского Зайца. – Ты мне завидуешь! Тебе ведь тоже хочется скакать и скалить зубы, да только ты для этого слишком старый…

– Ладно, катись отсюда, – проворчал скульптор, и голос у него действительно стал стариковским.

Арсений заставил губы по-детски задрожать:

– Не любишь меня…

– Пошел вон! – засмеялся Гольцев. – Не забудь позвонить. Я же должен знать: сразил ее наш цветок или нет?

Арсений почти вышел из кабинета, когда он крикнул:

– Эй, а как ее зовут?

– Катя, – посомневавшись пару секунд, отозвался Арсений.

– Снова Катя?

Эти слова застряли у него в памяти, но Арсений слишком торопился, чтобы вернуться и выяснить, откуда взялось это «снова». Других женщин с таким именем он не помнил. Возможно, в какой-то момент их юности Гольцев оказался более трезвым и не забыл, с кем они проводили время?

Успокоившись этим, Арсений пустился бегом, соскальзывая со скошенных бордюров тротуара. Руку, в которой держал цветок, он сунул за пазуху, и лепестки кололи через пуловер. Та солнечная радость, которой он не находил в себе еще час назад, начала оживать и внутри него, и вокруг. Она перебегала ослепительной искрой по длинной бахроме гигантских сосулек, выросших на одном из карнизов… Потом соскальзывала на трамвайные рельсы и неслась двумя солнечными зайчиками, которым суждено бежать только рядом… С веселым «ах!» проваливалась во вмятинки, оставленные мальчишками на сугробах, и разбегалась во все стороны воробьиными следами – тоже вместе, вместе, вместе…

Притормозив у Дома кино, Арсений бегло осмотрел афиши, потом представил Катю, которая смотрит боевик о пришельцах, и расхохотался. Но опять вспомнил о Кенгуру, от которой она так яростно отрекалась, однако не смогла заставить его разувериться до конца, что где-то в ней прячется эта веселая лихость, которая его самого то и дело увлекала шальной волной в новые приключения.

– Посмотрим, – шепнул Арсений, имея в виду уже не фильм, с которым так ничего и не решил.

Прежде чем обогнуть угловой универсам, за которым и прятался стеклянный кубик цветочного магазина, Арсений остановился, надеясь отдышаться. Ему совсем не хотелось, чтобы Катя сразу же поняла, что с ним творится. Надо было слегка растратить себя на других людей, которые сейчас и были хороши тем, что они – посторонние.

Он стал смотреть на торгующих газетами женщин, которые зябко переминались, но не решались появиться в центре города в валенках. Наверное, много лет назад каждая из них тоже ждала, что кто-то принесет ей цветок за пазухой… А может, продолжала ждать и сейчас.

Отступив за раскрытую дверь магазина, откуда веяло теплом и шел запах сдобы, Арсений всматривался в их лица с новым для себя жадным любопытством и чувствовал, как нарастает в нем и наливается несокрушимостью желание сотворить радость: «Это ведь моя работа!» И хотя без заячьего костюма он был как гонщик без шлема, то, что ему захотелось сделать, должно было произойти именно сейчас.

Покрепче прижав свою хризантему, Арсений вошел в магазин и отыскал цветочный киоск. «Не у Кати же покупать!» – Он усмехнулся и кольнул себя лепестками.

– Мне, пожалуйста, четыре розы. Красные. – Он решил, что другие будут греть меньше. – И не надо упаковывать.

Продолжая орудовать одной рукой, Арсений взялся за колючие стебли и огляделся. «Идеально подошел бы, конечно, Ричард Гир или Бандерас, – насмешливо подумал он. – Но придется использовать отечественный материал…»

– Минуточку, – деловым тоном сказал он высокому мужчине в длинном пальто. – Я из губернаторской службы социальной защиты. Мы проводим акцию «Нежданная радость».

С опаской взглянув на его спрятанную под куртку руку, мужчина неожиданно тонким голосом спросил:

– А я тут при чем?

– Я попросил бы вас взять розу и подарить одной из женщин, торгующих на улице газетами, – сурово пояснил Арсений. – Любой. Скажите ей: «Счастья вам!»

– И все? – Пожав плечами, мужчина взял розу и пошел к выходу.

Арсений весело крикнул ему вслед:

– Не вздумайте бежать! Я догоню вас в два счета.

Быстро подойдя к большому окну, он проследил, как, секунду поколебавшись, тот приблизился к самой молодой из продавщиц и протянул розу. Она смотрела на него, не понимая, но ничего не спрашивала. Впихнув цветок ей в руку, он оглянулся на магазин и пошел прочь так быстро, словно не одарил кого-то, а ограбил.

Девушка все еще держала розу в вытянутой руке, не решаясь даже поднести ее к лицу. Товарки поглядывали на нее с непониманием, которое грозило перерасти в зависть, если Арсений не поторопится. Уже не выбирая, он схватил за рукав парня, больше похожего на пекаря, чем на принца, и наспех повторив легенду, направил его прямиком к той, что тоже походила скорее на сварливую бабушку принцессы.

Следующим был напоминающий чиновника господин, который оказался единственным, кому необходимо было выяснить цель проводимой акции.

– Создать положительное энергетическое поле, – не моргнув глазом выдал Арсений. – Это особенно важно сделать на временном рубеже. Скоро Новый год…

Последним пошел он сам. Едва появившись в дверях, Арсений увидел глаза, которые ждали и умоляли. Они безмолвно кричали от страха.

«Как это больно, – понял он, – оказаться единственной, кого обошло чудо».

– Почему вы их нам дарите? – пролепетала продавщица и торопливо стянула толстую вязаную варежку.

– Потому что это приятно, – сказал Арсений. – Очень приятно дарить женщинам цветы…

Ему не особенно хотелось это делать, но надо же было чем-то искупить то, что она стала последней. Арсений взял ее руку, плотную и шершавую от мороза, наклонился и поцеловал. Потом пошел прочь, не оглядываясь, но чувствуя: она провожает его взглядом.

«Теперь она будет ждать, – наконец понял он смысл того, что сделал. – Это, конечно, никогда не повторится… Но как бы там ни было… Это ожидание… Оно окрасит ее жизнь. В теплый цвет».

Прежде чем второй раз за день шагнуть в цветущий Катин Эдем, он подумал: наверное, не очень честно было пытаться подкупить судьбу, использовав этих женщин, которые наверняка засушат свои розы и будут годами держать их на виду в дешевых керамических вазочках. И сказал себе, что подстраховаться все же не мешало…

Кати в зале не было. Холодно кольнув в грудь, цветок вывел его из оцепенения. Шагнув к продавщице, Арсений сипло спросил: «А где…» и закашлялся.

– Вы к Екатерине Павловне? – Узнав его, она как-то двусмысленно улыбнулась. – Пройдите к ней в кабинет. Вот сюда, пожалуйста…

На ходу расстегнув куртку, Арсений достал цветок, потом снова спрятал, решив, что если Катю скривит от одного лишь вида его самого, то нечего и задаривать ее.

– Что ж сердце-то так бухает? – жалобно пробормотал он, остановившись перед дверью с искомой табличкой.

Едва удержавшись от того, чтоб заглянуть в замочную скважину, Арсений постучал и, услышав невнятный возглас, вошел, но тут же едва не шагнул обратно. Его оттолкнуло Катино движение. То, как она отшатнулась от мужчины, по-домашнему сидевшего на краю ее рабочего стола.

– Да? – произнесла она жестяным голосом и посмотрела мимо Арсения. – Вы ко мне?

– Я ошибся… дверью… Извините.

Ему хотелось броситься бегом, чтобы попытаться оторваться от увиденного, отделить его от себя. Он дошел до двери магазина, но, спохватившись, вернулся и достал свою хрустальную хризантему.

– Передайте, пожалуйста, Екатерине… Павловне… когда она… освободится, – по одному выуживая слова, сказал Арсений продавщице и зачем-то повторил: – Пожалуйста.

И вдруг поймал взгляд, удививший его тем, что был… узнающим. Женщина, которой он не помнил, смотрела на него не дольше нескольких секунд, но у Арсения возникло странное чувство, будто она знает не только его самого, но и о нем нечто такое, что не лежало на поверхности.

Когда она повернулась и ушла, так и не выдав словами того, что ей было известно, и очень ровно держа спину, Арсений тихо спросил у продавщицы:

– Это кто?

Она оглянулась с заметной опаской:

– Директор.

– А… а где ее кабинет?

На ее двери значилось полностью: «Колосова Лилия Сергеевна». Улыбнувшись еще за порогом, Арсений так и вошел в кабинет:

– Здравствуйте, Лилия Сергеевна! – и сел, решив, что приглашения может и не дождаться.

– Вы ведь к Кате пришли? – Она не удивилась, увидев его.

«И это знает? Или только это и знает?» – Ему не нравилось чувствовать себя как на ладони.

– Пришел. И ушел. Там занято.

– Все ясно. И вы решили зайти туда, где свободно.

– А что, здесь тоже занято?

Она немного помедлила:

– Нет. Свободно.

«Это приглашение?» – Арсений подумал, что ничего не имел бы против. Он сделал «хитренькие глазки»:

– Это хорошо! А до скольки вы работаете?

– До пятидесяти пяти. Потом – на заслуженный отдых.

Арсений с облегчением рассмеялся: «С ней будет просто». Он гнал прочь любые сравнения с Катей, но то, как расслабились мышцы, говорило само за себя. Никакого напряжения, никаких усилий. Все просто и понятно.

Ему не хотелось разбираться, не обидой ли рождена та поспешность, с которой он рванулся за этой простотой. Только мелькнуло в мыслях, что в людских отношениях последняя не всегда является достоинством. Со Светкой было еще проще – только расстегнуть «молнию» на джинсах… Почему ж ему было так тошно?

Арсений широко улыбнулся:

– У вас самое подходящее имя для хозяйки цветочного магазина. Можно я буду обращаться к вам без отчества?

Когда она улыбалась, тоненькая верхняя губа приподнималась, устремляясь за вздернутым носом. Он попытался представить, как она движется во время поцелуя, и обнаружил, что ему жутко хочется это попробовать.

– Роза подходила бы не хуже. Но мне мое имя нравится. Лилии одной природы с Млечным Путем – из молока Геры.

– У вас прямая связь с космосом?

Она ответила всерьез:

– Да. И довольно прочная. Не верите?

– То-то мне сразу показалось, что вы меня насквозь видите… Так и есть?

– Многие люди хорошо чувствуют друг друга и без вмешательства космоса. Так должно быть, а не иначе.

– Вот это мне более понятно, – пробормотал он, сразу вспомнив, как все всколыхнулось в нем, стоило лишь Кате подойти к двери с обратной стороны.

Но чувствовал, что между ним и Лилей тоже возникла некая связь, хотя и думать не хотел о том, что она может оказаться прочной. У нее были светлые глаза – это побуждало верить ей… Откуда-то он помнил, что «лилия» и значит «чистая».

И все же Арсений продолжал сопротивляться, хотя сам и пришел к ней. Теперь же он сидел скрестив руки, будто оберегая самого себя. От чего?

Поиск ответа направлял его мысли в комнату за стеной: от разочарования. Ему не давала покоя боязнь снова оказаться не увиденным…

– Время обедать, – напомнила Лиля, поддернув верхнюю губу. – Не откажетесь составить мне компанию? Я с удовольствием выпила бы с вами вина.

– А я с вами – водки, – откровенно ответил Арсений.

Глава 9

«Я же сам понял, в чем дело… Попытался задобрить судьбу и просчитался. Так и должно быть…»

За окном неторопливо шел крупный снег. Пластика его танца завораживала не меньше, чем дикая пляска огня: и на то, и на другое можно смотреть часами. Снегопад должен был бы настроить на спокойную созерцательность, но Арсений физически ощущал, как тоска нарастает в нем вместе с сугробами. Кажется, он уже проснулся с этой тоской, она зародилась в одном из его снов, только не ушла вместе с ним, а вполне сжилась с ясностью сознания.

Лиля еще спала, и Арсений сделал все, чтобы в бесшумности уподобиться привидению. Правда, не столько из бережного отношения к ее сну, сколько из желания побыть одному. Но просто уйти, не разбудив ее, он не мог и потому был вынужден сидеть у окна в одной рубашке, которую смог тихонько накинуть. Снег стремился к земле. Он был совсем легким, но она и над ним имела власть.

Арсений вяло пытался доказать себе, будто получил ничуть не меньше того, что хотел: не одну женщину, так другую. Она оказалась уступчивой и ласковой – это не вязалось с ее должностью.

«Может, с женщинами она другая?» – он старался думать о Лиле. Только о ней… Но все время возвращался к тому, что и само это желание, и случившееся вечером, и его затея с розами, которыми Арсений пытался вымостить дорогу к Кате, – все это банально до оскомины. Кажется, он где-то читал про это доморощенное чудо с явлением принцев из ниоткуда… А может, и сам выдумал, только выглядело это примитивным плагиатом. В тот момент Арсений увлекся и не заметил этого, а сейчас маленькая безвкусица его воображения разрослась до того, что уже все, сделанное им в жизни, представлялось сплошной банальностью. Его воротило даже при мысли о выбранном им образе… Надо же – Заяц!

Он услышал, как Лиля потянулась, издав короткий стон удовольствия, но обернулся не сразу. Минуту назад Арсений чувствовал, что ему уже надоело следить за однообразно падающими снежинками, хотя и думал, будто на это можно смотреть бесконечно. Теперь же не мог оторвать взгляд от окна… Или просто не хотел видеть ничего другого?

Лиля выглядела совсем не заспанной и почти юной. Вечером его поразило, какая же она тоненькая, он еще не держал в руках таких женщин. А грудь ее можно было вобрать в рот целиком, такой маленькой, девчоночьей она оказалась. Арсения даже охватило подобие жалости, хотя сама Лиля вряд ли подозревала, что может вызвать ее. Но ему захотелось гладить ее, успокаивая, скорее, себя самого.

– Привет, милая…

Он улыбнулся и, присев на постель, поцеловал ее ладонь, до сих пор пахнущую цветами.

– Давно не спишь?

Голос у нее был «птичий», так Арсений определил для себя сразу же, не особенно задумываясь над тем, что это значит.

– Минут десять. Снег пошел… Мадам, вам кофе в постель…

«…или меня?»

Он вздрогнул. Эта фраза словно не додумалась им, а услышалась. И произнес это его собственный голос.

– Что такое? – Лилин взгляд стал таким же, как накануне в зале ее магазина.

– Нет… Ничего. Не знаю.

Она вдруг сказала:

– Не чувствуй себя обязанным.

– Я и не чувствую. Что ты выдумываешь? Я не страдаю патологической порядочностью, не рассчитывай. Я здесь только потому, что мне этого хочется.

«Уникальный эгоист!»

– Что?

У нее приподнялись внутренние уголки бровей:

– Я ничего не говорила.

Ему показалось, что Лиля только изображает удивление, а сама знает о нем куда больше, чем должна бы. Это не было против нее, но принимать такого не хотелось.

– Ты как-то странно на меня смотришь.

Переведя взгляд за окно, Лиля сказала:

– Иногда мне кажется, что я давно тебя знаю. Гораздо дольше, чем люди живут на свете.

– И что же ты знаешь? – осторожно поинтересовался Арсений.

– Ты не можешь понять, что с тобой происходит.

– Ничего со мной не происходит!

– Может, ты и сам не знаешь.

– Откуда же знаешь ты?

Его обдало голубым светом ее глаз:

– Я скажу тебе… Только ты будешь смеяться!

– Ты мужчина?

– Если бы… У меня есть… кое-какие способности. Хочешь, твоя тоска уйдет?

«Нет!» – вскрикнуло что-то внутри него.

– Конечно хочу.

Совсем другим, энергичным тоном Лиля произнесла:

– Только сначала мне нужно прийти в себя.

Она вскочила, показав узкую спину. Арсений подумал, что его собственная раза в два шире. И спросил себя, хочется ли ему закрыть собой именно эту женщину.

– Подождешь? Я на минутку в душ…

– Конечно, – ответил он, когда Лиля уже вышла.

Только сейчас он смог осмотреться как следует. Комната была подчеркнуто женской: и мебель подобрана с округлыми формами, и цвета – неопределенно-прозрачные на занавесях и нежные на обоях. Везде его взгляд находил витые свечи, шкатулочки, макраме… Любой мужчина здесь выглядит вторгшимся завоевателем. Если б не обещание Лили снять его тоску, он ушел бы прямо сейчас. Хотелось пройтись под снегопадом, цепляя рукавами пастернаковские звездочки и улыбаясь тому, как они щекочут лицо…

Гортанный птичий крик донес весть о кофе, который уже ждал его. У Арсения вырвалось из самого нутра: «Нет! Не хочу всегда слышать этот голос!»

Но все же пошел на зов, потому что надо было соблюдать человеческие нормы, а в них значилось: если ты не платишь женщине наличными, то должен одарить ее видимостью любви. Пусть она будет откровенно показной, как эта ее комната… Но ведь правила игры подобного не запрещают.

Внезапно он понял, что ему надоело играть. Это открытие настигло Арсения в самом неподходящем месте – в коридорчике между туалетом и кухней. Может, потому он и отнесся к нему с недоверием: «Как это? Я же только это и умею…»

А внутри уже щемило: «Хочу, чтоб все было всерьез! Чтобы жизнь стала всерьез».

– Что ты имела в виду, когда сказала, что я сам, мол, не знаю, что со мной происходит?

Он и сам не ожидал от себя такого напора, а Лиля заметно растерялась. Она показалась ему не посвежевшей после душа, а, наоборот, подвядшей в этом бледно-желтом халате, с которым сливались по цвету ее волосы.

– Знаешь, у тебя очень сильная энергетика. Ты способен бороться со всем, что сделают с тобой не по твоей воле.

Замолчав, Лиля посмотрела на него испытующе. У Арсения возникло несколько досадное ощущение, будто она ждет, что он догадается о чем-то, а ему ничего не приходило в голову.

– Что же такого со мной можно сделать не по моей воле?

– Да что угодно! Ты должен знать о подобных вещах…

– А-а, восковые куклы и все такое…

– Нет, этого с тобой никто не делал, – ответила Лиля так уверенно, что его скудные подозрения сразу расцвели.

– Значит, что-то все же делали? Почему мне все мерещится, что тебе не терпится о чем-то мне рассказать? – Он не отрываясь смотрел в ее потускневшие глаза, надеясь заметить сразу, если Лиле вздумается солгать.

Но она отозвалась с сожалением:

– Нечего мне рассказывать. Уж от тебя не утаила бы… Выпей кофе.

Арсений взял бледную чашечку на гофрированном тонком блюдце и пригубил, не испытывая желания, просто из вежливости, хотя любил кофе. Если б Лиле сейчас опять захотелось нежности, он сделал бы и это, но тоже только из вежливости.

Он поставил чашку в раковину, потом, пытаясь подавить раздражение, включил воду и все помыл за собой. Почудилось, будто из ее крана бежит совсем другая вода – беловатая, как сильно разбавленное молоко, мутная. От нее сохли руки, и Арсений подумал, что, если сейчас разожмет ладони, кожа на них пойдет глубокими трещинами.

– Заметаешь следы?

Он ответил, не желая ее щадить:

– Не очень-то приятно подозревать, что тебя испытывают.

Ее ответ прозвучал на том же уровне:

– Я уже испытала все, что хотела.

– То есть? Это и было целью?

Лиля сделала движение головой, будто уклонилась от удара. Потом сказала, морща губы:

– Мне… Мне было любопытно узнать, что же ты за человек.

– Не делай так. Это тебя старит.

– Что? – тонко спросила она. – Как не делать?

– Не морщи губы. С чего возник такой интерес ко мне?

Ее взгляд ушел вглубь:

– С чего? С твоих хризантем…

– Она была одна.

– Да. Она была одна. Она не узнает, что ты у меня был.

Ему показалась, что Лиля разговаривает сама с собой:

– Кто? О ком ты сейчас говоришь?

– О Кате. О ком же еще?

– Это странно. Это все какая-то игра. – Неожиданно он решил довериться ей. – Мне наскучило играть.

– Потому что не с кем. Если б она захотела с тобой сыграть, ты не соскучился бы.

– Катя? Мы опять говорим о ней?

Лиля села к столу, вытянув босые ноги, и устало сказала:

– Ну конечно.

«Самый неуместный разговор, какой только можно представить после ночи любви», – подумал Арсений.

– Я не собирался говорить о ней. Я ведь ее едва знаю.

– «Чувствовать» не зависит от «знать». И наоборот.

– Не могу сказать, что понимаю, о чем ты говоришь.

– Я знаю. – Когда она улыбалась не пытаясь этого скрыть, ее губы становились моложе.

– Я не умею верить не понимая.

Арсений сказал так только из желания противоречить ей, объяснить которого он не мог. Откуда-то взялась – он не заметил – и все нарастала уверенность, что нужно бороться с этой женщиной, которая выглядела такой слабой и несчастной и все же пугала его. По-настоящему пугала.

– Как я оказался здесь?

Он понимал, что вопрос идиотский, но и перед этим все шло наперекосяк, так что портить уже было нечего.

– Ты хотел узнать ответ, а я постаралась, чтоб ты забыл вопрос. – Лиля улыбнулась чему-то проступившему в памяти.

– В ведьму играешь?

Ее плечо было узеньким, Арсений мог бы вывернуть его одним движением. Он погладил косточку и убрал руку.

– Я не ведьма, – сказала она так серьезно, что у него вдоль позвоночника скользнул холодок. – Я делаю только то, что, считаю, пойдет людям во благо. Ты знал, что сибирская саранка – это тоже лилия? Кудреватая… В старину считали, что человек, прикоснувшийся к саранке, становится настоящим сибирским богатырем. Так что никакого вреда для тебя…

– Я и не говорю о вреде. Я просто не люблю, когда мне морочат голову. Кому бы это понравилось?

– Я не могу выставить напоказ все, что… знаю. Делаю.

Арсений протяжно вздохнул:

– Убедила. Хочешь, я пожарю яичницу с гренками?

У Лили вырвался смешок, напомнивший птичий вскрик:

– Разве не наоборот?

…Хруст гренок сопровождал его, сливаясь со скрипом снега, в котором слышалось: «А может, если напихать в себя побольше женщин, они и вытеснят скопом эту одну?»

– Придумал! – Арсений остановился у ворот городского сада, который казался уснувшим на зиму.

Город вообще был почти пустым: женщины уже крошили салаты к новогоднему столу, и навстречу попадались одни мужчины, еще надеявшиеся в последние часы года отыскать смысл жизни. Да еще в каждом дворе возился какой-нибудь ребенок, казавшийся одиноким… Улыбнувшись им всем, Арсений побежал к дому, который так хорошо запомнил, хотя был там всего один раз.

Теперь снег несся ему навстречу. В нем уже не было задумчивой мягкости, снежинки стали меньше и остро кололи щеки. Изредка Арсений стирал их, стягивая перчатку, и прикосновение теплой руки казалось посторонним, хотя и не чужим: как будто его гладил близкий ему человек. Он не мог пожаловаться, будто у него нет такого человека, ведь была жива его мама… Но ее прикосновение было другим, не тем, какого ему хотелось. «Я за этим иду?» – Ему было так боязно, что он то и дело глупо усмехался.

Возле Катиного подъезда он перехватил девочку, взгляд которой показался ему рыскающим. Вытащив единственную купюру, оказавшуюся в кармане, Арсений показал ей:

– Хочешь на шоколадку?

– Не хватит, – с ходу подсчитала она. – Еще надо.

– Может, наскребу. – Он вытащил из кармана мелочь. – Руку можешь не тянуть, потом отдам.

– А чего надо делать?

Девочка оглянулась: возле соседнего подъезда переминались за разговорами старушки, так что этого странного человека особенно можно было не бояться.

Арсений перешел на деловой тон, который должен был успокоить и ее, и его самого:

– Поднимешься в восьмую квартиру и…

Притаившись на площадке первого этажа, он услышал, как открылась Катина дверь и голос девочки, мгновенно став жалостливым, как у побирушки, протянул:

– Тетенька, у вас никого из мужчин нету дома? Папе машину подтолкнуть, не заводится…

– Нет, девочка, – отозвалась Катя. – Мужчин у меня нет.

Арсений едва не завопил: «Сейчас будет!» – и потряс стиснутыми кулаками. Девочка оказалась возле него быстрее, чем захлопнулась дверь. Он без возражений высыпал мелочь в подставленные ладошки. «Волшебного слова номер два» она дожидаться не стала.

Рассчитав, что Катины окна выходят на другую сторону, он прямо у подъезда скатал небольшой снежный ком, несколько угловатый, но прочный, и бегом занес его на второй этаж. Стараясь производить как можно меньше шума, Арсений похлопал его, пытаясь сгладить углы, а к некоторым прижал ладони, надеясь растопить. От холода заныли кости, и пришлось подуть на руки.

