Светлана Васильевна Петрова

Жизнь и ее мелочи

© С. В. Петрова, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Весёлый понедельник

Вообще-то я не очень смешлива. Если хороший анекдот или фильм – то да, смеюсь с удовольствием. Но чтобы без причины? Просто в тот день мне приснился замечательный сон. Сон сразу забылся, как это у снов принято, а настроение осталось, и очень кстати, поскольку я собиралась к Валере, своему бой-френду, точнее, теперь уже жениху: на прошлой неделе мы наконец договорились официально расписаться. За те два года, что он морочил мне голову, я успела привыкнуть к его фанаберии, прижимистости, игорной зависимости и любви к юному телу, хотя он клялся, что любит меня всю, с потрохами. Там тоже наверняка хватает дерьма, но как говорится, своё не пахнет, поэтому я считаю себя красивой, умной и доброй. Понимаю, что определения плохо сочетаются, но я, правда, девушка клёвая, а уж в качестве жены Валеры – просто находка.

И чего к нему прилипла? Сначала влюбилась. Ну, дура, малолетка, что ещё прибавить? Первый поцелуй и первый мужчина. В школе я, конечно, тискалась с ребятами, но это не считается, хотя кино их всему научило, да и я не так уж невинна в мыслях, хотя на деле чиста была, как ангел. Однако устоять перед взрослым мужиком с деньгами, коттеджем и на крутом «джипе» не смогла. От него пахло французским одеколоном, цветы дарил охапками и смотрел на меня, словно облизывал мороженое. Так я к нему и переехала вместе с аттестатом о завершении среднего образования.

Папа не возражал. У него молодая жена и трое детей, моих сводных сестриц. Везёт же человеку на женщин, одна мама его не оценила и сбежала с каким-то якутом, оставив меня в залог. Странный вкус: неужели можно любить человека, который ест сырую рыбу? Бабушка про свою дочь говорила: «Лёгкая, как птаха: снесла яичко, встряхнула пёрышками и полетела». Яичко – это я. Большое спасибо. Папа преподнёс яичко бабушке, больше некому – шестерым в двухкомнатке стало тесновато.

В один прекрасный день, мама перестала писать, словно сгинула, во всяком случае, из нашей жизни точно. В розыск папа не подавал – ему-то зачем? Да и я отвыкла: когда мама ушла, мне щёлкнуло всего три годика. Недавно бабуля умерла, движимость и недвижимость отошли моей тёте с мужем, которые жили на Дальнем Востоке и до икоты обрадовались шальным московским деньгам. Юрист сказал, что если бы имелось свидетельство о смерти мамы, то я вместо неё вступила бы в бабушкино наследство на равных. Но мама, скорее всего, жива, только позабыла выкупить залог. Ну, и ладно, пусть живёт. Пришлось вернуться к отцу. Не то, чтобы меня плохо встретили – естественно, кому нужен лишний рот и тело, лежащее ночью в кухне на полу, но я чувствовала себя там чужой, возможно поэтому так быстро уступила Валере.

Его московская квартира – где-то в новостройке на улице с негородским названием 13-й Огородный проезд – оказалась просторной, заставленной дорогой техникой, но слабо обжитой и служила как бы временным пунктом пребывания для любовниц, пока в ней не поселилась я. Мачеха меня хорошо выдрессировала как бесплатную домработницу, поэтому я сходу начала готовить, стирать и пылесосить квартиру, а заодно и загородный дом, где предпочитал проводить время Валера, летом даже развела там цветник и маленький огородик, где росли петрушка и зелёный лучок. За городом мне нравилось, но ежедневно кататься оттуда в институт утомительно даже на машине, которую мне никто не предлагал, тем более на электричке. Да и расписания наши не совпадали и, по-моему, дружок уже жалел, что за взятку устроил меня на платное отделение.

Если честно, выбор Валерой какого-то управленческого факультета, где сложно научиться чему-либо путному, оставлял меня равнодушной. Я бы предпочла обустроить семейное гнёздышко, завести детей. Завести – очень даже правильное слово, поскольку дети заводятся неожиданно, как тараканы. Вот и я быстренько забеременела. Валера, как услышал, заорал:

– Мне нужна баба, а не супоросая свинья!

– Почему баба? – спросила я, опустив «свинью». – В неполных-то девятнадцать?

– Потому, что дура. Не понимаешь, дети – это ответственность. К ответственности я не готов.

Это в тридцать два года? Может, он вообще никогда не созреет? Однако честность – неплохое качество, подумала я и сделала аборт, в платной клинике, под наркозом. Ничего не почувствовала, кроме запоздалого предательства по отношению к человеку, которому не суждено родиться. Но послевкусие быстро прошло: Валера повёз меня в круиз по Средиземному морю и ещё две недели мы провели на Мальте, где мне не понравилась – ветрено, дорого и чопорно. Заказчик убийства денег не жалел, подарил кольцо с россыпью мелких бриллиантов и браслет из розовых кораллов, вправленных в золотые звёздочки, не думаю, что очень ценный, но такой очаровательный, что я его почти не снимаю. Когда Валера меня сильно допекает, смотрю на кораллы и сердце наполняется желанием прощать. Жизнь не бывает гладкой, как дорога для авторалли, это я успела понять, но в главном она прекрасна до изнеможения.

Возможно, Валера действительно меня любит, даже считает полноправным членом своей компании – я её терплю по статусу и за неимением другой. Мужики, с которыми он поддерживает отношения – сказать дружит не приходит в голову – не только не интеллигентны, но просто не образованы, говорят «звонит» и по инерции носят золотые цепи, мода на которые уже давно просквозила. Лишь немногие имеют собственное дело, чем заметно выделяются на общем фоне, но большинство непонятно где подвизается и из чего извлекает доходы, слишком жидкие, чтобы слыть богачами, но достаточные, чтобы пить коньяк, ничего не делая. Мой друг, когда-то окончивший престижный МАИ – альма-матер отечественных зубоскалов и олигархов, принадлежит к числу тех, кто не любит напрягаться. В гремящие девяностые ему достало смекалки что-то нахапать, но заниматься приращением капитала, заключать рискованные сделки и сутками торчать в офисе быстро надоело. Он вложил средства в бизнес приятеля и раз в квартал получает дивиденды. На это можно жить припеваючи, если б не страсть к игре на бирже.

Как всякому непрофессиональному игроку, Валере чаще не везёт, чем везёт, и мы порой сидим без копейки, выкручиваясь каждый по-своему. Он покупает несколько буханок ржаного хлеба и безвылазно торчит за городом, уминая зелёный лук с моего ландшафтного огородика и китайскую лапшу с запахом мяса. Я в Москве на дорогущей индукционной плите варю манную кашу на воде, пью кофе у подруг, а по воскресеньям хожу обедать к отцу, стойко вынося неприязненные взгляды мачехи. Вчера был как раз такой день, впрочем, его можно назвать суперудачным, поскольку папины отпрыски отдыхали в каком-то пансионате выходного дня, и я осталась переночевать в моей бывшей комнате, на моём старом диване, где и увидела дивный сон. Вчера сверх обеда я получила ужин, а сегодня завтрак, что тоже на дороге не валяется, когда Валера в проигрыше.

Сытая, я радостно влетела в лифт и уже нажала кнопку, когда кто-то так же стремительно вонзился между створок с криком: «Стой, стой!» и протиснулся в кабину, загородив перспективу мужской спиной. Только я молча разозлилась: «И где таких хамов выращивают?», как спина развернулась боком и начала подробно меня изучать. Да что я, в конце концов, «Утро стрелецкой казни»? Глаз не подняла и с сарказмом подумала: сейчас скажет: «Девушка, где я мог вас видеть?

– Девушка, где я мог вас видеть? – спросил сосед по лифтовой кабине.

Отпад. Я заржала, и он тоже. Ну, я – понятно, телепаты на дороге не валяются, но он-то чего? Ни рожи, ни кожи, бесцветный, глазки серенькие, росточком невелик, хоть и широк в плечах. И тут меня шарахнуло: наш президент!

Посмотрела внимательней и успокоилась: молодой, от силы лет двадцать пять. Волосы, опять же, не жидкие, а очень коротко стриженые, и подбородок нормальный, и взгляд открытый, доверяющий. Просто на нём куртка «путинка» с мехом вокруг откинутого назад капюшона, в такие оделись все, кто жаждет доказать свою лояльность к нынешней власти. Но этот, судя по другим частям одежды и искусственному меху, от власти далеко.

Подпрыгнув, кабина наконец остановилась, и случайный попутчик с воодушевлением сообщил:

– Если раньше не встречались, давайте познакомимся: Валера.

О, Господи! Что я Тебе плохого сделала? Правда, и хорошего тоже ничего: не молюсь, не исповедуюсь, свечки не ставлю. А наверное, зря, может, всё было бы не так хреново. Придётся смириться. Назову нового знакомого Валера-2. А что? Есть же по телеку Дом-2, чем этот хуже? Протянула руку:

– Диана.

И смешалась: я не в восторге от фантазии моей мамы-птички, обожавшей романы Дюма, которые какой-то неведомой дорожкой привели её в республику Саха.

Между тем лицо парня осветилось радостью. – Какое замечательное имя!

Он говорил неожиданно низким бархатным голосом и так искренне, что, глядя на улыбку до ушей, мне опять захотелось смеяться. Валера-2 меня в этом желании поддержал, демонстрируя полный набор белоснежных зубов. С таким приятно целоваться. Я не о себе. В принципе.

Мы вышли на улицу. Утро встретило нас пронизывающей сыростью, но, как ни странно, показалось светлым. Хлеставший всю ночь дождь перестал, в огромной луже возле подъезда плавали хрупкие жёлтые листья и отражалось синее небо. Молодая мать, гулявшая с укутанным, как свёрток, ребёнком, отвлеклась, и малыш неловким движением резинового ботика запулил мяч прямо в воду, расколов небо и забрызгав грязью «путинку» моего нового знакомого.

Мамаша, среагировала мгновенно, влепив шалуну хорошо отработанный подзатыльник, после чего раздался такой рёв, что заложило уши. Жалко мальчонку. Лично я с детьми умею обращаться, сводные сёстры всегда были на моих руках, даже уроки делать не успевала, не то что во дворе погулять. Может, поэтому я им не очень симпатизирую, но бить – никогда.

Вот и Валера-2 присел перед ребёнком на корточки и быстро успокоил, а потом, смущаясь, тихо сказал родительнице: – Зачем же так? Он не виноват, что прошёл дождь и удар у него менее точный, чем у Марадоны, да и куртка синтетическая, ничего ей не сделается.

Я вспомнила своего нерождённого малыша, которого наказали раз и навсегда без всяких извинений. Спросила парня в «путинке»: – Любите детей? Он пожал плечами: – Я всё люблю, даже манную кашу. А вы?

Сказал, будто заглянул в душу.

– С детства обожаю! Честно!

Мы опять дружно рассмеялись.

Я посмотрела на часы: на первую пару уже опоздала и, вообще, в институт не хотелось. Лучше поеду на квартиру – сегодня понедельник, начало квартала, будущий муж должен получить на фирме очередную выплату, надо бы сгонять на джипе в «Ашан» отовариться, приготовить поесть. Обязательно куплю скумбрию горячего копчения, сыр «Блю» и торт «Терамису» – ужасная вкуснятина. У меня даже в желудке стало горячо.

Помахала Валере-2 ручкой:

– Пока. Мне на метро.

– Мне тоже!

– Наверняка, по другой ветке.

– Кто знает?

– В той далёкой стороне живу только я.

– А здесь?

– В гостях.

Новый знакомец явно расстроился.

– Мы недавно переехали. Думал, будем часто видеться.

– Это вряд ли. С подругой снимаем квартиру в Огородном проезде. Там ещё недавно домики на шести сотках стояли. С грядками.

Парень даже рот открыл, вынул из кармана бумажку и молча протянул.

Я прочла чью-то фамилию и название моей улицы, только номер дома другой.

– Что это?

– Клиентская заявка. Я на фирме швартуюсь… – Он поморщился, почему-то решив быть со мной откровенным. – Ну, не фирма, контора полулегальная, на гарантийном талоне несуществующий телефон. Компьютерщиков много, работы не густо, конкуренция. Сегодня у меня один вызов с вашего огорода.

Валера-2 заулыбался, как будто только сейчас сообразил, как ему повезло, и сразу радостно завопил:

– Ни хрена себе, какой фаршмак! Вы понимаете?! Нет, вы не понимаете. Такие совпадения не случайность. Это провидение!

Чушь собачья. И что этот в «путинке» себе вообразил? Что я мечтаю с ним встречаться? Он, конечно, весёлый, но этого мало. Что нужно ещё, чтобы мне понравиться, я не знала сама. Однако делать нечего, пришлось показывать проторенную дорогу: метро с пересадкой, троллейбус, трамвай и ещё по колдобинам метров 300 на своих двоих.

Дома стояли, как картонные макеты в мастерской архитектора. Вокруг пустырь, расковырянный забывчивыми строителями. Ни деревца, ни кустика.

– Да, – подытожил свои впечатления Валера-2, – не хотел бы я тут жить.

– Я тоже, но кто нас спрашивает?

Когда допрыгали до моего подъезда, кивнула спутнику: – Пойду. Подруга сильно болеет. – А телефончик? Ну, нахал.

– Слушай, – сказала я как-то не очень твёрдо. – Нету для тебя телефончика. Мой мужчина жутко ревнив. Прямо Хозе.

Варера-2 взял меня за руку. Руками я горжусь, руки у меня крепкие, красивые и с маникюром: современные лаки не облезают даже в горячей воде, тем более посуду моет автомат – ведь я женщина, а не посудомойка. Однако новый знакомый не собирался любоваться моими руками, а кивнул на кольцо с бриллиантами: – Муж? – Без пяти минут. Он вздохнул с облегчением: – О, Кармен, тогда ещё есть время. Пришлось его разочаровать. – Время вышло. Прощай.

И махнула рукой.

Серые глаза потухли. Жаль, хороший парень. Впрочем, это не жалость, какое-то другое чувство. Может, сожаление? Сразу не разберёшься.

Жених встретил меня в халате и отличном расположении духа – ещё бы, наконец-то есть деньги, и моё настроение, без того прекрасное, стало ещё лучше. По-видимому, Валера был уже сыт, поэтому клюнул меня острым носом в шею и, миновав кухню, повлёк в спальню, где заранее снял с кровати покрывало и аккуратно сложил на банкетке. Отработанным движением повесил халат в шкаф, вежливо, даже нежно, сомкнул складки брючин. Уже разгорячённый – мы не виделись две недели – он не стал делать мне выговор за сброшенную прямо на пол одежду, а я подавила в себе желание дать ему пенделя под голый зад. Ну, хоть бы раз сорвал с себя штаны и упал на меня смаху, а не окапывался, как солдат на передовой!

Впрочем, грех жаловаться: мужскую задачу он выполнял честно, не спеша и всегда интересовался: ты уже? И так ясно, но это для порядку. Заботливый. Чистоплотный, пунктуальный, уважает правила. Я даже иногда удивляюсь, зачем ему «джип», чтобы ездить 60 километров в час и тормозить на пешеходных переходах, даже если там никого нет. Всегда покупает один и тот же лосьон после бритья, кладёт деньги в один банк, ходит в один магазин и возмущается, когда меняют расположение товаров на полках. Похоже, его привычки рождены ленью. Иногда кажется, он и меня не бросает, чтобы не нарушить порядок вещей, который потом надо восстанавливать. Поиски новой покорной женщины – это вам не смена парфюма. Но, возможно, я ошибаюсь.

От меня требуется совсем немного: ложиться в койку по первому зову, содержать дом в чистоте и гладить абсолютно всё, начиная с махровых полотенец и кончая мужскими носками. Терпеть не могу гладить, но глажу. Готовлю редко – Валера предпочитает рестораны и компании, так что кухарка я третьего плана, на втором – любовница, а на первом – исполнение роли громоотвода, когда бойфренд проигрывает, что случается чаще, чем хотелось бы. А лучше бы вообще не случалось, но идеальных мужчин не бывает – утверждают классики мировой литературы. Кому верить, если не им?

Насладившись сексом и сбросив напряжение, мы пару часиков поспали, потом просто валялись, слушали какую-то новую музыкальную группу – много шума и мало смысла. Перешли в кухню и выпили две бутылки заготовленного Валерой шампанского, которое я не люблю – кислятина с пузырями, а это ещё и дешёвое, хоть и французское. Закусили креветками, разогретыми в микроволновке, и копчёной курицей. И каждый умял по калачику, обсыпанному белой мукой. Теперь калачи в Москве редкость, а раньше в любом хлебном продавали. Говорят, придумали их специально для «золотариков», они булку съедали, а ручку, за которую брались грязной лапой, выбрасывали. Я именно эти хрустящие ручечки обожаю.

Напрасно пытались найти приятный фильм по телеку – одни менты, следаки, тюремный беспредел с мордобоем, побегами и всю дорогу пальба. Писюк разогреть поленились, включили новости – тоже война: на Украине, война Израиля с Палестиной, война на Ближнем востоке, война, война и опять война. Чего людям не хватает? Идиоты, вы же смертны! Не желайте больше, чем можете проглотить. Откуда такая патологическая жадность?

После грохота выстрелов показали в качестве контраста нашу спокойную, управляемую жизнь: министры и губернаторы садятся под зоркие очи главного босса, раскрывают папочки, отчитываются, привычно и бесстыдно завирая, что в подведомственных им землях и отраслях всё хорошо. У самих-то точно неплохо – не каждый зад в кресло влезает. Таким докладам хочется подпеть утёсовское: огонь конюшню охватил, конюшня заперта была и в ней кобыла умерла, а в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо. Вы, господа, своими глазками, застрявшими между щеками, хоть иногда вокруг смотрите? Попробуйте прожить месячишко на пенсию моей покойной бабушки, а она вдобавок меня растила. Я, скотина, уже полгода не была на могилке, весной посадила цветочки и успокоилась. Прости, бабуля, до зимы ещё разок приеду, а там, глядишь, и перезимуем. Вдруг случится чудо – стрелять перестанут и жизнь наладится, не зря, в конце концов, мы этим скотам шикарное жалованье платим. Размечталась. Не мы – они сами себе назначают, сколько надо.

В общем, новостные программы смотреть вредно для душевного здоровья. Даже прогноз погоды паршивый – дожди, беспросветные дожди, надо купить новые сапоги – старые промокают. Заодно и зимние – итальянские скукожились от новомодного московского реагента для борьбы с гололёдом.

Я с надеждой посмотрела на бой-френда, улучая минутку хорошего настроения для просьбы, и очаровалось его видом: ну, сильно похож на гладкошёрстного фокстерьера, с его хитрыми изюминками глаз и мордочкой, затаившей очередную шкоду. Не успела открыть рот, как Валера перестал чесать в ухе дужкой очков – омерзительная привычка прилюдно ковыряться в ушах – и достал из портфеля пачку красненьких. Взвесил в руке и бросил на стол с выражением шейха, дарящего фаворитке миллионное ожерелье.

– На твоё усмотрение.

Обычно в день получки он щедр, потому что от радости теряет над собой контроль. Но тут я сразу поняла, что пачечка тощевата. Из трех с лишним миллионов – семьдесят тысяч на три месяца – зарплата ленивого дворника.

– Ты что, шутишь?! Сегодня сколько в магазине потратил? Тысяч пять? А смели за один вечер. Но, кроме продуктов, нужны моющие средства, сковородки, шампуни, кремы, колготки. Это по мелочи. Где новая обувка, платья? Ты меня в свою компанию тащишь, а там жёны и девки надо мной смеются. Кстати, норковая шуба была обещана ещё в прошлом году, забыл?

– Я тебе весной полтора миллиона дал.

– На всё про всё?! Я же не одной себе взяла, вместе профукали по заграницам, по ресторанам. С тех пор полгода прошло. Сегодняшние где?

Валера поджал тонкие губы.

– Твоё какое собачье дело? (О, не зря мне фоксик привиделся!) Завтра у меня встреча в клубе… – … В кабаке. – В клубе!

Он повысил голос – высокий, визгливый, некрасивый. И как он таким голосом объяснялся в любви? И главное, мне нравилось. Чудны дела Твои, Господи. Валера повторил ещё раз, жёстче:

– В клубе! Долги надо отдать. Кстати, ты ходишь на свой фитнес – я за него пятнадцать кусков отвалил?

– Ага. Сжигать калории на голодный желудок. – Нечего жрать – иди работать. – А институт? Твоя идея. – Переведись на вечерний.

– Сам-то слышишь, что говоришь? Здоровый мужик, ничем не занят ни утром, ни днём, ни вечером, вот и нашёл бы себе дельце. – У меня другие планы. – Ставить по новой?

– Если надо, поставлю, тебя не спрошу. Деньги не твои и ты мне не жена, чтобы отчитываться.

Вот кусок говна. Я тоже разозлилась:

– А вроде бы обещался. Два года служу тебе кухаркой, постельной девкой, жилеткой для соплей. За одни посулы. Не жирно?

Валера побледнел. Я чувствовала, что перехожу грань, но не могла удержаться. Мы и раньше ругались, когда он проигрывал, но так откровенно – ни разу. Засосало под ложечкой – так просто это не кончится, а я уже привыкла к мысли, что у меня есть дом и мужчина, который любит. Ещё немного поразмышлять – и станет себя жаль, а это последнее дело. Не успела окончательно расстроиться, как услыхала фразу, от которой загорелись щёки:

– Ну, вот, всё встало на свои места. Дура-а-ак… – Валера для убедительности даже хлопнул себя по ляжкам. – Ой, дурак! Думал, встретил наконец девушку, которая меня искренне любит, а она такая же дешёвка… Деньги, шубы, украшения…

Хотелось крикнуть: «Я не такая!» А может такая? Чёрт! Дрожащими руками сорвала с пальца обручальное кольцо, на один лишь миг запнулась и расстегнула браслет с розовыми кораллами.

– На. Не печалься, жлобина.

Он посмотрел на меня с сожалением.

– Куда ты пойдёшь.

– А это уже не твои проблемы, – сказала я, по дороге схватила пальто и хлопнула дверью.

Лифт вызывать не стала – обычно, чтобы успокоиться, мне нужно какое-нибудь механическое действие, и я начала размеренно топать вниз по лестнице: раз, два, три, четыре, пять… Первый пролёт, второй. В стёкла застучали крупные капли, быстро темнело. Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять. А ведь я, правда, его любила, браслета жаль, да и ситуация патовая. Можно вернуться, зарыдать, покаяться – он простит, не такой уж плохой. Ещё чего! Чтобы не заплакать, укусила себя за палец. Перестаралась – больно укусила, до слёз. Вот, дьявол! Может, выпрыгнуть из окна? Девяти этажей достаточно, чтобы больше никогда ни о чём не думать, не решать неразрешимые задачки – что есть, где спать, кому верить. Было яичко, станет омлет. Мама, где ты? Неужели тебе всё равно?

Всё равно – всем, и я давно рассчитываю только на себя. Не-ет! Меня голыми руками не возьмёшь! До-топала до железной двери и смело шагнула наружу. Ветер рванул на мне шарф, брызнул холодным дождём и заставил зажмуриться. Открыв глаза, увидела сутулую фигуру Валеры-2. Он накинул на голову капюшон со слипшимся мехом, засунул руки в карманы и постукивал для сугреву раскисшими ботинками.

Валера-2 смеялся счастливым смехом.

Я почувствовала такое облегчение, словно выздоровела после долгой болезни, и тоже засмеялась:

– Ты чего тут болтаешься целый день?

– Тебя жду. – Откуда знал, что вернусь?

Он пожал блестящими от дождя плечами: – Не знал. Надеялся. – На что? – На подарок судьбы.

Я сразу представила свою судьбу, которая мало смахивала на презент. Воспоминания, по-видимому, отразились на моём лице, потому что Валера-2 озабоченно спросил: – Что с подругой?

– Подруга умерла. – Я сделала паузу. – Шучу. – Ну, и шуточки у тебя.

– Почему бы не пошутить, это ж не я умерла. И не подруга, а друг. И не умер, а разбился на мелкие осколки.

Валера-2 собрал губы дудочкой, чтобы они не расплылись от радости. – Тогда пошли. Куда?

– Куда хочешь. В кино? – сказала, чтобы что-нибудь сказать. Идти мне было некуда. Но у него какое-то собачье чутьё.

– Мокрые? В кино? Лучше ко мне. Мама заварит горячего чаю с лимоном и имбирём. Ужасно вкусно. И тепло. – Не пробовала.

– Тогда поехали!

Мы сплели холодные пальцы и побежали, весело перекликаясь, прямо по лужам, хотя новые сапоги, судя по всему, в ближайшее время мне не светят.

Шале сивого мерина

Рассказ, в котором любые совпадения с реальными людьми и событиями являются случайными

…И снег пошёл, и прервалась

Меж домом тем и тем кладбищем

Печали пристальная связь.

Белла Ахмадулина

1

Высокий молодой человек настойчиво пробирался по темноватому заднику провинциального оперного театра, захламленному декорациями после утреннего спектакля, и наконец в одном из закоулков увидел ту, которую искал.

– Погодите, ради бога! – воскликнул он поставленным голосом негромко и вежливо.

Ему хотелось извлечь из горла звуки более мягкие, а ещё лучше сладкие, но мешала природная жесть. Пришлось перейти на театральный шёпот и утрировать раболепие.

Женщина, крашеная брюнетка, остановилась и обернулась на зов всем телом – с тех пор, как она начала раздаваться вширь, за нею водился такой грешок. Но линии фигуры, мастерски укутанной в тёмный бархат и шелка, не определялись, что и являлось целью наряда. Лицо мало женственное, но выразительное, с крупными чертами, татарские скулы, узкие тёмные глаза, большой рот и нос. Как ни странно, нос ей даже шёл, не говоря уже о практической пользе: широкие ноздри щедро и беззвучно захватывали воздух. Вместе с развитой грудью и хорошим объемом лёгких это имеет существенное значение, поскольку именно правильное дыхание лежит в основе классического пения. Данное определение чётко отграничивает действительно певцов, как их понимали до изобретения технических усилителей звука, от сонма эстрадных исполнителей, зачастую просто кривляк, не имеющих ни голоса, ни понятия о вокале.

Лицо дамы в чёрном узнавали даже те, кто никогда не ходил в оперу, оно мелькало на афишах, в журналах и газетах и, конечно, по телевидению. Не блистая красотой, знаменитость выглядела достойно, и даже предательски теряющие упругость щёки, казалось, к биологическому возрасту прямого отношения не имели. Сильная внешность сильной и зрелой женщины пятидесяти лет, ну, может, чуть больше – не будем мелочны.

Кира Анатольевна Звягина – так мы её назовем – числилась на столичной сцене ведущей меццо-сопрано, она первой в Союзе начала гастролировать за «железным занавесом». Это явилось главным опознавательным шевроном, в том числе для высоких чиновников, вынужденных подчиниться ситуации, когда, случается, культура бежит впереди политики. Став лауреатом всяческих премий, а со временем и Героем соцтруда, Звягина также имела звание профессора и преподавала в консерватории, отбирая в свой класс лучших учеников. Педагогом она оказалась толковым и в конце концов открыла школу сольного пения имени себя, явив миру несколько дивных голосов. Вот и в Сибирь не поленилась приехать в поиске новых талантов.

– Слушаю, – сказала певица, чуть растягивая звуки, и скользнула по лицу юноши лезвиями глаз, неожиданно с любопытством вынырнувших из-под оплывших век.

Молодой человек поклонился и щеголевато тряхнул лёгкими светлыми волосами, обнаруживая скрытую смелость, а возможно и наглость.

– Я не успел на прослушивание, но, говорят, завтра вы уезжаете обратно в Москву. Такого случая мне больше не представится. Позвольте спеть, ну, пожалуйста! Я тенор, – добавил он для убедительности, зная, что теноров природа производит скупо и к ним всегда больше внимания, поскольку этим сладкоголосым обладателям высоких нот в операх предназначены почти все партии героев-любовников.

Зрачки Звягиной помедлили и упёрлись просителю в переносицу. Парень был нехорош собой. Слишком худой, видно недокормлен в детстве, взгляд мало выразительный, а нос, выгнутый бубликом, и крупные, желтоватые, выступающие вперёд зубы сообщали облику что-то ослиное. Неудивительно, если он вдруг закричит гортанно: и-а, и-а! Вместе с тем поза выдавала крайнее нетерпение, накал эмоций, переходящий в душевный подъём. Казалось, вели ему сейчас Звягина выпрыгнуть из окна, он бы не задумался.

Ни слова не говоря, певица завернула в пустой класс, подошла к роялю и, стоя, нажала несколько клавиш.

– Давайте: «В сия-яньи ночи лу-унной тебя-я я увида-ал…»

Он спел арию Надира, дыша неровно, и сбился на повторе фразы «Прощай, грёзы любви».

Звягина поморщилась:

– Грубо. И гортань не зажимай. Струя воздуха, проходящая через связки, не должна прерываться.

И показала фальцетом ход на си бемоль.

Тенор начал снова, стараясь высветлить звучание, и опять закончил киксой. Звягина громко опустила крышку инструмента.

– Даже трудно сказать, есть ли вам смысл заниматься классическим пением. Как? – удивилась она. – Уже и здешнюю консерваторию окончили? 26 лет? Ничего себе. А голосом не владеете. Похоже, ваши педагоги имеют смутное представление о формировании звука. Впрочем, таких большинство. Идите в эстраду, там теперь лучше платят – нонсенс, конечно, – и не надо класть живот на жертвенный камень.

– Но я мечтал об опере…

– А, все мы в юности о чём-то мечтаем, – отмахнулась Звягина и вдруг почувствовала мурашки в ладонях: от недоучки исходила животная энергия.

Она постоянно общалась со студентами, с молодыми певцами, но никто не вызывал у неё подобных ощущений. Сердце, подёрнутое коростой обдуманных поступков, дрогнуло и потеплело. Тощий парень пробудил в ней картинки такой давности, что мнились утраченными. Бедное послевоенное детство, дешёвая одёжка, пустые щи и ржавая селёдка, синюшный кисель, дешёвая конфета в бумажке, которую мама дарила ей по праздникам. Отец недолго мучился от ран и умер без печали, не узнав, какой желанной может быть жизнь. Но ничто пережитое не исчезает навсегда, всё находит своё место в сознании и лежит до времени, пока его не заденет случайное слово, видение или промельк мысли. Тогда откроются шлюзы и польются воспоминания, вызывая улыбку и слёзы. Впрочем, плакать Звягину отучил безжалостный напор жизни.

Между тем проситель своего намерения не оставил и возразил даже несколько фамильярно:

– Сам я из глубинки, знакомых здесь нет и денег тоже, живу у одной бабы, уважающей мужскую силу. А в Москве – двоюродная тётка, перспективы шире, где-нибудь да пробьюсь!

– Но я-то в ваших воздушных замках каким боком?

– Возьмите к себе. Шофером могу. Или костюмером. Хоть мальчиком на побегушках!

Кира Анатольевна хохотнула на низких нотах:

– Шофёр у меня есть и мальчики тоже. Опоздали… – вдруг запнулась. – Или это я поспешила?

Добавила так, для красного словца, желая, по укоренённой привычке, произвести впечатление даже без особой на то надобности. Бог с ним, с этим странным тенором. Но что-то не отпускало.

– Как звать?

– Игорь. – И после паузы добавил: – Туманов.

Певица пожевала плоскими губами, пробуя фамилию на вкус. Последний, не так давно отставленный супруг, наделённый замечательным чувством юмора, заставлял её каждый раз вздрагивать, когда представлялся новым знакомым, картинно шаркая ножкой, словно копытцем: «Пётр Сивоконь, половинка примадонны, лучшая или нет, судите сами». С тех пор Кира Анатольевна полюбила звучные русские имена. А тут, надо же – Туманов!

Музыка слова вызывала умиротворение и смутные ожидания. Всё решила та самая запятая, что бывает важнее точки и отражается в судьбе человека часто невзначай. Провинциальный парень без перспектив нежданно-негаданно поймал удачу всей своей жизни. Звягина сказала, сразу переходя на «ты»:

– Приходи завтра к московскому скорому, вагон «люкс». Я распоряжусь.

Она любила поезда. Не самолёты, где нужно несколько часов сидеть в одной позе, не имея возможности размять затёкшие ноги. Однако истинная причина предпочтения заключалась в другом. Лёжа одна в двухместном купе, она бездумно глядела в окно, за которым мелькали провода, деревья, разъезды, рабочие в спецовках, торговки яблоками и вяленой рыбой – смотря по сезону и местности. Картинки эти были приятны своей обыденностью, устойчивостью, независимостью от её судьбы. Когда поезд замедлял ход, готовясь к свиданию с очередной станцией, накатывал страх потерять случайно обретённый рай, но лязг железа и непрестанное покачивание обещали продлить покой ещё на некое счастливое время.

Пространство вагона, отгороженное от мира стуком колёс, на пару суток упраздняло твёрдое расписание всей её жизни – работу над голосом, безжалостный тренинг каждой клеточки мозга. Эта свобода от обязательного и была самой желанной. Но не потому, что певица любила безделье, – будучи трудоголиком, она его совсем не любила, – а потому, что утрамбованный событиями организм требовал момента пустоты, после чего с благодарностью и утроенной силой возвращался к напряжённому вдохновению.

Что касается некрасивого молодого человека с красивой фамилией, то он впервые в жизни ехал по железной дороге не среди узлов и несвежих ног, свисающих с верхних полок, а с редким комфортом: телевизор, кондиционер, две подушки, непонятно зачем два полотенца, горячая вода в туалете и даже бесплатный кофе с сахаром. Правда, к певице его не звали, в вагон-ресторан не пригласили, он купил на станции бутерброд с дешёвой варёной колбасой и тщательно жевал, растягивая до Москвы. Там помогал таскать хозяйские чемоданы в машину, потом в квартиру. Увидев в коридоре городской телефон, не спрашивая разрешения, позвонил тётке: чужой голос ответил, что хозяйка уехала к сыну в Самару, а жилплощадь сдаёт. Вот так облом! Тенор застыл в растерянности. Удача на время его расслабила, но не лишила упорства, и он снова обратился к своей спасительнице.

Звягина помнила бездомье и уважала бедность. После развода с первым мужем, который запрещал ей петь и отобрал сына, она долго ютилась на задворках Большого театра в бывшем доходном доме Хомякова, который одной стороной выходит на Петровку, а другой на шумный Кузнецкий Мост. Почтенного возраста особняк приютил не только министерство речного флота, но был густо заселён певцами и танцовщиками. В ожидании лучшей крыши над головой, они часто застревали тут надолго, как её сосед, великолепный фактурный бари-бас Нечипайло. Натура совершенно не карьерная он предпочитал общество кота и бесцветной жены. И звания получал, и в фильме «Хованщина» снялся, но имени не сделал, даже в Музыкальную энциклопедию не попал. Да. Раз уж она привезла парня в столицу, придётся о нём позаботиться, иначе станет бомжём или бандитом с большой дороги.

Обычно Кира Анатольевна не вникала в личную жизнь студентов – почти все они были бедны и неустроенны, плохо ели и отвратительно одевались. Но к этому мальчику почему-то проявила интерес.

– Ладно, – сказала она. – У меня просторный загородный дом, там есть гостевые комнаты, еда в холодильнике на первое время и даже старенький «Жигулёнок» в гараже – хотела продать, но никто не берёт, Москва, брат. Вот ключи от машины и всех замков. В понедельник явишься сюда к двенадцати – не раньше! – будем думать, что с тобой делать.

2

Когда Звягина начинала свой профессиональный путь, ей руки никто не протянул. Провалив конкурс в Большой, она уехала в Саратов, что, как ни странно, принесло пользу. Появилось время расширить репертуар, самостоятельно разучить основные меццо-сопрановые парии, чтобы иметь шанс сходу заменить заболевшую исполнительницу, предупредив отмену «чужого» спектакля, который таким образом становился «своим». В провинции на неё меньше давила ответственность, отсутствовало соперничество с именитыми певцами, туго уступавшими место молодым.

Правда, ютиться пришлось в коммуналке у валторниста, сильно помятого предыдущими сожительницами. Он уважал плотские утехи – единственное положительное качество, остальное приходилось ему прощать без права выбора. Оркестрант редко мылся, воровал из её кошелька деньги, но хуже всего, что дверь в комнату почти не закрывалась: вечно кто-то заходил, забегал, заскакивал, что-то пили, чем-то закусывали, она не участвовала, всеми фибрами души ненавидя этот проходной двор. С тех пор Кира Анатольевна полюбила одиночество и уже в собственном доме завела строгий порядок. Случайных гостей, тем более дальних родственников, которые неожиданно обнаружились в большом количестве, принимала только по приглашению и в определённые часы, а то и не пускала вовсе. У дверей насмерть стояла верная, испытанная годами домработница Архиповна. Некрасивая, бессемейная, она боготворила хозяйку и умела держать язык за зубами. Подарки с барского плеча – потёртые меховые накидки, вышедшие из моды украшения и платья складывала в старый фибровый чемодан под кроватью. Носить не носила, но грело сознание, что они есть. Певица также открыла на имя прислуги крупный банковский счёт, впрочем, ничем не рискуя: Архиповна старше, а значит, первой отправится млеть в райских кущах или веселить чертей – это уж как повезёт. Но даже её, при первой возможности, Звягина отправляла в отпуск, чтобы хоть день-два насладиться полной свободой.

Завтра двери закрыты для всех – вечером у неё сложная, хоть и короткая партия старухи в «Пиковой Даме», образ, над которым певица долго работала и сделала непривычно значимым. Перед спектаклем необходимо хорошо отдохнуть, и Звягина заснула бездумно, на широкой удобной кровати, спала спокойно и проснулась, по выработанной годами привычке, довольно поздно – рабочее время заканчивалось заполночь, поэтому день сдвигался к ночи.

Встав и хорошо, до хруста, потянувшись, пересекла по периметру большую полупустую спальню – в свободных пространствах даже крупная фигура кажется меньше. Посредине комнаты – низкое широкое ложе, одна из стен служит раздвижной дверцей платяного шкафа, в углу ютится крохотный туалетный столик, разумеется антикварный. Певица приблизила к зеркалу лицо и стала внимательно рассматривать, поворачивая голову с боку на бок. После полноценного сна кожа выглядела сносно. Ей вообще своих лет никто не давал, разве что соперницы. Энергия, хотя и обузданная, рвалась наружу, заглушая признаки увядающего тела. Не последнюю роль играла регулярная половая жизнь. По молодости Звягина успехом у мужчин не пользовалась – наружность посредственная, а рацио чувственность не возбуждает. Зато теперь она брала полной мерой и меняла мужчин по мере надобности.

Что редко случается с женщинами, знаменитость трезво относилась к собственной внешности. Театральные гримёры наклеивали длинные ресницы, рисовали высокие брови, одевальщики утягивали в корсет обширные телеса, делая из неё красавицу. Но жизнь – не сцена. Попытки исправить природные недостатки с помощью пластической хирургии или щедрой косметики она оставила: растянутые до ушей рты не годятся для пения, а избыток макияжа с возрастом производит жутковатое впечатление. Всё, что можно себе позволить: тональная пудра, лёгкая подводка век и неяркая губная помада.

От зеркала певица перешла к высокой балконной двери, отогнула штору и посмотрела вниз, на алебастровых львов у подъезда, на скромный, ничем не примечательный городской водоём. Казалось бы! Картинка эта – награда за усилия всей её трудовой жизни, в которой жильё выступало мерилом общественной значимости. Она долго и упорно меняла квартиры, поднимаясь в собственных глазах всё выше и выше, пока не обосновалась на Патриарших прудах. Когда-то, ещё студенткой, приходила сюда специально и подолгу сидела на увековеченной Булгаковым скамейке, мечтая обосноваться в одном из этих красивых уютных домов, где за окнами текло чужое счастливое время. Мечты сбылись, но жизнь продолжала требовать повседневных подвигов.

Каждое утро, после комплекса дыхательных упражнений, Звягина распевалась, настраивая связки, эти струны живого инструмента, на котором вечером предстоит «играть». Вначале мычала с закрытым ртом, затем исполняла короткие вокализы, сочинённые разными авторами, в том числе собственные. В день спектакля повторялась партия целиком. Так делали все певцы и ученики, желающие певцами стать. Развитие и совершенствование данных, ненароком оброненных Богом, работа постоянная, терпеливая, необходимая, как для солдата содержание в порядке боевого оружия. В халате, непричёсанная, певица спустилась в музыкальную комнату, где стоял рояль, белый Стейнвей. По одну сторону – стеллажи с клавирами и нотами, папки театральных афишек спетых опер, рулоны гастрольных объявлений. Годами копились журналы, центральные и зарубежные газеты с премьерными рецензиями, еженедельные выпуски внутреннего листка «Советский артист» с материалами репетиций и отзывами, сообщениями о премиях, званиях, панегириками к юбилеям.

На другой стороне комнаты – полки с книгами. Читала Кира Анатольевна много, но как-то очень бегло и никогда – для удовольствия. Казалось, то, что написано, она давно знает по опыту. Однако цепко помнила имена авторов и названия произведений, отдельные строчки, особенно из стихов, проявивших родство с музыкой, и потом, когда надо, вставляла в разговор, неизменно производя впечатление.

Оставшееся пространство стен занимали фотографии: в ролях одна и вместе с прославленными партнёрами, групповые на гастролях и премьерных спектаклях, когда все солисты во главе с дирижёром и режиссёром выстраиваются вдоль сцены на поклон. Венчал домашнюю галерею живописный портрет Звягиной в костюме роковой Кармен. К двухсотлетнему юбилею главных подмостков страны министерство культуры заказало известному художнику с десяток изображений ведущих исполнителей. Впрочем, тут красовалась копия, за которую певица заплатила собственные немалые деньги, оригинал висел в Бетховенском зале театра на обозрение бесконечного потока любопытствующей публики.

Самостоятельный ряд составили дарственные фото знаменитых певцов, музыкантов и, конечно, учителей. Кира занималась у многих педагогов и от каждого умела брать лучшее. Одна из поздних учительниц, но особо любимая Надежда Матвеевна Малышева была представлена в нескольких вариантах. Жена академика-русиста Виктора Владимировича Виноградова, основателя школы отечественного языкознания (Кире он запомнился несостоявшейся реформой писать слова, как слышится, например заец), вокального образования не имела, но когда-то работала концертмейстером оперной студии ещё здравствующего Станиславского, аккомпанировала Шаляпину. Наблюдая за работой прославленных мастеров над голосом, Малышева сочла себя теоретиком и практиком певческого искусства и занялась постановкой голосов. При сложности и неосязаемости процесса и острой потребности в преподавателях, кто только не пробовал себя на ниве оперной педагогики, в том числе ларингологи. Естественно, без успеха. Малышева требовала держать «куполообразную» гортань, что тоже мало понятно и сомнительно, но основное внимание уделяла артикуляции. Действительно, порой даже у очень хороших певцов нельзя разобрать текста, а уж безбожно искажает гласные почти каждый, поскольку на высоких нотах «а» удобнее петь, чем «о», и «э», чем «е».

Методы Малышевой легли на готовую почву, прибавив певице выразительности и чёткости в подаче слова, но основное Звягина сделала сама, неустанно добиваясь верного звучания, выравнивая голос по всей тесситуре, а устойчивая кантилена позволила сохранить его от стёртости и раскачки до самого конца. Помогали также врождённая музыкальность и художественный вкус. Окончив ещё до консерватории историко-архивный институт и опираясь на профессиональные навыки, она для каждой оперы изучала нравы, обычаи, стилистику эпохи, что придавало образам достоверности. В технику работы над ролью она никого не посвящала, тем большее впечатление производил результат.

Между тем, как и внешность, голос Звягина получила от природы среднего качества. Меццо-сопрано находится на границе между мужским и женским, между контральто и сопрано, потому достаточно уязвимо и нестабильно, а встречается так же редко, как тенора. Его главная примечательность – глубокое грудное звучание в среднем регистре при наличии полноценных высоких нот. Обухову, Преображенскую, Крутикову, Славину или колоратурную француженку Малибран начала ХVIII века и не таких уж далёких итальянок Джульетту Симионато и Тебальди можно назвать «полноценными» меццо, а то, к чему привыкла отечественная публика середины прошлого века, это искусственно выстроенные сопрано с усечёнными верхом и низом. Прославленным певицам Давыдовой, Максаковой, Архиповой не под силу была написанная для меццо «Золушка» Россини, которую сегодня блестяще исполняет Чечилия Бартоли, но обычно эту партию поют простые сопрано в родной тесситуре.

Звягина относилась к той же плеяде российских голосов. Нижнему регистру, чуть глуховатому и недостаточно глубокому, не хватало контральтового бархата, а верхний звучал напряжённо и без крайних нот. Однако несовершенство голосовых данных певицы возмещали темпераментом и сценическим обаянием – выразительность, звучание сердца способны скрыть многие недостатки вокала. При этом необходимо петь правильно и полёт-но, чтобы солирующий голос, пробив вопящую изо всех сил толпу хористов и больше сотни оркестровых инструментов, отчётливо слышался в последнем ряду шестого яруса.

Но и это ещё не всё. Надо ловить краем глаза мимолётные взмахи дирижёрской руки, показывающей вступления, держать ритм, не расходясь с оркестром; свободно двигаться в декорациях, создавая убедительный образ, не путать мизансцены и не забывать текста; успевать сглатывать слюну, помогая пересыхающей от ужаса и напряжения глотке.

Как одновременно выполнить столько задач и не сбиться? Звягина могла. И не только это.

От оперного артиста, кроме бешеной энергии быка, опрометью несущегося на мулету, требуется виртуозная способность водить знакомство с большими людьми в искусстве, и что ещё важнее – вне его, тонко выстраивать отношения с коллегами и руководством. Звягину с юности отличали целеустремлённость, умение постоянно учиться, использовать всё, что можно выжать из чужого опыта, а ещё – редкий талант овладевать ситуацией. Последнее напоминало приспособленчество, но очень высокого, можно сказать, благородного класса. Со студенческих лет она охотно занималась общественной работой, изображая жуткую нравственность и партийность, что в советское время заметно облегчало путь наверх по карьерной лестнице, в том числе получение званий – специфическая черта советской культуры (первым народным артистом стал Шаляпин), не изжитая до сих пор, но уже потерявшая смысловую ценность.

У успеха слишком много составляющих. И всё же решающим для Звягиной оказался природный ум. Голос управлялся твёрдой волей и ясным знанием, и хотя такой подход сужает место для интуиции и убавляет естественность поведения на сцене, именно ум, этот замечательный несерийный дар, помогал певице трезво оценивать собственные недостатки и преимущества, избирательно воспринимать достоинства разных вокальных школ. Ум диктовал выбор партий, наиболее подходящих её вокальным данным, поэтому она так и не осилила роскошную Далилу Сен-Санса, хотя очень хотела. Конечно, нижние ноты можно сымитировать, но как заставить публику поверить, что они свели с ума Самсона? Глупо выставлять напоказ свои несовершенства. Везде и всегда любят только сильных.

Вот в театр пришла молодая певица с более богатым меццо, несомненно одарённая и даже, к сожалению, сообразительная. Она поразила театральную общественность образом босоногой Кармен. Звягина усмехнулась – фабричная работница-испанка скорее станет хвастать туфельками, чем подчёркивать нищету. Нынешние актриски готовы задницу оголить, чтобы привлечь внимание публики. Режиссёр одобрил? Ну-ну. С соперницами Звягина обращаться умела. После спектакля за кулисами преклонила перед новенькой колено и протянула золотой браслет – дутая, но броская бескамёнка – со словами:

– Ты великолепна! Прими заслуженный подарок!

Барыня благодарила служанку, обозначая её место в оперной иерархии. Босоногая Кармен не только была вынуждена с благодарностью проглотить оскорбление, но и лишилась возможности произнести в будущем хоть слово хулы в адрес дарительницы.

Да, старую примадонну переиграть ещё никому не удавалось. Про неё говорили: «Что вы хотите – Голова!».

«Голова» наконец села к роялю и, вздохнув, раскрыла клавир. Часы показывали двенадцать – время икс, после которого типография начнёт печатать программки. До этого афишный спектакль могут заменить из-за болезни ведущего исполнителя, не имеющего дублёра, и певцам придётся повторять новые партии. Бывает, солисты намеренно изображают недомогание и впритык к полудню берут бюллетень, чтобы подчеркнуть свою значимость, добиться повышения зарплаты или квартиры. В таких случаях администрации проще всего вместо оперы назначить балет без громоздких декораций. Однако всё равно тарарам, суматоха, крики, выговоры! Событие. Сегодня телефон молчит – значит всё идёт по плану.

Поработав пару часов, Звягина спустилась на кухню. Обычно, она не завтракала, а только пила кофе с крошечным кусочком поджаренного в тостере ржаного хлеба с пресным нежирным сыром. Обед, без острых овощей, подсолнечного масла и обязательно чуть тёплый, чтобы не нарушить естественное состояние слизистой рта и глотки, подавался в три часа – последний приём пищи перед выступлением. Ужинала певица уже ночью, смыв с себя скверные запахи париков, несвежих театральных костюмов и грима, наедаясь до отвала, отчего, конечно же, с возрастом начала поправляться, но что тут поделаешь, композиторы пишут длинные оперы. Современные режиссёры, плюющие и на традиции, и на авторский замысел, клавиры тасуют и безбожно сокращают, а спектакли всё равно заканчиваются поздно.

Немного остыв от крепкого утреннего напитка, Кира Анатольевна тщательно укутала горло, низко надвинула на лоб мягкую широкополую шляпу, чтобы не быть узнанной, и отправилась на прогулку. Бодрым шагом несколько раз обошла Патриаршие пруды, разглядывая до мелочи знакомые дорожки, скамейки, чугунную ограду, деревья и кусты, стараясь не думать ни о чём, кроме предстоящей роли, внутренне готовясь ощутить себя «другой» женщиной.

3

После спектакля Звягина, замотав шарфом до самых глаз истерзанное гримом лицо, вышла к служебной машине. Хотя классическая музыка ещё была в чести, времена лемешисток и козлятниц канули в вечность – возле артистического подъезда стояла жалкая, хоть и восторженная кучка поклонниц и среди них с букетом роз Игорь Туманов, которому она приказала явиться только завтра. Он нарушил приказ, это плохо, но неожиданно приятно, и в этом скрывалось что-то новое, ещё не определяемое. Примадонна разрешила молодому человеку подняться за нею в квартиру и сбросила пальто на руки ему, а не стоявшей в ожидании старой Архиповне. Более того, ввиду позднего часа, позволила не возвращаться за город, а остаться на ночь в малой гостиной, где стоял большой диван, вполне пригодный для сна. Туда она сгоняла исполнивших мужской долг любовников, поскольку предпочитала спать и просыпаться одна. Мужья имели собственную спальню, в настоящий момент пустовавшую.

Когда после ужина в дверь тихо поскребли, Звягина сразу поняла – кто. Упорство новичка, собственно ни на чём не основанное, разве что на интуиции, импонировало. Как это схоже с тем, что Кира любила в себе! Наконец-то. Она так устала от пустых мужиков, похожих на зависимых баб. А этот не боится сделать ошибку. Но надо дать ему время отравиться сомнениями, тогда следующая попытка, более удачная, взорвётся восторгом.

– Входи! – сказала певица низким голосом, и Игорь переступил заветный порог.

В спальне царил полумрак. Ни люстры, ни торшера, ни бра, только ночник – узкий длинный цилиндр на высокой тонкой ножке, наполненный розовым сиропом, в котором беспорядочно извивались зелёные, голубые и красные змейки, отбрасывая бегущие пятна на потолок и стены. Как у импрессионистов, отвергавших чёрный цвет, тени были цветными, а женщина без возраста. Ухищрения эти имели основания. Звягина стеснялась широкой талии, вислых грудей, целлюлита, стыдливость уходила корнями в те времена, когда мужчины не проявляли к ней интереса. Обстоятельства изменились, а комплекс остался.

Певица сидела перед зеркалом, вынимая шпильки из причёски. Иногда природа, словно спохватившись, компенсирует своё невнимание щедрой деталью. У некрасивой княжны Марьи из «Войны и мира» были прекрасные глаза, у Звягиной – роскошные волосы. Для роли Азучены в «Трубадуре» густые тяжёлые пряди присыпали тальком, создавая иллюзию седины. Хористы трогали руками – неужели не парик?

Игорь приблизился сзади, запустил растопыренную пятерню в копну на затылке, сразу почувствовав её тяжесть, понюхал волосы, поцеловал. Посмотрел в зеркало вопросительно.

«Смело. Пожалуй, чересчур», – подумала Кира и отрицательно мотнула головой. Парень, в свою очередь, подумал: «Жаль. Рано или поздно это произойдёт». Предчувствия редко его подводили, а избитые игры, отодвигавшие и тем усиливающие желание, слишком знакомы. Однако здесь было её царство, она распоряжалась всем и им в том числе. Безгрешно чмокнув примадонну куда-то в заушное пространство, он послушно ретировался.

Звягина вдруг почувствовала запоздалое сожаление. Натура чувственная, она часто видела эротические сны и мужчин рассматривала, в том числе как возможных самцов. В свои мысли, задумки, ощущения никого не посвящала. Нельзя, чтобы другие знали твои предпочтения, тем более слабости, это рождает зависимость, а любая зависимость умаляет силу власти. Потеря власти – самая опасная и болезненная из всех потерь, по сути – начало конца, а конца той жизни, которую Кира создала каторжным трудом и обустроила по собственным понятиям, очень не хотелось. Но и случай упускать расточительно.

Кстати, уже давно заполночь, а значит, начался понедельник, День её рождения. Сколько набежало годков – лучше забыть. Пришлось придумать немало уловок, чтобы эту дату запамятовали и окружающие. Тоже мне праздник! Становишься не просто старше, но старее. Не так давно ведущая сопрано, терзаемая жаждой превосходства, устроила себе очередной пышный юбилей. Сцену завалили цветами, словно свежую могилу. Набежало много популярных личностей, охочих мелькать хоть на свадьбе, хоть на тризне. Благодаря связям мужа, великого музыканта, сопрано удалось заполучить даже парочку представителей декоративных королевских дворов Европы. Ну, прямо театр в театре! Дива без меры обвешалась бриллиантами, не ведая, что выглядит старой кобылой на площадке молодняка.

Звягина подобных сравнений избегала. Но почему бы не сделать себе тайный подарок? Через пару дней ей предстоит трагическая роль отвергнутой любовницы Грязного в «Царской невесте».

Арию Любаши а-капелла Звягина не любила, находя трудной и заунывной. Допинг перед спектаклем оказался бы очень кстати. Это певцы, особенно тенора, воздерживаются от интима за несколько дней до выступления, поскольку дышат животом, а секс расслабляет диафрагмально-брюшную мускулатуру, умаляя силу звука. У женщин же высокое ключичное дыхание, поэтому постельные упражнения им только прибавляют энергии. Кира Анатольевна инстинктивно сжала колени, сдерживая судорогу сладострастия. Надо окликнуть этого наглеца. Впрочем, его уже, конечно, и след простыл. Крикнула на всякий случай, да и то не слишком громко:

– Вернись!

Он не мог слышать, но вернулся.

Ушлый парниша перепробовал много очень разных женщин, знал их непредсказуемость и непостоянство, склонность менять решения, поэтому на всякий случай терпеливо стоял за дверью, и Кира получила свой кусочек солнечного пластыря на незаживающую рану жизни. Она сразу пресекла любовную увертюру, предпочитая классический интим без дешёвых финтифлюшек, разогревающих хладнокровных дам. Певица сознательно ублажала свой щедрый темперамент, разумно полагая, что без него на сцене делать нечего, и в моменты любовного экстаза страстно рычала:

– Ну, давай! Ещё! Ещё! Не останавливайся!

Необъятных размеров зад Игоря впечатлил. Никогда не сомневался в своих возможностях, однако пришлось постараться. Из спальни примадонны он ушёл под утро, довольный своими успехами, а ещё больше внезапно привалившей удачей. Все проблемы растаяли, как дым. Жизнь наконец-то улыбнулась ему от уха до уха, надо быть благодарным. Конечно, потерявшая упругость кожа, если не отталкивает, то уж точно не возбуждает. Но в новой любовнице есть иная привлекательность – сила духа и недюжинный талант. Эти залы с тысячью обожающих глаз, восторженные овации в слепящем свете юпитеров делают её женщиной, которая может позволить себе всё, что захочется. Например, его, Игоря. Иная, в таком возрасте, не рискнёт, а эта – запросто. Вот что волнует сильнее плоти.

Между тем Звягина, заснув полностью удовлетворённая, проснулась в лёгком раздражении. Она привыкла тщательно взвешивать возможную прибыль и убытки от поступков, неопределённость – не её поляна, и вот, наверное впервые, обдумывала то, что уже совершила, пригрев молодого студента не без дальних соображений, поначалу еле обозначенных. Но оказалось, не всё подчиняется её воле и заведенному порядку. Впрочем, она заработала на жизнь без правил. Важно сохранить трезвость мыслей.

А мысли кружилась вокруг молодого мужчины. Воспользовался случаем? Почему бы и нет? Но среди дерзких ласк вдруг прозвучал волнующий шёпот: – Я вас люблю. Она ответила:

– Я себя – тоже.

Фраза, назначенная отрезвить приблудного тенора, имела не только броскую форму, но и конкретное содержание. Кира знала – любить себя надо ох как уметь, иначе легко стать завистливой. А вот поверить, что этот тощий, но неожиданно крепкий парень, влюбился в женщину намного старше, трудно. Так не бывает. Хотя, отчего же? Всё бывает. Она для него богиня, но ещё больше – загадка, ему любопытно. Надо остаться загадкой до конца, в этом весь изюм. Чем меньше понимания, тем больше восхищения. Разгадка убьёт неизвестность, сократит расстояние, а банальнее доступного нет ничего. Сочтём ночной эпизод пробой пера, а там посмотрим.

Звягина лукавила: что станет потом, она тоже знала наверняка, но хотелось оправдать поступок, в котором было что-то непривычное, ломающее тщательно выстроенную гармонию её внутренней жизни. Так иногда человек ощущает приближение тяжёлой болезни, ещё ничем себя не проявившей, но организм помнит, как давеча его жестоко просквозило и добром это кончиться не может.

Захотелось, если не посоветоваться, то хотя бы просто выговориться. Лучшего собеседника, чем последний по счёту муж, блестящий интеллектуал с богатой житейской практикой, а главное верный друг – не найти. Большая удача, что после развода между ними сохранились тёплые, искренние отношения. Разумеется, Кира вложила в это максимум усилий, зато итог многоходовой комбинации оказался верхом совершенства: отставленный супруг был презентован лучшей подруге.

4

Пётр Иванович Сивоконь, голубоглазый обаяшка, слегка располневший на качественной еде, был кадровым агентом спецслужб, работавшим под прикрытием дипломатического паспорта. Связан ли он с внешней разведкой или следил за лояльностью исключительно отечественных посланцев, а может, занимался и тем и другим, об этом никто в его гражданском окружении понятия не имел. Да и какая разница?

Блестяще владея многими европейскими языками, он подолгу жил в странах Старого света, высококультурных, с мощными традициями, с богатой, хорошо изученной историей, увлекался литературой, живописью, музыкой, театром, умел завязывать дружбу с известными актёрами и особенно с модными живописцами, которые одаривали его авторскими работами и даже художественными раритетами. На его полке красовались книги Сартра, на стене этюды Пикассо с дарственными надписями. Неплохо зарабатывая, мнимый дипломат тратил, на первый взгляд, больше, чем получал. Прижимистые французы дивились широте натуры и были от русского франкофона без ума. По приезде на родину, он созывал приятелей пить заморские вина и любоваться новыми приобретениями. Видевшие его коллекцию старинных икон оставались от восхищения без слов – одно время Сивоконь заведовал в ЦК отделом по связям церкви с государством, на словах от церкви отделённом.

Все его многочисленные жёны имели касательство к искусству, и только последняя, Алёна, была спортсменкой, правда, приходилась хорошей приятельницей оперной певице Звягиной, которая их познакомила и настойчиво сводила. Лет пять-шесть назад Пётра Ивановича приставили в качестве переводчика и негласного смотрителя к советской примадонне, первой прорвавшейся за границу. По рекомендации гастролировавшего в Москве итальянца, её пригласил на два выступления в роли Кармен провинциальный, но престижный неаполитанский оперный театр, в котором земляка Карузо, снискавшего мировую славу на стороне, освистала злопамятная местная клака, и тенор зарёкся выходить на эти подмостки. Звягина, разумеется, согласилась на Неаполь с превеликой радостью. О Ла Скала тогда никто из русских даже не мечтал. Одна Милашкина, редкой красоты центральное сопрано, во время стажировки в Милане спела там пару раз в опере Верди «Битва при Леньяно» – знаменитый директор знаменитого театра Гирингелли упорно предлагал ей руку и карьеру. Карьера её привлекала, а рука сильно пожилого ловеласа нет – в Москве её ждал безвестный капитан Вася. Судьба не прощает упущенных шансов, и певица отмщение получила, но это уже другая история.

Звягина была женщиной более дальновидной. В тот период её паспортным мужем числился хоккеист сборной, высоченный красавец без образования и царя в голове. Травма колена положила конец карьере ледового бойца, ни в каком ином образе он себя не обрёл, проводил время, глядя по телевизору спортивные передачи, шлялся по барам, играл в бильярд и покер на деньги жены (свои, по тем временам небольшие, он давно профукал). Возможно, он любил Киру искренне, а не только как источник материального благополучия, она его даже ревновала, но вернувшись из Италии, безжалостно прогнала прочь.

Ничего не понимая, спортсмен, во всех смыслах терявший опору в жизни, слёзно просил друзей повлиять на Звягину. Та вполне резонно посчитала, что альфонс не вписывается в новые заманчивые перспективы. Появились свежие знакомства и связи, планы дальнейших гастролей по Европе, и такой компаньон, как Сивоконь, казался находкой. Правда, у него имелся существенный недостаток, который, в некоторой степени компенсировался щедростью, валютной зарплатой и не просто умом, но остроумием, чем не каждый мужчина способен блеснуть. А изъян укладывался в старый еврейский анекдот: «После первой брачной ночи дочка говорит маме: я слышала, что евреев обрезают, но не думала, что так коротко». Дефект не столь уж редкий, хотя и болезненный для мужского самолюбия. Многие женщины относятся к несовершенствам партнёра вполне терпимо, других это даже устраивает, но крутой темперамент Звягиной завис в унынии быстрее, чем она рассчитывала. Певица начала искать утешения на стороне, не слишком таясь.

– Извини, дружок, – с пугающей откровенностью объясняла она измены супругу, – у нас с тобой половая несовместимость, есть в андрологии такой термин. Мне нужен здоровый грубый мужлан, иначе я не испытываю удовлетворения. Очень жаль.

Тайный агент, не зря слывший человеком неординарным, по поводу своей усечённой мужественности сокрушался в меру. Чего только не проморгал Создатель: ноги ижицей, косые глаза, длинные носы. Независимо от этого мир полон интересных и приятных вещей, Сивоконя мир увлекал и всецело устраивал.

Кира тоже о впечатлениях не распространялась, как вообще не рассказывала о многочисленных стратегических целях и путях их воплощения, возможно, поэтому ей удавалось осуществлять свои планы. В данном случае она стала искать более достойный, чем адюльтер, выход из щекотливой ситуации и в конце концов надумала женить мужа на лучшей подруге. Тут уж пришлось поделиться информацией.

– Знаешь, – осторожно сказала Кира, – Петруша не конь, а скорее мерин, у него никогда не было детей и прибор слабоват. С другой стороны, более замечательного человека для души и общения встретить трудно. Его стоило бы назвать идеальным мужем, если бы идеальные мужья существовали в природе. Такое добро не должно уйти на сторону. Только тебе, милочка, и уступаю.

Лыжница Алёна пожала плечом. Бывшая чемпионка страны, а ныне тренер, высокая, с твёрдым, как железо, телом и жилистыми ногами, обладала прохладным темпераментом. По молодости ей случалось влюбляться, но полюбить так и не довелось, а руку и сердце никто ни разу не посулил. Теперь она прикинула, что мерин ей вполне бы подошёл, поэтому ответила:

– Если человек хороший, детали для меня не главное.

– Деталью я бы это не назвала. Ты всё-таки подумай.

– Мне как-то привычнее сначала сделать, чтобы потом было над чем думать.

Так Алёна вышла замуж за Сивоконя и не просчиталась. Её заботила лишь собственная спортивная форма, она не маялась страстями, от редкой фамилии не вздрагивала, нежно называла мужа Сивка-Бурка, что ему было особенно приятно после нескольких лет пребывания с шутливой домашней кличкой Сивый Мерин.

Кира тоже радовалась. Как удачно-то вышло: Петруша не исчез из её жизни, а остался поблизости, сохраняя к бывшей супруге дружеские, а может, и более нежные чувства. Более того, при разводе он сделал ей царский подарок – замечательный загородный дом, на который по закону она претендовать не могла. Знакомые удивлялись: где логика? Логика находилась на месте. Дело в том, что дача имела, можно сказать, мистическую историю. Разведчик Сивоконь о ней никому не рассказывал, и скелет отдыхал в плотно закрытом шкафу.

На самом деле первый хозяин, тот, кто дом строил, не своими руками, конечно, а через солидную фирму, слыл человеком с деньгами и причудами тоже. За полсотни лет он ни разу не женился и детей иметь не жаждал, хотя со многими женщинами подолгу находился в близких отношениях, одаривая подмосковной недвижимостью. И вот этот любитель чистого паспорта и замысловатой архитектуры безо всякой надобности полез на массивную покатую крышу очередного дома и, конечно, свалился, да так неудачно, что сломал позвоночник. Ничего странного, если бы аккурат накануне полная нерастраченной энергии пенсионерка, препираясь с новым соседом из-за шумного фронта строительных работ, не пожелала ему несчастья в стандартной форме «чтоб ты издох, олигарх проклятый», что и произошло на удивление быстро.

Дачка досталась дальней родственнице почившего, она поселила там женатых детей, но в прежде дружных семьях вдруг пошли раздоры, вскоре обе пары развелись, а дом продали. Очередной владелец помещение благоустроил, украсил широкими открытыми террасами, однако насладиться удобствами не успел – неожиданно лишился милости высокого начальства и доходной должности, в довершении несчастий его бросила жена, которая давно имела любовника, но держалась за большой достаток супруга. Всё как обычно: деньги к деньгам, а беды к бедам.

Загородное поместье пошло по рукам. Последующие обладатели через короткое время объявляли о разводе или перебирались на ПМЖ за кладбищенскую ограду. Распродажа всегда была срочной, а значит с большой скидкой, и Сивоконь не упустил случая. Именно он назвал новое приобретение на французский манер – шале и понастроил зеркал на дверях, шкафах и в проёмах. Любуясь собственным многократным отражением, украшенным китайским шёлковым халатом с кистями, Сивоконь пытался приглушить фаллический комплекс. Шале ему нравилось, и неясно, почему он вдруг решил с ним расстаться. Но это только на первый взгляд.

Людям, даже не раз обманутым жизнью, свойственна тяга к справедливости. Обычно торжество истины запаздывает, а то и не является вовсе, и тогда даже добрейшие создания испытывают позывы к отмщению. Это неправда, что злопамятны лишь отвергнутые женщины, мужчины тоже не так безмятежны, как кажутся, хотя часто действуют не вполне осознанно. Вот и Сивоконь, оформляя при разводе дарственную, поступал скорее интуитивно. У него, человека без предрассудков, байки о мистических свойствах дачки вызывали улыбку, а то, что такая железная женщина, как бывшая супруга, возможно, заполучила потенциальную карающую длань, только забавляло.

Верь-не верь совпадениям, но, впервые ночуя на даче уже в качестве собственницы, певица увидела во сне, как бродит по комнатам без цели и совершенно голая. Сон показался странным: в жизни подобного за нею не водилось – и цель всегда была, и одежда обязательно. Между тем Архиповна пояснила, что голые – к разводу (про смерть из суеверия умолчала – все помрём, никакого знака не надо). «Та ещё вещунья!» – фыркнула певица. Откуда развод, если она в настоящий момент не замужем, а жених даже в перспективе не просматривается? С Игорем Тумановым судьба свела её много позже, да и поначалу в роли мужа нынешний любовник мог причудиться только в дурном сне. Однако уже первая близость заставила Звягину обратить взгляд к небесам. Откуда эта мечта, эта вера в чудо? Не могла же она возникнуть из ничего, всё имеет истоки. Значит где-то в сознании есть следы…

Мысль ещё не сформировалась, но чувство подсказывало, что мальчик способен продлить ей молодость. О, молодость, единственное, чему она абстрактно завидовала, наблюдая свежие лица и острые плечики тощих балеринок, словно невзначай выставленные напоказ. Химера. Ни купить, ни вернуть, разве что пробудить ощущения. Кире требовалась близость с мужчиной в качестве источника радости и доказательства жизнеспособности, а ещё как торжество разума и характера. Удачливый командующий всегда испытывает прилив сил. В этом смысле Игорь мог оказаться подходящим объектом. Повезло? Ну, если только слегка. Везёт многим, но не многие умеют везение правильно использовать.

Примерно такими словами Звягина обрисовала ситуацию по телефону драгоценному Петечке. Бывший супруг вздохнул: Кира так любит себя, что бестактно рассказывает одному мужчине о симпатиях к другому, выпытывая прогноз. Предугадать действия женщины с мятежными гормонами – занятие пустое, впрочем, магистральное направление всегда банально.

– Коня тебе мало, польстилась на жеребца, – скорее пошутил, чем съязвил он, и добавил уже серьёзно. – Ты всегда была слаба в математике – разница в возрасте слишком велика.

– Значит, стариков молоденьким любить можно, а старух молодым нельзя? Мы все в плену очевидных мнений. Однако люди разные.

– Обстоятельства тем более. Кира усмехнулась:

– Я много повидала, это позволяет мне утверждать, что не всё решают обстоятельства. Есть иные силы, не всегда до конца понятные, но от них зависит исход.

– На ограниченность человеческого разума ссылаются, когда отсутствуют аргументы. – Тебе нравится меня злить.

– Мне не хочется тебя жалеть.

– И не надо. В конце концов, у меня впереди добрых двадцать лет. Почему не попробовать стать счастливой?

– Чтобы чувствовать себя счастливой, ты слишком умна. Невозможно отучиться понимать. И потом, люди страстей не живут долго, для долголетия нужно спокойствие души.

«Сивый Мерин ревнует», – решила Кира. Она хорошо разбиралась в чужих и своих прошлых связях, но пасовала перед закатной тягой к Игорьку. Даже теперь, когда слово вброшено, не протрезвела. Её вело за руку безотчётное желание, которое принято называть судьбой.

5

По утрам, наступавшим после полудня, певица без устали занималась вокальной гимнастикой, потом без всяких скидок, до изнеможения дрессировала любовника. Она устроила его на первый курс театрального института к педагогу, который исповедовал сходные вокальные принципы, а значит, её усилия не пойдут насмарку. Кроме занятий по фортепиано и теории музыки, Игорь упражнялся у логопеда, изучал под присмотром безжалостного к нему Сивоконя итальянский и французский, посещал лекции по отечественной истории в университете на Моховой и все музеи Москвы по списку. Кира собственноручно не только планировала его рабочие и выходные дни, но и требовала подробного отчёта.

– В любом деле успеха можно достичь лишь при хорошей организации, – поучала она. – Ещё для актёра важна железная нервная система и физическое здоровье. Горло и лёгкие даже для обычных людей являются слабым местом, легко подверженным внешнему влиянию, а две тоненькие беззащитные соплюшки – связки, благодаря которым человек может издавать звуки, при перегрузке или неправильной постановке голоса образуют узлы. Теоретически они могут рассосаться, если в течение года соблюдать режим полного молчания, дыша морским воздухом. Удаление узлов самым виртуозным хирургом – всегда конец карьеры солиста, а то и вообще оперной, один Карузо, если верить мемуарам, после трёх операций этой участи избежал. Также, по неизвестной физиологической причине, у некоторых певцов звук, посылаемый в головные резонаторы, вызывает обморок. Это тоже крах. Многие, одарённее тебя, так и не реализовали свои данные, не умея существовать в крайнем напряжении, в оцеплении беспощадных соперников. Ты нахал, у тебя должно получиться. Но вкалывать будешь, как проклятый.

– Согласен.

Молодость позволяла выдерживать предложенный темп. После двух лет усердных занятий вокалом пришла пора испытать подопечного в деле. Если бы голосовые качества ученика хотя бы вполовину соответствовали мужским достоинствам, цены бы ему не было. Но, что есть, то есть, красотой тембра, заставляющей женщин испытывать сексуальное блаженство, Туманов не обладал. Кира долго и изобретательно работала над певческим аппаратом избранника и, хотя до конца переломить нещедрую природу не удалось, существенно нивелировала недостатки. Осляти запел почти человеческим голосом, храбро брал си бемоль, а через раз и чистое си. Кроме наглости, в нём обитала необходимая доля глупости, которая позволяет не сомневаться в своих способностях и со стороны выглядит храбростью. Отсутствие страха снимало зажатость гортани и лицевых мышц, свойственную высоким голосам.

Дирижёров, которые в недалёком прошлом безраздельно главенствовали в оперных театрах, раздражало резкое, без намёка на благородство, звучание нового тенора, но авторитет Звягиной был непререкаем, и молодого певца зачислили в стажёрскую группу, поручив крохотные партии, вроде Парня в «Царской невесте» (три слова) или Запевалы за сценой в первом действии «Евгения Онегина». Последняя особенно хороша тем, что не требует переодевания и грима, а петь надо всего две фразы: Болят мои скоры ноженьки со походушки.// Болят мои белы рученьки со работушки. Роль досталась Игорю после того, как предыдущий исполнитель перепутал ноги с руками. Однажды за ужином Звягина сказала:

– Хватит болтаться в арьергарде. Споёшь со мной Лацу в новой постановке «Енуфы». С дирекцией я договорилась. Партия мало удобная и невыигрышная, никто из ведущих солистов к ней не рвётся. По крайней мере, тебя ни с кем не станут сравнивать. Основные моменты мы пройдём, остальное доработаешь с концертмейстером. Главное – не боись, я буду рядом.

– С тобой – хоть Манрико!

– Чего захотел! Верди – это тебе не Яначек. Над стреттой с верхним «до» ещё трудиться и трудиться.

Пока у тебя «петухи» вылетают слишком часто. Но ничего невозможного нет.

– Я тебя обожаю! – воскликнул потенциальный трубадур вполне искренне.

– Надеюсь.

Она уже привыкла к жизни с молодым мужчиной, испытывая огромную радость от того, что он рядом. Утром придёт, обнимет – и неважно, будет за окном солнце или дождь. Тем сильнее оказался неожиданный удар.

Звягина вернулась с гастролей из Питера довольная, но утомлённая. Не успела разобрать сумку, как зазвонил телефон. Декан вокального факультета испугано заблеял в трубку:

– Туманов задержан и сидит в КПЗ.

Она опешила:

– Причём тут я? – Тут же вспомнила, что всем всё давно известно, и продолжила вопросы: – За что? Где?

– Понятия не имею. В Свердловском районе.

В отделении милиции её спросили:

– Вы, педагог, и не знали, что на родине у студента, кстати, прописанного по вашему адресу, были приводы за хулиганство?

– Нет, конечно. Но ведь не кража, не убийство…

Капитан почесал переносицу карандашом, погулял губами.

– Однако. – Внимательно поглядел на дамочку: предупредили, что важная. Немолодая, так что ничего хитрого тут нет. Вздохнул и добавил:

– Теперь уже и убийство. Девушка, невинная, захлебнулась спермой и умерла.

Звягина сжала сумку так, что побелели костяшки пальцев, и прикрыла глаза, как от вспышки яркого света. Всегда ведь понимала, с кем имеет дело, но подобного не ожидала. Гадёныш. И прогулка наверняка не первая.

Как всегда в ответственные моменты эмоции откатывались на второй план, мозги работали на автомате, управлять собой Кира умела при любом раскладе. Она тряхнула тяжёлой причёской, перемещая сознание из одной плоскости в другую.

– У него близких нет. Разрешите мне свидание.

– Извольте.

Её провели в обшарпанную полутёмную комнатёнку. Небритый, мятый, хмурый Игорь держался заносчиво, но, увидев неожиданную гостью, сник, начал оправдываться:

– Я не виноват, она меня соблазнила…

Кира со всей силы хлопнула по столу ладонью.

– Врать-то не надо! Девственница-искусительница! У тебя богатое воображение.

Виновник пытался возразить, но Звягина гаркнула:

– Молчать! Закрой рот и жди. Если удастся спасти от тюрьмы – спасу, нет – не сетуй.

Она не добавила: будешь всю жизнь мне обязан, но он понял.

Вернувшись домой, Кира Анатольевна призадумалась. Любовнику реально грозит долгий тюремный срок – конец её усилиям и всему, что есть цель его жизни. Ни певцом, никем вообще он не будет, будет сначала настоящим, потом бывшим зэком. Нужно помочь, и он станет любить её ещё больше. Не за спасение, за силу. Однако придётся лезть высоко и платить дорого. Эта шельма жизнь так устроена, что, если чего захочешь, готовь кошелёк.

Довериться она могла только одному человеку, Сивому Мерину. И поможет, и не предаст. В наш подлый век – совсем немало. Мысленно прорепетировав предстоящий разговор, Звягина набрала знакомый номер.

– Здравствуй, дружок! Как дела? Хорошо? Почему у тебя всегда хорошо, а у меня не очень?

– У меня запросы меньше.

– Какой положительный. Даже неловко открыть тебе полную сомнений душу.

– А ты не открывай, просто скажи, чего тебе надо.

Звягина рассердилась: прагматизм отставленного мужа сегодня некстати, придётся менять тактику. И она зарыдала в трубку вполне натурально:

– Пе-е-етечка-а! Такое несчастье!

– О, Господи, Кира! Не плачь, я всё сделаю, – всполошился Сивоконь, ещё не зная, о чём пойдёт речь, а когда узнал, присвистнул. Нюх у разведчика был первоклассный.

– И ты хочешь спасти того, кто тебе изменил да ещё подставил?

Звягина, не зная, что ответить, снова начала причитать и сморкаться.

– Ну, ну, успокойся, я же сказал – сделаю, значит сделаю.

И он сделал. Свёл Киру с очень высокими людьми. Пришлось ей попотеть, и полукавить, и приврать, что она выполнила профессионально. Какие аргументы приводила, уже в точности и не помнила, в основном это была вдохновенная импровизация на тему несчастного случая с редко одарённым, неопытным юношей из глубинки, попавшим в сети прожженной столичной девки. Доводы знаменитости, подкреплённые липовыми медицинскими справками, против слов никому не известных работяг, безуспешно пытавшихся доказать невинность своего дитя и взывать к несуществующей справедливости. Кому поверили и кто поверил – не вопрос. Впечатляющие отступные родителям заплатил из собственного кармана Сивоконь. Любовь – не картошка, старая дружба – тем более.

Опытный прозектор душ насквозь видел этого нашкодившего пройдоху, нашкодившего крупно. Видел и то, что переубеждать бывшую супругу нет никакого смысла: страсть куснула и впрыснула отраву, вызвав в некотором роде помешательство, и неважно, сколько тебе лет – семнадцать или семьдесят. Любовь не измеряется временем жития.

Сивоконь недооценил Киру, которая не теряла контроля над ситуацией. Но ей хотелось простого женского счастья дураков, и она сознательно прятала от себя ошибки в глубокий карман, где они терялись среди носовых платков, ключей, брелоков и прочего мусора. Я сам обманываться рад – не ею придумано.

Вернувшись из СИЗО, Туманов встал перед своей спасительницей на колени, поцеловал руку, недурно разыграв отсутствующее благородство. – Я тебя не достоин. Мне уйти совсем? – Ещё чего! Стала бы я тратить нервы и силы ради случайного постельного старателя. Что недостоин – без сомнения, но это мой выбор. Я понимаю: не нагулялся, тестостерон давит. Однако впредь обставляй свои инстинкты так, чтобы я не знала, тем более не видела, зрительные образы трудно забываются, если забываются вообще. И поаккуратнее. Бляди что ли в Москве перевелись? Право бесплатно трахать девственниц надо ещё заработать. Папины доченьки – не про тебя, ты пока из себя ничего не представляешь. Учиться нужно всему, не только пению, но и жизни. Глаза разуй да поспеши, опять вляпаешься – всё равно во что – вызволять не стану, засвистишь в Бутырку. Хорошо запомни, потому что повторять не имею привычки. А теперь ступай в ванную – от тебя воняет. Чем воняет, не уточнила. Чужим.

Проштрафившийся молодец ещё раз с чувством поцеловал обильно умащенную кремом руку и бесшумно слинял. Прекрасная жизнь продолжалась.

Звягина упала на кровать и долго лежала не шевелясь. Пережитое оставило её без сил. Она испытывала давно забытое гадкое чувство уязвимости.

6

В конце четвёртого года воистину каторжного труда Игорь Туманов освоил базовый репертуар лирико-драматического тенора и вошёл в основные спектакли, сначала в качестве дублёра, а потом и ведущего солиста. – С тех пор, как мне стали доверять первые партии, я потерял почти всех друзей, – заметил он как-то за утренним кофе. Звягина знала, что вопреки её покровительству, а может и благодаря, в театре Игоря не любили, но сразу откликнулась, используя любой случай, чтобы лишний раз вдолбить подопечному главные постулаты. – Для агрессивных середнячков премьер всегда отвратителен, потому что они такими никогда не станут. Это надо принять, как дождь по осени, и не обращать внимания. Талант и успех всегда одиноки. – За спиной говорят, что у меня неприятный призвук, – настаивал Игорь, по-видимому желая получить опровержение. Звягина от прямого ответа уклонилась:

– Иметь даже красивый тембр – обязательное, но недостаточное условие. С помощью одного лишь голоса ещё никто не сделался настоящей звездой оперы. Голос должен отражать внутреннее постижение вещей. Будешь петь выразительно, станешь любимцем публики, петь точно – у дирижёров. Старайся сочетать. И работай, работай, надо спешить – грядёт смена поколений.

С удовольствием поглощая жидкую овсяную кашу на воде, она добавила тоном диктора, объявляющего погоду на завтра: – Мир несётся вперёд, как поезд с обезумевшим машинистом. Рельсы скоро закончатся. Я не доживу. Это хорошо. Игорь напрягся: непохоже, чтобы деятельная сила этой женщины когда-нибудь иссякла.

– Не понял. Кира посмотрела на него, подняв брови. – И не поймёшь. Но и не доживёшь тоже, хотя намного моложе меня. К тридцати с небольшим годам Туманов уже не выглядел развязным представителем поколения хип-хопа, а сделался уверенным в себе мужчиной при золотых часах и перстне, интересным собеседником, говорящим на отличном литературном языке с правильными ударениями, носил сорочки с рюшами, умел держаться в любом обществе и достойно нёс звание любовника примадонны.

Кости обросли мясом, придав солидность фигуре и округлость щекам. Ослиное сходство, разумеется, никуда не исчезло, но предметом насмешек быть перестало. Выражение лица приобрело основательность и даже скрытую угрозу – это копытное способно и укусить. Правда, такой наблюдательный человек, как Сивоконь, замечал, что через французский парфюм и заученные хорошие манеры в гримасе шустрого молодца вдруг да и проглянет что-то нечистое. Но разведчик помалкивал, он всегда знал больше, чем говорил.

У Звягиной тоже были свои соображения. Она помнила обманную строку из Евангелия: …желающий пусть берёт воду жизни даром. Даром не получалось. Желанная вода стоила дорого. Всю дорогу она безжалостно использовала себя для достижения главной цели и поступала по строгому расчёту, в том числе с мужчинами. Это не значит, что она их не любила, но чувства числились служанкой пения, на первом месте стояла работа. И вдруг оказалось, что сердце не всегда подвластно разуму. В стройной профессиональной конструкции, заботливо возводимой на протяжении целой жизни, словно явилась некое зияние. Через него сначала тонко сочилось, а теперь уже пёрло в наглую совсем иное счастье, и такое огромное, что сбивалось дыханье. Счастье жгло, требуя исполнения желаний. О, как хорошо она понимала, что в этих желаниях нет никакой целесообразности, и изнемогала от борьбы, но хотение проявлялось настолько сильно, что утвердило право быть.

Певица схватилась за голову. Изменилась она или изменилось время, только глупо упустить синюю птицу, которая летит прямо в руки. Теперь на открытые отношения молодого мужчины и пожилой женщины даже мода пошла. Однако у подобного союза свои издержки, годы идут, она стареет, а Игорь лишь мужает, и скоро придёт срок, когда он, человек свободный переберётся, без объяснений, в другую постель. Из этого лабиринта должен быть выход.

Какой именно, Игорь догадался первым. Стабильность последних лет придала ему смелости.

– Не пора ли сходить в загс? – спросил он в счастливую минуту, ловко отыскав форму – и не утвердительную, и не просительную.

– Хочешь, чтобы я тебя усыновила? – натянуто улыбнулась Звягина.

Он шутки не принял.

– Просто официально закрепить то, что есть.

– Не боишься – начнут судачить. И не только в театре.

– Ты никогда не оглядывалась на обывателей, почему думаешь – я другой?

Она прекрасно знала, что он другой. Но соображает неплохо – не хочет потерять живительный источник. А людишки вокруг, которые за глаза называют их бабушка с внуком, какое они имеют право судить? Мужики болтают: этот может поиметь хоть замочную скважину, если потребуется, а бабы просто завидуют: не каждой отломится такое утешение.

– Мы собираемся расписаться, – сказала певица Алёне, обкатывая новость.

– С ума сошла! – со свойственной ей непосредственностью воскликнула подруга. – Куда испарилась твоя мудрость?

– Паспорт мой видела? Прибавь ещё три года, которые мне скостили, когда оформляли документы на конкурс молодых певцов в Болгарию. К старости люди становятся глупее и тщеславнее.

– Я всегда полагала наоборот. – Потому что женщина. Женщины под завязку набиты иллюзиями. По их мнению, мужчины призваны быть самцами и грузчиками, во всём остальном они существа второго сорта, и баба как вид homo sapiens любому даст десять очков форы. Это заблуждение.

– Ясно, что Игорю нужны твоё покровительство, связи, уроки, вообще опыт.

– Профессиональный – да, он называется «мастерство», а иной вряд ли. Когда-нибудь поймёшь, что твой жизненный опыт нужен только тебе самой. И почему все видят, сколько я ему дала, но разве он не даёт мне ничего?

Алёна хмыкнула, но продолжила гнуть свою линию:

– Главное, по-моему, этот ферт рассчитывает получить наследство. Провинциалы – хорошие реалисты. За такую недвижимость и щедрые дивиденды он до конца дней готов тебя ублажать.

О конце дней и наследстве лыжница брякнула напрасно. Кира разговор оборвала: дурёха, ляпает сходу, но хотя бы не врёт. Обычно люди не всё говорят, что думают, и не всегда то, что думают. Однако прическу, покрой и цвет платьев пора менять. Хватит чёрного, вопреки расхожему мнению, оно не скрывает, а подчёркивает формы и требует больше красок для лица. Отвратительные вертикальные морщинки над верхней губой надо убрать ботексом и, в конце концов, всё-таки жрать поменьше, особенно на ночь. В принципе Алёна права – мальчику я нужна позарез, значит, никуда он не денется. А потом – будет потом, главное – теперь.

Они зарегистрировали брак без помпы и свидетелей.

Если бы Звягина могла знать, что дороги назад не будет, поступила бы иначе? Да знала она, знала, но между «знать» и «не хочу знать» – внушительная дистанция из кажущейся бесконечности жизни.

В тот знаменательный день Игорь в первый и последний раз, в виде исключения, остался в спальне жены до утра. Однако появился негласный запрет на ночёвки вне дома: когда молодой муж перед глазами, нет этой зудящей дырки в голове – где он и чем занят. Правда, абсолютно всё контролировать невозможно, да и зачем? Любая система держится на равновесии достоинств и недостатков. Главное о них не думать. И Звягина просто отключала лишнюю кнопку в мозгу.

Десять лет супруги прожили почти безмятежно, в трудах и согласии. В вокале Игорь достиг серьёзных результатов, стал списочным тенором на первые партии, получил звание заслуженного, а если так пойдёт дальше, то и до народного недалеко. Кира подобного успеха даже не ожидала. Конечно, с педагогами ему повезло, но учиться, во-первых, надо уметь, а во-вторых, что ещё важнее, хотеть. Игорь хотел. И эта страсть к достижению невозможного, стремление во что бы то ни стало добраться до вершины, сближало их крепче любых других соображений.

Между тем пик оперной карьеры Звягиной уже прошёл. Она сделалась грузной и широкой, как трёхстворчатый шкаф. Несмотря на то, что голос звучал и даже не качался, бывшая прима перестала выходить на столичную сцену, хотя ещё долго принимала участие в концертах, главным образом благотворительных, которые сама же и организовывала.

Значило ли это, что пение как доминанта ушло из её жизни? И не сигнал ли, что уходит сама жизнь? Нет и нет! Такие мысли вообще не в характере бывшей примы, да и запасы творческой энергии не иссякли, дни по-прежнему были туго набиты событиями. Обладая соответствующими навыками и большими связями, она с головой окунулась в административную работу, создала музыкальный фонд помощи певцам, сочинив себе почти министерское кресло и уж точно министерский оклад, сидела в жюри всех сколько-нибудь престижных вокальных конкурсов в стране и за рубежом.

Но и театр никуда не делся, театр не отпускал, театр давно стал частью её самой. Она бывала тут чуть ли не каждый день, числясь главным консультантом и наставником молодых, одновременно присматривая за мужем. Длинный поводок хорош, но случается, и «к ноге» надо вовремя скомандовать.

Вот зачислили в театр юную Симочку Фефер – густое контральто редкой красоты, а красота всегда притягивает взоры. И вот уже вся мужская часть труппы – Игорь иже с нею – пялит глаза на жопастую, сисястую деревенскую девку, полагающую жеманство верхом артистизма. Та крутит глазками и вопросительно улыбается: так? я правильно угадала? я хорошо звучала? Казалось, молодую Фефер ждёт большое будущее, но Звягина, считавшаяся безошибочным вокальным оракулом, умело сбила её с пути.

– Что такое контральто? – поучала народная артистка стажёрку. – Мужской голос. Возможно, твой даже лучше, чем у Полины Виардо, которая известна нам лишь благодаря Тургеневу, смешившему французов любовью к единственной женщине, к тому же не ему принадлежащей. Но ролью Вани в «Сусанине», как Воробьёва-Петрова, бравшая уроки ещё у Глинки, ты не прославишься. Приличные партии можно перечесть на одной руке: Кончаков-на в «Князе Игоре» и Ольга в «Онегине», ну, ещё Ратмир в «Руслане и Людмиле», Нежата в «Садко» и Лель в «Снегурочке». Всё это второй и третий план, мировую карьеру не сделаешь. А подтянем верх – перед тобой откроются перспективы, о которых можно только мечтать: страстные женщины и все героини – Кармен, Амнерис, Далила, Эболи, Сантуцца, Орлеанская дева…

– Да? – хлопала ресницами глупышка с уникальным голосом. – Действительно!

Редкий случай, думала Звягина, еврейка, а дура, к тому же бездарна как актриса.

Теоретически имелся ничтожный шанс, что контральто Симочки Фефер превратится в качественное меццо, но на практике таких примеров Кира Анатольевна не знала, поэтому рискнула. Она долго и упорно занималась с молодой певицей, пока та не спела Марину Мнишек. Жеманясь, как провинциальная барышня на первом балу, дебютантка не дотянула крайних верхних нот и была снята с репертуара. Обратного пути в таком деле не бывает, звездочка закатилась, так и не успев подняться на небосклон. Утратив сияние и перспективы, Фефер перестала интересовать коллег.

Подобные катастрофы случаются сплошь и рядом, Звягина послужила лишь рукой судьбы. Свой «подвиг» она отодвинула в ту часть сознания, которая находится так глубоко, что не слишком давит на мораль.

7

Театральный бомонд постепенно свыкся с существованием союза, в некотором смысле выходящего за рамки нормы. Игорь продолжал на людях оказывать высокопоставленной супруге трогательное почтение, а наедине – нежность. В спальню являлся без понукания, хотя заметно реже – афишных спектаклей прибавилось, надо беречь диафрагму.

Кира относилась к перемене ритмов трезво. Она вообще никогда ни на чей счёт не обольщалась, тем более когда речь шла о молодом муже. Наверняка, у Игоря случаются зигзаги, как без них? Есть даже научная статистика супружеских измен. Мужчина ли виноват, что не любит жену так же сильно, как прежде? Нет, конечно, и никакой он не подлец, просто жена перестала вызывать желание. Глупо обижаться на матушку-природу. Быть ханжой или прикидываться незнайкой тоже смешно, а опускаться до упрёков бессмысленно.

Кира не испытывала не только ревности, но даже досады – собственных эстрогенов тоже поубавилось. В конце концов мальчик по-прежнему в её власти, ночует в своей комнате за стенкой, даже на дачу не ездит. Отчего никому не нравится чудесное шале Сивого Мерина? Она и сама предпочитает театральный Дом отдыха в Серебряном бору, напротив Троице-Лыкова. Близко, никаких забот и готовят прекрасно. Игорь даже как-то забросил удочку: а не продать ли дачку? Ишь, шустрый. Нет, иметь такую недвижимость престижно, а с годами она только дорожает.

Между тем зрелому самцу на пике буйства гормонов надоело шляться по случайным бабам, тратить время на отлов и увертюру, искать место для встреч и оглядываться, чтоб не засекли. Испытав очередную сексапильную девицу, умевшую охотно и правдоподобно врать, он представил её Звягиной в качестве племянницы из Рязани. – Зовут Виктория. Школу окончила с медалью, вот собирается в институт поступать и подработку ищет.

На самом деле «племянница» была плохо образованна, нигде не училась и не работала, а ум ей заменяла хитрость. Жила она в стиле нынешней молодёжи исключительно сегодняшним днём. Богатый парень и старуха, на которую свалилась проруха в виде любовной горячки, её вполне устраивали.

Для родственницы гостья выглядела слишком смазливой и развязной. Похоже, наглец поднабрался не только певческого мастерства. Кира внимательно посмотрела в светлые очи супруга. Очень хотелось сказать открыто: «Идиотку из меня не делай!», но тогда дальнейшее – без вариантов. Чтобы действовать наверняка, ситуацию надо обдумать. В голове Звягиной в достаточном количестве хранились фабулы интриг, но это всё театральные штучки, здесь требуется что-то посерьёзнее.

В семейном расписании ничего не изменилось, хотя отныне хозяйка Патриарших апартаментов знала точно, с кем Игорь спит на стороне, хотя где – неясно, наверное, снял квартиру. Правда, однажды, муж вдруг в выходной собрался на дачу, якобы разучивать в тишине новую партию, но к ночи неожиданно вернулся.

– Там холодно и пусто. Не терплю шале и скучаю вдали от тебя.

– Выдумываешь. А новая девица? – невинно спросила Звягина.

– Кирочка, солнышко, ну, сколько можно! Я же тебе докладывал: это моя племянница. В провинции ей негде развернуться, а она способная, её уже в группу подтанцовки к Чекурову взяли.

– О, да, для этого нужно иметь много разных талантов! Ты, главное, нравственность родственницы береги. Шоумены народ ушлый. – Кира стремительно двинулась в спальню, придерживая руками разлетающиеся полы кимоно. – А где живёт?

– Арендует комнату в Текстильщиках, – сообщил обманщик, догоняя супругу. – Плачу я, где ей взять денег.

Среди отпущенных Звягиной природных качеств одно особенно помогало в трудных жизненных ситуациях – умение принимать смелые решения. Нестандартные. Идея, осенившая её внезапно, показалась удачной.

– Напрасные траты. Пусть живёт здесь, в верхней комнате для гостей. Всё равно пустует. Завтра зови к обеду.

Игорь уже обнимал Звягину, целуя в дряблую шею.

– Не знаю, как и благодарить.

– Знаешь, – сказала Кира, увлекая мужа за собой.

На другой день, за столом, хозяйка дома беззастенчиво разглядывала «племянницу». Виктория значит Победа. Ишь, замахнулась. А вот кукишь тебе! И певица протянула сладким, воркующим баском:

– Ви-ика-а. Вот она какая, Вика, Викуся. Парная, как молочко из-под коровки, вкусненькая. Игорь рассказывал, но в действительности ты ещё лучше. Зачем снимать угол, поживи, поживи с нами, будешь украшением моей закатной жизни.

Сбитая с толку девица, не понимая, как себя вести, пискнула что-то неопределённое. Тенор молчал, давно усвоив – Кира ничего не говорит и не делает зря. Какого чёрта ей соперница под боком?

Он почти угадал. Лучше под боком, если нельзя иначе. Спокойнее. Игорьку нужна свеженькая дырка – изволь. Конкуренции с благами, предоставленными в этом доме когда-то нищему студенту, шустренькая козочка не выдержит, а новизну в конце концов теряет всё.

Сложилась конструкция, которая треугольник устраивала, и Игорь был заинтересован, чтобы правила не нарушались. Оставшись с любовником наедине, девица капризно надула губки:

– Почему не предупредил, сидела, как дура. – Сам только что узнал.

– Старая грымза привыкла петь соло.

Ответ последовал мгновенно. Победа получила увесистую оплеуху и выговор:

– Запомни: не грымза, а великая певица Кира Анатольевна Звягина. Иначе быстро отправишься считать ворота Рязанского кремля. Ясно?

Держась за щёку, девица тряхнула головой в знак согласия. Говно собачье. Ладно, бывало и хуже, имеет смысл потерпеть, есть надежда, что старуха склеит ласты прежде, чем остынут чувства тенора. Они поженятся, тогда можно кое-что ему припомнить. А эту нелепую дачку, огромную и жуткую, на которой он бросил её вчера одну, она продаст.

Вынужденная лицезреть «племянницу» каждый день, Кира едва сдерживалась, чтобы не послать задуманное притворство к чёрту. К завтраку Викуся являлась нечёсанная, но сильно надушенная, плюхала в овсянку полбанки варенья и ела столовой ложкой. Болтала с набитым ртом, заключая каждую тему присказкой «Такие вот пироги с котятами». Оттого по понедельникам за кухонным столом случались неявные перепалки.

– Есть планы на выходной? – как можно безразличнее спросила как-то Звягина, не имея в виду никого конкретно.

Игорь предпочитал по возможности обходиться без вранья и предоставил право отбрехиваться любовнице. Занятая бутербродом, та подбородком показала на сообщника:

– Обещал познакомить меня с консерваторскими ребятами – в Оперной студии сегодня спектакль.

– А-а, Викуся любит молоденьких мальчиков, – с улыбкой людоеда сказала певица, которой в планах молодой парочки не оказалось места.

– Я люблю всех мужчин, кроме толстых, – парировала Вика.

Звягина от намёка напряглась, но стерпела.

– О-о! Отменный вкус.

– Меня брат воспитывал, представьте. Старший.

– Представляю. Воображение у меня развито, – усмехнулась Кира.

Девица отхлебнула кофе и замолчала, сообразив, что тягаться с хозяйкой не получится, да и Игорь неодобрительно хмурился, но вдруг наклонился к уху жены и сообщил тоном заговорщика:

– Обрати внимание, как избирательна природа.

Тактике неожиданностей он научился в этом доме. Словно манекену, повернул «племяннице» голову и, откинув волосы, ткнул пальцем в шею.

– Узнаёшь родимое пятно в форме бабочки? Похожее, ты знаешь, есть у меня. А у её брата – нет. Забавно, правда?

Певица даже жевать перестала. Что это? Татуировка? Розыгрыш? Простое совпадение? Она жила в мире, где дурачат на каждом шагу, но такого изощрённого обмана от своего воспитанника не ожидала. Пятно выглядит, как настоящее, однако быть того не может – девка-то подзаборная. Верить или нет? Это всё равно, что атеисту вдруг оказаться в лифте с Иисусом Христом: – Вам, на какой этаж? – Мне на небо…

Игорь знал: это не он обманывает жену, это она позволяет себя обманывать. Но кому плохо? Вику он терять не хотел – крепкая, послушная, всегда рядом. Удобно. Можно ли иметь двух женщин одновременно? Можно и больше. Тем паче эти – совсем разные, и чувства к ним разные, а любовь – просто слово.

О родимом пятне Звягина не рассказала никому, даже Алёне, подумает – свихнулась на сексе. Вот посоветоваться с Петечкой было бы очень кстати, но Петечки больше нет. Ушёл ещё зимой, во сне, внезапная остановка сердца. Кира переживала потерю тяжелее, чем нынешняя жена, и сетовала, что той не хватило мозгов оценить Сивоконя по достоинству. Ах, мозги, мозги, везде-то без вас худо. Впрочем, окружающие уважали в Алёне более важные и редкие качества: преданность, верность, способность сочувствовать искренне, щедрость души и кармана, умение хранить секреты – где сказано, там и зарыто. И с этим трудно не согласиться.

Не посвящая в тайну родимого пятна, Кира держала подругу в курсе нового уровня отношений с Игорем. Лыжницу озадачила многоходовая интрига, которая, с её точки зрения, выглядела не слишком достойно, но она любила творческих людей и легко прощала чужие недостатки, к тому же эпоха утраты человечеством последних альтруистских рудиментов уже наступила.

– Нельзя постоянно прикидываться верным мужем и не проколоться, – рассуждала Алёна. – В конце концов ему придётся сделать выбор. Не сомневаюсь, что в твою пользу. Он же не дурак.

– Не совсем. Но жизнь меня убедила, что эмоции порой оказываются сильнее разума.

– Не дёргайся, этот потаскун навеки твой.

«Много ты понимаешь», – усмешливо подумала Кира и кивнула согласно.

8

В тот роковой день Звягина проснулась непривычно рано, в десятом часу. Через открытую дверь балкона вместе с первыми лучами солнца проникал монотонный, печальный звук церковных колоколов. Праздник, что ли какой? Раззвонились, словно в страстную пятницу!

Конец июня, труппа распущена на каникулы, дела и частные уроки отложены до сентября, можно не вставать, но она встала, накинула лёгкий пеньюар, отодвинула занавес – пруд сиял и искрился, в воздухе стоял сладкий запах цветущей липы. Однако ни тепло, забытое за долгую тоскливую зиму, ни предстоящий отпуск почему-то не радовали. Это несоответствие положения вещей внутреннему ощущению портило настроение. Больше всего злила неясность причин. Что-то колыхнулось в прошлом? Или это предчувствие неизвестного, но неотвратимого будущего?

Лицо в зеркале Кире тоже не понравилось. Она повертела в руках баночку с дорогим французским кремом «омоложение +65». Для тех, кому за семьдесят, кремов нет. Видно, косметологи полагают, что до такого возраста клиентки не доживут, а если случится, то уже больше заботятся о душе, чем о внешности.

Киру всегда украшали роскошные волосы, а тут, чёрт дёрнул сделать короткую причёску – парикмахерша настойчиво чирикала, что стрижка молодит. Возможно. Но теперь чего-то явно не хватает, и главное, обнаружились большие длинные уши, как у каменных истуканов с острова Пасхи. Раньше она на свои уши внимания не обращала и почему-то была уверена, что у неё небольшие кругленькие ушки, вроде пельмешек, а с этими она не знала, что и делать. Одно утешение: говорят, длинноухость – признак счастливой судьбы.

Звягина приняла душ и сделала несколько дыхательных упражнений, но душевный дискомфорт не исчез, наоборот, наливая кофе, она уронила чашку, красивую, саксонского фарфора, откололся совсем маленький кусочек, а надо выбросить. Жаль. Попыталась спеть гамму – верх не строился, низ не отвечал. Не зная, чем заняться, стала рассматривать собственные фотографии на стене: эффектная, яркая и главное молодая. Неужели всё ушло безвозвратно? Впрочем, вернуть собственную молодость она бы не хотела. Человек живёт чувством полноты свершившихся возможностей. Она теперь счастлива. Но что же не так?

И не с кем поговорить по душам, пожаловаться, просто перекинуться парой слов. Архиповна отпущена до понедельника к троюродной сестре, «племянница» уехала в Рязань навестить родителей. Игорь ещё вчера отбыл в Ново-Дарьино к басу Бочкарёву, который круглый год жил на даче, слыл заядлым рыбаком, хотя ни сам, ни жена его рыбы не ели. Странно, что Игорь согласился, он любил город, шумные компании, а природу не жаловал, равняя тишину со скукой.

– Какая там река? – спросила Кира мужа.

– Понятия не имею. Может, Клязьма?

– Клязьма в другой стороне. Умеешь рыбачить?

– Нет, но попробую. Вечером обещан преферанс. Там же вокруг коттеджи наших солистов.

– Помню. Ещё в шестидесятых участки раздавали бесплатно, но по списку, я свой кому-то уступила. Деньги на игру есть?

Игорь обиделся:

– За кого меня держишь?

Кире хотелось сказать: за того, кто ты есть, но не сказала. Долгая жизнь научила: надо уметь молчать, это труднее, чем говорить. К тому же, слова оставляют следы, а мысли – нет. Пусть едет. Через неделю они летят в Карловы Вары, там можно сбросить пару килограммов, а мальчик засветится среди европейского бомонда. Но куда деваться от сегодняшней духоты?

Уже неделю в Москве стояла такая жара, что даже кривоногие надели шорты. Метеоцентр каждый день обещал похолодание, но прогнозам уже никто не верил. Квартира раскалилась, как африканская пустыня. Кондиционеров Кира боялась, считая источником вирусов и сквозняка, в Серебряном Бору аншлаг, все путёвки давно раскуплены, придётся ехать в шале, хотя там воздух на окнах задерживают сетки, но лучше с ними, чем с комарами и мухами. Позвонила Алёне:

– Составишь компанию?

– А Игорь где? – удивилась подруга.

– Бочкарёв пригласил побаловаться удочкой. Там и ночевать останется.

– Не слишком ли много ты даёшь ему свободы?

– Хуже, если он научится брать её сам. А так пёсик знает, что в уютном доме у него есть коврик, на который всегда можно вернуться, и он возвращается.

– И имеет тебя после лживой сучки.

– Лучше пусть спит с одной, проверенной знакомым гинекологом, чем путается с разными.

– Ну, ты и манипулятор. – Поживи с моё. Алёна засмеялась:

– Попробую, но природе надо помочь: сейчас на стадион – бегать, а потом занятия с детьми в спортивной секции, освобожусь только к обеду, так что извини.

Звягина вздохнула: придётся ехать одной, не зависеть же от чужого расписания. Разве плохо поваляться с книжкой в тени деревьев, поклевать малину с куста, хлопнуть рюмашку за обедом – после Сиво-коня остался полный бар отличных напитков, почти нетронутых, слишком редко на даче кто-то бывает.

Облачившись в батистовый прикид, Кира села за руль любимого ВМW и выехала на проспект Мира, без поворотов переходящий в Ярославское шоссе. До полудня пробки на дорогах не так велики, и уже через час показался высокий забор, по новой моде богатых из мелкого дорогого кирпича. Она въехала в ворота позади дома, открыв их брелоком. Загонять машину в гараж поленилась, дверцы оставила распахнутыми – пусть проветрится. Глубоко вобрала грудью живительный сосновый воздух, словно напилась воды из родника, послушала, как, перебивая друг друга, щебечут птицы, и решила, что станет чаще сюда ездить. Петечка, земля ему пухом, разбирался в прелестях жизни.

Звягина отомкнула входную дверь своим ключом, прямо в прихожей сбросила обувь и, с удовольствием ступая по гладкому прохладному дереву босыми ногами, поднялась на второй этаж. Уже будучи грузной, ходила она по-прежнему неслышно.

Дверь в спальню была открыта и внутренний натюрморт многократно отражался в коридорных зеркалах: светлый ковёр, разбросанная одежда, приятный сквозняк шевелит лёгкий оконный тюль. На роскошной белой кровати, заказанной в Италии, навзничь лежит голый Игорь, сверху сидит «племянница». Они работают слаженно, с усердием, словно вымешивают тесто. Раздаются ритмичные шлепки влажной кожи, хрипы и вскрики. Любовники ничего не видят и не слышат, потеряв связь с тем, что их окружает снаружи, чувствуя только то, главное, что происходит внутри.

Горячая волна гнева ударила Звягиной в лицо. Какое унижение! Она зажала рукой рот, чтобы не завопить по-звериному. Ярость, не найдя выхода, что-то с хрустом сломала в груди. Кира постояла несколько минут, превозмогая боль. Хотелось… нет, не умереть, а просто не жить. Вспомнила, как Сиво-конь, когда спас Игоря от тюрьмы, сказал ей:

– Ты знаешь, я советов не даю, если не просят. Но осторожность никогда не помешает. Не обожгись. Бережёного Бог бережёт.

– А Бог есть? – спросила она шутливо.

– Есть, есть. Это нас – дунул и нет, а Он есть.

Не прислушалась к Петечкиным словам.

Хозяйка заколдованного шале наконец с трудом сдвинула с места внезапно отяжелевшие ноги, и без лишнего шума вернулась в машину. На полную мощность врубила кондиционер – ледяной воздух обжёг взмокшее от внутреннего жара тело. Тупо давя на педали и ручки, выехала на трассу. За стёклами мелькал знакомый пейзаж. Странно. Всё переменилось, ухнуло в другую плоскость, а жизнь вокруг текла прежняя. Правда, ничего нового она не узнала, но знать и видеть – вещи принципиально разные. Красивая выдумка изощрённого ума не устояла перед реальной картинкой. Разрушилась сладкая вера в то, что обаяние таланта сильнее плотской любви, что именно с нею, знаменитой певицей и наставником, Игорь испытывает высокое чувство, необычное по силе и наполненности.

По дороге Кира так замёрзла, что зубы стучали. Но скорее не от холода, а от ужаса. Завтра она проснётся, привычно взглянет на пруд, красиво уложит волосы, желая понравиться неизвестно кому. Надвигавшееся одиночество сильно отличалось от того, к которому она когда-то, в толпе, так искренне стремилась. Казалось бы, всё рассчитала, всё предусмотрела, а Он дунул – и осталась одна, на последнем ветру. …И аз воздам.

Наконец дом, лестница, дверь, квартира, спланированная дорогим дизайнером, такая удобная, роскошная… Зачем? Звягина рухнула в постель, зарывшись в пушистые пледы, и мгновенно уснула, словно приняла горсть транквилизаторов. Очнулась ночью. Шторы остались открытыми, и белый глаз полной луны отравлял комнату нездешним светом. Гудела голова, ломило суставы. Морок то отступал, то наваливался снова, дышать было трудно, сердце выдавало барабанную дробь. Конец?

Уже и прежде где-то очень глубоко в ней копошилась мысль, что великая Звягина устарела. Она так долго живёт, что перестала понимать молодых, их предпочтения, их цели. Её смущали загадочный Теодор Курентзис, экспериментальная опера без декораций, странные пьесы с надрывными криками и бессвязными текстами, современный балет, на балет не похожий, но ведь балет. Старое отжило.

Певица обвела тусклым взором спальню: золочёная спинка антикварного кресла, китайская напольная ваза, полная увядших роз… Смерть прореживает уходящее поколение, словно безжалостный селекционер Бербанк свои цветочные грядки. Большинство друзей и единомышленников, которых вообще-то было немного, она уже похоронила. Незабвенный Петечка говорил: такова расплата за долголетие. Одни ушли на небо во сне, не испытав предсмертного ужаса, как звезды балета Катя Максимова и Плисецкая, другие, истерзанные хроническими недугами, мучились бесконечно долго, уже мало радуясь этой страдательной бесконечности. Хворостовский, напротив, умирая, кричал: «Почему я?! Почему я?!» Молодой. Не знал, что для любой конструкции важен баланс. Смерть уравнивает не только шансы, но и подарки судьбы. Подошла её очередь. Осознание конца настало как-то вдруг, но очень вовремя. И Кира смирилась.

Прошли ещё сутки, пока явилась Архиповна, увидела пылающие щёки хозяйки, прилипшие ко лбу потные волосы, затряслась, всплеснула руками и вызвала знакомого врача. Он долго тыкал в жирную спину знаменитости холодный кругляшок фонендоскопа.

– Двусторонняя пневмония, моя дорогая. Профессиональная эмфизема осложняет картину. Вынужден вас госпитализировать.

– Не поеду, – хрипло возразила больная.

– Вы жить хотите? – строго спросил кремлёвский эскулап.

Голова на подушке качнулась со стороны на сторону.

– Нет.

Врач удивился или только сделал вид. Знал, что психика обречённых не так однозначна, как принято думать, не все цепляются за жизнь. Но есть врачебная этика.

– Ну, это вы напрасно. Сейчас мы вас заберём и начнём лечить…

Звягина бесцеремонно перебила:

– Медицина не может сделать меня счастливой, а остальное не имеет смысла. Зачем продлевать страдания?

– Страдания – тоже жизнь.

– Значит, вы не страдали. Лучшее я вычерпала до дна. И всё, что будет, уже было, слыхали? Устала смертельно, хочу покоя. Дайте мне обезболивающие и возможность умереть в своей постели.

Она подписала отказ от госпитализации и грузно откинулась на спину. Врач уехал с явным облегчением, пообещав прислать сиделку, умеющую безупречно колоть в вену.

Весь следующий день Кира лежала, не имея охоты, а скорее сил, чтобы встать, испытывая безграничную слабость и страстное желание тишины. Мешали мысли, они скакали, как блохи, и даже кусались. Что-то распирало воспалённую душу, рвалось наружу. Да было ли всё так хорошо, чтобы заламывать руки вослед уходящему? Хорошо или плохо – не важно, главное, что было. А ведь могло и не снизойти. Она прожила трудную жизнь. Работа, работа, работа, мужчины, чтобы удовлетворить неудовлетворимую жажду счастья, когда засыпаешь без мыслей и просыпаешься в лёгких слезах радости. Случалось? Так редко, что честнее сказать – никогда. А вот жертвы были: сына оставила первому мужу при разводе, хоккеиста выгнала, юную контральто обманула… Да много чего ещё – воз и маленькая тележка. Поздно каяться, задним ходом в рай не въедешь. И вдруг последний аккорд – Игорь, лотерейный джек-пот. Даже, если мальчик не любил, она-то любила и любить продолжает. Как заставить его это понять? Новая идея пробила путь в смятённом сознании: завещание! Надо завтра же вызвать нотариуса.

Звягина воодушевилась, по укоренённой привычке детально продумала ситуацию и даже мысленно её проиграла, представляя, кто что скажет и чем всё закончится.

Итак. Банковские вклады и другие денежные средства, завещаю Фонду, обязав правление поставить мне приличный памятник, издать биографию. Живописный портрет, фотографии, афиши, музыкальные и видеозаписи – Музею музыки. С Алёной тоже всё проще простого – к ней вернётся шале, которое Сивоконь уступил мне при разводе. Подруга сочтёт решение справедливым, поэтому ни протеста для приличия, ни особого восторга не выразит.

Теперь главное. Последний и самый важный урок, который она обязана преподать Игорю. Он ничего не наследует, кроме моих подарков – драгоценных перстней, булавок для галстуков, мобильного телефона в золотом корпусе с бриллиантами и коллекции часов. Много лет я учила его двигаться к намеченной цели, не теряя ориентира. Но не все люди крепки от природы. С большими средствами и без контроля, мальчик может выпить лишнее, выкурить сигаретку, послать куда подальше нужного человечка, отказаться от концерта, забросить ежедневный тренинг. А лишённый лёгких денег, он встанет перед необходимостью работать в поте лица, как завещал Господь Адаму, и принимать решения самостоятельно. О золотой удочке я позаботилась – у него есть профессия и имя. В конце концов сообразит, что я поступила так для его же блага. В жизни можно рассчитывать только на себя, тогда не ошибёшься.

Пентхауз на Патриарших получит фальшивая племянница. Ах, какой пассаж! На козьей мордочке Вики восторг быстро сменится озабоченностью. Эта безмозглая шлюшка начнёт лихорадочно переваривать информацию и просчитывать выгоду: зачем ей нищий жених, в шоу-бизнесе ему быстро найдётся замена, ведь она теперь и сама богата, шикарную квартирку можно обменять на несколько небольших, сдавать внаём и жить припеваючи, не утруждаясь. В общем, любовница даст Игорю отставку. Это покажется ему ещё большим сюрпризом, чем лишение наследства, сгоряча он схватит сучку за горло, но тут со второго этажа спустится бритоголовый амбал, служившей мне верой и правдой, и встанет за спиной новой собственницы. Придётся ретироваться и настроиться на продолжение битвы за театральный Олимп.

Звягина утомилась думать последовательно, расслабилась и закрыла глаза, довольная собой. Если бы кто-то сказал, что ею движет банальное чувство мести, она бы не поверила.

Нотариус, вызванный Архиповной, приходил дважды, но больная не могла сосредоточиться. Она думала то так, то эдак, то опять так, пытаясь собрать в горсть разбитые жизнью полки, ловя за хвост ускользающую мысль. Легкомысленно махнула рукой: позже, ещё успеется.

Есть отказалась и даже любимый зелёный чай только прихлебнула.

– Может, ягод каких с рынка принесть? – не отставала сердобольная Архиповна.

– Не суетись. Настала пора платить по долгам. Сокрушаться не о чем – всё происходит по нашей воле. Вот жизни жаль, жизнь коротковата…

К вечеру заметалась в горячке. В моменты просветления остро чувствовала, как не хватает верного друга Петечки. Он бы пожалел, и дела привёл в должный порядок, и завещание составил. Если б знал, что я вспоминаю о нём с такой нежностью! Да, променяла бесценное на фаллос, но куда денешься? Здоровые чувствуют иначе.

Снова приходили врач, потом Алёна, секретарь Фонда, опять врач, медсестра установила капельницу – никто долго не задерживался. Уже за-полночь приехал Игорь. Ужаснулся бессвязному докладу домработницы, вихрем влетел в спальню к обожаемой жене.

– Господи, спаси!

Пристроился на краю широкой кровати. Нежно целовал горячий лоб, руки в коричневых старческих пятнах, пальцы в кольцах – каждый пальчик, каждое кольцо в отдельности … Та, которая звалась его женой, была совсем близко, и нити судьбы, соединявшие их столько лет, ещё держались.

– Любимая, скажи что-нибудь!

Кира не откликалась: слова лишились смысла, тем более не давали утешения, они просто шелестели, как газетная бумага. Человек вернулся – время не возвращается. Сначала ушли юность, мечты, потом здоровье. Когда есть будущее – всё нужно, всё важно, между тем в жизни, кроме любви, мало что значимо, а после жизни – тем более. То, что она делала, на что тратила себя безжалостно, вдруг стало ненужным. Этому блудливому мальчику тоже. Но ведь и он смертен. Было ли ей жаль его? Нет. Жаль себя – так мы устроены.

Звягина долго оставалась неподвижной, и Игорь задремал. Проснулся от того, что больная задышала тяжело, с клёкотом и хрипами, казалось, пытается что-то сказать.

– Воды дать? Родная, посмотри на меня! – отчаянно молил он, но ваятельница его судьбы глаз не открыла. К утру впала в забытье и больше не очнулась. Сознание покинуло её, отделив дух от плоти.

Игорь ещё долго стискивал остывающую руку покойной и рыдал в голос, по мнению Архиповны, слишком громко, по-театральному. Ещё бы, такое богатство свалилось, а сам-то ничтожество и крутит им ушлая девка, которая станет тут всем распоряжаться, а её, четверть века служившую Кире Анатольевне верой и правдой, уволит.

Наконец муж, утерев слёзы белоснежным платком (Кира приучила ежедневно менять платки и носки), отправился отдавать необходимые распоряжения. Первой явилась полиция, за нею похоронные агенты и санитары из морга. Щепетильная к своему телу, Звягина при жизни предпочитала врачей-мужчин, они менее любопытны и о некоторых женских ощущениях даже не догадываются. А тут два молодых бугая сунули покойницу в пластиковый мешок прямо в задравшейся ночной рубашке. Голый живот с редкой растительностью, похожий на перезрелую грушу, дряблые икры с синими венами вызывали неловкость. Окоченевшие руки-ноги, раскинутые в разные стороны, мешали застегнуть молнию.

Почтение, которое Игорь испытывал к живому образу, уходило, но не сразу. Он протянул санитару крупную купюру:

– Вы поаккуратнее… народная артистка всё-таки…

– Не переживайте, – успокоил санитар, запихивая деньги в карман несвежего халата и отвратительно осклабился. – Мёртвые не испытывают ни боли, ни стыда.

Тенор отвёл глаза, которые притягивала внутренность мешка, и сказал строго:

– Боли – может быть, а вот стыда… не уверен.

9

В зале прощания, которое устроило министерство культуры, народу набилось битком. Штатные и записные глашатаи произносили речи, как это бывает, когда уходят в иной мир знаменитости, сделавшие эпоху. Несли цветы, с разной степенью умения пряча любопытство за скорбной миной. Кто-то остался Звягиной обязан, кто-то сочувствовал, кто-то рад был лицезреть почившего врага.

Доброжелателей можно было пересчитать по пальцам. Умных ценят только умные. Дураки, которых в разы больше и которые, конечно же, дураками себя не считают, чувствуют смутно, а то и явно, что находятся на ступеньку ниже. Это требует реванша. Лучшей услады, чем мёртвый соперник, придумать трудно.

Вдовец держался строго и сдержано, понимая, что в его страдания никто не поверит, уже и шепоток слышался: «повезло молодому муженьку».

Он только плотнее сжимал губы. Его не заботили ни слова, ни зависть, ни неясная мимика Вики. За годы, прожитые рядом с Кирой, он научился анализировать. У неё было всё: деньги, положение, звания, слава, а продолжала вкалывать, как проклятая, крепко держа знамя первенства. И его учила тому же. Думала, всех зрит насквозь. Жаль, что не видит продолжения. А может, и хорошо. Правда нужна как потребность души, как инструмент, способный сделать жизнь лучше, в конце концов как горькое лекарство, но в качестве принципа правда вредна, а то и смертоносна.

Следующие полгода Туманов ничего не изменил в правилах жизни. Единственно, Виктория, уже не таясь, всюду его сопровождала, но пока помалкивала и новых требований не выставляла. На всякий случай. При очевидной молодости, жизненный опыт у неё имелся в достатке.

К нотариусу тоже поехали вместе. В небольшой комнатке собралось человек десять: представители Фонда и администрации театра, мелкий чиновник от культуры, какие-то провинциальные дамы, возможно дальняя родня. Все на что-то рассчитывали, ведь покойница слыла не бедной.

Законник всех поприветствовал, надел золочёные очёчки, открыл папку. Публика перестала кашлять. Выяснилось, что за время, отведенное на принятие наследства, завещание Звягиной не обнаружилось, сын, давно живший за границей, с матерью не общался и прав не заявил, иные прямые родственники отсутствовали, это означало, что всё движимое и недвижимое имущество наследует нынешний супруг покойной. Вика громко и победно заржала: наконец-то её мечта сбылась – любовник стал богат и свободен одновременно. Нотариус с осуждением посмотрел поверх стёкол на невоспитанную гостью и снова наступила тишина.

Внушительность суммы в валюте и ценных бумагах Игоря удивила, поскольку при жизни певицы интересоваться этим не имел нужды. Теперь он богат, как Крез, плюс статус ведущего солиста первого театра страны. И всего-то в сорок лет! По нынешним меркам – возраст молодости.

Когда-то Кира обронила: – Вначале был конец.

Повод забылся, а фраза запомнилась. Так что всё ещё впереди.

После подписания документов, наследник размашистым шагом направился к автомобильной стоянке, Вика, едва поспевая, семенила за ним. Болтала возбуждённо, безумолку:

– Такие вот пироги с котятами! Не зря столько лет трахал старуху. А ведь наверняка она нас подозревала и собиралась оставить с носом. Где же её знаменитые прогнозы и расчёты? Бедняга. Хотя сочувствия не испытываю, зависть – да, красиво жила, но зависть – двигатель прогресса. Шале надо продать. Как в ссылку таскались туда на свидания. Терпеть не могу подмосковных дач – комары, паучки. Когда мы занимались сексом в прошлый раз, какая-то мелкая пакость пробежала по голой ноге, словно по мебели. Должна понимать, что шуршит лапками по живому, не-ет, лезет! Бр-р. Купим виллу в Ницце или Сан-Тропе. Обожаю Францию. И свадьбу справим там. Не возражаешь?

Игорь остановился возле машины, внимательно посмотрел на любовницу. Сильно накрашенное хищное личико. Всё в сравнении. Уроки великой наставницы не пропали даром. Спросил без эмоций: – Всё сказала? Вика удивилась:

– А что?

– А то. Сегодня же соберёшь вещички. И чтоб духу твоего в моём доме не было.

10

Сивоконь не мог предвидеть, что покинет обитель радостей и печалей так внезапно, но при жизни нет-нет да и повторял: умру – спалите моё грешное тело, а прах рассыпьте по текучей воде, жил – и сплыл. И никаких памятников. Это только с точки зрения человека «память вечна», на самом деле наш след на земле крайне слаб и имеет математически ничтожную протяжённость.

Сивоконь был философ, по сравнению с которым все выглядели жалкими прагматиками, тщеславными недоумками. Алёна мужем гордилась: философия есть толкование смыслов, но её так и подмывало спросить, а какой смысл в смыслах, если люди, вместо того, чтобы кататься на лыжах или коньках, готовы за деньги, за славу или из мести, а ещё хуже из политических соображений убивать себе подобных? На большее она не покушалась, а вот Звягиной рассуждения Петечки о жизни после смерти категорически не нравились.

Каждый верит в то, что ему удобно. Как и большинство артистов, чья профессия состоит из переживаний и стрессов, Кира была суеверна, поэтому не хотела заранее прописывать, во что обрядить, каким образом и где похоронить. Опасалась: вот оформит распоряжение, значит цель обозначена, заслонов больше нет, сразу страшное и произойдёт. А ведь знала, что всё свершается незнамо где, незнамо когда и уж точно не зависит от наличия или отсутствия завещания. Листок гербовой бумаги имеет значение только для тех, кто ещё остаётся жить, а потому вынужден исполнять прыжки и ужимки фортуны.

Звягину погребли на главном кладбище столицы, однако не в самой престижной части – вдоль главной аллеи, где нашли последний приют личности её уровня – Вишневская, Образцова, Уланова, а на задворках. Когда-то тут были гранитные мастерские, потом мемориальный погост расширили, в дальнем тылу начали хоронить генералитет и академиков, их быстро потеснили актёры, журналисты, писатели, деятели искусства. Знаменитые, обласканные судьбой и властью, молодые и старые. Претендующие на бессмертие лежат густо, рядком.

Наследники имён и состояний состязаются изваяниями в меру вкуса и щедрости. Это только подтверждает сентенцию, что памятники нужны живым, а не мёртвым. Никому не хочется думать, что гранит и бронза так же преходящи, как жизнь человека, а память и того короче. Достаточно посмотреть на редкие надгробия старше полутора сотни лет (всего-то!). И кто их навещает? А ведь потомки есть. Спасибо большевикам за прививку родового беспамятства.

Недавно въедливые корреспонденты телевидения опрашивали молодёжь на московских улицах: – Знаете ли, что фамилия Ленина прежде была Медведев? – Что-то слышали. – А почему поменял? – Скорее всего, в честь города Ленинград, в котором родился. Смешно. Или плохо, что не знают своей истории? Но разве это история? Зачем молодым барахло нашего прошлого? Каждое поколение плодит собственные мифы.

Совсем юная парочка из таких же неучей, держась за руки, пробиралась мимо замысловатых надгробий, с любопытством неофитов вчитываясь в надписи. Одна малоизвестная поэтесса, чтобы слиться с законными обитателями некрополя, притулила своё изображение рядом с барельефом знаменитого супруга и закрепила вторжение четверостишьем. Парень прочёл вслух: Закончен жизни сладкий труд.//Мой прах у твоего порога,//Лежит, моля немого Бога —//Пусть вечное свиданье нам дадут.

Девица хихикнула:

– И ты поставишь мне пистон, //Хоть это будет только сон.

– Ну, ты, бляха-муха, прям Пушкин, – прогоготал спутник, и добавил, хлюпнув покрасневшим носом: – Только сомневаюсь, чтобы эта тётя в бога верила.

– А ты веришь?

– Наверно. Теперь, вроде, все верят. А раньше, кто в церковь ходил, говорят, расстреливали.

– При царе, что ли?

– Да нет, блин. Может, при немцах…

Было холодно, шёл первый колючий снежок. Алёна Сивоконь, которая тоже бродила по кладбищу, в пол-уха слушала эту ахинею, сдобренную легальной матерщинкой. Вернувшись из Словении, где долго работала тренером в спортивной школе, она с трудом отыскала среди этого архитектурного пиршества могилу подруги. Куцый холмик, укрытый драной плёнкой, равнодушно принял многострадальные останки. Какой там памятник? Ни цветочка, ни росточка. Ржавая металлическая табличка с фамилией и датой, намалёванной пожухлыми от времени белилами.

Десять лет прошло, сообразила спортсменка и даже вздрогнула, то ли от холода, то ли от возмущения. Тенор – вот свинья! Говорят, шале он продал. Ах, Кира, Кира, умом славилась, а проходимцу поверила. Теперь лежит одна-одинёшенька, снежком припорошенная, забытая всеми.