Когда он опять выскочил во двор, второй шар был уже готов. Тычком подняв со лба шапку, его недавняя сообщница смущенно хмыкнула:

– Это вы сюрприз ей, да? Вы прям как наша учительница… Мама говорит, ей ничего не платят, а она все еще чего-то выдумывает… Зачем, а?

– Так веселее. – Он выглядел скорее испуганным.

Они вместе затащили по снежному кому и составили их один на другой, аккуратно слепив. Больше всего Арсений боялся, как бы не вышла какая-нибудь соседская старушка, у которой наверняка оказался бы пронзительный голос. Когда девочка сбежала вниз, Арсений обмотал снеговика своим шарфом и надел шапку. Вместо носа он воткнул шариковую ручку, а глаза сделал из оставшихся монеток. Вид у снеговика вышел ошалелым, но смешным.

– Ну давай, малыш, – выдохнул Арсений и прислушался, как незнакомо обмирает сердце.

Он нажал на звонок и бросился по лестнице, стараясь прыгать с носка на носок. Когда Катя открыла дверь, Арсений прижался к стене на площадке первого этажа, которую уже начал обживать. Сверху тихо осыпался смех, похожий на тот завороженный собой снегопад, который утром накрыл их город. А может, и весь мир…

Катя негромко позвала:

– Арсений! Вы здесь?

Он так и задохнулся: поняла! Зовет…

Через перила свесились медовые волосы:

– А, вот вы где! Поднимайтесь.

Когда он взлетел на второй этаж, Катя строго сказала:

– Он же растает, и тут будет настоящий потоп.

– Он вам не понравился?

Арсений опять почувствовал себя первоклассником. Когда-то он нарисовал портрет первой учительницы и принес ей, ликуя от неизведанного до сих пор ощущения переполненности любовью. Она сказала, что ему не стоит и пытаться рисовать людей, и забыла рисунок на парте.

– Нет, понравился. – Катя улыбнулась. – Лупоглазый такой… А где у него рот? Вы забыли… Погодите…

Она на минуту скрылась за дверью и вынесла красный цветок, похожий на маленькую гвоздику.

– Вот. – Она воткнула цветок в то место, где подразумевался рот. – Теперь он похож на валета из старой колоды.

– Как вы догадались, что это я его слепил?

– Изо всех моих знакомых больше на такое никто не способен.

Решив, что терять уже нечего, Арсений спросил напрямик:

– И ваш жених?

– Борис? Ему такое просто в голову не придет…

«Ее это нисколько не радует!» – возликовал он.

– Светлая у него голова!

Резко обернувшись, Катя обдала его тем холодом, что он успел ощутить уже не раз:

– Вы унесете его или нет? Он уже тает.

– А я… – Он сбился и начал снова: – А я могу потом подняться? Без него, конечно.

– Можете. – Это прозвучало уже почти по-человечески.

Одним махом оторвав снеговику голову, Арсений побежал вниз, прислушиваясь: уйдет Катя или нет. Но когда он вернулся, она все еще стояла у двери, держа его шарф.

– Я сторожу его. Чтоб никто не обидел. Он и так уже по вашей милости головы лишился…

– Я быстро!

Его разобрал смех: здоровый мужик бегает с большими снежками по лестнице. Но поднявшись в последний раз, убедился, что Катя и не думала смеяться.

– Я устроил целое представление, а вы даже не улыбнулись. Неужели совсем не смешно?

– Смешно, – ответила она, заставив Арсения пожалеть о том, что он вообще об этом спросил.

«Это ледяная глыба, а не женщина, – заскулил он про себя. – Что ж меня заклинило на ней?»

В квартире у нее оказалось на удивление тепло и пахло выпечкой.

– Это было смешно, – с запозданием в пять минут сказала Катя. – Только с вами мне почему-то не хочется смеяться. Да вы проходите в комнату… Мне все кажется, – она поежилась, – что от вас исходит… какая-то угроза.

– Угроза? От меня?! Да что вы!

Улыбка только зародилась на ее губах и соскользнула вбок.

– Я понимаю, что это похоже на бред, – призналась Катя. – Но стоит вам появиться, и я слышу сигнал опасности.

– О господи… Может, мне уйти… если так?

И вдруг увидел свою хрустальную хризантему. У него против воли расползлись в улыбке губы, и Катя оглянулась.

– Да, я взяла ее, – признала она без смущения. – Борис и не заметит, что она вдруг появилась.

– Ее можно не заметить?

– Некоторые ухитряются не заметить, как зацветают яблони. Ходят мимо и не видят.

– Так он из таких?

– Пирог! – внезапно вспомнила Катя.

– Как вовремя, – шепнул он ей вслед.

Арсений пошел за нею на кухню, запоминая приметы ее дома. Среди них были книги, которые любил и он сам, и вещички из дерева, пара морских ежей и бусы из крошечных ракушек. То, что он видел здесь, не было настолько вызывающе женским, как в Лилиной квартире. Здесь вполне мог жить и мужчина… Который, например, купил этот миниатюрный парусник в элегантной формы бутылке с британским флагом. Не решившись спросить («Не Борис же на это позарился!»), Арсений поискал глазами фотографии. Но их не было. Только сейчас он понял, что у него самого тоже нашлись бы только детские.

– Какой вы были в детстве? – спросил он, остановившись в дверях маленькой кухни, чтобы не мешать Кате.

– А что? Арсений, если вы пытаетесь за мной ухаживать, то не стоит. Правда. Вы только теряете время.

– Кроме него мне и терять нечего…

– Вы были женаты? – неожиданно заинтересовалась она.

Чтобы достать пирог, Катя надела красные рукавицы и перестала быть похожей на ледяное изваяние. У нее слегка порозовело лицо, а волосы, подхваченные жаром духовки, легко распушились. Ему подумалось, что они летнего цвета…

Залюбовавшись, Арсений отозвался не сразу:

– А? Нет, не был. Почему-то…

– И я не была. Нельзя так затягивать. С каждым годом брак все больше воспринимается как акт принуждения.

– Не хотел бы я, чтоб за меня так выходили замуж…

Она посмотрела на него то ли насмешливо, то ли презрительно, что в ее исполнении было почти одно и то же:

– Подержите противень с этой стороны. Он вечно ходуном ходит, когда режешь. Возьмите рукавицу, обожжетесь…

Быстро шагнув к ней, Арсений попытался коснуться ее руки, а когда Катя отдернула ее, рассердился: «Как школьник! Не становись посмешищем…»

Сейчас ему не хотелось напоминать себе, что быть посмешищем – это его работа, в которой он никогда не видел ничего зазорного. Не решаясь поднять глаза, он смотрел на Катину руку, сжимавшую пластмассовый нож, не царапавший противень, и думал о том, почему простое прикосновение вроде того, от которого она уклонилась, воспринимается всеми как интимность, а рукопожатие – нет? Это были необязательные мысли, но Арсению казалось важным, что он еще способен думать, ведь была секунда, когда все его сознание растворилось в столь пронзительном телесном ощущении, что ему показалось – уже не вернуться.

– Надеюсь, он вкусный. – Катя подцепила большой кусок. – Это вам. Добавки – сколько угодно!

– Вам нравятся толстенькие мужчины?

Она наконец рассмеялась:

– С одного раза не растолстеете!

– У меня многое получается с первого… раза.

Перестав улыбаться, Катя неожиданно глухо отозвалась:

– Вот опять. Сигнал опасности.

– Да не грозит вам со мной никакая опасность!

– Но я чувствую ее…

Она произнесла это так жалобно, Арсений чуть не бросил тарелку, чтобы опять попытаться прикоснуться к Кате: вдруг сейчас ей это нужно? Катя схватила противень, потом поставила его и резко махнула рукой:

– Садитесь. Попьем чай здесь… Ничего?

– Конечно. Мне без сахара, я все же не хочу быть толстеньким, меня и так все дразнят.

– Кто дразнит? – изумилась она.

– Братья. У меня чересчур много братьев… И я не младший, не старший – средний. Хуже не придумаешь.

Ему показалось, что ее взгляд как-то оттаял, но, может, это всего лишь пар от чашки поднялся слишком высоко.

– Ладно, – сказала Катя. – Я тоже попью без сахара. Пирог и так сладкий. С абрикосовым джемом… Почему вы подарили мне эту хризантему?

– Она красивая…

– Это ведь горный хрусталь? В этом подарке есть какой-то скрытый смысл?

– Вы похожи на Снежную королеву, – выпалил он. – Лед может… растаять от соприкосновения с другим льдом…

У нее смешливо задрожал подбородок:

– Это новый закон физики? Похоже, будто я растаяла?

– А вам нравится быть… замороженной?

Катя попыталась снова сделать сердитое лицо, но это не очень хорошо у нее получилось.

– Если я не бросаюсь вам на шею, это не значит, что я замороженная, как вы изволили выразиться.

– Я и не прошу вас бросаться мне на шею, – обиженно отозвался Арсений, хотя только этого и хотел.

– Как вам пирог?

– Очень вкусный. Правда. Поговорим о пироге?

– Вы обиделись?

– У вас прозрачная кожа.

– Не надо. Чего вы хотите? Сломать мне жизнь?

– Что я сделал такого, что вы так подумали?

Часто останавливаясь и усиливая свои слова движением головы, Катя начала перечислять:

– Вы явились ко мне в костюме Зайца… Вы хотели, чтоб я пошла с вами в подземелье, которого даже нет на самом деле… Вы подарили мне цветок… Ледяной. И, наконец…

Он смотрел на ее шею, очень длинную, слишком тонкую, совсем беззащитную… Из его памяти еще не ушли слова, которые он говорил сегодня: «Я не влюблен в нее». Еще не понимая, готов ли отречься от них, Арсений определенно знал только одно: больше всего на свете ему хочется прижаться к этой шее губами, щекой – все равно! Лишь бы убедиться, что в ней есть тепло. Что эта женщина – не иллюзия, не обман его изголодавшегося по красоте зрения…

– Все это как-то вас оскорбило? – спросил он, не заметив, что понизил голос.

Она взглянула на него растерянно:

– Нет. Но ведь обычно люди так не делают…

– Нет. Но почему у нас должно быть как у всех?

– У нас? Нет никаких нас, Арни!

– Как… – У него перехватило горло. Он попытался сглотнуть: – Как вы меня назвали?

– Никак. Я только сказала, что нет никаких нас.

Отодвинув тарелку с остатком пирога, Арсений поднялся и облизал сладкие пальцы. Он ходил у Кати за спиной, но она не оборачивалась и не перебивала.

– Может быть, с вами тоже бывает, – говорил он, то и дело останавливаясь рядом с ней, – когда вдруг долетает какой-то отзвук. Как обрывок… баллады. А за ней – так много всего! И чувствуешь, что много, а не можешь разобрать даже тот крошечный фрагмент, что долетел. Вы не произносили его, откуда же он взялся? Не мог же он витать в воздухе!

– Вы не обидитесь, если я попрошу вас уйти?

Он замер посреди кухни, уставившись на ее ровную спину.

– Сейчас?

– Да. Чем раньше, тем лучше.

– Чего вы боитесь?

У нее неуверенно шевельнулось плечо:

– Не знаю. И оттого боюсь еще больше. Вы только не обижайтесь, но мы не к добру встретились… Если хотите, можете забрать свой ледяной цветок.

От обиды Арсений заговорил грубо:

– Снеговика мне тоже прикажете забрать? Или позволите ему постоять у вашего подъезда? Что за комедия, Катя? Разве я пытаюсь вас обидеть? Или это похоже на домогательства?

– Нет. Нет. Нет! – Она сжала голову. – Не спрашивайте вы меня, я же сама ничего не понимаю! Просто уходите – и все.

Пальцы продолжали липнуть друг к другу, и Арсений, не торопясь, вымыл их под краном, удивляясь тому, как все в нем разом улеглось и затихло.

– Я могу оставить цветок вам? – спросил он, стараясь больше не смотреть на Катю.

– Если хотите…

Уже из коридора он спросил:

– А почему у вас нет елки?

– Что? – Она оглянулась.

– Елки нет. Сегодня же встречаем Новый год… А елки нет. Где она?

– В лесу. – У нее обиженно дрогнул рот. – К тому времени, когда я прихожу на рынок, их уже разбирают. Только вы не вздумайте притащить, вам же это в голову пришло?

Отлично сознавая, что использует запрещенный прием, Арсений проговорил:

– Вы собираетесь замуж за человека, который даже праздник вам не может устроить?

– Праздник? – повторила Катя и разом померкла. – А бывают они – эти праздники?

Глава 10

На границе леса воздух становился желтоватым. Катя не смогла найти этому объяснения, ведь хвоя оставалась зеленой. Наверное, все дело было в том, что деревьям удавалось не заслонять небо и его синева оседала прямо на землю, рядом с которой сливалась с зеленой, чуть размытой акварелью сосен.

Поглубже вдохнув, чтобы прочистить легкие, Катя свернула на боковую тропинку, едва угадывавшуюся между сугробами: «Надо подальше забраться, чтоб никто не увидел!» Топор, спрятанный под старой шубой, холодно толкал в ребра, распаляя ее страх и над ним же глумясь.

«Сама не верю, что делаю это!» – Катя то и дело останавливалась, прислушиваясь.

За каждым деревом ей мерещился страж порядка, на время превратившийся в лесного духа. А один раз до смерти перепугала громадная птица, может, сова, которая с шумом и треском, ударяясь о ствол и ветви, упала с верхушки сосны. Похоже было, что она задремала и чего-то испугалась во сне, но не проснулась окончательно и не успела расправить крылья. Очнулась она уже у самой земли и шумно рванулась вверх и в сторону сквозь кустарник.

Шумно выдохнув, Катя дождалась, пока сердце вернется на место – в последнее время оно все чаще проваливалось куда-то даже безо всякой причины, а сейчас она все же была. В который раз убедившись, что, кроме нее, никого поблизости нет, даже белок, Катя, балансируя на узкой тропинке, быстро пошла в глубь леса, отыскивая взглядом елочку поменьше.

Она с тоской говорила себе: «Это, конечно, преступление. Я же сама всегда была против… Откуда вообще взялся этот глупый обычай – рубить целое дерево ради сомнительной радости на одну ночь? Но раз уж так сложилось… У ребенка должен быть праздник».

В голову настойчиво лезло, что вот появился же человек, готовый сделать это за нее и для нее! Катя не очень ясно понимала, почему с такой яростью гнала от себя Арсения, хотя и не солгала, сказав про сигнал опасности. Что-то заставляло ее быть настороже.

«Не надо о нем думать! – остановила она себя. – У меня ведь только наметилось что-то стабильное… Нужное. А он… Арсений этот… Он как волна. Девятый вал. Налетит, разрушит и схлынет. И останутся одни мокрые камни… Что мне делать с этими камнями?»

Кто-то внутри – неумолкающий маленький спорщик – успел пискнуть: «Из камней можно построить дом».

Надо отвлечься, говорила она себе. Сто лет в лесу не была и еще сто не буду, надо надышаться, насмотреться… Ее то и дело настигало странное ощущение, что она приходила сюда не так уж давно: Катя с ходу узнала хоровод маленьких сосен, которые кто-то посадил так, наверное, ради смеха, и полосу кустарников со скрюченными листочками, цепляющимися за жизнь сухими черенками, и незамерзающий ручей сомнительного происхождения – от него шел густой пар и совсем не лесной дух. Но Катя помнила, что с детства и до момента, пока не появился Арсений и не разозлил ее своей издевкой над людьми, не умеющими устраивать праздники (Катя отнесла это и к себе тоже), ей и в голову не приходило отправиться в лес в одиночку.

Из-за цепко державшихся друг за друга кустов малины выглянула елочка, топорщившая иглы с непосредственностью младенца, растопырившего пальцы. У Кати ощутимо заныло в груди: «Неужели я смогу ее убить?» Потребовался совсем маленький довод – девочка восьми лет. Когда она только думала о Ксюше, то чувствовала, как ее охватывают смущение и еще нечто, очень похожее на то, что называют счастьем.

Катя прошептала:

– Мой ребенок… Доченька моя…

Сознавая, что идет против всех человеческих правил, срубая дерево с именем ребенка на губах, Катя занесла топор и изо всех сил ударила по тонкому стволу. Елочка испуганно вздрогнула, и Кате почудилось, что иголки у нее растопырились еще больше.

– Вот черт! – простонала она. – Это же так просто… Почему я из всего делаю трагедию?

Стараясь смотреть только на одну точку – белую насечку на стволе, Катя ударила топором еще раз, потом еще и еще. Елка была совсем юной, у нее оказалось не много сил, чтобы сопротивляться напору человека, жаждущего радости. Дерево надломилось, его повело вбок, и Кате удалось свалить елку одним энергичным толчком. Та упала, ломая тонкий наст дрожащими лапами, и затихла.

– Это в первый и последний раз, – жалобно проговорила Катя. – За год я уговорю ее купить искусственную елку.

Спрятав топор, Катя подняла елку, взявшись за середину ствола, и выбралась на тропинку. Оглянувшись на свои путаные следы, свежий обрубок дерева и припорошенную иглами вмятину на снегу, она мрачно подумала, что это здорово походит на место преступления. И опять вкралась запрещенная мысль: Арсений с радостью совершил бы это за нее, стоило лишь попросить… Нет, даже и просить не нужно было – всего лишь разрешить.

«Надо было что-нибудь подарить ему, – пожалела она. – Он ведь принес подарок!»

Пару раз у нее замерло, а потом глубоко провалилось сердце, когда она касалась острых граней хризантемы. Испугавшись, она сунула подарок в сумку. Держать в руках его было опасно, он слишком пропитался токами Арсения…

…Ее порадовало, что к тому времени, когда она добралась до окраины города, совсем стемнело. Катя шла быстро – елка начала раскачиваться у нее в руке и колюче тыкаться в щеку. Втягивая нежный запах, она шептала:

– Прости меня… Я неумеха. Наверное, ему, чтобы устроить праздник, хватило бы одной твоей шишки.

Что-то тревожно толкнулось в ней на последнем слове. Шишка? Но в тот же момент сердце опять провалилось в никуда, отвлекло ее: «Слишком уж часто это стало повторяться…»

Когда она вновь подумала о пока не существующих в ее жизни праздниках, мысли успели стать плоскими, они больше не проникали в ее глубину. Вспомнился снеговик, оставивший на площадке мокрое пятно… Катя кисло подумала, что, как бы ни была хороша иллюзия, от нее никогда ничего не остается. Тот след у ее двери уже высох.

Но сам снеговик был еще жив. Остановившись у подъезда, Катя уже без боязни воткнула елку в снег: «Может, я ее купила!» За тот час, что Кати не было, снежный человечек успел ослепнуть – кто-то позарился на монетки. Катя пошарила в кармане, но шуба была старой, она давно уже в ней не ходила. Катя вырвала два кусочка искусственного меха: теперь снеговик стал черноглазым и любопытным.

– Вот так. – Она поправила съехавшую набок снежную голову. – Хочешь елку? Могу устроить… По знакомству.

Катя отломила нижнюю ветку. Мягкая и упругая, она никак не желала поддаваться. Измазав в смоле руки, Катя все же справилась и воткнула ветку в сугроб рядом со снеговиком – так, чтоб было похоже, будто он держит ее.

«Зачем я с ним так нянчусь? Совсем рехнулась…» – Она торопливо поднялась и, схватив елку, бросилась к подъезду. Но, открыв дверь, не удержалась и оглянулась…

Металлическая трехпалая подставка под елку нашлась на антресолях. Она выглядела совсем старой, с облупившейся краской. Катя бодро пообещала в пространство, что прикроет этот ужас ватой и посыплет конфетти.

– Будет красиво, – произнесла она вслух и подумала, что это довольно жалкая картина: женщина, разговаривающая сама с собой в пустой квартире…

Оттащив елку и подставку в угол комнаты, Катя установила все так быстро, словно ей было куда спешить, хотя Борис заранее предупредил, что придет с дочкой не раньше одиннадцати часов вечера. Он хотел, чтобы Ксюша поспала и выдержала хотя бы часть новогодней ночи. Катя цепляла игрушки на оттаявшие ветки и думала, что все эти шары и сосульки давно утратили таинственный блеск. Но ее это ничуть не смущало. В эту ночь и так будет слишком много всего нового, пусть же хоть что-нибудь останется и от прошлого…

Легкими движениями подбрасывая «дождик», она представила себя феей, раздающей счастье. Девушка, отразившаяся в желтом шарике с розовым глазком, – вам целую пригоршню! И этому скрюченному старичку, усевшемуся на грибок… И вам, прекрасный юноша, спрятавшийся в фигурке фиолетового пингвина… Кате вдруг вспомнилась поразившая ее выдумка о Кенгуру.

«Может, надо было обидеться?» – подумала она с запозданием.

И спросила себя: осыпала бы она его этим новогодним счастьем? Но в этом вопросе таилась двусмысленность, ведь Катя не могла не чувствовать, что Арсений почему-то решил, будто его неведомое счастье зависит от нее. Не как от воображаемой феи, а как от реального человека.

– Это невозможно, – категоричным тоном сказала Катя вслух и сбежала на кухню от разом вспыхнувшего во всех елочных шарах вопроса: «Почему?»

Курица все еще теплилась в духовке, а салаты уже стояли в холодильнике, свежие и нарядные, как дамы, отправляющиеся на бал. Скорее даже, на маскарад, ведь по их одинаково залитым майонезом лицам трудно было разгадать, что скрывается внутри.

«Тем интереснее будет узнавание». – Катя осторожно прикрыла дверцу холодильника: он был немощным и требовал нежного обращения. Возле его ножки она заметила пуговицу. Поднеся к глазам, Катя с придирчивостью детектива осмотрела ее со всех сторон. Таких маленьких – рубашечных, да еще темно-синего цвета – на ее одежде не было.

У нее неожиданно дрогнула рука: это его. Катя даже не заметила, что в тот миг «он» стало собственным именем. Ей вспомнилось, как Арсений нервничал, расхаживая у нее за спиной, и, возможно, теребил рукава. Кате вдруг увиделись его подвижные пальцы.

Во всем теле внезапно возникло ощущение такой усталости, что даже стоять на ногах было уже невмоготу. Осев на пол у батареи, Катя прижалась спиной к теплым ребрам и раскрыла ладонь. Пуговица смотрела на нее синим взглядом Арсения: «Чего вы боитесь?»

В том, как он пытался ворваться в ее жизнь, было что-то неправильное. Арсений вел себя так, будто им по двадцать лет… Словно они оба все еще могли влюбиться так безоглядно, как случается только в юности. И ничего не бояться…

«А тогда случалось? – задумалась Катя. – Почему я ничего не помню? Потому что не вспоминала… А что было такого хорошего в настоящем, чтобы не утешаться хотя бы воспоминаниями? Не могла же я ни разу ни в кого не влюбиться… Так не бывает!»

Она сдавила голову, пытаясь что-нибудь выжать из нее, но внутри было мутно. Часы шепотом напоминали, что уже половина одиннадцатого и пора одеваться, если она не хочет встретить Бориса с Ксюшей, а потом и Новый год в одной футболке и с голыми ногами. Катя сжала кулак: надо ведь отдать пуговицу, как же он без нее… И теперь уже заметила, что Борис был «Борисом», а он – это «он»…

– Нет! – Катя будто сопротивлялась болезни. – Зачем мне это? Я ведь уже все решила…

Оставив пуговицу на холодильнике, она побежала одеваться, но, надев платье, все еще босиком опять прошлепала на кухню и перепрятала синюю метку. Поморщившись: «Еще женой не стала, а секреты уже завела», Катя придирчиво осмотрела елочку, пытаясь догадаться, как нарядил бы ее он. Наверняка придумал бы что-нибудь чудное, такое, что обычному человеку и в голову не придет. Один его снеговик чего стоит…

У нее замерло сердце: «А он придет его проведать?» Ей уже ни к чему было пользоваться именем Арсения…

К тому моменту, когда позвонили в дверь, Катя успела накрыть на стол и пошла открывать, поглаживая узкое, играющее золотистым цветом платье: «Год Змеи наступает… Мой год!»

Ксюшка через порог прыгнула ей на шею, и Катю отбросило к стене.

– Ты морозом пахнешь! Вы что, пешком шли? – Она поставила девочку на пол и, присев, громко чмокнула покрасневшую щеку. – С Новым годом, зайчик!

Внутри смерчем пронеслась паника: «Почему это я назвала ее именно зайчиком?»

Катя изгоняла тревогу простыми действиями: расстегивала шубку, стаскивала валенки. И старалась ни о чем не думать. Совсем ни о чем.

– Там морозище такой! – выкрикнула Ксюша. – Я только из машины вышла, он в меня сразу как вцепился!

– А ты бы щеки рукавичками закрыла…

– Ау! – не выдержал Борис. – Я тоже здесь.

Катю бросило в жар:

– Ой, извини! Я просто подумала, что надо поскорее раздеть Ксюшку. Так ведь?

– Это было бы оправданное действие, если б его знак был полностью противоположен. Если б ты одевала ее на морозе, такая спешка была бы вполне объяснима.