Алёна постояла, подумала ещё. Среди множества свидетельств бренности земной жизни приходят правильные мысли. Между нею и подругой была приличная разница – теперь сравнялись. Стремительно летящее время начало притормаживать, закругляться, суставы болят, лицо сделалось как печёное яблоко, пора завязывать, тем более обеспечена, проживи хоть сто лет. Это в молодости хватаешь, подсчитываешь, откладываешь на будущее. Будущее настало, а дальше что? Ничего. Даже эха нет. Кому нажитое достанется? Жадность в старости – чувство бессмысленное. Надо продать пару Сивки-Буркиных икон из перегородчатой эмали и поставить Кире красивый мраморный крест. Точно.

Лыжница покидала кладбище в хорошем настроении.

Памяти

известной оперной певицы

Ирины Архиповой

посвящается…

Дурной пример

1

Неприятность, которая положила начало перемене судьбы, случилась с Катей Пичугиной чудесным солнечным утром, не предвещавшим ничего худого. Летний отдых с мужем на берегу Чёрного моря пошёл на пользу семейным отношениям. Они поскрипывали с самого начала, а в последнее время и вовсе держались на честном слове. Но вот ведь выправились! То ли обоюдная брезгливость к курортным романам, вершившимся на глазах бесстыдно и в изобилии, то ли, напротив, новые знакомства с положительными парами сыграли свою роль. Из чего плетутся тонкие материи чувств, сразу не понять, да и, подумав, объяснить трудно, а может, и не надо.

Отношения улучшились, в общем, без особых усилий, а индульгенция – всего-то сломанная в двух местах нога. Правда, со смещением и отломками, но это уже на совести того, кому судьба одолжила орудие возмездия, а он по оплошности перестарался, поругался утром с женой, вышел на работу в плохом настроении и совершил ДТП.

После операции Катю, закованную в гипс от стопы до бедра, с изматывающей от наркоза рвотой, оставили в больнице. Это никаким образом не укладывалось в реальные планы: санаторные путёвки закончились, отпуск тоже, обратные билеты в кармане. Выходит, завтра утром Вова улетит домой один.

Прежде он никогда жену не покидал, словно боялся, что без пригляда она вдруг да и взбрыкнёт. Глупо проморгать женщину, полученную в собственность после шести лет упорных ухаживаний. Он любил её ещё со школы в провинциальной Калуге, потом учился в Кораблестроительном институте в Ленинграде и звонил оттуда каждый вечер, часто приезжал, дарил цветы и конфеты, предлагал руку и сердце. Катюша с ответом тянула и прилежно посещала класс хорового пения в областном музучилище.

При встречах старалась избегать объятий, а уж представить себя рядом с голым Володей просто не могла, всё переживала свою несостоявшуюся мечту, которая воплощалась в высоком блондине с приятным, слегка мятым лицом – артисте местного драмтеатра. Встретились после спектакля пару раз, поцеловались, Катя уже было совсем размякла и потеряла лёгкую голову, как вдруг услышала:

– Я не могу тебя взять, это неправильно. У меня двое детей и две жены, одна бывшая, ты же не хочешь быть третьей? Да и какая из тебя подруга жизни – молоденькая, носочки беленькие, наверняка даже котлеты жарить не умеешь, а претенденток на постель у меня большой выбор. Так что гуляй, ищи себе нормального мужа.

Кате захотелось умереть или хотя бы свернуться клубочком тут же, на парковой скамейке, и закусить губы до крови, чтобы болью физической притупить боль неопределяемую, но настолько острую, что трудно дышать. Однако приближалось время урока сольфеджио, и она бросилась бегом к остановке автобуса, чтобы не опоздать.

Дома сказала матери, что с актёром рассталась.

– И слава богу! Не реви. Это в пьесах герои, а в жизни героев нет, все обыкновенные. И ты обыкновенная, и я, и папа, и муж у тебя будет обыкновенный, а не дон-жуан какой-нибудь.

Катенька высоким о себе мнением и тщеславием не страдала, но слова почему-то неприятно задели. Вспомнилось, что классе в пятом, начитавшись Дюма, вообразила себя герцогиней де Шеврез. Или Шевриз? Одноклассники, которые на переменках активнее других дёргали её за косички, согласились стать Атосом и Арамисом. Ночами Катя вертелась в кровати, мысленно разыгрывая романтические сцены любви, погони и чудесного спасения. Дальше воображения дело не сдвинулось, однако она точно, если не думала, то ощущала, что не такая, как все, во всяком случае, мир существовал для неё, а не она для мира. Но то было давно. Хотя времени минуло немного. Как в популярной песенке из фильма: Это было неда-а-вно, это было давно. Точнее не скажешь.

Годы шли, никто из нормальных замуж Катю не звал. Мать привыкла, что дочь живёт дома, есть хотя бы с кем поговорить, супруг – тот давно предпочитал общаться с приятелями по домино и пиву, над советами жены смеялся и обрывал на полуслове, а Катерине деваться некуда, материнские наставления слушает, хотя, похоже, вполуха, оттого, случается, следует чужим примерам, так если бы хорошим, а то часто дурным. Компанию непонятно с кем водит, по киношкам, по концертам гуртом шляются, говорят, изучают искусство, а сами, небось, обжимаются в подъезде. Молодёжь, что с неё взять.

Однажды на вечеринке какой-то парень крепко прихватил Катю пониже талии, она отвесила ему пощёчину и услышала презрительное:

– Старая дева, а туда же, кочевряжится!

Негативный образ передержанной невесты, в ХХI веке вызывающий лишь улыбку и смутные воспоминания о срамных ритуалах, длительное время серьёзно угнетал сознание русских женщин. Катя вздрогнула и на следующий день сообщила Володе долгожданное согласие посетить ЗАГС, но фамилию девичью оставила в память о той жизни, которую менять не хотела, а пришлось, надо же быть, как люди. Выходит, права мама, сказочное яичко оказалось не золотое, а простое.

Поначалу в тесных объятиях ей было больно, стыдно и немножечко противно, но постепенно всё улеглось. Счастливый супруг увез добычу в город на Неве, окружил домашним уютом, собственными друзьями и привычками. Катя не сопротивлялась и протеста не выражала, терпеливо взирая в постели на мужчину, косившего к носу в моменты наивысшего наслаждения. Это в сериалах обязателен хэппи-энд, а в жизни – как повезёт. Казалось, бастион возведён по всем правилам фортификационного искусства, но жизнь за его стенами протекала неровно: молодая женщина хворала непонятными болезнями, впадала то в депрессию, то в чрезмерную активность, таскала мужа по театрам, музеям и выставкам, прилежно служила в департаменте культуры, дома проявляла сговорчивость, заботу, даже нежность, а вот забеременеть не удосужилась, что-то в её организме сопротивлялось.

Вова парень неглупый, понимал, что получил. Что хотел, то и получил. В общем ситуация требовала контроля. Но работа – это святое, работой, как и хорошей зарплатой, ведущий инженер Северной судоверфи Владимир Кузнецов дорожил. Так его жена оказалась одна в курортном посёлке Хоста, где знакомых – районная библиотекарша, с которой Катя подружилась, насколько это возможно за три недели.

На самом деле то была и не дружба вовсе, а невнятное сочувствие некрасивой, странноватой девице туманного возраста, с гнилыми передними зубами. Бюджетного жалованья Ольге Прошкиной, работнику культурного фронта районного уровня, хватало только на скромную еду и счета по коммуналке. Позволить себе входящие в практику штифтовые протезы, которые ставили единственные в эпоху советов частники-протезисты, не могла, а целиковые пластмассовые челюсти не хотела, поэтому прикрывала редкую улыбку платочком, словно маркиза Помпадур, если такое сравнение уместно для данного случая.

Однако профессионалом Прошкина была хорошим, в читателях разбиралась сходу. Поглядев в заполненную библиотечную карточку, воскликнула:

– В Северной Венеции живёте, счастливая! И муж у вас – видела – красивый.

Катя поморщилась и зачем-то стала рассказывать, что город-музей она так и не полюбила. Музеем можно восхищаться, но жить в нём странно, по крайней мере неуютно. Души согреть негде в переносном и прямом смысле: с Невы без отдыха дует сырой ветер, пронизывающий до костей, небо хмурое и даже летом мёрзнут ноги. А душа субстанция домашняя, в стылых публичных апартаментах жить не приспособлена. Возможно, чтобы не испытывать комплексов, в музее надо родиться, но она появилась на свет в тихой Калуге и тянется к небольшим русским городам с тёплым, открытым характером, воспитанным древней историей.

Этих сведений библиотекарше оказалось более чем достаточно. Она не объясняла, почему даёт читать ту или иную книгу, но всегда попадала в точку. Катя, закрыв последнюю страницу очередного романа, испытывала щемящую тоску по странам, в которых не привелось побывать, и чувствам, которые не довелось изведать. Следовала уставу сначала маминому, потом мужниному, довольствуясь тем, что имеет, и как-то не очень стремясь владеть чем-то ещё. А тут вдруг задумалась, что навязанные ей правила – лишь иллюзия полноценной жизни, оказывается, жизнь способна не просто размеренно двигаться от начала к концу, но доставлять удовольствие. И ещё, может быть, главное: привычка к мужу есть только привычка, на самом деле никакой любви нет. И как же теперь?

Представить свою жизнь без Володи она уже не могла. Всё завязано, сшито, склеено, всё устроено и размерено, у неё своё место в гнезде, а другого и нет, начать сызнова не хватит ни ресурсов, ни храбрости, решительностью она вообще никогда не отличалась. В конце концов, земной путь ничтожно мал и предопределён, мы лишь игрушки в руках неясных сил, которые среди прочего сотворили нас, чтобы было чем заняться в бесконечности времени. Любви мужа хватит на двоих, иные и этим похвастаться не могут. К тому же хорошо, когда любят тебя, а не безответно любишь ты, это Катя знала по собственному опыту, так что смиренно ожидала возвращения к ленинградскому быту, но ненароком оказалась в Хостинской больнице № 3. Отделение травматологии располагалось на последнем, третьем этаже, что при отсутствии лифта особенно удобно для пациентов с переломами ног. Здание выходило тыльной стороной на реку Хосту, давшую название посёлку, ныне включённому в состав Большого Сочи. Река горная, вытекала из Самшитовой рощи и, хотя в сухое время года сильно мелела, на узких перекатах вела себя бурно. Этот постоянный природный гул хорошо успокаивал больных. Освоив костыли, Катя часто по ночам стояла у окна, прислушиваясь к шуму воды и с удивлением отмечая, что ни скуки, ни позывов вернуться домой не испытывает, скорее интерес к своему новому положению.

Её соседками по палате были две женщины – молодая, яркая кумычка Асият, адвокат из Дагестана, и пожилая толстая Зоя Николаевна, кастелянша санатория «Волна», местная жительница. У первой перелом хирургической шейки плеча, вторую привезли с острым приступом холецистита и за неимением мест в «терапии», всегда забитой стариками с неясным диагнозом, положили в «травму».

Женщины, такие разные ментально, быстро нашли общий язык. Больничная койка ближе к Богу, чем домашний матрац, ничем не занятый день тянется медленно, телевизор для районной больнички и сегодня непозволительная роскошь, а Интернет и смартфоны тогда ещё не изобрели. Пациентов, отрезанных от мира, ослабленных переживаниями, словно братьев по несчастью тянет на откровения. Боль, страх перед неуправляемостью беды что-то сдвигают в сознании, и, возможно, впервые приходит мысль, что жизнь конечна, а рухнувшие планы лишь подчёркивают случайность сущего. Сходство ощущений сближает.

Асият сообщила, что родилась и живёт в Дербенте, самом древнем городе России с историей в пять тысяч лет. Училась в Москве, обожает русскую классику, замужем за даргинцем, Гамид – сварщик, приехал в Сочи накопить денег на новую квартиру, специальность дефицитная, платят, как трём инженерам.

Автобиография Кати уложилась в несколько фраз, она и сама удивилась – жила или нет? Десять лет с Володей, а вспомнить нечего, только неудобства совместного быта. Она привыкла всё делать размерено, с чувством, толком, расстановкой, а он всегда спешит, ест на ходу, поезду предпочитает самолёт и над нею смеётся, мол, в прошлом веке застряла, теперь время бежит быстро, надо соответствовать. Чему и зачем? Вот её машина сбила, но осталась жива, а если бы погибла, ничего бы не изменилось. И теперь ничего не изменится. Стоит ли расшибать лоб, пытаясь докопаться до глубинной сути, разложить чудо на винтики и колёсики? Жизнь не детская игрушка, она намеренно задумана как тайна, не подлежащая разгадке, а если кому-то, шибко умному, это удастся, мир рухнет. Выходит, всё у неё нормально.

Самой словоохотливой оказалась Зоя Николаевна, которая обстоятельно описала многочисленных членов семьи, соседей и знакомых, покойного мужа-аварца.

– Хороший был человек. Рано умер, мне только пятьдесят стукнуло. Гинекологша говорит: у вас повышенный гормональный фон, вам нужен мужчина. А кому он не нужен, да где его взять?

И конечно, рассказала о своей болезни и фальшивом народном целителе, который обещал вылечить от камней в желчном пузыре, но купленные у него травы вызвали жуткое обострение, а деньги, и не малые, так и пропали.

Катя всплеснула руками: – Надо вернуть! В суд идите, жалко же! Кастелянша грустно улыбнулась.

– Ах, девочка, я дожила до такого возраста, когда кроме жизни ничего не жалко. Гораздо печальнее, что большой живот и короткие руки не позволяют подмыться и вытереть между ног. Дома помогает внучка. А здесь?

– Я помогу.

– Ну, что ты, детка. Да тут и ванны нет, придётся из бутылочки лить. Ах, Господи, старость – это так неудобно! – сокрушалась Зоя Николаевна.

К ней каждый день приходили родственники и сослуживцы с полными авоськами, несли арбузы, фрукты, осетинские пироги. Есть эти дары больная не могла и усиленно угощала соседок. Катя не отказывалась, а кумычка принимала самую малость: то ли аппетита нет, то ли талию берегла.

Асият навещали муж и сыновья: близнецы-первоклашки и два парня, похоже погодки. Дети вскоре уходили к реке, а муж сидел долго. Высокий и худой или, скорее, изящный, джинсовые брючки в облип-ку, куцая курточка. Восточное лицо с жёсткими короткими усами, носатое и не очень уже молодое, но, в общем, приятное, на голове – серая шапочка сванка. Говорили супруги часами, вполголоса, на своём языке. Он явно выглядел огорчённым, сочувственно трогал жену за руку, но она почему-то оставалась напряжена: то хмурилась, то тихо смеялась до слёз, и эта сверкающая влага делала её чёрные глаза совсем неотразимыми.

К Кате никто не приходил.

В девять часов вечера в палатах гасили свет. Распахнутые окна заполняло ночное небо с далёкими звёздами и узким игрушечным месяцем. Мироздание обретало непривычную глубину и нежность, бездна ласково стелилась у ног, сокровенное просилось наружу. Какие тайны у женщин? У женщин тайны – мужчины.

– Я мужа не люблю, – однажды выдала Катя залежалый секрет, который с готовностью отвалился, как засохшая болячка.

– Зачем шла за него? – строго спросила Асият.

– Боялась одна остаться, и сейчас боюсь. С родителями невозможно, у подруг свои семьи, дети, им некогда и неинтересно со мной. Мужчины ищут спутниц помоложе и нестрогих правил. Кому я нужна? Обыкновенная, ничем не выдающаяся.

– Надо избавиться от комплекса, что твой Володя незаменимый специалист, а ты никакая. Это он – простой инженер, женатый на замечательной певице.

Катя махнула невидимой в темноте рукой.

– А, хористка, и то в прошлом! Сейчас, как все чиновники, занимаюсь чем-то надуманным, никому не нужным. Ничего после меня не останется. Вот если бы мне талант Малибран …

– И что? Пройдёт двести лет и о Малибран забудут.

– А про Чайковского?

– Ещё тысячу прибавь – и про него тоже.

– Тогда я вообще ничего не понимаю. – И не старайся. Просто живи.

– Жаль родить не случилось, может, в ребёнке я нашла бы себя.

– Дети рождаются не для нас. Дети рождаются для будущего, в котором наше место с краю. И не надо отравлять им жизнь, надо уважать свободу воли. Человек вправе принимать решения, которые нужны именно ему, а не маме с папой. Можешь мне верить, у меня четверо. Асият помолчала и нехотя добавила:

– В перспективе – без отца: мы с Гамидом разводимся. – Как?! – ахнула Зоя Николаевна.

– А вот так. – Кумычка нервно засмеялась. – Влюбился мой благоверный в русскую девушку. Мне тридцать пять, ему сорок, а ей девятнадцать. Большая, мягкая и рыжая. Уже беременна.

Катя удивилась проворству сварщика, такого скромняги с виду, а кастелянша возмутилась:

– Ну, зараза! Да он тебе в подмётки не годится: простой работяга, а у самой образование высшее. Никуда он не денется.

– Вокруг меня всегда было много мужчин, умных, видных, даже богатых, один – вообще криминальный авторитет, суперсексуальный. А я выбрала этого. – Асият хотела пожать тонкими плечами, но лишь повернула голову – мешал гипс. – Любовь!

Пожилая соседка мечтательно повторила:

– Любовь… – И тут же спохватилась: – Сукин сын он, как все мужики! Правда, мой был порядочный, но, может, я чего-то не знаю?

– Гамид хороший, чуткий, заботливый! – громко воскликнула кумычка звенящим в ночной тишине голосом. – Быть вместе по любви – да, по любви – это прекрасно! А так – зачем удерживать, мучиться? Мы живём сегодня, и жизнь только одна, другой не будет. Не хочу выглядеть несчастной, мятой, жалкой. Вернусь с детьми на родину. Прежней уже не стану никогда – во мне не только рука сломалась, но надо беречь силы и сохранять форму.

– Правильно, – заявила Зоя Николаевна. – Ещё лучше замуж выйдешь. Красавица, опять же – профессия денежная.

– Да. Дорого бы заплатила, чтобы вернуть Гамида, но… Любовь нельзя купить. А то, что покупается, эрзац любви.

– Эрзац, – выпятив губы, недоверчиво повторила кастелянша незнакомое слово и покачала головой.

Катя долго не могла уснуть, мешали мысли. Да правда ли, что она не любит Володю? Может, это и есть любовь? Нет, наверное, любовь всё-таки что-то другое, сверхъестественное, необъяснимое, хотя возможно, так подсказывает литературное воспитание. А если бы муж её бросил, как Гамид, получилось бы снова себя обрести? Вряд ли. Перемены не для таких, как она, перемены для сильных.

2

Неожиданно в часы посещений в больничной палате появилась библиотекарша Прошкина. Выложила на тумбочку сникерс, тульский пряник и пояснила: лишь вчера случайно узнала, что бывшая отдыхающая попала в больницу. Чем помочь?

Катя растерялась. Мало того, что малознакомая женщина озабочена её положением, так ещё потратилась на гостинцы. Небось, себе таких сладостей не позволяет. Больная достала маленький кипятильник, который всегда брала в дорогу, пакетики Lipton, и они вдвоём с библиотекаршей выпили чаю, пахнущего бергамотом, и съели пряник. Но этим дело не кончилось. Ольга стала приходить после работы почти каждый день, сообщала новости, рассказывала случаи из своей жизни и всегда что-нибудь приносила – ветку винограда, пару яблок, персик, наверняка причиняя непоправимый ущерб своему бюджету. Ситуация Катю беспокоила, но не выгонять же посетительницу. Единственно, чем можно отблагодарить – внимательно слушать. Они уходили в небольшой коридорный дивертикул, громко именуемый холлом, и сидели там до вечера.

Оказалось, мир Ольги богаче, чем можно было предположить. Окончила библиотечный техникум, заочно, работая посудомойкой в летней столовой, самостоятельно выучила французский язык, и хотя говорить на нём не могла, читала в подлиннике Рембо, Вийона, обожаемых «Отверженных» Гюго. Под влиянием «Хаджи Мурата» изучила историю Кавказа и во время отпуска подрабатывала гидом – всё лишний рубль, да и что делать одинокой женщине целый месяц? Книги она успевала глотать на работе: читателей мало, особенно зимой. Число посещений по давней традиции полагалось увеличивать вдвое, чтобы заведующая имела основание выписывать работникам премии, пусть небольшие.

Коллеги Ольгу не любили, но терпели, как терпят обиженных Богом, старались не делать замечаний, чтобы не нарваться на снисходительный взгляд. А как прикажете смотреть на людей, природой и судьбой не обделённых, но вынужденных приспосабливаться к тому, что противоречит их собственным нравственным воззрениям? Или, наоборот, не противоречит. Оля была бескомпромиссна и говорила то, что думает, это всегда неудобно.

Ещё она презирала мужчин. Больше даже не тех, кто кисло кривился, а кто пугливо отводил взгляд, словно виноватый в её уродстве. Да какая же она уродка? Одеть прилично, постричь по моде, глаза тушью подвести, а главное, зубы вставить. Будет не хуже других, а некоторых и получше.

Встречались парни, которые узнав, что девица живёт одна в высотке у рынка, были не прочь жениться на квартирке-то. Но у Ольги нюх, как у спаниеля, чужие намерения понимала с полувзгляда, с полуслова. Потому, наверное, и потянулась сердцем к заезжей курортнице из Ленинграда, которая выглядела искренней. Да не просто потянулась, а полюбила.

За что? Ничего особенного Катя для неё не сделала. Ну, за книжками ходила часто, общалась, как с равной, в некрасивое лицо смотрела без смущения, иногда, покупая себе мороженое, и ей заносила вафельный стаканчик. Тщетно искать объяснений. Давно стало общим местом, что узреть, откуда пришла любовь так же трудно, как легко объяснить нелюбовь.

Прошёл месяц. Первой из больницы выписали Асият. С рукой на перевязи она спустилась вниз, где её ждали дети и Гамид. Высокий, ломкий, как кузнечик, в своей потёртой сванке, он бросился навстречу жене, горячо и громко тараторя, размахивая руками. Мальчики отошли в сторонку, чтобы не мешать родителям.

– Интересно, в чём он хочет её убедить? – поинтересовалась Катя, вместе с Зоей Николаевной наблюдая сцену из открытого окна.

– А я тебе сейчас переведу, мой муж тоже объяснялся с односельчанами по– кумыкски, это самый простой и распространённый язык в Дагестане. Так, так. Потаскун говорит, что любовь сильнее его. «Я тебя тоже люблю, но как мне разорваться надвое? Пойми и не держи зла, не проклинай, умоляю». Хорош гусь! Сына просит ему оставить, хоть одного, старшего, сыну нужен мужчина.

Неожиданно Асият показала Гамиду фигу и ответила по-русски:

– Кукишь тебе! Мужчину я детям обеспечу, не волнуйся.

Сварщик, не ожидавший от жены такой грубости, закрыл лицо руками. Она смутилась и добавила:

– А ты сам у них спроси: захотят жить с тобой – бери хоть всех!

Гамид совсем растерялся, засуетился, потоптался на месте и неуверенно пошёл к ребятам, сидевшим кучкой на корточках у самой реки. Вернулся скоро, с видом побитой собаки.

На лице Асият не было злорадства, одна только жалость. Она окликнула детей, повернула на грунтовую дорогу и пошла за своими сыновьями, твёрдо ступая по камням стройными ногами в модных туфлях на высоких каблуках.

Мужчина, заслонившись рукой от жаркого полуденного солнца, смотрел им вслед до поворота. Никто не оглянулся.

Катя отошла от окна, легла на кровать, закрыла глаза и прислушалась в своему сердцу: оно болело впервые в жизни.

3

Скоро настала и её очередь покинуть медицинское пристанище. На костылях больная уже стояла прочно, но гипс снимать оказалось рано, добираться в таком виде домой трудно, а денег на гостиницу и обеды в столовой не напасёшься. Придётся Володе, о котором она в последнее время совсем перестала вспоминать, приехать за нею.

– Должны же на верфи войти в положение? – делилась она соображениями с Ольгой.

– Не бери в голову! – воскликнула библиотекарша (они уже давно перешли на «ты»), поживёшь у меня сколько надо. Квартира отдельная, со всеми удобствами, первый этаж, осень у нас красивая, солнечная, долечишься, потом отчалишь восвояси.

Неожиданно для себя Катя согласилась сразу и попросила подругу позвонить мужу, та с радостью помчалась на переговорную. Слышно, как всегда, было плохо, Володя кричал в трубку:

– Кто? Библиотекарь?! Что случилось? Ничего? Как у жены дела? Скоро снимут гипс?

– Скоро. Но после больницы она у меня поживёт, ходит ещё плохо, ванны назначили, мацестинские, у нас же в Хосте своя природная мацеста, кости замечательно лечит. Тут тепло, воздух морской, такая благодать – скорей поправится.

– Ладно, я переведу деньги на жизнь и на билет, – пообещал супруг, расстроенный продлением разлуки.

Светлая Олина комнатка, обставленная скудно, блистала избыточным порядком и чистотой. В ней явно обитал дух одиночества. Катя ковыляла вдоль стен, украшенных копиями картин французских художников и снимками Сочи, по бедности наклеенными липкой лентой прямо на обои.

– Ты говорила, что жила с мамой, – сказала гостья.

– Да. Она умерла позапрошлым летом.

– Здесь нет ни одной её фотографии.

– Я её не любила.

– Правда? – оживилась Катя. – А я уже думала, что единственная такая уродка.

– Это что, – сказала подруга, – я и Бога не люблю.

Вопрошавшая оторопела: не верить – это понятно, но не любить? Как-то уж очень круто.

– За что?

– Придумал нас, позабыв объяснить – зачем.

– А… Тоже верно, – согласилась Катя.

Женщины дружно, немного грустно улыбнулись, уже привычно узнавая своё тождество. Оно очень облегчало им совместное существование. Что хорошо было одной, то устраивало другую. Ложились спать и просыпались рано, завтракали легко, ужинали плотно, любили котлеты и тушёные овощи, компот из яблок и абрикосовое варенье. Ольга покупала продукты, убиралась и мыла посуду, Катя готовила, сидя на табуретке. Сначала библиотекарша не соглашалась брать деньги, которые прислал Володя, но потом махнула рукой – какие варианты?

Прошёл сентябрь, потом октябрь, гипс давно сняли, больничный закрыли, Катя почти не хромала – мацеста и вправду помогла, но об отъезде, к удовольствию подруги, не заикалась. Время от времени, теперь уже сама, звонила домой. Муж всякий раз допрашивал:

– Когда возвращаешься? Плохо себя чувствуешь? Не сможешь ездить на работу? Так тебя, наверно, давно уволили. Если хочешь, наймём домработницу.

– Дорого. Лучше я ещё немного тут побуду. Тепло, солнце, а у вас снег уже. Ты как-нибудь сам. Стирать не забывай, а то к моему приезду гора грязного белья накопится.

– Ладно. Поправляйся скорее. Соскучился. Не любовницу же заводить, – пошутил он однажды и как-то нервно добавил: – Может, у тебя там кто-то есть?

– Ты что?! – возмутилась Катя. – Дурак. Я тебя люблю.

Постаралась сказать убедительно, будто слова что-то значат. Знала, что не значат, но так спокойнее.

Покоем она дорожила более всего. Дома его не хватало, а тут – весь день, пока хозяйка на работе, Катя была предоставлена самой себе. Бродила вдоль реки по набережной, по зелёным улицам, мимо центра детского культурного досуга, заглядывала в окна новой красивой музыкальной школы. Подолгу сидела на пляже, подставив лицо нежаркому солнцу, дыша морскими брызгами и непривычными, такими сладкими осенними запахами. Думала о чём-нибудь необязательном и приятном и никуда не спешила. Неужели это чудо скоро закончится?

Катя представила длинный казённый коридор районного департамента культуры, с дежурной зелёной дорожкой, со снующими из комнаты в комнату или в курилку молодыми людьми, балдеющими от безделья. Их бы посадить на трактор или на танк, но нет, загнуться с непривычки. Ещё меньше энтузиазма вызывали у неё картины знакомой ленинградской кухни, свистящего чайника и грязной сковородки в мойке. Дальше – спальня: заправленная под матрас сильно натянутая простыня, чтобы не комкалась во время любовных упражнений. Всё равно на ней оставались заломы и следы пота, а то и чего похуже, и приходилось стирать постельное бельё чуть не каждый день. Наверное, Гамид тоже еженощно любил Асият, интересно, как она там устроилась, собирается ли опять замуж? Она может.

Иногда дневные размышления перекочёвывали в ночную голову, порождая странные сюжеты. Как-то Катя сказала подруге:

– Мне сегодня сон приснился: лестница полутёмная, разруха, лифт не работает, кругом мусор, а в чью-то квартиру зашла – неожиданно чисто, бело, занавесочки, салфеточки. И старушка. И я тоже вроде старая. Мы обрадовались встрече, обнялись, но так горько, и стали сетовать, что ничего уже не успеем. А старушка вдруг говорит: «Ты, может, ещё сподобишься». Странный сон, правда?

– Ничего странного, нормальный, – пожала плечами библиотекарша, продолжая мыть посуду.

В будни после ужина подруги смотрели телевизионные новости, которые кое-как выдавал слепенький и глуховатый чёрнобелый телевизор «Рекорд». По выходным ходили в кино. Здание с колоннами и лепниной украшало угол двух центральных улиц – Платановой и 60-летия Октября. Билет стоил 30 копеек, а фильмы крутили всегда новые. Вот и в тот раз демонстрировалась «Безымянная звезда» – последняя лента Михаила Козакова, который в качестве режиссёра намного превосходил себя как актёра.

Полтора часа подруги, затаив дыхание, смотрели на экран, а выйдя из зала в тёмную южную ночь, располагающую к нежности и ласке, сели на скамейку, обнялись и заплакали.

Они чувствовали похоже. Все ждут от любви выгоды. Не обязательно материальной – спасения от одиночества, понимания, защиты, семейных радостей, продолжения рода. А сейчас им было явлено доказательство, что существует любовь бескорыстная, вневременная, словно свет далёкой звезды, нежная и хрупкая, как вздох, как первый снег, тающий от соприкосновения с действительностью. Только такая любовь способна примирить с абсурдом жизни. Но по той же причине её нельзя сохранить неизменной. Всё приходит и уходит, счастье мимолётно, а жизнь так же прекрасна, как безобразна, и хорошо, что хотя бы конечна.

Когда слёзы иссякли, библиотекарша прошептала:

– Если бы ты всегда была рядом… Не уезжай, оставайся здесь жить, прописку оформим. На работу устроишься, у нас музыкальные работники в дефиците. На тебя мужчины оглядываются, замуж по любви выйдешь, ребёночек родится, я нянчить буду… Оставайся… – Хорошо, я подумаю, – заверила Катя.

Она привыкла выполнять обещания, и впервые с тех пор, как спала на чужом диване, мысли не дали ей заснуть до утра. С предметами и чувствами, выпадающими из ряда вон, слишком много мороки и никогда не знаешь, чем всё обернётся. Предложение Ольги – далеко от реальности. Чтобы разрушить, умения не требуется, разрушать всегда легко и всегда плохо. Гладко во всём никогда ни у кого не бывает. К издержкам своей жизни она приспособилась, умела существовать в обстоятельствах, которые понимала. Знала наверняка, что произойдёт в понедельник, во вторник, что вечером скажет Володя, где они встретят Новый Год. По возвращении домой всё обратится к старому, привычному, а остаться здесь, значит начать совсем новую жизнь, незнакомую, неудобную, лишённую предсказуемости и привычного комфорта. Как эта жизнь сложится, можно только гадать. И какая цель? Ради чего ломать готовое? Вспомнился диагноз, озвученный Асият: «Во мне не только рука сломалась…» «А у меня нога, – подумала Катя. – При чём тут нога? Бред какой-то».

Утром, ничего не говоря Ольге, она купила билет до Ленинграда. Испытывая неясную печаль, долго бродила по посёлку, прощаясь с любимыми местами, пообедала в знакомом кафе и вспомнила: надо же позвонить Володе, сказать, какой вагон и когда встречать. Чуть не позабыла. Что с нею твориться?

Короткая дорога к почте шла через рынок, где Катя неожиданно почти столкнулась с мужем Асият, гружёный покупками, он сопровождал свою новую любовь. Так вот она какая: полная, розовощёкая, испытывающая восторг от жизни, прямо «Купчиха за чаем» Кустодиева из Русского музея. Неспешно продвигаясь между рядами, влюблённые время от времени смотрели друг на друга с такой всепоглощающей нежностью, что у Кати зазвенело в ушах. Словно в гипнозе следовала она за счастливой парой мимо овощей и фруктов семи цветов радуги, над которыми стоял духовитый аромат зелени и специй.

Армянин, торговец персиками, увидев грудастую молодую женщину с белыми ресницами, зацокал языком:

– Купи. Хороший, сладкий.

Пава взяла плод, понюхала, слегка помяла пухлыми пальцами, взвесила в руке и плавно положила назад, на вершину пирамиды. Выпятила нижнюю губку:

– Я спелый хочу.

И поплыла дальше. Армянин спохватился:

– Э, брать будешь? Дешевле отдам…

И потух.

– Завидуешь! – с гордостью произнёс даргинец и проследовал за любовницей к выходу.

Катя весь оставшийся путь до почты шла с задумчивым лицом. В переговорной заказала стандартный трёхминутный разговор и вошла в кабинку номер пять, приняв это за знак: пять – хорошее число.

Володя звонку обрадовался. – Ну, наконец-то! Билет взяла? – Взяла. На четверг. – Какой вагон?

– Седьмой. Но я не приеду. Я ухожу. Он не понял: – Куда?

Она помолчала – действительно, куда? – Никуда. От тебя ухожу. – Почему?!

– Не вечно же летом ужинать в шерстяных носках.

Взволнованный муж совсем сбился с толку. – В каких носках? – Шер-стя-ных. – Не понял.

– Жаль.

Катя повесила трубку, чтобы не продолжать бессмысленный разговор. Свернула на набережную, спустилась к воде и села прямо на камни. У самых ног слабая волна любовно облизывала гальку. Море никогда не числилось у неё в приоритетах, пока она его не понюхала, не попробовала на вкус, пока сердце не ощутило вечного движения неразгаданной стихии, уходящей за горизонт.

Сидела долго, без мыслей, закрыв глаза и подставив лицо свежему бризу. К ночи море, как обычно, совсем угомонилось, потемнело, подмигивая в свете луны топазовым глазом. Дышалось легко. Так легко не было давно, может быть никогда.

В погоне за ветром

Рассказ в рассказе

Если я имею дар пророчества и знаю все тайны,

и имею всякое познание и всю веру,

так что могу и горы переставлять,

а не имею любви, – то я ничто.

Апостол Павел «Послание к коринфянам».

Рано утром меня привычно разбудил шум стиральной машины. Стало быть, умытый пол в кухне влажно блестит, туалет благоухает, как цветочная клумба, а заварной чайник скоро дождётся кипятка. Всё это означает, что дочь приступила к своим обязанностям по уходу за престарелой матерью. Престарелая мать – это я.

Сейчас она войдёт в спальню, раскрасневшаяся от физических усилий, в длинных резиновых перчатках. Натирая яркой тряпкой полированные поверхности и не глядя на меня, отстранённо буркнет:

– Привет! Ты как?

Мамой Лена меня не называет, мне тоскливо, но нельзя же об этом просить. Ну, не называет, значит не получается. Живу духовным отшельником – забота есть, а тепла и близости нет. Иногда думаю, лучше бы не приходила совсем. Найму равнодушную сиделку с фальшивой улыбкой, и никто не будет случайно подвернувшимся словом обжигать до волдырей мой хрупкий внутренний мир. Но боюсь, моя девочка обидится. Надо сдерживаться, чтобы потом не жалеть, быть умнее. И терпеливее. Должна же долгая жизнь хоть чему-то научить? Отвечаю с улыбкой:

– Доброе утро, детка. Спасибо, нормально.

Прежде, когда я ещё достаточно бодро передвигалась и сама готовила себе диетический завтрак из гречневых хлопьев на воде, а потом ела по-быстрому, стараясь не звякать ложкой, форма утреннего приветствия выглядела жёстче:

– Уже ешь? – спрашивала девочка. – Ну и обжора.

У меня саркопения, потеря мышечной массы, болезнь, в основном сопровождающая старость. Чтобы сохранить вес, приходится трапезничать чаще. Не раз объясняла это дочери, но она слышит только себя.

Однажды я не выдержала: – Почему ты такая злая? – Если не будет злых, как узнать добрых? Логично.

С дочерью мне не повезло.

Когда всё позади, сетовать поздно, это ведь я Леночку вырастила. Характер всегда уходит в детство, поэтому оглядываюсь назад.

Студентка пединститута, вуза исключительно девчачьего, воспитанная в образцовой советской семье, на целомудренной классической литературе, где измену Анны Карениной выдавали лишь странно блестевшие глаза, я до замужества понятия не имела о деталях интимных отношений между мужчиной и женщиной и родила-то, можно сказать, случайно. По нравам середины прошлого века, тема зачатия считалась неприличной, а такое слово, как «презерватив», не произносилось вслух даже в аптеке. В кассе выбивался трехкопеечный чек, и фармацевт, всё понимая без слов, на краю прилавка, скрытно от глаз других посетителей, заворачивала в обрывок газеты невзрачный бумажный квадратик со штампом «Изделие № 2». Покупку полагалось делать мужчине.

Мой молодой супруг, художник, подобной чепухой не озадачивался. Для человека, поглощённого творчеством, профессия важнее даже основного инстинкта, к тому же природный ум и фундаментальное образование обычно подавляют животное начало и стремление к продолжению рода. Муж считал любовью желание находиться возле женщины, которая доставляет удовольствие глазам, вызывает прилив энергии и желание подпрыгнуть как можно выше. Что от любви рождаются дети, он знал, но когда я сообщила ему о беременности, заинтересовался не сильно и буднично спросил:

– Может, аборт?

Аборты тогда делали без наркоза.

– Ещё чего!

– Ну, как хочешь, – согласился он. – А зачем ты чистишь огурцы?

Я как раз готовила салат.

– Шкурка жёсткая.

– Шкурка зелёная, – уточнил художник, – а твои пальцы прозрачные, розовые на просвет и блестят от воды.

И он стал целовать мне руки, а я поняла, что муж на всё смотрит иначе и видит другое, важное для красоты мира, в котором мы живём. Остальное суета. Так появилась на свет Леночка.

Что с ней делать, я не знала и отдала на откуп свекрови, женщине правильной, без лишних сантиментов, носившей в юности красную косынку и окончившей рабфак. Однажды я увидела, как свекровь ударила моего ребёнка по губам, и оторопела. Мне открылся скрытый ритм нашей жизни, в большинстве своём незамечаемый.

Когда мои родители ссорились, отец кричал:

– Я задыхаюсь!

– Так уходи! – кричала мать.

– Давно бы ушёл! Девочку на съедение тебе боюсь оставить!

– Хочу к папе, – хныкала я, пытаясь вырвать свою руку из маминой.

– Ах ты, маленькая тварь, – говорила мама и больно била меня по губам. К таким приёмам она прибегала часто, особенно когда стремилась доказать весь ужас какого-нибудь детского проступка, на самом деле ничтожного.

И вот теперь свекровь.

Мне надо было в ту же секунду схватить Леночку в охапку и бежать. Но куда? Мы с мужем жили в десятиметровой комнате в коммуналке, поглощённые друг другом, делами, учёбой. И я промолчала.

Да и потом мы не слишком ретиво за ребёнком приглядывали и мало что запрещали. Переизбыток родительской любви такое же зло, как и её недостаток, если не большее. Обожаемым детям недостаёт смелости и устойчивости, привычка к защите и покровительству, которые всегда наготове, делает их уязвимыми. Дочь этой участи избежала, имела характер независимый, отличалась упорством и трудолюбием.

До некоторых пор я считала, что строгое воспитание пошло ей на пользу, позабыв простую истину: за всё нужно платить. Когда, кому и сколько – не нам решать. Миром правят законы, о которых можно только догадываться. Порой лишь интуиция подсказывает, что процесс пошёл. Я плачу давно и конца этому не видно.

Бусы

1

«Тили-тили тесто, жених и невеста, тесто засохло, невеста сдохла, жених заплакал, в штаны на-какал»… – кричала, кривляясь, гурьба малолеток.

– Хочешь, счас всех расшвыряю, как котят, – сказал, загораясь, Миша.

– Ты чо? Ты чо? – испугалась Тоня. – Айда за околицу!

Взявшись за руки, они побежали вдоль берега реки. Наконец оторвались. У крайнего дома. Пустого. Хозяева умерли давно и странно – все разом, заразившись друг от друга непонятной болезнью. С тех пор сруб стоял нетронутый, неграбленый, местные боялись, а чужие в деревеньку на отшибе заглядывали редко.

Девочка прижалась спиной к стылым брёвнам – зима однако, мороз под тридцать. На щеку выкатилась одинокая слеза. Мальчик раздавил её осторожно, не очень чистым пальцем с обкусанным ногтем.

– Пусть дразнятся. Мы ведь взаправду поженимся?

– Поженимся, – застенчиво согласилась Тоня и улыбнулась большим ртом.

Совсем рядом влажно заблестели крупные зубы. Мишка не сразу сообразил, на что они похожи. На куски рафинада. Лизнул их горячим языком, попробовал губами – не сладко, но вкусно. Даже вкуснее сахара.

Они вместе ходили за несколько километров в сельскую школу, она училась в шестом классе, а он после восьмого подался в областной центр, в мастерскую живописи, закончил учёбу и прямо оттуда по призыву пошёл в армию. Служил не слишком далеко, в соседней области, такое правило: мать-одиночка, отец умер рано, не оправдав данного при крещении имени Амвросий.

Однако денег на дорогу влюблённым взять неоткуда. Тоня – приёмная дочка в чужом доме на побегушках да в подзатыльниках, солдатик-срочник скудные копейки на курево да лишний кусок хлеба тратил. Несколько лет не виделись. Наконец Тоня, намывая полы в сельсовете, кое-чего скопила и отправилась в военную часть. Где получится – автостопом, чтобы сэкономить, а где и пешком.

С трудом узнала суженого, раздавшегося в плечах, уже и с бритым подбородком, в форменной одежде. Он тоже удивился: сильно выросла, красавица, с длинными крепкими ногами, незнакомыми острыми грудями. И лицо новое, не такое, детское, с глазами в растопырку, как на потёртой фотке, которая все эти годы лежала у него в нагрудном кармане. Какое-то трагическое лицо. А всё из-за тонких бровей, изломанных посередине и оттого похожих на крылья птиц в далёком небе.

О чём говорить, не знали, только крепко жали друг другу обильно потевшие руки и смотрели в глаза, не отрываясь. На прощание солдат, сбиваясь с дыханья, спросил строго, баском:

– Ни с кем не гуляешь? Ждёшь?

– А как же. Зачем сюда ехала, пряники покупала.

– Весной службу закончу, тебе как раз восемнадцать стукнет. Распишемся.

Тоня испытала сладкую, щемящую боль в сердце. Помолчала и тихо позвала: – Миша… – Чего?

– Ничего. – Она поджала губы, чтобы не заплакать от нахлынувших чувств.

На обратном пути остановила фуру, попросила подвезти последние 15 километров. Двое их было, шофер и Гришка Киселёв, магазинный грузчик из соседнего села, тоже попуткой воспользовался. Пожилые мужики, на вид приличные, не пьяные. Снасильничали, побили и скинули на обочину. В больничку попала со сломанным ребром. Фельдшерица возмущалась: ну, мужики – кобели, это понятно, но бить-то зачем?

Людей в тех местах не густо, до новостей жадны, слухи разносятся быстро. Скоро в деревне обо всём прознали, а доброхоты и служивому сообщили. Тот письмо Тоне прислал: «Не езди ко мне больше и не жди. Я теперь на тебе не женюсь». Отслужив, по дороге домой сделал небольшой крюк и Гришку прямо возле магазина на глазах у всех зарезал. Убийце дали десять лет.

Десять лет Тоня терпеливо сносила насмешки односельчан, а как школу окончила, перебралась в тот городок, где бывший жених срок отбывал, санитаркой в больницу устроилась, потом на медсестру выучилась. Красивая, парней дрыном отгоняла. Подружки смеялись: «Дура! Твой же от тебя, порченой, отказался!» Тоня не слушала. Когда Миша за ворота тюрьмы вышел, она его ждала, с рюкзачком за спиной. Обнял он свою любимую, поцеловал в мокрые глаза и поехали они куда подальше, лёгкие от счастья.

На новом месте Михаил Амвросьевич Полетаев устроился художником в музыкальный театр, Антонина Ивановна, чтобы постоянно находиться возле мужа, научилась шить исторические костюмы. Жили скромно и совершенно счастливо. Никогда не ссорились, даже не спорили. Если мнения расходились, кто-нибудь обязательно уступал – кто первый успеет. Обнимались часто и крепко, словно прощались навеки.

– Не жми так, раздавишь, – смеялась она. – Очень уж ты сильный.

– Только телом, – возражал он, – а духом я, как большинство мужиков, слабак. Но рядом с тобой мои изъяны незаметны.

– Вот только ругаться никак не отучишься да подраться чуть что норовишь.

Художник виновато вздохнул.

– Всё-таки десять лет практики, ты уж прости.

– Да ладно, ерунда всё это. Суета. Главное, что мы вместе.

Подобные пары встречаются редко – две половинки одного целого. Их чувства были глубоки и безразмерны. Дочь нарекли Ивой, вложив в это имя нежность друг к другу.

Девочка росла за кулисами. Часто предоставленная самой себе, характер имела независимый и дерзкий, отличалась пытливостью, понимала и любила искусство, особенно театр. Однако профессия актрисы ей не светила: ни голоса, ни слуха, ни актёрских данных. Но театр давно стал домом её души, и Ива поступила на театроведческий факультет, который закончила на одни пятёрки. Но тут как раз подоспела «перестройка».

* * *

Гляжу в зеркало и с удивлением рассматриваю лицо, беззастенчиво помятое временем. О былых чертах можно только догадываться. Добро и зло оставили свои печати: косые морщинки над верхней губой уродуют, а печальный мешочек под глазом не портит выражения. «С возрастом каждый приобретает тот облик, которого заслуживает», писал Камю. Хуже, что внешний вид перестаёт соответствовать внутренним ощущениям. Сознание не стареет, ему сорок, а оболочка в дырках, ей за восемьдесят. И ведь ничего особенно не болит, но безнедужная немощь отбирает силы, материальная часть не подчиняется, нудно и грязно исполняя привычные функции. Трудно ходить, влезть на стул, дотянуться до книги на высокой полке. А совсем недавно могла. Как будто кто-то надо мной издевается и я – не я. Дух и тело вошли в противоречие. Когда иссякают физические возможности, смысл человеческого явления миру – и без того не слишком понятный – становится совсем призрачным. Можно учить китайский язык, заниматься скандинавской ходьбой, но это не жизнь, а времяпровождение, эрзац, в котором нет живой радости.

Старость живёт прошлым. Всматриваюсь в фотографии мужа, трогаю пальцем. Возникает ощущение запаха кожи, вкуса касавшихся меня губ. Вспоминаю. Ни о чём конкретном и обо всём сразу.

Поначалу, после развода, я входила в его кабинет не просто спокойно, но даже с некоторым облегчением, словно солдат, вернувшийся с передовой после войны. Потом эти застеклённые изображения в рамках долго были мне безразличны, не возбуждая никаких чувств. И вот наступил момент, когда вид знакомого лица стал вызывать невыносимую тоску.

Все снимки мужа сделаны при нашей совместной жизни, словно прежде его и на свете не было. Много моих и Леночкиных – вместе и порознь, и все трое – в обнимку. Улыбки до ушей, а лица такие радостные! Больше других притягивает вот эта дачная идиллия: муж в белой тенниске и белых шортах, стройный, элегантный, голова, красиво устроена между плеч, и эта печать непостижимой значительности, он её чувствует и старается смягчить лёгкой улыбкой; дочь тоже в белом, с ракеткой в руках, прислонилась к отцовскому плечу. Оба неправдоподобно счастливы. Какими блаженными мы были в том времени, которое сгинуло навсегда!

Слёзы наворачиваются и обжигают. Не думала, что когда-нибудь стану сентиментальной.

Муж ушёл первым. Хорошо устроился. Мне так не повезёт. Мой образ в глазах дочери оказался бы более приятным, умри я пораньше, не успев обременить своими хворями. Но не получилось – не мы распоряжаемся судьбой. Векторы жизни я представляю иначе, чем Леночка, и это нас разъединяет. Ей чуть за шестьдесят, она ещё не ощутила шороха крадущейся старости, сухости кожи и желания лежать. Да и не должна. В её возрасте я тоже на ушах стояла. Случалось, что и без толку.

А муж всегда являлся образцом счастливого человека, потому что занимался своим делом и к тому же об этом знал, кроме того, был неправдоподобно удачлив и, когда жизнь не заладилась, скоренько преставился. Он уже давно отдыхает, а я мучаюсь, упрекая себя в истинных и мнимых грехах.

Недавно приснился – так явственно, на какой-то поляне, за мольбертом. Я попросила: «Вернись, мне без тебя плохо, не к кому притулиться». Он ответил: «А мне хорошо и никто не нужен. Ты ещё не заслужила». Заслужить одиночество? Выходит, одиночество там и одиночество здесь сильно разнятся. Захваленное творцами и философами, оно похоже на растянутую во времени казнь. Впрочем, сегодня у одиночества есть надёжный костыль – Интернет, с ним не только молодые, но и старики воображают себя участниками подлинных событий. Надо лишь меньше задумываться. Хорошо сказано: жизнь даётся всем, а старость только избранным. Старость не так уж страшна, если есть деньги. Не такие, чтобы иметь яхту, но достаточные для удобной жизни. Деньги пора тратить, иначе будет поздно. Надо щедро приобретать удовольствия, кучу удовольствий, правда, не всё, видимое оком, можно положить на зуб – поджелудочная уже варит слабо. Ещё больше жаль, что нельзя купить желания. Желания усохли, зато проклюнулась потребность тишины и покоя. Эти бесплатны и приходят сами. Вроде бы пора успокоиться и перестать вертеть в голове сюжеты. Пробовала. Пустой номер. Привычка жонглировать словами стала второй натурой, и главный соблазн – никакой цензуры, возраст даёт право думать всё, что хочется. Даже правду, если, конечно, себя не жалко.

Любую мысль-занозу, удачную фразу, метафору бросаюсь записывать на клочках бумаги, на полях недочитанной газеты, даже ночью, чтобы утром не забыть. Намедни сама по себе сложилась канва рассказика, и я принялась искать форму. Может, и закончить не успею, но процесс доставляет удовольствие, а жизнь перестаёт казаться бесцельной.

Размечтавшись, представила, как некто, захлопнув книжку, радостно воскликнет: «Да это же в точности моя история!» Впрочем, читатели бывают разные. Одна знакомая интеллектуалка, которая всегда участвует в презентациях моих изданий, полагает: художественный текст обязательно должен нести новизну. Глупости! Что может быть банальнее «Дамы с собачкой» или письма Татьяны к Онегину? Правильно сказал Оруэлл: «Лучшие книги говорят тебе то, что ты сам уже знаешь».

Некоторые считают обязанностью честно и прямо сообщать своё впечатление о прочитанном. Ими движет потребность быть хорошистами, приносить пользу и делать добро, потому что добро делать надо.

Но, возможно, мотивация иная. Творческий посыл заложен природой в каждом, а вот со способностью выразиться всё обстоит сложнее. Людям энергичным, но мало одарённым, творчество заменяет активная позиция. Множество шаблонов истории бытия, которые хранит их память, производит на собеседников ложное впечатление большого ума. Они считают себя креативными, между тем способны лишь комбинировать навыки и впечатления, не нарушая рамок заданности, что делает выводы скучными и избитыми.

К тому же, они обязательно оптимисты. Чтобы ощутить обречённость мира, им не хватает воображения. Оптимисты совершают системную ошибку, считая, что если думать, что всё хорошо, то всё будет хорошо. Но и для них есть ловушка – они не знают, к какой категории положительного отнести смерть, и что делать – отмалчиваться или лгать?

Кстати, читатели часто спрашивали, почему мои герои обязательно умирают, как будто известен кто-нибудь, живший вечно. Ох уж эти любители сериалов и любовных романов, развращённые хэппи-эндами! Можно им потрафить и оборвать повествование на счастливом моменте, но я предпочитаю исчерпать время главного персонажа до конца. Смерть отличается от жизни определённостью.

Меня вообще привлекают драматические коллизии. Да, да, меня, ничтожную букашку, довольную собой, прожившую относительно благополучную жизнь, которая способна дать пищу мелодраме, но не трагедии. Между тем только трагедия, глубоко всколыхнув человеческую суть, способна приблизить к истине. И я, вопреки опыту, пытаюсь двигаться по этому пути, насколько позволяют способности.

В мире много действительно великих книг, неужели они сгинут вместе с моими продуманными словоплетениями?

Безусловно.

2

За последние полвека русский мир изменился радикально. Простой народ долго этого не замечал, а замечая, относился несерьёзно – патриархальное у нас сильно подзадержалось, сознание малоподвижно. Большинство следует за обстоятельствами, не вникая, что делает, не думая, зачем живёт. Строит краткосрочные планы, это сообщает жизни ещё большую непредсказуемость, поскольку намерения часто остаются лишь намерениями, а их место занимают суетные будни.

90-е всколыхнули всех. Страну, как всегда безжалостно, «вздёрнули на дыбы». Кто потерял, кто приобрёл – не вопрос. На просторах необъятной родины, скоро и неожиданно, как вши во время войны, расплодились бандиты, которые ещё вчера выглядели серыми обывателями, в крайнем случае спекулянтами. Всё привычное, отлаженное за семьдесят лет, перевернулось, финансы запели романсы, заводские трубы перестали дымить, дипломированные специалисты, чтобы не умереть с голоду, переквалифицировались в «челноки», культура стыдливо забилась в угол.

В провинциальном театре зарплату больше не выдавали, и семья художника-декоратора лишилась средств к существованию.

– Ничего страшного, – говорил жене битый жизнью Михаил, – пока буду матрёшки да неваляшки расписывать, вагоны на станции разгружать. Искусство не умирает. Смута нам не в новинку, в конце концов всё образуется и ещё останется время осуществить мечту – оформить «Садко» не хуже самого Фёдора Федоровского, а то и в Италию съездить, увидеть декорации Николая Бенуа.

Опасно так легко мыслить о будущем, которого физически ещё нет, как прошлого нет уже. Есть только настоящее, а в настоящем случается разное, и попытки оградить его от бед заканчиваются разочарованием – не мы управляем ходом событий. Можем влиять? Можем. Но не радикально. Соломки всегда не хватает.

Деньги так изменили людей, что у них появилось желание продлить удовольствие любым способом. Риск конечно, однако лучше жить коротко, но ярко, чем длинно и бедно. Вот и Полетаева позвали на дачу к новому богачу, может чиновнику, а может и криминальному авторитету, расписать главный зал, высотой в три этажа, с колоннами и стеклянной дыркой в куполе. «Ну, наглец, – подумал художник. – Ему ещё иконостас захочется. А тут будут пить, блевать, бить морды, прикуривать от долларов, может и стрелять. Кощунство». Но согласился, деньги предлагали сумасшедшие. Ничего не попишешь – такие времена. Может, оно и к лучшему, его работу увидят, другие клиенты подвалят и заживёт семья безбедно.

Не знал Михаил, что линия его судьбы давно расчислена и направлена совсем в другую сторону, потому аванс без оглядки потратил до копейки – материалы закупил, только начать не успел: нежданно-негаданно заболела Тоня.

Диагноз поставили страшный, лечение требовало больших денег, а не было даже маленьких. Михаил, что сумел, продал, собранное друзьями с благодарностью принял и повёз больную в столицу – только там можно сделать необходимую операцию. Москва бурлила, слёту возводились и в одночасье рушились финансовые пирамиды. Стадионы, площади, центральные улицы и переулки превратились в пёстрый чёрный рынок. Покупалось и продавалось всё, включая жизнь, и, случись что, Михаил бы не задумался, но жизнь пока нужна, чтобы спасти Тоню. Посредники сообщили, что один богатый человек нуждается в пересадке почки, назначили цену. Михаил воспрянул духом, уже и донора костного мозга для жены нашёл, спешил, время поджимало – плохо выглядела любимая.

Изъятие органа ему провели в какой-то частной больничке. Официальное разрешение на подобного рода деятельность отсутствовало, но и контролем никто себя не утруждал, однако договор для убедительности составили в присутствии нотариуса. Через неделю Михаил вернулся в съёмную комнатушку на окраине без почки и без денег. Заказчики испарились вместе с добычей и нанятым законником, а врачи отвечали только за медицинскую часть проекта, так что пациент ещё остался должен, и немало.

Ворочаясь по ночам без сна, он прислушивался к тяжёлому дыханию жены и искал выход, которого не было. Днём метался по городу, пытаясь продать что-то ещё из своих внутренностей или наняться в заказные убийцы. Но никто в нём не нуждался, миллионы людей, взбаламученные собственными проблемами, к чужой судьбе остались равнодушны.

* * *

Время движется слишком быстро. Это не симптом старости и даже вообще не иллюзия, ускорение стали замечать молодые. Значит, конец стал ближе. По коже пробегает холодок: мы так привыкли тут, обжились, старались до пота, до изнеможения. Если ты свеж и полон сил, а жизнь так прекрасна – умирать страшно. Но когда уже ничего не осталось, кроме почти бесплотного тела, со смертью можно смириться. Если бы не душа. Душу жалко. Правда, говорят, душа бессмертна. Посмотрим.

Для продления жизни человек способен на подвиг. Из героических поступков мне доступна физзарядка в постели. Вместо этого, когда я чувствую, что в организме происходит что-то неподотчётное и время икс близко, беру палку и хромаю в ближний магазин выбирать пирожные. Потом замучает изжога – за след даже отлетевшего удовольствия надо платить.

Дочь, гремя пузырьками в аптечке, возмущается:

– Ты что, хочешь умереть?

– Ну, не так, чтобы очень, однако пора и честь знать.

– Как будто делаешь назло. Я тебя раздражаю?

Да, раздражает, но я её люблю, отдам кровь и жизнь, если понадобится. Как это объяснить? Или не надо объяснять? Она и так всё знает, просто усилия, которые девочка прилагает, чтобы моё существование было правильным, истощает её терпение.

Сегодня проснулась, а дочери нет, ушла в магазин с утра пораньше, чтобы застать скидочное время: экономия копеечная, денег хватает, но платить лишнее натура топорщится. Если не в магазин, то кружит по бульварам, набирая десять тысяч шагов: по одной из околомедицинских теорий, именно столько нужно, чтобы иметь здоровое сердце.

Лена регулярно принимает контрастный душ, делает гимнастику шеи по Шишонину и – на всякий пожарный случай – упражнения Кегеля от недержания мочи. По графику сдаёт в поликлинике анализы и мужественно проходит не всегда приятные обследования. Надо очень себя любить или находить организацию и порядок выше удовольствия. Мне не свойственно ни то, ни другое, достаточно, проснувшись, почувствовать, что где-то болит, значит впереди, по крайней мере, ещё один день.

Позавтракала сырниками, которые приготовила моя старательная девочка. Как она умудряется делать их идеально круглыми и совершенно одинаковыми по размеру? А главное – зачем? Ищет гармонию? Значит, человек творческий. Но не состоялась, а жаль. Ищу в сушилке место для чистой тарелки – маленькие должны стоять рядом с маленькими, впереди больших, иначе девочка станет ворчать. Когда случается семейная трапеза, посуду моет муж дочери. Они совершенно разные, наверно поэтому живут в согласии, каждый в собственном мире. Лена гуманитарий, историк, Толик – технарь, подполковник федеральной службы связи, историей не интересуется, литературой тем более. Не понимаю – на какие темы они говорили, когда познакомились?

Свои пристрастия парочка держит при себе. Я не знаю, где они веселятся, с кем общаются, кто их друзья – меня не знакомят, к себе в дом, купленный на мои деньги, не приглашают, по праздникам являются сами, обвешанные дорогими подарками и готовой домашней едой. Мои пироги вызывают у них лёгкую усмешку.

Толик добрый, вежливый, уступчивый, дочь – только что не ездит на нём верхом. Она хочет, чтобы муж понимал жизнь, как она. Орудуя опытом человечества, словно дубинкой, пытается его окультурить, даёт указания, которые тот покорно выслушивает, но вряд ли им следует. Придя с работы, до полуночи по-детски увлечённо играет в компьютерные игры, по выходным что-нибудь мастерит или чинит, превращая тесную двухкомнатную хрущёвку в удобное многофункциональное пространство – у него золотые руки и крепкая физика тела.

Зять не просто терпит Лену, он её обожает. До сих пор, если предоставляется случай обнять, хотя бы мимоходом погладить ниже спины, глаза его туманятся, а губы растягиваются в блаженстве. Он, как кролик, всегда её хочет, чёрт возьми! Везёт же некоторым. Меня муж ласкал только в постели, красиво, спокойно, даже задумчиво, а я считала, любить надо неуправляемо, с криками и слезами, взахлёб. Как в кино, где судорожно друг друга раздевают, бросая вещи на пол, потом сами падают мимо дивана, в безумии поедая лица распяленными ртами. Неэстетично, но темпераментно.

К сожалению, здравые мысли имеют привычку приходить, словно старые пассажирские поезда – с большим запозданием. Когда уже ничего нельзя исправить, я поняла, что мой муж как человек, обречённый на творчество, может быть странным и нелогичным с обывательской точки зрения, ещё чаще – неудобным. Явленный свыше дар меняет сознание, мир в глазах творцов выглядит иначе, а в окружающем пространстве постоянно присутствует навязчивый зов к свершению. И ещё этот сводящий с ума стресс при каждом публичном выражении своей сути. Таланты – они другие, к ним надо приспособиться. У меня получалось средне.

– Поела? – строго спросила дочь, вернувшись с прогулки.

– Да, спасибо, очень вкусно.

– Опять под столом крошки.

– Неужели? Вроде бы ничего не падало. Ну, извини.

Дочь включила пылесос, а я вспоминаю, как ругала мужа, который после болезни тоже ел неаккуратно. Он даже не возражал. Теперь стало интересно:

а что думал? Если вернуть то время и присобачить к нему мою нажитую мудрость, целовала бы мужу ноги и вытирала волосами. Но кому легче оттого, что я знаю истинную цену себе? Все мы сильны задним умом. В человеке хватает дерьма. Правда, до этого понимания многие не доживают и ещё мнят, что судьба им чего-то не додала.

Проглотите своё тщеславие и насытьтесь!

3

«Чему бы жизнь нас не учила, Но сердце верит в чудеса». Стихов нашего замечательного поэта, прославившегося афоризмами, Михаил Полетаев не помнил, а может, и не знал, но ему только и оставалось, что надеяться на чудо. Человек часто приходит к вере, когда реальность себя исчерпала. Как говорят ветераны войн, в окопах атеистов нет.

Пробегая по изуродованному торговыми точками Арбату, художник выхватил тренированным глазом вывеску над невзрачной лавчонкой: «ВРЕМЯ. Покупка и продажа. Деньги сразу. С больших сделок скидки». Не очень понятно, хотя в городе, где гуляла свобода, сильно смахивающая на анархию, уже ничего не удивляло. Зашёл, заворожённый обещанием денег, а может, из любопытства, которое не покидает творческих людей даже в минуту отчаяния.

В тесном помещении пахло жареным луком. Запах был лёгкий, похожий на детское воспоминание. За прилавком, конечно, еврей, словно персонаж старых фильмов: в жилетке, лысый, с большим носом и отвислой нижней губой, являющей красную изнанку. Всю нишу позади него занимали настенные часы разных моделей: от «ходиков» до трофейных немецких с нежным боем и резной деревянной дверцей. Маятники качались размеренно, стрелки на циферблатах показывали разное время. Естественно, ведь время от часов не зависит.

Внизу плакатик от руки:

Вы, люди, суетливы и шумны,

смеёмся мы над вами со стены.

– Вы же не часы покупаете? – осторожно спросил гость.

Отвислые губы растянулись в хитрую улыбку:

– И часы тоже… Как символ меры человеческой жизни.

Во рту у Михаила пересохло, в голове зашумело, неведомые нейроны замкнулись, и на вопрос продавца «Чего изволите?» он с откровенным изумлением услышал свой ответ:

– Хочу продать несколько годков.

– Сразу так много? Обычно, начинают с месяца.

– Проживу чуть больше или меньше, какая разница. Конечно, хорошо бы знать, сколько отпущено, чтобы не промахнуться.

– Таких сведений не имеем. Время – это палач, который приходит, когда посчитает нужным. Придётся рисковать, ни одно денежное предприятие без риска не обходится. Но в нашем деле есть и преимущества. Человек взрослеет, мужает и, к сожалению, стареет. Продавая своё время, можно избежать старческих недугов, например рака, или не стать импотентом – разве плохо? К тому же это не кредит с процентами, деньги получите на руки – и никаких проблем.

– Мне надо в долларах.

– Да пожалуйста, хоть в иенах. Сколько?

Михаил назвал. Старик достал из-под прилавка допотопные громоздкие счёты и начал с феерической быстротой щёлкать деревянными косточками. Наконец, изобразив фальшивое недоумение, назвал цифру:

– За нужную вам сумму придётся отдать пять лет, восемь месяцев и тринадцать дней. Если по гамбургскому счёту – не так уж и много. Ну что, заключаем договор?

Человек говорил так заискивающе, что мясистые уши отъехали назад. В этот момент Михаил струхнул: происходило что-то невероятное, и может ли вообще такое быть? Не пора ли проснуться? А почему вместо букв на бумаге какие-то закорючки?

Торговец временем засуетился:

– Это на арамейском языке, дальше, – он ткнул кривым от артрита пальцем, – вот тут, смотрите, нонпарелью дан перевод: суть сделки и цифры. Подписывайте, подписывайте.

– Надеюсь, не кровью? – мрачно пошутил, пришедший в себя художник.

– Бог с вами, батенька, – укоризненно покачал головой продавец и протянул посетителю дешёвую шариковую ручку. Потом засунул подписанный договор в щель громоздкого устройства, похожего на старую типографскую строкоотливную машину, ногой нажал на педальку, что-то щёлкнуло, хрюкнуло и устройство вытолкнуло лист обратно, но уже с печатью в виде мальтийского креста в круге.

– Ну, вот, всё в порядке. Живите с удовольствием дальше, – произнёс старик с облегчением и отсчитал деньги.

– Это что же, – Михаил кивнул на железяку, – она соображает лучше нас с вами?

Лысая голова мелко закивала:

– Придётся смириться, что кто-то знает всё.

– А вам какая прибыль с чужого времени?

– Я просто получаю зарплату. Небольшую. Меня мама приучила не лезть не в своё дело.

По дороге к выходу художник, хлопнул себя по лбу:

– Да, забыл поинтересоваться…

Обернулся, но за прилавком было пусто, нелепая машина, которая ставила печать, тоже исчезла, а все часы на стене показывали одно время. Михаил испугался: деньги?! Деньги лежали на месте. Он, как ошпаренный, выскочил на улицу и, сжимая рукой в кармане тугой свёрток, почти бегом устремился в сторону метро. О чём собирался спросить, уже не помнил.

Дома, развернул пакет, боясь вместо купюр увидеть черепки или нарезанную газету, но доллары зеленели натурально.

– Откуда такие деньжищи? – удивилась Ива.

– Отсюда не видно. Главное – мама спасена! – воскликнул удачливый добытчик.

Больная приподнялась на локте, тоже глянула недоверчиво:

– Украл? Или убил кого?

Михаил вздрогнул, вообразив странное приключение.

– Надеюсь, что нет.

* * *

Сегодня скачет атмосферное давление, а за ним артериальное, чувствую себя разбитой, лежу, размышляю о том, что суетность моему характеру не свойственна. Я испытываю тягучую нежность к знакомым местам, которые способны открыть наблюдательному глазу суть, задрапированную обманчивой узнаваемостью. Ненавижу спешку и люблю постоянство, особенно мне мила стабильность, которую часто сознательно путают с экономическим застоем. Нравился бездумный брежневский век, когда все строили планы, не опасаясь, что завтра объявят режим ЧС, а рубль упадёт ниже плинтуса.

Промаявшись полжизни, человек начинает думать, что прежде было лучше, или просто страшится перемен, которые в России упорно следуют известной отечественной модели: хотели, как лучше, а получилось, как всегда. Мне уже поздно чего-то бояться, но нынешнее время однозначно не достойно высоких идеалов, его главная парадигма – ублажение тела. Душа забыта окончательно. Самая желанная цель – комфортная праздность, несчастье – потерять бизнес, героизм – украсть миллионы. В этом заложена божественная трагедия, певец которой, возможно, уже родился. Смельчак заберётся на броневик и призовёт идти другим путём. Даром, что кровавым.

Сладких эпох не бывает, в каждой свои барабаны и слёзы, но время нашей молодости представляется бесконечно счастливым, потому что, пока молоды, мы все бессмертны. А был у меня приятель с шилом в заднице, у него из семи пятниц на неделе одна обязательно оборачивалась неприятностью. Так и погиб из-за ерунды. Надо беречь случайный дар, по крайней мере, когда это зависит от тебя, а от тебя зависит далеко не всегда. К юбилею Победы, на экране телевизора бегущей строкой появляются фамилии, погибших в Отечественную войну. Кто знает, сколько среди них гениев? С каждым умер целый мир, огромный, как твой собственный. Трудно отвести взгляд: миллионы жизней, добровольно или по долгу отданных за твою, которая тоже закончится. И как с этим быть? Где мера справедливости и правды?

Жизнь – волшебство. Одна клетка сцепилась с другой, образовав эмбрион. Почему? Завязалась в узелок крохотная мышца и начала сокращаться. Однажды на даче мне принесли из садка живого зеркального карпа. Он хлопал мокрым хвостом по кухонному столу и судорожно открывал рот. Убить его, ударив чем-нибудь тяжёлым, я не решилась, и, глядя в сторону, отрезала голову, потом вынула внутренности. Рыба уже кипела в масле на сковороде, когда я обратила внимание, что на разделочной доске продолжает ритмично биться рыбье сердце, и почувствовала себя палачом.

Никто не знает достоверно, как сформировались наши органы. Идут годы, десятилетия, а упрямая сердечная мышца всё так же качает кровь, и почему остановится тоже не всегда ясно. Майя Плисецкая легла спать здоровой и не проснулась. А что за энергия поддерживает температуру нашего тела? Тарелка супа и бутерброд? Не смешите. Даже у голодающих кровь горячее 36 градусов. Сколько надо дров, газа или нефти, чтобы вода весом в 70-100 килограммов оставалось на таком уровне тепла постоянно?

И как мы пользуемся этим чудом из чудес? Из чего состоят наши будни? Из пустых слов. Из убогих поступков, которые, скорее, являются привычными телодвижениями и редко имеют смысл, а тем более существенное значение. Из безумных мыслей, которые хотели бы обернуться деяниями, но им это не всегда удаётся.

Суть современного бытия отражают телевизионные сериалы, похожие друг на друга, как однояйцовые близнецы: шикарные коттеджи, обставленные дизайнерской мебелью, по цене, доступной только жуликам государственного масштаба, измены и предательства как данность, суетливый перепих на служебном столе в офисе, безудержная пальба, деньги, сыщики, врачи, клубок выдуманных страданий.

Доминанта потребления завела прогресс в тупик. Уши болят от призывов: жрать, жрать, жрать! покупать, покупать, покупать! Участники публичных шоу, не испытывая стыда, хвастают интимными похождениями, жадно делят наследства и изощряются в приготовлении дорогих блюд, хотя у большинства, коротающего досуг возле «ящика», денег на это нет. Но они смирились, всем хочется колбасы, любви и покоя, а не вшей в окопах и революций.

Поэтому ничего не изменится, ракеты будут летать, цифра потеснит умения, а продюсеры продолжат лепить слезливые сериалы со счастливым концом.

«Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем», произнёс Екклесиаст, оглядевшись вокруг. Земля – не территория влияния человека. Его поле маленькое, мелкое, кроме суеты на нём ничего не растёт. Так что, ловите радость сегодня, а вечный вопрос – зачем мы пришли в этот мир, так и останется вечным, пока не исчезла Вселенная.

Сбивает с толку мысль, что после смерти нам будет интересно что-то из происходящего здесь. Остановитесь, перестаньте трястись над своими внедорожниками и шубами, над своим книгами и изобретениями. Не пытайтесь экономить деньги и чувства, живите щедро и любите на всю катушку. Да, смерть всё вывернет наизнанку, непонятное станет понятным, а понятное снова обнимется с тайной. Сытые и голодные, всемогущие ибессильные наконец сравняются и без прогрессивного налога.

На этом фоне навязчивая мысль – осчастливить будущих насельников планеты выглядит наивной. Между тем мир вянет без идей. Набившие оскомину «равенство» и «справедливость» дискредитированы. Нужен хоть какой-нибудь «простенький» лозунг, вроде обязательной доброжелательности и помощи слабому, уважения к свободе личности, любви к другому, которая больше любви к себе.

Сама я мало чего из этого умею. Означает ли сие, что моя жизнь оказалась неудачным воплощением мечты Бога? Толстой в «Исповеди» написал: «Обманывать себя нечего. Всё – суета. Счастлив тот, кто не родился, смерть лучше жизни».

Ну, не знаю, Лев Николаевич. Смотря какая жизнь и какая смерть. Хотя ни та, ни другая особой деликатностью не отличаются.

4

До операции Тоня не дожила. Похороны и последующие дни художник помнил смутно, словно находился под наркозом. Он не спал, не ел, только пил что покрепче. Хотелось выть, кричать, драться. На девять дней немного пришёл в себя, поехал с дочерью на кладбище – новое, дальнее, рядом лес. Положили цветы и долго сидели у белых берёзовых ног, вдыхая сырой запах земли.

– Красиво как, – печально произнесла Ива, – а мама умерла.

Михаил запрокинул голову, чтобы слёзы закатились обратно в глаза. Тоня любила повторять: мы живём в хорошее время, нам хватает еды, мы можем любить, на нас не падает небо. Вот оно, небо. Её нет, а небо есть, и птицы летают высоко, раскинув крылья, похожие на изломанные брови жены.

Темнело, а он всё сидел, не стремясь вернуться в осиротевший мир. Завтра приедет сюда опять, закажет надгробный камень с короткой надписью: «Нет жизни без тебя». Считается, что Бог посылает испытания по силам. Какой утешитель выдумал эти слова? Не было у Михаила таких сил – пережить смерть любимой. Её отсутствие делало существование бессмысленным, хотелось, чтобы собственное время тоже закончилось, но оно останавливаться не собиралось. Придётся время убить. Теперь, когда жизнь ему без надобности, можно смело продать оставшиеся годы. Ива останется сиротой, зато ни в чём не будет нуждаться.

Художник посетил знакомую лавку на Арбате, где обменял на деньги сразу десять лет, купил квартиру в центре с хорошей обстановкой и обжитую дачу в ближнем Подмосковье. Написал дочери прощальное письмо, приложив подарок ко дню рождения – кольцо с бриллиантом и бусы из бледных аметистов, которые носила Тоня, затем пошёл в аптеку за лекарством, способным безболезненно отправить человека в последний путь.

Фармацевтический бизнес в ту пору ещё не выбился в лидеры баснословных прибылей, аптек открывалось не так много, как нынче, зато буквально на каждом шагу стояли игровые автоматы и работали казино. Михаил устал слоняться по городу, заглянул в подвальчик, присел возле «однорукого бандита» и за пару часов спустил всё, что нашлось в карманах. Вышел на улицу и вдруг обнаружил, что мыслей в голове поубавилось, сердечная боль притупилось, зато явилось соображение, что в рулетку выигрыш крупнее и наверняка выпадает чаще, чем в автомате, там можно комбинировать, а не просто дёргать за ручку.

Он вернулся в лавку и расстался ещё с парой лет. В казино поначалу выиграл и, к собственному удивлению, испытал уже забытое чувство восторга, появилось желание продлить удовольствие. Потом проиграл с досадой, и так целый день, в конце которого решил, что горе можно глушить деньгами, которые ему ничего не стоили, кроме жизни. На темных задворках рассудка пряталось понимание, что усердие его напрасно. В этих деньгах заложено небытие и по большому счёту всё уже давно проиграно. Но он намеренно не лез слишком глубоко в дебри сознания и регулярно посещал торговца временем, пока машинка однажды не выплюнула договор без печати. Старик развёл руками и недружелюбно осклабился.

Михаил вернулся домой и стал готовиться к смерти. Но настало утро, а он ещё жил. Прошла неделя. Что-то тут не так. Впрочем, сказка ничего не обещала. Чудеса, конечно, случаются, особенно с людьми, наделёнными развитым воображением. Мысли грызли голову, возвращая забытую боль. Денег на игру нет, а жизнь невыносима. Что же теперь, лезть в петлю?

Обманутый в лучших ожиданиях, Михаил рванул на Арбат. Если не удастся уговорить старика, надо его прижать, взять за горло, а машинке, чтобы сработала, дать хорошего пенделя – приём в отечестве известный, а главное действенный. С такими мыслями он в запале пробежал мимо знакомого заведения, пришлось вернуться. Вернулся – и снова проскочил. Замедлил шаг, вглядываясь в каждый кирпич. Определённо вход находился тут – вот неровная тротуарная плитка, о которую он спотыкался. Шевельнул ноздрями – запах лука тоже ещё можно уловить. Однако лавка отсутствовала.

На её месте – стеклянная дверь, над дверью зелёная светящаяся надпись: СБЕРБАНК. Тот самый, который в 90-е годы противозаконно сгрёб народные денежки. Сказка попахивала былью. Михаил схватился рукой за грудь и упал, ничего больше не чувствуя, не сознавая, что радости и муки закончились – в назначенный час мойра перерезала трепетную нить.

* * *

Полдня я молчала. Это хорошо, что сегодня дочь – в кои-то веки – собралась со мною пообедать: есть повод напомнить. Сели за стол, и меня прорвало:

– Знаешь, какое сегодня число?

– Разумеется, – как ни в чём не бывало ответила Лена, принесла стопки и графин с водкой – на Руси вином не поминают.

Она любила отца, и он её обожал, а вижу, что запамятовала. Я относилась к нему сложно, но забыть не могу, напротив, чем дальше берега времени, тем муж становится ближе. Слёзы обжигают веки.

– Только плакать не надо, – хмурится дочь и не может отказать себе в удовольствии добавить: – Если бы ты его не бросила, он и сейчас ещё жил. Не очень-то ты его ценила и в конце концов оставила нас без отца.

– У тебя уже появилась семья, а Юрочка поступил в военное училище.

– Ну и что?! – воскликнула она вдруг с такой болью, что я почувствовала угрызения совести. – Громко сказано – поступил! Сбагрили, чтобы не мешал. Ты всегда была занята собой, своими обложками, тиражами, презентациями, на нас времени не хватало.

Я тоже возмутилась:

– Неужели? А кто часами стоял в очередях за продуктами, варил папиным собакам пятилитровые кастрюли перловки с костями? А разве уроки мы вместе тобой не делали? До сих пор вздрагиваю от примеров по алгебре! Да, в жертву я себя не приносила, жертвы редко бывают оправданными. Потом мамаши рвут на себе волосы: всё ребёнку отдала – молодость, наконец жизнь, а он такой неблагодарный! Дети получаются разными по более сложным причинам, и дело не в количестве вложений.

Мы выпили, не чокаясь. Лена привыкла, что последнее слово за ней, и язвительно улыбнулась тонкими, не фамильными, губами:

– Папа был талантливее тебя, ты ему завидовала.

Талантливее – да, это правда. И намного. Но испытывать зависть по меньшей мере глупо, каждому назначен собственный путь. Зачем мне чужой талант, свой-то крест донести бы, не уронив.

Дети, действительно, не числились у меня в приоритете, для них имелись сначала свекровь, потом няня, а я бесконечно чему-то училась, старалась всё изведать, везде побывать, всюду успеть, жадно набивала голову впечатлениями. Сочиняла и параллельно подрабатывала в газете, силясь показать мужу, что у меня есть собственный круг общения и интерес, ему неподвластный, что рядом с ним не просто жена, но личность.

«Как много вы пишете», сказал однажды Александр Эбаноидзе, главный редактор «толстого журнала» – литературного ежемесячника «Дружба народов», где изредка появлялись мои повести. Он не видел даты моего рождения (а внешность обманчива), моих отчаянно одиноких ночей, когда от прыжка с балкона удерживает только строчка, за которой последует другая, и у серого вещества появляется определённый интерес, излучаемые им волны без остановки прощупывают пространство в поисках жемчужного зерна. И я лопатила лапками быстро, как только умела, сбивая сливки в масло. На это утекали секунды, минуты, часы, лунные месяцы, вечность. Моя драгоценная жизнь. Остались старость и книги, которые уже никто не читает.

Если ты литератор, должен соответствовать времени, даже если пишешь о былом. Но время рвануло и ушло вперёд слишком рьяно, на прошлое читателей мало, новое поколение волнует день сегодняшний, а грядущее станет таким, каким молодые сумеют сделать настоящее. Им не надо ждать, ждать они не умеют и не любят, к их услугам современные технологии, которые стремительно меняют правила игры. Телевизор и кино не съели театр, хотя сильно пожевали и бросили на поиски шокируещего, а вот скоростной Интернет серьёзную литературу уже доедает. Не успеем оглянуться, как художественная проза вообще исчезнет за невостребованностью. Разные там Букеры и Большие Книги – это писательский междусобойчик, признание соратников по цеху, а не тех, кто определяет параметры будущего.

Пытаясь сравняться со временем, мы сами отучаем детей читать и писать, требуя ставить галочки на ЕГЭ. Зачем стило, если есть клавиатура и короткие сообщения на усечённом языке. Русский литературный оттого и красив, что сложен, у многих чешутся руки его упростить, приблизить к «разговорному». По телевидению на голубом глазу говорят «облегчить» и «творог», в газетах, не смущаясь, пишут «учителя». Ну, да, это старая тенденция: «слесаря», «якоря», «катера», на подходе «парохода». Уже есть писатели, игнорирующие синтаксис, очередь за грамматикой. Сравнения, метафоры и прочая муть – неэкономичны и субъективны. Информация, которая стала доминирующей пространственной субстанцией, не нуждается в эмоциях, её даже не надо запоминать, а только наловчиться быстро добывать.

Дети увлекаются вещами, которых я не понимаю, а главное эти пристрастия мне не интересны и кажутся чуждыми органике человека. Жизнь землян – будь мы пришельцы или коренные обитатели планеты – зримо истончается. Женщины всё чаще не только не хотят, а не могут рожать, потеря статуса семьи и однополые браки ускоряют процесс. На христианскую цивилизацию, вымощенную дорогими потерями, надвигается агрессивный восток, вдохновлённый молодой мусульманской религией. Грядёт принципиально иная эра, она несёт другие ценности и очередные жертвы, необходимые для утверждения нового.

Старый мир не изменился, не отодвинулся, старый мир умер, и дело не только в принципиально других технологиях, изменились цели и критерии. Высокое искусство и мораль себя изжили. Успех имеют безголосые певцы и музыканты, не знающие нот. Беспомощные каракули супермодных художников продают на аукционах за бешеные деньги. Половых извращенцев венчают в Соборе Парижской Богоматери (вот он, кстати, и сгорел!). Сирот отдают на «воспитание» педофилам… Что дальше? Как нарекут новый мир или он останется без названия?

Можно, конечно, оглянуться назад, припомнить Каина, убившего из зависти брата Авеля, человеческие жертвоприношения инков, костры католической инквизиции, наклонность славян сажать врагов на кол, доктора Йозефа Менгеле из Освенцима. О, Господи, неужели Ты зрел, кого создаёшь, и не остановился?

Меня всегда угнетало несоответствие идеи Бога её воплощению.

5

Недавняя провинциалка, молоденькая и любопытная, глазея по сторонам, шла по улице, на которой выстраивали массовку для художественного фильма. Кто-то из организаторов процесса зазевался, и она, не понимая этого и удивляясь, откуда столько народу, оказалась внутри съёмочного круга. Режиссёр сразу выхватил из толпы нестандартное лицо, естественность поведения и закричал в жестяной рупор:

– Девушка! Да-да, вот вы! Подойдите ближе! Сделайте вид, что испугались.

Она и правда, вытаращила глаза и заслонила открытый рот ладошкой.

– Оператор, снимай! Ещё дубль! Не наша? Запиши телефон. Идите сюда. Как зовут?

– Ива, – откликнулась девушка и, смеясь, сказала одному из помощников режиссёра, оказавшемуся рядом: – Не надо волочь меня за рукав, я уже поняла, кто тут главный.

Забавный парень, очень преданный своему шефу, правда и зарплату он получал тоже немалую, воскликнул восторженно:

– Это же Сергей Терлецкий!

К тому времени ещё сравнительно молодой кинорежиссёр уже снял свой лучший фильм. Потом, за весь длинный творческий путь повторить такой крупный успех не удалось, но эта лента собрала все премии и восторги, сделав автора известным. Дочь художника, девочка театральная, фамилию слыхала. Внимание, пусть случайное, ей польстило.

Со своей стороны, Терлецкий мгновенно усёк редкую мелодичность голоса и любовь к тому блистательному русскому языку, который уходил и возбуждал в нём ностальгическую нежность. Потом споткнулся о странное имя, повторил его про себя и почувствовал, что время остановилось. Глазом, привыкшим оценивать человека сразу и почти безошибочно, увидел: эта! Она притягивала, хотелось её потрогать, понюхать, лизнуть. «Есть контакт», – сказал бы связист.

Между тем съёмочные часы, особенно на натуре, дороги. Постановщик переключился на текущую задачу, боковым зрением стараясь не упустить девушку в зелёном, затёртую пёстрой толпой, но работа была важнее, и в конце концов для Терлецкого всё, кроме происходящего на площадке, перестало существовать.

По окончании трудового дня, когда юпитеры отключили, а подручные начали сворачивать реквизит, он спросил помощника:

– Телефон записал? Тот не сразу сообразил, о чём речь. – Телефон! – заорал режиссёр.

«Псих», – подумал парень и стал шарить по карманам.

– Вот.

Терлецкий позвонил в тот же вечер, пригласил Иву на экскурсию по Мосфильму, и она охотно бродила с ним по павильонам, с упоением слушая избитые байки. А он любовался её милой непосредственностью, порой граничащей с глупостью, которая с лихвой возмещалась живостью реакции и сообразительностью. От ужина в ресторане Ива отказалось, и он отвёз новую знакомую домой на своей машине. Поцеловал руку, протянутую издалека, чтобы не рассчитывал на большее. Понял: в постель эта девочка не пойдёт, такую надо брать с потрохами или оставить в покое.

Чтобы продлить общение, сказал:

– Красивые пальцы. А это что?

– Бриллиант.

Терлецкий заиграл ноздрями: крупноват камень для девушки, миллионник.

– Не боитесь? Ограбят, убьют.

Она смущённо улыбнулась:

– Все думают – стекляшка, раз такой большой. Папа подарил, в рулетку выиграл. Очень любил маму, когда её не стало, жизнь показалось ему пустой и ненужной, близких у нас нет, он начал пить, ходить в казино. Папе везло. Квартиру в центре купил и машину тоже, а умер от сердечного приступа.

Ничего себе вариант, подумал режиссёр. Девушка, которая его зацепила, не охотница за чужими деньгами и вдобавок без шлейфа родственников, с которыми надо выстраивать отношения. Вот уж повезло, так повезло! Не по годам опытный, он твёрдо знал, что фарт упускать нельзя.

* * *

Дочь считает, что я плохая мать. Ну, да, моталась по свету за мужем, ездила с ним на утиную охоту, научившись стрелять из двустволки, сопровождала на выставки, презентации, юбилеи – его, такого знаменитого, куда только ни приглашали. Он сидел в международных жюри, надев маску строгого учителя, а на самом деле, приспустив веки, продолжал витать в своих художественных грёзах. В гостинице, ночами, вместо того, чтобы исполнять супружеский долг, увлечённо делал наброски впечатливших его лиц, но засыпая, тесно обнимал моё тело, словно хотел восполнить потраченную энергию. Если я вставала в туалет, он нетерпеливо ждал возвращения, чтобы ухватиться за меня сильнее прежнего.

Я уже думала, не пьёт ли он незримо мою кровь? Но это писатели по натуре вампиры, а он художник, и от вампира в нём нет ничего: невысокий, изящный, с лицом херувима и розовыми пятнами вместо бровей. Этой внешности не соответствовали лишь злые глаза медвежонка. Однажды, резвясь, я решила проверить реакцию и дала ему, сладкоежке, банку сгущёнки, продырявленную с двух сторон. И правда, схватил, зачмокал, засопел, но глаза не подобрели, он их просто закрыл – маленькие колючие точки.

Муж питал слабость к бархатным пиджакам и дорогой парфюмерии, но был неряшлив – мятый шарф, обшлага в краске, длинные волнистые волосы урезонивал пятернёй, потому выглядел непричёсанным раньше, чем на это пришла мода. Не помнил, что ел, а когда стоял за мольбертом, напрочь забывал, который час. Его время текло иначе.

Был ли он красив? Не думаю. Меня завораживал талант. Я любила приходить в студию, любила эту обстановку вне общего мира и суеты, даже к мало приятному запаху льняного масла и растворителей относилась терпимо. Чтобы не тревожить тишину и не смущать позирующих, часами сидела неподвижно среди занавешенных грязными тряпками ещё неоконченных полотен и других, по какой-то причине отставленных до лучших времён, а может, навсегда. Особенно притягивало одно: крупная полная женщина снимает с себя кружевное белье, за нею из темного угла, сложив на груди холёные, тронутые подагрой руки, презрительно и одновременно сладострастно, наблюдает длиннобородый старик. В чём смысл, я догадаться не могла, а вопросов тут задавать не полагалось. Эту картину муж писал давно, то бросая, то возвращаясь, и всё не мог – или не хотел – закончить.

Также он упорно отказывался писать меня.

– Ну, почему, почему? – спросила я сердито.

Муж ответил то ли в шутку, то ли всерьёз:

– Боюсь тебя разгадать. Я очень тщательно изучаю объект.

– Думаешь, такая плохая?

Он даже ногой притопнул:

– Не понимаешь! Хотя, это хорошо, что ты совсем ничего не понимаешь в ощущениях художника.

Муж работал маслом в гладкой живописной манере, с подмалёвками и лессировкой, тонко, почти изыскано прорабатывая детали. Так теперь пишут редко. Прежде мне нравились импрессионисты, но теперь я млела от картин мужа. Он впивался взглядом в натуру, раздевая догола, забираясь под кожу. Зато и глаза с портретов смотрели прямо в душу, ноздри дышали, а губы выражали характер. Он не льстил своим моделям, но даже некрасивые люди выглядели значительно. Знаменитости выстраивались в очередь, готовые щедро платить за собственное изображение, увековеченное кистью модного художника.

Сама удивляюсь, что такой одарённый человек любил меня, мало популярную писательницу, как утешительно говорят, нераскрученную, известную главным образом в писательской среде. Мои остросюжетные сочинения, сильно сдобренные психологией и бытовой философией, выходили скромными тиражами, да и выглядели не так объёмно, как у словоохотливой Рубиной, и варганились не так споро, как у многорукой Донцовой. Я не умею писать легко, каждая фраза стоит мне крови, рецензенты это ценят, но знатоков моего творчества, прямо скажем, не густо. Элегантно брошено с вершины Олимпа: Быть знаменитым некрасиво. Ага. Но, наверное, так приятно.

К счастью, я не честолюбива, хотя без честолюбия в большом искусстве делать нечего. К тому же хорошо воспитана, если вообще не чистоплюйка. Чтобы тебя заметили, следует прилагать неистощимые усилия, устраивать презентации, фуршеты, искать меценатов. Но я не приспособлена лезть в окно, когда гонят в дверь, просить, набиваться, использовать связи. И мужу вкладываться в мою карьеру запретила: таланта это не прибавит, а статус меня не колышет.

Как верно подметила Астрид Линдгрен, «Всё суета и погоня за ветром. Все мы одинаковы, все были когда-то славными ребятишками, ребятишки выросли и умрут. И что с того, что тебя перевели на 50 языков?»

Она прожила 95 лет, уж ей-то можно верить. Это мудрость не высокого ума и большого опыта, это мудрость старческого бессилия, когда обнажаются истины.

6

Популярный кинорежиссёр не был ни сластолюбцем, ни любителем секса. Для людей одарённых работа чаще всего важнее плотских утех, и такой страсти, когда женщина становится дороже жизни и профессии, Терлецкий не знал. Однако, к несчастью или к счастью, в его организме отсутствовал фермент, расщепляющий алкоголь, пить он не мог и снимал напряжение, заполошно втюхиваясь в женщин.

Отрывался по полной, ничего не обещая взамен. Вспышки были яркие, но гасли быстро, не оставляя ни разочарований, ни воспоминаний. Идти в загс чурался, страшась обременений. Жена станет без спроса тратить его гонорары, требовать внимания, нежности, лезть в дела, давать глупые советы и приглашать в дом посторонних людей, именуемых родственниками. Что, он враг себе?

Несмотря на трезвые доводы, Терлецкий подспудно испытывал потребность в домашнем укладе и постоянной половой партнёрше, доступной в любой момент. Всё сошлось на девушке со странным именем.

Нынче стало классикой: мужчина и женщина ещё не познакомились, а уже лежат в койке, занимаясь сексом со старательностью спортсменов на тренировке, отношения выясняют, листая меню, словно все большие гурманы и денег куры не клюют. Терлецкий был далёк от банальности, тем более от пошлости, денег хватало, но время имело цену, поэтому его ухаживания за Ивой оказались короткими – пару раз сходили в театр, в музеи, погуляли на ВДНХ.

Сила инерции и привычная осторожность всё ещё тормозили назревающее событие, но тут ему подошёл срок ехать на натуру. За несколько месяцев крошку могут похитить, да и желание с каждым днём давило всё безжалостнее. «Надо срочно жениться», решил наконец Терлецкий, и ему сразу полегчало. Он отправил невесте с посыльным «миллион алых роз», которые едва поместились в ведро, обручальное кольцо принёс сам и опустился на колено.

Кто бы устоял? Ива не устояла. Они поженились, влюблённые друг в друга и счастливые.

Через неделю режиссёр засобирался в алтайскую глушь, снимать большую и важную часть фильма. Он рассчитывал продлить сладкое удовольствие молодожёна, но Ива неожиданно пожелала остаться в Москве – получила заказ от популярного журнала написать о нашумевшем спектакле в престижном театре. Такие предложения упускать нельзя, да и что ей делать в заброшенной деревне? Скучать и заниматься любовью в промежутках чужой работы? Энергия молодости требовала собственных значимых дел.

Поведение новоиспечённой супруги Сергея обидело. Он воспринимал её как приложение к себе, а она оказалась величиной самостоятельной. Вида не показал, но уехал в плохом настроении. Может поэтому и работа на месте шла со скрипом, а погода, вопреки прогнозам, испортилась. Вот и сегодня с утра начал накрапывать дождь, не предусмотренный сценарием. Режиссёр объявил перерыв, вышел из душной избы, сел на ступеньки крыльца и закурил. Оператор, давний приятель, пристроился рядом, достал из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку и хлебнул спиртного, крякнув от удовольствия. Сергей наблюдал за ним с завистью, но угощение, как обычно, отверг.

– Чего такой грустный? – спросил оператор. – Вроде женился недавно.

Терлецкий вдруг почувствовал острую потребность выговориться.

– Ну, да, женился. Но она оказалась умнее, чем я думал, и не такая красивая, как представлялось. Ноги волосатые, один зубик кривой, грудки маленькие, детские, а не такие, чтобы погрузиться пятернёй и мять… И потом – совсем ничего не умеет в постели. Совсем.

– Но ты же, наверное, девушку хотел? – Разумеется.

– Так откуда у неё опыт? А ноги женщины теперь бреют. Кстати, волосы на теле – признак темперамента. Ещё разгуляется – не удержишь. Ты пощекочи, где надо. – Точно?

Сергей пожевал нижнюю губу, сожалея, что разоткровенничался, и вернулся на рабочее место – благо тучи рассеялись, показалось солнце. Он потёр руки и воодушевился. Не хватало, чтобы какая-то курица мешала ему делать любимое дело. Женщин много, а дело одно. «По возвращении обломаю», решил он утешительно.

Бедняга не знал, с кем связался. В свои тридцать шесть он повидал достаточно, а мировая литература снабдила его самыми разнообразными примерами. История – вещь чрезвычайно любопытная, но мало полезная: никогда никого ничему не научила.

* * *

Обидно, что у меня всего одна внучка и пока нет правнуков. Впрочем, думая так, мы заботимся не о них, а о себе, пребывая в рамках обыденного трафарета: дети – цветы жизни, дети – наше будущее. Дети также первейшая забота государства, которое рьяно стремится облагодетельствовать потомков, сущность и потребности которых не может вообразить даже приблизительно. Дети взрослеют, и мы перестаём их понимать, а они нас понимать не хотят. Дети переживают радость освоения мира, у них более увлекательные цели, чем возня с поколением, пережившим свои возможности.

Дети смотрят на нас, как на артефакт из археологических раскопок, в свою очередь, нам они кажутся «аватарами». Общих интересов нет, говорить не о чем. Дети не умнее нас в том же возрасте, но их мышление, не изуродованное политическими и коллективными запретами, подвижнее. Новые технологии радикально изменили не только жизненное пространство, но и человека. Иные восторги, иные печали, совсем другие желания. Нашим наследникам вся история человечества представляется коротким предисловием к истинной цивилизации. Старые достижения и ошибки больше не работают, будущее начинается сегодня. Amen: Есть только миг между прошлым и будущим, и именно он называется жизнь.

Что ждёт наших детей? Естественные катаклизмы, вырождение мечты и гибель идеалов? Космические войны или всеобщее благоденствие среди железа?

Независимо от этого, люди и впредь будут существовать по законам природы, робко возражая фонарями против регулярно наступающей тьмы и не сопротивляясь потребности в забытьи, которое выключает человека из жизни до рассвета. Они продолжат маниакально искать эликсир бессмертия, заранее оговорив, что вечного нет ничего. История убеждает, что естественна спираль, а не прямая, поэтому большинство покорно вернулось к маскам, изобретённым ещё 500 лет назад во время эпидемии чумы. В конце концов приходится согласиться с тем, что в нас изначально заложена программа подчинения обстоятельствам и полная от них зависимость. Свобода нам дана только одна – выбирать меньшее зло из большего, без гарантии не ошибиться.

Человечество задумано природой как биомасса, а тут – на тебе, каждая молекула надумала пускать личные пузыри. Молекуле это важно, природе – нет. Перенаселение планеты и попытки изменить натуральные законы будут подавляться природой всё более радикально, в том числе и новыми пандемиями. «Масочное» поколение айтишников вырастет с другими тактильными ощущениями, без присущей живым организмам склонности к телесному контакту. В мозгу прорастут новые связи, мышление изменится, и не думаю, что в лучшую сторону. Но это лишь мои фантазии, сегодня дети правят странноватый цифровой бал. Не по возрасту сообразительные, они понимают, что необъятное не объять, и жёстко направляют свои устремления. Они будут жить в том мире, который построят и который им удобен, а нам пора перестать готовить для детей «светлое будущее». Попытаемся сделать счастливыми хотя бы себя. Моё нынешнее счастье – Лиза.

Поздний ребёнок, она родилась слабенькой. Дочь вложила в неё силы, время, душу. Теперь дитя здоровёхонько, но с матерью они антагонисты, поскольку каждая – яркий выразитель своей эпохи.

Ко мне внучка относится тепло, но сдержанно. Готова помочь, но не сочувствовать, говорит, надо терпеть, старость процесс естественный. Очень стараюсь не навязываться, но если позову, прискачет, хотя ей со мною скучно. Она очень современная, длинноногая, в немыслимо короткой юбке, беспрерывно с кем-то общается по мобильной связи, причём на трёх языках. Выклянчила у отца навороченный смартфон, в который засунула Вселенную, и не отрывает глаз от экрана. Увидев, как я строчу шариком каракули на бумаге, спрашивает:

– Что за пережитки? Не проще ли сразу забить в планшет?

Пожимаю плечами и пускаюсь в рассуждения:

– Есть свои неудобства, особенно для объёмных текстов. Все новшества мнимы. Инструменты меняются, а цель остаётся вечной – счастье, и пока никто не сумел её достичь более чем на мгновение и даже не знает, достижима ли она. Продвинутые технологии – это прекрасно, но не думаю, что однобокий человек окажется жизнеспособным, тем более сможет создать мир, в котором хочется жить. Если ты не читала Толстого и Хемингуэя, не слышала Моцарта, компьютер счастливым тебя не сделает.

– Ерунда! На жёстком диске хранится всё, что должно быть в голове, даже с припёком, и никакой мороки – нажми кнопку и получи знание. Удобно и рационально.

– А представь, произойдёт глобальная катастрофа и вырубится электричество? Гаджеты, в лучшем случае, станут подставкой для печного горшка, а люди не смогут самостоятельно решить простейшей задачи, даже просто купить в магазине хлеба. Похоже, способ отключения энергии на расстоянии станет самым страшным оружием ХХI века. Если, конечно, доживём, не угробим родную планету раньше – техника развивается быстрее, чем обновляется человеческий мозг.

Лизу мои слова не убеждают, да она не очень-то и прислушивается. Её интересы лежат в другой плоскости. Любит лазить по горам, проводить время с подружками в кафешках и питаться фастфудом. Носит рванные джинсы, спущенные ниже пупка, пластмассовые серьги, величиной с блюдце, презирает семейные ценности и декларирует жизнь для себя. Ну, это пока не влюбилась, не родила, но это, похоже, далеко, а может, и несбыточно.

Я Лизу обожаю, и мне абсолютно всё равно, какая она. На самом деле – она хорошая и добрая. Как-то пришла меня навестить, и чтобы оживить наше общение, велю ей заглянуть в верхний ящик комода.

– Посмотри там бусы. Единственное украшение, которое я любила.

– Тут много всяких. – Она небрежно перебирает сверкающие нити. – Белые…

– Это перламутр. – Чёрные… – Агат. – Гранатовые… – Сама назвала. – Сиреневые…

– Вот! Аметист! Становятся тёплыми, когда носишь. Возьми на память.

– Красивые. На каждой бусинке вырезан какой-то иероглиф. Откуда они у тебя? – Любовник подарил.

– Любовник? – в глазах Лизы появляется интерес. – У тебя был любовник?! – Что я – рыжая? – Ну, ба, ты даёшь! Тогда возьму.

Я разочаровала её, добавив:

– После того, как рассталась с дедушкой.

Почему пороки так притягательны? Потому ли, что добродетели скучны и однообразны, как счастливые толстовские семьи, а недостатки взывают разобраться с причинами? Не убедительно. Скорее, Антихрист поработал над созданием человека ретивее Бога, оттого мы столь несовершенны, а порой отвратительны. Но и милы, конечно, и способны на жертвенность и благодарность, иначе вообще не стоили бы ни гроша.

7

Терлецкий вернулся из экспедиции через полгода с подарками и страстным желанием обнять молодую жену. Иве казалось странным и одновременно возбуждающим, что этот малознакомый человек имеет право на её тело. На душу, наверное, тоже, что странно вдвойне, но о душе покуда речь не шла.

Она встретила законного супруга чуть испуганно, стеснялась, закрывала глаза, отводила алчные мужские руки, и он, восхищаясь целомудрием и наивностью, снова испытал однажды уже пережитый восторг, а педагогические амбиции отправились в бессрочный отпуск.

Между тем проблемы остались. Прошло совсем немного времени и режиссёр понял, что слепить из этой девочки собственную Галатею вряд ли получится – Ива уже вполне сформировавшаяся личность. Интересная, своеобразная и своенравная. С его взрывным характером это совмещалось посредственно.

На съёмочной площадке Терлецкий щедро выплёскивал эмоции, язвил, задевал актёров, чтобы растормошить, от ассистентов только перья летели. Дома, когда его что-то возмущало, старался притормозить, зная, что всё равно придётся восстанавливать нарушенный мир, а это требует нервных затрат. Но уж если срывался, то доставалось по полной всем подряд – жене, домработнице, собаке, а позже – няне и детям. Порой казалось, что он не слышит, о чём говорит Ива, или не реагирует. Непонимание и разногласия часто возникали из ничего. Особенно неохотно уступала Ива, когда дело касалось идей, смыслов, взглядов, морали.

Прочитав очередную колонку жены в окружной газете, Сергей сказал:

– Как ты можешь рассуждать об отношениях полов, ничего не соображая в жизни? Одно чутьё. Ни кругозора, ни опыта.

– Хочешь, чтобы я его расширила?

– Не лови на слове. С тебя станется.

Однажды она написала о восходящей отечественной звезде, чей фильм вызвал в обществе неоднозначную реакцию. Терлецкий пришёл домой в дурном настроении и с размаху бросил на стол журнал «Искусство кино».

– Как ты осмелилась?! Хочешь рассорить меня с коллегами? Критикуй сколько угодно театр, но про кино забудь!

С самого начала он запретил жене обсуждать не только свои картины, но и работы других режиссёров. Она упиралась:

– О чём мы станем говорить? Я не должна рассуждать о кино, а ты не смотришь спектакли.

– Уволь. Это же невыносимо. Нужно не билеты продавать задорого, а посетителям платить, чтобы ходили в театры. Пьесы Чехова всегда казались мне надуманными и ходульными, но по сравнению с нынешней драматургией они выглядят шедеврами.

Этот спор мог завести далеко, и в конце концов Ива согласилась: Сергей прав, кино – его поле, тут надо смириться. Старалась не лезть на рожон, но невольно искала смежные темы, чтобы донести собственное видение, а то и съязвить.

Когда по телевизору к юбилею Терлецкого показали тот самый знаменитый фильм, Ива в который раз смотрела и хвалила – есть повод высказаться.

– Прекрасно! Великолепно! Этот шедевр останется в фильмографии навсегда. Твои коллеги даже не догадываются, в чём секрет.

– А ты, конечно, знаешь, – улыбнулся муж, заглотнув нехитрую наживку.

Она радостно затрясла головой:

– Знаю! Тебе удалось воплотить один из главных постулатов искусства – художник должен быть безжалостным к тому, что изображает. Единственный прокол – знаменитый актёр. Когда он аккуратненько ест кусочек хлеба, подчёркнуто собирая крошки, становится неловко – в его голодное трагическое прошлое не веришь. Он же комик, поэтому пережимает и получается гротеск.

– У него есть и серьёзные роли.

– Значит, режиссёр не давал ему переигрывать, а ты позволил. Его и в артисты-то взяли случайно: голос и рост. После войны в театральных институтах мужчин не хватало, студенткам даже мизансцены не с кем было разыгрывать, вот и приняли без экзаменов и сразу на второй курс.

Терлецкий понял, что жена опять втянула его в дискуссию.

– Всё-то ты раскопала, вот и занимайся своим театром и не лезь в то, чего не понимаешь! – воскликнул он в отчаянии. – Странно, что самый близкий человек хочет испортить мне праздник!

– Прости, милый, но кто тебе скажет правду, если не я? Твои жополизы?

Он махнул рукой.

Ива не упускала случая обратить внимание мужа на сюжеты, которые казались ей кинематографичными. Однажды, прочитав новую книгу, как бы невзначай заметила:

– Хороший роман. И диалоги со смыслом, а не то, что лепят ваши сценаристы: бля-бля-бля, сколько бабок срубил, с кем переспал, кому подсыпал яду в бокал. Отчего бы тебе его не экранизировать?

Сергей покачал головой:

– Я в курсе. Роман любопытный, но герой слишком похож на меня. – И что? – Но он же сукин сын.

Ива задержала дыхание. Спросила с невинным смешком: – А ты нет?

Препираться Терлецкому не хотелось.

– Внешне похож. И обстоятельства. Как будто кто-то заглянул за кулисы моей жизни.

– О! Там, наверное, много всякого…, – она хотела сказать «дерьма», но не решилась, сказала «мусора».

Ошибки избавляют от иллюзий, но не от новых ошибок. Сергей снимал – они спорили, вынашивал идею – ругались. Ива писала, он критиковал. Она обзавелась широким кругом театральных приятелей и поклонников, её печатали охотно и широко, а он считал, что жена большого режиссёра не должна опускаться до жёлтой прессы.

– В тебе нет гордости, – бросал он презрительно. Она фыркала:

– Не путай – во мне нет гордыни. А ты до сих пор слюнявишь пароксизм от своего великого фильма и стесняешься попросить денег на новый.

В постели, когда не нужно говорить и не о чем спорить, они нежно обнимали друг друга, а днём ковыряли колючими словами, но в рамках приличий. Только однажды Ива сорвалась.

После ужина с друзьями играли в «дурака», Сергей смухлевал, он это любил и делал виртуозно.

– Говно собачье, – сказала Ива, испытывая неуправляемый занос.

Наступила неловкая тишина.

– Повтори, – медленно произнёс режиссёр.

Приятный холодок куража мгновенно испарился, и она испуганно проблеяла:

– Я пошутила.

Терлецкий не ответил, замершие на минуту гости вздохнули с облегчением и игра продолжилась.

В тишине бессонной ночи Ива сосредоточенно анализировала инцидент: опасная реплика слетела с языка непроизвольно. Когда она была начинающей журналисткой, а муж выпускал одну картину за другой, обеспечивая шикарную жизнь, подобное случиться не могло. Сейчас он в творческом простое, семья обитает в квартире её родителей, на её зарплату, неожиданно выросшую из-за участия в рекламе. Простейший пример того, что деньги меняют сознание. И всё-таки главная причина – желание доказать, что она творческий человек, достойный быть женой знаменитости. Но она любит Сергея, готова подчиняться и терпеть его авторитаризм.

К десяти заповедям Ива прибавила одиннадцатую: строго контролировать собственную речь.

* * *

Недавно внучка случайно – хотя проверено всем ходом мировых событий, что ничего случайного не бывает – наткнулась в Одноклассниках на фото и переписку отца с какой-то дамочкой. Каждый год из-за язвы желудка зять получает санаторную путёвку в Ессентуки. Оказалось, он ездит туда не только ради живительной водицы, но чтобы заодно освежить ощущения и перестать чувствовать себя подчинённым даже в постели.

Меня это удивило, если не обрадовало. Выходит, зять – живой человек, а я уж думала – приставка к компьютеру. А вот Лиза, позабыв о собственных приоритетах, бурно возмутилась:

– Эта тётка ничем, кроме секса, не интересуется, книг не читает, такая же дура, папе подстать.

– Ты тоже не читаешь…

– Некогда. Это вы жили размеренно, задумывались над каждым словом, а теперь цейтнот, не до деталей, важно схватить принцип.

– Но жизнь состоит не из общих мест, а из мелочей, очень конкретных и очень личных, из того, что отличает тебя от других и сохранится в памяти. А у безликих – какие воспоминания?

– Ой, не морочь мне голову, при чём тут чтение? Отец обманщик! Мама с ним носится, как с писаной торбой. Надо открыть ей глаза.

– Я бы не стала, но ты поступай, как знаешь.

Она рассказала. Странный поступок для современной девочки, которая наверняка спит со своим дружком, что лично я считаю вполне нормальным и полезным с разных точек зрения. Социальная свобода – модель будущего, ревность – атавизм. Однолюбы будут всегда, но это не вопрос морали. Мир меняется быстрее, чем мы, что не отменяет процесса социальной эволюции. Семья, которая позволяла нашим предкам выживать физически, больше не нужна, а что ждёт человечество в будущем, этого никто не знает.

Реакция дочери на удар по семейным ценностям оказалась неожиданной:

– Тоже мне, преступление! Ну, захотелось, как в том анекдоте, после «Шанели» говна понюхать. Пусть расшевелит увядающую плоть.

Лена понимает: проступок мужа не исчерпывается интересом к телу, однако слишком рациональна, чтобы разрушить выстроенный собственными стараниями регламент жизни. Кроме того, у неё перед глазами пример – развод родителей, она его не одобряла и до сих пор мне не простила. А главное, дочь очень любит своего Толика, теперь ей надо привыкнуть любить его новую ипостась, начинённую не одними достоинствами, но и недостатками. Обиду она скрывает, хотя потрясена, и я случайно услыхала, как бедная девочка рыдает, запершись в ванной комнате. Очень хочется её утешить, просто погладить по головке, обнять, но она привыкла справляться со своими проблемами сама и не выносит, когда ей помогают, тем более жалеют.

Толик получил изрядную выволочку. К провалу отнёсся легко, клялся, что это впервые и никогда больше не повторится, старательно выпрашивал помилования, которое, спустя достаточное для соблюдения приличий время, получил. Слава богу, женщины с возрастом становятся мудрее, тогда как мужики наглядно глупеют и с восторгом упиваются иллюзиями.

Но внучка слишком молода, чтобы смириться. Ищет поддержки у меня:

– Вёл тайную жизнь, сочинял нежные послания, селфи себя любимого дарил! Мама такая способная, прекрасно рисует – в дедушку, знает языки – в меня, даже стихи пишет. Ты не пишешь? Только прозу? Жаль.

– Лизонька, не слишком обольщайся по поводу её талантов. Истинный дар удаётся какое-то время игнорировать, о нём можно даже не знать, но в конце концов он вылезет и заставит человека разгадывать тайны. В порядке нуждаются только посредственности, избранные стоят над хаосом.

– Ну, ты сказанула!

– Это не я, у меня такого права нет, это Эйнштейн. Правда, у великих свои аршины.

Внучке надоело выслушивать неконкретные рассуждения.

– В общем, зря или не зря, мама посвятила себя семье, оттого измена особенно противна, – подытожила она.

– Какая глупость! Мама живёт так, как ей нравится. Ну, насиловала бы свою сущность, рвалась оказаться первой и в результате стала бы похожей на всех. Солдат. А тут она командир. Подумаешь, мужские шалости. Всё, что можно простить, лучше прощать.

– Но ты же дедушку не простила? – То я.

– Вы так дружно и весело жили. В чём причина? – Какое это теперь имеет значение?

Действительно, никакого. Но причина, конечно, была. Однажды, по дороге с работы, я сделала крюк и завернула на своей машине к мужу в студию. В тот роковой день он работал в одиночестве.

– Поехали домой ужинать, уже поздно, – сказала я.

– Потерпи полчасика, скоро закончу, – ответил он, не оборачиваясь.

В ожидании я решила выпить кофе и направилась в закуток, служивший мини– кухней. Вот уж где царил поистине художественный беспорядок! Пытаясь найти на полке сахар, задела картонку из-под ботинок, и на меня посыпались фотографии. Собирая их с пола, случайно обратила внимание на пожелтевший от времени любительский снимок: компания на природе после какой-то выставки. Рядом с мужем стоит крупная блондинка, он держит её за талию и смотрит не в камеру, как все, а на неё. Вряд ли кто-то посторонний или сами изображённые заметили бы то, что пронзило моё сердце раскалённой стрелой: так муж смотрел на меня, когда предчувствовал близость.

Поразительно: до той минуты я не знала, с кем живу двадцать лет. Понадобилось ещё столько же, уже врозь, чтобы понять – это норма, ибо нельзя узнать другого до конца. Несчастные создания, мы сами для себя загадка. Внутри каждого есть ад и рай. В рай приглашают избранных, вход в ад строго воспрещён. В нём скрывается всё некрасивое, стыдное, табуированное общественной моралью или собственной совестью. Не только плохие поступки, но главное – плохие мысли, эти поступки разрешающие.

Мысли страшнее. Поступки бывают случайными, не определяющими, а могут и вовсе не быть, а мысль – она всегда тут. Одни испытывают сожаление, что не способны одолеть дурные позывы натуры, другие равнодушны, но все тщательно оберегают тайну. Допускаю, что есть люди без тёмной комнаты в душе – блаженные, святые. Свободные от суеты. Не мы.

Муж никогда не давал повода подозревать его в измене, да я и не ревнива, но тут пахло предательством. Подбежала, ткнула карточку ему в нос:

– Это твоя любовница?

Он аккуратно положил кисть и палитру, долго, тщательно вытирал пальцы смоченной в скипидаре ветошкой, но так и не нашёлся, что ответить. Не умел и не любил врать – весьма редкое качество, которое я всегда ценила. Однако сейчас меня раздирала разрушительная жажда правды:

– Та кобыла, которая до сих пор служит у тебя натурщицей?

Муж посмотрел на меня и наконец удивлённо произнёс:

– Почему кобыла?

Лучше бы он промолчал! Меня душило бешенство.

– Домой не приходи, вещи пришлю!

Никого не удивляет, когда муж, узнав о любовнике, оставляет жену. А наоборот? Даже подруга сказала, что я дура – ничего ведь не изменилось. Ну, нет, знание всё меняет, хотя, как поступить, каждый решает сам.

Я бросила отца своих взрослых детей, как бросают курить: была уверена, что не получится. Получилось. Можно забыть эпизод, но простить связь, параллельную нашей счастливой совместной жизни… Для этого я слишком его любила. Такой вот парадокс.

8

К тридцати годам Ива родила чудесную девочку, через пару лет мальчика, на время погрузившись в приятную суету новых забот. Она слегка растеряла амбиции, стала сговорчивей и ещё крепче полюбила мужа, который отвечал ей полной взаимностью. Жизнь приобрела основательность, внутреннюю устойчивость и спокойную размеренность. Сергей опять начал снимать и ездить в экспедиции. Она к этому привыкла, но просыпаясь в постели одна, порой испытывала безотчётную тревогу.

Разумеется, у мужа до неё были женщины, имели право быть, прочитанная страница перевёрнута и забыта. Но и теперь, в тесных гостиницах чужих городов, в ночных ресторанах, в этих огромных гулких павильонах, в фальшивых домах на фальшивых улицах царят свободные нравы странных людей, наученных умелыми педагогами правдиво врать и воображать себя кем угодно. Их нервы натянуты до предела, связи быстро возникают и легко рвутся. Чтобы сохранить незамутнённое восприятие реальности, нужно прилагать усилия. Способен ли на это Сергей? Хрупкость мира была непреложной данностью, но пример родительской верности вселял в Иву надежду. Чувства Терлецкого к жене оставались глубокими, хотя и несколько притупились – даже самое восхитительное, но доступное в любой момент, теряет свой ореол. Он успешно освоил роль хозяина положения, отца прелестных детей, обладателя красивой жены – талантливой журналистки, прекрасной матери и умелой распорядительницы окружённого большим садом загородного дома, в который они наконец перебрались из квартиры Полетаевых. Он гордился тем, что сумел создать показательную семью, и дорожил своим островком стабильности, где поймут и не предадут.

Однако главным стержнем его жизни всегда была работа, и он бдительно охранял от посторонних границы профессионального пространства. Не имел привычки сообщать жене, кто с кем из популярных актёров крутит романы, кто страдает от наркотической зависимости, у кого какие покровители и враги. Ива живёт на другой планете, пусть там и остаётся.

Возвращение к привычному досугу в компании слабо нравственных мужчин и женщин, казалось Терлецкому естественным, а случайные измены – поддерживающей терапией, у которой единственное неудобство – постоянно держать в голове цепочку выдуманных событий. Но, как пьяница не признаётся в алкоголизме, так и он не считал себя плохим мужем, поэтому удивился, когда однажды Ива произнесла сдавленным от волнения голосом:

– Я знаю про твою любовницу. И как мы теперь будем жить? Или, может, не будем?

Сергей возмутился с хорошей актёрской экспрессией:

– Кто тебе надул в уши этот бред?

– Одна словоохотливая сценаристка. И почему бред? – возразила Ива. – Детали убедительные и даже фото есть.

Режиссёр почесал в потылице – впредь надо быть осмотрительнее, а сейчас придётся покаяться в чём-нибудь неопределённом и малозначимом. Смятение и стыд он изобразил натурально – не зря учился в Институте кинематографии.

– Ну, может, в растрёпанных чувствах и трахнул кого-нибудь мимоходом, в каком-нибудь углу, на реквизите. Чушь какая-то… Я люблю только тебя.

Нетленная песня неверных мужей Иву озадачила. Она уже готовилась вернуться в свою квартиру, чтобы начать новую, ужасную и непонятную жизнь без Сергея, а оказалось, он любит её по-прежнему. Это не умещалось в сознании, но облегчение принесло, и хаос мыслей вновь начал группироваться в стройные ряды. Ах, похотливый козёл! Ну, это ему так с рук не сойдёт! Ива выпрямила спину и задрала подбородок.

Терлецкий, почувствовав опасность, заметался по комнате, как таракан, на которого объявлена охота. Иве хотелось его прихлопнуть, и она сказала:

– Перестань мелькать, голова кружится. Значит, совокупляешься без любви. Интересно. Меня бы стошнило.

Он огрызнулся:

– Я не такой гурман. И потом, мужчина и женщина физически разно устроены. – Но чувствуют одинаково.

– И чувствуют тоже иначе. Я уже и не помню, как это случилось.

– Зато я не забуду.

У Терлецкого был напряжённый день, завтра заседание художественного совета, нужно сосредоточиться, а дома споры, обвинения, выяснения, куда дует ветер. Ну, почему, чёрт возьми, неприятности всегда случаются так некстати? Злость помогла ему придти в себя.

– Ты знаешь, какие у нас с отцом были отношения, – сказал режиссёр. – Он болел долго, досаждая мне упрёками и делая пакости. Однажды нагадил в носок и бросил за кровать, пришлось искать новую сиделку. Вечером, готовя ему лекарство, я вместо таблетки от давления и половинки успокоительного, положил на блюдце полторы снотворного. Утром отец ничего не соображал, его забрала «скорая», через неделю он умер.

– Не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь?

– У нас есть крысиный яд? Я бы тебе подсыпал.

– О, Господи, – простонала Ива, ушла в спальню и закрыла за собой дверь. Сергей, захватив плед, отправился в кабинет на диван.

Проплакав полночи, Ива наконец задремала и не слышала, как муж ушёл. Весь день она собирала его вещи в два больших чемодана, с которыми они ездили на курорт, но всё не вместилось. Ладно, дублёнки и обувь заберёт потом. Выставила багаж ближе к входной двери.

Когда муж вернулся и задумчиво завис в прихожей, она спросила:

– Ты, правда, убил своего отца? Одно дело спать с бабником, но с убийцей…

Сергей глубоко вздохнул, покатил чемоданы в спальню и начал аккуратно раскладывать пожитки по полкам платяного шкафа. Ива затряслась от ярости:

– Так убил или нет?!

– У тебя прекрасно работает воображение, тебе нужно писать не статьи, а детективы, – сказал Терлецкий, – обнял жену и опрокинул на кровать. История примирения завершилась.

* * *

Разводу муж страшно сопротивлялся. Художники обладают специфической ментальностью, среди них клановость развита даже сильнее, чем в актёрской среде. Но мы проникли в суть друг друга, наш союз оказался удачным во всех отношениях, и теперь муж не хотел терять привычную устойчивость, жилетку для слива сомнений, нежную доброту быта, возможность творить без помех и жить воздушными мечтами. Подумаешь, любовница! Это для меня измена что-то значила, а мужа терзали совсем другие страсти.

Я разрушила его мир, а заодно и собственный. Найти нового спутника на оставшийся отрезок жизни так и не сумела. Как вообще образуются пары? Мужчина полагает, что ищет свой идеал, девушка выбирает из тех, кто остановил на ней свой взгляд. На самом деле всё лишено конкретики и происходит на уровне бессознательного. Нет ни схем, ни чётких зависимостей, ни теорий, победу празднует случай, тот самый «бог изобретатель».

А начинаешь руководствоваться умом, ничего не получается. Я всегда нравилась представителям сильного пола, но большой выбор – тоже не гарантия удачи. При советской власти продавали два сорта варёной колбасы: «любительская» и «отдельная» по два рубля двадцать копеек за килограмм хоть в Елисеевском, хоть в окрестностях Крыжополя. Отменного, кстати, качества и вкуса колбаска! А теперь глаза разбегаются, принесёшь из магазина что-то особо приглянувшееся, по бешеной цене, попробуешь – такая дрянь! Вот и мне, заново обретшей статус невесты в сорок лет, встречалось либо явно чужое, либо неполноценное, либо фальшивое, перечислять можно долго. А говорят, незаменимых нет. Мой муж был хороший психолог и плохой стратег. Оформляя развод, он квартиру, дачу, а главное, все свои картины с авторскими правами завещал мне и трубил об этом на каждом углу, боялся, что будут желать не его самого, а его деньги. Так и вышло. Кому интересен старый и бедный? Напрасно он хотел повторения искренней любви. Увы, это большая редкость. Она и один раз не каждому даётся.

После инсульта все его бросили, а я, через столько лет, забрала обратно. Случайные обиды, которые он наносил мне, а я ему, забылись, остались любовь, нежность и сожаление о том, что часто лишь потери обнажают цену вещей. Он снова стал мне дорог, и его, уходящего, я держала за руку и даже потихоньку напевала на ухо любимый им романс «Не уходи, побудь со мною, я так давно тебя люблю…». Теперь, когда он уже ничего не мог понять, мне отчаянно хотелось, чтобы он понял. Скорее всего, он даже не чувствовал. Чувствовала я. Кобыла, поблекшая, располневшая, но узнаваемая, явилась в церковь на отпевание. Хотелось дать ей по морде, но я сказала:

– Спасибо, что пришла. Любила?

Она позабыла захлопнуть рот:

– Ты знала?!

– Тоже мне – тайна мадридского двора. Водились за ним мелкие грешки.

Наглая сучка быстро очухалась и сказала с вызовом:

– Меня он любил!

Я мерзко улыбнулась:

– Ну, это вряд ли. Он так смешно показывал, как ты пыхтела в постели.

Бывшая любовница заплакала. Значит, я угадала. Разумеется, муж ничего мне не говорил, просто она была упитанной, а толстым всегда не хватает воздуха.

На прошлой неделе дети возили меня на Новодевичье, этот наглядный образец диалектики, где старые могилы активно вытесняет новодел. По статусу и моде мужу выделили там место. Памятник красивый – проект коллеги. Мою урну дети пристроят рядом, но я писатель, нужен текст, надо подумать. Самую выразительную надпись сочинила поэтесса, у которой могилы нет.

Я вечности не приемлю.

Зачем меня погребли?

Я так не хотела в землю

С любимой моей Земли.

Праздношатающиеся по мемориальным кладбищам любят эпитафии. Этот жанр рождён не желанием высказаться, как может показаться, а глубинным страхом живых перед небытием.

Здесь, на этом престижном обеденном столе для кладбищенских червей, отдыхает вечным сном много знакомых, часто посещавших наш дом: и шапочных, и верных друзей, и предавших в трудное время. Пока не остыл тёплый след воспоминаний, все они – были, но придёт новая смена, дети скудного рассудка и заёмных знаний снесут этот хлам памяти на свалку, в лучшем случае на электронную. Сайты истории пополнятся некими усреднёнными существами, жившими по ими же придуманным смешным и неудобным законам. Имена великих, поднятые случаем над именами других великих, угодивших в общую яму, подёрнутся патиной расхожих мифов.

Так что спешить некуда.

9

Ива давно перестала искать следы супружеских измен: то ли Сергей действительно хранил верность, то ли умело врал. «Почему бы не врать, – размышляла она, – если я верю? Муж опутал меня условиями и компромиссами. Соглашаясь, я совершила предательство по отношению к себе, поскольку иначе устроена. Возможно, мне следовало связать судьбу с человеком менее известным, не испорченным вниманием и не сбитым с толку собственным талантом. Но была бы я счастливее, живя с посредственностью, целующей жене пятки? Не удавилась бы с тоски? И вообще, какой смысл исследовать неприятности. Надо или расстаться, или закрыть глаза».

Ива предпочла последнее. Давняя, ещё институтская подруга решение поддержала:

– Этот, по крайней мере, личность, а попадётся ничтожество и тоже начнёт по бабам шастать. Вот уж обида так обида. Своего не бросай, мужики народ странный – ломаются неожиданно и легко. Ещё снимать перестанет. И вообще: ничего же не доказано.

Хотела утешить, польстив женскому самолюбию, но Ива испытала только угрызения совести. Действительно, всего-то и делов – телесные зигзаги. Пора забыть. И более серьёзное стирается из памяти.

Случалось, отцовская кровь давала о себе знать, и Иве безудержно хотелось отомстить за унижения. Убить. Не важно кого – мужа, себя, соперницу. Пистолет она нашла случайно и давно, когда рылась в письменном столе Сергея в поисках улик. Перепрятала в свой комод. Не важно, понадобится или нет. То, что под дамским бельём лежит оружие возмездия, вселяло иллюзию, будто не ситуация владеет ею, а она владеет ситуацией.

Отплатить можно и иначе. Часто по заданиям редакций Ива ездила в командировки, исколесила всю страну. Эти путешествия ломали привычный ритм жизни, пробуждая любопытство и желания. Вокруг всегда толпились поклонники, в неё влюблялись, за нею волочились, завести любовника или, хотя бы, наставить мужу одноразовые рога и утешиться казалось проще простого. Но… она кокетничала, возбуждалась и – ретировалась в последний момент. Представить в своём теле чужую интимную принадлежность было противно.