– С Новым годом! – прервала его Катя и поцеловала еще не согревшиеся губы. – Ты холодный.

– Скажем, не во всех смыслах, – намекнул он.

Бросив шапку на столик у зеркала, девочка побежала в комнату, и Катя рванулась за ней: «Как? Стоило того?»

– Елка! – завопила Ксюша и запрыгала, больше напоминая туземца возле пальмы. – Ой, я так и знала, что у тебя елка будет! Красивенькая… Пушистенькая такая! Она из леса?

Войдя за ними следом, Борис осмотрелся:

– С елкой комната стала зрительно меньше. У какого-нибудь алкаша купила?

«Какие уж тут праздники!» Катя сердито проговорила:

– Она прямо из леса. Я, между прочим, сама за ней ходила.

– Ты шутишь. – Его светлые глаза словно затвердели.

Шагнув к нему, она шепнула:

– Топор показать?

– Ты в своем уме?! А если б тебя поймали? Если тебе так уж необходима была елка, я купил бы! Надо было сказать.

– Она была необходима твоей дочери… – Ей стало скучно и захотелось выпить. – Но и мне тоже… Давай не будем выяснять отношения! Но ты… мог бы догадаться.

Не слушая их, Ксюша поглаживала колючие лапы и покачивала шарики, в которых прятались осчастливленные феей Катей крошечные юноши и девушки. Борис подошел к дочери и поворошил пальцем ее короткие волосы:

– Разве современному человеку может прийти в голову, что еще существуют люди, одержимые языческими страстями?

Ксюшка вскинула голову и улыбнулась, без стеснения продемонстрировав дырку вместо второго зуба. Потом подскочила, как ловкий зверек, и бросилась к Кате:

– Давай играть!

– Давай. – Катя задумалась только на секунду. – Я буду Кенгуру, а ты – Зайцем.

– А я? – спросил Борис, разглядывая накрытый стол. В бокалах мерцало куда меньше тайны, чем в хризантеме.

– Ты будешь играть?!

– Нет конечно. Меня лишь заинтересовало, какую роль ты отвела бы мне… Какой неожиданный выбор – Кенгуру…

Катя удрученно признала про себя: «Одно лишь его появление вызывает у меня желание спорить. Это ненормально… Разве я смогу так жить?»

– Как раз самый естественный. Если я кем из животных и хотела бы стать, так это кенгуру. С детенышем в сумке. Чтобы все время быть вместе.

Ей захотелось прижать к животу Ксюшкину голову, но это было бы уж слишком напоказ. Катя только улыбнулась девочке, запрокинутая мордашка которой напоминала скорее кошачью, чем заячью.

«А вот он похож на зайца. – Катю потянуло опять сесть у батареи, зажав в кулаке синюю пуговицу. – Заяц-барабанщик, вот он кто! С ним надо было встречать новый век. Это был бы праздник».

Борис вдруг пожаловался совсем по-человечески:

– Есть хочется.

Мгновенно очнувшись, Катя метнулась к столу:

– Надо свечи зажечь! У тебя есть зажигалка?

– Ты же знаешь, я не курю.

– Да, знаю…

– Я попрошу у соседей спички! – Она выскользнула в подъезд и посмотрела на то место, где днем стоял снеговик: «Как он там один?»

Продолжая бороться с собой и доказывать, что это чистой воды идиотизм, Катя сбежала вниз и выглянула из подъезда. Снеговик охранял подаренную Катей елку. Посмотрев на нее, Катя почему-то сказала:

– Шишка.

И повторила еще раз.

Спрятавшись в подъезде, Катя прижалась спиной к двери подвала. Она оказалась холодной, но как раз настолько, чтобы привести в чувство, не простудив. «Что мне далась эта шишка?» – Она попыталась припомнить, что же сегодня уже было связано с этим.

Продолжая отыскивать догадки, Катя медленно поднялась и, с трудом понимая, что делает и говорит, заняла у соседки спички. Ей показалось, что та ждет приглашения: в ее квартире стояла совсем непраздничная тишина. Но этого Катя уже не осилила бы: «Мне бы Бориса выдержать…»

– С Новым годом! – только и сказала она.

И услышала в ответ:

– И с новым счастьем.

«О да, – вздохнула Катя, возвращаясь к своей двери. – Счастья будет хоть отбавляй…»

– Будут свечки! – увидев ее, снова запрыгала Ксюша.

Катя погремела коробком:

– Они волшебные! Сжигают все плохое, что случилось в прошлом году. Ты зажжешь или и это мне самой?

Забрав коробок, Борис отрывисто чиркнул и поднес спичку к фитильку. Тот охотно принял маленькое пламя, но Борис зачем-то решил сразу погасить спичку и не рассчитал – вместе с нею задул и свечу.

У Кати вырвалось:

– Ты что наделал! Погасил новогоднюю свечу…

– Опять языческие предрассудки?

Помолчав, она посмотрела на девочку, застывшую возле стола. Исчезнувший огонек отразился в Ксюшиных глазах ужасом. Катя тряхнула головой:

– Да нет, ерунда. Попробуй снова.

Ксюша нетерпеливо спросила, забыв о своем мгновенном страхе перед исчезнувшим огнем:

– А когда мы будем играть в Кенгуру и Зайца?

– В будущем году, – ответил отец и улыбнулся впервые за весь вечер.

Катя подумала, что всем почему-то очень нравится шутить на эту тему.

– Ой, как долго! – простонала Ксюша.

– Не бойся, мы успеем еще и в этом…

– Надо включить телевизор, – спохватился Борис и сам сделал это. – Ксюша, потише… Хоть посмотрим, как встречают Новый год в цивилизованных странах.

– Интересно, – сказала Катя, не глядя на него, – каждый в отдельности считает себя человеком вполне цивилизованным, а свою страну – нет. Почему так?

Хотелось спорить обо всем, и это уже пугало. Ничему другому могло просто не остаться места, а Катя не собиралась превращать свой дом в дискуссионный клуб. Она поглядывала на Бориса, уже усевшегося за стол перед телевизором: «Вот тебе и праздник… Новый год. В самом разгаре».

– Давай играть! – Она схватила Ксюшку за руки и вытащила на середину комнаты. – Костюмов у нас нет, зато есть…

Катя легонько постучала по маленькому выпуклому лбу:

– Что здесь?

– Мозги, – со знанием дела отозвалась девочка.

Ее темные глазки уже разгорелись – в последнее время так было всегда, когда она смотрела на Катю.

– Ну да, мозги… Только я имела в виду фантазию. Она нам поможет. Представь, что у меня такая узкая вытянутая морда и во-от такая большущая…

– Попа! – Ксюшка даже взвизгнула.

– И сумка на животе! И длинный хвост. А у тебя? Что у зайца самое главное?

– Уши! – Ксюша приставила к макушке ладони.

– Косой он, ваш заяц, – вставил Борис.

«Он шустрый, – отозвалось внутри Кати. – Сейчас он здесь, с тобой, а через секунду – и след простыл… Этот, – она искоса глянула на Бориса, – хоть все время будет рядом. Разве не этого я хотела? Теплого покоя и… Ксюшки!»

Подтолкнув девочку, Катя поскакала по комнате, стараясь не замечать Бориса, следившего за ней с изумлением. Свечи делали ее тень изломанной и неузнаваемой. Следом за ней неслось что-то крошечное и юркое, не отстающее ни на шаг.

– О, скорее, скорее! – кричала Катя. – Мы опаздываем на новогодний праздник! Там уже раздают подарки и поют песенку про… маленькую пальмочку.

Неутомимый Ксюшин Заяц, продвигаясь мелкими прыжками, радостно повизгивал:

– Скорей, скорей!

– Подпевай!

Катя взмахнула руками и начала на ходу сочинять новую песенку на знакомый мотив. В ней возникли и «мишка-коалочка», и «рыжая Дингочка». Ксюшка уже захлебывалась от хохота и цеплялась за Катину руку.

– Игры должны носить обучающий характер, – сказал Борис, повысив голос, иначе его не услышали бы. – Где это ты видела, чтобы заяц и кенгуру водились в одной климатической зоне?

– Разве в Австралии не водятся зайцы?

– Надо было сначала выяснить, а уж потом затевать игру.

«Да пошел ты!» – огрызнулась Катя про себя и завопила:

– О! Я нашла клад!

Она нырнула под скатерть, куда никто не догадался заглянуть, и вытащила заготовленные подарки. Усевшись прямо на ковер, она приложила к уху сверток побольше:

– Так, так… Он говорит: «Отдай меня Зайцу!»

«Я ничего ему не подарила…»

– Мне?!

Выхватив подарок, Ксюша плюхнулась на пол и начала быстро-быстро разворачивать блестящую бумагу, постанывая от нетерпения.

Катя протянула Борису сверток поменьше.

– Новый год – это же детский праздник, что ты выдумала…

– Да бери же ты! Мне что ж, в магазин уносить?

И опять, как час назад, почувствовала, что невероятно устала. Подтянув отяжелевшие ноги, она обняла колени и вопросительно посмотрела на Бориса. У нее возникло ощущение, будто ее давит нечто, исходящее от него: «Я и не ждала, что с ним будет легко. И весело не будет… Но больше ведь вообще никого нет! А я уже совсем озверела от собственного общества…»

– Змея? – недоверчиво протянул Борис.

Бумагу он продолжал держать в руке, словно собирался снова упаковать непонятную игрушку.

– На счастье, – пояснила Катя, пока ее снова в чем-нибудь не заподозрили. – Год Змеи наступает. Посадишь у себя в кабинете… или в офисе? Я даже не знаю, как ты его называешь?

Борис поморщился, а свечка, воспользовавшись этим, сделала из его лица гротескную маску. Катя едва не рассмеялась. Даже пришлось опустить голову, чтобы он ничего не заметил.

– Почему ты все время расспрашиваешь о моей работе? – Тон у него стал напряженным.

– Ты подозреваешь меня в промышленном шпионаже? Разве мы не должны делиться друг с другом? По возможности всем… Как иначе мы станем единым целым?

– А зачем нам становиться единым целым?

Она совсем растерялась:

– Но если мы собираемся…

– Пожениться, да. Но при чем тут единое целое? С чего ты взяла, что так должно быть? Вычитала в каком-нибудь журнальчике? Собственного опыта у тебя ведь нет…

«А в самом деле, – в замешательстве подумала Катя. – Ничего такого я не читала… Но почему-то я даже не сомневалась, что именно так и должно быть. Единое целое».

– Коньки! – выкрикнула Ксюша, кое-как справившись с оберткой. – Ой, спасибо! Красивенькие…

– Я сделаю из тебя новую Ирину Роднину, – пообещала Катя, утаив, что каталась только в детстве, и то по дорогам.

Борис погладил темный Ксюшин пушок на макушке:

– Видишь, как хорошо, что у тебя появилась Катя. Будет кому учить тебя… всяким премудростям.

– Ты так сказал, что я почувствовала себя гувернанткой.

«А ведь так и есть! – внезапно поняла Катя. – Ему ведь не жена нужна, а нянька для дочери. Разве он любит меня? Разве это хоть чем-то напоминает любовь?»

Она внимательно осмотрела его длинное лицо, в день знакомства очаровавшее сходством в некрасивости с пастернаковским. Теперь его длинный нос казался Кате унылым, а на срезанный подбородок хотелось налепить хлебный мякиш. И еще цветные линзы вставить бы, чтоб глаза не казались такими ледяными. Но она привыкла думать, что это довольно низко – не любить человека только за то, как он выглядит.

Все дело было в том, что ей было за что не любить Бориса и без этого. Но Катя старалась об этом не думать.

Глава 11

Он нес ей зеленые хризантемы. Они были очень длинными и волочились по земле, которая стала зыбкой и бесцветной. Она ускользала из-под ног и старалась свалить его. Порывами ветра по ней проносились глупые фразы: «Эй, алкаш, шарф потеряешь!» Кому-то мерещилось, будто вместо цветов у него в руке обычный шарф. Арсению стало смешно, и улица наполнилась его смехом. Она выглядела совсем не праздничной, на ней даже фонари горели не все…

– Правильно! – крикнул Арсений пустоглазому фонарю. – В Подземелье Ужасов надо входить во мраке!

Следующий шаг он сделал вниз. На ощупь – ступени были залиты темнотой, и от этого лестница сгладилась, как ледяная горка. Подвал встретил его настороженно затаившись, Арсений едва различал дыхание. Чье? Он двинулся вслепую, хотя можно было включить свет. Почему-то до этого он не додумался… Под ногами скрипело и хрустело, будто Подземелье уже наполнилось чьими-то крошечными скелетами. Арсений вытягивал шею: он знал это дыхание. Он так часто слышал его рядом.

– Ты где? – крикнул он, потеряв терпение.

– Да я здесь! Ты не видишь меня?

Этот голос жил внутри него, но Арсений слышал его не всегда. Из темноты на него двинулось нечто серое, показавшееся устрашающе огромным.

– Кенгуру! Я знал, что ты появишься.

– Как же я могла не появиться? Сегодня ведь не обычная ночь… Пойдем на улицу. Давай поздравлять всех подряд! У меня даже подарки есть…

Она показала ему корзинку, он сунул туда руку.

– Шишки?

– Помнишь, как ты вложил мне в ладонь? И сказал: «Шишка». Пусть у каждого будет своя.

– А твоя где?

– Сейчас или тогда?

– Как это понять?

Повесив корзинку на руку, она терпеливо пояснила:

– Где она сейчас, я не знаю. Мы ведь с тобой остались в «тогда». Сейчас нас просто нет. Это не мы.

– Как… Как это произошло?

– Ты потерял нас.

– Я?!

– Тогда ты это заметил… Хотя и не сразу понял, что потерял. Думал, все можно вернуть… А сейчас ты даже не знаешь, что случилось. Со мной. С тобой.

Его охватил страх: вдруг она вот-вот исчезнет, просто отступив в темноту. Схватив ее ворсистую лапку, Арсений настойчиво спросил:

– Как же мне узнать?

– До сих пор ты все делал правильно. Ты возвращался к себе самому. Только надо, чтобы и я вернулась.

– У тебя странный голос… Ты этого не хочешь?

– Нет. Не хочу. В том-то и дело…

– Только не говори, что я не смогу тебя вернуть!

Она накрыла его руку другой лапкой, такой же мягкой:

– Хочешь подсказку? Джаз. Зачем тебе пугать детей в этом подземелье, если здесь может звучать джаз?

Выпустив ее руку, он хлопнул себя по лбу:

– Ну конечно! Джаз-кафе. Это же твоя мечта.

– Пойдем, – позвала она. – Уже почти полночь. Самое время дарить людям радость.

Опять схватив ее лапку, он побежал наверх. Путь из темноты был коротким, и все же Арсений успел подумать, что это и есть самое главное – всегда слышать рядом ее осторожные шаги. Он почувствовал себя Орфеем, пытающимся вывести Эвридику из царства теней. Наверху сейчас тоже было немного света, но там хоть можно разглядеть звезды…

Когда они вышли, ему почудилось, будто они оказались на другой незнакомой улице – здесь сияли желтые огоньки гирлянд и взрывались хлопушки. Сугробы уже стали конопатыми из-за рассыпанных конфетти, и казалось, что, если поваляешься в них, станешь пятнистым, как леопард. Все окна были освещены, а во многих по елкам бегали разноцветные светлячки. Смех вырывался из раскрытых форточек вместе с теплым паром.

Лапка Кенгуру выскользнула из его руки. Он в панике рванулся за ней, но тут же успокоился: она вовсе не сбежала, она поздравляла хохочущих девчонок и раздавала шишки. Девчонки приплясывали на месте: мороз к ночи тоже разгулялся. Издали заметив молодую маму с двумя ребятишками, похожими на ходячие снопики, Арсений тоже выгреб из корзины горсть шишек. И только сейчас увидел на себе привычный костюм Зайца: «Когда я успел?»

– С Новым годом! – Он вручил малышам по шишке. – И маме – на счастье!

Отвлекшись на других, он не следил за тем, что делает Кенгуру, и вскрикнул, когда, обернувшись, наткнулся на нее.

– Он выбросил. – Голос у нее был помертвевшим. – Тот парень. Он выбросил шишку. А я ведь сказала, что это им на счастье… Девушка оставила себе. Он потерял то, что у них есть. В точности как ты.

От страха он воскликнул слишком бодро:

– Но ведь мы вместе, значит, ничего не потеряно!

Она качнула головой:

– Мы вместе «тогда». Не сейчас… Вот что ты наделал…

– Ну что ж ты наделал! Сынок, очнись, я же тебя не утащу!

Лицо матери постепенно складывалось из пятен, сползающихся с разных сторон. Соединившись, они обрели объем и налились знакомым светом.

– Мама, – сказал Арсений и улыбнулся.

– Ну что ж ты лежишь тут, маленький мой? Замерзнешь ведь… Зачем же ты так напился? Новый год не встретил… И как я догадалась тут поискать?! Давно ты уже здесь?

– Не помню…

Приподнявшись, Арсений оглядел заманивший его подвал. Здесь вполне хватит места, чтобы поставить несколько столиков. И что-то вроде сцены получится…

– Я собираюсь сделать здесь джаз-кафе, – сказал он матери.

– Ну вот! – Она всхлипнула. – Вот тебе и новая жизнь! Зря вы только все это затеяли… Я же сразу чувствовала, не будет тебе без нее жизни. Так и есть…

Арсений слушал, всматриваясь в ее сморщившееся от жалости лицо, и силился понять: о чем она? Ее теплые ладони прижали его голову и судорожно погладили.

– Может, сходить тебе к ней? Я слово давала не заговаривать с тобой об этом, да ведь… Не могу я смотреть, как ты изводишься. Ты мой ненаглядный. – Он почувствовал макушкой ее губы. – Ты же таким веселым был, а теперь сам на себя не похож. Если б тебе полегчало, я бы помалкивала, раз уж Кате пообещала…

– Кате?

Теперь ее ладони шершаво поглаживали его лицо:

– Она говорила: вам обоим лучше станет. Не знаю, как уж ей там живется без тебя…

– Кате?!

Освободившись от ее беспокойных рук, Арсений схватил мать за плечи, не подумав, что может сделать ей больно:

– Мама, что ты знаешь о Кате?

– Ты у Наташи спроси, она вроде ходила к ней…

– Но ты… Ты… – Он пытался собраться с мыслями, но они еще плавали во хмелю и не давались. – Что ты… можешь сказать… о Кате? Я что-то рассказывал?

– Ты? Да с лета ты о ней и не заговаривал. А сразу после того, как вы развелись…

– Мы? Развелись?!

– Ты забыл, что ли? Да что с тобой? – Она с облегчением рассмеялась: – Да ты еще пьяненький совсем!

– Если не хуже… Ты говоришь… А где Наташа?

– Наверху. Все там, Новый год же… Один ты валяешься тут, бедненький мой. Вставай, вставай…

Цепляясь за нее и за стену, Арсений кое-как поднялся и с отвращением выдохнул:

– Ой, как плохо!

– Поспать тебе надо, это лучше всего. Пойдем, уложу.

– Нет уж! – Он сразу очнулся. – Как это – уложу? Пока не поговорю с Наташкой, никуда я не лягу!

– Да ты уже лег! – снова рассмеялась она.

– Это я так… прикорнул на минутку…

– Где минутка, там и часок.

Когда она довела его до комнаты и ушла, торопливо – пока не рассердила! – обласкав напоследок, Арсений снял куртку и бросил сверху длинный шарф, который все это время сжимал в руке. Кажется, ему снился этот шарф… У него осталось ощущение, что сон был хорошим, потому-то так тошно было просыпаться.

Арсений повторил слово, которое в последнее время так и лезло на язык, раздражая:

– Тошно.

Оттого, что так давило в лоб изнутри, никак не удавалось собраться с мыслями. Он все пытался понять: «Я хотя бы проснулся уже или нет?» Разве мог быть реальным только что состоявшийся разговор? Какой развод? Какая Катя? О ком они говорили? Может, он просто думал о Кате до того, как уснул, и ему приснилось, что…

– Входите! – крикнул Арсений, услышав стук.

– Это я. – Наташа просунула только голову. – С Новым годом! Рема сказала, ты о чем-то хочешь меня спросить?

У него холодно натянулось в груди. Значит, был разговор…

– Рассказывай, – потребовал он, ловя взглядом все, что еще только могло появиться на ее лице. – Что это за чертовщина такая? Что происходит со мной и с Катей?

Наташа оглянулась на дверь, точно подумывала убежать. Потом, сгорбившись, уселась возле аквариума боком к Арсению. Когда ей приходилось вот так поворачивать голову, на шее появлялись некрасивые складки, будто она была тряпичной, как у куклы, которую надевают на руку.

– Кто тебе сказал?

– Неважно. Рассказывай.

– Но ведь не Катя? Она же сама ничего не помнит…

У Арсения возникло ощущение, будто он пробирается по весеннему льду, отлично зная, что каждый шаг легко может стать последним.

– Нет, не Катя. Так чего она не помнит? И я тоже…

Наташа с мученическим выражением произнесла:

– Весь смысл как раз в том, чтобы ты ничего не вспомнил.

– Значит, все обессмыслилось, – перебил он. – Я ведь теперь не отстану, ты знаешь. Пытать буду.

– Что-то не сработало… Я так и знала…

Пока Наташа рассказывала, упорно разглядывая бурый осадок на дне аквариума, он смотрел, как нервно сжимаются ее кулачки и ноги то и дело приподнимаются на носках, и думал: если б не эти не зависящие от него признаки продолжающейся жизни, то все происходящее можно было бы счесть пьяным бредом. И вместе с тем в нем все настойчивее давала себя знать убежденность, что ничего нового он не услышал.

– Я знал все это, – сказал он.

– Знал?!

– Только забыл.

– А-а… Так и есть. И что ты теперь будешь делать?

– А ты как думаешь? Конечно, из кожи вон вылезу, чтобы вернуть ее. Что же еще?

– Только не вздумай ей рассказать все это! – испуганно предупредила Наташа. – Ты пойми: у нее-то как раз все получилось как ей хотелось. От боли она избавилась… Правда, похоже, у нее много лишнего при этом отхватили.

– Так она не была такой… замороженной?

– Ну что ты! Она была как… Ну не знаю. Праздник. Всем тоскливо стало, когда она ушла. Но ты учти: никто из наших не знает, что тебя… лишили памяти о Кате. – Наташа провела пальцами по шее, разглаживая дряблые складки. Потом прошептала, расширив смеющиеся глаза: – Как символично… Ты узнал обо всем именно в эту ночь! Граница времени и все такое… Тебе ведь дается второй шанс! Ты можешь попробовать вернуть ее, уже зная обо всем, что было. И как было. И что может случиться, если ты снова… ошибешься, ты теперь тоже знаешь. А она – нет.

– Арни. Ты уже произносила это имя… Это она меня так называла?

– А ты не помнишь?

– Нет. Но что-то слышится в нем…

«Отголосок счастья», – про себя ответила Наташа. Вслух она не умела говорить такие вещи. Внезапно ей стало тяжело дышать. Разве можно во второй раз написать «Джоконду»?»

– Ты не веришь? – бесстрастно спросил Арсений и откинулся на диване так, что лицо его целиком ушло за маслянистую зеленую толщу воды в аквариуме.

– От вас всего можно ожидать…

– Послушай, а кто это сделал? Кто прочистил нашу память?

– Катя не говорила… Зачем тебе это? Ведь если даже заставить… этого человека вернуть все… Если даже такое возможно… То Катя ведь вспомнит не только хорошее. Тебе это нужно? По-моему, лучше уж так, как сейчас.

– А если это можно сделать только со мной?

Он подался вперед, отклонившись от аквариума, и Наташа удивилась тому, как заблестели у него глаза. Уже много месяцев она такого не замечала…

– Я ничего не вижу, понимаешь? Ведь важно, чтобы детали ожили! Без них ничего будто и не было…

– Как же! А почему ж ты так настойчиво крутишься возле нее? Значит, что-то есть уже сейчас. Появилось вопреки всему. Может, оно и не такое, как было…

Упрямо нахмурившись, Арсений перебил:

– А я хочу, чтоб было такое!

«Сказать или нет?» – на миг затихла она, потом выпалила:

– Такого уже не будет.

– Будет!

Он вскочил, и Наташа не поняла, а скорее всем телом ощутила, что сейчас ее выкинут из комнаты. Непроизвольно поджавшись, она пригнула голову к коленям и быстро сцепила руки на затылке. Остановившись в шаге от нее, Арсений вдруг рассмеялся. Наташа выглянула из-под локтя и неуверенно улыбнулась:

– Все? Убийство отменяется?

– Откладывается… Я не поздравил тебя с Новым годом.