Не успех и победы, а слабости и ошибки учат нас поступать правильно. Ива завязала с подозрениями, они с мужем мирно сосуществовали, занимаясь каждый своим делом, воспитывая детей, обустраивая дом, отдыхая на морских курортах в весёлых компаниях. И вдруг Сергей не пришёл ночевать, даже не позвонил, чтобы придумать оправдание. Заскучавшие было гарпии шумно слетелись на добычу.

Ива металась по квартире. «Так мне и надо, так и надо! Дождалась! Теперь сама буду брошенной женой». Двадцать лет… Куча загубленного времени. Прошлое нельзя повторить, переписать набело, исправив ляпы. Тут всё вперемешку – черновик и чистовик. Ива с трудом сдерживала слёзы, было жаль жизни, прожитой не для красоты и добра, а для человека, который подчинил её своей воле и использовал, как удобную вещь.

За пару часов до рассвета Ива выбежала из дома с твёрдым намерением изменить мужу с первым встречным. Но улицы оказались пусты, в такой поздний час мужчины, оприходовав своих женщин, мирно спали, чтобы завтра не опоздать на работу. Только автомобили, словно управляемые фантомами, сновали без отдыха, продолжая осквернять бензиновой вонью остывающий городской воздух. Она дошла до Страстного бульвара и села на скамейку. Июль был прозрачным. Конечно, не Петербургские белые ночи, тем более не Мурманские, когда солнце вообще не садится, а только касается горизонта и опять лениво тянется к зениту. Но и здесь, за пятьдесят пятой параллелью, предметы читались вполне отчётливо и выглядели призрачно красиво: деревья, цветы, чугунная ограда. Бронзовый Высоцкий, раскинув руки, хотел обнять весь мир. Был ли он счастлив? Ива вспомнила, как отдыхала с Сергеем в Пицунде, в Доме творчества кинематографии Грузии, тогда ещё советской республики. Два номера по соседству занимали Высоцкий с Мариной Влади и её дети-подростки. Однажды поэт и актриса куда-то ездили на своей заграничной машине, вернулись поздно и навеселе. Марина никак не могла попасть ключом в замочную скважину. «Дай мне, – сказал Володя, – ну, дай же! – Иди в жопу, – зло ответила Влади». Высоцкий замолк. «В известной дыре чувствовать себя счастливым трудно. Но его спасением были прекрасные стихи, и есть памятник, а у меня больше не будет ничего», – думала Ива. Жизни без Сергея она не представляла, он ушёл, и эта безысходность выглядела, как смертный приговор.

Неожиданно рядом кто-то трубно высморкался. Ива скосила глаза и вздрогнула: вот он, первый встречный – старый плешивый мужик в жилетке и еврейской кипе. Мелькнула мысль: сильно смахивает на актёра, уж не Сергей ли решил её разыграть по образцу фильма «Холоп»? Между тем сосед, тщательно вытерев нос большим несвежим платком, издал новые звуки, отдалённо похожие на смех.

– Э-хе-е. Теперь и у вас проблемы, а характер скверный. Всё в мире повторяется, сколько бы времени ни убыло. Ваш папа так и не понял, что время не имеет цены.

Сбитая с толку Ива, повернулась, чтобы получше разглядеть говорившего и спросить, откуда он знает отца. Но экспозиция странным образом переменилась: рядом сидел заросший волосами бомж с большой грязной сумкой, полной помоечных находок.

Она испугалась не столько соседства, сколько галлюцинаций, подхватилась и помчалась домой. Там её ждал испуганный и злой Сергей с бровью, заклеенной пластырем.

– Где ты шляешься по ночам? Я уже хотел больницы обзванивать!

Ива задохнулась от возмущения.

– А сам в чьей постели резвился до утра?

Терлецкий схватился за голову и застонал:

– Умоляю, не начинай! Твоя ревность меня доконает.

– Да не ревную я, как ты не поймёшь! Много чести! Но за дуру держать не позволю!

– Да в меня какой-то идиот на перекрёстке врезался, чуть не убил! Потом я в милиции торчал, объяснения давал, кучу бумаг подписывал, покорёженную машину на стоянку отвозил! Надо новую покупать, – добавил режиссёр раздражённо.

– Мог бы позвонить.

– Не до того было! Ладно, я в ванную, а ты ложись, завтра должна хорошо выглядеть. У нас на даче будем отмечать выход фильма в прокат, придут из Фонда кино, из министерства, с телевидения. Народу много, поэтому фуршет. Я в ресторане уже всё заказал, включая официантов, только спиртное сами купим. Придётся теперь на твоей машине ехать.

Ива напрасно пыталась заснуть, выпила валерьянки, но возбуждение не улеглось, мешало сознание, что завтра опять будет эта жизнь, морока и суета. А счастье? И что есть счастье на самом деле? Для умирающего от жажды – глоток воды, для грабителя банка – уйти от погони. В любой жизни, короткой ли, длинной, случаются лишь мгновения счастья. Явилось оно от взгляда на цветок или на грудь женщины, от касания руки любимого, а может, в момент рождения на гаснущем небе бледного оттиска давно погасшей звезды – не суть. Магическое, мучительное чувство счастья побуждает жить и надеяться.

Она уже готова была успокоиться, но вдруг её пронзила безжалостная игла памяти: куда спрятать фразу «На свете счастья нет»? Ах, Пушкин, Пушкин, наше всё, зачем ты раскрыл этот страшный секрет?

Нет счастья, нет. Пора перестать насиловать вечные истины.

* * *

В соответствии с режимом самоизоляции, который для меня начался задолго до появления вездесущего короновируса, я «гуляю» на балконе. Подолгу смотрю вниз на человеческий муравейник. Уличные шумы сливаются в угрожающий гул, дороги устланы железными спинами автомобилей, городское пространство дышит бензиновыми лёгкими, моргает огнями.

Хорошая летняя погода в мегаполисах скорее бедствие, чем блаженство. Столица плавится от жары. Выходной. Москвичи сидят по дачам, Лена и Толик, прихватив противного рыжего кота Зяму – дар соседа, отбывшего на ПМЖ в Израиль, поехали с друзьями за город жарить шашлыки, Лиза вообще не имеет привычки докладывать, куда направляется. Я одна, в жару голова работать отказывается, мне скучно.

Прежде в подобной ситуации созывались гости, которых по русскому обычаю надо щедро кормить, иначе зачем приглашать, не для одной же болтовни. Гости опустошали холодильник. Теперь мне уже не под силу таскать из магазинов сумки с продуктами и целый день топтаться у горячей плиты. Поэтому у меня осталось мало друзей и ещё меньше развлечений.

Спускаюсь к соседу. Дверь приоткрыта, чтобы сквозило – хозяин квартиры экономит на кондиционере. Застаю его полуголым, за компьютером. Остатки сивых волос стянуты на затылке аптечной резинкой в жалкий кукиш – новая мода стариков, позволяющая не платить парикмахеру. Он глуховат и, увлечённый электронной перепиской, не слышит, как я вошла. Кладу ему сзади руки на тёплые костлявые плечи. Сосед замирает, потом спохватывается:

– Ой, извините, я в трусах!

– Если они вам мешают, можете снять. Надеюсь, не ослепну.

Он смеётся – ему нравится мой стиль.

Именуется сосед замысловато – Вениамин Вячеславович. Не самое удобное созвучие. Про себя я зову его «бой-френд» – коротко и выразительно. Если, конечно, откинуть лет шестьдесят. В молодости, несомненно, был хорош, но мало ли что у кого было да сплыло. Теперь его украшает отсутствие претензий. Инженер, кем он только не работал, и рассказывает об этом с удовольствием. Ему нравится жить, нравится наш дом, нравится погода, летом – цветы, зимой – снег, осенью смотрит в окно, как дождь обильно поливает улицы, и прищёлкивает языком. Вспоминая о покойной супруге, сокрушается, что случалось спорить, обидеть словом, да и она была не ангел, но человек добрый и стоила больше, чем получила.

Я не разделяю его терзаний. Зачем сожалеть о том, что было, логичнее сокрушаться о том, чего не было. Мы с женой соседа приятельствовали, теперь он «влюблён» в меня, а может, и ещё в кого-нибудь. Впрочем, уже только в воображении. Мужики чахнут без женского внимания, гормоны, отработав своё, уснули, но ощущения ещё тлеют. Это побуждает интерес к разговорам. Такой вариант меня устраивает. Общения мне не хватает. Дочь слышит только себя, а этажом ниже – я штатный трибун, сосед внимает с упоением, изредка вставляя реплики. Он любит пофилософствовать и замечания делает толковые, хотя слова тянет, спотыкаясь из-за Паркинсона.

Сегодня главная тема, конечно, вирус. Излагаю соседу свою точку зрения. Люди достали природу, нахально насилуя и перекраивая, и та решила напомнить, насколько мы ничтожны. Почему так долго терпела? Безропотность сущего выдумана, просто мы измеряем протяжённость времени минутами и часами, в крайнем случае веками, а природа – миллиардами лет и вечностью. Чтобы сократить число интеллектуальных грызунов, она не раз насылала разные напасти, но эти хитрецы научились приспосабливаться, расплодили службы катастроф, создали медицину и живут, уверенные в своём праве. Ну, тогда вот вам вирус, приставучий и непредсказуемый, обладающий ломом, против которого пока нет приёма. Обрушились экономика, общественные связи, привычный уклад жизни, который уже никогда не будет таким, как прежде. Но, похоже, эти твари и к новым условиям подстроятся и не перестанут убивать и крушить всё вокруг, политики продолжат врать, сильные – жить за счёт слабых, а слабые выживать. И все опять без оглядки побегут за ветром вместо того, чтобы любить друг друга с нежностью, вышибающей слёзы. И снова бусы будут важнее многих лет взаимной радости и печали. Тогда взорвётся Йеллоустонская кальдера, градус разогрева которой в последний год заметно повысился, и Америка перестанет существовать.

– Америку мне не жалко, – вставляет сосед.

– Тогда, пожалуйста, глобальная катастрофа: недавно учёные заметили ослабление магнитного поля Земли. Скоро полюса поменяются, как 27 миллионов лет назад, когда вымерли динозавры, и на 20–30 тысяч годков жизнь на планете прекратиться. Дальнейшее нас уже волновать не будет.

Бой-френд согласен, но убеждён, что оптимистический настрой продлевает жизнь, а жить ему хочется, поэтому возражает:

– Всё образуется. Н-надо верить. – Чувствуя, что не убедил меня, добавляет: – В конце концов, можно просто мечтать. Мечта даёт ощущение чего-то хорошего. Жизнь сложнее, чем способен определить наш мозг, причины, мотивы – их множество. В природе всё тесно увязано, нам не дано развязать все узлы, но это не причина для пессимизма.

– Действительно, чтобы быть оптимистом, много ума не надо.

Собеседник морщится. Похоже, я переборщила. Даю задний ход и сворачиваю на другой путь:

– А надо ли напрягаться до изнеможения, решая сиюминутные задачи и думая лишь о личной пользе? Вы же знаете Библию – как там у Екклизиаста? «Видел я все дела, которые делаются под солнцем, и вот, – всё суета и томление духа».

– Да, суета, но такая приятная. Кстати, Соломон говорил о д-делах человеческих, о жизни земной, а не вечной, где всем управляет С-создатель.

– Но мы-то с вами здесь, а будем ли на небе – большой вопрос.

– Нельзя во всём искать с-смыслы, надо просто жить, – не сдаётся сосед.

– Смыслы?.. Да. Художник, создавая произведение, прежде всего пытается понять смысл сущего. Хотя нет смысла жизни вообще, есть смысл каждой отдельной жизни. Правда, я свой не нашла, может, просто не сумела или таланта не хватило. Однако хочется думать, что люди способны понять непостижимое. А иначе, какие мы высшие существа? Так, козявки. Если человек не ищет, не сомневается, не раскаивается, то он и не совсем человек.

Вениамин Вячеславович смеётся. Достаёт плитку шоколада, бутылку коньяка и две рюмки, включает проигрыватель. Звучит Шопен. Я люблю и уважаю слово, но до гармонии звуков слову далеко. Нет более загадочного физического явления, чем музыка. Музыка способна примирить нас с вечностью, в которой нас сначала не было, а потом не будет. Нужно добавить в завещание, чтобы на похоронах мне играли «Реквием» Верди, написанный на смерть Мандзони. Нет, слишком длинно, лучше «Элегию» Рахманинова – очень ностальгическая вещь, а последняя нота – именно последняя.

Дочь как-то спросила – у неё всё должно быть по полочкам:

– Этот твой поклонник, на него можно положиться, когда я летом уеду в Сочи?

– Нет. Совсем нет.

Бой-френд любитель приятного, норовит поживиться чужим теплом, а тратить остатки собственного – с какой стати? Это нормально. Что плохого в том, что он себя любит? Я тоже себя люблю. Как иначе? Но не слишком. Надо бы быть подобрее, помягче. Прощать так и не научилась, и верить тоже. А сосед не только на православные праздники, но каждое воскресенье рано утром ходит в церковь и причащается регулярно. Ну да, возраст. Боится умереть в грехе.

Спрашиваю:

– Как вы верите?

– А как вы пишете?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю.

Вздыхаю:

– Я бы хотела верить. Очень хотела.

Он опять засмеялся:

– А я – писать.

Прелестный старикан. Ничем мне не обязан, просто я сочиняю красивые слова, он так не умеет и слушает, закрыв глаза от сладкого томления. С удовольствием читает мои сочинения, обнаруживая качество, за которое я его просто обожаю – он умеет отличать жизнь от её литературной интерпретации, поэтому не обижается, когда узнаёт в каком-нибудь персонаже черты собственного характера, порой не самые приятные, или карикатурную внешность. Среди моих друзей и знакомых не все оказались на это способны, а иные не могли пережить, что недостатки, вроде бы хорошо укрытые от посторонних глаз, обнаружены и выставлены напоказ. Так я потеряла многих. Глупо. Но что делать – каждый скроен Богом по индивидуальному лекалу.

– Может, он тебе нравится как мужчина? Уж не собралась ли под венец на старости лет? – допытывалась Лена.

– Не смеши.

– За тобой вечно таскались поклонники, ты любила пофлиртовать.

– То было в другой жизни, и всерьёз соперничать с папой никто не мог. А теперь, когда моё сердце не замирает при виде взбодрившегося гульфика, поздно пить шампанское. Шекспира читала? «Как крепнет нравственность, когда дряхлеет плоть».

Где мои сорок лет?

10

Ива обходила гостей, здороваясь, чокаясь, перебрасываясь короткими фразами, и вдруг остановилась, как вкопанная: возле беседки с бокалом в руке и надкусанным пирожным стояла женщина средних лет с подозрительными ногами – то ли не кривыми, то ли всё-таки кривоватыми, её шею обнимали аметистовые бусы. Когда-то их носила мама, потом они лежали в палехской коробке вместе с другими украшениями, помадой, карандашами для бровей и вдруг куда-то запропастились.

Ива подошла к Сергею вплотную, повела глазами и сказала шёпотом в ухо: – Кто эта женщина? – Не знаю. – Советую напрячь память.

Терлецкий сделал вид, что пристально рассматривает крашеную блондинку в лиловом платье.

– Ей богу, не помню. Кажется, жена нашего художника. Неплохого, кстати.

Увести разговор в сторону не получилось. – И откуда на ней мои бусы?

– Почему именно твои? Таких пластмассовых побрякушек полно в галантерейных магазинах.

– Это не пластик, это аметисты!

– Да? Никогда бы не подумал, – мастерски подивился Терлецкий.

Его взгляд затуманился, он судорожно вспоминал, врал ли про это жене или нет, и если врал, то что именно? Бусы, взятые в туалетном столике жены, он давно подарил певице из театра Станиславского. Тогда у них только начинался роман и кинорежиссёр с замиранием сердца слушал, как она густо выводит на грудных нотах «Силы потайныя, силы великия, души отбывшия в мир неведомый…» Увлечение быстро прошло, они встречались от случая к случаю, когда ему требовалось восстановить равновесие после очередной нервотрёпки.

Годы сладкого сна Ивы мгновенно улетучились, и горошина принцессы из сказки Андерсена воткнулась в рёбра.

– Лжец. Ты с нею спал?!

– По-моему, мы давно закрыли эту тему.

– Не обольщайся, просто я жалела себя. Ну!

Терлецкий начал нервничать – не хватало скандала при гостях.

– Да какая разница? Спал – не значит любил.

– Тогда зачем?!

Сергей решился на шоковую терапию и безжалостно произнёс:

– Она другая. Другие эмоции, другая реакция, за этим интересно наблюдать. Ты удовлетворена?

Но Ива не унималась:

– Была бы хоть молодая и красивая, а не блёклая и кривоногая. Что за вкус у мужиков, правда, ты её не в жёны выбирал, однако же к искусству имеешь отношение.

Режиссёр тоже не удержался от сарказма:

– Может, уже определишься, что тебя не устраивает в моих любовницах – фигура или уровень таланта? Кстати, у этой дамы хорошее меццо-сопрано.

– О-о-о! Так она пела тебе арии во время секса? Или для минета оперное горло удобнее? – выдала Ива на одном дыхании.

Терлецкий пришёл в ужас:

– Где ты этого набралась? У тебя же душа ребёнка!

– Твои сведения сильно устарели.

Он посмотрел на жену – хороша, словно время над нею не властно, ломаные брови вразлёт придают лицу загадочное выражение, темперамент через край и всегда вызывает желание. Но характер…

Произнёс устало:

– Я думал, ты счастлива.

– Мне тоже так казалось. Но по прошествии времени промахи и удачи способны меняться местами. Во всяком случае, вместе нам больше не жить, – отрезала Ива и почувствовала кусачую боль в сердце.

– Не бросайся словами! Потом обсудим. Изобрази приятное лицо – сюда идёт Владимир Тихонович.

Она не только заулыбалась, но и обнялась со старым знакомым, маленьким лысеньким дядькой, который, много лет занимая хлебную должность замминистра культуры по хозяйственной части, ничего не украл, проживал в двухкомнатной кооперативной квартире, его жена работала в библиотеке и экономила на электричестве.

Ива ещё потолкалась среди гостей, боль не проходила. С трудом поднялась на второй этаж, в спальню, собираясь прилечь. Через тонкую занавеску увидела, как муж и кривоногая в бусах отделились от компании, завернули за угол дома и остановились прямо под окном – избитый киношный приём, подсмотренный в жизни. Стали слышны голоса.

– Я же просил, никогда не надевать их при жене! – сдерживая негодование, говорил Сергей.

Судя по интонации, блондинка скорчила рожицу:

– Они подходили к новому платью. Слушай, это такая давность. Я и думать забыла.

Терлецкий совсем разозлился: – Так вспомни!

– Зачем? Мы так редко встречаемся.

– Работы много. В понедельник позвоню, может, вечером заеду.

Иве показалось, что её мозг сейчас взорвётся. Она бросилась к комоду и достала пистолет. Отодвинув тюль, почти не целясь, нажала на спусковой крючок. Раздался громкий хлопок. Терлецкий резко вскинул голову, посмотрел вверх и стал медленно оседать на землю.

Ива в ужасе отшатнулась от окна, попятилась и прямо в туфлях упала навзничь на широкую кровать, поверх шёлкового покрывала, которым очень дорожила. В висках стучало: убила, убила мужа, любимого, незаменимого. Идиотка. Психичка. Меня посадят. Хорошо, что дети взрослые. Да, дети, они не простят. О, Господи, что я наделала!

Снизу доносились крики, возбуждённые голоса, потом сирена «Скорой». Сейчас за нею придут полицейские. Она лежала долго. Когда на лестнице послышались шаги, приставила пистолет к виску и задержала дыхание. Дверь открылась – на пороге стоял Сергей. Вид у него был растерзанный: галстук висел сбоку, ворот рубашки разорван. Он лёг рядом с женой, забрал пистолет и швырнул на пол.

– Где ты взяла эту киношную бутафорию? И не смотри на меня, как на призрак.

Ива всхлипнула:

– Ты не ранен? Ничего не соображаю…

– Врач сказал – банальный случай. Я резко крутанул шеей, и тугой воротничок пережал сонную артерию. Сознание тю-тю. Теперь в порядке. Чего ты плачешь, дурёха? – Он повернулся и поцеловал жену в мокрые губы. – Неужели так любишь меня, что могла бы убить? Я тебя обожаю.

Ива слышала его частое дыхание, совсем близко видела лицо и это довольное выражение собственника, которое появлялось, когда он смотрел на неё с любовью. Сердечная боль ушла, вернулись мысли: «Иго моё сладко, и бремя моё легко». Дались мне эти бусы! Забыть.

Не забыла, но больше никогда не поминала. Мир хрупок, ощущения изменчивы, а любовь бесценна. Мужу верить нельзя, но Ива опять не устояла. Они с Терлецким ещё долго жили вместе вполне счастливо, но умерли не от радости и не в один день.

* * *

Когда я устаю и делаю перерывы в своей маниакальной потребности сочинять тексты, образуется уйма свободного времени. Давно заметила, что важные для жизни вещи появляются тогда, когда уже не нужны, а то и обременительны: большая квартира, банковский счёт, которым надо управлять, популярность. Теперь вот ещё и время. Здоровым и молодым его жутко не хватает, а тут хоть открывай лавку по продаже.

То, что в старости от свободного времени мало проку, обнаружилось довольно скоро. Забот по дому у меня нет, и я раскладываю в компьютере пасьянс – за этим азартным занятием время свёртывается со страшной скоростью. Времени жаль, но мне всё равно некуда его девать, а пустое – оно превращается в пытку, будто стоишь в бесконечной очереди за смертью.

О смерти я думаю не реже, чем о любви и счастье, особенно теперь, когда немощь терзает тело без церемоний. Голова кружится и уши закладывает, словно мне лучше ничего не слышать, особенно её шагов. Когда она придёт и какая будет, неизвестно. А ведь придёт, не споткнётся и не опоздает. Смерть… Единственная хозяйка всего. Мы здесь лишь гости, возомнившие себя собственниками.

Живём мелочно, сиюминутными страстями, запамятовав, что не вечны. «Мертвыми устами произносим мертвые слова, от которых отлетел дух», писал Бердяев. С детства знаем, что умрём: уходят дедушка с бабушкой, соседи, знакомые, близкие, пачками гибнут герои кинофильмов, рядом с каждым поселением отведено место для усопших. Всё знаем, всё понимаем, но чтобы верить? Часто наблюдаю, как мои сверстники заботливо готовят себе удобства впрок, словно их жизнь не заканчивается, а только начинается – позиция, имеющая право на оправдание, в основе её страх.

Смерть – вершина несправедливости. Семя смерти мы носим в себе с рождения. Это не я сказала, а основатель неодарвинизма. Но наука и религия сильно расходятся в представлениях о грядущем. Спрашиваю знакомого архимандрита Дионисия, настоятеля Андроникова монастыря:

– В Судный день все умершие воскреснут. И атеисты?

– Неверующие останутся лежать во тьме.

Объяснениями религия себя не утруждает. Выходит, если преступник покаялся и перекрестился, ему открыта дорога в царствие божие, как в песне атаману Кудеяру. А атеисты что, хуже преступников? А до-христиане чем виноваты? Я уже не говорю о представителях других конфессий.

Всякая вера держится на наивном доверии к текстам священных книг и отсутствии ответов. Прав – не прав, что есть любовь, почему жить так мучительно, а хочется? Одному боль, другому – отрада, мне интересно, а тебе по фигу. Окончательно понять бытие нельзя, допускаю, что вера – единственная реальность, а всё остальное вокруг рождено нашим сознанием.

Но мои измышления отцу Дионисию интересны мало. На литургии и причастия с некоторых пор я ходить перестала, значит – неверующая и потому не воскресну. Это нормально. О конце думаю даже с некоторым интересом, примеряю на себя отпевание, кремацию, разговоры на поминках, но это всё какие-то олитературенные мысли. Персонаж – не я.

Ну, а если за порогом нас, и правда, ждёт иная форма существования, что я, суетная тварь, заслужила? Хоть и не праведница, но никого не убивала, не предавала, даже не обманывала без нужды и достаточно страдала тут, чтобы не корчится на огне там. Конечно, молилась и к Богу обращалась больше по традиции или из мистического страха, чем испытывая потребность, вот теперь и похлопотать некому. Боюсь беспамятства. Глупо конечно. Что произойдёт здесь потом, ушедшим до лампочки, но у брошеных могил хочется плакать. Даже если нет близких, есть дальние родственники, просто знакомые, с которыми покойники при жизни ели, пили и обнимались, кто-то наследовал кровь, фамилию, а кто-то деньги или квартиру. Пожалели бы себя – конец для всех един, а кто поставит свечечку?

Какой чепухой наполнено свободное время. Но голова не может быть пустой, она варит кашу без остановки. Случаются полезные блюда, от иных хочешь отмахнуться, да не получается. Самой назойливой выглядит мысль о потерях. Что-то определялось свыше, но многое зависело от меня. Сколько монбланов могла покорить, сколько восторгов испытать, но страсти увязли в обыденности. Жизнь, моя единственная жизнь, прошла буднично.

Как же так получилось? Полагала, что счастлива, а теперь сомневаюсь. Мужу казалось, я всё усложняю. Заразная болезнь нашего времени – накручивание смыслов, совершенно непродуктивное по сути, образует вязкий хаос, из которого трудно вытащить ноги. Как только появился точный инструментарий – всякие там коллайдеры, мелкоскопы, макротелескопы – человек нахально полез вглубь, что прибавило некоторое число знаний и одновременно породило устойчивое мнение в их ничтожности. Надо упрощаться, считал мой муж, слушать своё естество и радоваться удаче, отданному теплу, вещи, сработанной на совесть. А измена, деньги, несовпадения – мелочи.

Похоже, он прав.

11

Терлецкий достиг серьёзных лет, тело дряхлело, а привычка быть лидером осталась, и убывающие гормоны нуждались в подпитке. Ему смертельно хотелось ощутить себя молодым или просто немного моложе, почувствовать свою мужскую силу, которая стала пропадать от одного вида кровати, купленной ещё до изобретения сотовой связи. Ортопедический матрац, шёлковый, без единый морщинки, заказывали во Франции в девяностых, тогда независимые пружины у нас делать не умели, да, видно толком никогда и не научатся. На кровати лежала жена как спутник привычного матраца и даже часть его собственного тела, знакомая до мельчайших деталей, без всякой надежды на тайну.

Мужчинам не без оснований кажется, что обладание юным существом способно, хотя бы на время, восстановить энергию молодости, и не всякий способен устоять перед таким соблазном. Вокруг мелькало много податливой юной плоти – только руку протяни, и режиссёр протянул, но пребывал уже не в том возрасте, чтобы поддерживать конструкцию «жена плюс любовница», ловчить, изворачиваться, комбинировать, да и разница в тридцать лет требовала другого качества отношений. Постель накрепко не свяжет, придётся наново жениться.

И Терлецкий с головой ушёл в обновлённую реальность. Почувствовав забытый драйв, раскрутил свежие проекты и снова обрёл под ногами почву Олимпа. Для сожалений о прошлом, тем более для душевных терзаний не было ни места, ни времени. Иве он оставил дом и попросил прощения. И совершенно напрасно, возможность прощения давно в ней умерла от частого употребления.

Перемену участи Ива перенесла тяжело, но она не из тех, кто режет себе вены. Глупо демонстрировать свою зависимость от того, кто тебя добровольно покидает. Сергей может подумать, что она любит его больше жизни, а жизнь такого унижения не заслуживает.

Свои личные вещи муж забрал, осталось избавиться от тех, которые имели отношениек совместному быту. Дешёвые Ива выкинула в мусорный контейнер, дорогие, в том числе ювелирные, снесла в скупку, письма, фотографии и плёнки сожгла в большой кастрюле. Она не боялась призраков прошлого, просто испытывала брезгливость. В заключение продала коттедж, сократив размеры жилплощади до разумных. Так, по кирпичику, она складывала пусть не новую, но другую жизнь. Появились и соответствующего возраста поклонники, с которыми Ива охотно проводила время и даже ездила на курорты, но лечь в постель потребности не испытывала.

Ревность больше её не мучила, она не интересовалась, к кому Сергей ушёл и как ему там живётся. Не смотрела его фильмов, ни старых, ни новых, даже в мыслях бывшему мужу не осталось места. Взрослые дети разъехались по необъятной стране, живут другими интересами, решают собственные проблемы, и прежде не самые прочные семейные связи сделались сугубо виртуальными. Она оказалась одна в целой Вселенной, когда силы и желания уже исчерпаны. Начинать сначала – поздно, надо постараться хотя бы не упасть. Но на что опереться, чтобы удержать себя на краю? И, как многие иные, Ива в критическую минуту вошла в храм.

Стоя среди образов и слезящихся свечей, под монотонный голос дьякона, она отрешённо думала: наша земная обитель лишь ничтожная частица огромной, непостижимой тайны, впору сойти с ума от бессилия человеческого разума эту тайну постичь, всё, на что способен наш куцый мозг – усыпить себя верой. С каждым новым знанием открываются такие бездны, что вера становится только крепче, потому что ничего другого противопоставить бесконечности невозможно.

Ива перестала задумываться над смыслом жизни, в которой есть только один смысл – сама жизнь, по праздникам посещала церковь, исповедовалась, принимала причастие, но без фанатизма, по-прежнему пребывая в глубине души агностиком. Иногда перед сном повторяла про себя «Отче наш», единственную молитву, которую знала наизусть и которая, как многие церковные тексты, озадачивала её своей нелогичностью: разве может Бог вводить в искушение? Скорее всего, тут неточность перевода.

С годами Ива обрела некоторую устойчивость, позволяющую привычно тратить время жизни, пока однажды в дверь не позвонили, и молодая женщина с избыточным макияжем не представилась женой Терлецкого. Сообщила, что Сергей Сергеевич уже второй год как болен, не встаёт после инсульта, а она собирается в Америку, надолго, возможно навсегда.

– Но это ваши проблемы, – сказала Ива, не почувствовав никакого волнения.

– Хоспис – дорого и печально, – посетовала незваная гостья, – кто этим будет заниматься? Союз кинематографистов отказал. Возьмите его к себе, вы же одна живёте, наймёте сиделку, у него хорошая пенсия, да ему много и не надо.

Посетительница протянула инкрустированную слоновой костью знакомую шкатулку, которую режиссёр когда-то привёз из Италии:

– Он вас ценил, помнил и очень трепетно относился к этой реликвии.

Ива откинула крышку. На оборотной стороне была приклеена пожелтевшая от времени их с Сергеем свадебная фотография с надписью: «Доказательство любви», а на красном плюше лежал бутафорский пистолет.

Ива закрыла шкатулку, вытянула руки на столе и сплела пальцы.

– Нет. Мы рассталась десять лет назад, и я не намерена к этому возвращаться.

– Ну, что ж, – легко сказала жена Терлецкого. – Придётся сдать в бесплатный пансионат в Люберцах, у меня там связи. Жаль старикашку.

Ива посмотрела говорившей в глаза. – Не похоже.

Женщина резко встала, улыбнулась кривенько:

– Физиономистка. Мне, и правда, по барабану. Прощайте.

Ива не ответила. Шкатулку обернула газетой, обвязала целлофаном и вынесла на помойку.

Прошёл год или меньше, когда Ива, проснувшись ярким летним утром, деловито обозрела холодильник, положила в пакет фрукты и поехала в Люберцы, словно давно собиралась, но почему-то откладывала. Она не знала, что случилось теперь, а может, знать не хотела.

От метро до места назначения ходил рейсовый автобус. Пока тряслась по сельскому бездорожью, прикидывала в уме, что скажет Сергею. Что-нибудь едкое, вроде, «Ты испортил мне жизнь, единственную, другой не будет. И что получил взамен? Доволен?», но так ни на чём и не остановилась. Считается, вид поверженного обидчика умягчает сердце, но мало ли болтают глупостей, она не мстительна, хотя с некоторых пор и не жалостлива излишне.

Вот наконец и пансионат, который правильнее было бы назвать богадельней. Ива открыла скрипучую дверь старого деревянного барака и оказалась в длинном полутёмном коридоре, тихом и затхлом. В глубине мелькнула женская фигура.

– Извините, пожалуйста, – закричала Ива и сама испугалась своего голоса. – Ой, простите…

Пожилая женщина в белом халате и белой косынке на птичьей голове обернулась.

– Вам чего?

– Я к Терлецкому.

– А. Идите на второй этаж, первая дверь справа. Место возле окна. Только он не разговаривает.

Сергей лежал на железной кровати, подтянув к подбородку линялое одеяльце тощей рукой. Ногти росли трубочкой, видно, их давно не стригли. Он был плохо выбрит, и сивая щетина придавала всему облику неопрятный вид, при этом он постоянно улыбался и даже тихо посмеивался: гы-гы-гы.

Никаких эмоций Ива не испытала. Чужой человек. Трудно представать, что когда-то он был её мужем. Похоже, бедняга не осознаёт ужаса своего положения, но кажется вполне счастливым. Она наклонилась над больным так низко, что почувствовала кислое дыхание:

– Видишь, как всё замечательно. Теперь я стану тебя навещать, привезу чего-нибудь вкусненького, сбитые сливки с шоколадом. Да? Испеку пиццу с фаршем, как ты любишь. Дети – будут в Москве, обязательно заглянут…

Лицо Сергея вдруг исказилось, глаза зажмурились, собирая морщины, и из-под век градом покатились слёзы. От неожиданности Ива отпрянула, в душе что-то повернулось, и она вспомнила, как однажды он сказал: «Какая судьба? Всё мы делаем своими руками по своему желанию. Бог только создал нас, а дальше – мы сами». Ива поняла это только теперь, а муж знал давно, но жил, как чувствовал. И вот расплата.

Она встала и направилась в кабинет заведующего. За канцелярским столом сидел пожилой мужчина, подстать своим пациентам: заросший седой полубородкой, в несвежей сорочке и потёртой жилетке, плешину прикрывала еврейская кипа. Он пил чай из щербатой фаянсовой кружки и кусал круглую «калорийную» булочку. Вроде бы Ива видела этого человека, но где – вспомнить не могла, с некоторых пор такое с нею случалось.

– Терлецкого я заберу, – сказала она решительно. – Какие нужны справки?

Старик поперхнулся:

– Пришли-таки. Не ожидал. Жаль, что время вышло. К времени нельзя относиться легкомысленно. Ваш папаша тоже не мог уразуметь, что время дороже денег.

И слова эти Ива как будто уже слышала. Она подняла всё ещё красивые густые брови, похожие на крылья летящей птицы: – Не поняла.

– Где уж вам. Оформляйте. Вот, возьмите список.

Когда Ива с кучей бумаг вернулась за бывшим мужем, в кресле заведующего сидела толстая, крашеная хной дама в янтарных бусах на короткой шее. Глянув в документы, удивилась: – Терлецкого неделю, как увезли.

– Кто? Куда?!

– Куда. Чуднáя вы. Отсюда дорога только в морг.

Выйдя из мрачного помещения на крыльцо, Ива глубоко вздохнула. Пригревало солнце, ветер шелестел листочками, стайка воробьёв, громко щёбеча, шумно влетела в зелёный куст, женщина с упрямым выражением тащила за руку ребёнка, малыш хныкал и сопротивлялся. Жизнь продолжалась, хотя Сергея в ней уже не было.

Ива шла домой, глубоко внутри неся утрату, которая останется с нею навсегда как вещь из прошлого, которая лежит под стеклом в шкафу и каждый день попадается на глаза. Память о муже, не встречая сопротивления, заняла наконец достойное место в её сознании. На старости лет она могла позволить себе жить тихо, без суеты, довольствуясь мыслями о безвозвратно ушедшем времени. Жизнь, как бабочка: поймал, подержал, она упорхнула, оставив на ладони пыльцу воспоминаний.

* * *

Рассказ, который я складывала чуть ли не целый год, завершён. Специально тянула время, наполненное сладким трудом извилин. Иногда спохватывалась – вдруг не успею, помру, оставив работу незаконченной. Столько усилий насмарку, надо спешить. Потом опять тормозила, чтобы продлить блаженство. В общем, приключения путешественника. И вот точка поставлена.

Сказать, что рада, значит ничего не сказать. Я испытываю телячий восторг и пускаю младенческие пузыри удовольствия. Разумеется, не от качества содеянного, оно могло быть лучше или хуже – не мне судить. Позже самой начнут лезть в глаза изъяны, но сейчас нет человека счастливее – я это сделала, выразила то, что стучалось в сердце. Ах, жизнь, какой ослепительной ты бываешь!

Вчера на сердце лежал туман, а сегодня солнце – тут нет никаких противоречий, лишь элементарная диалектика. Без чередования полос ни один человек не выживет. Нынче полоска белая. Голова отдыхает до прихода нового сюжета. Но случится ли озарение и главное – будет ли голова? Посмотрим.

Я встретила дочь в отличном расположении духа, её замечания выглядели лёгким повседневным массажем и не испортили праздничной атмосферы. Лена в очередной раз доводила до санитарного блеска квартиру, а мне не терпелось поговорить.

– Остановись, хотьнаоднуминуту! – попросилая.

Она подчинилась, с трудом и неохотой подавляя в себе потребность в суете. И мы говорили.

Долго и охотно. Самое забавное – не помню о чём, о какой-то ерунде, но вечером расстались довольные друг другом, помахали ручкой – пока, пока, до завтра! Вот так мы все: конец близко, а мысли о нём далеко.

Летом темнеет стремительно, день, не сопротивляясь, уступает место ночи. Как всегда, долго не могу заснуть. Мысли скачут, словно блохи, мыслям нравится тишина. Помню, однажды, в той части своего земного пути, который должно назвать нормальной жизнью, муж вдруг решил поехать на рыбалку, хотя никогда удочки в руках не держал, но приятели собрались, и он с ними. С рыбаками ехали жёны, чтобы было кому потрошить улов и варить уху, ну, и мой меня прихватил. Вечером он крутой супец похлебал, а рыбы в рот не взял, думаю, не мог съесть того, кого убил. А магазинную, между прочим, трескал запросто. После ужина я залезла в спальный мешок, купленный специально для разовой ночёвки, закрыла глаза и не поверила ушам: так было тихо, и тишина не городская, прикорнувшая за закрытыми окнами, а незнакомая и прекрасная, сказочная. Когда выпивший водки муж начал прихрапывать, мне хотелось его убить. Воспоминания ещё сильнее будоражат мой мозг, сон отлетает напрочь. Какая горячая подушка, какая длинная ночь. За окном густая чернота. Придёт ли утро? Дышать тяжело. Меня медленно и неудержимо уносит прочь. Похоже на эпилог. Надо сосредоточиться – к последнему пристанищу лежит долгий путь доказательного права на светлую вечность вместо безрадостной тьмы.

Долго ли, коротко – не знаю, придуманное людьми время остановилось, жизнь, судя по всему, тоже. Как написала одна литераторша: «Умолкли речи и завяли розы, Погасли звёзды, умерли мечты». Где-то далеко зарождается тихая мелодия, как будто знакомая. Ширясь, она заполняет всё пространство и становится узнаваемой – адажио Альбинони. Эта тоскующая музыка сердца, конечно же, не барокко, а скорее отголосок Позднего Возрождения. Божественная гармония, дыхание тайны, не подлежащей разгадке.

Кто-то щупает мой пульс. Пульса нет. Неожиданно раздаются тихие рыдания. Плачет Леночка. Не о той, которая отчалила в лодке Харона и уже ничего не чувствует, а о той, которая до поры заслоняла собой край бездны. Леночке страшно – как теперь жить с этой брешью в мироздании? А что она там лопочет?

– Как же я буду без тебя, мамочка?

Стоило умереть, чтобы услышать подобное. Спустилось облако тихой радости и все обиды ушли из моего сердца безвозвратно. Спасибо тебе, драгоценное дитя.

Очистившись от сомнений, я смело устремилась к светлому порогу бесконечности. Наверное, не так уж страшны, как казалось, мои грехи, а может, хранителю райских врат понравилась моя последняя книга? В общем, мне позволили порог переступить.

О Эдем, с древности воспетый поклонниками буквы! Здесь, и правда, хорошо, очень хорошо, красиво, только подозрительно по-нашенски. Где-то вдалеке работает стиральная машина. Откуда в божьем саду грязное бельё?

Я открыла глаза, Леночка охнула и всплеснула руками.

– Чего испугалась? – спросила я, с трудом ворочая непослушным языком.

– Думала, ты умерла.

– Ну и что? Все мы когда-нибудь оставим этот прекрасный мир, даже ты, моя бедная маленькая девочка. А пока ещё поживём. Жизнь – штука ни с чем не сравнимая.

Кажется, подобные слова пришли мне в голову вчера, когда я искала заключительную фразу для рассказа. Люблю парадоксальные финалы, они ближе всего к истине.

Однако странно всё это. Мне казалось, чудеса происходят только в книжках по воле писателей. До сих пор толком не пойму – жива или нет, может, меня спасла любовь дочери и теперь я буду жить вечно?

Убийство в степи

Ветер дул в лицо, острый, сырой, совсем не весенний, и сильный – валил с ног. Ерген брёл из последних сил, согнувшись под своей ношей в три погибели. Руки онемели, шея затекла, ныла прострелянная на фронте голень, но он боялся остановиться – потом уже не взвалить на спину чудовищного размера тюк, не заставить притерпевшееся к страшной усталости тело снова стремиться вперёд и вперёд.

Вот и камень, на который он обычно присаживался по дороге на пастбище, значит осталось километров восемь. Нельзя садиться, нельзя, потом не встанешь, не захочешь встать. Ну, вот камень позади, соблазн тоже. Теперь он дойдёт, должен дойти. Ветер, шайтан, ворошит тюк выдёргивает соломинки, разносит по степи, а каждая былинка на вес золота, хоть и мало в соломе пользы для пустых овечьих желудков. Может, проволока лопнула? Посмотреть бы, но голову повернуть опасно, можно потерять равновесие. Ничего не поделаешь, это бы донести.

Мог ли он представить себе такое год назад, когда вернулся из армии? Здесь всегда жили бедно. Отец с матерью до сих пор в колхозе работают, но старые стали, скоро помощь потребуется. И ему они нужны, как нужен родной дом, родное небо, эта сухая трава под ногами и бескрайняя даль, такая синяя, что больно смотреть. Недаром у его народа узкие глаза.

Совсем отвык от этих мест: три года учился в райцентре, жил в интернате, потом Афганистан. Отслужил честно: пулю и медаль заработал. Ребята звали в Сибирь, на Днепр, в Донбасс, рассказывали завлекательно – работы и народу много, а он им объяснял, как умел, красоту степей. Но никого не соблазнил, все разъехались по своим домам. И правильно: настоящее место человека там, где родился.

У, как тяжело. По груди и между лопатками ручьями течёт пот. Выстуженный ветром он леденит, словно змея. Ладно, перетерпится, бегать под огнём с полной выкладкой не легче. Прежде здесь только овец пасли, но уже давно большую часть степи запахали, сеют хлеб. Под пастбища оставили самые засушливые участки, да и те копытами вытоптаны в пыль: слишком мало земли. Овец теперь круглый год содержат в кошарах, а корм привозят. Старики, что прежде гуляли с овцами по просторам, от такой работы заскучали, ушли доживать век по аилам. Молодые, пока учатся да служат срочную, отвыкают от дома, от обычаев предков, тянутся в город к чистой размеренной жизни. Рабочих рук в степи не хватает. Когда Ерген вернулся из Афгана, председатель колхоза Басан к нему пристал: бери кошару – 1200 голов в Айли-Сайской степи, пособи родному колхозу выполнить план, не отстать от соседей, с которыми мы соревнуемся и которые взяли в этом году повышенные обязательства. Да и районное начальство наседает: кровь из носу, а увеличивай поголовье. Стране нужно мясо. Помоги, Ерген, задача-то государственной важности, ты партийный, тебе объяснять не надо.

Ерген в чабаны не хотел, шоферить собирался. Но колхозные грузовики от бездорожья, от отсутствия запчастей и ремонтной базы почти развалились. Правда, обещали новые. И Басан тоже обещал взять Ергена шофёром, когда будет на чём ездить.

Ну, наконец-то: на горизонте проступило серое пятно, оно шевелилось – это его отара. Теперь он дойдёт, чего бы это ни стоило. И понесло же его в Айли-Сайскую степь! До него тут чабанил опытный Джусалы. Несколько лет бился, сам, чем придётся, чинил дырявую крышу кошары, сам выхаживал ягнят, ругался с председателем за каждую тонну кормов. Всё равно дохли овцы – от недоедания, от болезней и холода зимой. Не выдержал Джусалы, подался в потребсоюз закупать у населения каракульчу – шкурки мёртвых ягнят. Басан обозвал его на собрании дезертиром: весь народ борется за ускорение, а ты бросаешь важный государственный фронт, погнавшись за длинным рублём. Людям сейчас не шубы нужны, а в первую очередь мясо. Изгоним таких, как Джусалы, из рядов честных тружеников, кричал Басан. Но колхозники знали: Джусалы сделал всё, что мог и чего не мог, а овцы сотнями подыхают и у соседей. Знали и то, что верные люди пасут на дальних лугах личные стада председателя, секретаря партбюро колхоза и главного бухгалтера. И ещё жизнь научила, что правда, если и есть, то где-то очень далеко, отсюда не видать, а Басан рядом. Потому и молчали.

Если уж Джусалы сдался, то мне точно не потянуть, – ответил на предложение председателя Ерген. Тот замахал руками: это когда было! Теперь у нас перестройка, тебе ни о чём беспокоиться не надо, это у меня голова должна болеть, как обеспечить овец кормами. И обеспечу! Честное слово партийца! Да, да, подтвердил бухгалтер, кивая упитанным лицом, мы устанавливаем новые экономические связи и отношения, корма будут.

Ух, Ерген ввалился в кошару, и упал на спину, на солому, которую принёс. Упал, и показалось ему, что помутившееся сознание провалилось вместе с ним куда-то во тьму. Под закрытыми веками метались искры и красные круги, затем выплыло круглое, как луна на небе, лицо жены Алтычи. Не хотела отпускать его на зиму в эту проклятую степь, плакала, обнимала, прижималась тёплым мягким животом, рассчитывая на силу своих прелестей. Он женился на ней срезу после армии. Устал от войны и тяжёлой необходимости подавлять чувство страха, плоть требовала женщины, чтобы расслабиться, перестать убивать и приблизиться к своей сути, к тайне продолжения себя. Женился, не дожидаясь, пока вернётся с курсов животноводов юношеская привязанность, застенчивая Якшуль.

Весь отпуск Ерген днём и ночью пил, как вино, сладкую нежность молодой жены, пил ненасытно и наконец насытился, тело запросило работы. А Алтыча – что с бывшей школьницы взять – поверила, будто нет в жизни мужа ничего главнее любви. И в те дни, когда дела задерживали его в районе, в правлении колхоза, у родных, в слезах бросалась ему в ноги, упрекая, что разлюбил. Ерген, действительно, стал к ней равнодушен. Ал-тыча жила в сытости и праздности, желая, чтобы и муж сидел подле, толстея пил кумыс, и дети тренькали у него на груди медалью «За отвагу». Это не для него. Лепёшка не лезет в горло, когда голодной смертью умирают тысячи безропотных живых тварей, не понимая, чем они провинились перед человеком, который приручил их, взяв на себя обет – поить и кормить.

Кто-то коснулся щеки, и Ерген с трудом разлепил веки: ягнёнок, единственный, уцелевший из последнего окота. Привязался к чабану, как щенок. Ерген дал ему имя Сегиз, согревал за пазухой, подкармливал хлебом. Плохо рос Сегиз: у матери-овцы мало молока. Худой, ножки тоненькие, в паху редкая шерсть обнажала тонкую синюшную кожу. Ягнёнок попробовал губами лицо человека. Дыхание было почти неощутимым, а вместо блеяния раздался еле слышный шорох гортани.

В проёме кошары толпились овцы, те, что оставались живыми вопреки здравому смыслу. Они не рвались к соломе, не напирали друг на друга, а стояли безучастно, глядя слепнущими глазами, как будто ждали не пищи, а избавления от жизни. И вспомнился Ергену хроникальный фильм: афганские дýхи, как овцам, вспарывают животы нашим пленным солдатам, и в глазах у ребят ужас понимания, что это всё, это конец, и их, дававших клятву защищать свою страну, на чужой земле защитить некому.

Тоска подступила к сердцу Ергена. Он замычал, сжав зубы, стал раскачиваться из стороны в сторону, но тоска не уходила, наоборот, росла, постепенно захватывая холодными тисками его всего, клеточку за клеточкой. Разжав зубы, Ерген широко распялил рот и закричал страшно, как тварь, с которой живьём сдирают кожу. Кричал долго, с исступлением извергая безумные звуки и оглушая самого себя. Даже овцы, которые, казалось, уже ничего не чувствовали, попятились назад.

На рассвете Ерген, раздав еду животным, отправился в райцентр. Сломанный грузовик с прицепом, на котором он вчера пытался добраться до кошары, стоял на дороге. Надо просить Басана прислать трактор, чтобы вытащить тюки соломы, которую так ждали голодные овцы. Впрочем, их уже ничто не спасёт, весь год они получали вместо трёх одну кормовую единицу, а последний месяц только пустую солому. Жить им осталось недолго.

Уже к полудню, преодолев пешком двадцать километров, Ерген был в городе. В колхоз не заходил, не верил Басану, который предаёт великое время перемен. Совет народных депутатов он сам выбирал – вот, где всё могут и всё должны. Рассказать о Басане – не главное, главное – транспорт, чтобы отвезти оставшихся овец на мясокомбинат, хоть что-то спасти для людей, а живность от мучений.

Ерген открыл красивую стеклянную дверь здания горисполкома и ступил на красную дорожку, на секунду смешался, снял грязные разбитые сапоги, поставил их в уголок, смотал портянки и уверенно зашагал по коридору, ощущая босыми ногами колкость нового ковра. Вот и табличка с фамилией первого секретаря. Ерген вошёл в кабинет, с достоинством поздоровался, коротко и толково объяснил суть дела. Секретарь поблагодарил заросшего щетиной босого человека, посетовал, что тот не пришёл раньше. Сказал участливо: если б мы знали, подобного безобразия не допустили. Такие, как Басан, мешают прогрессу в сельском хозяйстве, маскируясь под перестроившихся. Это вредные люди, с ними нужно вести беспощадную борьбу. Вы коммунист, с вас и спрос – почему разрешаете у себя под носом орудовать человеку, запятнавшему звание партийца? Давно следует поставить вопрос на общем собрании колхозников. Если народ лишит его доверия – будем менять. Я поговорю в обкоме, подберём кандидатуру грамотного хозяйственника. Правда, с кадрами сейчас трудно, многие запятнали себя в период застоя, но ничего, поможем.

Ерген слушал внимательно. Спросил: а как насчёт транспорта? Председатель высоко поднял брови: с транспортом туго, да и мясокомбинат сверх плана ничего не возьмёт, кроме того, насколько я понимаю, вес у ваших овечек не кондиционный. Они не мои, сказал Ерген, государственные, нужно же что-то делать срочно. Председатель не сдавался: тут целая группа вопросов, один я их решить сразу не могу, попробуйте обратиться в товарищу Кектееву, он занимается сельским хозяйством в горкоме. Зачем мне горком? – удивился Ерген, вы же и есть советская власть. Мы власть исполнительная, поучительно заметил секретарь, и чабан опять почувствовал тоску. Кектеев оказался на совещании в областном центре, его ждали только завтра к вечеру, и вообще, на приём надо записываться заранее. А если срочно? Для срочных свой список.

Всю обратную дорогу лил дождь. От сырости, от голода, от душевной боли Ергена било крупной дрожью, зубы стучали, воспалённые глаза блестели. За время его отсутствия отара, хотя и съела тюк соломы, ещё поредела, это он заметил сразу, но останавливаться не стал, прошёл в пристройку. Там, на столе лежал большой острый, как бритва, плоский нож с удобной ручкой. Нож подарил знакомый афганец в знак дружбы.

Прежде Ергену не приходилось резать овец, хотя он видел, как это делается. Первой жертве он просто полоснул по горлу, она рухнула на бок, но сдохла не сразу, долго дёргала грязными ногами, изо рта вместе с хрипами вырывались кровавые пузыри, и Ерген вонзил ей нож между рёбер, где, по его мнению, должно находиться сердце. Овец осталось сотни три, Ерген работал без отдыха, чтобы успеть до темноты. Некоторым хватало одного удара, с другими пришлось повозиться, хотя все были слабыми и не разбредались, а стояли смирно, дожидаясь своей очереди. Дождь давно закончился, одежда Ергена, залитая кровью, задубела и мешала двигаться свободно, но он не обращал внимания. Хватая за загривок одну овцу за другой, всё с ужасом ждал, когда попадётся Сегиз. Но вот и последняя жертва, солнце коснулось горизонта, а Сегиза нет. Спотыкаясь от усталости, Ерген побрёл к загону, откуда навстречу вышел его ягнёночек, видно, прятался там весь день, боялся, не зная, что и смерть бывает избавлением. Сегиз сделал несколько шажков и зашатался, передние ножки подогнулись. Ерген тоже опустился перед ним на колени: сейчас, сынок, сейчас всё закончится и тебе станет легко.

Так они и стояли друг перед другом, солнце опускалось всё ниже, закат стал красным, а человек никак не мог решиться. Наконец, нож глубоко вошёл под рёбра Сегиза. Ерген лёг рядом и стал смотреть, как меняется цвет неба. Ветер разогнал тучи, над степью стояла тишина.

Ерген устал. Он больше ни о чём не думал, ничего не желал, всё потеряло смысл, только нож в руке ещё хранил его. Ерген направил лезвие себе в грудь, и солнце наконец провалилось за горизонт.

Оползень

И будут они вкушать от плодов путей своих.

Книга Притчей Соломоновых, гл.1, стих 31.

1

Захар Головатый, по происхождению черноморский казак, по званию подхорунжий, по призванию художник, по профессии повар высшего разряда, по социальному статусу пенсионер, вышел поутру из вагончика, служившего ему домом, и, прижмурившись, стал смотреть в сине-зелёную даль, затуманенную дрожащим от июльской жары маревом.

Люди с музыкальным ухом иначе, чем все остальные, воспринимают ритмично организованные звуки, так и Захар видел то, что от других сокрыто, а иным и вовсе неинтересно: пёструю палитру ствола платана, глубину светотени под старой грушей, диковинную форму облаков. Но доминантой среди всей красоты открытого пространства было море.

Искрясь в солнечных лучах, оно лежало слева до Адлера и справа до Большого Ахуна, а прямо – до самого горизонта. Если подняться на гору повыше того места, на котором Захар стоял, горизонт бы отодвинулся, но ничего не изменилось – море и только море, знакомое и всегда новое. Цвет воды зависел от игры ветра и света, от погоды, от времени года и часа дня. Море обладало способностью и быстро меняться, и завораживать монотонностью. Казалось, где-то на большой глубине гигантские лёгкие то мощно дышат, дрожа от гнева, то безмятежно спят.

Краски неба над вечерним морем вообще описать невозможно: все оттенки семи цветов радуги. Когда солнце тонуло в море с макушкой, вода и воздух насытившись ультрамарином, темнели и сливались в единое целое, а огни проходящих вдали судов выглядели звёздами на небосводе.

Море Захар любил с детства, хотя «любил» – не совсем точное слово, море являлось неотторжимой частью его бытия, питая взор, душу и мозг. Теперь, когда жизнь обрушилась, стало казаться, что несчастья начались после того, как он потерял прямую связь с морем, надеясь обосноваться на пыльной кубанской земле, чтобы погрузиться наконец в давно лелеемый книжными мечтами истинно казачий быт.

Хотя, ежели вдуматься, судьба его определилась много раньше, когда он, самый рослый парень выпускного класса, 1 сентября в просторном школьном дворе на празднике «первого звонка» посадил на плечо кудрявую малышку с колокольчиком и пустился в пляс перед учителями, родителями и детьми, еле видными за щедрыми букетами цветов. Наконец опустил девочку на землю.

– Как звать?

– Луиза! – звонко выкрикнула она непривычное имя и побежала в толпу.

Всё в мире предопределено. Школа теперь называется лицеем, но стоит всё там же, на тихой улице Ушинского в тени гигантских гималайских елей и магнолий. А Луизы больше нет.

Глаза слезились то ли от яркого солнца, то ли от нахлынувших картин прошлого. Старик прикрыл веки. А ведь сколько времени убыло, пока он снова её встретил! Успел и в армии отслужить, и жениться, и дочь в детский садик определить – ничто не порушило однажды возникшую мистическую связь. В случайной, чужой компании девушка с круглыми плечами, высокой грудью и тяжёлой копной тёмных волос, знакомясь, протянула руку:

– Луиза.

Как вспышка света. Он сразу вспомнил воробьиную лёгкость детского тельца и подивился нынешней густой женской прелести, но ещё больше – неожиданному чувству родства и общности, словно все эти годы они прошли вместе, думали одинаково и ему известны её желания.

Весь вечер Захар лелеял в себе это ощущение. Боясь расплескать, сидел тихо, сторонясь шумных разговоров и громкого смеха. Его не смущало, что Луизу по-хозяйски обнимал за плечи популярный сочинский гитарист и она улыбалась ответно. Мало ли что было прежде, теперь станет иначе. Прощаясь, спросил:

– Помнишь, как я тебя, первоклашку, нёс на плечах?

– Не помню, – ответила она пренебрежительно и одновременно фасоня. Улыбнулась, чтобы показать красивые зубы.

Рухнул последний бастион, и любитель истории неожиданно выпалил.

– Свет очей моих…

Так царевна Софья называла князя Голицына, своего любовника. Завладевшая вниманием Захара брюнетка о сестре первого русского императора слыхом не слыхивала. В удивлении подняла соболиные брови:

– Дурак.

И опять улыбнулась.

Дурак почувствовал себя счастливым.

Да, давно это было. Глядя назад через долгую вереницу лет, начинаешь думать: а может, и не было? Иногда Захару, часто перебиравшему старые фотографии, стало казаться, что это лицо другой женщины, а не той, которую он любил так самозабвенно. Или всё случилось с ним в какой-то иной жизни, а может, прочитано в книге.

С тех пор, как старик поселился на горе, он много работал физически, возделывая огород и ухаживая за садом, сооружая надворные постройки, вырезая завитки на самодельной мебели. Руки двигались почти автоматически, предоставляя голове свободу размышлять. Порой рефлексия одолевала так настойчиво, что становилось тяжко, приходилось мысли отгонять, словно мошкару, но они кусали и не уходили. Как сегодня.

Захар вздохнул, смахнул огрубевшим пальцем влагу с ресниц и пошёл под навес готовить себе нехитрый завтрак. Включил плитку, опустил кипятильник в банку с водой, достал мешочек дроблёной овсянки и пакетик цикория – кофе по утрам он пить перестал из-за перебоев в сердце, а в течение дня наслаждался божественным вкусом и духом собственноручно собранных трав, превосходящих дорогие магазинные чаи. Держа каравай на весу, отрезал толстый ломоть ржаного хлеба, покрошил на него сухой козий сыр. Магазинный, приготовленный по технологии, обеспечивающей быструю прибыль, долго бы не продержался, заплесневел, а этот, домашний, хотя и своеобразный, его устраивал.

Изобретательный повар и прежде презирал изыски для себя, а ныне простота сделалась необходимостью. Ходить вниз за продуктами с каждым годом становилось всё труднее, и он легко обходился малым. Мясо, курицу ел раза два в неделю, зато овощи и фрукты имелись в избытке. Летом свежие, а на зиму Захар сушил обильные дары сада и ягоды – на компоты, квасил капусту, мочил яблоки, солил помидоры с огурцами, баклажаны с кабачками, чеснок и грибы. Десяток несушек ковыряли червячков в небольшом загоне, в ближнем лесу паслась молоденькая, но сисястая козочка. Всё своё, только трудись – не ленись! Все бы так жили, здоровее были, но не всем дано, город, особенно большой, диктует свои порядки, требует скорости и общих правил.

Конечно, разумная организация нужна везде. Вот и Захар, с утра до полудня носил воду из бойкого живительного ключа, возился в земле – труд нескончаемый и изнурительный для позвоночника, но важный. Бабочки-капустницы за месяц успевали отложить между листьями несколько поколений детишек, способных оставить от кочанов одни кочерыжки. Поскольку химию огородник не применял, за право есть капусту ему предстояло бороться с прожорливыми гусеницами вручную. Уничтожение зародышей чужой жизни, давало повод задуматься о необходимости совершать зло. Оправданное. Кем? Тем, кто сильнее.

Однако он мог остаться лежать, если чувствовал слабость или просто испытывал лень, закончить отложенное можно и завтра, послезавтра – когда будет желание. Без желания работа превращается в истязание тела и души, а в охотку всё вершится споро. И ещё: то, что он делает, должно нравиться только одному человеку – ему самому. Это существенно.

Середина дня посвящалась творчеству. Уже несколько месяцев, укрывшись от жары в густой тени деревьев, Захар корпел над резьбой деревянного трехстворчатого складня: в центре Христос, по бокам Богоматерь и Иоанн Креститель. Такую картинку он ещё мальчиком видел в библиотечной книге. Художественная память впечатление сохранила, и вдруг образ запросился наружу. Зачем ему, атеисту, икона? Если бы он знал.

Обед был простым, но сытным. Жевал человек труда медленно и старательно, обдумывая меню на завтра, а заодно прикидывая, что следует закупить в следующую магазинную ходку. Чтобы лишний раз не тратить энергию на разогрев плитки, поев, он приготовил овощной ужин, который можно съесть холодным, обманув вкус сметаной. Грязную посуду мыл тщательно и обязательно вытирал – так приучила приёмная мать, полотенце сполоснул в тазике нагретой солнцем водой и повесил сушить.

Самые жаркие часы разумнее всего проводить в дрёме на самодельной раскладушке в саду, где земля, затенённая кронами деревьев, манит обманчивой прохладой. После отдыха наступала очередь домашних, столярных, слесарных работ, которых в любом хозяйстве хватает, а нужно выкроить светлое время и для чтения, чтобы потом зря не жечь лампочку. Наконец солнце, завершая привычный маршрут, двинулось к закату. Резче запахли цветы, в кустах замигали светлячки. На гору стремительно опускалась тень, потянуло свежим ветерком, сбегающим ночью с вершин в долину, и скучавший с утра ветряк начал весело раскручивать лопасти, накапливая бесценную энергию. Ещё один день Захара стал прошлым, пора на боковую. Но он не спешил заключить себя в вагончик и присел на скамейку под развесистой смоковницей, любуясь картинами засыпающей красоты. Земля, каждый сантиметр которой Захар обласкал своими руками, вызывала в груди всхлип восторга. От неё исходили благодать и желание жить. Он с неистощимой нежностью охватывал взглядом роскошный сад, уходивший за пределы участка до самого леса, стройные огородные ряды, окружённые золотом подсолнухов, виноградную беседку. Когда-то ржавое жилище, теперь обшитое жёлтой вагонкой и увитое неприхотливым чёрным виноградом «Изабелла» с запахом зелёных лесных клопов, походило на бунгало отдыхающих у моря импрессионистов.

Красно-кирпичная бабочка-крапивница не успела устроиться на тёплый ночлег и, сложив расписные крылышки, застыла рядом на скамейке. Эти красотки, искусные опылители растений, совсем не боятся людей. Захар где-то прочёл, что древние римляне считали их цветами, олицетворяющими любовь. Он аккуратно взял шоколадницу двумя пальцами, посадил на ладонь, тепло и нежно выдохнул. Бабочка задрожала, раскрыла бархатные опахала и полетела в сторону сада, оставив на руке лёгкий отпечаток.

Старик задумчиво потёр пальцами, словно перебирая пыльцу воспоминаний.

2

Жизнь была долгой, и воспоминаний накопилось много. Хотя подобная зависимость есть не всегда. Иной оглянется в конце пути, а вспомнить нечего, одна обыденность, ни особых восторгов, ни страданий, ни ошибок. Мечты? А были ли они? У Захара были точно, но судьба не позволила им осуществиться.

Он ещё не родился, когда отец ушёл на фронт.

Вернулся в сорок пятом с новой подругой, однополчанкой, к тому же землячкой. Руку она носила на перевязи – немецкая пуля прошила запястье.

Военные врачи несколько раз оперировали. То ли не справились, то ли действительно ничего нельзя было сделать, но правую кисть в конце концов она потеряла. Ни о каком протезе речь не шла, после победы судьбой миллионов демобилизованных власти мало озадачивались. Родину защитили – так это ваш долг, остались живыми – и слава богу, теперь дышите, как умеете, не до вас – страну восстанавливать надо.

Мама Захара плакала: с безрукой живёт, а законную жену и сына бросил, даже повидаться не зашёл, деньги присылает, но нужны не деньги, а он сам.

По иронии судьбы капитан Головатый не достался никому: поздно вечером на тёмной улице родного города Сочи его ограбили и убили. Такое вот кощунство: не немцы на передовой, а соотечественники после победы.