Арсений обнял ее и затих, придержав. Прижавшись ухом к его груди, Наташа сосредоточенно вслушивалась в ритм происходившей внутри жизни. Наташа знала, что все в нем стремится к Кате, но не представляла – насколько сильно. Может, теперь это был лишь слабый отголосок того радостного кипения, которое все они наблюдали…

– Я не хочу даже думать о том, что у меня ничего не получится. – Отступив, Арни посмотрел на нее уже без улыбки. – Пожелай мне, чтоб я справился… Я сделаю для нее джаз-кафе! Может, хоть это ее тронет, как ты думаешь?

Наташа с опаской пробормотала:

– Если она все еще любит джаз…

– Что ты говоришь?

– Катя забыла, как играла Кенгуру. Потому что это было с тобой связано… Может, она и джаз больше не слушает?

Арсений спросил так серьезно, будто она была экспертом:

– А такое возможно?

– Нет! – Наташа расхохоталась. – Спроси кого угодно! Все, что с вами происходит, – вообще невозможно.

У Арсения слегка расплылся взгляд.

– Где-то у меня был Гершвин, – он бросился к тумбочке, где вперемешку лежали книги, кассеты и диски.

Наблюдая за ним со спины, Наташа насмешливо сказала:

– По-моему, в джазовом кафе должна звучать живая музыка. Мы сможем платить музыкантам?

– Можно пригласить студентов из музыкального училища. Они уже почти профи, а запросят недорого… Вот он!

Вскочив, Арсений потряс плоской коробочкой:

– Если она обрадуется, значит, все в порядке.

Наташа взглянула на обложку:

– Это ее диск. Ты подарил его Кате на Восьмое марта. Где-то за неделю до того, как…

– Она даже не забрала его… – Он обвел пальцем грани.

– Наверное, не вспомнила. Ей не до того было.

– Она очень… страдала?

– Очень, – сухо отозвалась Наташа. – Тебя это радует?

– Нисколько. Почему это должно меня радовать?

– Ну признайся! Приятно ведь, когда из-за тебя так мучаются? Ты же знаешь, что снова можешь это сделать! – Наташа уже кричала, судорожно сглатывая слезы, которые совсем не собиралась ему показывать. – Стоит только этой чертовой дуре опять забыть про трусики, и ты ведь не удержишься!

Арсений невнятно проговорил:

– Так ты знаешь… Все знают, да?

– Что она так ходит? Думаешь, она это скрывает? Она же гордится своей наглостью! Ты устроил из своей жизни самое дешевое представление, какое только можно вообразить.

У него неприятно дернулся рот, и она тотчас притихла, сообразив, что уже перешла границу дозволенного, потеряв по дороге маску его Вечной Заступницы.

– По-моему, самое время лечь спать, – не сразу заговорил он. – Пока мы окончательно не рассорились…

Наташа легонько подтолкнула его к дивану:

– Ладно, поговорим обо всем, когда ты проспишься…

Хорошенько закрыв дверь, чтоб к Арни не проникали звуки из зала, Наташа прислушалась к громким голосам, воплям своих дочерей и смеху, и ее охватило неприятное ощущение, что в соседней комнате лежит умирающий, а они все стараются делать вид, будто не помнят о нем.

А самым непостижимым было то, что сам Арни был уверен: жизнь только входит в него…

Глава 12

– Я так и знала, что вы все равно придете!

Он не смог разобрать, чего больше было в Катином голосе – досады или облегчения. Они каким-то удивительным образом сплелись и не исключали друг друга.

– С Новым годом, – прошептал он. – Вы не одна? Он там?

Они стояли на лестничной площадке, и Катя все придерживала дверь, которая так и норовила распахнуться пошире, используя любое движение воздуха. Наброшенное пальто соскальзывало с плеча, но когда Арсений протягивал руку, чтоб удержать, Катя сама хваталась за воротник, выставляя при этом голый незащищенный локоть. В этой попытке закрыться от него было что-то беспомощное, и у Арсения сердце колотилось от того, что именно в это утро Катя приоткрыла ему свою слабость.

– Они еще спят, – ответила она тоже шепотом. – Я нашла вашу пуговицу. Синяя. Ваша? Если б я знала, что это вы, захватила бы сейчас.

– А вы разве не знали, что это я?

– Откуда? Хотя… Кто мог прийти в такую рань, кроме вас?

Слегка воодушевившись, Арсений сообщил:

– Наш снеговик еще жив. Он тоже перебрался в новый век… Только у него другие глаза… И кто-то подарил ему елку.

Катин взгляд ускользнул, потом она все же призналась:

– Это я. Ему было грустно без елки.

– Это мне было грустно.

«Господи, ну зачем он стоит так близко? – Все в ней дрожало, отзываясь на его дыхание. – Нельзя же так…»

– Зовите меня Арни. Хорошо? – попросил он.

– Арни? Наташа вас так называла…

– Нет. Не она это придумала. Запомните? Пожалуйста.

– У вас круги под глазами… – Ее рука потянулась к нему и замерла. – Вы еще не ложились сегодня?

– Да я только встал! Мне не с кем было праздновать.

«Как он это жалобно произнес». – Ей пришлось схватиться за полу своего пальто, чтоб не погладить Арни по щеке. Даже не прикоснувшись, Катя ощутила, какая она холодная с мороза и мягкая. Так хотелось прижаться к ней лицом, что стало страшно, ведь она не помнила, чтоб к кому-то вообще испытывала подобную тягу. Катя повторяла себе, что нужно сделать всего лишь шаг – и спасительное чрево квартиры примет ее, убережет. Стоит лишь расслышать сонное дыхание девочки – и все как рукой снимет…

Арсений подцепил сияющий Катин волосок, едва достающий до воротника:

– Какие красивые…

– Моя гордость. – Она попыталась усмехнуться.

– Вы можете гордиться всем, что в вас есть.

– Да? Правда? Мне никто этого не говорил.

«Не может быть, чтоб я не говорил, – завороженно разглядывая, подумал Арсений. – Сегодня она похожа на женщину. Что-то произошло… Неужели вот это живое чудо было моим? Моей женой… Вот же подонок!»

– Хотите, я буду приходить к вам каждое утро и говорить это? Чтоб вы весь день помнили, какая вы…

Катя рассмеялась одним дыханием:

– Аутотренинг? Боюсь, это вам быстро надоест.

– Нет. Никогда.

Арсений вдруг услышал свой голос: «Никогда – это у меня в голове не укладывается».

Почувствовав, как нервно моргнул, он с тревогой спросил себя: «Я когда-то говорил ей это? А те эпизоды, которые я то ли видел, то ли нет, они тоже из нашего прошлого? Неужели было так хорошо?»

– Что с вами? – Голос у Кати заметно напрягся. – Вы представили, каково это – таскаться сюда каждое утро ради пары добрых слов?

– Я представил, как мы с вами собираем васильки.

– Васильки? Почему именно васильки?

– Эти цветы – память о любви. – Арсений сам удивился: «А это я откуда знаю?»

Улыбка у Кати не получилась:

– Тогда их должны собирать те, кто расстается.

– Я не хочу с вами расставаться.

– А мы и не вместе. – Она резко запахнула пальто. – Зачем вы приходите, Арни?

Он по-детски обрадовался:

– Спасибо!

– О господи! За что?

– За то, что назвали так.

Катя упрямо качнула головой:

– А о чем я говорила, вы не слышали?

– Слышал. Вы спросили, зачем я прихожу.

Она помолчала, выжидая, но Арсений только смотрел на нее и улыбался. «Нос у него совсем не нудный, – промелькнуло запретное сравнение. – И подбородок что надо… Хотя все это ерунда в сравнении с его глазами…»

– Неужели вы можете думать, будто я начну свою семейную жизнь с того, что заведу любовника?

– Любовника? Может, вам это покажется дикостью, но я все еще надеюсь стать вашим мужем.

Ей сразу стало весело:

– Да ну? А вы самонадеянны, уважаемый Арни!

– Есть маленько. А разве это плохо? Быть самонадеянным значит надеяться на самого себя. А на кого еще? Никто не поможет мне завоевать ваше сердце.

В Катиных глазах тепло отразилось солнце. Арсений невольно оглянулся – за окном его не было.

– Вы начинаете военные действия? – весело спросила она.

– Я больше никому не причиню вреда.

– Больше? А было дело – причиняли?

– Было дело… А вы? Вы никого не заставляли страдать?

Она протяжно переспросила:

– Страдать? Я не помню.

– Конечно, не помните…

«Зачем я подталкиваю ее к этим воспоминаниям?» – Арсений подозревал: они не ушли из Кати, просто, когда она, мысленно отступая в прошлое, доходила до того, что было у них, опускалась черная шторка и невозможно было рассмотреть оставшегося за ней. Ход не был закрыт, и, наверное, если б Катя захотела, она сумела бы добраться до этих воспоминаний. Но она просто не знала об их существовании.

Ночью, скрючившись на диване и слушая нестройное пение племянниц, Арсений пытался понять, почему его память оказалась не так устойчива к магии. Почему кое-что из пережитого им с Катей уже высветилось, показалось ему…

«Я не хотел забывать – вот в чем дело, – решил он. – А она хотела… Она помогала той ведьме, а я сопротивлялся. Пусть неосознанно, а все же мешал ей».

Арсений поймал недающийся взгляд: «Тебе тоже мерещится, что в тебе есть второе дно? Там… Слышишь, Котька? Там лежат наши “звериные” костюмы, наш домик у моря, который мы так и не купили, камешки, которые мы забыли собрать, васильки, твоя сосновая шишка, весла от лодки…»

У Кати встревоженно округлились глаза:

– О чем вы сейчас думали?

– Да так, – струсил Арсений. – О многом. А что?

– Мне пришло в голову слово «шишка». Уже не в первый раз. Вы ничего не говорили мне про какую-нибудь шишку?

«Выходит, с ней тоже происходит это!» – Он не знал, радоваться ему или бежать прочь.

– Арни, – позвала Катя.

У нее так трогательно вытянулась шея, что Арсений не удержался, хотел коснуться ее руки. Но Катя сунула ее в карман пальто.

– Извините, – выдохнул он. – Вы что-то хотели спросить?

Неожиданно она ответила с грузинским акцентом:

– Я думаю!

Он рассмеялся от радости: «Оживает!»

– И о чем вы думаете?

– Арни! – произнесла Катя с упреком, как будто он спросил о чем-то крайне неприличном. – Я о вас думаю. Вы все-таки прорвались в мой год…

– В ваш? Ах да, вы же Змея.

– Откуда вы знаете?

– Я… – Арсений слегка растерялся. – Не помню. Может, Наташа говорила. Или вы.

В очередной раз прислушавшись к тишине в квартире, Катя снова перешла на шепот:

– Это какое-то детство, честное слово… Шепчемся на лестничной площадке!

– И боимся, что застукают, – подхватил он.

– Самое смешное, я даже понять не могу, почему все еще стою тут с вами и мерзну… непонятно зачем…

Арсений сразу подался к ней:

– Вам холодно?

– Не трогайте меня! – Катя прижалась к самой двери, одновременно удерживая ее.

Послушно шагнув назад, он потупился:

– А знаете, почему вы не уходите? Вы чувствуете, как мне хочется вас поцеловать.

Она не двинулась с места, только нервно провела по нижней губе кончиком языка. Арсений чуть наклонился к ней, каждую секунду ожидая, что Катя ускользнет в квартиру, которая все еще ждала ее. Не веря этому, он прижался губами к открытому лбу и скользнул вниз и влево, по щеке к губам. Они не увернулись и не сжались. Арни то быстро касался их, то надолго вбирал и замирал, не дыша. У Кати упало пальто, но сейчас было не до него, Арсений только притянул ее под распахнутую куртку. Теперь он ощущал всю ее и поражался тому, как быстро, почти мгновенно, этого внешнего сближения становится мало и хочется проникнуть внутрь, узнать – нет, вспомнить! – то сокровенное, чего, кроме него, не знал никто.

Мысль о Борисе ударила его ниже пояса, и Арсений застонал от потери: «Она уже не только моя!» Но тут же стал твердить про себя, что это неважно, а первый слог куда-то терялся и оставалось как и было на самом деле.

– Что же я наделал…

Кажется, он не произнес этого вслух, по крайней мере, Катя ничего не услышала. Арсений и сам не заметил, как расстегнул ее халатик, и теперь ее тело было почти не прикрыто, а он оставался в куртке. И это, конечно, странно выглядело, только сами они не обращали на это внимания. Повинуясь желанию встать перед ней на колени, Арсений опустился на площадку, накануне наспех обжитую снеговиком, и прижался к мягкому горячему животу.

– Я так хочу тебя, так люблю. – Он простонал это, не разобрав слов, но Катя все поняла.

Арсений поднимал глаза, но не мог разглядеть ее лица: она стояла чуть прогнувшись назад, запрокинув голову.

– Моя, моя… – Он глухо твердил это, сглатывая: «Верну! Я не потерял ее. Еще нет».

Вдруг Катя оттолкнула его и, отвернувшись, начала быстро застегивать пуговицы. Они выскальзывали из пальцев, и она морщилась, как от боли. Продолжая стоять на коленях, Арсений различил детский голос, зовущий Катю.

– Встаньте! – бросила она через плечо. – И уходите.

Он поднял и встряхнул ее пальто. Катя молча забрала его, не взглянув на Арсения.

– Я могу… прийти еще? – спросил он уже вдогонку.

Дверь щелкнула повтором: «Нет». Глядя в мутный «глазок», Арни уточнил:

– Никогда?

Не находя в себе сил спуститься по лестнице, он стоял возле Катиной двери, окруженный сгустившимся отчаянием: «Что я наделал…»

Арсений уже знал, что вернулся к тому, от чего Катя пыталась его освободить. Не то чтобы вспомнил то свое состояние, просто узнал его заново. Вспомнив про Бориса, он пошел вниз, но не смог уйти от подъезда. Снеговик смотрел на него незнакомыми черными глазами. «Катиными», – подумал он.

Усевшись рядом с ним на скамейку, Арсений вполголоса сказал:

– Лучше уж быть таким, как ты… Когда целиком сделан из снега, у тебя ведь ничего не болит. Я не хочу, чтобы у нее болело. Пусть уж лучше она остается Снежной королевой, раз так больно снова превращаться в Герду…

Город был погружен в пустоту первого утра года. Даже дворняг не было видно, словно и они отсыпались после бурной искрометной ночи, которую Арсений проспал.

«Один я слоняюсь… Бездомней собаки». – Арни с надеждой оглядывал знакомые дома: вдруг кто-нибудь появится и позовет его? Просто захочет пожелать нового счастья… Хотя сейчас Арсений как раз предпочел бы старое.

По-дневному серые окна скрывали от него людей, многих из которых Арсений поздравлял, обрядившись никогда не унывающим Зайцем. Тогда они охотно принимали его в своем доме, а сейчас, конечно, и не вспоминали о нем, как всегда быстро забывают того, кто дарит радость.

Он вдруг понял, что тот дом, где и теперь жила Катя, совсем недавно был и его домом. Сейчас там находились абсолютно чужие ему люди, а самому Арни пришлось уйти, и всем казалось это правильным, единственно возможным, хотя на самом деле было полным абсурдом.

Мимо с жалобным плачем пронеслась маленькая остроухая дворняга. Арсений оглянулся, но так и не обнаружил, от кого она убегала и почему кричала с такой обидой. Ему хотелось так же взвыть в голос и броситься бежать от дома, который отталкивал его. Бежать в никуда, ведь другого дома у него не было. Имелись крыша над головой и диван – место его гибели. Арсений впервые удивился, почему не сжег его, не расправился с этим дьяволом помеченным местом?

– Я его уничтожу! – забывшись, пообещал он вслух и опять оглянулся: не слышал ли кто.

Его внезапно ударило изнутри: «Я же забыл отдать ей диск! Я ведь за этим и шел». Арсений сунул руку во внутренний карман куртки: бьющие в голову ритмы Гершвина, упрятанные в пластиковую коробку, были на месте.

Назад вместе с ним шел снег. Он падал почти отвесно, был крупным, но так легко оседал на ветках, что даже самые тонкие не чувствовали этого. Все вокруг обрело обманную невесомость и словно приподнялось на носочки. В таком состоянии ощущалась неустойчивость, и стоило в эту тишину прорваться ветру, как ветви вновь оголились бы, ведь снег еще не успел пристыть к ним.

«Потеплело…»

Убедившись, что снеговика никто не тронул, он счел это хорошим знаком и взбежал на второй этаж в несколько прыжков.

«Если откроет он, скажу, что ошибся дверью». – Арсений наспех поразился нелепости всего происходящего. И все же, когда замок щелкнул, у него ощутимо скакнуло сердце.

Увидев его, Катя расхохоталась:

– Опять вы! – и повторила то, что он уже слышал сегодня: – Я так и знала, что вы все равно придете.

– Я забыл отдать вам подарок, – опасливо поглядывая через ее плечо, с ходу оправдался Арсений.

– Заходите, – Катя отступила, – они уже ушли. К ним бабушка должна прийти поздравлять Ксюшу.

Рассеянно кивнув, он вытащил диск:

– Вы джаз любите?

– Да, спасибо, – удивленно отозвалась Катя. – А вы откуда узнали? Опять Наташа постаралась?

Арсений поспешно солгал:

– Нет, это я сам догадался. Это же чувствуется! В вас есть та же легкость. Не каждому понятная красота…

– Хотите сказать, что вообще-то я страшновата?

– Вот что вы говорите! У меня даже ничего приблизительного в мыслях не было.

– Да снимайте вы свою куртку…

Арсению показалось, что Катя ведет себя с ним уж слишком свободно. Так, будто он и не целовал все ее тело на лестничной площадке и она не шептала что-то, запрокинув голову. Быстро раздевшись, он прошел за ней в комнату. Катя уже ставила диск.

«Наверное, я же и покупал проигрыватель». – Он присмотрелся, но не вспомнил.

– А может, не сейчас? – спросил Арсений, почувствовав, что джаза ему совсем не хочется.

Катя повернулась и удивленно приподняла брови. Сейчас на ней были тельняшка без рукавов и узкие джинсы, но Арсений подумал, что она сохранит свою женственность, даже если ее обрядить в плащ-палатку.

– Чем же вас тогда развлечь?

– Покажите фотографии, – сообразил он.

– Серьезно?! Я думала, никто этого не любит.

– Это если посторонние суют в нос свои снимки.

Арсений незаметно подбирался все ближе и уже ощутил ее смех на щеке. В нем чувствовалось тепло.

– Выходит, я вам уже не посторонняя?

– А я вам?

– Это не очень вежливо: отвечать вопросом на вопрос.

– Я очень глупый Заяц.

Он прижался к ее лицу. От Катиных волос пахло прогретой травой, раньше он этого не уловил, хотя уже думал, что они летнего цвета. На шее под кожей отчаянно билась невидимая жилка. Арсений попытался успокоить ее губами.

– Арни… Подожди.

– Чего? Разве можно ждать? Время уходит.

– Это не наше время, – прошептала Катя и уперлась ладонями ему в грудь.

Чтобы не сделать ей больно, он шагнул назад.

– Как это – не наше? А чье же?

– Ты ведь помнишь… Я выхожу замуж.

– Это я помню. Но ты ведь еще не вышла, правда?

– Ты не все знаешь… Уже давно назначено число.

Арсений опять отшатнулся, хотя сейчас Катя его не отталкивала.

– Когда?

– Пятого.

– Этого месяца? Через три дня?! Катя, ты… – Он запутался в словах, и ему казалось, что он все время выуживает не те, не важные, не способные остановить. – Это невозможно! Как ты не понимаешь?! Ты не должна этого делать… О!

Заметавшись по комнате в поисках несуществующего выхода, Арни внезапно увидел в себе того тигра, что бегал из угла в угол по обледеневшей клетке. Его она пожалела…

– Ты же его не любишь! – в отчаянии выпалил Арсений первое, что сложилось во фразу.

– Я люблю его дочку, – ответила она так спокойно, точно не слышала в своих словах неправильности.

– Ты выходишь замуж только из-за ребенка?

– Только? Это же главное в браке! А я… я не могу родить сама… Так уж сложилось. – Ее взгляд снова подернулся льдом, которого Арсений побаивался.

Он вызвался с торопливой готовностью:

– Хочешь, я найду ребенка? Усыновим. Вот увидишь, я кого хочешь уговорю, нам дадут без очереди… Зачем тебе это бесплатное приложение к девочке?

– Не говори о нем так… Он не так уж плох. С ним меня не ждут никакие неожиданности.

Арсений остановился: «Вот оно что… Она не помнит того, что случилось, но страх засел где-то в подкорке. Это он толкает ее в этот чертов тихий омут!»

– Я клянусь тебе, что и со мной не будет никаких неожиданностей. – У него едва не вырвалось «больше не будет». – И ребенок у тебя появится, я обещаю!

– Мне не нужен другой ребенок. – Ее губы упрямо выпятились. – Я люблю эту девочку. Именно эту.

Арсений потерянно спросил:

– Что же делать?

– Я уже говорила. Просто не приходить больше. Тебе хочется новогоднего приключения, а я…

– Нет, Катя! – крикнул он. – Все совсем не так.

– Если все действительно не так, ты не должен здесь появляться. Ты же можешь мне навредить… Ты как-то странно на меня действуешь…

Шагнув еще ближе, Арни спросил напрямик:

– Ты боишься, что можешь полюбить меня?

– Не думаю, – ответила Катя с заминкой. – Не думаю, что вообще способна на это. Это, конечно, ненормально, но раз уж я столько лет прожила, так ни в кого и не влюбившись…

– Может, ты меня ждала?

– Никто никого не ждет. Жизнь идет своим чередом и идет. А рядом идет тот, кто встретится первым.

«Я и встретился тебе первым». – Его так и тянуло сказать это, воткнуть в открытую им землю свой флажок, но Арсений все время помнил, что не имеет на это права.

– Катя, ты говоришь так, словно ничего уже нельзя изменить… А! Он все же устроил тебе праздник.

Оглянувшись, Катя поправила обвисший серпантин:

– Не он… Это я сама себе устроила. Пошла в лес и срубила елку. Только не думай, пожалуйста, что я горжусь своей самостоятельностью! Я чувствовала себя убийцей…

Не спрашивая разрешения, Арсений потянулся к ее рукам, и Катя их не отдернула:

– Бедная ты моя… Зачем же ты так? Почему меня не позвала? Я все сделал бы.

Сразу вспомнив, что именно об этом она и думала там, в лесу, Катя сердито сказала:

– А при чем здесь ты? Арни, мы едва знакомы. Ты не должен считать, будто есть «мы». Ты ведь понимаешь?

– Нет. – Он не выпустил ее руки. – Я вижу, что никаких «вас» тоже нет. Ты одна. И останешься одна, если за него выйдешь. Это ничего не изменит.

– Изменит. Тогда «мы» будем я и Ксюша. Сколько угодно таких семей. И вполне счастливых.

Освободив руки, Катя отошла от него и спросила неприятным ему и отстраненно-вежливым тоном:

– Хочешь чайку? У меня еще торт остался.

– Нет уж, спасибо, – язвительно отозвался Арни. – Раз уж меня вообще нет, чего уж чай тратить. Да еще и с тортом.

– И то правда. Ты уже уходишь?

– Нет. И не собирался.

– А по-моему, самое время.

Они оба замолчали, глядя друг на друга не вызывающе, как говорили, а испуганно. Отвернувшись, Катя погладила пальцем хрустальные лепестки его хризантемы.

– В этом нет никакой жертвы. Эта девочка мне в радость.

– А я? – спросил Арсений, понимая, что этот вопрос покажется ей смешным.

Катя оглянулась:

– Только не говори, что я успела тебя приручить.

– Давно, – пробормотал он. – Очень давно.

– Что ты говоришь?

– Ты обещала показать фотографии.

– Зачем? Это не имеет смысла. Все, что мы делаем с тобой, не имеет смысла. И диск этот, и все разговоры, и…

– …и снеговик?

Она запнулась и взглянула на него умоляюще.

– Ладно, – Арсению все казалось, что внутри сейчас что-то лопнет и весь он пойдет по швам. – Раз для тебя это не имеет смысла… Катя, ты правду говоришь?

– Да. Да-да-да.

– Хорошо. Твоя воля. Только ведь ты проклянешь через месяц все свое самопожертвование!

– Да нет никакой жертвы, говорю тебе!

– Он никогда не принесет тебе елку. Ты это понимаешь? Никаких праздников не будет!

– Не кричи на меня! – Катя громко хлопнула ладонью по косяку двери. – Я как-то жила без этих праздников до сих пор – и дальше проживу, не беспокойся.

Задыхаясь от невозможности выговориться, Арсений твердил про себя: «Ты не жила без них, не жила! Я же знаю, что делал их для тебя из ничего. Не помню, но знаю…»

Внезапно ему ясно представилось, что надо делать, и он едва не рассмеялся от радости. Весело взглянув на нее, Арсений приложил палец к губам:

– Тс-с! – и пошел к двери.

– Ты уходишь? – спросила она с недоверием.

– Да, все. Успокойся.

– Тебе… тебе вернуть диск?

– Вот еще! Это я тебе принес. Ты послушай пока…

– Что значит – пока?

– Ничего не значит. Я оговорился. Просто послушай…

Надевая сапоги, Арсений взглянул на нее снизу. Катя коротко улыбнулась. Он с состраданием отметил, что губы у нее совсем побледнели. Наверное, так было и в тот день…

– Я читал, что джаз усиливает желание. Сексуальное.

– Правда? – Она рассмеялась. – Ты сочиняешь!

Ее пальцы мягко шлепнули его по темени. Не успев поймать ее руку, Арсений потерял равновесие и чуть не упал на пол. Ахнув, Катя подхватила его, но когда он попытался обнять ее ноги, успела отскочить, толкнув его коленом.

– Ах ты жук! Я думала, ты правда падал.

– Я правда падал!

– Вставай, мне как-то не по себе, когда ползают у моих ног, – попросила Катя.

– У твоих ног должны ползать все знакомые мужчины.

– Какие мужчины… Я почти ни с кем и не знакома.

У него радостно скакнуло сердце: «Ты не замечала других, когда я был с тобой!» Это открытие было просроченным, но Арсений почувствовал себя счастливым.

– Откуда же взялся твой Борис? – вспомнил он.

– Наташа не рассказала? Это не он взялся, а Ксюша.

– Ах, Ксюша! – Ему было внове ревновать к ребенку.

– Чудная девочка! Ты б ее видел… Мы вчера играли с ней, – неожиданно призналась Катя. – Прыгали тут по комнате… Она была Зайцем, а я – Кенгуру.

– Нет! – вырвалось у него.

Язык сразу налился тяжестью, потому что пришлось удержать: «Это ведь наша игра! Ты никого не должна пускать в нее. Отдавать мою роль…» Он распахнул дверь, но Катя выскочила за ним на площадку.

– Арни, в чем дело? Тебе что-то…

Не слушая и не отвечая, Арсений сбежал вниз и хлопнул дверью подъезда. Переведя дух, он выругался от досады: снеговика не было. Бесформенные комочки придавили еловую ветку, которая еще пыталась топорщить обмерзшие иглы. Присев рядом, Арсений раскопал снег и нашел черную шерстинку. Второй нигде не было. Он зажал эту в кулаке и сунул руку в карман.

Чтобы добежать до Снежного городка, ему потребовалось не больше четверти часа. В их городе все было под рукой… Издали заметив молодого извозчика на санях, Арсений подошел к нему и похлопал сонную гнедую лошадь.

– А где Генка?

– Катает. – Тот влажно шмыгнул носом. – Скоро прибудет.

Арсений усмехнулся: «Как о поезде…»

С этим парнем из пригородного совхоза, которого он назвал Генкой, они сработались прошлой зимой, когда Арсений в костюме Зайца помог ему в качестве зазывалы. Плата за катание тогда выросла, и горожане старались побыстрее протащить детей мимо запряженных в сани лошадей. Арни же устроил Генке с его лошадью веселую и шумную рекламу, и тот за час заработал то, что надеялся собрать за день. Тогда Арсений ничего не взял с него, теперь же он думал как Иван-царевич о Сером волке: «Вот и он мне пригодится!»

– Привет, браток! Помнишь меня? Тут такое дело: пришел твой черед вызволять меня из беды… Позарез нужно прокатить на санях одну девицу-красавицу!

Арсений и сам заметил, что, как и в прошлый раз, заговорил с кучером полусказочным-полублатным языком. Почему-то казалось, что так он быстрее будет понят… Покрасневшее от ветра, круглое Генкино лицо было похоже на улыбающуюся елочную игрушку – помидор. Не позволив ему додуматься до отказа, Арсений вскочил в сани и закричал лошади:

– Н-но! Погнали! Это недалеко, не бойся. Только сначала нужно еще в одно местечко наведаться…

Лошадь трусила вяло, Арсению показалось, будто до кафе они добирались целый час. Город казался все еще не проснувшимся до конца, подернутым дымкой новогодних грез. Арсений, как приезжий, озирался по сторонам, стараясь поменьше внимания обращать на то, что творилось с ним самим. «У меня руки дрожат!» – Ему хотелось бы посмеяться над этим, над самим собой, но отчего-то не получалось.

Он выскочил из саней еще на ходу и крикнул:

– Я быстро!

Сегодня у них был выходной, и пришлось забежать со двора, где не оказалось никого, кроме голубей. Он по-мальчишески пугнул их и ворвался в кафе. Едва не сбив с ног Светку, подвернувшуюся в коридоре, он закричал:

– Где бабушкина скатерть? Помнишь, была у нас – такая синяя, с золотыми кистями.

– Поискать?

На ходу мотнув головой, Арсений ворвался в свою комнату и, прямо в сапогах вскочив на спинку дивана, который, как выяснилось, не за что было жалеть, начал сдирать со стены ковер. Бросив на пол, он свернул его в рулон и, оттащив к саням, расстелил там. Пыльный ворс едва заметно шевельнулся и заблестел, словно вдохнув свежего воздуха. Не обращая внимания на возницу, Арсений погладил ковер: «Для нее…» Потом бегом вернулся в кафе и крикнул:

– Светка, ты нашла? Эй, а что у нас из фруктов есть?

Выбравшись в коридор, Юрка прохрипел:

– Мандарины остались. Ты чего так разорался?

– Отсыпь мне килограмма два. Это для Кати!

– Ух ты! – Юрка сразу проснулся. – Вы помирились? Ну подожди, куда ты? Вы снова, да?

– Пока нет… Думаешь, это возможно? Да что там… Я все равно из кожи вон вылезу! Ну принеси мандарины… Это хорошо. Они красивые. Новогодние… А! И шампанское захвати. Светка, где эта чертова скатерть?!

Она выскочила из кладовой с синим комком в руках:

– Еле нашла…

– Чего ты ее мнешь?! – Арсений выхватил шелковое полотнище и встряхнул. – Смотри… Если повязать вот так… Похож я на принца? Ну, хоть на какого-нибудь…

– Похож. – Она отвела глаза.

– А куртку видно? Там холодно… Без шапки я еще выдержу, а куртку же не снимешь!

– Не видно. Руки только не задирай…

Юра молча протянул ему корзинку.

– Прости, – выдавил Арни, глядя на мандарины.

– Теперь все?

– Все. Если хочешь, потом дашь мне по морде. Только не сейчас. Я же принц…

– Если хочешь знать, не так уж я и злился…

Отступив, Арни быстро поговорил:

– На это я и надеялся!

Он выскочил быстрее, чем брат успел что-нибудь крикнуть вдогонку. Прыгнув в сани, Арсений скользнул взглядом по присыпанному мелкой крупой ковру:

– Ну скорее, скорее!

– Это чего на тебе? – покосился на него возница.

– Волшебный плащ, – таинственно сообщил Арсений и с надеждой подумал: «Уж в нем-то она должна меня узнать…»

Генка отрывисто хохотнул, дохнув в его сторону паром:

– Ты, я гляжу, мастер наряжаться!

– Призвание такое… Лицедей. Слыхал?

На сплющенном помидоре опять возникла белая трещина улыбки:

– Веселый ты парень!

«То-то она ухохочется», – подумал Арсений со страхом. Руки больше не дрожали, но внутри еще мелко тряслось что-то, чему он не знал названия. Уже у Катиного подъезда он рассыпал по ковру мандарины и расправил «плащ».

– Ну, я пошел.

– Да не трясись ты так! Прям в глаза бросается.

– Я трясусь? – удивился Арсений. – Это от холода.

Ничего больше не слушая, он прикинул, как бы провести Катю так, чтоб она не заметила загубленного снеговика. Потом она все равно увидит эти жалкие комочки, но не сейчас… Поднявшись, он прижался ухом к Катиной двери, но звуков джаза не услышал. Может, они успели ускользнуть в прошлое прежде, чем Арсений вернулся, счет времени давно был потерян… Хуже было, если они и вовсе не звучали.

Нажав на звонок, Арни обнаружил, что ладони у него стали совсем мокрыми. Он наспех вытер их о джинсы, но дверь все не открывалась. Не веря себе, не веря тишине, которая была так красноречива, он позвонил еще несколько раз.

– Не может быть…

Ему хотелось заплакать и сесть у этой двери. Остаться тут и дождаться… Хоть чего-нибудь. Но внизу мерз ни в чем не повинный Генка из совхоза, и Арсений не мог не помнить о нем, хоть ему и хотелось забыть обо всем на свете.

Еще на лестнице сорвав с себя скатерть, которая уже перестала быть волшебным плащом, Арсений вышел во двор и швырнул ее в сани, будто в насмешку радостно пылающие мандаринами.

– Забирай все это. Ничего не вышло… Да! Спасибо тебе…

– Шапку-то возьми, – угрюмо напомнил Генка. – Уши отморозишь. И это, слышь… Это не конец света! Понял?

Арсений еще смотрел вслед саням, увозившим его несостоявшееся чудо и остальные, еще не придуманные… Катя больше не ждала их. В глубине ее памяти взамен утраченной жизни появилось знание о том, что это слишком страшно – привыкнуть к чуду, которое еще называют любовью, и лишиться его. Она не хотела этого снова.

Глава 13

В лицо летела острая мелкая крупа. Она целыми снопами вырывалась из-под собачьих лап, и приходилось прятать лицо в воротник полушубка. От него шел душный запах овечьей шерсти, но это было лучше, чем дышать ледяным ветром. Арни забыл взять темные очки, и теперь глаза уже слезились и болели от белизны снега. Он восхищался собаками, им все было нипочем. Наверное, голубые льдинки их глаз были защищены от мертвенного свечения, которое окружало со всех сторон.

Ночами хаски забирались к нему в сани, и тогда собачий дух перебивал запах овчины. Арни обнимал крепкие и теплые собачьи шеи, только не позволял им вылизывать лицо, иначе на морозе кожа в два счета покрылась бы коркой и он превратился бы в уродливую рептилию.

Перед тем как снова отправиться в путь, они все вместе завтракали говяжьей тушенкой, хотя правильнее было бы захватить собачьи консервы. Арни слышал, что они питательнее тех, что делают для людей. Но он вспомнил об этом слишком поздно, уже в дороге, потому что был неопытным путешественником и не смог всего предусмотреть.

Собственно говоря, это вообще нельзя было назвать путешествием. Его погнало в путь отчаяние, невозможность оставаться в теплом доме, когда ни на минуту не забывается то, что где-то на Севере (Арни до сих пор точно не знал – где именно!) в своем ледяном дворце, никого не любя, ни о ком не тоскуя, живет одинокая и очень красивая Снежная королева. Правда, сама она не считает себя одинокой, потому что не так давно ей удалось залучить в свои чертоги девочку. И Королева легко уверила себя, что этого достаточно для того, что люди называют счастьем.

Больше всего Арни боялся, что, добравшись до ледяного дворца, обнаружит, что она и впрямь вполне счастлива. Он говорил ей, что это невозможно, что одной маленькой девочки не хватит для счастья, но полной уверенности в этом у него быть не могло, ведь Арни почти не имел дела с детьми. Он развлекал их, но никого не любил.

Собачья упряжка неслась без строго определенной цели. Арни знал только, что они продвигаются к полюсу, захватить компас он, к счастью, додумался. Но догадывался, как легко на Севере ошибиться на пару сотен километров. Да если и меньше, разве ему удастся разглядеть белое на белом?

Стараясь заглушить мрачные предчувствия, Арни думал о той, до которой все же надеялся добраться. Ее лицо всегда представлялось ему светящимся. Сейчас это было, скорее, отражение солнца, но Арни еще помнил времена, когда свечение шло изнутри. Тогда она была женщиной и носила человеческое имя. Тогда у нее были живые очень темные глаза. Он любил ее взгляд, спокойный и всегда чуть грустный, хотя она часто смеялась. Когда же огорчалась, у нее сразу вытягивалась шея, становилась тонкой и уязвимой, как у молоденькой птицы. А волосы даже в безветрии разлетались львиной гривой, может, поэтому ей было так жаль плененных человеком хищников.

Тогда она была высокой… Арни казалось, что от вечного холода она стала меньше ростом. Существует ведь физический закон… Он побаивался этого. Ему нравилось, что ее лицо находится вровень с его собственным. Боясь показаться смешным, он никогда не говорил ей, что видит в этом высшую правильность: только вровень. А сейчас жалел обо всем, чего не сказал…

Ее лицо было очень переменчивым. Жизнь не текла в ней, она пульсировала – не сумасшедше, но взволнованно. Она пыталась сдерживать это бьющееся в ней волнение жизни, а ее сердце не поддавалось уговорам: оно то внезапно замирало, то захлебывалось собственным ритмом, то падало на бегу. Она находила все происходящее с ней нормальным – на то и живое, чтобы пропускать через себя все… Она только старалась не выдавать этого. Делать вид, будто спокойна и весела. И Арни приходилось делать вид, что верит в это.

Только сейчас он понял, как и все самое главное о ней, чем ей так близок был джаз. Импровизацией. Это было стилем ее жизни, она импровизировала даже завтрак. Не говоря уже об их выступлениях в костюмах зверюшек, когда она заставляла Арни на ходу придумывать реплики, произнося то, чего не было в сценарии.

И перепады от самого солнечного веселья («У нее как ни спроси, все всегда хорошо!») к самой мрачной тоске – это тоже был джаз. Арни не сумел предвидеть, как безутешна может быть ее тоска, нескончаема, как последняя «ми», которая продолжает звучать, даже когда ушли музыканты.

И то, что она была со всеми на равных, но всегда оставалась чуточку над, – это тоже было от музыки, которую способен понять каждый, но для этого все же необходимо маленькое усилие. Едва уловимое… Чуть внимательней вслушаться. Чуть больше приоткрыть сердце. Чуть выше поднять голову. Такой она была.

Она приносила ему в губах вишенки, которые постукивали по подбородку и оставляли розовые пятнышки… Она любила сентиментальные романсы, которые иногда сама сочиняла, используя Гумилева или Блока. И когда пела их, аккомпанируя себе на старом фортепиано, стоявшем в кафе, у нее выступали слезы, а ему едва удавалось удержаться от смеха… А еще она пела под душем, спрятавшись от этого его не прозвучавшего, но угадываемого ею смеха, и тогда ему становилось жаль ее. Она не знала имен политиков, но часто перечитывала Паустовского и Грина, нараспев произнося вслух отдельные фразы. Она смеялась над гороскопами и все же прислушивалась, когда по радио сообщали, что сулят звезды на сегодня. И никогда не выбрасывала игрушки, которые дети забывали в кафе. Говорила, что еще помнит, как сама считала их живыми… А когда вместе с Арни смотрела боевики, в сердцах вскрикивала: «Вот черт!» И могла расплакаться над мелодрамой – взахлеб.

Несколько лет она вязала Арни свитер, но всякий раз ее осеняла новая идея, и готовое полотно оказывалось распущено… Она пекла ему пирожки с мясом и сама покупала билеты в театр, потому что он вечно забывал. Теперь ему казалось – он вообще ничего для нее не сделал…

«Захочет ли она оживать ради меня? Та смуглолицая девочка… Она ведь выбрала ее не случайно. Ничего более непохожего на меня нельзя и представить. Только такую любовь она пустит в свое сердце… Зачем же я еду?»

Но Арни знал, что не остановится. Одни лишь опасения, им же самим и придуманные, не могли с ним справиться. Он должен был дойти до конца и получить подтверждение своей ненужности. После этого можно будет повернуть назад, а можно отпустить собак и слиться со ступенями ее дворца – разницы он уже не почувствует. Она существует только в связке с надеждой…

…Он услышал птичий вскрик:

– О! Ты проснулся.

В голове тяжело прогудело: «Ли-ля…» Язык оказался сухим и неповоротливым. Арсений попытался заговорить, но первое же усилие утомило его и опять захотелось спать.

Она почти невесомо опустилась рядом:

– Ты, конечно же, ничего не помнишь!

– А-а? – выдавил он.

Его тянуло снова закрыть глаза, но под веками жгло, и Арсений решил, что так станет еще больнее.

– Ты пришел часов в одиннадцать вечера. Пришел – это, конечно, сильно сказано… Я еще удивилась: как ты смог найти меня в таком состоянии? Но почему ты пришел, я знаю…

Кремовый, с золотистыми лилиями халат смягчал остроту ее плеча, и сейчас Лиля не показалась ему такой худенькой. С ее словами Арсений мысленно согласился: «И я знаю. Скотина потому что…» Но произносить это вслух было слишком утомительно, его хватило только на движение бровями. Арсений тут же пожалел и об этом, потому что в голове что-то сдвинулось и тяжело зашумело.

«Я Царь-Колокол, – не разговаривая, Арсений уже мог насмешничать. – Грохнулся, загудел и раскололся».

– Ты пришел именно ко мне, потому что между нами существует особая связь.

«Существовала», – хотел было поправить он, но было довольно странно так говорить, лежа в ее постели.

– Не та связь, о которой ты подумал. – Она усмехнулась и сморщила рот. – Более глубокая. И длительная.

Арни сразу затосковал: «Сейчас ее понесет в прошлую жизнь…» Ему даже почудилось, что голубые глаза посветлели от настигшего ее прозрения.

– Разве у тебя нет ощущения, что мы встречались с тобой в прошлой жизни? – спросила Лиля.

– Нет, – честно сказал Арсений. – А должно быть?

– Я это видела… Нет, ты не улыбайся!

– Что ты… Надеюсь, мы жили не в Африке? Или я именно поэтому так плохо переношу жару? Во Вьетнаме тоже не хотелось бы…

Постаравшись не обидеться на его тон, она ответила:

– Однажды мы жили в Польше… В другой раз во Франции. Ты был братом моей подруги. Ничего не вспоминаешь?

– Ты так шутишь? Я что-то плохо соображаю…

Он попытался сесть повыше, чтобы не чувствовать себя тушкой, распластанной у ног богини Дианы. Отталкиваясь пятками, он смог немного заползти на подушку, но выпрямиться у него так и не получилось. Обращенная в колокол голова не желала держаться на тряпичной шее и все время запрокидывалась.

– Я не шучу. Возможно, это кажется странным, но я знаю, что все это было. Ты не помнишь, но я очень любила тебя.

– Это хорошо, – тускло отозвался Арсений. – Приятно думать, что хоть кто-то меня любил.

– А ты был сделан изо льда…

Он зажмурился. Много льда… Слишком много.

Наклонившись к нему движением опытной сиделки на отдыхе, Лиля спросила вроде бы ласково, но у него от ее голоса побежали мурашки:

– Теперь и ты узнал, каково это – любить человека, который холоден с тобой…

– Ты это сделала! – Внезапное открытие прошило его насквозь сверху вниз, заставив выпрямить позвоночник.

– Наконец-то ты понял…

Испуганной она не казалась, может, только слегка потухшей.

– Как ты… Зачем? Ты знала, что все будет именно так?

– Нет, – сказала Лиля. – Невозможно предвидеть, как все обернется. Твои родственники могли не вмешаться… Кате могла не встретиться эта девочка… очень хорошенькая. Я сразу поняла, что ее привлекает только красивое.

– Это я знаю.

Она улыбнулась, приподняв верхнюю губу:

– Правильно. Ты не можешь этого не знать. А я наверняка знала только то, что при любом исходе ты лишишься любви. В той… прошлой жизни ты ее не хотел.

– Это жестоко, – сказал Арсений, сдержав желание столкнуть ее с кровати.

– Нет. Это справедливо. Ты должен был пройти через это. Ты ведь не думал, что поступаешь жестоко, когда не открыл мне ночью и я пешком шла к себе через весь Париж.

– Что ты несешь?! – ужаснулся Арсений. – Ты послушай себя! Да ты просто… больна.

– Думаешь, ты не выглядел больным, когда бегал, обмотанный скатертью?

– Откуда ты знаешь? – растерялся он.

Лилии на ее плечах колыхнулись:

– Оттуда же, откуда и про Париж.

– Лучше б ты сказала, что мы жили в Тулузе, – раздраженно отозвался Арсений. – Или в Лионе. Париж – это как-то…

– Банально? Что поделаешь… Как учили нас в школе, Родину не выбирают. Зато уж теперь нас угораздило родиться в самом небанальном месте. Когда я буду рассказывать тебе об этом в следующей жизни, все покажется более правдоподобным.

В лице, которое Арсений видел перед собой, что-то мелко подергивало, но ему никак не удавалось заметить, как это происходит. Будто внутри Лили шла череда микровзрывов, лопались почки, выпуская созревшие побеги… Он не знал, чем грозит ему видоизменение, что происходило на его глазах, а может, только мерещилось ему.

«Отлично я начал новый год!» – Он и злился на себя, и горевал с собой вместе. Не вышло… Ничего не вышло…

– Ладно, – промямлил он. – Париж так Париж. Один черт…

Арсений начал подниматься, стараясь ничего не встряхнуть изнутри, где все неслышно булькало, как в болоте.

– Мы сегодня уже работаем. Мне пора…

– Да ты до порога не дойдешь!

«Тебе назло дойду!» – Он свирепо взглянул на нее и спустил ноги на пол.

– Главное, до туалета добраться, потом легче пойдет, – пробормотал Арсений, рассудив, что незачем стесняться женщины, которая знает тебя не первую жизнь. Удержав равновесие, он громко предупредил: – Отойди-ка подальше, а то вдруг я не донесу свое содержимое до унитаза. Ты не подходи, а то потом будешь рассказывать, как я изгадил тебе и эту жизнь…

В коридоре Арсений растопырил руки:

– Перехожу на бреющий полет… Включен автопилот.

Она с уважением заметила:

– Похоже, ты сможешь дойти до дома.

– У меня нет дома. Только место работы.

– А ты хочешь иметь дом?

«Попробуй скажи “да”, тут и останешься». – Он покосился на нее и буркнул:

– Мне и так…

Голосовые связки уже оказались заполнены тошнотой. Арсений избавлялся от нее не меньше четверти часа, передыхая прямо на полу. Злобные старухи с голубыми лицами косились на него с плиток на стенах. Арсений разглядывал их, надеясь найти хоть одну добрую. Но они все ненавидели его.

После душа стало почти хорошо, только донимала тревога, что все это может повториться.

– Завтракать не буду, – предупредил Арсений, обнаружив Лилю на кухне.

Если б не золотистые цветы на ее халате, утро было бы совсем пасмурным. Он помолчал и на одном дыхании спросил:

– Лиля, как мне все вернуть?

Он понимал, что нельзя ее спрашивать об этом, это жестоко, в конце концов, раз она верит (а он видел, что верит!) в то, о чем говорит. Но, кроме нее, никто не мог подсказать ему, Арсений уже не надеялся – помочь! Он сел на табурет и обнял Лилю, притянул и прижался, чувствуя отвращение к тому, как откровенно использует запрещенный прием, но не видел другого выхода.

– Что мне делать? – шептал он и припадал сухими губами к выбитым на шелке лилиям, не страстно, а умоляюще.

Она должна была это почувствовать.

– Я не знаю. – Ее голос утратил пронзительную гортанность. – Ты же не будешь просить меня использовать магию? Я никому это не советую. Если б я захотела, ты давно был бы моим… Но это не принесло бы радости. Ни тебе, ни мне.

– Но в нашу с Катей жизнь ты все же вмешалась.

– Я лишь избавила вас от боли. Это совсем другое.

– Я понимаю. Только ведь теперь мне тоже больно…

Лиля упрямо возразила:

– Не так. По-другому. Ты ведь и сейчас не знаешь, что потерял… Ты не помнишь, как было. Сейчас ты мучаешься оттого, что не можешь добиться ее любви. А тогда ты терял ее… И ты знал, что теряешь.

Расцепив его руки, она высвободилась и оперлась о подоконник. Ее халат неярко заискрился, а то, как Лиля устало сгорбилась, уцепившись за край окна, напомнило Арсению восковую свечку, прогнувшуюся от жара.

– Лиля, – позвал он. – Ты же знаешь, все эти воспоминания о прошлых жизнях – не более чем генетическая память. Это не ты бежала ночью по Парижу, а какая-нибудь твоя прапрабабушка. И не от меня, конечно…

– Почему же я тогда сразу тебя узнала? Катя приносила вашу свадебную фотографию. И я сразу тебя вспомнила.

Он заговорил с ней как с больным капризным ребенком:

– Разве такого не было раньше? Иногда видишь человека и чувствуешь близость с ним, еще ничего о нем не зная.

Покачав головой, Лиля показала свою странную, похожую на нестрашный оскал улыбку:

– Это был один-единственный раз.

«И у меня единственный», – внезапно вспомнил он.

…Она стояла на аллее возле саженца, такая серьезная и поглощенная собой. На ней были длинная расклешенная юбка и узкий пуловер, схваченный резинкой ниже бедер. Ему еще издали показалось, что у нее очень ученический вид, может, потому, что вязаные рукава были задраны до локтей, а под «лодочки» по тогдашней моде надеты белые носочки.