Маленького Захара взрослые печали мало волновали, у него были свои ребячьи радости. Пока мама работала горничной в санатории, он с ребятами гонял мяч во дворе, купался в море до озноба и загорал на гальке до черноты. Детство вместе с радостью кончилось, когда маму съел рак.

Соседки качали головами: это ж надо, какая жалость, у бедного мальчика и родственников-то нет: мамкины погибли в войну при бомбёжке, об отцовых никто не слыхал. Местные власти уже собирались определить сироту в детский дом, когда бывшая любовница капитана выразила желание ребёнка усыновить. По тем временам неполная семья, молодость и инвалидность препятствием не стали – фронтовичка с орденами и медалями, ловко орудует культёй, квартира отдельная в посёлке Хоста, что в пятнадцати километрах от Сочи, дачный участок на Бытхе недавно получила, пенсию хорошую имеет и сверх того в школьной библиотеке работает, учебники выдаёт, а детдома переполнены, беспризорных детей после войны образовалось несметное количество. Так Нина Ивановна Колыванова стала Захару названной матерью.

– Идём со мной, не бойся, – сказала ему чужая женщина. – Я твоего отца сильно любила и тебя любить стану.

Отца он не знал и ещё долго плакал по ночам, вспоминая умершую маму. Новая оказалась доброй, сытно кормила, красиво одевала, отвела в первый класс. Она исповедовала простые истины: правда лучше лжи, нет худшего греха, чем предательство, а те, кто читают книжки, всегда будут управлять теми, кто смотрит телевизор. Наставляла пасынка: уважай старших, не обижай слабых, не оглядывайся на увечных, в гостях не тянись за лучшим куском, бери тот, который лежит ближе, не поклоняйся деньгам и учись прощать. От неё, хранившей откровения гражданского мужа, мальчик впервые услыхал про страшную судьбу упразднённого советской властью казачьего сословия, которое со второй половины XVIII века считалось в России таким же равноправным, как дворянство, крестьянство и духовенство. И главное – узнал о своих предках.

Дед Захара, есаул Кубанского казачьего войска – то ли однофамилец, то ли потомок войскового судьи Антона Головатого, одного из трёх приближённых к Екатерине II казаков – честно служил царю и отечеству. В Гражданскую воевал в составе 1-й кубанской казачьей бригады Черноморского казачьего полка Добровольческой армии, в 1920 году расстрелян большевиками на задворках станицы Лабинская. Его беременная жена тайно ушла на юг, к морю, родила сына. От людей происхождение скрывала, но подросшему мальчику под строжайшим секретом рассказывала про репрессии, про выселение с насиженных земель и разграбление новой властью казачьих хуторов. Естественно, что, став взрослым, отец Захара казаком себя не называл, хотя, возможно, считал.

Школьный учитель воспитал в способном ребёнке интерес к истории, а Нина Ивановна этот интерес поддержала, наполнив тему казачества новым смыслом. Она много читала и пасынка приучила к чтению. «Казаки» Толстого и «Тихий Дон» стали настольными книгами, одно время он даже хотел после окончания школы записаться в Хостинское районное казачье общество – со временем казакам вернули некоторые атрибуты самобытной культуры, те, что могли работать на державность, но это была не внятная политика, а показуха, далёкая от действительности. Вот и общество на Платановой улице в Хосте закрыли – нашлись формальные причины.

Ностальгия по героическому прошлому пращуров Захара оставила, желания надеть по сути маскарадную форму поубавилось, а пришло намерение выучиться на историка – сочинение старшеклассника о преобразованиях царя Алексея Михайловича Романова, отца Петра I, победило на краевом конкурсе. Он вообще успевал по всем предметам, от физики до физкультуры, обладал редкой памятью, знал наизусть множество стихов, однако верх брала тяга к рисованию. В фонде районной библиотеки пересмотрел все монографии художников, прочёл их биографии, особенно его увлекла книга о профессиональном становлении Ван-Гога, близкого ему по стилю. К сожалению, городская картинная галерея Сочи собранием полотен не блистала, а учебных заведений живописи – при большом разнообразии музыкальных – не имелось вовсе, поэтому в планах Захара значилось художественное училище в Краснодаре.

Между тем Нина Ивановна, под стать семье возлюбленного капитана, оказалась человеком крайне невезучим. Мало потерянных в войну родителей и брата, нелепой смерти мужа и покалеченной руки: возвращая книгу на верхнюю полку библиотечного стеллажа, она упала со стремянки и сломала шейку бедра. В те годы отечественное эндопротезирование находилось в зачаточном состоянии, тем более в провинции, и пострадавшая осталась прикованной к постели, а для её воспитанника рухнуло всё сразу – и привычная лёгкая жизнь, и мечты.

Ах, мечты, мечты! Потеря эфемерной грёзы, которая, возможно, даже при самом удачном раскладе, никогда не будет воплощена, отзывается жестокой болью. Захар переживал, но деваться некуда – пока предстоящую дорогу он мостил не сам. По ходатайству группы военных пенсионеров, пасынка фронтовички определили в ученики к повару санатория «Хоста», и невинная жертва обстоятельств принялась старательно осваивать мастерство кулинара. Любопытствуя, как сочетание разных компонентов, рождают новый вкус, Захар думал и о том, чтобы оформить блюдо красиво. Особенно ярко проявилось художественное воображение молодого служителя кухни в кондитерском цеху.

Лучшие свои пирожные юноша приносил Нине Ивановне. Она умилялась:

– Ты ведь знаешь, Захарушка, я сладкого не люблю.

– Посмотрите, какие красивые.

– Опасно ценить красоту превыше всего. Она снаружи, а важное внутри.

– Мои и внутри хороши.

– Ладно, съем. Спасибо.

Жуя произведения пасынка, заводила любимую песню:

– Женишься-то когда? Тебе не современная вертихвостка нужна, а помощница – замаялся ты со мной.

Молодой и крепкий, Захар смеялся:

– Выдюжим!

Однако невольно думал, что и так повязан со своей благодетельницей крепче крепкого, неужели ещё и жену выбирать, подчиняясь обстоятельствам? Лучше бы жил в детдоме: никому ничего не должен.

3

Нагулявшись вволю после срочной службы, Захар, уже почти заядлый холостяк, неожиданно сделал предложение, да не местной девушке, а прибывшей по распределению из Ставрополя работать нотариусом. Особыми прелестями Ольга не отличалась, но привлекла основательностью, ровным характером и главное – любовью к живописи, в родном городе она даже являлась членом сообщества краевого музея изобразительных искусств.

Фамилию приезжая носила неженскую – Жеребцова. В ней, и правда, было что-то лошадиное – длинное узкое лицо, мясистые подвижные ноздри и скорбные глаза. Умная. Юрист. А он повар. Лошадь его любила, Захар её уважал. Никакой социальной дисгармонии рядом с обладательницей диплома о высшем образовании он не ощущал, она, по-видимому, тоже: мужья в России, где девушек значительно больше, чем парней, никогда на дороге не валялись, да и начитан, и интеллектуально развит жених был изрядно, хорошо рисовал и резал по дереву. Что касается секса, то особой страстью близость молодых не отличалась, но обоих, похоже, устраивала. Тем более любвеобильный Захар по привычке, случалось, ходил налево, считая это не изменой, а лишь условием равновесия семейной жизни.

Невестаку Нина Ивановна одобрила сразу, а та взяла в свои руки уход за нею, сменила доморощенную сиделку на профессиональную, купила необходимый санитарный инвентарь, специальное кресло. Прикованная ранее к постели больная теперь могла «выезжать» из дома и дышать морским воздухом. Через год Ольга родила девочку, которой Нина Ивановна обрадовалась несказанно.

– Я теперь бабушка! – воскликнула она с умилением. – Так меня и зовите! Захар с этим предложением согласился быстро. Он так и не смог заставить себя называть мамой женщину, которая сделала несчастной его родную мать, а «бабушка» звучала нейтрально.

Избавившись от домашних забот, глава молодой семьи день и ночь пропадал на работе. К тому времени он уже оставил санаторную кухню с ограниченным ассортиментом продуктов и скромным меню. Прознав о талантливом кулинаре, изучать нестандартные десерты приходили профессионалы. В конце концов Захара пригласили в дорогой ресторан, где его фантазия получила свободу. Став местной достопримечательностью с большой зарплатой, кондитер не изменил простых привычек, правда, перестал есть сладкое, к которому в детстве испытывал сильное влечение. В свободное время по-прежнему много читал, купил этюдник, краски, пробовал рисовать, вернулся мыслями к идеям казачества. Но тут он встретил Луизу.

Где то казачество, где живопись, где семья? Мир менялся непрестанно, и только эта девушка являлась константой, к которой он устремился. Возможно, со стороны она выглядела обычной черноглазой представительницей слабого пола, но для него всё в ней обернулось зовущей тайной. Словно магнит был встроен в угольный зрачок, который сливался с тёмной радужкой, придавая взгляду зовущую глубину. Да будь она хоть косоглазой или завтра вдруг лишись уха, он бы не заметил! То, что в иных казалось важным, для Луизы не имело значения.

Сколько девиц его любили, случалось и крепко, Захар не считал. Красивые и не очень, полные и худые, одни уходили сами, других он бросал. Все на один вкус: приятно, пока ешь, а поел – и забыл. Луиза была особой, сладкой, как церковное вино. При встрече с нею у него вспухали губы, сердце мелко частило, заставляя хватать воздух ртом. Аромат её тяжёлых волос вызывал головокружение – ни одна из женщин не пахла так волнующе, пробуждая не только тело, но и воображение.

Мужчина живёт для женщины. Не для героических подвигов и великих свершений, как принято считать, тем более не для ежедневных трудовых результатов. Всё это лишь мотивы доказательства любви. Не всегда к избраннице, к жене (своей или чужой), случается, и к матери, сестре, соседке, главное – к женщине. Разной в разные периоды жизни, редко – к одной на все времена. Сила, власть, успех – всё для неё. Такова мужская природа.

Захар выпятил грудь, распушил павлиний хвост и бросился завоёвывать свою женщину. Неутомимо искал встречи, розы дарил охапками, записки сочинял безумные. На вопросы законной супруги кивал согласно: да влюбился, да тратит деньги, да не думает о семье и вообще ни о чём, кроме той девушки, и супружеский долг более выполнять не в состоянии. Пытаясь избавить мужа от наваждения, Ольга использовала весь арсенал доступных средств, а когда не помогло, решилась на крайность – переспала с коллегой по работе и представила доказательства: вот мол до чего довёл.

Случается, ревность пробуждает заснувшие чувства, но Захар остался равнодушен. Сказал только:

– Видишь, ты мне уже изменила, а я тебе ещё нет.

– Я не изменила, я отомстила за то, что ты меня не любишь!

– Глупенькая, я же не виноват. – Ну, да, ты святой!

– Нет, я грешный, очень грешный, но любить – не любить – это не мы решаем. – А кто?! Он ткнул пальцем в потолок: – Где-то там, наверху… Ольга в отчаянии развела руками:

– Нашёл ответчика! Ты же атеист, в церковь не ходишь.

– Церковь, как и все другие общественные институты, придумали люди. Кто-то молится золоту, силе, кто-то власти, а кто-то богу. Толпе можно внушить то, во что один никогда не поверит. – Сколько людей, поумней тебя, верили.

– Умнее меня быть нетрудно, а верили они в Создателя всего сущего, а не в догму – хоть христианскую, хоть индуистскую, буддийскую или какую другую. Только официальных религий больше 20, и у каждой свой бог с собственным уставом..

– Как всегда, готов рассуждать о чём угодно, только не о насущном! – возмутилась жена. – Оседлал любимого конька! И где ты этого набрался?

– Книжки по теологии читал.

– И как же тебя, такого грамотного, необразованная простушка увлекла?

– Нет у меня ответа. Извини за всё. Давай разойдёмся, не станем терзать друг друга. Алименты присылать буду регулярно.

Ольга фыркнула:

– Обойдусь! Не бедная. А извинить, не получится. Легче забыть.

С этим супруга отбыла к родителям в Ставрополь, забрав дочку. Захар не препятствовал.

Для Нины Ивановны такое решение невестки явилось ударом, но она любила и жалела своего возмужавшего мальчика.

– Бедный мой, бедный, как же тебя скрючило. Заступила я нечаянно дорогу твоему таланту, вот он другим боком и вылез. Хороша девка. Погубит тебя красота.

Нельзя сказать, что Захар не пытался противостоять рабской тяге к новой знакомой. Даже не в силу неизбежного краха всего, чего достиг к тридцати годам, а в испуге от власти чувства, которое начало вытеснять здравый смысл. Но потуги оказались тщетны.

Между тем Луиза на ухаживания повара не отвечала, влюблённая в гитариста, который не первый год числился её постоянным дружком и обещал взять замуж. Он подвизался в вокально-инструментальных ансамблях, которых развелось по стране, как кошек в Хосте. Сперва ездил на Грушинские фестивали, потом пробился в столичный шоу-бизнес, вошёл в джаз-банд. Уезжал в Москву один. Крепко целуя на прощание, сказал:

– После подгребёшь, когда прочно обоснуюсь.

Был убедителен и, возможно, искренен. Первое время звонил.

– Зачем тебе деревенская девка? – удивлялись новые приятели, узнав про Луизу.

«И правда, зачем?» – подумал гитарист. – «Тут добра и получше навалом». И звонить перестал.

Тогда брошенка взяла инициативу в свои руки и решила ехать в Москву, тем более выяснилось, что беременна и аборт делать поздно. Однако гитарист явлению бывшей сожительницы сильно удивился, а о будущем ребёнке даже слушать не захотел.

– Может, нагуляла, когда я уехал? За тобой какой-то мужик, как приклеенный, таскался.

Луиза, девушка гордая, доказывать ничего не стала. Вернулась в Хосту мрачная, молчаливая, долго недужила, даже в стационаре лежала, врачи сказали – сердце. А что же ещё страдает в первую очередь от несчастной любви?

Захар навещал больную каждый день, подарки дарил, пылко говорил о чувствах. Она привыкла, стараясь вытравить из себя ощущение потери, разрешала целовать, однако расписаться отказалась наотрез, возможно ждала, что гитарист передумает. На поправку пошла – вернулась в развалюху без элементарных удобств, потому что Нина Ивановна, тяжело переживавшая утрату внучки, подружку сына к себе домой не пустила.

Луиза оскорбилась: уж если не гитарист, так хотя бы нормальное жилье, отдельное от пьющих отца с матерью. Пришлось Захару снять комнату – на большее средств не хватало, в Сочи цены московские. Той квартирой, где он жил, трёхкомнатной, в сталинском доме в центре посёлка, право распоряжаться придёт только с вступлением в наследство. Но Нина Ивановна совсем не старая и, кстати, вольна в любое время поменять престижную жилплощадь, например, на место в доме для престарелых. Между тем Луиза его отвергает в том числе и потому, что не может получить то, что хочет. Квартиру. Мысль об этом стала назойливой, мешала и смущала. Мысль он гнал.

К счастью, черноглазая красотка недолго кочевряжилась и однажды позволила Захару остаться. Могла ли она поступить иначе, даже если бы хотела?

4

Очень часто с любовью путают желание обладать, и, когда объект становится доступным, любовь тускнеет, а то и вовсе проходит. Не тут-то было! Чувства Захара только возросли и продолжали увеличиваться с каждым прикосновением. Он погружался в любимую, словно в облако, и бродил там в сиреневом тумане, задыхаясь и рыдая от избытка нежности. Казалось, это он родил её в муках, защитил, и стала она ему дороже собственной жизни.

Захар любил самозабвенно и был так обморочно блажен, что не знал, отвечала ему женщина или нет. Позже, когда страсть немного насытилась и эмоции перестали пьянить сознание, пришёл к выводу, что это не так уж и важно, главное любить самому, тем более она наконец вся ему принадлежит. Больше никаких новых знакомств с мужчинами.

Луиза и сама не глядела по сторонам, сидела у телевизора или рассматривала себя в зеркало, распустив роскошные, ниже пояса, волосы. Несостоявшийся художник любовался: как у святой Инессы на картине испанца Риберы, только не рыжие, а смоляные. Однажды взвесил прядь в руке, поцеловал. Луиза тут же скрутила свою гриву в персидский тюрбан и ушла. Вернулась коротко стриженой.

– Что ты наделала?! Зачем? – воскликнул огорчённый любовник.

Она пожала плечами:

– Носить тяжело, голова болит.

– И серёжки сняла…

– Чтобы не вспоминать.

– Забудь уже, моя бесценная Лу! (Ей нравилось, когда Захар её так называл). Я всё для тебя сделаю, я тебя обожаю.

Захар так крепко обнял женщину, что та ойкнула. Поцелуй был горячим и долгим. Вырвавшись из объятий, она спросила:

– А ты уверен, что любишь меня, а не себя?

– Тебе нужны ещё доказательства? – прошептал Захар, опрокидывая Луизу на постель.

– Нет, нет, – испуганно бормотала она. Каждый день он не уставал повторять: – Давай поженимся.

– Это ещё зачем? Я буду тебе вернее верной.

Скорее всего, говорила правду. Но память не подчиняется желаниям, и она продолжала запойно слушать исполнителей вокально-инструментальных ансамблей, всех зная по именам. Как-то даже спросила Захара: – Не хочешь научиться играть на гитаре? Он уловил истинный смысл вопроса.

– Хочу, но не могу. Лучше не получится, а хуже не надо. Сравнивать будешь. У Луизы погасли глаза:

– Жаль.

Для Захара наступил во всех отношениях новый этап жизни, совсем непростой. С тех пор, как уехала Ольга, на него опять свалились заботы о названной матери. Любить он её не любил, но почитал, испытывал благодарность и ухаживал старательно. Больная перестала вставать, а памперсы тогда ещё не изобрели. Целый день лежала молча, глотая водичку из детской бутылочки. Приходящей сиделке позволяла себя кормить, умывать, но душевные страдания не поверяла.

– Сыночек, мне так одиноко, ты меня совсем забыл, – сетовала Нина Ивановна.

– Ну, что вы такое говорите, – отвечал он взволнованно. – Я всегда рядом и никогда вас не брошу. Разрешите Луизе сюда переехать, тогда мне не придётся уходить на ночь.

– Нет, милый. Это плохо кончится. Глупо на старости лет терпеть унижения в своём доме. Ты настолько ослеплён любовью, что плохо видишь. А у меня нюх и на хороших людей, и на дурных. Но это твой выбор. Жалеть могу, а осуждать не имею права.

Так и жил Захар на два дома. Возвратясь с работы, отмывал несчастную в ванне и бежал на съёмную квартиру, где его ждали пустой холодильник, неприбранная комната и беременная женщина в мятом халате у телевизора. Но он не роптал: Ты сам этого хотел, Жорж Данден, сказано у Мольера.

Его избранница всегда сопротивлялась порядку. Завидев пыль, могла стереть её пальцами, пылесос терпеть не могла, обходясь веником, грязное бельё ждало стирки неделями. Она никогда ничего не зашивала и не штопала – просто выбрасывала, грязную посуду копила до тех пор, пока помещалась в раковине.

Всё изменилось, кардинально, когда Луиза родила дитя мужского пола. Вещи вдруг обрели своё место, усталого повара всегда ждали еда, свежая постель, чистая рубаха. На столе, накрытые марлей, стояли молочные бутылочки, в шкафу высились горы наглаженных пелёнок, влажная уборка проводилась два раза в день. Захару почудилось, что он наконец обрёл рай.

На маленького Юрочку счастливая мама не могла наглядеться:

– Ах, у него ушки – точная копия! И бровки похожи, – роняя слезу восторга, говорила она Захару, скептически взиравшему на живое доказательство чужой любви, беспрерывно писающее и какающее. Самое удивительное, что вскоре младенец начал вызывать у него нежность. Какая разница, кто отец, ребёнок выношен дорогой ему женщиной и является её частью.

Новая роль требовала новых средств, уже не на букеты и побрякушки, а на серьёзные вещи, в первую очередь для растущего члена семьи, причём самые лучшие и красивые, с каждым возрастом всё более разнообразные и недешёвые. Луиза по-прежнему не работала, все силы отдавая ребёнку, к тому же часто болела, а лекарства, когда-то копеечные, вдруг стали баснословно дороги. Единственный кормилец без выходных трудился в ресторане, в дополнение мастерил гигантские торты к богатым свадьбам и юбилеям, украшал своими изделиями корпоративы, поэтому общение с мальчиком было эпизодическим. Становление его характера он проморгал, но что делать, когда на Нину Ивановну времени не хватало.

Эти годы мало отличались друг от друга, и в памяти Захара слежались так плотно, что казались одним эпизодом, вполне счастливым, но обыденным. До тех пор, пока повзрослевший Юрочка однажды не произнёс фразу, обернувшуюся мистической:

– Что ты, дядя, с бабкой нянчишься? Она тебе даже не родная.

Захар и сегодня не забыл, как содрогнулся. Еле удержался, чтобы не хлестнуть парня по мордасам, но нельзя, её плоть. Необъяснимая тяга к предательству, которая гнездилась в душе сына Луизы, была ему противна, однако невольно подтолкнула задуматься: зачем старушка живёт, какой в том смысл? Только мучается, доставляя хлопоты. Смерти ей, конечно же, не желал, но глубоко в подсознании хотел, чтобы просто не мешала, а мешает, столько лет упрямо запрещая привести в дом Лу и достигнуть полноты счастья..

И ведь лишь вскользь мысль промелькнула, а наутро бабушка умерла. Захар со всей силы грохнул кулаком по столу, чуть столешницу не проломил. Верил, что это лишь совпадение, что делал всё, как полагается. Делал – да, но думал-то отвратительно.

С тех пор начал сомневаться, есть ли счастье вообще, не выдумка ли философов, и от чего эта эфемерная субстанция зависит? Можно стать богаче, умнее, удачливее, но счастливее?

5

После кончины Нины Ивановны устаканившийся домашний мирок зашевелился в предвкушении интересных перемен. Переезд в собственную просторную квартиру, обустройство по вкусу новой хозяйки, выбор мебели долго тешили переселенцев и потребовали больших затрат. Лучшую комнату получил Юрочка, который заканчивал школу и собирался по настоянию матери поступать в институт. На бюджетное отделение любитель досуга и игры на барабане (гитара показалась ему инструментом слишком сложным) рассчитывать не мог, поэтому встала задача изыскать средства на платное.

– Продай участок на горе, – предложила Луиза.

– Надо подумать, – пробурчал наследник, испытывая неясное, но сильное внутреннее сопротивление. – Туда после оползня подъезда нет, трудно найти покупателя на заброшенную землю.

– А сколько осталось в заначке?

– Нисколько. Ушло на предоплату памятника Нине Ивановне.

– Ты с ума сошёл – такие деньги вбухивать в могилу! Верни залог, хватит и простого камня! – возмутилась гражданская супруга, но впервые за двадцать лет совместного проживания услышала отказ, причём в тоне, не терпящим возражений:

– Подонка во мне не откапывай. Всё, что ты получила, принадлежит…

– Принадлежало, – пыталась вставить Луиза.

Напрасно. Ощутил ли себя Захар не бесправным пасынком, а собственником дорогой недвижимости, трудно сказать, однако повторил твёрдо:

– … принадлежит женщине, которая меня воспитала, к тому же искренне любила, и я поступлю так, как велит совесть.

Получив отпор, нахалка замолчала, но намерений не оставила. Всякая женщина знает, что лаской добьётся большего, тем более ночью, когда душа мужчины бессильна перед зовом восставшей плоти. Из смеси восторгов и терзаний у Захара неожиданно родился план, осуществление которого снимало все проблемы и даже позволяло воплотить давние мечты..

С появлением права на собственность граждане почившей в бозе страны советов перестали смотреть на жильё, как на священную корову, значит квадратные метры можно продать. Так он снова вернулся к мысли уехать на Кубань. Тут курорт с наскоро обустроенными дорогими пляжами, харчевни на каждом шагу, засилье торгашей, перекупщиков, частных арендодателей, а там работяги, настоящая жизнь. В здоровом климате, среди честных людей, может, и Лу оставит неясный недуг. Но, скорее всего, это и не болезнь вовсе, а дурное настроение. Она часто запирается в ванной комнате и там плачет. Помочь нельзя – крах собственных иллюзий каждый должен пережить сам. В Хосте ей всё напоминает о прежней любви, новая обстановка пойдёт на пользу.

Захар потрогал казачьи усы, которые отрастил недавно, и сказал:

– На квартиру эту желающих много, стоит дорого. Вещи на фуру погрузим и поедем в казачью станицу на правом берегу реки, где изначально селились мои предки. Там привольно и земля жирная – палку воткни, оглобля вырастет. Воздух сухой, бензином не отравленный, здоровье вернётся. Дом возьмём у реки, с большим участком, а Юрке здесь однокомнатную квартиру куплю, учёбу за все четыре года в любом институте оплачу. Денег хватит.

Луиза задумчиво шевелила губами.

– Поедешь? – с надеждой спросил Захар.

– Куда я денусь. Только сыну – двухкомнатную, пусть и небольшую, чтобы не ютились, когда женится, детей рожали.

Воодушевлённый собственник дал объявление в местную газету. Первыми набежали кавказцы, цену предлагали двойную, но связываться с ними Захар не рискнул – останешься и без квартиры, и без денег. С Северов откликнулись мечтающие о тепле на старости лет. Люди там хорошо зарабатывают, но огромные расстояния затянут переговоры. Местные молчали – откуда у них средства? Привлекательнее других выглядел футболист сборной из Москвы: не торгуется, готов платить валютой и сразу.

Через два дня Захар встречал на Адлерском аэровокзале шикарную даму в чёрных очках и шляпе с огромными полями. Представилась женой покупателя, Еленой Аркадьевной. Шибко деловая, сразу поручила договориться с нотариусом на завтра, вещи забросила в частную гостиницу и попросила показать посёлок. Почему бы и нет?

Легко шагая по хостинским висячим мостам, женщина украдкой рассматривала добровольного гида, которому завтра намеревалась передать серьёзную сумму. Такие лица нечестным людям не достаются: твёрдое, асимметричное, подбородок квадратный, взгляд прямой с лёгким прищуром – видит больше, чем хотел бы знать. Москвичка решила, что продавцу можно доверять, и пригласила в ресторан.

Захар повёл в лучший – тот, где работал. Разумеется, карт не раскрыл, выдал себя за постоянного посетителя. Пряная южная еда и сухое марочное Каберне из сладкого винограда, собранного в жаркое лето, сближает людей. К концу дня дама называла собутыльника по имени, а он её простецки – Аркадьевна.

Поутру отправились в районную контору, что на Лысой горе, выложили документы. Лицо нотариуса отразило недоумение.

– А где ваша жена, господин Головатый, или заверенное заявление от неё об отказе на часть собственности? Один вы не имеете права распоряжаться квартирой.

Покупательница изумилась ещё сильнее: – Штамп в паспорте и молчали?!

– Да мы уже много лет, как разъехались, я даже не знаю, где она, – оправдывался виновник нелепой ситуации.

– А на дурака вроде не похож, – зло бросила москвичка и выбежала на улицу, где разгневалась окончательно: солнечное утро безо всякого перехода сменилось проливным дождём, с горы по дорогам и ложбинам низвергались бурные грязевые потоки. Такси она отпустила, а нового тут не поймаешь. Вышедший следом Захар раскрыл над нею зонтик.

Приезжая удивляться устала, но всё-таки спросила: – Откуда рояль в кустах?

– Сейчас поздняя весна, погода меняется по три раза на дню. Пошли на автобусную остановку.

До гостиницы добрались насквозь мокрые, у москвички от холода стучали зубы. Захар с усилием стянул с неё набухшие от воды узкие джинсы и, пока она принимала горячий душ, заказал бутылку коньяка. Чтобы не подхватить воспаление лёгких, они выпили всё до дна без закуски и оказались в объятиях друг у друга. Луиза в последнее время из-за нездоровья редко его к себе подпускала, а тут – роскошная столичная дама, смотрит загадочно, если не призывно, и пахнет незнакомо. Вдохнул казак французский аромат, гормоны заиграли, голова закружилась, а сердце выдало систолу. И почувствовал он лёгкое свободное счастье. Исходило ли оно от женщины или возникло благодаря стечению обстоятельств, неизвестно, но такое острое удовольствие Захар уже и не помнил, когда получал. Может, и никогда.

Так бывает: живёшь с постоянной спутницей, вполне довольный её телом и духом, и вдруг – мимоходом, мимолётом – рядом окажется случайная женщина, от запаха которой затрепещут ноздри и накроёт понимание, что вот она, половинка, назначенная тебе небом, одна лишь способная подарить мгновения восторга, но что-то не сложилось, на развилке жизненного пути судьба повернула не в ту сторону, поворот остался далеко позади, и теперь уже ничего не вернёшь.

Партнёрша выглядела довольной, однако Захар на всякий случай сказал осторожно:

– Извиняй, Аркадьевна.

Та глянула вскользь на чужие волосатые ноги и поинтересовалась:

– А есть за что? По-моему, ты был на высоте.

– Вдруг муж прознает.

– Во-первых, не узнает…

– А во-вторых?

– И во-вторых не узнает.

– Он у тебя справный?

– Не жалуюсь.

– А чего изменяешь?

– Чтобы чувствовать себя с ним наравне.

– Ходит налево?

– Не знаю. Скорее всего. Как все нормальные мужья.

– Здоровый бугай, по телеку видел, а квартиру покупать послал жену.

– За всё приходится платить. Вы, мужчины, эгоисты. Хочешь быть счастливой – надо идти на компромиссы, а для утешения завести тайный сейф с любимыми игрушками, вроде этой.

И москвичка похлопала по одеялу.

– Ты смелая, – с уважением произнёс Захар.

Она уточнила:

– Я сильная, иначе не выгребла бы из растоптанного детства. Но хватит болтать. Вот тебе тысяча долларов, ищи свою жену и разводись. А я завтра улечу и буду ждать твоего звонка.

Жеребцову Захар нашёл у родителей в Ставрополе. Когда ехал, думал, что она будет возражать, пытаться сделать ему больно. Но перед ним стояла преуспевающая, самоуверенная бизнес-леди в строгом брючном костюме, без косметики. Внимательно прочла бумаги и сразу подписала. Захар глянул в волоокие глаза и ничего там не прочёл, даже грусти. С трудом представил, что эта женщина когда-то была ему близка. Но девочка… Он замешкался.

– Что-то ещё? – спросила бывшая жена. – Я хотел бы видеть дочь.

– Что хотел, ты уже получил. А дочери у тебя нет. Отвергнутый отец нервно сглотнул.

– Ну, тогда до свидания.

– Какого ещё свидания? – снисходительно улыбнулась Ольга. – Прощай.

Вернувшись в Хосту, Захар отзвонился в Москву.

– О кей, – коротко сказала Елена Аркадьевна.

Оформлять сделку с квартирой неожиданно прилетел сам футболист. Узнать у него, где супруга, повар не решился. Да и зачем? Деньги он получил и, уладив окончательно городские дела, устремился за лучшей жизнью.

6

На Кубани устроились даже удачнее, чем Захар мог себе представить. Ладный, просторный дом, хозяйство отменное, на скотном дворе – разная домашняя живность, вызывавшая у него безудержную нежность, особенно корова с телятами и молодая кобылка. Тешили сердце пышная зелень сада и огорода, длинные виноградные шпалеры, прохлада горной речки с бочагами, где степенно ходила непуганная рыба, а за ночь в вершу набивались раки.

В конце участка, на высоком берегу, огромная крона серебристого тополя служила беседкой, под ним стояли плетёные из ивняка кресла и стол. Здесь владелец усадьбы встречал новых друзей, у которых перенимал казачьи привычки. Пили терпкое, не до конца перебродившее вино за успехи, за светлое будущее.

Смолоду Захар шёл чужой дорогой, но переломил судьбу через колено и начал всё заново. Хотелось жить интересно и красиво. В голову не приходило, что когда-нибудь эта жизнь для него закончится. Старость и смерть, конечно, никто не отменял, но они ещё далеко, когда придут, тогда и соображать будем, а пока руки рвались к работе.

Закупив нужную технику, новоявленный член местного казачьего общества засеял пахотную землю кукурузой и подсолнечником, а для себя, немного, пшеничкой, гречишкой, овсом и луговыми травами. Когда первый урожай еле вместился в сарай и под просторный навес, от возбуждения не мог заснуть. На рынок ездил только продавать, ничего, кроме семян и удобрений, не покупал – всё имелось своё. Правда, приходилось нанимать сезонных работников собирать плоды, опрыскивать виноградную лозу и варить сыр, он и сам участвовал во всех процессах, быстро обучаясь веками отработанным приёмам. Хотя через несколько лет объём работ пришлось сократить из-за трудностей сбыта, радость от возможностей и полноты сделанного, восторженное отношение к земле и сельскому образу жизни готовы были прилепиться к Захару навсегда. Но не прилепились. Всё сбылось, как он хотел, кроме одного.

Среди этого пиршества красок, запахов, ощущений – в длинной юбке и бесформенной просторной блузе бесполезно ходила Луиза, не вписываясь в пейзаж. Глаз художника фиксировал дисгармонию чётко, но мысли летели мимо, пугаясь остановиться и обозначить причину, которая способна свести на нет все достижения. В последнее время его спутница заметно переменилась, лицо потеряло цвет, груди обвисли, только волосы оставались прежними – тяжёлые, блестящие, как вороново крыло. Она всё чаще болела, куксилась, хозяйством почти не занималась, спала днём и оживлялась, только когда ездила в Хосту на свидание к сыну.

Юрочка жил в новой квартире, в институте не продержался и года, на предназначенные для учёбы деньги купил автомобиль и заделался таксистом.

– Не сердись, – просила Захара подурневшая Лу.

Тот только рукой махнул. Он любил её по-прежнему и даже больше, как любят увечных детей сильнее, чем здоровых. Но удивительно, что теперь, преодолев все препятствия и осуществив детскую мечту, он перестал чувствовать себя счастливым. Сидя в одиночестве у речного обрыва, вспоминал слова Онегина: Я думал, вольность и покой // замена счастью. Боже мой! // Как я ошибся…

Тихим осенним днём, когда мелкий тёплый дождь поил отдыхавшую от трудов землю, Луиза прилегла после обеда на диван в горнице, скрючилась на боку и громко застонала, не в силах удержать боль в себе.

– Что случилось, родная? – допытывался встревоженный Захар.

– Словно разрезали пополам, и ноги горят. Давно мучаюсь, но так, чтобы нельзя терпеть, впервые..

Он поднял исхудавшую до невесомости женщину и отнёс на кровать. Она закричала: – На спину не клади! Больно!

Всю ночь оба не спали, а на рассвете, тупорылый джип, разбрасывая шинами по бездорожью вязкую грязь, выехал на главную трассу и через час уже был в Краснодаре. В краевой больнице потребовали направление, результаты обследования, что-то ещё… Захар плюнул и положил Луизу в частную клинику. Каждый день ей делали анализы, исследования на новейшем оборудовании, собирали консилиумы. Заключение – опухоль поджелудочной железы в неоперабельной стадии.

– Что значит «ничего нельзя сделать»? – в отчаянии кричал Захар, оплативший поражающий воображение счёт. – Не умеете, так и скажите – я повезу её в Москву!

– Ваше право.

В столице, за ещё большие деньги, Луизу взялись лечить. Выздоровления не обещали и оперировать тоже отказались, но вскоре она почувствовала себя лучше, и казак воспрял духом. Хотя купюры утекали со скоростью горного ручья, он не задумывался о последствиях и готов был отдать любую сумму даже за слабую надежду.

Дни проводил в больнице, стараясь не вспоминать о станичном хозяйстве, брошеном на сезонного работника, но по ночам, в гостинице, часто вскакивал в холодном поту – ему снился охваченный огнём хлев с животными, которые страшно мычали и бились взаперти.

Прошёл месяц, терапия больше не помогала, остались только наркотики, которые врачи отпускают скупо и лишь там, где лечишься или живёшь. Из клиники Луизу выписали, в хосписе надо ждать места неопределённо долго. Аптеки сильных обезболивающих не продают, но проблем нет, если есть деньги. Большие. Денег осталось мало, поэтому Захар, вернувшись вместе с обречённой в станицу, распродал живность, пахотную землю и технику, правдами и неправдами раздобыл лекарство. Однако боль нарастала, а запас спасительных ампул уменьшался быстро. Тогда казак заложил последнее: дом, собаку и лошадь. Покупатель, выдав аванс, согласился подождать.

Ждать, судя по всему, оставалось недолго. Больная пожелтела, потом позеленела. Захар больше не узнавал её истончившегося тела. На руках носил по двору, баюкал, опускал в тёплую ванну, она кричала, а он судорожно сжимал объятия, покрывал поцелуями лицо, уверенный, что Лу умирает не от рака, а от тоски, которая прикинулась опухолью. Не в силах помочь, отчаянно, до крови, бил кулаком по стволу старого тополя.

Непонятно откуда прилетела горлица и с рассветом начинала жалобно причитать: «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…». Наркотики закончились. Луиза кричала днём и ночью, скрипела зубами, хватала Захара за рукав.

– Больше не могу! Пожалей, убей меня, если любишь! Убе-е-е-й!

Эта женщина больше не вызывала у него никаких чувств, хотелось лишь одного – чтобы замолчала. Действительно, отчего бы не убить? Всем станет лучше, боль уйдёт и наконец наступит тишина. Захар положил на лицо несчастной широкую жёсткую ладонь и придавил. Лу замерла и вдруг начала судорожно извиваться, бить ногами, пытаясь освободиться. Он в ужасе отдёрнул руку, опомнился, выбежал во двор, смаху вскочил на уже проданную кобылу и без седла поскакал прочь.

Вернулся глубокой ночью, пешком, бросив загнанную лошадь умирать в степи. Остывшая Луиза лежала на полу с открытым ртом, словно хотела вздохнуть или крикнуть в последний раз, но не нашла сил. На похоронах Захар плакал навзрыд, даже знакомые станичники укоризненно морщились. Когда все разошлись, он подался в церковь. Всегда считал, что религия – обман, иллюзия ограниченного ума, неспособного разгадать смысл жизни, а тут мысли отключились, осталось лишь чувство такого острого физического и душевного опустошения, что он с трудом представлял, как много лет мог считать себя счастливцем. Запалил свечи, впервые перекрестился перед иконой Спаса Нерукотворного и прошептал: «Господи, подари ей радость, которой она не узнала, хотя я любил её больше себя». Теперь несостоявшегося казака ничто не связывало со здешней жизнью, и, покончив с остатними делами, он, не мешкая, отправился в родную Хосту. Еле втащил на четвёртый этаж объёмную сумку, снял с плеч тяжёлый рюкзак и нажал кнопку звонка.

Юрочка на похороны матери не приезжал, сообщив по телефону, что поступил срочный заказ – везти клиента в Абхазию на целый день, а подменить некому. Ну, что ж, всякое случается, работа есть работа, она ему нравится, и мальчик работой дорожит.

Дверь открыл пасынок, увидел Захара с вещами и порога переступить не дал.

– Ты что, дядя! В одной комнате я с женой, в другой дети…

Тут как раз в коридор выглянули два огольца лет пяти-шести с игрушками в руках посмотреть, кто пришёл, что принёс. Ничего не принёс. И побежали обратно. «Луизины внуки, похожи», – тепло подумал незваный гость.

– Не в кухне же вам спать, – продолжил Юрочка, выводя Захара из нежной задумчивости. – Кушаем там, друзья приходят посидеть. Так что извини, должен понимать.

– Должен, но не понял: жильё на мои деньги куплено.

– И что? Когда это было и для кого? Для мамы, мамы нет, я наследник, а ты ей даже не муж и здесь не прописан. А мне вообще никто.

– Чтоб тебе ни дна ни покрышки! – в сердцах бросил Захар.

Юрочка оживился:

– Вот это разговор! А то всё добреньким прикидывался. Говорил я матери – не раскатывай губу. Не верила.

– Дай переночевать, мне идти некуда.

– У всех свои проблемы.

Дверь захлопнулась. Захар стоял в раздумье на лестничной площадке. Вот и дожил до того дня, когда давно знакомые люди проявляются в истинном свете, а главное – становишься понятен сам себе, во всяком случае в той мере, в какой это вообще возможно. Сколько заблуждений! Но заблуждения ли? Просто жизнь, а у него чудом уцелели шесть соток, которые не забыла вписать в завещание добрая женщина, фронтовичка Нина Ивановна Колыванова.

Однако паспортный стол муниципальной полиции ржавый вагончик на склоне горы жильём признавать отказался. Конечно, с тех пор, как законодательная власть повенчалась с финансами, за взятку можно добиться любого решения, но только мало денежные граждане шустро переместились в категорию бесправных, и дачник остался ни с чем.

Попытка устроиться в посёлке на работу с проживанием в самой ничтожной служебной каморке тоже окончилась неудачей: пенсионеров никуда не брали, тем более на курортах занятость в основном сезонная и осенью идут массовые сокращения. Так, являясь «землевладельцем», Захар юридически оказался «лицом без определённого места жительства».

Как ни крути, путь оставался один. И казак, ставший бомжом, двинулся по направлению к покрытому лесом пространному скальному массиву под названием Бытха.

7

На языке убыхов, одного из малых черкесских племён, Бытха означает Хребет овцы. Гора не такая высокая, как длинная – больше трёх километров, и широкая, к тому же двугорбая, по крайней мере, так она выглядит с моря. До революции участки здесь раздавали под дачи, на приморском склоне лепились имения князей Голицына, Трубецкого, в сторону Мацесты – барона Врангеля, графа Витте и других знаменитых соотечественников. В 1934 году распахнул двери Военный санаторий им. Ворошилова, который прославился редким в те времена фуникулёром, доставлявшим отдыхающих с высоты на пляж и обратно.

Современное строительство, в основном спальных микрорайонов, развернулось только в 70-е и с каждым годом всё ширится. Но горы коварны и равновесие неустойчиво, на восточном склоне сохранились следы древнего гигантского оползня. Когда случится следующий? В погоне за лёгкой сиюминутной прибылью об отсроченных угрозах думать не принято.

Верхняя, крутая часть горы и сегодня покрыта девственным, труднопроходимым грабово-дубовым лесом, перемежающимся каменным хаосом. Ещё не так давно внизу было слышно, как ночами воют шакалы, а нынче дотошные туристы забираются высоко. Путеводители расписывают кавказский дуб и липу, которые растут из одного корня и обнимают друг друга, как мужчина и женщина в порыве страсти, руины древнего храма VIII века, заброшенное воинское кладбище горцев и языческие святилища Бытхи – так звали богиню убыхов, с незапамятных времён населявших землю между реками Бзугу и Мацеста. На этом месте сегодня вольготно раскинулся курортный город Сочи, или Саше – опять-таки на языке коренного народа. Язык уникальный – 4 гласных и 84 согласных буквы при отсутствии письменности.

Убыхи, имевшие славу самых свирепых воинов Кавказа, отличались высоким ростом, крепким телосложением и непримиримостью. После присоединения в 1864 году Северного Кавказа к России их поставили перед выбором – переселиться на Кубань или покинуть страну. Не желая изменять обычаям предков и будучи уже по большей части мусульманами, они предпочли уйти в Турцию, где их встретили не лучше: определили в специальные лагеря, дожидаясь, пока умрут старые и больные, но и те, кто выжил, оказались ущемлены в правах и растворились на просторах Османской империи. В результате геноцида со стороны русских властей и обмана турецких племя числится исчезнувшим, а его язык мёртвым.

Всё это Захар знал ещё со школы. Судьба убыхов напоминала ему судьбу казаков, и ожидать чего-либо хорошего от жизни на священной горе с таким печальным прошлым казалось наивно. Но вариантов не было, его дорога, по иронии судьбы, шла снизу вверх.

Две трети пути он проехал в натужно кашляющем автобусе между новыми домами по асфальтированному, местами уже потрескавшемуся серпантину, ещё несколько километров одолел пешком по лесу и скальным участкам, протаптывая для себя вихляющую из стороны в сторону тропу. Уже к вечеру добравшись до заросшего кустарником и бурьяном участка, сунул руку между плоскими камнями, лежащими друг на друге возле вагончика, и нащупал ключ, который много лет назад сам сюда положил.

Висячий замок, обмотанный промасленной тряпицей, никто не тронул, настолько всё вокруг было лишено соблазна. Поворчав с отвычки, замок поддался, железная дверь заскрипела. Тёмное нутро пахнуло плесенью. – Ну, здравствуй, мой последний дом, – тихо сказал Захар и перешагнул порог.

Запалил оплывший огарок свечи, стоявший в стеклянной плошке на столе. Высветились два стула, лежанка с ватным матрасом и подушкой, кухонный уголок, заставленный хозяйственной утварью и холодильник «Саратов», наверняка работающий, потому что в советское время вещи делались хоть и топорно, но на века, а не на запланированное время, которое заканчивается вместе с гарантией. Пузатый агрегат завезли сюда давно, в ожидании электрификации дачной территории. Когда дорога «поползла», место оказалось заброшенным. Судя по всему, соседние участки хозяева тоже много лет не посещали.

Захар, прямо в одежде, только сапоги сбросил, лёг поверх одеяла и почувствовал, как заныло тело, загудели натруженые за длинный день ноги. Свечу предусмотрительно загасил и остался лежать в полной темноте и тишине, словно в материнской утробе, испытывая, если не страх, то тревогу перед непонятным будущим. В голове не укладывалось, как можно существовать без привычных спутников цивилизации – электричества, тепла, телефонной связи, телевизора или хотя бы радио, да ещё одному. «Господи, пособи!», – прошептал невольно Захар и удивился, второй раз за короткое время обращаясь к тому, кого прежде не признавал.

Бог всегда был для него понятием отвлечённым, вроде совести, хотя, возможно, в своём неверии человек бывает ближе к вере, чем те, кто истово шепчет слова молитвы, а поступает вопреки. Многие считают себя движителем судьбы, но если колесо фортуны поворачивает в плохую сторону, виноватыми оказываются другие. Захар на бога или на кого другого никогда не надеялся, всё решал сам. Нынешние законы для иллюзии свободы приспособленны вполне: живи, где хочешь и как хочешь. И не вчера это началось, и не в семнадцатом, на который всё любят спихивать, а много раньше. На Руси испокон веков человек был потребен государству в качестве дров для Большой печи – чтоб не остывала, а хорошо тебе или загибаешься – дело личное.

От невесёлых дум Захар совсем было закручинился: несчастливое какое-то отечество, богатое, с бедными людьми. Обидно. Но, как говорила Нина Ивановна, нельзя обижаться на историю, ведь это твоя история. История и уготовила ему место на отшибе, в вагончике, среди каменистого неудобья, присыпанного землёй.

С другой стороны, разве не чудо – иметь свой клочок планеты, пусть и ничтожный по размеру? Устоял перед натиском Луизы – продать участок, значит есть бог, заранее позаботился. Ну, а потом, как всегда: пустил в свободное плавание, чтобы встретить в конце пути – простить за силу раскаяния или наказать за грехи.

Какие? Да мало ли у нас грехов! В суете дней, занятые наблюдением за другими, мы не слишком к себе внимательны. Разве не епитимьёй была его безответная любовь? Теперь она больше не застилала от него весь мир. Но испытания не даются просто так, значит заслужил – и смерть Лу, и нищету, потерю дочери, предательство пасынка и предстоящее одиночество. Осознание справедливости свершившегося прибавило Захару бодрости, и дал он себе зарок – лечь костьми, но трудности одолеть. А если Господь хочет, чтобы человек не сдался, пусть пособит.

Так у нового насельника Бытхи, который прежде никогда потребности в вере не испытывал, даже бытовой привычки креститься не имел, появился бог. Не бог всех, а свой, бог внутри. Потревоженная душа вернулась на место, успокоилась, и последняя мысль, перед тем, как его одолел усталый сон, была вполне обыденной: хорошо, что осень выдалась тёплая, не дождливая, а то замёрз бы к чертям собачьим.

Мама, которая никогда ему не снилась, а если и снилась, то он об этом не помнил, вдруг явилась под самое утро, когда сон уже прозрачен, но ещё различим, а слова достигают не ушей, а души.

«Высоко забрался, любовью я тут тебя не спасу, – говорила мама. – Что было, то прошло, а что прошло, случится снова. Смирись и доверь свой посох Богу».

Захар вскочил то ли в радости, то ли в испуге. Видение быстро таяло и скоро рассеялось совсем.

– Мама! Что ты сказала? Объясни!

Рядом никого не было. Он упал на траву, ощутив себя ребёнком, и приготовился плакать. Потом протёр глаза в удивлении: с чего это вдруг он тут валяется? И вспомнил вчерашнее обещание.

Перво-наперво наскоро соорудил навес, сложил из камней печку, натаскал из лесу хвороста и воды из ближнего ручья. Сварил жидкой пшённой каши, заморил голод, поплевал на ладони и продолжил вкалывать. И так каждый день – с рассвета до заката. Рубил, косил, сажал, строил. Погода подгоняла – дни становились короче. Между тем требовалось не просто выжить, а выйти из положения с достоинством, и это разворачивало сознание в нужную сторону, спасало от депрессии, а порой и от отчаяния. С заходом солнца узник времени замертво падал на лежанку, не успевая почувствовать усталость.

Иногда спускался в ближние поселения на горе за хлебом, консервами, строительным и садовым инструментом, огородными семенами, саженцами плодовых деревьев и ягодников. С мусорных свалок, которые так легко возникают неподалеку от жилищ, приносил полки, палки, железки, детали, ёмкости – уйму нужных в хозяйстве вещей.

Заглядывал и на небольшие стихийные рынки, где что-то можно взять подешевле. Однажды ему попалась на глаза торговка свежей рыбой. Рыбы он давно не ел, а сильно любил. Обмотанная тёплыми платками бабища, запустив короткие красные пальцы под жабры внушительному пеленгасу, высоко подняла его над бочонком с мутной водой. Приговорённый отчаянно мотал мокрым хвостом.

– Сколько? – коротко спросил очарованный блеском серебряной чешуи Захар.

– А счас поглядим, – сказала торговка и бросила рыбу на весы. Та изогнулась и шлёпнулась на стол. – Вишь, какой сильный! Будешь брать.

– Буду.

На рыбью голову опустилась килограммовая гиря. Пеленгас застыл, разинув рот, лишь хвост продолжал судорожно колотиться. В сознании Захара мгновенно всплыло лицо лежащей на полу мёртвой Луизы. Он судорожно сглотнул, развернулся и пошёл прочь. Вслед несостоявшемуся покупателю неслись бранные слова.

Но были и приятные встречи. Как-то возле посудной лавки Захар приметил старушку с двумя щенками за пазухой, вспомнил предательски брошенную на Кубани овчарку и не смог пройти мимо.

– Куплю одного, если не дорого.

И подумал: вот характер! Ходишь по краю, а ста рублей жалко.

– Не продаю, – сказала старая женщина, внимательно разглядывая увешенного торбами и мешками мужика. – Отдам даром, только в хорошие руки. – Чего так? Беспородные? – Ещё какие породистые – внуки волка. Сын овчарку держал, очень любил. Когда из Афгана не вернулся, собака стала в лес бегать, от волка родила троих, мне оставила, а сама ушла совсем. Выжила только девочка, я её люблю, словно родную кровинку. Это уже её детки, от добротного соседского пса.

– Который кобелёк? – уточнил Захар, а узнав, что оба, вытянул из тёплого убежища того, который покрупнее, и спрятал у себя на груди. – Не волнуйся, будет жить, как я, есть, что ем я. Никогда не обижу.

– Ладно, – сказала старушка, доверившись небритому мужику. – А ты не знаешь, зачем мне Афганистан.

– Прости, мамаша, и спасибо тебе за сына, за любовь, за всё, – только и смог произнести Захар.

По дороге домой, присаживаясь отдохнуть перед крутыми подъёмами, внимательнее рассмотрел приобретение: щёчки и бока по-волчьи белые, а нос чёрный. Малыш тут же получил поцелуй в кожаную сопатку и имя Неро. Теперь отшельнику было с кем спать и разговаривать.

8

К середине декабря вагончик был утеплён, труба от старой буржуйки выведена в окно, зимой на ней сподручно кипятить воду, варить и жарить. Всё необходимое построено и запасено: новенький сарай под завязку забит дровами, в земляном погребе стоят канистры с керосином, тут же на деревянном настиле хранится картошка и прочие привычные овощи, весь кухонный шкафчик заставлен банками с крупами, огород вскопан и, что требуется посадить под зиму, посажено.

Термометр всё ещё показывал плюс 12 градусов. Настало время слегка ослабить хватку и ближе познакомиться с окрестностями. Захар, в сопровождении подрастающего волкособа, облазил всё вокруг, пытаясь прикинуть, как приспособиться к данному месту, какую пользу можно извлечь из природы для обычной жизни. Вспоминал романы Жуля Верна и Майн Рида, улыбаясь их детской простоте и времени, не обременённом развитыми технологиями. Теперь, чтобы раздобыть огонь, не нужно стёклышка от часов, но как сделать, чтобы светили лампочки, работали плитка и обогреватель, не говоря уже о холодильнике – вопрос не из лёгких.

Рядом журчал чистейшей воды горный ручей, жаль, что мал, а то энергию мог бы давать, задача не шибко хитрая. А вот проложить кабель, даже от самого ближнего поселения, не получится: если и удастся раздобыть разрешение, столбы, провода, работы обойдутся в миллионы. Кредит же ему, нигде не прописанному, не работающему, никто не даст. Однако и эта проблема вскоре разрешилась.

Единственным финансовым источником существования Захара была пенсия, которая шла на книжку в Сбербанке, за ней приходилось спускаться в центр посёлка, на улицу Красных партизан. Поскольку он вошёл в пенсионный возраст на Кубани, в сельской местности, деньги оказались такими маленькими, что на них могла прожить только муха, а отшельник с Бытхи умудрялся кормить себя и собаку.

В тот памятный день по весне, он привычно сообщил Неро, что собирается в Хосту:

– Тут я закончу завтра с утра, а с полудня начну там, ещё надо добавить в список покупок ручную пилу, а то у старой от усердного потребления половина зубьев сломана, и не забыть в аптеке йод, чтоб исцарапанные руки не загноились – без рук я никто, но и без ног тоже, ноги надо беречь, бдительность терять нельзя, вчера оступился, метров десять вниз летел, хорошо, ничего не сломал. Нам с тобой на помощь звать некого.

Пёс смотрел на хозяина с интересом и слушал внимательно, но молча, голос он вообще подавал редко.

– Ты остаёшься за главного, охраняй территорию, никуда не уходи. Понял?

Неро понял, но начавшим оперяться хвостом не замахал, не имел такой дурной собачьей привычки.

За час добравшись до банка, Захар получил деньги за два месяца и, почувствовав себя Крёзом, собрался зайти напротив в «Пятёрочку», чтобы пополнить кое-какие припасы, как вдруг попал в объятья здорового мужика средних лет, который в волнении бормотал со спазмами в горле:

– Дя-дя Захар, дя-дя…

– Виктор!

Они сразу узнали друг друга, хотя не виделись давно. В прошлой хостинской жизни повара по двору с утра до вечера бегал, играл с пацанами в футбол мальчишка с горящими недетскими глазами. Щуплый, длинноволосый, в линялой майке, иногда с куском хлеба в руке. Его родители обитали в соседнем подъезде: три поколения в одной комнате и все пьющие, без постоянной работы.

Захар сначала приносил Витьку булочки, сладости, подарил мяч, потом звал домой, кормил щами, котлетами, покупал шорты и рубашки, Нина Ивановна читала ребёнку сказки. Неожиданно семья куда-то уехала. Потом Витя, уже взрослый парень, зашёл в гости, рассказал, что воспитывался в детдоме, получил специальность электрика и комнату в Кудепсте, женился, работает и заочно учится в институте. Дружеские отношения прервались опять, когда Захар уехал на Кубань. И вот новая радостная встреча.

На гору возвращались вместе, посвящая друг друга в события минувших лет. Времени хватило даже на подробности. Виктор жаловался на жену:

– Замучила совсем: не туда положил, не так поставил, не то принёс, учит жить по своим правилам, в её ритме, подавляя мой собственный. Терплю, терплю, да как рявкну на три буквы – сразу, как шёлковая: тю-тю-тю, сё-сё-сё… А назавтра опять за своё, а я опять матом. Так и живём. Бросить – так дети. Они почему должны страдать? Это я сам проходил. И новая, вдруг такая же попадётся, а то ещё хуже? Моя-то, по молодости, прелесть какая была. Что делать?

– Ничего не делать. Любить.

– Всё у тебя просто. Вот ты любил и что имеешь? Шиш без масла в глухомани.

Захар засмеялся:

– Ну, нет, я весь мир имею.

Они как раз добрались до возрождённого его трудами участка. С высоты открылся головокружительный вид: долгий горный склон и бесконечность моря, пёстрая зелень и ультрамарин, накрытые пронзительной чистотой синего неба. Гость смотрел, как заворожённый.

Неро поднял на загривке шерсть и обнажил молодые клыки. Хозяин поднял палец:

– Спокойно. Это мой друг. Теперь и твой тоже. Уважай.

Внук волка нехотя обнюхал посетителя, сел поодаль и демонстративно отвернул морду. «Друг» оставался для него чужим. Но приказ есть приказ, придётся терпеть.

Территорию Виктор обозрел профессиональным глазом.

– Да, телевизионный и сетевой сигнал сюда не достаёт, это ладно, однако без электричества – никуда. Ну, положим кредит я на себя оформлю. Но чиновники разведут канитель, станут время тянуть, рабочие сделают в два раза дороже, а главное хреново. Давай, я тебе сооружу ветрячок – тут дует почти постоянно, на хозяйство энергии хватит, и будешь ты зависеть только от матушки природы, она сурова, но не такая сволочь, как человек. Если по-хорошему, с ней можно договориться.

– Ветряк – это дело, я и своим умом дошёл. Поможешь – справимся. А о людях зря так судишь. Мы же с тобой другие? Конечно, хватил ты лиха, но жизнь, она разная, а если без страданий, то и не жизнь вовсе, пройдёт – не заметишь. Радость не даётся даром.

– Ты, дядя, всегда был философом, книжки любил.

– Я и теперь много читаю. Библиотекари сейчас тоннами классику списывают, надо же куда-то новое ставить. Титульный лист выдернут – и на помойку. Тяжело в гору таскать, но смотри, какое у меня здесь собрание сочинений. Загляденье! Друзей я по дороге растерял, а иногда так хочется с кем-нибудь разделить свои идеи и чувства. Писатели говорят со мной, как с равным, не обманывают и не предают, они даже любят меня, своего читателя.

– Про любовь – это всё слова. Любовь – дело тёмное, – отмахнулся Витёк. – Ты любишь – тебя не любят, тебя любят – ты не любишь.

Захар вдруг подумал: а ведь точно! Зачем же он подчинил свою жизнь чувству и положил к ногам обыкновенной женщины? От этого предположения на душе стало муторно.

Всю ночь вертелся без сна, отбиваясь от нехороших мыслей. Такие человек обычно скрывает не только от посторонних, но главное от себя. Кому хочется признать, что жил зря, бездарно тратил отпущенное время, что мечты не сбылись и, с какой стороны ни посмотри, есть ты ничтожество.

Захар даже вспотел от ужаса и сел на постели. Стоп! Как вышло, что случайные слова сбили его с толку? При жизни Луизы он никогда в своём праве любить безответно не сомневался. Видно, мельчает человек, занимаясь исключительно выживанием. Мечтал стать художником, а стал поваром, пробовал переписать жизнь набело, не получилось. А тут и время закончилось, пришли другие люди, с другими мечтами и планами, с новой моралью, которую откровенно назвали вседозволенностью. Мы стыдились публичности, наготы тела и обнажённости чувств, агрессивности, жадности, эгоизма. А этим всё по-фигу.

Вот и Витя говорит глупости, а ведь был добрый мальчик. Но и сам-то, сам он хорош: жену обидел, дочь потерял, а глядя на выставки современного искусства, на искусство не очень похожее, перестал жалеть, что бросил рисовать. Подстроились мозги под обстоятельства. Ну, значит, и воспитываться будем вместе.

Отныне Виктор взбирался на гору часто, даже Неро начал к нему привыкать. Неясно, где инженер-электрик брал или покупал, но всегда приносил то одну, то другую деталь, генератор и мотор, провода, делал чертежи, измерял, копал, варил швы газовым аппаратом, лишь покраску ветряка оставил хозяину.

Захар старался накормить добровольного труженика повкуснее. За трапезой, да под баночку пива разговоры велись откровенные, хозяин жизнь свою выкладывал без прикрас и, продолжая вечный спор с самим собой, мнения спрашивал.

– Ты мне скажи, Витя, какой от меня теперь толк? Род людской более не пополняю, полезных обществу дел не совершаю, разве что землю ласкаю, бросаю в неё семя и жду всходов. Вряд ли я был нужнее природе, когда выпекал за день 20 тортов и 50 пирожных. Ну, любил женщину. Так я и сейчас её люблю. Ещё люблю собаку, и она меня любит, и надеюсь переживёт. Люди бессмертны, пока молоды и здоровы, а вспоминают о смерти, когда тело отказывается служить и жизнь начинает закругляться. Об этом я часто читал в книгах, но впервые открыл для себя сам. А у тебя впереди ещё много работы – деток вырастить, по правильному пути направить, да чтобы путь и плоды его были им в удовольствие.

Заметил Захар, что бывший мальчик, теперь уже здоровый бугай и почти сынок, за лето помягчал, повеселел, жену с ребятишками на праздник запуска ветряка привёл. Симпатичная, вежливая, хотя излишне накрашенная. Мальчики резвились, запертый в сарае Неро молчал, Виктор помогал накрывать под садовыми деревьями на стол. Теперь хоть в Подмосковье, хоть в Мурманске, люди завели грузинскую привычку – на природе жарить шашлыки, но бывший повар по русской традиции напёк блинов и пирогов с разными начинками.

– Дети у вас хорошие, – сказал он женщине. – Витя говорит – способные, математикой увлекаются.

– Слушайте его больше! – воскликнула гостья. – Много он понимает. Играми в телефоне они увлекаются. А сам? Вам вон какую хреновину отгрохал, а дома духовку до ума довести не может, всё руки не доходят. Захар прикусил язык.

Праздник закончился, стройка завершилась. Виктор стал бывать на горе реже, но по-прежнему шли разговоры по душам, и однажды хозяин под стук осеннего дождя по железной крыше, обратился к парню с просьбой. Долго не решался, потому что просьба была несколько странная, вроде ерундовая, хотя для него очень важная, и изложить её коротко оказалось сложно.

Всё дело в том, что когда Захар пытался представить, был ли он счастлив – не вообще, а в чётко определяемое, незабываемое мгновение, которое остаётся в сердце навсегда, – ему всякий раз являлась картинка: они с Луизой, взявшись за руки, идут под развесистыми платанами по набережной реки. Он несёт деревянную полку для кухни, сделанную по заказу знакомым профессиональным резчиком, полка им обоим очень нравится, она красива той редкой внутренней гармонией, которую сумел передать мастер.

Глядя друг на друга, Захар и Лу беспричинно, как-то загадочно смеются, и в этот момент он знает точно, что женщине хорошо и она его любит. Это состояние длится до самого дома, где они, раздеваясь на ходу, падают в кровать и любят друг друга нежно и яростно, любят до изнеможения, до отчаяния, словно перед вечной разлукой.

С трудом подбирая слова, Захар поведал другу, как кухонная полка стала для него символом счастливой жизни, к которой он стремился, но не смог достигнуть.

– Пока я жил на Кубани, полка оставалась у Юрочки, на неё вешали мокрые кухонные полотенца, отчего она страдала и покрывалась белыми пятнами. Я выкупил полку. Деньги пасынок любит, а в красоте не смыслит. Теперь она в вагончике висит, ты видел. Предать полку, бросив на произвол судьбы, не имею права. И поскольку нет у меня никого ближе, как помру, возьми её себе. Не то выкинут на помойку, а душа моя на том свете станет от боли корчиться.

Виктор долго молчал, не зная, что же такое сказать, соответствующее своим ощущениям. Наконец вымолвил:

– Не сомневайся. И детям завещаю.

– Спасибо. Хорошо знать, что кто-то тебя вспомнит. Пока жива память – мы были.

9

Очередную зиму Захар встретил в тепле и довольстве, а через пару лет уже кормился со своего огорода, ел яйца от своих несушек. Он не чувствовал себя Робинзоном, выброшенным на необитаемый остров, он чувствовал себя дома, сорокалетним, хотя, возможно, и выглядел стариком, потому что перевалил за семь десятков и отрастил бороду.