Волосы у нее были цвета молодой светлой коры, согретой солнцем, и среди деревьев выглядели очень естественно. А кожа казалась такой чистой и прозрачной, что он подумал: «Это каверинская Снегурочка выпрыгнула из сказки и решила пройтись по городу». Еще минуту назад он был уверен, что давно забыл все сказки…

Вслух он ляпнул что-то вроде: «Какая обалденная девчонка!» Она посмотрела на него с веселым изумлением. Наверное, такого ей еще никто не говорил…

– Дуб, – прошептал Арсений. – Это был дуб.

И закричал, вскочив:

– Я вспомнил! О господи, спасибо тебе! Я вспомнил, как мы с ней встретились!

Не разделив его восторга, Лиля равнодушно отозвалась:

– Возможно, тебе удастся и остальное вспомнить. Твоя воля сильнее моей… У Кати такого не получится.

– Я не верю, что она действительно хотела меня забыть.

– Ты уверен, что тебя невозможно разлюбить по доброй воле. – Лиля кивала, подтверждая чуть ли не каждое слово. – Именно это и держит меня уже столько лет.

Свечка совсем оплыла. Лиля села, зажав ладони коленями, и опустила голову. На шее трогательно проступил позвонок, а короткие желтоватые волосы свесились поникшим цветком, который уже ничем не оживить. Арсений подумал, что такая поза у самого черствого вызовет жалость и Лиля об этом знает, но все же присел перед ней и заглянул в глаза. Теперь они были серыми и тусклыми.

– Не надо, – попросил он. – Ты же все придумала.

Она согласилась:

– Может быть. Но разве это что-то меняет? Тебе вот кажется, что ты вспоминаешь ее… А если ты все это тоже придумываешь? Чем фантазия отличается от воспоминания? Это ведь тоже существует только в твоей голове!

Едва не повторив ее «может быть», Арсений очнулся:

– Нет! Все, что касается Кати, оно такое… живое!

– Кто знает… Теперь никто не сможет этого ни подтвердить, ни опровергнуть.

Будто зачитывая себе приговор, он раздельно произнес:

– Ты отказываешься мне помочь.

Она больше не прятала глаза:

– Не могу. Как ты не можешь полюбить меня. Я и не прошу тебя об этом. Я же понимаю, что любые способности имеют пределы… В этом нет никакой трагедии. – Лиля попыталась улыбнуться. – Тебе только нужно научиться находить хорошее в том, как все сложилось.

– Хорошее? Что здесь может быть хорошего?

Указав на окно, она заговорила голосом сказительницы:

– Смотри, с северной стороны стекло замерзло. Видишь, какие цветы? Не найдешь одинаковых. Считается, что зимой все умирает. Но ведь летом из года в год появляются одни и те же цветы. Никакого разнообразия. А зима в этом более изобретательна… То, что случилось с тобой, это вовсе не смерть, понимаешь? Это другая сторона жизни.

– Наверное, ты чувствуешь это лучше меня, – согласился Арсений. – Только и ты пойми: не хочу я никакой другой.

Она попросила:

– Не уходи. Все равно не уходи.

Он поднялся:

– Мне пора.

Когда Арсений открыл дверь подъезда, навстречу пахнуло морозным паром, словно январь шумно выдохнул ему в лицо. У него сразу заслезились глаза.

«Вот мерзкая погода, – с досадой подумал он, поеживаясь. – Опять похолодало…»

Вчерашний теплый день был подарен природой именно ему, чтоб он смог промчать на санях Катю, не обморозив ее. Может быть, ей даже стало бы жарко от рассыпанных вокруг огненных мандаринов и его близости…

«Нужно было дождаться ее! – затосковал он. – Откуда она могла знать, что я вернусь?»

Но под сердцем продолжало ныть: знала. Катя знала. Так она сказала, когда Арни вернулся и в первый раз, и во второй. И уже тогда обоим было понятно, что он будет возвращаться к ней вновь и вновь… Почему же она не дождалась его?

Этот вопрос не имел смысла, нечего было и задавать. Арсений понимал почему. Ему было неизвестно другое: что теперь делать? Может, нужно было включить этого несносного Гершвина, который почему-то так действовал на Катю… Не убегать… Выпросить альбом с фотографиями… Расхвалить так и не съеденный им торт… Выкинуть еще какую-нибудь штуку… Сейчас ему не приходило в голову ничего, что могло бы ее потрясти, но, может, лишь потому, что момент все равно был упущен?

Он собирался отправиться в кафе, но ничуть не удивился, обнаружив, что вышел к Катиному дому. К своему. «Все дороги ведут…» – Он захлебнулся фразой, увидев Катю. Она лепила снеговика. Другого снеговика. И с ней была девочка. Та самая, это Арсений сразу понял.

Прислонясь к карагачу с поседевшей от мороза корой, он смотрел на них, надеясь, что его не заметят. У девочки было слишком смуглое для зимы лицо, крупные зубы, которые так и сверкали, и темные, похожие на Катины, глаза. Она разгорячилась, катая снежные комки, и выбившиеся волосы прилипли к щекам. Арсению было видно, как, присев перед ней, Катя пальцами заправила влажные пряди. Обе они все время что-то говорили, и его мучило, что он не слышит этого. Почему-то ему казался важным их разговор…

«Она больше не слышит меня, – он весь одеревенел, точно карагач, к которому Арсений прислонился, пускал в него свои побеги. – Что я могу сделать такого, чтоб она заметила меня? Теперь она видит только этого ребенка».

Он повернулся, чтобы уйти, и его ослепило тонкое, как лезвие, облако. Затейник, живущий в Арсении, подсказал, что, будь он половчее, схватил бы этот небесный меч и помчался бы завоевывать свою Снежную королеву. Если б в соперниках у него был мужчина, Арни так и поступил бы. Но он понятия не имел, как воевать с ребенком…

В вестибюле кафе, чирикая и перескакивая с места на место, уже толкались девчонки. Им хотелось мороженого даже в такую погоду. Арсений поймал себя на том, что ему уже трудно понять это желание, и огорчился.

– Привет, – сказал он Наташе, которой чаще других приходилось выполнять обязанности гардеробщицы. – Я, как всегда, опоздал… Казнить будешь?

Прямые Наташины брови немного приподнялись:

– Заявки у тебя на столе.

– Думаешь, стоит? – спросил Арсений, не обернувшись.

Ей всегда удавалось его расслышать.

– Мам! – Он махнул рукой Реме, заполнявшей разноцветным мороженым блестящие вазочки.

Она просияла:

– Пришел! Ну, слава богу!

Приплясывающие у стойки девчонки оглянулись и не обнаружили в Арсении ничего, что могло бы так обрадовать. С холодными сладкими шариками он не шел ни в какое сравнение. Скорчив гримасу их надменным затылкам, Арсений прошел к себе и упал на диван.

«Вот она – моя могила, – подумал он и усмехнулся. – Сам себе ее вырыл».

Похмелье напоминало о себе ломотой в суставах, и хотелось то ли вывернуться наизнанку, то ли сжаться и затихнуть. Равнодушные рыбьи глаза наблюдали за ним, и Арсений вспомнил, что надо бы покормить их и пустить кислород, ведь, в отличие от него, этим существам все еще хотелось жить… Но ему тошно было даже думать о том, чтоб пошевелиться. Он привычно прикрылся надеждой: может, кто-нибудь из женщин уже сделал это за него?

В голове постукивало: «Два дня, два дня…»

Но это было не больно. Монотонно. Теперь все, что с ним происходило, должно было обрести характер монотонности. Она уводила от пропасти отчаяния – шажок… еще шажок… Много-много семенящих шажков…

«Черта с два! – Арсений рывком поднялся с дивана. – Нужно ей или нет, но я сделаю это чертово джаз-кафе! Она мечтала о нем… Что-то я должен дать ей взамен… всего».

Внезапно вспыхнуло: Катя подает ему намазанную клеем полосу обоев. Ее волосы непривычно собраны в косичку, и она напоминает Арсению медсестру военной поры. На ней простенькая футболка без рисунка, а ноги – голые. Даже во время ремонта он замечал, какие у нее ноги… А может, разглядел это только сейчас… Его обрадовало то, что увиделось: «Значит, это продолжается… Не прекратилось, когда я все узнал».

Он вздрогнул от скрипа двери и вернулся в свою так и не обжитую комнату. Еще пару секунд Арсений молча смотрел на брата, сливаясь с той реальностью, что заявляла свои права. Прижавшись спиной к прикрытой двери, Юра отрывисто, по-собачьи, спросил:

– Ну? Сработало?

– Что? А-а… Нет. Ее не оказалось дома.

– И ты ушел? – Юрка задышал так тяжело, что это стало слышно даже на расстоянии.

– Два дня осталось. Слишком мало.

– Два дня до чего?

– До ее свадьбы. Моя жена выходит замуж. Абсурд.

Губы у Юрки всегда были синеватыми и тонкими. Когда он волновался, они совсем исчезали.

– И что теперь? Все как есть? Так и останется?

Его взгляд затравленно метнулся в сторону. Не поймав его, Арсений со злостью спросил:

– А как еще? Что я могу поделать? Я попытался…

– Чего ты попытался?! Дождаться ее не мог?

Черный провал его рта пугал Арсения все больше. Он как завороженный смотрел в эту странную трещину на лице брата, силясь понять, отчего тот так распаляется. Под глазами у Юрки за несколько лет уже впечатались темные полукружья, но Арсений знал, как и все в семье, что о лечении не стоит и заговаривать. Это приводило Юрку в бешенство, и потом он неделями отмалчивался.

Все старательно скрывали от Ремы, как в действительности плохи его дела, и обычно говорили, посмеиваясь, что «пацан опять загулял». Конечно, она не проверяла, в каком состоянии у него вены, ведь даже младшему из ее сыновей давно уже было не четырнадцать лет. И у него имелась жена, которую все устраивало… Но временами Арсений не мог отделаться от ощущения, что мать старательно гонит от себя страшные мысли.

– Ты чего орешь? – спросил Арсений почти добродушно.

– А как еще с тобой?! Я уже не знаю! – плаксиво выкрикнул Юрка и выбежал из комнаты, оставив дверь нараспашку.

Только теперь, когда брат освободил его от затягивающего черного провала своего рта, Арсений сообразил: все это время Юрка пытался поговорить о своей жене. Ведь для него тоже все зависело от того, вернется в их жизнь Катя или нет…

«С чего я взял, что ему наплевать? – оцепенев от неожиданности этого простого открытия, спрашивал Арсений себя. – А если он не вмешивался только потому, что сил уже не было? Ведь в первый раз он ударил ее… Лучше бы меня. Ладно, – пообещал он Юрке. – Я попробую еще».

Он выглянул в коридор, но брата там уже не было. Наспех переодевшись, Арсений побежал в подвал, в его воображении уже посветлевший и спрятавший трубы отопления под фанеру. Схватив попавшиеся под ноги коробки, Арсений потащил их к черному ходу и, выставив наружу, снова спустился в подвал. В висках у него стучало, но на этот раз от возбуждения, которое было радостным: «Я делаю… Хоть что-то…»

Когда Арсений собрал обломки ящиков, в которых раньше возили яблоки, ему показалось, что он даже уловил слабый яблочный запах, всегда напоминавший об осени. Но ящики были слишком старыми, этого быть не могло… Просто ему слишком хотелось вернуть то прошлое, в котором витал аромат.

Уже разделавшись с ними, Арсений обнаружил, что грязной щепочкой больно занозил палец, и сел на пороге, пытаясь справиться одними зубами. Внезапно он увидел себя со стороны и сморщился: «Кому ты хочешь пустить пыль в глаза? Ей? Себе? Богу? Она даже не придет взглянуть на него. Бога таким не задобришь. А я потеряю к нему интерес уже через неделю. Когда я вспоминал Царь-колокол? Сегодня это было или… Теперь я пытаюсь соорудить Царь-пушку. Она не выстрелит».

– Арни!

Он вскинулся было, задохнувшись, но уже узнал Наташин голос. Выдернув занозу из сгиба указательного пальца, Арсений сплюнул на пол.

– Где ты пропадаешь? – У нее боязливо подрагивал большой рот, который всегда ему нравился. – Что-то произошло?

– Ничего. Я ни о чем больше не хочу говорить.

Он спросил себя: точно ли выплюнул эту грязную занозу? Отчего так саднит горло… Прижавшись к стене, Наташа спросила шепотом:

– Ты жалеешь, что узнал? Что я рассказала?

– Нет. Но это мне ничуть не помогло, если уж начистоту. Я уже не знаю, что делать… Уйди, пожалуйста.

Когда Наташа приоткрыла дверь в зал, Арсений расслышал пошлый ремикс хорошей песни и поморщился: теперь и ему остается создавать переработку собственной жизни, бодренькую и ничтожную в своей вторичности. Если, конечно, он не собирается обречь Рему на боль за второго сына.

«Мам, – мысленно позвал он, – роди меня назад… Пусть я буду крошечным и безмозглым. Ну пожалуйста… Ты ведь еще совсем не старая. Это не самоубийство, за это не накажут. Я ни о чем не хочу думать. Не хочу ничего чувствовать. И жить мне, честно говоря, тоже не хочется…»

Глава 14

Его так трясло, что даже сквозь сон стало страшно: земля разверзлась под ним, а там, в трещине, гудит, изнемогая, красное голодное пламя. Оно ждет его.

«Оно и лучше», – успел подумать он, прежде чем проснулся.

А когда открыл глаза, испугался еще больше: прямо над ним нависало перекошенное Светкино лицо. Ее волосы свешивались перекрашенной ночью черной бахромой, от которой шел кислый запах. Арсений с силой вжался в подушку, спросонья ему показалось, что сейчас они оцарапают его лицо.

– Вставай! – Она трясла его за плечи. – Да проснись же ты!

– Чего тебе? – грубо спросил он.

– Там Юрка… Пойди посмотри, а? Я не пойму… Он лежит там. Передоз, что ли…

Арсений вскочил, толкнув ее. Перед глазами поплыли тусклые искры, и пришлось переждать.

– Он в зале. Я думала, он не придет ночевать… И как я туда заглянула? А он там на полу…

Темный коридор пугнул Арсения как в детстве: «Ты трус! Потому и выбрал маску Зайца». Не оглядываясь на Светку, он добежал до зала и упал на колени рядом с братом:

– Юрка! Черт! Я даже не знаю, какие признаки… Чего ты стоишь? «Скорую» давай!

Приподняв трубку, Светка остановилась и мрачно сказала:

– У меня денег нет.

– Звони давай! – заорал Арсений. – Из кассы возьмем. Скажи им! Слышишь? Скажи, что у него… Пусть сразу возьмут антидот. А то явятся с пустыми руками…

Она переспросила, слушая гудки:

– Что взять?

Арсений повторил по слогам, пытаясь успокоиться:

– Антидот. Просто скажи, они сами знают.

– Ладно… Он может умереть?

Не дождавшись ответа, Светка заговорила с дежурной, а вопрос так и завис: «Он может умереть?»

– Нет, Юрка, нет! – шепотом взмолился Арсений. – Я же не имел в виду Светку, когда сказал, что все будет по-прежнему… Ты меня слышишь? Я говорил только о нас с Катей… Ты не умирай. Я к ней даже близко не подойду!

Его пальцы лихорадочно ползали по запястью брата, но внутри ничто не отзывалось пульсацией.

«Где он? – Арсению хотелось вскочить и убежать, но он упорно продолжал свой неумелый поиск. – Где ж этот чертов пульс?!»

Он уворачивался от мысли, что пульса просто нет. Разве так могло быть? Разве смерть имеет право врываться в их кафе, в их «Обжорку», где всегда так весело?

«Было. До того, как ушла Катя. До того, как я все испоганил». – Эти мысли сталкивались и норовили разорвать его голову, но оказалось, что она способна выдержать и это.

Он не спрашивал у Светы, что ей сказали. Не хотелось ни разговаривать с нею, ни видеть, ведь Арни все равно не смог бы разглядеть в ней никого, кроме соучастницы этого преступления. А у него еще оставалась надежда, что кто-нибудь убедит его, как детям внушают: это «только сказка», никакого преступления и не было. Не было.

Света присела рядом, не дотрагиваясь до мужа и не пытаясь дозваться, как будто знала больше Арсения, знала, что все, совершенное ими, доведено до конца.

– Собери белье, – отрывисто приказал Арсений, все еще не решаясь взглянуть на нее. – Вещи какие-нибудь…

Она отстраненно наблюдала за судорожными попытками Арсения отыскать хоть подобие пульса, хотя давно уже было ясно, что Юрка мертв.

– Только попробуй сказать, что ему не помогут!

– Я и не говорю…

– Так иди и собери вещи! – Арсения уже подтрясывало так, будто и в нем самом происходила ломка, имевшая другую природу, но не менее болезненная.

– Не ори. Разорался… Нечего на меня спихивать! Я его колоться не заставляла.

– Но ты его и не удерживала!

– Ты удерживал! Он же не ребенок был, – тем же сердитым тоном сказала Света. – Соображал, чем это может кончиться.

– Не смей говорить «был»! – Он замахнулся на нее.

На всякий случай увернувшись, Светка отскочила от них обоих. Фонарей за окном не было, и Арсений еле нашел ее взглядом в темном проеме коридора.

– Знаешь, что, – со злостью проговорила она, – возись с ним сам. Осточертело мне все это…

Арсений даже растерялся:

– Ты что? Он же… умирает.

– Вот-вот… Глянь-ка получше, он уже умер!

– Да как ты…

– Да я мать свою только похоронила! Я тут все равно не останусь. Знаю я вас! Сразу начнете вопить, что это я его загубила. Может, и я…

Прислушавшись к чему-то в себе, она убежденно добавила:

– С твоей помощью. Но тебя-то никто винить не будет! А я паршивая овца, ясное дело…

– «Скорая»! – Арсений вскочил и крикнул ей. – Включи свет! И убирайся, если хочешь… Я и без тебя справлюсь.

Светка взвизгнула:

– Вот и справлялся бы всегда! В туалете.

Вспышка заставила Арсения зажмуриться. Он бросился к двери, почти не видя ее, морщась от рези в глазах.

«Уходи, – твердил он. – Убирайся… Сука паршивая!»

Врач оказался ему по плечо, и Арсений подумал, что им вдвоем неудобно будет держать носилки, ведь в паре с ним была медсестра. Забрасывая их бессвязными фразами, из которых медикам самим предстояло извлечь суть, Арсений подталкивал их к лежавшему на полу брату, который в этой панике казался единственным владеющим собой человеком.

Арсений наспех поискал Светку и убедился, что вещи придется собирать самому. Он уже хотел бежать в их комнату, но тут врач недовольно спросил:

– Что ж так поздно вызвали? И на что надеются?

– А что…

Арсений замер, не договорив, и спокойно подумал: «Нет. Конечно, нет… Что Светка понимает в медицине?!»

– Он уже час как мертв, не меньше.

– Не меньше? – зачем-то повторил Арсений.

Медсестра заглянула ему в лицо:

– Он вам кем приходится? Слышите меня? Кто он вам?

– Брат.

Это слово оказалось не таким коротким, как он думал раньше. Оно растянулось на целую ночь. Одну из множества ночей, которые Юрка проводил вне дома. И все же совсем другую, одновременно пустую и переполненную ползающими по углам страхами, которые что-то нашептывали, только он не мог заставить себя прислушаться, и вспыхивающими – то ли внутри Арсения, то ли снаружи – пересвеченными кадрами. В них было неправдоподобно много солнца… Арсений подозревал, что на самом деле и в их детстве случались пасмурные дни, вот только они почему-то забылись, незаметно слились в своей серости с полным небытием, куда ушел Юрка. А солнце осталось.

Оно поблескивало в загнутых концах маленьких Юркиных лыж. Он то и дело оборачивался к Арсению, который всегда шел позади, чтоб не увлечься и не потерять малыша. Смешно пришепетывая оттого, что еще не все зубы выросли взамен выпавших молочных, Юрка выкрикивал строчки, которые неуклюже рифмовал на ходу:

Я в этот день иду на лыжах,

А впереди снежок блестит.

А солнце – дышишь не надышишься!

Как хорошо на свете жить!

«Когда он перестал читать мне свои стихи?» – Арсений пытался вспомнить это, до боли в глазах всматриваясь в черный потолок. Мгновение назад там виднелся кусочек леса… Накануне был густой снегопад, и старые сосны картинно отяжелели. Было здорово, что появилось столько снега, можно было засунуть Юрку в сугроб так, чтоб только ноги с лыжами беспомощно загребали воздух. Арсений позволял себе наслаждаться не дольше пары секунд, потом рывком вытаскивал брата и отряхивал его. Мордаха у Юрки вся была облеплена снегом, а рот, который тогда был совсем маленьким, почти рыбьим, судорожно хватал воздух. Но он не плакал и никогда не жаловался матери.

«Мне всегда это нравилось, – с ненавистью сказал Арсений и себе сегодняшнему, и тому долговязому мальчишке, что снисходительно, одним пальцем, счищал снег с лица брата, – пользоваться его беспомощностью. Во всем. Со Светкой ведь было то же самое… Он ничего не мог мне сделать, и я это знал. Даже ударить не мог. Он дорожил мной. Это и есть любовь. Слышишь, сволочь?! А ты кого любил? Катю? Ты так дорожил ею, что она предпочла полжизни из памяти выкинуть, лишь бы забыть тебя…»

Темнота не старалась его усыпить и дать короткий отдых перед тем страшным, что должно было начаться с рассветом. Нужно будет сказать маме…

Арсений рывком перевернулся и нахлобучил подушку на голову: «Нет! Как я могу сказать ей?!» Рема любила Катю, любила Юрку… Он лишил ее сразу двоих, а взамен подсовывал себя, точно в нем одном могло быть больше того важного и очень разного, что несли в себе его жена и брат. Это было его очередным преступлением, подлогом, и Арсений слышал металлический грохот двери, которая запирала его в одиночной камере, куда он загнал себя сам, а вот выхода не нашел. Или его не было вообще?

Опомнился он уже на улице и остановился, озираясь: «Где это я? Значит, выход все же нашелся? Вот ведь как просто… Уйти, и все. И никому ничего не надо говорить. Оправдываться. Прощаться. Меня тоже нет. Разве так не может быть? Мир без меня. Все твердили, что я эгоист, но вот ведь я сам допускаю это…»

Уже что-то происходило вокруг: скупо переговаривались дворники, уставшие уже от одного только предчувствия работы; сонно урча, прогревались машины в раскрытых гаражах; тяжело и неровно громыхали трамваи. Арсений вбирал эти звуки с пугливой настороженностью человека, к которому неожиданно вернулся слух, но который еще не уверен, что сохранит его. Они не радовали, но и не огорчали, ведь напрямую не касались его жизни. А что именно теперь касалось ее, Арсений и сам еще не знал.

Удивившись, почему не окоченел от блуждания по улицам, он забрел на вокзал и поймал себя на том, что проходит мимо дежурных, невольно напрягаясь и выпрямляя спину. Словно бездомность уже могла проглядывать в любом его движении, как раньше он сам угадывал бродяг. Или ему только казалось, что угадывал… Может, это просто были люди, которым не хотелось возвращаться домой. «Это и есть бездомность». – Он вдруг вспомнил, что Катя хотела увидеть фильм «Дом там, где сердце». Она не знала, о чем он. Ее привлекло название.

Во внутреннем кармане у него было немного денег, по крайней мере хватило бы, чтоб уехать километров на двести от этого города, где он родился и похоронил себя. Самым невозможным для него оставалось возвращение… Куда? В кафе, где под каким-нибудь из столиков до сих пор, наверное, валяется пустой шприц? Или к матери, которой он так и не набрался храбрости сказать…

Время от времени Арсений принимался убеждать себя, что Славка с Наташей лучше знают, как поступать в таких случаях, и все сумеют устроить достойно… Может, даже достойнее, чем Юрка провел свою жизнь… Он повторял это и понимал, что цепляется за дешевые уловки.

Арсений остановился возле витрины со сдобными булочками и бутербродами и вздохнул: на вокзале не продавали его любимые снеки с грибами. Ему тут же стало стыдно, что он может думать о таком, но уже подумалось и ничего нельзя было с этим поделать. Хотя Арсений и пытался убедить себя, будто его стошнит от первого же куска, ему зверски хотелось есть. Не выдержав, он купил рогалик с кофе. Потом еще пропеченную до корочки плюшку с повидлом и, стыдясь себя самого, съел все это в два приема.

Никакой тошноты не возникло, и от этого Арсению стало еще хуже: значит, ничто в нем не протестовало против того отвратительного, что облепило его изнутри подобно тому, как стенки его аквариума постепенно обрастали гнилым налетом. Эта обнаруженная гниль органично входила в него, не вызывая отторжения, ведь перерождался он сам, переставая быть тем безобидным Арни, с которым всем было весело…

«Безобидным?» – Он увидел за окном толстые ветви, выгнутые, как шеи, на которых пушисто росли короткие белые гривы, а внутри них – совсем мелко, только ему различимо – проглядывало облепленное снегом Юркино лицо. По одному в каждой… Арсений не испугался, увидев это. Его жизнь в последние дни наполнилась абсурдом так полно, что несколько лишних капель уже ничего не могли изменить.

Он доел плюшку и, не стесняясь, облизал сладкие пальцы – салфеток на столике не оказалось. Стрелка часов в зале ожидания кольнула его в сердце: в восемь Рема уже приходила в кафе. Обычно Арсений сквозь сон слушал, как она переговаривается со Светкой на кухне, и обе чем-то позвякивают, постукивают, и тихонько напевает радио. Позднее появлялась Наташа, и коридор настолько заполнялся ее частыми шагами, будто ей удавалось ходить одновременно во всех направлениях. А потом возникал командирский голос его старшего брата, для которого день уже был в самом разгаре. Все эти звуки не прогоняли сон, а постепенно проникали в него, вытесняя, и Арсений каждый раз просыпался уже наполненный жизнью, которая вроде бы протекала без него. Он вставал, не испытывая протеста, столь естественного, когда тебя будят внезапно и сон приходится отрывать от себя, как прилипший бинт.

«Как мы просыпались с ней вместе?» – Морщить лоб даже не стоило – его воспоминания были не из тех, что могут просто затеряться в перетасованной временем колоде прожитых дней. Эти, проведенные с Катей, были склеены друг с другом «рубашками» кверху. Арсений не мог их рассмотреть.

Поколебавшись, он набрал городской номер. Было важно узнать: есть ли уже кто-нибудь в кафе или нет? Но трубку так никто и не снял, и тогда он вспомнил, что Светка ушла еще раньше него… Арсения бросило в жар: «Все решат, что мы сбежали с ней вместе!» Никто, кроме них двоих, не знал последовательности событий, и можно было подумать, что Юрка сделал это с собой сознательно, уже после того, как обнаружил их исчезновение.

«Нет! – опроверг он себя. – Кто-то же должен был вызвать “скорую”… Открыть им… Они поймут, что я был там».

– Куда же мне деться? – Арсений шептал это вслух, будто надеялся, что кто-то может услышать и помочь. Кто-то, еще не узнавший, как он убил брата.

«Лилька!» – вспомнил он и обрадовался, даже не удивившись тому, что впервые назвал ее так по-домашнему.

В родном городе, где у него было не так уж мало друзей, постучаться больше было не к кому… Ведь Арсений приравнял себя к преступнику и потому искал надежного убежища. А Лиля не выдала бы его хотя бы потому, что хотела владеть им безраздельно.

«Никто не догадается искать меня у нее. – Он уже презирал себя за радость, которая так и забурлила в нем. – О ней ведь никто не знает. Откуда? Я не рассказывал».

Не попадая по кнопкам, он набрал Лилин номер. Она ответила протяжным: «Да?» – и у него отлегло от сердца.

– Это я, – выдавил Арсений. – Можно я к тебе приду? Прямо сейчас. Ты не занята?

Об этом следовало спросить в первую очередь, но сейчас ему еще хуже, чем обычно удавалось думать о других.

– Ты что, не спал? – спросила Лиля, и он сразу вспомнил о ее способностях, в которые приходилось поверить.

– Нет. Как ты узнала?

– Голос усталый.

– Голос? Я сам чуть живой…

– Что-то случилось?

«Значит, этого она еще не видит», – подумал Арсений с облегчением и пообещал:

– Потом. Я тебе все расскажу.

– Пойду приготовлю тебе ванну.

– Не торопись. Мне с полчаса добираться, не меньше… Да! Спасибо, что еще хочешь меня видеть.

– Так я тебя жду…

«С позапрошлого столетия?» – хотел спросить он, но решил, что это будет слишком жестоко.

Почему-то он был уверен, что Лиля встретит его в каком-нибудь пеньюаре, конечно, прозрачном. Этого Арсений желал сейчас меньше всего… И поэтому, когда он увидел ее в спортивных шортах и желтой майке навыпуск, то испытал нечто вроде благодарности.

– Ты выглядишь совсем девочкой, – солгал он.

Лиля деловито взялась за его куртку:

– Раздевайся. Давай я повешу. Ванна уже готова, можешь забираться.

– Можно я… поживу у тебя немного? Сколько позволишь… Если я стесню тебя, так и скажи.

– Не стеснишь. – Она улыбнулась без насмешки. – Думаешь, я так уж трепетно отношусь к своему одиночеству? Можешь делать с ним что захочешь…

Арсений не до конца понял последнюю фразу, но у него уже не было сил размышлять. Может, когда он залезет в воду… Но погрузившись в тепло, он обнаружил, что все мысли, повинуясь новому физическому закону, всплыли пузырьками к самому потолку и лопнули там одна за другой. Просто лежать, закрыв глаза, и ни о чем не думать, только лениво прислушиваться к тому, как усталость медленно стекает в пальцы, покалывая, оказалось таким наслаждением – у него даже мелькнуло подозрение: а вдруг это тоже колдовство? Ведь ему хочется остаться в прокатывающемся по коже тепле, как тому мальчишке, который наконец-то освободился от власти Снежной королевы.

«А я освободился?» – безразлично подумал Арсений, но не стал искать ответа. В царстве льдов и снегов время течет медленно, а то, что согрелось его тело, еще не освобождало от полона душу. Он надеялся, Лиля тоже это понимает…

Потом ему никак не удавалось вспомнить, сколько часов провел он в этом тепле и спал или бодрствовал. Помнил только, что тепло ванной менялось на постельное, потом обретало очертания кухни, где вдобавок вкусно пахло, и снова – спальни. Кажется, он о чем-то говорил… И уж точно что-то пил, вроде бы коньяк. От него Арсений согревался изнутри, а приятнее всего было то, как медленно в нем плавали мысли, не соединяясь в нечто определенное и вообще не соприкасаясь. И пока они оставались такими безвредными обрывками, можно было не опасаться, что голову начнет распирать от боли, как было, когда в ней юркими стайками метались вопросы.

Несколько раз из угла спальни показывалась маленькая, не больше эльфа, женщина, только без крыльев. Зато у нее были золотистые волосы, и вся она походила на лето. Поэтому Арсения и бросало в жар при ее появлении. Ее губы шевелились, и он не слышал, но угадывал, как она зовет его: «Арни!» Он пытался ответить ей, но выходил только стон. Его это пугало, ведь сквозь сон трудно было понять, не разучился ли он разговаривать…

А пока Арсений разбирался с этим, появлялись какие-то белые существа. Невозможно было разглядеть, кем они были – мужчинами или женщинами и людьми ли вообще. Передвигаясь совсем неслышно, они окружали ту солнечную женщину, которая все пыталась дозваться его, и Арсений видел, как ее свет мерк, выцветал, обретая холодный ледяной блеск.

Его мучило ощущение, что это случилось по его вине. И вина эта вырывала его из того теплого кокона, в котором он нежился, и его начинало холодно трясти. До тех пор, пока коньяк снова не приходил на выручку. Когда ему хотелось понять, как долго уже тянется его битва с холодом, на ум почему-то приходило слово «вечность». От него мерзли и пальцы, и душа. Другая женщина с цветочным именем, которое Арсению не удавалось вспомнить, прижимала к его лбу ледяную руку и говорила, пытаясь выглядеть строгой:

– Хватит пить. У тебя жар.

«Кто это? – надолго задумывался он. – Может, она и есть Снежная королева? А я не ту принял… Она говорит – жар… Нет, у меня что-то с глазами».

Он позволял себе не слушаться, помня, что зачем-то нужен этой женщине, только забыл зачем. И она действительно больше не укоряла его…

Иногда его выносил на поверхность всплеск наслаждения, и тогда Арсений неожиданно обнаруживал над собой ее странное лицо с задранным кверху носом и невероятно синими глазами. Она тоже чему-то радовалась в эти минуты, иначе отчего ее улыбка становилась такой хмельной?

Его руки сами собой оказывались на ее коленях, таких горячих, что Арсений говорил: «Это у тебя жар», совершенно не представляя, сколько времени прошло между ее словами и его. Она загадочно отвечала:

– У меня он другого рода. Женского.

Этот жар таился в разлете ее острых колен и жадно раскрытых губах и принадлежал ей целиком, так что спорить с хранительницей о законах лингвистики было бессмысленно. Арсений и не спорил. Хотя бы потому, что утомлялся от короткого наслаждения настолько – слова оказывались ему уже не под силу. А ведь их нужно было еще подобрать и выстроить в нужном порядке. Обычно Арсений засыпал от одной только мысли об этом…

Но однажды наступило утро.

Еще не открыв глаза, Арсений понял, что не ощущает ни холода, ни болезненной горячки. Не тошнило и не выворачивало суставы. Сейчас был только он сам, каким ему было привычно себя воспринимать.

Сев на постели, он огляделся и вспомнил имя: Лиля. Громко произнеся его вслух, Арсений прислушался, повторил и с облегчением сказал сам себе:

– Ее нет.

День был совсем серым, но градусник зашкалило от мороза, а тополя за окном жалко скрючились, застигнутые холодом врасплох.

«Это всегда врасплох». – Он уже все вспомнил: когда шел к Лиле, ветки деревьев клонились книзу от снега. Сейчас его не было.

– Сколько же я пропьянствовал?

У него было ощущение, что прошла та самая вечность, имя которой то и дело возникало в тяжелых снах. Сейчас Арсений почти не чувствовал темного отчаяния, которое принес сюда и все пытался то утопить, то растопить. Он помнил, что его брат умер, а ему самому нет пути домой, но это отдавалось внутри спокойной горечью, с которой можно заставить себя жить.

«Я буду жить. Как бы там ни было, перед Богом она все еще моя жена. Он не осудит, если я расстрою эту свадьбу. Без Кати я не выберусь к свету…»

Он слонялся по квартире в поисках календаря или вчерашней газеты, чего-нибудь, что помогло бы определиться во времени, и думал: если Катя будет держать его за руку, ему окажется под силу даже показаться на глаза матери. Вернуться. Ко всему, из чего складывалась его бестолковая жизнь.

Перекидной календарь нашелся в кухне на холодильнике.

– Самое подходящее место, – язвительно пробормотал Арни, а потом увидел число.

Он смотрел на соседствующие пятерку и шестерку, вторая из которых приходилась на субботу, и чувствовал, что горечи, с которой он собирался жить, становится все больше. От нее уже разгорелась изжога и противно защипало корень языка. Лили дома не было, значит, была пятница. Пятое. Катя уже была замужем, ведь часы показывали половину третьего. Все регистрации к этому времени уже заканчиваются.

«Я довел разрушение своей жизни до логического завершения», – подумал Арсений чуть ли не в рифму.

Его самого удивило, насколько спокойной оказалась эта мысль. Словно Арсений дошел до конца коридора и уперся в стену. А обернувшись, обнаружил, что и позади точно такая же стена.

Арни посмотрел на часы и решил: Лили не будет дома еще часов пять, не меньше. Разве этого не хватит? Будет даже забавно наблюдать, как вытекает кровь. Что при этом чувствуют? Наверное, опять этот проклятый холод, если всегда забираются в ванну прежде, чем вскрыть вены…

Не забыв сполоснуть ванну, Арни набрал воды, но пены добавлять не стал, решив, что она только испортит все зрелище. Придется сдувать потрескивающие белые хлопья, чтоб без помех видеть, какие зигзаги рисует в воде его кровь.

«Наверное, я смог бы жить с этим и дальше, – подумал он, прочувствовав наслаждение от того, как тепло обволакивает вода. – Только зачем? От меня уже ничего не осталось».

Никаких лезвий он у Лили не нашел и с усмешкой решил, что она, как истинная ведьма, делает свои подмышки гладкими одним движением руки. Заготовленный им большой крепкий нож оказался по-настоящему острым. Наверное, Лиля держала его для мяса.

«Мясо и есть. – Ему уже не хотелось насмешничать над собой, но Арни еще пытался. – Наконец она получит его – мое тело. Она ведь так рвалась его заполучить… Бежала ночью через весь Париж… Она хоть представляет, каких размеров Париж?»

Надрез он сделал пошире, чтобы все быстрее закончилось. Руки у него нисколько не тряслись, словно Арни уже не имел отношения к тому телу, над которым совершал насилие. Пытаясь вспомнить виденные в кино сцены самоубийств, Арсений сказал себе, что скоро уснет и все пройдет безболезненно. Раны щипало и подергивало, но это была не та боль, которой он не мог вынести.

Уже не чувствуя горечи, он подумал: «Может, хоть это я доведу до конца. Подземелье Ужасов… Джаз-кафе… Чего еще я так и не сделал? Не построил дом, не посадил дерево, не дал жизнь сыну, не написал книгу. Чем я занимался столько лет?»

У самой поверхности воды вытянулись малиновые стрелы заката. Они целились в кого-то, невидимого отсюда, и пришлось закрыть глаза, чтобы разглядеть себя самого. И Катю. Этому закату было уже много лет, но Арни помнил его так хорошо, будто он погас только что. В тот вечер ее родители позвонили, и матери кое-как удалось докричаться и дать понять, что они останутся на даче – что-то случилось с машиной. Счастливая случайность. Одна из тех, которые и складываются в судьбу.

Катя еще не успела положить трубку, а они оба уже поняли, что станут близки. Не просто сегодня – сейчас. Арсений видел, как она разволновалась и немного перепугалась. Отошла к шкафу – слишком быстро! – и начала сосредоточенно искать какую-то книгу: «Помнишь, я говорила тебе…» Он ничего такого не помнил, наверное, и прочитать ни слова не смог бы, а Кате не удавалось придумать с ходу. Тоже цепенея от страха, заглушаемого пронзительным желанием, от которого сердце колотилось, как в агонии, Арсений подошел к ней сзади и обнял. Ее грудь тепло замерла в его ладонях, а он вжался лицом в волосы, которые всегда пахли летними травами.

Через ткань он узнавал руками ее живот и бедра, хотя эта прелюдия проигрывалась обоими не впервые, они уже совершенно измучили себя ею, но сейчас все должно было не оборваться от чьего-то появления, а продолжиться. И главное – завершиться, объединив их в нечто новое, чего еще не существовало на свете.

Катя была в легком домашнем платье, и Арсению не составило труда снять его. К тому времени она уже немного загорела, и кожа была бархатистой, как диковинный плод. Не тропический, а скорее райский… Может, нельзя было трогать его?

Арсений ничего не подгадывал, но получилось так, что они оказались напротив высокого, во весь рост, зеркала, и Катя, у которой все это время были закрыты глаза и дрожали веки, сама того не зная, отразилась в нем, позволив смотреть на себя не отрываясь. Арсений видел и свои руки, и глаза, но все это казалось ему чужим, и только Катя была родной.

Тот вечер был полон смущения, подкрашенного летним закатом, и радости. Они все время целовались потом и смеялись над чем-то, только не друг над другом, хотя, как увиделось Арсению из настоящего, в их действиях было много нелепого. Но этого и не могло не быть, ведь они оба не много опыта набрали к тому времени. И главное, не было уверенности, что этот опыт – правильный, ведь он не был подкреплен любовью.

– Арни!

Это донеслось оттуда, из того дня, закат которого набирал силу, разливаясь по всему свету.

Однажды Катя сказала, будто у него бывает взгляд Маленького принца. Арсений с облегчением подумал, что нашел самый красивый закат. В который уйдет с головой…

Но Катя продолжала звать его. Ее голос пробивался сквозь грохот. Если б Арсений не чувствовал себя настолько измученным и чуть меньше хотел спать, то наверняка попытался бы угадать, что это за шум. Но он не додумал даже первую пришедшую на ум странную мысль: «А что, если это рушится ее ледяной…»

Мысль не оборвалась, просто он уплыл от нее. Туда, к Кате, которая выходила из моря, вытряхивая воду из ушей и стаскивая с волос резинку, которой скрепляла их только на время купания.

«Чтоб винт корабля не запутался», – с серьезным видом объяснял Арни соседям по пляжу. Каждый день они оказывались новыми – Кате с Арсением нравилось менять места и чувствовать друг друга тем единственно постоянным в течение жизни, на что смело можно опереться.

– Я подвел тебя… – Он говорил ей это уже из последнего дня, где был один только закат.

А Кате удавалось расслышать, хотя она сидела на больших белых камнях возле воды и весело посматривала на него, только чуть скосив глаза.

– Я все равно люблю тебя, – отвечала она.

– Ты же меня не помнишь…

– Не помню. Только ведь любовь не зависит от количества воспоминаний. Когда мы встретились, их не было совсем.

– Верно! – радовался Арни. – Тогда почему же ты не дождалась меня? Я примчался за тобой на санях…

Она подбрасывала камень и смеялась:

– Разве сани могут здесь проехать? Нужно было раздобыть телегу… Вряд ли ты достал бы карету!

– Ты специально обложилась этими «голышами»? Чтобы я до тебя не добрался?

– Нет, Арни, так получилось… – У нее медленно гасла улыбка. – Ты же сам знаешь: так получилось… Арни!

– Что? Что?!

– Арни!

Глава 15

Иногда во сне она слышала женский голос. Катя узнавала его, а потом не могла понять, чей он. Но сказанное Катя могла бы повторить чуть ли не дословно, хотя совсем не понимала, о чем идет речь. Вернее, о ком…

Когда этот голос приснился в первый раз, еще в начале осени, он напугал Катю, хотя никакой угрозы не было. Только боль, ощутимая, хотя и неизвестно кем вызванная.

«Ты не соперница мне, – сказали ей тогда. – Наша любовь разной природы. Моя будет тянуться веками, потому что она безответна. А ты в новой жизни получишь новую. Вместе с новым телом. Потому что твоя – неотделима от тела… Может, и мне нужно вмешать свое тело в наши с ним отношения, чтобы порвать эту проржавевшую от времени цепь случайных встреч, которые ни к чему его не обязывают…»

Катя помнила: еще ей говорили о любви, похожей на неизлечимую болезнь, и о власти над кем-то, которая не тешит, потому что бесплодна. Этого она тоже не могла разгадать, сколько ни ломала голову. Даже спрашивала себя: не свои ли мысли она так отчетливо слышит, когда другие звуки не проходят?

В одну из ночей ей стало известно, что теперь тело той женщины тоже втянуто в игру на поражение. Катя приняла это с некоторым беспокойством, ее саму удивившим. Ей хорошо запомнились слова: «Никакой радости. Обладание пустотой. Я обманулась…» Катя проснулась с ними и долго лежала, оцепенев от ясности: «Это могла бы сказать я». Накануне свадьбы ей открылось, что она собирается сделать шаг в никуда.

Хлопотное утро заставило Катю забыть это ощущение. Но то и дело она хмурилась оттого, что никак не удавалось ухватить то наплывающее предчувствие, что было или предостережением, или воспоминанием… Что-то мерещилось ей, но стоило Кате попытаться сосредоточиться, как все сразу распадалось серыми кубиками.

«Это просто предсвадебная лихорадка», – внушала она себе и не верила.

Добросовестно стараясь отвлечься, пока это не довело до невроза, Катя проделывала все те не имеющие смысла, но приносящие столько радости вещи, которые у всех невест составляют день перед свадьбой: несколько раз примерила платье и туфли, то так, то этак укладывая волосы, без конца мазала кремом руки, которые зимой нужно было особенно беречь, припудривала лицо и подносила к ушам подаренные Борисом серьги. Это были первые в ее жизни бриллианты, но Катя не испытывала по этому поводу никакого трепета. Ей больше нравились длинные серьги с похожим на каплю янтарем, который шел к ее глазам. Почему-то никак не удавалось вспомнить, как они у нее появились…

Катя с радостью надела бы на свадьбу именно их, хоть и знала, что по любой из легенд янтарь – это застывшие слезы. Но ей нравилось считать их слезами радости, такие ведь тоже бывают, хоть ей было известно это только понаслышке.

Пытаясь рассуждать здраво, Катя говорила себе, что, когда невесте с женихом уже за тридцать, нелепо устраивать из свадьбы подобие того праздника, каким она бывает в юности. И все же ее задевало, что Борис выбрал днем их регистрации пятницу, а не субботу. Словно предугадывал неловкость, которую будет испытывать оттого, что его невеста не так молода, как он мог бы себе позволить.

В очередной раз глянув в зеркало, она пропела:

– Старушка-Катюшка…

Улыбка не делала ее глаза счастливее. Они ей самой показались чересчур испуганными для современной женщины, которая по доброй воле с минуты на минуту идет под венец. Правда, о венце как таковом речи не заходило…

«Вот же! – внезапно осенило Катю. – Вот что я все время пыталась вспомнить! Ведь с кем-то мы говорили об этом всерьез… Неужели я собиралась венчаться, а теперь даже не могу вспомнить с кем?!»

Но это желание – соединиться до конца, слиться душами перед лицом Господа – уже стало родным настолько, будто Катя вынашивала его много лет. Чей-то взгляд промелькнул в зеркале, притянутый неожиданной силой этого желания. В нем было нечто знакомое и естественное, и вместе с тем все в Кате вдруг поднялось против этого взгляда.

– Нет, не хочу! – громко сказала она, все еще не понимая, кому это говорит.

Услышав звонок, она пошла к двери, двигаясь, не приглядываясь, по однажды намеченному пути, который ведет сам – так птицы летят на юг. И только безотчетным жестом повернув рукоятку замка, опомнилась: «Это же Борис!» Улыбка вышла натянутой, Катя сама это почувствовала. Но у Бориса была не лучше.

«Вот так да! – поразилась она. – А мой жених тоже не выглядит самым счастливым человеком в мире».

– Здравствуй, – сказал он и, наспех скользнув губами по ее щеке, заторопился: – Ну, ты готова? Машина ждет.

– Неужели Ксюшка не захотела подняться? – не поверила Катя, надевая туфли и поглядывая на него снизу.

Что-то пробормотав, Борис внятно сказал:

– Превосходно смотришься.

– Ну спасибо… Что ты сказал насчет Ксюши?

У него вдруг холодно запали глаза:

– Ты за кого выходишь замуж? За меня или за мою дочь?

– За вас обоих, – уклонилась Катя, хотя у нее самой сомнений не было, и она надеялась, что Борис тоже все понимает.

Но Борис погасил ее надежду одним тычком:

– Значит, мои опасения были небезосновательны…

Когда он начинал говорить такими фразами, Катя начинала чувствовать, как легко может возненавидеть его.

– О чем это ты? – Ее голос прозвучал не менее отчужденно.

– Водитель ждет, – попытался увильнуть он, но Катя, удивив даже саму себя, отрезала:

– Ничего. Не на морозе торчит.

В лице Бориса промелькнуло нечто, похожее на смятение, хотя Катя готова была поклясться, что он вообще на него не способен. Когда они впервые стали близки, он тоже ничуть не был взволнован и обстоятельно расспросил: какой по очереди Катя предпочитает ходить в ванную, принимает ли контрацептивы и должен ли он пользоваться презервативом.

«Конечно, так и надо, – потом ругала она себя за то, что сразу сникла и почувствовала себя партнером по постели. – Но… но ведь как-то не так это делается!»

Пытаясь обратиться к своему опыту, она поражалась тому, как отчетливо помнятся ощущения, а вот лица, имена, обстоятельства – все это затерялось во времени, которое виновато сжалось до размеров одного дня. Кате даже начинало казаться, что в нем был всего один человек…

Борис начал издалека:

– Кажется, я говорил тебе, что в Пскове у меня живут мама со старшей сестрой… Сестра моя не замужем…

– Ты словно роман девятнадцатого века собираешься пересказать, – перебила она.

Тогда, задетый, он заговорил рублеными фразами:

– Я отправил Ксению к ним. Там ей будет лучше. И она скрасит их одиночество. А нам нужно пожить вдвоем.

– Отправил? Как это – отправил?! Зачем? Надолго?

Сердце ее знакомо захлебнулось собственным ритмом, заторопилось, потом провалилось куда-то. Катя только глотнула побольше воздуха – сейчас не до него…

– Там будет видно. Там о ней позаботятся.

«Какой деревянный голос!» – Она почувствовала ненависть, которая теперь уже оформилась в саму себя.

– А я? Неужели я не смогла бы о ней заботиться?

– Ты работаешь, – сухо напомнил он.

– Да я бросила бы эту работу!

– Собственно, даже не в этом дело…

– А в чем? В чем? – Она уже задыхалась отчаянием.

Борис осмотрел ее с ног до головы каким-то новым, незнакомым Кате взглядом:

– Дело в том, что я не собираюсь ни с кем делить то, что считаю своим. Ни тебя с ней. Ни ее с тобой.

– Да ты в своем уме?! Это же ребенок!

– Не плачь! – прикрикнул он. – Ты весь макияж испортишь, а нам уже ехать пора.

Отшатнувшись, Катя оступилась и в сердцах сбросила туфли. Она ничего не рассчитывала, но левая прилетела Борису прямо в голень. Почувствовав его боль, она внезапно успокоилась и, наблюдая, как Борис потирает ушибленную кость, сказала уже своим совершенно ровным голосом:

– Это ты все портишь. Уже испортил. Верни ее, слышишь? Позвони прямо сейчас. Иначе не будет никакой свадьбы.