Какая-то внутренняя свобода появилась, хотелось работать, резать по дереву и наслаждаться общением с природой. Если бы мог петь, то запел бы. Здесь ему хорошо, спокойно. Не надо прогибаться под неразрешимой сутью современного мира, мельтешиться, теряя достоинство, заискивающе улыбаться, лишь бы сохранить иллюзию благополучия.

Конечно, и сюда доберутся, разворошат, покорёжат, загадят. Но не так скоро, уже без него.

Почти каждый день Захар совершал походы в чащобы Бытхи. Неро сопровождал его с огромной радостью. Он заматерел и в поведении проявлял повадки хищника. Любая случайная живность, оказавшаяся на охраняемой им территории, оценивалась как добыча, вокруг неё совершались круги: всё ближе, ближе к центру и… Спастись не мог никто – ни воробей, ни голубь, ни мышь. Даже неаккуратно пролетавшая мимо бабочка исчезала в мгновенно щёлкнувшей пасти. На козочку, привязанную под яблоней, и кур, свободно гуляющих за невысокой металлической сеткой, пёс даже не смотрел, чтобы не расстраиваться – с детства знал, что это вещи хозяйские и строго запретные.

К сожалению, не удалось отучить своенравного кобеля от самостоятельных бросков за пределы участка, слишком малого и не огороженного. Похоже, бегая по лесу, Неро научился разнообразить свой рацион, бедный на белковую составляющую. В остальном он беспрекословно выполнял требования хозяина. Гостей попрежнему не любил.

В один из последних дней сентября, когда жара уже отступила, а солнце ещё позволяет носить лёгкие платья, услышав грозные утробные звуки, издаваемые четвероногим другом, Захар запер его в сарае, хотя никого не ждал, и человек ещё даже не появился, но уже был где-то рядом.

Наконец в дальнем краю участка, словно из-за горизонта, начала вырисовываться огромная соломенная шляпа, какие здешние модницы не носят, поскольку широкие поля закрывают всё, что так тщательно пудрится и раскрашивается для привлечения внимания. За шляпой последовал подбородок, длинная гладкая шея, плечи и грудь в полупрозрачной разлетайке.

Внешне москвичка почти не изменилась, даже чем-то неуловимым сделалась лучше. Двигалась, конечно, не так стремительно, и щёки слегка под-вяли, но не растолстела, одета дорого и пахла по-французски. Это был тот самый аромат, который двадцать лет назад чуть не свёл его с ума.

Хозяин оазиса сделал шаг навстречу, протянул руку, помогая гостье преодолеть последний пригорок, и сказал так свободно, словно они расстались вчера:

– Ну, ты даёшь Аркадьевна. Как сюда добралась?

– Была бы охота. Мне знакомый мужик года три назад электрику налаживал, про тебя рассказал. Виктором зовут. Или ты позабыл, что мир тесен?

– Отвык и нахожу в этом удовольствие.

– Не скучно?

– Нет. Я человек самодостаточный.

– Бесконечно копаться в себе, всё у жизни брать и ничего не давать – какая радость?

– Радости далеко позади, бесконечность – выдумка математиков, а отдал я всё, что имел.

– Ой! – поморщилась гостья. – Какие вы, мужики, на расправу хлипкие. Тебе бы мою жизнь рассказать, да боюсь станешь заикой.

Захар засмеялся, сказал примирительно.

– Ладно набивать цену. Я и прежде тебя уважал, а теперь тем более. Чего спорим? Знакомься с бытом отшельника, рациональным, комфортным, созданным из ничего. Вдохни поглубже чистейшего воздуха! А вид?

Захар подвёл гостью к тому месту, куда приглашал всех посетителей, желая ошеломить красотами местности. Та посмотрела вниз, вверх, в стороны и устало произнесла:

– Ну, и что тут особенного? Горы стремятся к морю, а море вынуждено облизывать камни. Я видела места и получше. Дашь наконец напиться?

Захар засуетился. Вот дубина! Женщина два часа тропила дорогу, а он кормит её разговорами.

Быстро собрал на стол, благо имелось много чего, всё свежее и привлекательное. Гостья, к соблазнам привыкшая, хлебнула вишнёвой настойки, закусила ягодкой чёрного кишмиша и сказала:

– Я в Хосту насовсем переехала. Квартиру новую купила, на набережной, в доме, который построила депутат местного законодательного собрания. Шустрая бабёнка – такое местечко отхватить. Что не продала, сдаёт в аренду, внизу кафе для своих, салоны красоты, фитнес, химчистка и проч. Дорого, но того стоит.

– А семья твоя где?

– Как сказал поэт: Иных уж нет, а те далече… Муж скончался от инфаркта, дети живут в Каталонии, там у них семейный бизнес, внуки по-русски с акцентом говорят. Я им неинтересна, а мой опыт смешон. Иногда хочется плакать, но сдерживаюсь – сентиментальность вызывает у молодых брезгливость.

– Может, ошибаешься? – поинтересовался Захар, думая совсем о другом – что её сюда привело.

Дама повела плечами.

– Не-а. Закон природы: через тридцать лет их собственный путь будет казаться их детям кривым и примитивным.

– Считаешь себя носителем истины. А если дело в воспитании? Дети – механизм тонкий, кто знает, как воспитывать. Собственным примером? Так это кем надо быть!

– В кумиры я точно не гожусь. Жила, не задумываясь, в своё удовольствие, теперь собираю подгнившие плоды…

«Так. Значит, не я один казнюсь воспоминаниями. Тоже ошибся, и не раз, но не сдался и не сдамся до самого конца», – подумал Захар и почувствовал признательность к женщине, которая наградила его озарением. Даже мелькнула прежде невозможная мысль, что такая способна была бы заменить ему Лу.

Попробовал переменить тему:

– Но ведь у тебя в Москве, поди, друзей полно.

Гостья опять дёрнула плечом.

– Тоже со временем рассеялись, общаемся всё больше по телефону, по скайпу, это и отсюда доступно. В общем серенько как-то. Тоскливо. Я тут подумала: вместе нам было бы веселее. А? Переезжай ко мне, одну из комнат обустроишь, как понравится. На твоё мужское достоинство не покушаюсь, не бойся. Вечерами будем вместе чай пить, беседовать, телек смотреть, купаться ночью ходить. Я стану заказывать продукты, ты – готовить, врач меня на дому навещает, и тебя где надо поправит.

Москвичка долго что-то перечисляла. Захар, не вникая, смотрел, как шевелятся аккуратно накрашенные губы. Повеяло предвечерней прохладой, и в воздухе резче обозначился пьянящий французский аромат, но не было в нём прежней власти.

Губы остановились, и он ответил без раздумья, потому что будущее давно было продумано, мечты завязаны, зашиты, замурованы накрепко. Только старался говорить как можно мягче, чтобы не обидеть – женщины всегда обижаются по поводу и без повода.

– Прости, Аркадьевна, я уже не гожусь для новой жизни и путь свой тут закончу. Не я судьбу выбрал, а она меня. Ничего нельзя изменить из того, что назначено.

Гостья была из тех, кто варианты просчитывает заранее, поэтому уговаривать не стала.

– Тогда прощай и спаси тебя Бог.

Не спеша поднялась с широкой деревянной скамьи, машинально отряхнула юбку и стала осторожно спускаться вниз.

«Вот и всё, – подумал отшельник с неожиданной грустью. – За этим шла». Явись она три года назад, когда зимой, в одиночестве, он дрожал от сырости и страха перед неизвестностью, каков был бы ответ, он не знал. А хотел ли знать?

Захар глубоко вдохнул и громко сказал деревьям:

– Всё не так просто, – Аркадьевна. – Однако спасибо, что не пришла раньше.

10

Платаны первыми почувствовали приближение осени. Внизу, на склонах горы, пока ещё густо-зелёных, появились большие ржавые пятна. Позже к ним присоединятся красные листья граба и желтые дубовые. Годичный цикл устремился к завершению. В природе всё движется по кругу, и как умело ни прячется хвостик, время конца везде расставляет свои знаки.

Которая это его осень на Бытхе – восьмая, десятая, двенадцатая? – Захар не считал, не видел смысла. Поменял пенсионную книжку на банковскую карточку и перестал спускаться в Хосту, обходясь ближайшими торговыми точками. Впереди больше не было неизвестности. Здесь, наверняка, ничего нового не случится, а там, внизу, опыт его жизни, понятия и привычки, его идеалы никому не нужны.

Гости тоже не тревожили. У Виктора родился третий ребёнок, и он рискнул изменить жизнь, пока есть силы и интерес к новому, – подписал договор с большой строительной фирмой из Комсомольска-на-Амуре. Серьёзная должность с хорошим окладом, служебная квартира и дальневосточный дачный гектар. Так что кухонная полка осталась висеть в вагончике до конца дней, и воспоминания о прекрасном мгновении сгинут вместе с хозяином. Воспоминаний было жаль. От памяти чувств горело сердце.

В последнее время Захар всё чаще возвращался мыслями назад, особенно после того, как здоровье начало давать сбои сразу по всем направлениям. Ещё недавно мог работать за троих, а нынче и за одного уставал. С удивлением обнаружил, что тело подчиняется плохо. Аппетит пропал, мышцы таяли, оставляя кости гулять в сухой коже. Чтобы поднять тяжёлый предмет, приходилось присесть на корточки, а чтобы с корточек встать, за что-то ухватиться. Особенно угнетали руки, привыкшие мастерить, воплощая идеи, которые подбрасывало воображение, а тут – взяли моду болеть заодно с другими суставами, да и мозг присмирел, стараясь не расходовать энергию на художества, хватило бы на размышления, которые в безделье одолевают постоянно.

Наверное, каждый, дотянув до старости, задумывается: кто я и что же это было? Долго было, густо. Жизнь. Ты её получил, не испросив, и прожил, как получилось. Пришла пора оглянуться, оценить усилия, выяснить прочность достоинства и черту, за которой слабость превращается в отступничество. Самому себя определить труднее, чем другого человека: избыток конкретной информации мешает выделить главное, чтобы получить целое, но мысль, что мог бы прожить лучше, да не сдюжил, продолжала терзать.

Сомнения, подпираемые недугами, выползали из своих убежищ, дразня разгадками. Недавно Захар проснулся в смятении, даже, можно сказать, в ужасе. Что же ему такое страшное приснилось? Что он умер. Но испугало не то, что умер, главное – ведь жил, жил! И каков результат? А нет результата. От всего отказался, гоняясь за химерой любви, вооружившись вместо кисти поварёшкой, оттого вся его жизнь больше походила на обманку.

Обидно. Останься он на Кубани, в Казачьем войске, командовал бы теперь округом, как предлагали станичники, обзавёлся нормальной семьёй, жил в довольстве и почёте, окружённый детьми, а там и внуками.

Однако кто бы подсказал, как должно быть? Ещё неизвестно, что лучше – лежать на мягком диване, уныло глядя на хорошую, умную, нелюбимую жену, подстраиваться под общее мнение, есть замученную кулинарами пищу, тешить чувство гармонии домашними поделками – или… Или одиноко жить на Бытхе и быть единственным распорядителем собственного времени и таланта.

Весь день он продолжал спор с самим собой, признаваясь даже с некоторым остервенением:

– Да, я весь из грехов и неудач. Я такой, и не думаю, что мог бы стать иным, даже если бы очень постарался. Любил своё ego и ненавидел, пытался сдерживать и отпускал. Но я не конченый человек, меня спасла увлечённость. Я всё делал щедро, шёл путём сердца, а не разума, и не думаю, что ошибся.

Плохие мысли подвинулись и прекратили грызню. Собственник шести соток подумал ещё, помял квадратный подбородок и решил: всё правильно и именно так – хорошо. Он остановился посереди огородных грядок, и бабочки-капустницы беспорядочно порхали вокруг него, словно поднятые ветром обрезки белой бумаги. Крылышки гладкие, почти прозрачные, и только угольные разводы прорисованы мелкими, как пыль, чешуйками. Эта беззащитная и недолговечная красота, вызывала нежность такую острую, что сердце обозначилось в груди.

«Создатель! – беззвучно произнесла душа Захара. – Прости мне ошибки, совершённые по слабости, и прими благодарность за право жить. Я был блажен, потому что любил и имел мечту, испробовал её сладость и вкусил горечь несовпадения. Но я выстоял и снова счастлив, что вижу воды и небо, вдыхаю аромат земли и растущих на ней трав».

Внезапно бабочки завихляли из стороны в сторону и, минуя своё пристанище – траву, потянулись в сад, совершенно для них бесполезный. Сегодня вообще день выдался странный. Солнце светило как-то призрачно и не грело, застревая в неподвижном воздухе. Тишина стояла космическая. Не шуршали листья, притихли насекомые, даже суетливые куры раньше времени взобрались на насест. Коза, которая с утра выносила Захару мозг дурным блеянием, тоже наконец заткнулась.

Ощущение неподвижности пространства усиливало отсутствие Неро. Пёс до сих пор не вернулся из леса, куда ушёл ещё ночью. Обиделся. Впервые за много лет хозяин повысил на него голос, сердясь за то, что трижды будил, даже одеяло стаскивал.

– Дай спать! Чего тебе надо?

Неро ухватил зубами рукав рубахи и продолжил тянуть. Захар разозлился:

– Пошёл вон!

Утром пожалел, что накричал на друга, да так грубо. «Ладно, захочет есть – придёт, никуда не денется. Если сегодня не явится, завтра пойду искать, повинюсь, надеюсь, помиримся», – успокаивал себя Захар.

Дождался пока огненный шар солнца утонет в море и свет начнёт убывать. Наконец ночь накрыла видимое пространство прохладной тенью. Он ещё помедлил, жалея расставаться со щедрой красотой мира, потом вошёл в вагончик, рухнул на лежанку и с облегчением почувствовал матрас под больной спиной.

Заснул быстро. Это был сон человека, который знает, зачем живёт, и ему не о чем беспокоиться.

Эпилог

Художник наложил последний мазок, музыканты перешли на коду. Тот, кто движет всем сущим, закрыл тему. Судьба закруглилась.

Этой ночью небеса обрушили на Сочи залповый ливень, какого не помнят даже старожилы. Мощные потоки размыли почву и широкая полоса верхнего склона Бытхи рухнула в ущелье. По счастью, жилья тут нет, лишь заброшенные дачные участки, выданные бесплатно ещё при советской власти, за них даже не полагается компенсация.

Гигантский оползень показали в новостях по центральному телевидению: деревья корнями вверх, нагромождение грязных камней, бурливые, жёлтые от глины потоки воды. В кадр несколько раз попала собака, шныряющая среди этого хаоса. Ничего интересного.

Далее по программе шёл повтор передачи о поэтессе и барде Новелле Матвеевой, очень популярной в середине прошлого столетия, и прозвучали стихи:

И мы не знаем, что с ним случилось,

был или не был он на земле,

что в тихом сердце его творилось

и что варилось в его котле.

Написанное полвека назад и вчерашняя реальность совпали. Похоже, происходящие в мире события нанизаны на одну, невидимую нам нить.

Учитесь летать

Когда Глеба Матвеевича Вагина выдвинули в секретари Союза писателей, многие удивились. Ни выдающимся поэтом или прозаиком со шлейфом неуёмных поклонниц он не был, зато был успешным литературным функционером. Можно только представить, какие редкие качества для этого требовались, оттого подобные персоны тоже шли нарасхват и пользовались успехом у женщин.

Впрочем, внешностью Вагин не блистал. Лицо в глубоких морщинах, спина сутулая, но не от высокого роста, росточком он как раз не вышел, а из-за впалой груди – такая ему досталась от отца, безлошадного крестьянина, надорвавшегося на пахоте. С другой стороны, если сидеть по двенадцати часов, низко склонившись над письменным столом – а Глеб Матвеевич носил очки с сильными линзами – то хоть какой от рождения богатырь сделается горбатым. Между тем по молодости Вагин считался неплохим ходоком, пока не влюбился в волоокую красавицу Дору, редакционную машинистку, целомудренную не по обстоятельствам, а по потребности души, что вызвало у него сначала изумление, потом уважение и в конце концов огромную нежность. Был ли Глеб хорош собою тогда? Возможно. Дора никогда об этом не задумывалась. Какая разница, если она его любила? И вот уже четверть века Вагин слыл примерным семьянином, что нынче принято считать почти изъяном.

В общем, Вагин угодил всем. Властей устраивала активная и безошибочная гражданская позиция, а коллег – стремление к справедливости, такому важному для российской души явлению, по сути мифическому, что общеизвестно, но ничего не меняет.

Новая должность была очень кстати. Глава семейства трудился без передышки, делал переводы, преподавал, сотрудничал со всеми журнальными и газетными редакциями сразу, но денег всё равно не хватало. Не так-то легко прокормить соцреализмом от литературы трех дочерей и жену, которая при всех положительных качествах натуры мало ценила материальное, а тут льготы, просторная служебная квартира и бесплатная госдача.

На даче поселилась одинокая сестра Вагина Клава, с независимым характером, хозяйственная, но без средств к существованию – тот ещё коктейль. Высокая, поджарая, она носила короткую стрижку и полуботинки на низком каблуке. Лицом и фигурой брат и сестра были настолько схожи, что казалось, не она стоит у плиты, а сам Вагин, только без очков и в переднике. Отсутствие мужской ласки сделали Клаву желчной. Особенно её раздражала весёлая, беззаботная невестка, которой всё в жизни падало в подол прямо с неба. Толстая и ничего по хозяйству не умеет, но постоянно улыбается, словно жизнь – бескрайний противень пирожков с повидлом. Конечно, ей крупно подфартило, поймать в сети такого, как Глеб, но надо же совесть иметь и не тыкать в глаза собственное благополучие другим, которые не хуже, просто им не повезло.

Хозяйкой Дора, действительно, была никудышной. Квартира захламлена вещами, давно забывшими, а скорее всего, никогда не знавшими своего места, один башмак – на комоде, другой в туалете, стопки немытых тарелок громоздятся на рабочем столе главы семейства рядом с пишущей машинкой. Глядя на мир глазами любви и добра, Дора, казалось, не замечала грязи, а может, замечать не хотела. Странно выглядело другое: относясь снисходительно к людским недостаткам, она золовку недолюбливала. Летом, когда семья собиралась на даче, перепалки между ними вспыхивали постоянно и по любому ничтожному поводу.

– У меня что-то отрыжка, – констатировала как-то Дора Михайловна между прочим и совсем не призывая ей сочувствовать.

– У меня тоже, – грубо откликнулась Клава.

– Нет, нехорошая отрыжка.

– А отрыжка хорошей не бывает.

Дора Михайловна начала сердиться:

– У тебя одно, у меня другое, что ты сравниваешь!

– Конечно, ты же барыня!

– Совсем свихнулась! Я имела в виду – ты здоровая, а у меня гастрит.

– Жри меньше и не валяйся в кровати целый день – поздоровеешь.

Невестка вызывала у Клавы неодолимую враждебность, и она с удовольствием приняла участие в любовной афере брата, который зимой тайно наезжал на дачу в сопровождении секретарши – умелой помощницы с широким спектром обязанностей. Об их интимной связи никто и подумать не мог, тем более что Валерия Афанасьевна была не первой молодости и нехороша собой. Трудно сказать, что Глеба привлекало больше – раскрепощённый секс или честолюбие. Дама активно поддерживала в нём мысль о гениальности. Мол, пока все силы направлены на решение организационных задач, неинтересных и обременительных для творцов, но придёт время и Вагин займёт достойное место среди великих русских писателей. В связи с этим секретарша даже в постели называла его по имени-отчеству. Да так оно и безопаснее, а то привыкнешь к прозвищу вроде «котик» или «пупсик» и проговоришься на людях.

Как христианка Клава осуждала прелюбодеяние вообще и поведение брата в частности, но как женщина испытывала почти плотское наслаждение от сознания, что невестка унижена. Однако сегодня Глеб привёз на дачу не только очередной продуктовый заказ, но и любовницу. Отчебучил! А если жена прознает про шашни?

– Мы с Валерией Афанасьевной должны закончить подготовку отчетного доклада на годовом собрании, – пояснил ситуацию Глеб Матвеевич обитателям дома, которые высыпали на крыльцо встречать главу семейства. Говорил он как бы между прочим и смотрел в сторону. Секретарша сделала вид, будто никогда в этом доме не была, неуверенно прошла вперёд и кокетливо обернулась:

– А дальше куда?

Ей отвели комнату в мезонине, рядом с кабинетом хозяина, чтобы им было удобнее работать. Клава только хмыкнула.

Вечером семейство собралось на террасе. Вагин надел пестрый заграничный галстук, увидев который Клава ухмыльнулась Секретарша, спускаясь с верхнего этажа, долго долбила крутые деревянные ступени модными шпильками, что напоминало чеховский спектакль, где обитатели дачи перед отъездом заколачивали ставни.

Пришла соседка Варвара, жена знаменитого поэта, сообщить о предстоящем отключении в поселке горячей воды. Сам Чекрыгин, грузный мужчина средних лет с плоским бабьим лицом и хитрыми крестьянскими глазками, совершенно случайно, если случайности вообще бывают случайными, тоже забрел к Вагиным. Накануне жена предусмотрительно выгребла из его карманов всю наличность, и теперь он искал, где бы опохмелиться. Обнаружив за столом свою супругу, хотел было ретироваться, но Дора Михайловна испытывала влечение к гостям и не позволила, собственной рукой расчистив дьяволу площадку для козней.

К чаю Клавдия испекла яблочный пай, как всегда потрясающе вкусный, а главное большой, и все усердно работали челюстями, щедро нахваливая кулинарку. Та радостно восклицала:

– Ешьте, ешьте, завтра ещё наготовлю!

– Завтра, – задумчиво повторила Дора Михайловна. – До завтра ещё надо дожить. Каждому грешнику обещано прощение, но никому не обещан завтрашний день.

Занятые вкусной едой, собравшиеся за столом не обратили на эти слова внимания, только Глеб Матвеевич нахмурил кустистые брови и сказал:

– Какие-то ты сегодня странные сентенции выдаёшь, будто кто за язык тянет.

– Да, действительно, – легко согласилась жена, положила себе на тарелку большой кусок печива и вздохнула: – Почему всё время хочется того, чего нельзя?

Варвара принялась рассказывать сон, она вообще любила поговорить, но свои сны ценила особенно и называла вещими. Дора собралась слушать и вдруг отключилась, вспомнила, что нынче ночью ей тоже привиделось загадочное: сельская дорога, с обеих сторон тополя до небес, она идёт по дороге давно, привычно легко, но неожиданно воздух сделался таким твёрдым, что двигаться и дышать стало невозможно. Единственное спасение – подняться вверх, но летать она не умеет, поэтому просыпается. Между тем соседка закончила рассказ словами:

– Поэтому с утра меня преследует чувство потери. Так что, дорогая Дора Михайловна, переходя улицу, внимательнее смотрите по сторонам!

Не зная, о чём речь, хозяйка приятно улыбнулась и кивнула головой. Воспитанная в советском атеизме, она была далека от мистики, но к чужим слабостям, как и к собственным, относилась снисходительно.

Когда гости ушли, Дора сказала мужу:

– Бери пример с Чекрыгина – сборник за сборником издаёт, а тебе всё некогда, так и писать разучишься. Последняя книжка рассказов когда вышла? Пять лет назад. Что должно случиться, чтобы ты стряхнул с себя пыль и взялся за стило – извержение вулкана, революция или смерть кого-то из дорогих людей?

– Какая смерть, Дора, что ты несёшь! – недоуменно воскликнул руководитель писательского союза. Жена смутилась:

– Да это я так. Сама не знаю. Тоска какая-то.

– Странно. Ты всегда умела радоваться. А если рассуждать о творчестве, жизнь не так уж несовершенна, как принято считать. Подобные мне типажи не случайно вписаны в геометрию пространства. Представь, что всякий может писать стихи, ну, не как Пушкин, а хотя бы как Кушнер или Ахмадулина, или музыку сочинять, как Прокофьев. Ужас! Чтобы выглядеть неординарным, нужен ординарный фон.

– Ах, Глеб Матвеевич, не лукавьте! – с пафосом возразила секретарша. – Ваш талант важнее многих других, а выдающиеся сочинения ещё впереди.

Хозяин криво улыбнулся. Дора Михайловна про себя посочувствовала мужу: с какими только идиотками приходиться работать. Отчего терпит, непонятно. Сестрица тоже без мозгов, а умничает. И всех надо гладить по шерсти. Вздохнула:

– Клава, чаю налей. Ложку, как всегда, не забудь. Чего так пить хочется? И голова разболелась. Всю ночь эта брехливая шавка, которую ты подкармливаешь, спать мешала.

– Корки хлеба бедному животному пожалела! И вообще, собачка тихая, гавкают соседские псы, которых хозяева кормят от пуза.

– Выходит я вру? Наглая ты, Клава, вместо спасиба за всё, настроение портишь.

– Наглая?! Я бы тебе сказанула – навсегда забудешь веселое житьё, да брата жалко.

За столом воцарилась мёртвая тишина. Вагин не ожидая предательства от близкого человека, испугался и, обращаясь к жене, опрометчиво выпалил:

– Да что ты слушаешь эту деревенскую дуру!

– Ах, так? Я же ещё и дура?! – рассвирепела сестра. – Как шкоды твои покрывать, так умная, а теперь враз поглупела!

Сердце Доры Михайловны забилось часто и противно.

– Какие шкоды?! Клавдия, говори как есть!

– Ишь, правды захотела! Да ты ею подавишься! – не выдержав оскорблений, злорадно выкрикнула золовка.

Дора Михайловна оторопела.

– Не ори. Что это значит?

– А то, что благоверный твой каждую зиму со своей секретуткой сюда наезжает. А ты уши развесила. Любовники они, вот что. Видно, ты ему опостылела! – со вкусом завершила свой донос Клава.

Обманутая жена открыла было рот, собираясь что-то сказать, но, глянув в пунцовое лицо мужа, который, сгорбившись, прятал глаза в пустой тарелке, ничего не сказала. Глеб тоже понял, что возражать бессмысленно, катастрофа уже свершилась.

Полные щёки Доры Михайловны начали мелко вибрировать, словно внутри у неё заработал моторчик. Она поднялась из-за стола и быстро пошла прочь из дома, мимо писательских дач и любопытных глаз, в легком халатике. Никто не успел даже слова вымолвить.

Вагин, опомнившись, ринулся за женой. Странно, что поджарый мужчина не мог догнать грузную женщину, как ни старался. Он бежал уже минут десять, но расстояние между ними только увеличивалось.

Дора, казалось, не шла, а летела по воздуху, невысоко, чуть касаясь земли и плавно перебирая полными ногами в домашних тапочках. Рука с выставленной вперёд ложкой как бы указывала направление. Её тяжелые груди и упругие ягодицы грациозно раскачивались, встречный ветер раздувал полы халата, обнажая загорелые бёдра до самых трусиков.

Вагину отчетливо вспомнилось, как он впервые увидел будущую жену на пляже и был сражен доброй радостью, которую обещало её обширное тело. Она и теперь ещё не потеряла для него своей женской привлекательности, Глеб её любил, привык к ней, как к части самого себя, потерять эту часть было бы ужасно. Неужели Дора никогда его не простит?

Пот заливал ему глаза, он запыхался, спотыкался, беспомощно размахивая руками, а она так красиво и легко устремлялась куда-то вдаль и немного ввысь. На мгновение Вагину, глядящему через влагу на ресницах, даже почудилось, что за спиной жены сверкнули прозрачные крылышки. Он наблюдал эту странную картину, по писательской привычке почти бессознательно фиксируя детали, но не понимая ни сути, ни физического механизма происходящего. Внезапно Дора замедлила полет и приземлилась на обочине, пережидая поток машин. Тело её оставалось чуть наклонённым вперёд, готовое перелететь на противоположную сторону, где находилась автобусная остановка.

«Чего она хочет? Уехать в Москву? Без денег, в халате?» – подумал Вагин и что есть силы отчаянно закричал:

– Дора! Дорочка! Подожди! Прости меня, я тебя люблю!

Любимая жена крупно вздрогнула и обернулась на голос. В больших карих глазах застыл ужас, словно перед нею вживую предстал дьявол. Она судорожно рванулась прочь, и первая же машина, не успев затормозить, сбила её с ног. Движение транспорта остановилось. Вагин подбежал, посмотрел, но не сразу сообразил, кто лежит на асфальте. Старая женщина, толстая и бесформенная, в одной тапочке, с серым незнакомым лицом и крепко зажатой в руке ложкой.

Дора мертва? Не может быть. Глеб Матвеевич вгляделся внимательнее. Всё-таки это Дора. Единственная и неповторимая Дора, которая так и не простила его и теперь уже не простит никогда. Вагин судорожно вдохнул и долго не мог выдохнуть. Мир без Доры – это было страшно.

На кладбище Валерия Афанасьевна держала вдовца под локоток, подавала носовые платки и выражала сочувствие более чем дружеское. Он послушно кивал. Посвящённые после похорон ждали свадьбы. Между тем Вагин вскоре любовницу уволил, взял творческий отпуск, отключил телефон и засел за роман о бесконечности жизни и любви, который давно просился на волю, но повседневная суета не позволяла осуществить замысел. Омытые слезами глаза словно прозрели, и ему открылись тайны человеческих душ. Слова ложились легко и красиво.

Может, и права была секретарша?

Изгнание из рая

Паша работал таксистом. Правда, с кончиной советской власти таксопарк тоже приказал долго жить, и теперь, бесплатно получив в собственность пережившую два капремонта «Волгу», Павел Казановский заделался частником. Поселок курортный, летом работы много, зимой мало, в среднем получается нормально.

Извоз – дело доходное, если не лениться, а ленивым Павел никогда не был. После смерти родителей вкалывал день и ночь, трём младшим парням был и за матку, и за няньку. Не его вина, а недобрая судьба, что никого из братьев нет в живых: один утонул, купаясь в море, другой перебрал наркоты, а третьего на срочной старослужащие забили до смерти.

С тех пор Павла томила тоска по семье. Обитал он в родительской развалюхе на склоне горы, обнимавшей поселок с севера и востока. Строиться не спешил. Участок небольшой, как всюду на взморье, но за ним пустырь, ничейная земля, там огороды можно разводить бесконтрольно, а фруктовые деревья уже давно плодоносят.

Для одного себя дом возводить скучно. Жил в Павле женский образ, который неизвестно откуда взялся, но только казался очень важен. Под него никто из знакомых женщин не подходил. До встречи с Сашей. Тут он не сомневался ни минуты, после первого же свидания, поскольку девушка не возражала, повел её в загс, о чем не пожалел – так ладно сошлись они характерами.

Саша любила посмеяться и на дискотеке потрястись, но глубоко в себе носила серьезность и обстоятельность, замешанные на недостатке материнской любви, на знании темной стороны жизни. С замужеством эти качества ярко проявились и Павлу нравились. К тому же Саша оказалась девственницей. По нынешним временам мало кто придаёт этому значение, однако приятно, Паша оценил, жену полюбил ещё больше.

Красотой она не блистала: широкоплечая, коротконогая, скуластая, с чуть заметной примесью монгольской крови, которая почти повсюду даёт себя знать на сибирских просторах. Да и зачем она, красота, у хорошей жены? С лица воду не пить. А вот работящая и домовитая – это да, этого у Саши не отнять.

Приехала из Забайкалья на кавказскую турбазу – каши поесть досыта да мир поглядеть. Понравилось теплое море, большие белые цветы на деревьях и отсутствие комарья, решила остаться, все одно никому дома не нужна. Место получила в общежитии, малярничала, потом устроилась официанткой в санаторий для столичных железнодорожников.

Эти – богатые, зарплату получают в три раза против того, что в ведомости обозначено. Из Москвы всё время им деньги отпускают то на ремонт, то на расширение, то на новую мебель. Когда Саша с Пашей дом строили – где ручку дверную да горсть шурупов, где бутылку растворителя, стекло, краску, обои – все удавалось прихватить. Мебель списанная, однако ещё крепкая, зеркала – за копейки достались. Подруга-кастелянша, с красивым именем Вероника, простынями, полотенцами, одеялами снабдила, да не старыми – те отдыхающим оставляли, а себе новое брали.

Продукты директор, секретарша, сестра-хозяйка, завстоловой, шеф-повар ежедневно сумками уносили, но и другим работникам, чтоб не завидовали да не трепались, раз в неделю выдавали банку сметаны, кило мяса, колбасы, масла. А уж что со столов останется – сверх того.

Столики в санатории на четверых. Утром официантки раскладывали в своей зоне обслуживания на тарелочках сыр, колбасу, масло – по числу едоков. Некоторые, особо зажравшиеся, кое-что оставляли, а масло подтаивало от жары, прилипало к посуде, после завтрака Паша его соскребала – пластмассовый стаканчик за день набирался. Дома масло перетапливалось, вот и запас на зиму.

Много разных способов придумано, как ловчее и незаметнее у отдыхающих урвать. К примеру, вечерний кефир наливали в стаканы лишь на две трети, булочки при выпечке смазывали не яйцами, а молоком, и теста клали чуток меньше нормы, кружки колбасы нарезали потоньше. Остатки первых блюд шли в помои, а вот вторые – надо уметь разносить. Если кто на обед или ужин не являлся (а многие в ресторанах любили пошиковать, на экскурсии ездили), Саша все равно на кухне заказ делала, на пустой столик порции ставила, иначе кухонным рабочим достанутся. Когда время обеденное кончалось, Саша скидывала невостребованное в специальный пластмассовый контейнер, который возила с собой на раздаточной тележке. А уж объедков подсвинку носила не меряно. Лучше бы, конечно, держать хрюшку, у неё от сала при жаренье говном не несёт, зато хряк быстрее вес набирает.

Оставшийся сахар не ленилась по три раза на день вытряхивать, а сахарницы заново наполнять. Понемногу да понемногу – мешок за лето выйдет, значит и варенье получится дармовое: фруктов, овощей своих – девать некуда, только банки давай. Банок на санаторной кухне накапливалось порядком: соки там, огурцы маринованные открывают, а тара-то неучтённая. Кто банки в пункт приема таскал, на копейки менял, а Саша – домой, поэтому у неё вареньями, соленьями весь подпол забит. Зимой – компот на завтрак, компот на ужин – красота!

Работницы пищеблока Сашу недолюбливали. Обычная зависть к тем, кто способен своим трудом да смекалкой устраиваться в жизни. Только товарки подумают, где что можно прихватить или по дешевке приобрести, а Саша уже и там поспела. «Раззявы!» – с чувством превосходства говорила она Павлу.

Сытно жить – надо уметь. Саша умела. Паша нахвалиться не мог, какая у него жена хозяйственная.

Дом Паша поднял быстро, всего за два года. Тут что важно – машина, руки и желание. Без машины втридорога бы обошлось. А так – доставка своя, бензин тоже всегда найдется, где за полцены залить. Когда много ездишь, много чего имеешь: то просто валяется без присмотра, то сторож по пьянке спит. Не всё подчистую Паша тащил, а понемногу, оно и незаметней, и справедливей. У кого плохо лежит – тот не хозяин, такому сколько не дай, толку не будет. У кого с избытком, пусть поделится, тем более, если государство: оно ему много чего за всю жизнь должно осталось. Одной зарплаты, если б платили честно, на три дома хватило бы.

Кирпич для фундамента, считай, даром достался, шифер наполовину тоже. Шлакоблоки, как и доски для пола, пришлось купить. Клал стены, конечно, сам, тут хитрость невелика. Штукатурила, красила Саша, крышу Колян, приятель школьный, ставить помогал. Рамы – те да, из сухой древесины профессионал на станке строгать должен, потому в копеечку влетели.

Но в общем, обошёлся дом на удивление дёшево, а хорош – загляденье, потому что для себя строил, от души. Спереди под крышей – мансарда, откуда видать сверкучую полоску моря. Красиво очень. Так что участок на горе имел еще и это преимущество, кроме ничейной земли на задах.

Комната для детей – самая большая и светлая, веранда к ней за стеклом – в плохую погоду всем детям играть места хватит, сколько ни народится. Вторая веранда, открытая, с другой стороны. Для себя – зала, спальня, еще комната на всякий случай. Зимняя кухня в доме – крошечная, долго ли она нужна на юге, зато летняя на улице, под волнистым пластиком на резных столбах, просторная сверх меры: газовая плита, раковина с краном, посудный шкаф. Стол обеденный самоструганный, на двенадцать человек, с петельными боковинами на праздничный случай, лавки широкие, крытые лаком. Сбоку дома отдельный вход в отдельную комнатушку – летом сдавать отдыхающим «дикарям». С двух коек навар невелик, однако и пренебрегать не годится, иные обитатели курорта только с того и живут. Тем более что стирка белья от Саши ни усилий, ни расходов не требовала: в своей сетке в санаторную прачечную сдала, тем же путем от Вероники и получила.

Вкруговую, до самого второго этажа нового дома, виноградная беседка – и тень, и красота, и польза одновременно. Черенки – чауш, кишмиш без косточек, дамский пальчик и любимую Сашину изабеллу с клоповным запахом – Паша посадил сразу, как только строиться начали. Через два года уже гроздья висели такие, что ветки гнулись. На задах дома, под защитой виноградной лозы, Паша соорудил широкий деревянный топчан, чтобы летом спать на свежем воздухе и заниматься с женой любовью под сладострастное пение цикад. Услышав их впервые, Саша восхитилась: ишь, как кузнечики чирикают! А увидев этих диковинных серо-желтых мух, страшно разочаровалась. Паша насмеялся от души.

Как-то ночью лежали они, потные после любовной работы, тело приятно обвевал тёплый ветерок, сквозь кружево листьев проглядывали крупные южные звезды, в отсутствие луны они блестели особенно ярко, подмигивали, словно шалуны за спиной медлительной няньки. Расслабился Паша, почувствовал блаженство, и пришло ему в голову, что есть нечто странное в его счастье. Оно такое прочное, и его так много. За что? Почему именно ему? Вон Колян со своей половиной каждый день собачится, отец после смерти мамы дважды жён менял, а у них с Сашей прямо рай на земле.

– Слушай, Сашок, ты о рае что думаешь?

Та воображением не отличалась:

– Ничего.

– А всё же?

– Ну, красиво там.

– Значит, у нас тут, как в раю, верно, Сашок?

– Верно.

– Ты Бога признаешь?

– Нет. А ты?

– И я нет. А детки народятся, покрестим.

– Ладно.

– Как же я тебя люблю, Сашок!

– А я тебя.

Паша, и правда, сильно любил жену, уже и не представлял, как раньше обходился без неё. Некоторое беспокойство вызывало отсутствие детей. Пока дом не подвели под крышу, Павел этому даже радовался, боялся подмоги лишиться. Но вот и от-штукатурились, и малярку закончили, а Саша всё не беременеет.

Паша ещё подождал, наконец не выдержал:

– Пойди к врачу. Третий год живем, пора уж… Если нужно лечиться, денег не жалей.

Саша пошла, хотя оттягивала, как умела. Страшно было не одно то, что Паша может разлюбить, она сама бездетной жизни не представляла. За какие грехи?

Месяц ходила из кабинета в кабинет по специалистам, сдавала анализы, наконец принесла выписку с печатью – здорова по всем статьям. Павел опешил: неужто он виноват? Долго не размышлял, двинул в поликлинику сам. Обливаясь потом, стыдливо мастурбировал в пробирку. Ответ – все в порядке.

– Почему же у нас нет детей, доктор? – ничего не понимая, спросил Паша.

Врач сказал с сомнением: – Бывает. Какая-то несовместимость.

– Что ж нам делать?

– Позы меняйте, старайтесь, может, получится.

И Паша старался, но толку было чуть. Найти новую жену – такая мысль у него не возникала: столько всего в четыре руки сделано, а сколько еще задумано. Страшно жизнь налаженную ломать, да и другие женщины с появлением Саши потеряли для Павла привлекательность.

Так они прожили десять лет, уже начиная привыкать к нещедрой судьбе своей, к одиночеству в большом гулком доме и подумывая, не взять ли ребеночка из детдома. И когда совсем смирились, Саша понесла.

Описать восторг обоих словами – дело пустое. Паша просыпался в холодном поту: а не приснилось ли ему его радость? Осторожно слушал рукой толкающееся внутри жены чудо, и слезы восторга щипали ему глаза. Дом, семья наполнялись живым смыслом.

Даже работницы санатория, которые прежде шушукались – куркули, мол, масло соскребают с тарелок, поросенка держат, комнату сдают, непонятно, куда деньги девают, – когда Саша, год за годом стала горделиво носить мимо них круглый, как арбуз, живот, зауважали: значит, люди копили не за зря.

Родился сын, назвали Пашей, через год – второй, Сашок, потом крохотуля Глаша. Хотели ещё, но – как отрезало. Впрочем они уже и так до самой старости счастьем были обеспечены. Есть кому нажитое нелегким трудом передать, кто дом наполнит внуками, воды подаст в немощи и цветочки на могилке посадит. А пока – живи да радуйся, в доме достаток, в хозяйстве порядок.

До рождения детей Паша с Сашей весь заработок на книжку клали, да и теперь тратились только на самое необходимое. Еда простая: борщ без мяса, заправленный салом с чесноком, картошка семейная, фирменная: сначала немного отварить, потом в свином нутряном жире обжарить с луком и мелко нарезанными синенькими – вкусно, сытно и дешево, потому как продукты свои. На юге одёжка детям недорога – трусы да майка. Конечно, то шоколадку, то жвачку, то мороженое покупать приходилось, не без этого, но вообще они не балованные, сами и огород прополоть умеют, и поросенка накормить, и машину отцу мыть помогали.

Павел вкалывал за двоих, возил клиентов днём и ночью, не уставая, сознавал, для кого старается. Саша, Паша и Глаша – вся жизнь его с ними повязана, не случайно их имена так похожи на слух.

Когда бы бедолаге знать, как близок он к печальной истине. Но и соломка еще мало кого от ударов судьбы защитила.

Шесть лет Саша просидела дома с детьми, на седьмой вернулась в санаторий – доходными местами не бросаются, а старший ребёнок уже способен младшим помочь. Но главное – муж. Такого заботливого отца еще поискать! Всё умеет, всё по хозяйству делает, а между рейсами за детьми приглядывает.

Когда Павел появлялся дома, весь выводок бросался к нему, крича, целуя, залезая на руки, на спину, и его захлестывала благостная волна искренней и бескорыстной ребячьей любви. Вот к чему он так страстно стремился, за что готов был по капле кровь отдать!

Жить бы так до старости, да поживать. Но никто не знает наперёд, что за углом его поджидает. А поджидала Пашу нечаянная встреча.

Колян сорокалетие справлял, Казановских, естественно, в первую очередь пригласил. Саша не пошла – малышка болела, Паша отказаться не мог, всё-таки старые друзья. Народу собралось много, кое-кто и незнакомый, видно, с работы Колькиной жены. Пашу посадили рядом с полной грудастой молодой женщиной. Сама тёмно-рыжая, кожа белая, в веснушках, а глаза цвета солёных огурцов.

Соседка протянула Паше маленькую ладошку лодочкой: – Глафира. Тот непонятно почему вздрогнул: – Так ты – Глаша?

– Нет, я – Фира, – сказала женщина кокетливо. И Павел сразу успокоился.

Он пил портвейн, ел салат под майонезом, куриный американский окорочек с желтым жиром. Рыжая следила, чтобы стакан и тарелка у соседа не пустовали, что-то шептала Павлу на ухо, он и половины не слышал, так вокруг гости орали. Если Фира случайно в разговоре касалась горячими губами его щеки, он ощущал будто легкий удар током и следовавшую за ним странную пустоту в груди. Колян подмигнул с другой стороны стола: – Хороша бабец!

Паша смущённо промолчал. Большинство гостей за два часа напилось сверх всякой меры, и он потихоньку подался до дому. Саша его ждала, у малышки снизилась температура, и все дети спали. Павел обнял жену и в который раз подумал, как же ему повезло.

Прошло не меньше полугода, прежде чем Павел, снова увидел рыжую Фиру. В накрахмаленном халатике и рогатом чепце, высоко сидящем на густых волосах, она стояла возле приемного отделения военного санатория, куда Паша привез отдыхающего. Оказалось, Фира работала здесь медсестрой и жила прямо на территории в длинном узком строении с плоской крышей. Давным давно, после войны, это были номера для ответственных работников министерства, приезжавших на отдых, а теперь – общежитие для семейных.

– Пойдём, посмотришь, где я скучаю в одиночестве. Сына в том году в армию призвали, так что я пока свободна, как ветер, – сказала Фира многозначительно и, не оглядываясь, пошла вперёд, а Паша двинулся за ней будто во сне.

Коридор длинный, комнаты по одну сторону, все с видом на море. Фира откинула простыню на двери, отгораживающую внутренность помещения от любопытных взоров соседей, и Павел вошел. По привычке жителей юга вслед за хозяйкой скинул сандалеты, распространявшие сырный дух. Фира игриво наморщила носик:

– Ты давно мылся?

– В субботу, – честно признался Паша и поглубже спрятал под стул пыльные ноги с длинными желтыми ногтями. – Целый день мотался, сейчас только с вокзала.

– Ну, трудяга! – Фира снисходительно покачала головой. – Нельзя же только вкалывать, надо и отдыхать, не то надорвёшься. У меня кухни нет, а душ с туалетом имеется. – Фира бросила ему полотенце. – Иди, освежись, слаще водочка пойдет.

Павел привык пить молодое домашнее вино – дешево и сердито, а Фира признавала только водку, которую запивала холодной водой из под крана. Днем, во время работы, он вообще не пил: шоферить – не семечками торговать, неровён час вязы поломаешь. Но тут случай особый, отказаться неудобно. Ладно, в конце концов, заработок завтра наверстать можно, а перегар чесноком зажевать, чтоб жена не учуяла.

Когда Паша вышел из душа, Фира достала с посудной полки «Столичную». Кивнула:

– Тащи всё из холодильника на стол.

Павел открыл дверцу. На полке одиноко стояла маленькая кастрюлька и лежал батон сервелата. Павел невольно вспомнил свои полные закрома, богатую обстановку с коврами и вышитыми салфеточками. У Фиры на стене возле дивана висело прибитое гвоздями байковое одеяло, на окнах вместо занавесок – те же простыни.

– Что так скромно живешь? – Павел не рискнул сказать «бедно». – С санатория много чего можно поиметь.

– Пачкаться не хочу, – просто сказала Фира. – Да и зачем украшать стены, к тому же чужие? Своей квартиры мне век не дождаться. Вот на себя, на сына – не жалею, подарки делать люблю, одеться красиво, поесть вкусно, чтобы жизнь была в радость. А барахло копить, деньги – это все прах, пустое.

Фира покромсала сервелат на толстые шматки, выудила из кастрюльки малосольные огурцы, руками разорвала булку и плеснула в стаканы водки. Паша сглотнул слюну. Чокнулись, выпили, закусили. Такой дорогой колбасы жена никогда не покупала.

– Ты себе на утро хоть немного оставь, – заметил Павел, покосившись на исчезающую еду.

– Чего-о? – Фира засмеялась. – Сегодня есть – ешь, завтра не будет – озаботимся. Нашёл о чем думать.

Она повернулась к нему лицом, Павел увидел совсем рядом желто-зеленые глаза и потерял над собой контроль. Они обнялись и упали на диван: она внизу, он сверху, будто на нагретую солнцем перину. Но тут он почувствовал твердость её грудей и живота, и его прошиб пот.

Рот Фиры источал запах знойного тягучего ветра. Паша раскрывал губы, стараясь поймать этот горячий воздух и узнать его вкус. Фира тихо, как серебряный колоколец, смеялась, покусывая Павла за ухо. Зубы у неё были небольшие, ровные, между верхними резцами зияла щель. По народной примете такая женщина способна на страсть и ревность.

На самом деле Фира ревностью не маялась, и не потому что, как ей казалось, любила она по-настоящему только раз – заезжего прибалта, тоже рыжего. Чтобы ревновать, любить не обязательно, достаточно хотеть единолично обладать предметом своего внимания. Фире ревность была не свойственна по складу натуры: спокойной, оптимистичной, слабо рациональной. Жизнь представлялась ей абсолютно понятной. Как яблоко – сколько ни есть сортов, а в середине одно и тоже, и конец предусмотрен, с небольшим числом вариантов. Вот что до страсти, то да, в любви она себя не жалела, потому что ей самой так нравилось, так ей было весело.

Эта веселость и легкость передались Павлу. С нею он испытал острое чувство свободы, вырывавшее его из прошлого и будущего, оставляя только настоящее. Фира заслонила собой всё, что прежде казалось ему важным.

Они стали встречаться почти ежедневно, иногда Павел придумывал ночной рейс в аэропорт (деньги откладывал заранее, чтобы жена не догадалась) и оставался у Фиры до рассвета. За ночь, он, сорокалетний, любил её по десять раз, и каждый был, как первый. Такого с ним прежде не случалось.

Паша никогда перед женщинами не робел, что в них особенного? Они существовали известно для чего. Но Фира творила с ним что-то непонятное. Казалось, тело его переставало жить привычной жизнью, делалось сильным и незнакомым, способным на такие дела, что раньше и не снились. Когда Фира раздевалась, обнажая канапушки на плечах и розовой спине, Пашу от страсти начинал бить озноб.

В общем, Фира была другая, ни на кого не похожая. Какая? А кто её знает. Только жизнь без неё останавливалась.

Первое время Павел не страдал от двойной семейной бухгалтерии. Ну, жена, ну, баба на стороне, эка невидаль! Дома всё оставалось по-прежнему: материальные заботы, дети, хозяйство. Правда, спать с женой, даже изредка, он заставлял себя с трудом, а потому придумал шоферскую болезнь – радикулит. Ложился в постель кряхтя, Саша сочувствовала и с ласками не лезла.

Окно Фириной комнаты выходило на автостоянку, от которой её отделял узкий палисадник из вьющихся роз. Как-то Паша сиганул впопыхах и зацепился рукавом.

– Ты где так порвался? – спросила дома Саша.

– Не знаю. Рубаха, наверно, ветхая.

– Нет, крепкая ещё, два года, как купили, – сказала Саша. – Я заштопаю.

Павел выхватил из рук жены испорченную сорочку, просунул в дырку палец, разорвал одежку пополам и полез в шкаф за другой.

Саша сначала охнула, потом запротестовала: – Новую на работу жалко!

– Хватит скупердяйничать. Скоро на бомжа буду похож, – огрызнулся Павел.

Ей жаль было вещи и пугало непонятное в человеке, известном до мельчайшей родинки на теле, а его выводило из равновесия крохоборство, которое прежде казалось умением экономно вести хозяйство.

– Колбасы бы приличной купила, – упрекнул он как-то жену.

– С чего это? Праздник разве?

– Живем – вот и праздник, – грубо сказал Павел, не ведая, что познал вечное.

Саша подозрительно на него покосилась. Опять что-то не так.

Обычно Паша приносил Фире то пакет самых крупных помидоров со своего огорода, то груши с виноградом, то банку варенья, а когда подворачивался богатый клиент, оставлял на тумбочке часть заработанного. Та всё принимала без лишних слов, но однажды спросила:

– А если жена не досчитается, не отобьет баки-то?

Павел ответил глухо:

– Жена ничего знать не должна, иначе – конец. Ты думаешь, я от большой прыти порой не через дверь, а через окно от тебя ухожу?

– Прям, Штирлиц! Кончику-то всё равно быть.

Любовник насупился. Он уже начал чувствовать неудобство своей новой жизни, где приходилось врать и изворачиваться. Это утомляло, Павел сделался раздражительным, ругался с конкурентами, постоянно злился на жену, старшему сыну за пустячную провинность залепил подзатыльник, чего раньше себе не позволял: дети – святое. Всё это выбивало из колеи.

Жизнь Павла, как худой корабль, терял привычную остойчивость, и стала лезть ему в голову крамольная мысль – бросить любовницу. У Фиры до него мужиков было пруд пруди, это ж ясно, и не один не задержался. А он, как увидит ее, – в глазах темно, сладкая горячая волна поднимается к самому горлу. И хоть стреляй, не оторвать его от этой женщины.

Так и продолжал он ходить к ней по-воровски, забирая время у работы и детей. Мучился, маялся, томился, похудел даже, но как ни вертел в голове своё дело так и этак – не получалось, не складывалось, топорщилось. Понимать – всё понимал, да сделать с собой ничего не мог. От этого однажды стало Паше так страшно, что он взмолился:

– Если любишь меня – уезжай, Христом Богом прошу. Я тебе денег сколько надо дам.

– Ещё чего! – фыркнула Фира. – Допустим, люблю, но жизнь свою корёжить не собираюсь. Сам уезжай, коли такой слабонервный.

Паша аж зубами заскрипел: куда он уедет – от родительских могил, от детей, от хозяйства.

И вдруг, как озарение пришло: вспомнил лицо мужика, что косил траву на лужайке. Каждую морщиночку увидел, будто вчера это было, а случилось два года назад.

Поехали как-то на майские праздники всей семьёй в горы, выбрали хорошее местечко: и ручей, и полянка, и лесок рядом. Все свежестью дышит, ни пыли ещё не набралось, ни туристы красоту ногами повытоптать не успели. Саша одеяло расстелила, на полотенце в клетку еду разложила, квасок достала. Мальчики на лужайке в мяч играют, Глаша в коляске спит. Тишина. Только вдали, у края леса, мужичонка в кепаре засаленном траву косит. Ровно, красиво машет. Ну и пусть. Он работает, мы отдыхаем, друг на друга не смотрим, подумал Павел.

Час прошел, мужик с косой приближаться стал, виден уже пот на шее и темное влажное пятно на линялой майке. Паша и крикни:

– Эй, косарь, иди выпей с нами!

Мужичок остановился, травы сорвал, лезвие вытер и тоже крикнул: – Я в жару да на работе не пью!

Павел громко засмеялся:

– Так ты чо, отец, думаешь, я тебя водярой угощаю? Я ж на машине, видишь, да с детьми. Кваску иди попробуй.

Мужик подошел, сел на корточки возле одеяла, кружку пенистого домашнего кваса с изюмом жадно выпил. На предложение закусить взял чуток хлеба и кружок жирной, с чесночным духом, краковской полукопченой, жевал аккуратно, тщательно и всё на Пашу с Сашей смотрел. Лицо приветливое, от многолетнего пребывания на солнце, золотисто-коричневое, как кожа у копченой барабули.

– Спасибо, добрые люди, – поблагодарил мужичок. – Можно я вам что-то скажу? Не рассердитесь?

Павел удивился: говори, мол, а Саша даже привстала и засмеялась, она вообще в тот день как никогда смешливая была.

Сощурил мужичишка голубые глаза и произнес с грустью:

– Порча на тебе, мил человек. И на тебе, женщина.

Саша фыркнула и опять на одеяло улеглась, а Павел спросил шутливо, потому что тоже ни в какие сглазы не верил:

– Ну и что ж нам теперь делать?

– Снимать порчу надо.

– Вот ты и сними.

Косарь покачал головой:

– Я – нет. Увидеть могу, а снять – силы не имею, врать не буду. В селе Каштаны ворожея живёт, та умеет.

Снова посмеялись Паша с Сашей, и забыли про ту встречу.

И вот теперь Павел, не раздумывая, завёл свой драндулет и поехал в горное село. Ему указали на старуху, сидящую в тени фигового дерева. С сомнением глядел он на нечесаную, неприбранную бабку, запросившую полтинник вперёд. Но уж коли приехал, надо попробовать, пятьдесят рублей по нынешним временам не деньги.

Старуха привела Пашу в неожиданно чистую избу, выставила из горницы черноглазую молодайку и, кряхтя, уселась за стол. Свечу зажгла, чашку с водой поставила, крутила, мудрила, на дно смотрела, за руку Павла держала. Спросила угрюмо:

– Про меня от кого узнал?

– Мужик в кепке, глаза голубые, как зовут не спрашивал.

– Что ж сразу не пришел? Года два небось прошло?

– Точно, – изумился Паша.

– Поздно, – вздохнула ворожея и произнесла непонятное: – Из трех пар одна останется, да и та расстанется. – И с явным сожалением вынула из-за пазухи пригретую ассигнацию.

И тут вдруг поверил Павел, что эта древняя бабка действительно может его спасти, но как ни просил помочь, не отказывался брать деньги назад, старуха была неумолима. Так и уехал с тяжёлым сердцем. А по дороге удивлялся сам себе: вот так да – сказки слушал, развесил уши. «Поздно!» Да ничего они не могут, эти колдуньи. И вообще, с чего всполошился? Ну, допустим то, что он от Фирки отклеиться не в состоянии, ещё можно назвать порчей. А Саша, жена, причём? Мужик ведь и про неё сказал.

Тьфу, поверил в чертовщину, дуралей! Хорошо хоть деньги целы. А странная всё-таки старуха – почему не взяла, кто её за язык тянул? Ну, сбрехнула бы чего, какой с неё спрос? И снова на душе у Павла сделалось муторно.

Саша давно заметила в поведении мужа грубость и даже неприязнь, по ночам он часто выходил на крыльцо курить, лицом потемнел, а на вопросы толком не отвечал, огрызался. Она и думать боялась, что бы это всё значило, однако время шло, а лучше не становилось, и Саша поделилась сомнениями с подругой.

Вероника сразу взяла быка за рога: – Зазнобу завёл! – Он не такой, – замахала руками Саша.

– Ой! Все они другие. Только мозги на одну, известную, сторону скособочены. Чего он ещё странного делает? – На ребёнка руку поднял… – Ещё?

– Рубашки часто меняет.

– Вот! – радостно закричала Вероника, как будто нашла белый гриб.

– Моется каждый день, – привела последний, неопровержимый довод Саша.

Женщины уставились друг на друга и замолчали.

– Ясно, – заключила наконец кастелянша. – Я потрясу девчат, такого быть не может, чтобы не наследил.

Через три дня Саша уже знала, как зовут злодейку, где она живёт и работает, и даже сходила на неё посмотреть. У, гадина, так бы и вцепилась ей в бесстыжие глаза. Надо было что-то делать, уступить мужа рыжей стерве – такое Саше даже в голову не приходило. Вероника подговаривала сходить к колдовке, Саша отказалась: не веря в светлые силы, она не верила и в темные. И потом, вдруг не поможет, а деньги немалые, жалко.

Саша пребывала в тягостных раздумьях, все у неё из рук валилось, тарелок на работе набила на пол зарплаты. Макушка лета – переспелые сливы, груши, яблоки смачно стукались о землю на радость осам и муравьям. Сашу только и хватало на то, чтобы послать детей собрать падалицу да снести подсвинку. Крутить компоты, соленья, варенья – руки не поднимались: что беспокоиться о зиме, когда не знаешь, как до неё дожить?

С Павлом она практически не разговаривала, постелила ему за шифоньером на сундуке, где когда-то спал их первенец, боявшийся один оставаться ночью в детской. Только раз сорвалась, глядя, как муж старательно зачесывает перед зеркалом вихры. Спросила с вызовом:

– К ней?

– Ну, – выжидательно сказал Павел.

Он давно понял, что жена всё знает, и ждал выяснения отношений.

– Кобель распроклятый, хоть бы детей постыдился! – выкрикнула Саша уже с надрывом.

После этого всплеска она опять надолго ушла в себя, и Павел обрадовался, посчитал, что жена примирилась, а решение как-нибудь сложится само собой. Но женщину, в отличие от мужчины, неопределенность редко устраивает, Саша судорожно искала выход и нашла его первая.

За обедом, когда дети играли на заднем дворе, Саша снова открыла рот:

– Значит, так. – Она вдруг увидела пятно на скатерти и стала внимательно его разглядывать. – Значит, так, – повторила Саша и поскребла пятно ногтем. – Больше терпеть я не намерена. Думай неделю, я добрая. Тебя не принуждаю, сам выбирай – блядство или семья. Но уж если выберешь нас, про рыжую забудь. Сорвешься – всё кончено, разговоров уже не будет. Дом останется за мною и ребятами. Деньги на книжке и так на моё имя. Машину забирай и уматывай. Детям расскажу правду и видеть тебе их не позволю. Через мой труп.

Саша хлопнула по пятну на скатерти жесткой натруженной ладошкой и встала, посмотрела на Пашу, прибито склонившегося над тарелкой щей с санаторной сметаной, и на секунду ей стало его жалко: не сможет он без них. Ну, так на то и расчёт был.

В этот же день Павел сказал любовнице:

– Жена говорит: либо дети, либо ты. Без них я – ничто и без тебя не в силах. Как же быть? И поднял на Фиру измученные глаза.

– Ой, мне-то голову не морочь, – воскликнула она. – Мужик называется! Я что ли прошу тебя их бросить? Не понимаю разве? Сама своего сына ни на кого не променяю, в том числе на тебя. Не можешь – не приходи.

– Неужто все равно?

– Я если нет? Ну, какая разница? Чего теперь сердце рвать. – Фира вздохнула и сказала мягче. – И ведь нашли же мы друг друга, Паша, а? Только поздно. Не судьба значит.

– Но я же ещё ничего не решил! – возмутился Павел.

– Решишь. – Фира покачала головой. – Куда ты денешься.

– Обижаешь, – сказал Павел вполне искренне, но подсознательно он уже сделал выбор в пользу той жизни, к которой привык и которая была ему от рождения назначена.

В течение оговоренного срока сообщил об этом жене, не очень веря, впрочем, что конфликт улажен, что он, действительно, сумеет отказаться от Фириных ласк.

Саша приняла его невнятное бурчание о разрыве с любовницей с удовлетворением, но недоверчиво. Слова мужа с некоторых пор требовали проверки делами, потому она не очень стремилась к быстрому сближению, тем более что время шло, а холодок отчуждения между ними оставался.

С тех пор, как Паша и Саша не спали в общей кровати, он мучился бессонницей. Лежание в одиночку ощущалось им как нечто противоестественное. У Фиры он теперь бывал редко и наспех, чтоб жена не заподозрила, радости от таких свиданий получал мало. И дело не в том, что он сам согласился на условия жены и обман становился противен вдвойне. Павел терзался, что не может удержать обеих женщин. Они по-разному ему нужны, почему кем-то надо поступиться?

– Слушай, – вдруг гулко прозвучало в тишине, и он понял, что Саша тоже не спала. – Слушай, это даже хуже, чем когда ты к ней ходил. У меня больше нет сил. Я тебя отпускаю и с детьми разрешу по выходным видеться. Только уходи, не мучай больше, а то я руки на себя наложу.

Паша молчал. Отпускает. Куда? В Фирину комнату в общежитии? Через год её взрослый сын вернется, а ещё один дом он уже не поднимет. Да и разные они с нею совсем. И зачем только их случай свёл?

Отпускает! Придумает же! Понимает, что значат для него дом, семья. В них душа вложена. Вспомнил Паша, как таскал, ладил, строгал, потел два года без выходных. И теперь, на старости лет, всего лишиться? А дети? Сколько пелёнок перестирал, ночами к малышам вставал, когда Саша с ног валилась. Он их плавать учил, в футбол играть, старший уже и за руль садиться пробовал… Без него дети чужими вырастут, а может, и возненавидят. На днях Санька, младший, глупенький ещё, спросил, правда ли, что батяня бросить их хочет.

По всему выходило – надо смириться. И Паша дал себе слово как можно скорее сообщить Фире о разрыве. В последний раз её увидит, на прощанье нацелует в охотку – и точка!

Он встал и подошел к кровати.

– Ты меня прости, Сашок, постарайся, – попросил Павел тихо. – Я больше к ней не пойду, никогда. Клянусь! Будем жить по-прежнему. Вы для меня дороже всего на свете.

Саша не отвечала, но он слышал её неровное дыхание. – Пустишь? – спросил Павел с надеждой.

Саша опять не ответила, но подвинулась, и он осторожно лег рядом. Теперь нужно было ещё найти силы ее обнять. Он только повернулся, как она обхватила его за шею тонкими руками и зарыдала так горько, что у Паши защемило в груди: она-то чем виновата? Пожалев, он стал целовать её и любить, совсем как раньше.

Утром он застал жену на летней кухне со сковородой яични, которую с нетерпением ожидала прибранная и причесанная детвора. У Саши от ночных слез лицо опухло и глаза превратились в щёлки. Красивее от этого она, конечно, не стала, но неприятия, которое Павел испытывал все месяцы, пока ходил к Фире, он больше не чувствовал.

Умиротворенная Саша подробно рассказала подруге о примирении.

– И ты ему, кобелю, веришь? – ахнула Вероника. – Верю. – Ну, и дура.

– Сама дура, – ответила Саша.

Дни и ночи супругов Казановских стали похожими на прежние, а может, действительно, были прежними. Саша повеселела, исчезли черные круги под глазами. Вместе они взялись за запущенные хозяйственные дела, которые отнимали всё время, поэтому, наверное, Паша никак не мог улучить удобный момент для последнего свидания с Фирой. Наконец, жена, придя с работы, сообщила:

– Санаторная машина едет на ночь в Рыбачье за ставридой. Шофёр знакомый, берёт нас с собой. Рыбаки оптом дешево отдадут, у них с нашей администрацией договор. Себе сколько хочешь наберём – и посолить, и заморозить.