– Ты еще ставишь мне условия?

– А почему я не могу ставить условия?

Теперь он смотрел на нее снизу, но Катю это ничуть не забавляло. Она не собиралась радоваться своей власти, которая с самого начала казалась не прочнее мыльного пузыря. Для нее это не имело значения, ей просто хотелось хоть раз в жизни почувствовать себя счастливой…

Выпрямившись, Борис отчеканил:

– Я хочу быть уверен, что ты выходишь за меня из-за меня же самого, а не из-за моей дочери.

Словно увидев их обоих со стороны, Катя подумала, что они больше походят на разводящихся, чем на молодоженов. «Видимо, так и есть». – Ее охватило безразличие, неожиданно показавшееся Кате знакомым. Как и то, что она и не подумает бороться…

У нее возникло пугающее чувство, будто так уже было: она отказывалась от чего-то очень дорогого и оставалась одна только потому, что не было сил сопротивляться чьей-то жестокости.

«Я никогда не стану сильной…» – Хуже от этой мысли уже не стало.

– Я не выйду за тебя замуж.

Едва договорив, она ощутила перед собой невидимую глазом стену. И спиной чувствовала такую же.

«Я попалась, – мелькнул страх. – Опять заперла себя в своем проклятом одиночестве. Оказывается, выбраться из него можно, только переступив через себя». Ей показалось, что Борис ничуть не удивлен, и он сам подтвердил это таким тоном, будто говорил о посторонних людях:

– Я так и думал. Я видел, что ты кривишь душой.

На всякий случай Катя напомнила:

– Я ни разу не говорила, что люблю тебя.

Теперь в его голосе послышалось удивление, словно пробилось наконец через все наносное:

– Значит, сам по себе я интереса не представляю.

Хоть как раз это и означало, что она кривит душой, Катя сочла необходимым горячо возразить:

– Представляешь! Наверное, мы просто слишком разные…

Борис выразительно поморщился. Когда его узкий нос так дергался, Кате казалось: сейчас раздастся крик боли.

– Могла бы подобрать что-то менее банальное. Все-таки это кульминация наших отношений. Она же развязка…

– Я не успела! – Ее так потянуло расхохотаться, что пришлось куснуть себя за щеку.

Кровь не выступила, но Катя, будто хлебнув ее, ожила. Она быстро сняла серьги.

– Возьми их. Да бери! Я не успела с ними сжиться.

Он попытался хмуро возразить:

– Ну уж это зачем?

– Они все равно мне не идут.

– Ошибаешься. Бриллианты идут всем.

«Но я же не все!» – хотелось заспорить Кате, но она удержалась, потому что Борис сказал:

– Ты очень красивая женщина. Я не говорил?

– Нет… А почему ты никогда об этом не говорил?

– Дело в том… Я уже считал тебя практически женой… Кто же говорит такие вещи жене? Это развращает женщину. Если она будет знать, что привлекательна, ей захочется привлекать.

«Боже, какой дурак!» – вздохнула Катя и улыбнулась:

– А ты не подумал, что кто-то другой может сказать ей, что она привлекательна?

– Следовательно, необходимо оградить ее от влияния всех других. Если потребуется, то и под замок посадить. Многие мои знакомые так и делают. Вынуждены.

– Тебя не пробьешь, – со страхом сказала Катя.

Проступивший наружу скептицизм изогнул его губы:

– А чем ты, собственно говоря, недовольна? Другой на моем месте устроил бы скандал. Если чего похуже не учинил бы… По-моему, я веду себя как джентльмен.

«Может, скандал был бы лучше, – усомнилась Катя. – Хоть напоследок показал бы себя живым…»

Внезапно ей вспомнилось, как Ксюшка шепнула ей в новогоднюю ночь: «Папа ведь оживет с нами? Я один раз слышала, как он плакал… Так сильно! Он говорил, что тоже умер вместе с мамой».

Катя так и задохнулась: «Как же я могла забыть об этом?! Я ни о ком не думала в ту ночь, кроме Арни».

Попытавшись взглянуть на Бориса по-другому, она с разочарованием ощутила: то, что он стал понятнее, не сделало его ближе. Он сам ни в какую не хотел сокращать расстояние между ними.

«И я собиралась прожить с ним до старости?!» – Ей и самой уже не верилось в это. Казалось, она очнулась после долгого горячечного бреда и еще не до конца разобралась, что происходит вокруг и внутри нее. Конечно, лучше бы это случилось накануне, а не в день свадьбы… С другой стороны, этого могло вообще не произойти, если бы Борис сам не встряхнул ее. И все равно ситуация казалась нелепой, напоминающей сцену из комедии положений, только вот смеяться совсем не хотелось, ведь мысль о Ксюше то и дело возвращалась пульсирующей болью.

«Значит, я и не увижусь с ней?» – Катя никак не решалась спросить об этом, хотя понимала, что эти минуты – последние, больше Борис не придет. Не побеспокоит…

– Коробочку принеси, – сказал он, рассматривая серьги.

– Коробочку? Да… Конечно.

Спрятавшись от него в комнате, Катя с подозрением огляделась: ей показалось, что бред еще продолжается, а уже хотелось очнуться, ведь он был слишком тягостным. «Не будет у меня дочки». – Она изо всех сил стиснула кулаки и сжала зубы, чтобы не расплакаться, пока Борис еще мог услышать. Взяв бархатный синий кубик, она вынесла его тому, кто не переставал казнить ее взглядом.

– Я виновата, – сказала Катя, опередив его.

– Виновата. И, кстати, в твоем положении очень неосмотрительно так капризничать.

– А что такого с моим положением?

– Ну как же… Ты, конечно, красивая женщина… Я уже сказал. Но ведь, как говорится, не первой молодости.

– О господи… Да мне всего тридцать пять!

– Лет десять назад дамы твоего возраста, даже много старше, входили в моду, но сейчас это уже в прошлом…

Сглотнув обиду, Катя громко спросила:

– Зачем же тогда я тебе понадобилась?

– Сам не знаю, – с внезапно прорвавшейся искренностью признался Борис. – Поддался на уговоры дочери. Думал, что могу тебя… смогу испытать… супружеские чувства…

– Ты имеешь в виду – полюбить? – перестав его жалеть, напрямик спросила Катя.

– Можно сказать и так. – Он поморщился.

– А это оказалось невозможным? Я настолько плоха?

– Это оказалось невозможным…

– И все-таки ты хотел жениться на мне? Раз приехал…

Его пальцы потерли синий ворс. Катя подумала, что если их разговор затянется, то на коробочке появятся залысины.

– Приехал, потому что не привык нарушать слово…

Когда он ушел, Катя со злостью похвалила вслух:

– Молодец! Все сделал, чтоб я не чувствовала себя виноватой.

Она осторожно стянула нарядное платье и надела брюки со свитером. Инстинкт самосохранения требовал, чтоб она со всех ног бежала к человеку, который сумеет взглянуть на нее с тем восхищением, без которого женщина может увянуть и в двадцать лет.

– У каждого должен быть такой человек, – бормотала она, надевая короткую дубленку, в которой даже сама себе казалась моложе. – Я найду его. Я его найду!

Катя выскочила на мороз, уже слегка опьянев от забродившего в крови веселья. От него покалывало под волосами и хотелось запеть.

– Арни, – прошептала Катя, воровато стрельнув глазами. – Ты ведь устроишь мне праздник? Нам.

Никто не желал веселиться с нею вместе: и небо, и снег были одинаково серыми, а голуби дулись на весь мир за то, что одной отрадой для них остались крышки канализационных люков. Только неугомонное Катино сердце колотилось, сбиваясь с ритма…

«Я вела себя с ним не лучше, чем Борис со мной, – думала она об Арни. – Такой же занудой была. Почему он вызывал у меня страх? Сейчас я ничего такого не чувствую… Почему я так легко сдалась, когда у меня отобрали Ксюшу? Может, только этого и ждала?»

Ей вдруг представились качели: на одной стороне был Арни, на другой – Ксюша. То ее лицо, то его взлетало над Катей, хотя она понимала, что на деле это невозможно. Как ни встань, все равно будешь видеть только кого-то одного или обоих – в профиль. Но воображение позволяет испытать многое из того, что в реальности недоступно, и Катя как данность приняла эти возникающие перед ней лица людей, которых любила.

Но вот на этом слове она споткнулась: любила? Арни? Ей нравилось называть его именно так, и даже приходило в голову, что, пожалуй, она сама могла бы придумать такое имя. И еще возникала неоправданная ревность к той, чья фантазия родила его. Но разве желание произносить про себя чье-то имя можно назвать любовью?

«Тебе-то почем знать? – заговорила она с собой по-другому. – Тебе ведь только понаслышке известно, что это такое…»

– Вот за этим я к нему и иду. Чтоб узнать…

Хотелось побежать, потому что теперь пошел другой отсчет времени и то, что раньше она терпела годами – свое одиночество, свою недохваленность, недоласканность, – теперь жгло уже так, что было невмоготу. И хотелось закричать: «Арни!», чтоб он выбежал ей навстречу.

Ее удивило, почему в «Обжорку» заходит столько взрослых людей, ведь это кафе все-таки считалось детским. Потом бросилась в глаза табличка «Закрыто». Но Катя вошла вместе с остальными и увидела на стене большой портрет с черной лентой на уголке.

– Юрка, – вырвалось у нее, и Катя испуганно оглянулась.

Рядом вполголоса говорили о том, как трудно хоронить зимой и дороже обходится. И о том, что «мог бы хоть мать пожалеть, раз себя не жалко». И прошелестело имя Арсения – так быстро, будто перелистнули страницу, и Катя не успела разобрать, что именно говорили о нем.

Выискивая взглядом Наташу, она прошла в зал, где уже усаживались за длинный поминальный стол. Но ее здесь не оказалось, и было неловко спросить у чужих, что же стряслось с Юркой и при чем здесь Арсений. Или это какой-то другой Арсений?

Опасаясь быть изгнанной, ведь на похоронах она не была, Катя все же решилась пройти в служебное помещение и быстренько свернула к кухне. Но на пороге столкнулась не с Наташей, а с Юркиной женой, имя которой почему-то забылось.

«Вдовой», – исправила Катя про себя и скованно произнесла, глядя под ноги:

– Сочувствую. Это такое горе.

Та почему-то смотрела на нее с ужасом, который казался неподдельным, как будто именно Катю только что оставили в могиле, а она снова оказалась среди гостей. «Наверное, у нее шок», – подумала Катя и, сделав виноватое лицо, постаралась побыстрее просочиться на кухню.

– Наташа! – Она бросилась к ней как к матери, способной защитить от всего на свете. – Что тут случилось?

– Передозировка, – машинально выдала Наташа заученный ответ и с изумлением воскликнула, перестав смешивать кутью: – А ты что здесь делаешь?

– Вообще-то… – замялась Катя. – Я надеялась… Может, ты мне подскажешь, где найти Арни?

Подобрав выпавший из миски изюм, Наташа не спеша прожевала его и только тогда спросила:

– А зачем?

– Не знаю, – откровенно ответила Катя. – Мне просто хочется его видеть.

Наташа заговорила неожиданно сердито:

– Мне тоже, представь себе! Только никто из нас понятия не имеет, где его носит. Исчез, и все тут! Это он, видите ли, таким образом смерть брата переживает!

– Брата?

– Черт… – Наташа охнула и закусила губу.

– Юрка с Арсением – братья?!

В сердцах швырнув большую ложку так, что красная ручка высунулась из раковины буйком, предупреждающим о мели, Наташа также рассерженно проговорила:

– Видно, придется нам все прояснить, раз уж я проболталась. У меня просто голова кругом с этими похоронами… До сих пор не верится… И Арни пропал! А у дочки ветрянка, значит, и вторая заразится. – Подхватив большое блюдо, на которое вывалила кутью, она распорядилась: – Спускайся в подвал, туда, кроме Арни, сто лет никто не заглядывал. Кстати, он хотел сделать там джаз-кафе. Для тебя, между прочим.

Катя уже не удивилась. За несколько минут мысли спутались в клубок до такой степени, что ей не удавалось найти хвостик хотя бы одной из них. Ощущение бреда, которое преследовало ее весь день, стало обволакивающим, и Кате все казалось, что если она оступится на подвальной лестнице, то упадет в нечто вязкое, затягивающее, и тогда Наташа может не успеть. Катя решилась взяться за грязную стену и каждую ступеньку пробовала ногой.

Но ничего не произошло. Ступив на цементный пол, Катя для верности притопнула и лишь тогда решилась пройти вглубь.

Присев на брошенный ящик, Катя сняла шапку, вложила в нее перчатки и приготовилась ждать хоть до вечера. Но Наташа пришла чуть ли не следом за ней. Она что-то держала в руке, похожее на маленькую книжку, но подвал был освещен слишком слабо, чтобы Катя могла разобрать.

– Ну не знаю, – сказала Наташа с сомнением и, подтащив такой же ящик, уселась напротив. – Выдержишь?

Катя и не заметила, как напряженно у нее вытянулась шея, а Наташа узнала это движение и улыбнулась.

– Мне хочется думать, что ты все та же, – сказала она. – Тогда ты поймешь. На…

Наташа протянула то, что все это время зажимала в ладонях. Разглядев тускло блеснувший герб, Катя с недоверием пробормотала:

– Паспорт.

– Даже два. Да бери же!

Освободив руки, Наташа закурила с такой поспешностью, словно утоляла жажду. Не решаясь заглянуть внутрь, хотя и не понимала, чего боится, Катя проследила за ней, потом открыла верхний паспорт и шепотом прочитала:

– Климова Екатерина Павловна. И что это значит?

– Дальше листай, – буркнула Наташа.

Перевернув страницу, Катя несколько секунд молча смотрела на снимок, затем проглядела паспорт до конца и внимательно изучила штампы.

– …с Латышевым Арсением Владимировичем, – произнесла она вслух. – Что это… Что это такое?

– Твой паспорт, – без выражения объяснила Наташа. – Посмотри уж и второй, потом буду рассказывать.

…Когда Наташа довела историю до того дня, в котором они продолжали жить, Катя обнаружила, что верит всему услышанному. Она понимала: сама эта вера не менее невероятна, чем все, о чем ей сейчас рассказали. Но многое из того, что еще вчера Катя могла объяснить только своей неправдоподобной забывчивостью, теперь становилось понятным и связывалось одно с другим.

Раздавив уже третий окурок, Наташа убрала пачку в карман и жестко усмехнулась:

– Можешь не верить. Но природу не проведешь – вы же снова влюбились друг в друга. Скажешь, что не так?

– Я верю, – запоздало сообщила Катя.

В голове у нее было мутно и мягко, мыслям трудно оформиться в таких условиях. Им нужна прозрачная холодноватая среда.

Не проявив никакой радости, Наташа отозвалась:

– Это хорошо.

– Вот почему она так на меня смотрела… Света.

– А-а. – Наташа махнула рукой. – Тоже дуреха… Я ведь чуть не подумала, что они вместе удрали, когда оба исчезли. А она притопала утром, ревела у меня на плече. – Она виновато усмехнулась, будто это могло задеть Катю. – Все твердила, что мы все равно ее семья… Наверное, так и есть.

Постепенно цепочка вопросов складывалась, но Катя не стала ждать, пока они все вытянутся в ряд.

– А кто это сделал? Кто мне… помог забыть?

– Ты не говорила. Я так поняла, что она с тобой работает.

– Лилия Сергеевна?

Катя не могла объяснить, почему сразу подумала о ней, но ей уже казалось, что она знает это наверняка. Наташа вздохнула:

– Раз ты мне об этом не говорила, значит, не хотела, чтоб я знала. Сама выясняй.

– Ладно. – Катя встала и сунула паспорта в карман. – Я выйду через служебный ход? Ты извини… Я должна застать ее в магазине, пока не закрылись. Я не знаю ее адреса.

– Да беги ты, беги! – крикнула Наташа. – Теперь мы уж точно скоро увидимся…

Почему-то ей казалось, что сейчас она поднимется в другой мир. Разве мог он остаться тем же, когда в ней самой все изменилось настолько: в пустоте воцарился хаос… Она растерянно озиралась на свою жизнь: «Как это могло случиться?! Разве можно разучиться любить?»

Катя поглядывала на прохожих: ей казалось, будто все они замечают, что с ней – в ней – происходит. Она сторонилась их, и вместе с тем ей хотелось спросить у каждого: «Разве это не так же дается нам раз и навсегда, как умение ходить? Если человек теряет память, он же не учится заново переставлять ноги… Неужели навыки души настолько слабее? Как это было?» Ей тут же вспоминалось, что как раз этого она и хотела – забыть, как все было. Только теперь ей не верилось и в это…

Всплывали некоторые сны, которые оставляли ощущение жизни, хоть ни лиц, ни событий Катя ни разу не сумела перенести в свое дневное существование. Сохранялось лишь сожаление о том, что все главное, самое важное только снится ей. Однажды она читала книгу, в которой так и говорилось: «Все самое лучшее случается с нами во сне…» Тогда Катя согласилась с этим, ведь книга попалась ей не так давно, в эпоху после Арни. А теперь выяснялось, что это лучшее на самом деле было в ее жизни до того, как они оба показали, как слабы…

Катя не могла не спрашивать себя, что же будет, если Арни вновь окажется слабее какой-то женщины, которая его захочет. И отвечала себе: ее мир также рухнет. Наверное, тогда она уже задохнется под обломками… Не Феникс же она, чтобы возрождаться снова и снова. И нет никакой уверенности, что этого не случится.

«И все же я ищу его». – Она шептала это, не делая каких-либо выводов, которые всегда – от ума. А сердце чаще всего живет наперекор всем выводам. Потому даже великие теории устаревают, а истории любви волнуют и через тысячу лет.

Ей все хотелось представить, каким был город, когда они жили вместе… Замечала ли она тогда, как смешно проседают от тепла сугробы, выпячивая подбородки? Арни не мог пройти мимо такого… Кате так мучительно хотелось вспомнить, что она, забываясь, сжимала пальцами голову, будто внешнее усилие могло помочь.

Обернувшись на ходу, Катя увидела желтые стены Политехнического института и попыталась догадаться: «Это Наташа мне сказала, что он там учился? Или я вспомнила?»

Сверкающая коробушка их магазина выросла перед ней неожиданно, будто сидевший под землей мастер-стеклодув выпустил ее на поверхность одним движением легких. Катя в растерянности остановилась и спросила себя: «А почему я иду именно к ней? Даже если это она сделала… Разве она может знать, где Арни сейчас, для меня ведь это главное… Почему так темно? Ведь еще только половина пятого. Она должна быть здесь…»

В глаза по-прежнему лезли посторонние подробности, которые неожиданным образом оказывались причастными к тому, что Катя еще никак не могла оформить в слова. Она увидела по-осеннему шелестевший среди зимы сибирский клен, не желавший расставаться с давно засохшими «парашютиками». И подумала: «Вот как надо держаться за свое прошлое». А поскользнувшись на присыпанном снегом ледяном пятне, сказала: «Каждый может оступиться». Это не звучало укоризной самой себе, тем более Катя вовсе не была уверена, что точно так же не ушла бы из жизни Арни, если б вновь не вовремя ворвалась бы в его комнату и увидела… Но она не помнила этой боли.

Тихонько зайдя в магазин, Катя удивилась тому, что никого нет в зале. Заглянув за перегородку, где флористки обычно пили кофе, она и там не обнаружила ни одной живой души. «Вот это новость! – Ее тревога обрела новый оттенок. – Куда все могли так разом исчезнуть?»

В ней остро откликнулось: так же, как Арни. Отгоняя нелепые страхи, выползшие из когда-то прочитанных романов Кинга, она чуть ли не на цыпочках подобралась к кабинету и открыла дверь. Искусно вырезанное лицо директора не выразило испуга, но что-то в нем дрогнуло, и Катя сразу поняла: она.

– Я отпустила девочек, – сказала Лилия Сергеевна. – Я чувствовала, что ты придешь.

– Вот я и пришла. – Катя с досадой подумала, что ответ был довольно глупым. Рассердившись, она выкрикнула то, о чем не собиралась спрашивать сразу: – Где Арни?

– У меня.

– У вас?!

Катя давала слово держать себя в руках, но дыхания не хватило – сердце опять провалилось, утянув его за собой. Та незаконченная, но кое-как уже сложившаяся картинка их настоящего, которую Катя наспех составила, мгновенно распалась. Теперь она даже не знала, о чем спрашивать.

– Он живет у меня, – повторила директор, не делая акцента ни на одном слове, но Катя услышала «живет».

– Понятно, – сказала она, хотя не понимала вообще ничего.

– Не думаю.

Усмешка уже не задела. Катя чувствовала себя омертвевшей настолько, что эта новая обида только безболезненно чиркнула по поверхности.

– Я могу с ним поговорить?

– Если он в состоянии…

– То есть как?

– У него запой. Не надо объяснять, что это такое?

– Понимаете, если сегодня он… Сегодня пятое. – Катя говорила так путано, что сама перестала себя понимать.

Директор встала из-за стола:

– Ах да. День вашего бракосочетания. Значит, вы передумали? – Она сдула что-то невидимое с новой икебаны.

– Да, – только и сказала она.

– Что это у вас с руками? Да что вы? Думаете, я мечтаю, чтоб вы скончались прямо у меня в кабинете? Пойдемте, – вдруг решила директор. – Конечно, вы должны поговорить.

Двигаясь тихо, как заговорщики, и не произнося больше ни слова, они везде погасили свет и проверили двери. Катя подождала у выхода, пока Лилия Сергеевна оденется, и удивилась, когда та вышла с непокрытой головой.

– Там холодно…

– Я же на машине. Ну, пойдемте.

Катя прислушалась, как подозрительно «сбоило» сердце, и взмолилась: «Держись! Не сдавайся…»

Пока прогревался мотор, Лилия Сергеевна сказала, пристально глядя перед собой через лобовое стекло:

– Не думайте, что я собираюсь держаться за него зубами. Я не буду вам всего рассказывать. Но это глубже, чем может вам показаться. С моей стороны, разумеется. С его – никак. Вообще никак. Я это чувствую.

Неожиданно она вздрогнула, словно почувствовав что-то еще, и прислушалась. Потом отрывисто бросила:

– Поехали.

Катина тревога рванулась к голове, и в глазах потемнело, как бывало, когда приходилось бежать. Снег мчался им навстречу и пытался залепить глаза, но тонкие механические лапки защищали двух женщин, не научившихся разговаривать друг с другом. Город обрастал темнотой, и Катя со страхом думала, что должна опередить эту ночь, успеть, пока она еще не поглотила все, ей принадлежавшее.

Уже у дома Лилия Сергеевна резко сказала:

– Выходите. Да скорее же! Мы не опоздали, я знаю…

«Я дойду!» – крикнула Катя своему сердцу и побежала наверх, уже чувствуя, что… Что?!

Она ударилась о дверь прежде, чем хозяйка вставила в скважину ключ, и закричала:

– Арни!

Лиля не останавливала ее, не заставляла замолчать, и крик рвался в то замкнутое пространство, где заключил себя Арни. Его имя просачивалось сквозь щели, он не мог не слышать, и то, что дверь все не открывалась изнутри, отозвалось в Кате ужасом. Она колотила по деревянному прямоугольнику, оглохнув от грохота.

Когда же дверь наконец распахнулась вовнутрь, она упала на колени, но Лиля ее не подхватила. Толкнув Катю бедром, она бросилась к другой двери.

«Сколько же их будет – этих дверей?» – Катя еще стояла на коленях, когда рваный ритм бешеной пляски у нее в груди вдруг разом стих.

Ей сразу стало спокойно и захотелось лечь. Ламинат оказался холодным и гладким, как лед. Наверное, у Арни мерзли ноги, когда он ходил по нему, ведь тапочки он, конечно, не подумал захватить с собой…

«Хорошо. – Ей даже захотелось улыбнуться. – Теперь все будет хорошо…»

Но в тишину, которая покачивала Катю, убаюкивая, осторожно влился всплеск того «вьющегося водного потока», который когда-то она только воображала, а теперь видела даже через дверь. У него было короткое глубокое имя… Она была вечной, эта река. Она могла поглотить любую боль и жить с нею, не обмелев ни на пригоршню. Движение воды было едва различимым, но живым. Оно легко толкнулось в замолчавшее Катино сердце, и раздался чей-то голос, похожий на птичий: «Не время!

Вставай…»

Катя открыла глаза, и лакированное дерево тотчас загородило реку, по которой могли уплыть они с Арни, если б кто-то не заставил их остаться. Теперь ей казалось, что там вообще нет никакой воды, а только долгий трудный ход, по которому предстоит вести к свету… То ли ей его, то ли ему ее. Не оглядываясь назад.

Content

Юлия Лавряшина
Живая вода

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15