Паша услышал стук собственного сердца. Он прикинул: до Рыбачьего восемьдесят километров плохой дороги, скорость небольшая. На месте пока загрузятся, да поболтают, ухи поедят, крабов, что в рыбацкие сети намертво вцепляются, в общем, вернутся с рассветом, не раньше. Значит, вся ночь в его распоряжении.

– Я договорился пассажира к последнему рейсу в аэропорт везти, – соврал Паша, холодея от мысли, что Саша заподозрит обман. – Но ты поезжай, нельзя упускать такой случай. – И добавил, почти ненавидя себя: – Дети рыбу любят.

Павел давно не был у Фиры и принуждал себя не думать о ней. Но пока шел по дорожке к общежитию, тело его вдруг оживилось воспоминаниями, а ноги ослабели. В комнате горел свет и маячила мужская голова. Павел опешил: ну, Фира, ну, штучка, месяц не виделись, а она уже себе хахаля завела? Он тихонько свистнул. Фира тут же высунулась в окно, потом выбежала наружу. Лицо у неё сияло.

– Сын в отпуск приехал!

Она нежно засмеялась и прильнула к Павлу, а он схватил её и стал целовать так крепко, что она даже пискнула:

– Ой, задушишь! Что случилось? Я уж так соскучилась, прямо в груди печёт.

А Павел всё не мог от неё оторваться. Любовь разрывала ему сердце. С трудом вспомнив, зачем явился, сказал задыхаясь:

– Разговор есть. Едем ко мне. Жена на ночь подалась в Рыбачье за ставридой.

– Для разговоров далеко ходить не надо. – Фира отстранилась на вытянутую руку. – С чем явился?

– Беда, – лицо у Павла исказилось. – Пришло время нам свидеться в последний раз.

– Значит, всё-таки беда, – внезапно охрипшим голосом повторила Фира. – Ладно, поедем. Уж прощаться так прощаться! Будет, что вспомнить. Заводи мотор, я только сына предупрежу.

Грузовик со льдом в кузове натужно тащился по петлястой горной дороге, выхватывая фарами дорожные указатели, деревья и кусты. Ночные бабочки, привлеченные ярким светом, всмятку разбивались о лобовое стекло, перебежал дорогу заяц. Проехали уже километров шесть, когда Саша вдруг сказала:

– Останови!

– Ты чего? Плохо стало? – удивился водитель.

– Нет, утюг забыла выключить, – ответила Саша, и щека у неё дернулась.

В темноте долго добиралась до дома. В окнах спальни розовели задернутые шторы – горел ночник. Саша тихо вошла со стороны зимней кухни, взяла прямо из мойки здоровенный нож с изношенным до тонкости лезвием, спрятала его за спину и рванула дверь в комнату.

Рядом с мужем на кровати, где были зачаты их дети, в недвусмысленной позе лежала голая женщина, разбившая вдребезги Сашино счастье. Как раскаленным железом прижгло Сашу под сердцем, глаза застелил липкий черный туман:

– Змея подколодная! – крикнула она. – Сюда доползла, отлепиться не можешь, пиявка. Всё кровь сосешь. Вон он, полюбуйся, почернел весь!

Паша лежал, не шевелясь.

– Да не держу я его, сам за мной бегает, – тихо сказала Фира и села на кровати, прикрыв срам руками.

– Присушила… Значит, ты и есть ведьма! – выдохнула Саша и изо всех сил воткнула нож в большую, с тёмным соском, грудь.

Фира беззвучно повалилась навзничь и застыла. Паша с ужасом уставился на любовницу, вырвал из тела нож, но она не пошевелилась, только из раны, пузырясь, потекла кровь. Павел с трудом перевёл глаза на жену:

– Ты что, Саша, сделала? Ты же её убила!

– Убила? – повторила Саша немного удивленно, повернулась и медленно пошла к выходу, как будто ничего не случилось.

По крайней мере, так решил Паша, потому что не видел её глаз, а решив, поднял нож и ударил Сашу в спину. Она упала лицом вниз, головой к двери, и тоже, как и Фира, замолчала навсегда.

Паша смотрел на лежащих у его ног мертвых женщин и не мог придумать, что теперь делать.

Вышел на крыльцо, закурил машинально. Мелькнула мысль: интересно, сколько дают за убийство собственной жены? А может, ему еще и Фиру припишут – свидетелей-то нет.

За стеной, в полном неведении о грядущем сиротстве, безмятежно спали дети. Пока он будет сидеть, они вырастут, если выживут, а дом разрушится. Из трех пар одна останется да и та расстанется, понял наконец Павел слова старой ворожеи: Сашок и Саша, две Глаши и два Паши. Сигаретный дым ел глаза, Паша прижмурился и выдавил слезу.

Неправдоподобно большая жёлтая луна поднималась слева из-за горы. Тишина звенела – мириады насекомых, надрываясь, яростно славили красоту мира, в который пришли на одно лето. Везде была жизнь и везде была смерть.

Ночь только начиналась.

Жизнь и её мелочи

1

«Март-марток, надевай двое порток» – говорит пословица. В тот год март выдался не по сезону тёплым, хотя залежи грязного снега во дворах и скверах до конца ещё не растаяли. Чтобы ускорить процесс, дворники весело щурят на солнце и без того узкие азиатские глаза и, не слишком утруждаясь, долбят осевшие кучи лопатами. Кое-где обнажились газоны, среди прошлогоднего мусора трогательно пробивается бледная травка, почки набухли желанием. Всё спешит жить, напиться радости. Зима тронулась в направлении весны.

Климат меняется заметно, но погода – дама капризная, ещё дохнёт холодком – сырым, противным, но уже бессильным. А пока, пользуясь случаем, пенсионеры повылезали из зимних камер добровольного заточения и – кто бодро, а кто и не очень – шаркают по дорожкам городского сада, лепятся к нагретому дереву скамеек, блаженствуют молча, сбитые с толку неожиданным теплом, которое будит в них неясные воспоминания.

Одиноких старушек больше всего, попадаются и парочки. Не сильно пожилой, но совершенно седой мужчина облюбовал лавочку в стороне от прогулочных троп. За шеренгой небольших садовых можжевельников, напоминающих по форме кипарисы, он мог снять чёрные очки и подставить лицо живительным лучам, не привлекая внимания к своему уродству.

С южных деревцов уже убрали зимние покрывала, сберегавшие от стужи, и воробьи с размаху глубоко влетают в зелёное нутро, невидимо шебуршась там и радостно вопя на птичьем языке. Один дежурит на самой верхушке и время от времени забирается внутрь, чтобы доложить обстановку. В детстве у мужчины дома жил выпавший из гнезда птенец. Эту плохо закончившуюся историю не стоило ворошить, но она жила в нём, независимо от его хотения, поддерживая интерес и нежность к воробьям. Оказывается, пульс у суетливых птах до 1000 ударов в минуту, температура тела 44 градуса, шейных позвонков в два раза больше, чем у жирафа, характер склочный, склонный к разборкам, а мир воробьи видят в розовом свете.

Он изучил у Брема весь раздел, посвящённый воробьям. Дома в книжном шкафу стоял десятитомник «Жизни животных» в зелёном, слегка потёртом сафьяновом переплёте с коричневыми уголками, издание 1893 года Товарищества «Общественная польза». Но Брем в основном уделяет внимание описанию видов, а седовласого больше интересовали повадки, о которых он узнал из других книг и дополнил собственными впечатлениями.

Например, эти крохи стыдливы. Наблюдая за ними часами, он ни разу не видел, как воробьи спариваются, а ведь ранней весной они делают это по многу раз на дню, поскольку чрезвычайно страстны и ревнивы. За самок дерутся, пока не сделают выбор и не начнут строить гнездо. Причём пары создаются единожды на всю короткую, обычно четырёхлетнюю, жизнь. Если самочка гибнет, самец не ищет замены, а прилагает все силы, чтобы выкормить потомство, потом живёт в одиночестве, продолжая чирикать. Человек воспринимает эти звуки, как бойкие, задорные, но какие они на самом деле, кто знает? Может, сердце маленькой птички разрывается от тоски? Природа хорошо задумана, благородно, это люди её изгадили.

Московские воробьи большие хитрецы. Чтобы напугать соперников, распушают пёрышки, увеличиваясь в размерах, боевито и нахально скачут на двух ножках, словно на пружинках, и ведут себя задиристо. Однако на месте ожесточённых ристалищ остаётся разве что парочка перьев. Когда одноглазый мужчина лежал в госпитале Ростова-на-Дону, то наблюдал их южных собратьев. Те мельче, изящнее, обтекаемой формы, словно созданы не природой, а рукой искусного ваятеля исключительно для украшения пейзажа.

Подобная цель тогда казалась ему странной, поскольку внешний вид мира стал безразличен, жить не хотелось, хотелось забыться. Однако сил, чтобы осуществить это принудительно, тоже не находилось. Жить порой помогает любопытство, но и оно беднягу покинуло. Равнодушие – единственное чувство, которое он тогда испытывал и благодаря которому остался жив. Сила привычки. Поймав лицом солнечный луч, седовласый прикрыл глаз и расслабился. Здесь, в конце сквера сидеть хорошо. Просто сидеть. После лечения и бесконечных реабилитаций, он наконец обрёл душевный покой и его внутренняя жизнь оживилась. Однако в комфортном и безбедном настоящем его мало что привлекало, а о будущем он ничего не мог знать наверняка, поэтому чаще всего обращался к прошлому, долго с удовольствием играя в салочки со своими мыслями. Но память хранила лучший вариант – дневник детства.

Грамоте научили книги, а писать заставил случай – его испугала собака. Ребёнок начал заикаться, говорил с трудом, экал, мекал. Стеснялся. Молчать и слушать было проще и приятней. Со временем всё прошло, но разговорчивостью он не отличался ни дома, ни в школе, ни в институте, а потом на работе и в дружеских компаниях. Его мозг не обладал молниеносной реакцией на вопрос, рот нёс чушь, нескладную, неубедительную. Зато какие блестящие по форме и содержанию ответы он придумывал постфактум! Замечательные варианты множились и мучили его, не давая спать.

Тогда тайком, как бы сам по себе, завёлся молчаливый сообщник, дешёвенький блокнот в серой картонной обложке. Он записывал туда словесные находки, впечатления, идеи, озарения, утверждения. В старших классах развлечение забросил, но дневник сохранил, засунув поглубже в ящик стола, на котором делал уроки. Изредка вынимал, прочитывал наугад какую-нибудь фразу, удивлялся чувствам, которые испытывал в совсем ещё недавние, но навсегда ушедшие времена, и прятал тетрадку снова, потом и совсем перестал доставать, но помнил, что она есть и хранит неповторимое.

Однажды блокнота в старом столе не оказалось. Жене было строго запрещено менять стол на современный, но внутри она, с её вездесущими руками, видно, покопалась. Выбросила блокнот – ладно, но если читала? Ужас. Сокровенные мысли, о которых никто не должен знать. А Люда узнала. Захотелось её убить. Не из ружья, не зарезать, а неконкретно. Просто, чтобы её не было, чтобы она перестала отравлять ему жизнь.

Вовремя подоспело соображение, что с женой они в разводе, можно не отчитываться и не бояться контроля. Ничего тронуть в его комнате Люда больше не смеет, а чтобы не терзалась сомнениями, карауля с пылесосом возле двери, он врезал замок и, увидев впервые пыль на крышке компьютера, обрадовался, как ребёнок, даже провёл пальцем – нет, не иллюзия. Купил толстую, так называемую общую, тетрадь, жирно написал на ней фломастером «Блокнот», положил в ящик стола и вздохнул с облегчением: всё встало на свои места. Если сон не шёл, значит в голове засела какая-то мысль, и чтобы от неё избавиться, нужно всего лишь перенести на бумагу.

Кстати, вскоре старый блокнот нашёлся, в пожелтевшем от времени бумажном конверте, заклеенном скотчем. Как он запамятовал? Впрочем, лет прошло много. Главное, жена не читала.

Солнце зашло за облака. Мужчина вынул из кармана пакет со сдобными крошками, кусочками жирной колбаски, обрезками твёрдого сыра, как рекомендовали в телевизионной передаче «Жизнь птиц в городе», и высыпал под деревья, в протаявшую бороздку. Серые попрыгунчики, переждав для безопасности минуту, слетелись на угощение.

Воробьиная картинка вызвала образ отца, заводского технолога, который по субботам чинил старый автомобиль, изредка ходил с женой в кино, а с сыном в зоопарк, но воскресенье обязательно делил с собутыльниками. Напивался сильно. В понедельник за завтраком следовала опохмелка, чтобы на работе в утреннюю смену не болела голова, по будням за ужином – одна маленькая стопочка, говорил: для тренировки. Какой-то управляемый алкоголизм.

В то лето отец, возвратившись из месячного отпуска, который всегда проводил на рыбалке с друзьями, увидел птенца и хрипло гаркнул:

– Что за пакость! Будет летать по комнатам и везде гадить.

Это был совершеннейший навет. Птенчик жил возле кровати мальчика на тумбочке, в небольшой картонной коробочке, на ночь укрытой обрезком марли, и утром, когда её откидывали, садился на край делать свои дела на подстеленную под его домик газетку. Очень быстро воробышек привык лишь здесь сбрасывать помёт. Если чего-то пугался, то да, мог случиться казус в неположенном месте. Так и вышло, когда он увидел большого незнакомого человека с громким голосом. Итог предсказуем: маленький заика не рискнул перечить отцу и совершил предательство.

Мысли об отце неожиданно продлились. Неподалёку от садовой скамейки рос дубок, на котором кое-где ещё лепились прошлогодние листья. Один такой, вконец обессиленный и высушенный зимней стужей, сорвало порывом ветра, покружило в воздухе и бросило под ноги одноглазому. Тёмно-жёлтый, с загнутыми резными краями, лист походил на лодчонку, нашедшую временное пристанище. Буря, потом неопределённость и в конце – покой.

Мужчина поднял лист, покрутил в пальцах черенок. Где-то он подобное видел, или читал, или просто чувствовал? Хотелось расковырять в сознании этот шрам прошлого, назвать словом, чтобы объяснить неожиданно уколовшую сердце печаль. Но мысли скользили, ни на чём не останавливаясь, напротив, чем настойчивее он старался представить забытый образ, тем туманнее тот становился. Такое уже случалось. Седовласый рассердился – тряхнул головой, прогоняя наваждение, и отбросил сухой лист, ставший просто сухим листом.

В тот самый момент память словно включила лампочку: у оградки маминой могилы растёт дубок, и отец, убегая от своей вины, сорвал с дерева лист и положил в карман. Десять лет спустя из Охотска пришла посылка от экипажа рыболовецкого судна с остатками скудной собственности отца, смытого за борт во время шторма. В кармане засаленного пиджака лежал черенок и рыжее крошево.

Вот как это было. Давно. Но ведь было.

Как ни странно, на характер сына отец оказал исключительно положительное влияние. Благодаря родителю он узнал, что предавать подло, что жизнь может быть бессмысленной, что вину надо искупать, а пить водку отвратительно.

Блокнот.

Люди неидеальны. Я даже думаю, что идеальными они были бы противны. К тому же в полное отсутствие недостатков трудно поверить, просто мы их пока не разглядели, и со временем всё откроется, но будет уже неинтересно. Или неприятно.

Или убийственно.

Мама – другое дело, мама обожала книги и работала в большом букинистическом магазине на Кузнецком мосту. У неё не было специального образования, но редкий литератор или дипломированный библиограф имел равное ей понятие обо всех печатных изданиях, названия которых, а то и вид, она хранила в памяти. В ХХ веке книги всё ещё являлись частью жизни, влияли на поведение людей, выходили миллионными тиражами, за ними стояли в очередях, их ждали, обсуждали, а главное читали.

Сын часто, после уроков, забегал в магазин, укрывшись за прилавком листал толстенные «талмуды», столетние журналы, которые выглядели необычно и пахли так, как теперешние не пахнут. Посетители любили поговорить. Запомнилась одна самоуверенная категоричная дама, заявившая:

– Я Льва Толстого, с его вязью слов, не люблю.

– Что ж. Бывает, и мужа не любят, – сказала мама.

– А вы кого любите? – ехидно спросила покупательница.

– Я люблю обоих, – спокойно ответила мама, не поддаваясь на провокацию. – И ещё многих других. И чтение доставляет мне удовольствие.

Ему тоже. Он рано подсел на литературу, словно на наркотики. Его не надо было, как других детей, вечером загонять домой. Бегая с дворовыми ребятами за мячом, всегда помнил, что есть наслаждение более сильное. Открывая книгу, мальчик погружался в многообразие миров, недоступных по жизни, дружил с замечательными людьми и всегда побеждал врагов. Это не вызывало стремления путешествовать, испытать чужие страсти, а только читать и читать, уплывая в мечтах всё дальше и дальше.

Свободное время продавщица редких книг посвящала мужу. Ходила с ним в кино, в гости, просто сидела на диване в обнимку, а сына отправляла спать. Даже если время не подошло, протестовать было бесполезно. Он забирался под одеяло с головой и тайком, подсвечивая фонариком, читал книги.

В душе ребёнка мама занимала скромное место. Он редко её видел, говорили они больше на бытовые темы, а на серьёзные вопросы мама протягивала книгу: «Здесь ты найдёшь все ответы». Она редко ласкала сына, чтобы не сделать мальчика слабым, тогда он не сможет одолеть эту гору, этот Эверест – жизнь.

О подобных жертвах воспитания он не догадывался, но точно знал, что мама его жалеет, и очень её любил.

В тот печальный день после занятий он не пошёл на тренировку в спортивную секцию, где занимался вольной борьбой, а поспешил домой: мама болеет, ночью вызывали «скорую». Обострение. Какой болезни, ему не говорили. С порога услышал странные звуки. Отец стоял на коленях перед кроватью и, давясь рыданиями, повторял:

– Не оставляй меня. Не оставляй…

Спина у него крупно тряслась.

– Ну что? Ну что ты плачешь? – говорила мама горячечным шёпотом и гладила его по лицу. – Все умирают, и я умру. Ванечка уже взрослый. Не плачь…

Блокнот.

Отец часто плакал по пьяни и не очень-то любил маму, изменял. Ругались часто, даже дрались. Случалось, она ходила с синяком под глазом и сама с удовольствием отчаяния колотила напившегося до бесчувствия мужа, потом тоже пристрастилась к бутылке. Но то была жизнь, привычная, с редкими удовольствиями и досадными неудобствами. Мелочи. А сейчас отец боялся потерять человека, которого много лет кряду привык видеть рядом, касался руками, губами. И вдруг раз – и нету. Наверное, это как арбуз, упавший на дорогу с высоты весело бегущего грузовика – разбился вдрызг, не склеишь, не соберёшь, только мокрое место осталось.

Маму в слезах я видел всего один раз, ещё до школы. В добротной сталинской квартире, доставшейся нам от дедушки, паркет был из дуба, мама очень гордилась его медовым цветом. Тогда полы не покрывали искусственным лаком, а натирали воском, продев босую ногу в крепление на специальной щётке. Однажды, по рекомендации знакомых, за хорошие деньги, мама пригласила полотёра. Весь день жилистый мужичонка, за которым меня оставили присматривать, заложив руки за спину, старательно сучил ногой. Вернувшись с работы и увидев результаты его трудов, мама упала на диван и заплакала: стыки между паркетинами, прежде незаметные, сделались чёрными – красота была загублена безвозвратно.

Детство. Оно жило ещё недалеко, по соседству. Парень, зажав в руке горбушку ситного с подковой краковской колбасы, прошёл в свою комнату и открыл «Королеву Марго», которую каждый год перечитывал.

Мама умерла к вечеру. Очень хотелось плакать, но он сдержался, чтобы не походить на отца. Считая себя виновным в смерти жены, тот рванул в Сибирь, потом на Камчатку и дальше – на Курилы глушить горе водкой и переменой мест.

Семнадцатилетний юноша, оставшись один в гулкой трёхкомнатной квартире, не испугался, не стал взывать о помощи к британскому министру по вопросам одиночества. Он давно привык жить сам с собой, а теперь почувствовал даже нечто вдохновляющее, свободу, впервые осознанную не как заношенное слово, но как форму существования. Многое, что прежде не разрешалось, оказалось даже интереснее, чем выглядело со стороны: первые сигареты, девочки, поцелуи, не только невинные шалости, но и мелкие подростковые хулиганства, потом и женщины.

Место домашнего друга занял хвостатый-полосатый. Котёнка мама нашла в подворотне, возвратила к жизни и назвала Машкой. Когда Машка обзавелась яйцами, её переименовали в Машутика. Потеряв со смертью спасительницы объект обожания, кот переключился на молодого хозяина, подарив ему сочувствие и преданность. Вёл себя скромно, ел не жадно, шкодил редко, когда балдел от отсутствия общения. Людей то ли боялся, то ли не любил, от гостей прятался под диваном. Убежище под тахтой было глубже и темнее, но деревянная тахта, случалось, сильно тряслась и стучала, а однажды даже рухнула, не выдержав энергии, данной человеку не для озорства, а для продолжения жизни.

Тихий досуг наследник проводил с книгами. Читая исторические романы и биографии великих, он испытывал восторг до спазма в горле, до сердцебиения – как же прекрасно подаренное ими миру! Тоже так бы хотел, но нет таланта. Он гол и прост, а ещё уверен, что подобных большинство. Раз не дано – не стоит рваться в лидеры и высасывать из пальца идеи. Зачем всё усложнять?

Однако чувство ответственности, которую теперь не с кем разделить, обострилось. Предстояли выпускные в школе, и поступление в институт. Можно, конечно, пополнить ряды пролетариата, но пример отца не вдохновлял. Средний ученик подтянулся до твёрдой четвёрки и сдал экзамены в ещё не успевший надуться важностью финансовый вуз.

Он честно грыз науку, специализируясь на вкладах и кредитах. Желание поднять себя в собственных глазах и привычка к спорту привели его на военную кафедру, где неожиданно понравилось то, что в обычной жизни раздражало: всё чётко организованно, назначено, расставлено, надо лишь добросовестно исполнять инструкции и приказы, не нарушать границы дозволенного и не вникать, почему следует делать так, а не иначе. Постепенно он обрёл уверенность и даже почувствовал некоторую прелесть существования в предложенных обстоятельствах.

Три года ездил на военные сборы. В итоге вместе с дипломом получил звание младшего офицера запаса и направление на работу с хорошей зарплатой в небольшое районное отделение системного банка.

Поначалу ему поручили оформление утверждённой документации, обмен ветхих купюр на новые, сопровождение клиентов в хранилище. Хотелось взвыть, но непонятно, что тогда дальше. Наконец его назначили операционистом – начальная банковская должность по работе с клиентами – открывать счета, оформлять кредиты и депозиты, выплату процентов по вкладам, помогать и давать разъяснения, оказывать другие мелкие услуги. Изо дня в день, из года в год.

Блокнот.

Я никогда не представлял, кем хочу стать. Мне нравится спорт, правда, до той грани, которая требует нечеловеческих усилий и агрессии для достижения цели. Значит буду бухгалтером. Вместе с библиотекарями, педагогами и медбратьями для мужчин профессия считается мало престижной, уделом неудачников. Я не самолюбив и не честолюбив. Говорят, это плохо. Неужели?

Заниматься делом, которое точно не твоё, по меньшей мере глупо. А какое моё? Я не знал этого раньше, не знаю и теперь. Учиться было интересно. О деньгах узнал много такого, что со стороны может показаться увлекательным, но у меня не вызывает никаких эмоций, тем более творческих озарений. Я равнодушно смотрю на раскрашенные бумажки, удивляясь, что в магазине в обмен на них дают колбасу и пиво. (Крепче ничего не пью, оберегаемый детскими воспоминаниями о семейных скандалах).

Наверное, надо было поступать в библиотечный. Но читать книги и выдавать их читателям, записывая в формуляр, не одно и то же. Есть ли у меня какие-нибудь таланты? Понятия не имею.

Равнодушный к профессии, Иван вяло продвигался по службе. Дни проводил на работе, вечера – дома с Машутиком или в компании таких же молодых людей, не испытывающих сожаления, что не нашли себя в жизни, но умеющих тратить не всегда частно заработанные деньги. Здесь он подхватывал девиц, легко согласных на секс не столько от распущенности, сколько в угоду современной моде на антимораль. Все существа женского пола выглядели похоже внутренне и внешне: без царя в голове, по последней моде сильно раскрашены, растрёпаны, небрежно и грубовато одеты. Оставалось выбирать тех, которые не пытались решить за его счёт свои проблемы.

Хорошая физическая форма и душевная уравновешенность позволяли ему довольно долго вести размеренную жизнь не сильно задумчивого молодого человека. Пока не встретил Людмилу, совсем юную, невесомую, без макияжа, в простеньком платьице по размеру и аккуратных туфельках на маленьком каблучке. Трепетная бабочка, залетевшая на свалку. Ему мучительно захотелось находиться рядом, даже необязательно в постели, главное, чтобы всё время. Милочка числилась в музыкальном училище по классу скрипки и наверняка не бывала в гостях у одиноких мужчин. Однако серёжки в подарок приняла, хотя ухажёр оконфузился, не заметил, что ушки-то не проколоты. И замуж выйти согласилась довольно легко.

Правда, не обошлось без жертв: пришлось выбирать, кого больше хочется видеть на соседней подушке – личико супруги или усатую морду старого друга, поскольку возлюбленная страдала аллергией на кошачью шерсть. Жених с трудом, но оторвал Машу-тика от сердца: буйство гормонов посильнее старой привязанности. А самое главное, его ведь прежде никто по настоящему не любил. Он даже не совсем точно представлял, что это такое, и вот сошлось. Заботливая и нежная девушка стала воплощением мечты.

В первую брачную ночь выяснилось, что её невинность – плод неразвитого мужского воображения.

– Знаешь, – сказала Милочка, – теперь это неактуально.

Молодожён прикусил язык: действительно мелочь. А когда понял, что вляпался по крупному, было уже поздно.

Пока ухаживал, не замечал её напористости, повелительных ноток в голосе, стремления схватить, ничего не упустить, прибавить даже то, что не планировалось, но вот попалось на глаза. Возможно поначалу, имея главную цель – создать семью, она скрывала зудящую склонность обустраивать быт по давно сложившемуся в голове представлению. Она с облегчением забросила скрипку на антресоль и довела жильё до санитарной чистоты и маниакального порядка, который у нормального человека вызывает рудиментарный протест.

Отныне вся её жизнь приобрела чёткую геометрическую форму, где каждая фигура занимала заданное место и обозначенное пространство. Любое, самое незначительное нарушение схемы отзывалось во всём существе главного дирижёра болезненным диссонансом. Пачка творога, оставленная мужем на средней полке холодильника, заученным движением женской руки сразу же отправлялась туда, где ей положено лежать – на нижнюю, вазочка, отклонившаяся от центра салфетки, возвращалась на привычное место и, если бы имела уши, могла услышать укоризну. Перебегая из комнаты в комнату с лицом руководителя МЧС, Милочка резко осаживала стул, имевший слабость выставить ножку на пять сантиметров в сторону.

Молодой муж с удивлением наблюдал семейную метаморфозу, пока не понял, что это въедливое существо, прикидывавшееся ангелом, ему не интересно, даже больше – сильно раздражает. Когда слышал обращение «любимый», просыпалось желание заткнуть пальцами уши.

Большинство женщин, если требует ситуация, умеют приспосабливаться к трудным обстоятельствам, не ломая себя, принимая нужное положение, нисколько от этого не страдая и даже получая удовольствие. Мужчина такой гибкостью не обладает. Он дёргается, срывается, убегая от неудобств всё дальше и в конце концов разрывает связь. В лучшем случае, замыкается в себе, формально соглашаясь с любыми предложениями, лишь бы оставили в покое. Окольцованный бухгалтер продолжил жить тихо, опуская частности, чтобы не оказаться втянутым ещё глубже во что-то неведомое.

Блокнот.

Сказочно-пушкинская Людмила перестала быть Милочкой и стала Людой, что откровенно смахивает на людо-едку. Жена и впрямь оказалась каннибалом, только виртуальным, глодала не тело, а душу, что ещё хуже, поскольку убивает не сразу, а продлевает мучения, долбя в одно и то же место, пока оно не потеряет чувствительность.

Вначале, по наивности и неопытности, пытался мягко сопротивляться. Говорю: «Ну, что ты вбила в свою глупую маленькую головку? Тот, кто заставляет других жить по чужим правилам, эгоист, а в массовых масштабах – фашист, вспомни немцев. Отбери порядок – и рухнет основа твоего представления о бытии. Мир прекрасен и разнообразен. Живи свободнее и почувствуешь себя счастливой».

Ворчит, недовольна: я и так счастлива, какие немцы?

Не забыть посмотреть у немца Брема про комаров. Что за человеческая сладость их прельщает? Москва в августе просто спеклась от жары. Согласился съездить в Серебряный Бор искупаться, потом два дня с остервенением чесал щиколотки. Если бы меня все так любили, как комары. А жену, кстати, не тронули. Мне бы их интуицию.

Надо отдать должное бывшей скрипачке – она продолжала ходить на концерты в Консерваторию, что финансиста, не обученного понимать музыку, частично примиряло с другими её недостатками. Всё-таки что-то общее – дух важнее колбасы. Но многочисленные подружки, звонящие, приходящие, обедающие, отнимающие свободное время, болтающие глупости, выводили из равновесия.

– Звонила Наташка, – сообщала жена, пытаясь вовлечь законную половину в свои интересы. – Ну, помнишь, её отчим нам ещё слесаря рекомендовал? Дочке двоюродной сестры сделали кесарево, очень довольна: заснула беременной, проснулась с ребёночком. Деньги, конечно. Теперь богатые взяли моду кесарить. Вообще, медицина шагнула вперёд, а лучше бы оставалась на месте. Навострились лечить всех подряд и испортили генетический код человечества. Не медицину надо развивать, а санитарные службы. За грязь штрафовать, в тюрьму сажать, тогда и болеть перестанут.

Она говорила уверенно, точно зная, как надо жить.

Блокнот.

Квартира выглядит чужой. Шторы отсутствуют, и с закатом чёрные окна напрягают. Диван стоит не у стены, как было всегда, а посередине общей комнаты, вещи в шкафах рассортированы по назначению и лежат аккуратными стопочками, носки в отдельном ящике. В кухне современная техника и новые порядки. Посуду полагается не только мыть, но ещё и вытирать. Зачем, спрашивается? С этим отлично справлялась сушка.

После ужина вручает мне полотенце. Я скулю: «Найди мне другую казнь». Палач неумолим, приходится идти на поводу, лишь бы не вступать в спор. Но с языка сорвалось: «Пользуешься моей слабостью», что даёт жене повод для словесной диареи. «Разве это слабость? – удивляется она. – Это сила – делать иначе, чем хочется. Сила воли не рождается с человеком, её надо воспитывать, а ты всё пускаешь на самотёк. Пора избавляться от недостатков, сознательно и упорно».

Умеет выворачивать смысл наизнанку, в свою пользу.

Милочка, ставшая Людой: любил ли я её, когда думал, что люблю?

Пошли дети, а дети требуют серьёзных вложений. И жена принялась каждый день отпиливать по кусочку от терпения законного папаши, заставляя делать карьеру, пытаясь вонзиться в его дела. Дел особых не было, и она зудила:

– Ты инфантильный, ни к чему не стремишься. Надо ставить перед собой цель и преодолевать преграды, чтобы этой цели добиться. Потом ставить новую. А если работать без усилий и тратить свободное время на книги, ничего не достигнешь. Тебе надо было стать учителем литературы или библиотекарем, а ты – в банкиры. Ну вот, теперь крутись.

Крутиться он не хотел. Жизнь ему нравилась такая, какая есть.

По дороге с работы, представляя встречу с женой, невольно втягивал голову в плечи. Открыв дверь, Люда восклицала:

– Ну, что ты горбишься, словно тебя унизили! Распрямись!

И, чтобы прекратить этот крик, он распрямлялся, чувствуя себя киношным персонажем, которому надо во весь рост идти в атаку под пулемётным огнём. В конце концов бухгалтер так устал воевать с самим собой, что совершил необдуманный поступок.

– Ты поезжай к маме, – произнёс он, глядя на ноги в домашних тапочках.

Жена спросила упавшим голосом: – Ты меня разлюбил? – Можно сказать и так. – Как же это, Ваня? А я тебя люблю…

Он пожал плечами.

Люда заплакала беспомощно, на время став бывшей Милочкой, и ему захотелось вернуть назад свою решимость, но представилось, как завтрашнее утро начнётся с упрёков и наставлений, и губы её будут продолжать шевелиться, пока за ним не захлопнется входная дверь… И он опять оставил всё, как есть.

Нельзя сказать, что до женитьбы жизнь была для него сильно замечательной, но уж точно не противной. Чтобы вернуться к норме, надо перечеркнуть с десяток лет, возможно, испытать боль, страдания. Страдать не хотелось, проще терпеть, тем более привык.

Подоспел его день рождения, о котором лучше бы забыть, но жена с утра пекла торт, теперь зовёт есть. Розы купила, вина сухого. Он проглотил кусок воздушного теста с кремом и выпил полстакана красного. Кислятина. И ведь не откажешься – начнёт воспитывать. Сидит довольная, улыбается.

– Чему радуешься? Вроде не помолодел, а состарился.

– Но все ж не дураки, раз отмечают?

– И что празднуют?

Жена удивилась:

– Как что? Чудной ты, Ваня. Ро-дил-ся! Вдруг бы твоя мама аборт сделала – вот и не случилось бы повода веселиться. И я осталась без мужа.

– Другого бы нашла. У вас это ловко получается.

– Не скажи. Находку-то ещё полюбить надо. Четверть века вместе живём, а за что тебя люблю, даже не знаю. Не годишься ты для радости.

Слова жены только утвердили его в том, что уйма времени потрачена не лучшим образом. Ещё немного помаялся и пошёл в кабинет, достал дневник. У него есть полчаса, пока жена моет посуду – от роли помощника он, субъект торжества, сегодня свободен.

Блокнот.

Жена, несомненно, вещь полезная. Её можно иметь в любой момент желания, она покупает продукты, готовит, стирает, гладит, убирает, рожает и воспитывает детей. Люда ради семьи бросила скрипку. Правильно. Она вообще всё делает правильно, но почему это меня так раздражает?

Однажды в детстве за завтраком я уронил алюминиевую крышку, на которой образовалась вмятина. «Растяпа, – рубанул отец. – Безрукий». – «Зачем ругать ребёнка из-за какой-то мелочи», – сказала мама, пряча улыбку в воротник халата, и незаметно мне подмигнула.

До самой женитьбы я каждое утро жарил себе яйца в маленькой маминой сковородке, накрывая кривенькой крышкой. И сердце моё испытывало приятную слабость. «Что за телячьи нежности к старью? – сказала Люда брезгливо. – Кухонная утварь должна быть без изъянов».

И снесла крышку на помойку. Потом и сковородка исчезла, и старая фаянсовая кружка со щербинкой. Существу с душевным мирком, разграфлённым на тетрадные клеточки, любви к памятным вещам не понять. Мне опять захотелось, чтобы эта женщина исчезла. Но куда может исчезнуть жена?

Есть категория мужчин, для которых существа противоположного пола представляются игрушечными машинками. Разбирают на детали, стараясь понять, как женщины устроены, почему говорят так, а не иначе, думают одно, чувствуют другое. Веками им долбят мудрецы, что загадка не откроется, но число пытливых умов не убывает.

Иван любопытством не маялся. С молодости имел нормальное влечение к женскому телу и в удовольствии редко себе отказывал. Недавно подвёз на своей машине от офиса к супермаркету жену управляющего, завязался роман. Дама оказалась приятной во многих отношениях, правда, красотой не отличалась, хотя из женских салонов не вылезала и денег на шмотки не жалела. Любви отдавалась до обморока и ничего не требовала, не навязывалась, ждала сигнала. Иногда встречались накоротке, где-нибудь за углом. Любовница обнимала крепко, прижимаясь всем телом. Её жар проникал сквозь пиджак и был отчаянно зовущим в бесконечную даль, прекрасную своей неконкретностью. Так он насыщался нежностью даже без обладания.

Это сильно отличалось от близости с женой, которая, как ему казалось, не столько его любила, сколько хотела иметь. К тому же в новом адюльтере присутствовала изюминка мести начальнику. Однако бухгалтер мстительных чувств был лишён напрочь.

Связь длилась, принося удовольствие обоим, пока не вмешался случай. Людмила сообщила, что едет за город к подружке, поэтому к обеду его не ждёт. Воспользовавшись тем, что начальник отправился на Неглинную в Центробанк, бухгалтер улизнул с работы и привёз любовницу к себе домой.

Когда слишком много лжи скапливается в ограниченном пространстве, доминантой становиться правда. Он застал в супружеской постели Люду с управляющим. Между тем голый начальник, увидев в дверях жену под руку с подчинённым, закричал, скорее от неудобства положения, чем от гнева:

– Ничтожество!

– А твоя жена так не считает, когда я её трахаю, – сказал недавно повышенный бухгалтер и почувствовал противный вкус во рту, словно жабу проглотил. Вот уж не думал, что способен предать женщину.

Обманутый босс взревел громче:

– Уволен!

– Конечно, на что ты ещё способен, рогатый болван!

Ему очень хотелось дать начальнику в рожу, но чужая жена хватала за руки. Тогда он ударил по щеке Люду, вскользь, пальцами, и снова ощутил себя дерьмом. Когда остались вдвоём, спросил устало:

– Не девочка. Сыновья в армии отслужили. Куда тебя понесло?

– Ты изменяешь, а мне нельзя? Хотела чувствовать себя женщиной. И он обещал сделать тебя своим помощником…

– О! Ну ты совсем идиотка.

– Прости!

– Простить? Вот уж нет!

Он оживился. Терпел много лет, бросить жену не было ни смелости, ни повода. Знал, что просто так она не сдастся, будет протестовать, рыдать, звонить родителям, знакомым, жаловаться – какой муж подлец. Возможно, он не всегда был к ней справедлив. И дети… Впрочем, по-честному, дети не слишком его занимали, но он чувствовал ответственность за тех, кому дал жизнь, получая удовольствие. Теперь дети выросли, наловили рыбки в мутной воде девяностых и рванули за границу, поверили, что главная цель жизни – потребление.

В общем, измена жены оказалась как нельзя кстати. Он подал на развод и получил заветный штамп в паспорте, но жить экс-супруги продолжали в одной квартире, не спеша затевать размен, хотя и по разным причинам. Он терпеть не мог перемен и возмущался, когда в соседнем магазине вдруг меняли место товаров на полках. А тут – новый дом, новая улица, новый пейзаж в окне, ночью, не зажигая света, до туалета не дойдёшь. Она же с ужасом думала, что придётся делить кастрюльки, постельное бельё, посуду. А стиральная машина, холодильник – это как? В конце концов изменение образа домашнего быта супруги приравняли к размену. Он спал на диване в кабинете, получку оставлял себе, ел в кафе и ресторанах. Она устроилась в спальне, продолжала тщательно убирать все комнаты (кроме той, куда отныне вход ей был запрещён), мыть окна и вести хозяйство. По вечерам приглашала бывшего мужа выпить чаю с пирожками, а иногда и поужинать. Поначалу он отказывался, а потом привык и стал подбрасывать деньжат, а то и сам покупал продукты. Так и жили они немного странной жизнью, которая обоих устраивала, потому что не требовала ничего разрушать.

Главное, он стал безразмерно свободен, свободен так, как ещё совсем недавно невозможно было представить. По выходным, если хотел – спал до обеда, ел варенье до тошноты, пил пиво прямо из бутылки, читал сутки напролёт, пока увлекательная книга не заканчивалась, мог выйти из дома в ночь, когда люди ложатся спать, а ему вдруг захотелось-прогуляться, и уже не требовалось спрашивать разрешения и докладывать, куда лежит путь.

Ситуация выглядела настолько сказочной, что он боялся однажды проснуться на кухне, в переднике, с полотенцем в руках над горой мокрой посуды.

Нет. Уже нет. Жизнь переменилась. Ему такая форма существования нравилась ещё и тем, что позволяла не обмениваться с женой информацией. Молчание надёжно огораживало его личное пространство. Люда боялась лишний раз рот открыть, довольная уже тем, что осталась рядом, а там потихоньку, глядишь, всё утрясётся и вернётся к старому.

Между тем из банка его, конечно же, уволили с такой характеристикой, что по специальности не устроишься. Не гордый, пошёл кассиром в сетевой продуктовый магазин рядом с домом. Коллектив сплочённый, нацеленный на прибыль, сообразительным служащим директор приплачивал за мелкое жульничество вроде удвоения товара на кассе, завышения сорта или веса. Правда, пенсионеров не обманывали, женщин тоже – они обычно чеки проверяют, а мужчины редко, особенно молодые, у них голова другим занята, да и деньги считают плохо.

Большинство работников магазина – мигранты из бывших советских республик Средней Азии. Жили интересами землячества, решали свои проблемы, общего оказалось мало. Но потребности в общении никто не отменял, тем более, что и дома, его же стараниями, трубы иерихонские смолкли. Тогда он научился мысленно, с условным или даже конкретным оппонентом, обсуждать события, идеи, спорить, анализировать проблемы, при этом обязательно искал точные выражения, словно готовился писать отчёт. Но тягучая серость будней была всё той же, что окружала его в банке. Параллели с прошлым тоже радости не добавляли. Возникали соображения, которых прежде бухгалтер сторонился.

Блокнот.

Мне исполнилось 49. Почти полвека. И что? Уже много лет каждый день похож на предыдущий: завтракаю яичницей, пью растворимый кофе, размеренно, как советуют телеврачи, жую бутерброд с кисловатым «российским» сыром, иду на работу одним и тем же путём, встречая вчерашних прохожих со вчерашними лицами, восемь часов почти механически совершаю знакомые действия, старой дорогой возвращаюсь домой. Вынимаю ключи, дверь открываю на ощупь – замки ставил ещё папа.

Но всё это время я же кем-то был? Или так никем и не был? Попади я под машину или умри внезапно от инфаркта, завтра меня заменит другой человек, и дыра в мироздании быстро затянется. Уверен, что таких большинство. Без середнячков, не способных генерировать креативные задачи, можно бы запросто обойтись, но кто-то должен шить творцам штаны, жарить котлеты и выдавать гонорары. Значит, я тоже нужен.

Люда говорит, главное – родиться, остальное мелочи. Похоже на правду. Страшно подумать о биллионах нерождённых. Все эти Пушкины, Моцарты, Сидоровы, оставшиеся спермой… Даже вспомнить нечего. А я приглашён на жизни пир. И по усам текло, и в рот попадало. От боли корчился, и от радости кричал. К высоким рубежам не стремился, к чужим успехам зависти не испытывал, как и любопытства к личному пути публичных людей, которых постоянно полощут по ТВ. Плыл по течению. Не без порогов и водоворотов, но с вполне приемлемыми результатами. Конечно, приходилось делать выбор, но мы совершаем его каждый день: съесть на завтрак овсянку или омлет, пойти с подругой в кино или с приятелями в пивную, купить книгу или блок сигарет.

Прожил отпущенное время нормально, ключевое слово «прожил». Причём всё глубже и глубже осознаю, что ни ада, ни рая не будет, если не родишься и не настанет время умереть. Между двумя сакральными словами – целая жизнь, набитая всякой ерундой.

Но откуда пришло это желание убедить себя в праве на существование? Неужели вдруг проклюнулась потребность нового? Странно. Тем более, что и как надо изменить, неизвестно, да и хочу ли я, на самом деле, поворотов, которых всегда избегал?

Тетрадочку он спрятал, но успокоение не наступало. Голова гудела, мысли пересекали друг друга, не успевая оформиться. Сон отлетел совсем. Не надо было пить пиво за ужином.

Будильник вернул его к привычным будням и испытанным путям. Всё, как всегда, лишь течение времени с каждым годом заметно ускорялось, общественное поле насыщалась конфликтами, гражданская война, которая тлела на Донбассе, стала объявленной. Россия виделась ему в образе есенинский лошади, «загнанной в мыле, пришпоренной смелым седоком». Седоку виднее, и право имеет, и резон, а тошно. Бывший бухгалтер по привычке, укоренённой мамой, потянул с полки книгу: «Полтава». Два века назад наш национальный гений и пророк, назвал предателей своими именами. И даже если нынешнее смертоносное действо закончится для всех относительно удачно, ущемлённые амбиции народа, обитающего «у края», всегда будут будоражить кровь. Поляки тому пример.

Через пару дней утром, по пути на работу, новоиспечённый кассир вытащил из почтового ящика повестку: ему надлежало явиться в качестве офицера запаса в военкомат во исполнение указа о частичной мобилизации. Не удивился, не испугался, скорее обрадовался, что не надо спешить в магазин, тем более возвращаться домой, где сейчас Люда наверняка опрыскивает дезодорантом его домашние тапочки.

Приказ он воспринял как избавление от всего лишнего, попутно нажитого, что не отлипало долгие годы, а сбросить не хватало решимости. Однако, отстояв очередь в военкомат, Иван узнал, что повестку ему направили ошибочно: финансовые работники от призыва освобождены, да и возраст под завязку.

– Как? – опешил обладатель заветной бумажки. – Я больше не работаю в банке!

– Значит наши сведения устарели. Но вас уже исключили из списков.

Вместо того, чтобы галопом бежать прочь, он почти закричал:

– Не хочу! Я жаловаться буду!

Военком с любопытством посмотрел на льготника. Энтузиастов хватает, патриотов больше, чем уклонистов, бывает, молодые и старые соблазняются невиданными прежде деньгами, каких не заработать иначе, как только игрой со смертью. Этот не похож. А как реагировать на жалобы, имелось указание сверху.

– Можете заново оформиться добровольцем. Третий этаж, комната 305.

Отставленный рванул наверх. С этого момента его жизнь, как и жизнь сотен тысяч россиян, разделилась на две неравные части. В первой ничего примечательного не происходило. Вторая вместила то, о чём хотелось забыть и не вспоминать никогда. Возбуждённый новизной, он не успел осознать, что смотрит в глаза перемене участи. Но судьба крепко взяла в свои руки невидимые миру вожжи, а куда направит возок, гадать бесполезно. Когда-нибудь всё узнается.

2

Лицу стало прохладно – большое облако заслонило солнце. Седовласый приоткрыл глаз и увидел, что в потайной угол сада шаркающей походкой направляется старикан в меховой шапке. Ондатровой. В советское время такие можно было достать исключительно по блату.

– Василий Иванович! Друг мой! – восторженно завопила шапка. – Вот вы где!

«Друг» помахал рукой и возражать по мелочам не стал. Василием Ивановичем был дед, а его мама назвала Иваном в честь мужа, хотела сделать приятное тому, которого одного любила больше книг. Получился Иван Иванович Иванов, чего уж проще.

– Погодка-то какая! – продолжал сосед по лестничной клетке, предлагая радоваться вместе с ним. – В такую погоду жить хочется! – И, снизив пафос, добавил: – Впрочем, жить хочется всегда.

Седой любил дождь. Дождь дарил спокойствие, отгораживая от ужасов мира. В детстве, когда родители ссорились, он укрывался в платяном шкафу, забивался под кровать или втискивался в узкую нишу между пузатым холодильником и стиральной машинкой. Потом это роднило его с Машутиком. Сейчас раздражала наглость старца, который без спроса плюхнулся рядом и распугал воробьёв. Ещё не отдышавшись, сосед поспешил начать разговор.

– Известия смотрели?

– Не имею привычки.

– Ну да, всё одно и то же. Война. Мне объясняют, а я не понимаю. Зачем? Мы что, плохо жили? За границу в отпуск ездили. Самое ужасное, что гибнут люди. С обеих сторон. Говорят, наших пленных даже пытают. Как это возможно? Киевская Русь, князь Владимир, славяне… И братоубийство!

– Не рассуждайте о том, чего не знаете, – почти зло сказал седой.

Старец удивился:

– По телевизору с утра до ночи показывают, в подробностях.

– Там много чего показывают. Доверять можно только тому, что видел сам, и то случается обман… – Думаете врут?

– Ну почему врут? Просто говорят то, что толпа способна переварить.

– Да я и сам кое-что помню, постарше вас, хотя и не такой седой. У меня отец в Отечественную дошёл до Будапешта. Не любил рассказывать, только иногда, за бутылкой. Человек вообще интуитивно сторонится пережитого. Что там? Несбывшиеся планы, упущенные возможности, неутолённые желания. Всё это грызёт и отравляет жизнь. Конечно, пить и курить вредно, но вино обладает милосердным свойством – оно усыпляет воспоминания. Я немного выпил с утра для настроения – сегодня последний день перед великим постом, когда можно принять на грудь и закусить. В церковь зашёл – люди такие хорошие, глаза добром светятся. Завидую и жалею. Ну, невозможно, чтобы человек умер и вознёсся на небо. Не могу заставить себя в это поверить, но зачем-то пытаюсь. Мифы притягательны, как мечты. Знаешь ведь, что не сбудется, а всё равно стремишься. Мир не так прост, как кажется. Доказано, что тёмной материи в разы больше, чем белой. Так и невидимое. Одни в него верят, а я полагаю, зримое состоит из видимого. Какой у меня выбор? Или верить, не задумываясь, или задумываться и не верить. Любитель воробьёв дал собеседнику выговориться и не удержался, чтобы пояснить, упреждая вопросы:

– Седина моя фамильная. А глаз мне в школьном дворе из рогатки выбили. И познание жизни не измеряется её длиной. Вот вы, слышал, профессор. О своих делах и рассказывайте.

Старикан скис.

– К сожалению, всё, что я умею – это производить слова. А вообще, моя главная боль – дети. У вас детки есть?

– Нет.

Профессор грустно покачал головой, а сказал неожиданное:

– Повезло. Я в разводе, и моя единственная дщерь живёт со мной. Мерзкий, я вам скажу, человечек образовался. Откуда? Любил, всё покупал, что просила и не просила, и никакой благодарности.

– На себя оглянитесь. Может не то давали или не к тому месту прикладывали.

– Да уж по косточкам разобрал – не вижу ошибок. Она кричит: «У тебя сердце, тебе воздуха не хватает, сквозняки устраиваешь, а я вечно простужена и нос красный, мужики отворачиваются, и всё из-за тебя». Отвечаю: «Ещё благодаря мне ты на свет появилась, мама твоя рожать боялась, я уговорил». Фыркает: «Напрасно». Старик горестно разводит руками: ну, извини, дитя, за подаренную жизнь. Да, дети – всегда разочарование.

– Сомнительны обобщения, сделанные лишь на собственном опыте.

– Совпадения – мусорный процесс, тоже мало что доказывают. Ну, не буду мешать. – Сосед, кряхтя, поднялся со скамейки. – Врачи советуют больше ходить и ещё деньги берут за подобные откровения.

Блокнот.

Дурак я, дурак. Лучшее, что сумел произвести – сыновья, и тех не уберёг. Один уже не русский, другой вообще никто, а возвращаться не хочет, отвык. Пока маленькие были – жена заботилась, старший в неё пошёл – хваткий, а младший меня скопировал. Надо бы квартиру на меньшую поменять и денег ему послать, Люда согласна, но боюсь пропьёт, дедушкины гены могут взыграть. Да и когда деньги что-то принципиально меняли?

Вопрос завис, а я сижу на солнышке, воробьёв наблюдаю, хочу получать удовольствие. И если бы один такой! Сколько пустых семян носят ветры Вселенной.

Проблема отцов и детей была всегда, но в последние годы расстояние между нами заметно увеличилось. То, что мы с внуками друг друга не очень понимаем, это нормально, идёт слом эпох – технический, социальный, культурный, нравственный. Однако опасаюсь, что внуки не только думают, но и чувствуют иначе. Вот это мне кажется катастрофой. А им, возможно, нет. Они родились, когда пшеничные поля уже стали лесом, и считают, так было всегда, да и чем же плох лес?

Они не будут сравнивать, им пока хватит, а там что-нибудь придумают. Проводному телефону полтора века, но ещё 10 лет назад домашний аппарат считался привилегией. Теперь же мобильная связь повязала всех и вся, даже космос. Кто вчера мог себе представить массовое использование управляемых дронов в военных целях? Один не маленький военачальник, обобщая в своих мемуарах опыт Отечественной войны, писал, что следующая мировая на морях будет вестись малыми судами, главным образом катерами типа торпедных. Ау!

Нет смысла загадывать. «Если хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах». Человеческий ум, ограниченный от природы, на своей территории границ не ведает, а время безжалостно.

Слова старого профессора о том, что человек сторонится пережитого, особенно негативного, как всякое житейское утверждение, даже претендующее на философскую категорию, не являлется истиной.

Его можно принять с поправкой: сколько ни пытайся выстроить защитный барьер, картинки памяти будут возникать постоянно, вызванные случайным словом, звуком, запахом. В конце концов станут существовать отстранённо, вроде как и не твоя это была жизнь, а чья-то чужая, нелогичная и даже бессмысленная.

Облака подтаяли, солнце опять взялось пригревать, и седой мужчина вернулся к внутреннему лицезрению прошлого.

Больше всего на Донбассе нуждались в строителях, но требовались и другие работники налаживать порушенный быт. Все получали удвоенную зарплату и рисковали жизнью. Финансиста взяли охотно: считать деньги требуется везде, даже на войне. На освобождённые территории возвращалась мирная жизнь, хотя снаряды с вражеской стороны прилетали регулярно. В Мариуполе разнесло стену местного банка. Здание успели подлатать, ждали специалистов восстанавливать инфраструктуру.

Блокнот.

Не напрасно я столько лет сидел тихо и не высовывался. К другой жизни я не годен. Даже до места назначения не доехал – грузовик нарвался на засаду и получил мину в кузов. Правда, мне «повезло»: остался жив, хотя контужен и на некоторое время вырубился.

Очнулся от удара кованного сапога по ребрам. Меня затолкали в грязную комнату сельской хаты с остатками ломаной мебели и пробитой крышей. Здесь уже сидели, лежали с десяток пленных. Когда-то в пригороде Жданова, так прежде назывался Мариуполь, я гостил у приятеля. Запомнились томаты, которые зрели на задворках чистенького частного домика. Крупные, спелые, сладкие: надкусишь и весь высосешь, только шкурка на ладони и останется. Это точно было не здесь. Здесь нестерпимо воняло, а снаружи непрерывно гремело, часто с пронизывающим нутро свистом.

Сутки мы валялись со связанными проволокой руками под надзором мальца, который время от времени, чтобы не заснуть, стрелял в окно из автомата. Нестерпимо хотелось пить и ещё больше – в туалет. Рядом, голова к моей голове, лежал щуплый парень в военном камуфляже. Он отвлекался декламацией стихов Анри Ренье.

Приляг на отмели. Обеими руками

Горсть русого песку, зажжённого лучами,

Возьми и дай ему меж пальцев стечь…

Тогда, не раскрывая глаз, подумай, что и ты

Лишь горсть песка…

– Ты кто? – спросил Иван. – Я поэт.

– А как оказался здесь?

– Так же, как и ты. Чтобы себя уважать, надо быть патриотом не только в рифму. Нельзя терпеть противоестественное. Чудовищно уничтожать себе подобных. Каждый рождённый и уходящий так же уникален, как ты сам. Жизнь, хрупкий подарок небес, надо лелеять и оберегать. Каждая маломальская страна под лозунгом «защиты» территории и собственных нравственных ценностей содержит армию – особым образом организованную структуру потенциальных убийц – и совершенствует летальное оружие. Извращённое понятие добра! Если бы все эти средства и силы направить не на борьбу с себе подобными, а на благоустройство планеты, мы жили бы в раю. Но, похоже, люди червивы от природы. Непрерывная череда войн – история не только государств, но человечества. Как с этим примирить свой мозг, я не знаю.

– Я тем более, – согласился финансист, понимая, но не желая понимать сказанное.

Его личная судьба была подтверждением этих слов: борьба, часто бессознательная, соперничество между живущими рядом людьми, скрытыми врагами, заключившими невидимое перемирие, которое постоянно нарушается из-за стремления принизить другого, чтобы самому возвыситься и стать авторитетом. С какой целью? Что за тайный механизм портит нам жизнь, подумал он, и уже вслух, от отчаяния, произнёс странные для себя слова:

– Наверное, Создателем предусмотрен и другой путь, хотя бы для избранных.

Поэт покачал головой:

– Все мы, знаменитые и безвестные, богатые и бедные беззащитны перед судьбой. Ещё Соломон сказал: «Одна участь постигнет и мудреца и глупого». В конце концов, какая разница? Иной за короткую жизнь сделает больше, чем другой за сто лет. Вот я – уверен, что ничего лучше уже не напишу, да и то, что есть, в основном нравится мне самому. Так что не стоит стенать: ах, дайте мне время! Ну, дадут, а я пойду в кабак и напьюсь, чтобы почувствовать, что жизнь – удовольствие. А жизнь – это труд, который сделал из мартышки человека.

Они помолчали, размышляя каждый о своём.

– Давно здесь? – спросил новенький.

– Со вчерашнего дня.

– Как считаешь, нас обменяют?

– Сомневаюсь. Господство человека над человеком всегда обнаруживает власть зверя. Это не я сказал, это Бердяев.

К полудню в хату ввалились украинские боевики. Двое сели за стол и принялись есть консервы из железных банок, а один, здоровенный, как бык, со стилизованной свастикой на рукаве, окинув мрачным взглядом пленников, грязных, заросших тёмной щетиной, спросил:

– Тут что, одни евреи? Украинцы есть?

Кто то в дальнем углу пискнул:

– Онищенко я. И другой отозвался: – Квитко… Боевик погрозил пистолетом:

– С вас двойной спрос, что москалям продались. А русские есть? – И крикнул устрашающе: – Эй, придурки, кто из вас русский?

Иван с перепугу не сразу понял, о чём речь. Поэт, который соображал быстрее, откликнулся:

– Я русский.

Боевик, не целясь, выстрелил смельчаку прямо в лоб.

Блокнот

Оцепенев от ужаса, боковым зрением я различал точно по центру на белой коже чёрную кляксу с красным ободком, приоткрытый рот и застывшие глаза. Между тем стрелок присел на корточки и приступил к допросу пленных: номер части? фамилии офицеров? куда направлялись? где блиндажи, склады оружия, позиции танков? Колол ребят ножом в живот, отрезал пальцы, стрелял по коленям, упиваясь возможностью бесконтрольно распоряжаться чужими жизнями. Чувствовал себя богом. Или дьяволом. Скорее, был наркоманом.В моих ушах, заглушая крики и стоны, угодливо шумела клокочущая кровь. Как всегда задним числом озарила спасительная идея – сказать, что я китаец. Смешно. Не молчать! Однако тех, кто отвечал на вопросы, тоже били и резали. Надо соображать быстрее! Но в голову ничего не приходило.Бугай работал споро и вскоре оказался рядом, мы глянули друг другу в зрачки, и вдруг со мной произошло непонятное, словно внутри что-то с хрустом сломалось. Я вынырнул в незнакомом мире. Конечно, догадывался, что он существует, но не испытывал в нём потребности, оставаясь там, где было тихо и привычно, где можно скользить в пустоте, не тратя лишних усилий. Где обыкновенные мальчики и девочки жуют чипсы, кривляются, дёргают задом, плечами, изображая танец, шлёпают себя ладонями по интимным местам. Старая триада – свобода, равенство и братство – вызывает у них снисходительную улыбку. С нашего же либерального попустительства они заменили её на вседозволенность. Теперь умники спохватились – родину отнимают! Да никто ничего не отнимает – сами отдали. А я не отдам. Я наконец увидел этот яркий, обжигающий мир и человека, который в нём жил, а теперь мёртв.И вдруг рот мой открылся. Пытался ли я заговорить или плюнуть в лицо палачу, сам до сих пор не знаю. Однако молчал. А если просто не успел?Я давно уже не люблю себя и не жалею, но зачем наговаривать. Не храбрец, не герой, просто так чувствовал. Героем был поэт.

«Отче мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты», – так в Евангелии от Матфея, но Библию, кроме притчей Соломона, бухгалтер не читал.

– Молчишь? Станешь сговорчивее, если я укорочу твою елду? – доверительно спросил духовный сын Бандеры, рванув ширинку пленника. – Ну, не совсем, мы же не звери, оставлю несколько сантиметров, чтобы струю направлять.

И в мгновение отхватил ножом больше половины чужого достоинства. Несчастный успел почувствовать лишь ожог, боль переместилась в подглазье, вошла глубоко и захватила мозг. Палач мог ткнуть лезвием прямо в зрачок, но лишить зрения сразу – слишком просто, интереснее достать живое глазное яблоко, способное наблюдать собственную гибель.

Пленный кричал страшно и извивался всем телом, поэтому нож то входил, то выходил из раны, разрывая ближние ткани. Наконец, бандит ковырнул поглубже и, помогая себе грязными пальцами, вырвал око из глазницы. Сказано, Господь посылает испытания по силам. Нет у человека таких сил. Когда он понимает то, чего не должен был понимать, всё заканчивается. Сознание жертвы смилостивилось и погасло, не успев услышать, как пронзительно тонко разрезало воздух летящее впереди звука железо, раздался грохот, бугай невольно распластался на пленнике, прикрыв его собственным телом. Осколки вспахали ему спину, новые снаряды обрушили перекрытия. К вечеру квартал освободили наши, из-под развалин дома вытащили одно истерзанное и окровавленное, бессознательное, но живое тело, которое отправили в полевой госпиталь.

Ночью, после операций, сознание прояснилось, но жизнь висела на тоненькой соплюшке, готовой оборваться в любую минуту. Раненый взмолился, по лукавой привычке обращаясь в тяжёлую минуту к богу: «Господи, прости, помоги, Господи!» Помогли врачи. Ко второй ночи тело вспомнило свою прежнюю ипостась, осознало утраты и скорчилось от ужаса, однако температура начала спадать.

Он долго выздоравливал, возвращал утерянные смыслы и ощущения, терялся в догадках и просветлениях. Потом снова наступал мрак. Организм отказывался принимать случившееся. На какое-то время он перестал бояться смерти, и сразу жизнь поблекла, показалась неинтересной и необязательной. Дважды резал себе вены. Не задавался вопросом – за что, просто хотелось, чтобы эта тягомотина поскорее закончилась.

Его определили в ростовский госпиталь для ветеранов войн, в отделение неврозов. Врач в летах, опытный, серьёзно носил восточное лицо с пористой кожей и большими глазами в коричневых веках. Говорил медленно, молчал значительно. Заходил каждый день, в разное время, вроде бы не по службе, а просто так, перекинуться парой слов, сообщить какую-нибудь новость, поругать или похвалить погоду. Любил афоризмы, не свои, конечно. Однажды сказал:

– Кто умирал, тот знает, что живёт.

– Омар Хайям, – сказал пациент. – Великие тоже были людьми, а людям свойственно ошибаться. – Он ожесточённо постучал себя пальцем в грудь: – Вы меня, меня спросите: живу ли я?!

– И это пройдёт. Нужно время.

Больной усмехнулся:

– Теперь библейский Соломон. И снова ошибка. Глубинная боль не проходит без следа. Притупляется, но не исчезает. Воспоминания оставляют те же раны, что и события. Случается, даже более жестокие раны, потому что ты уже всё осознал, а исправить ничего нельзя.

Врач спорить не стал.

– Дежурная сестра сказала – плохо спите. Я назначу снотворное.

– Да хоть стрихнин.

– Напрасно вы так. Чудом остались живы, а остальное уже мелочи. Вы фронтовик, значит видели, какие ранения бывают. Мы вот недавно одного выписали – ни рук, ни ног. Представьте.

– Ужасно, да. Но то его руки и ноги, а это мой глаз и мой член! Попробуйте вы себе представить.

За окном палаты простиралось голое поле, через поле проходила дорога, по дороге изредка проезжали грузовые машины. Седой, как лунь, мужчина открывал форточку и слушал стук мотора, похожий на стук его сердца. Это связывало с миром, который пребывал где-то далеко, то ли во сне, то ли в детских сказках. Да и существовал ли вообще?

Приходил батюшка, пропахший жареным луком. Протянул крест для поцелуя.

Больной покачал головой: – Не верю.

– Все веруют, но не все это знают. Прости тех, кто сделал тебе плохо.

– Слова, слова. Такое простить – предать себя самого.

– Ну, терзайся. Передумаешь – зови. Не передумал, не позвал.

Однажды утром пациент не узнал пейзажа за окном: поле словно накрыли гигантской белой простынёй. Снег шёл хлопьями, шевелился, как живой, и ложился лицом на землю. Это было так красиво, что он заплакал и попросился домой. Врач на прощание посоветовал:

– Не зацикливайтесь на увечьях. Современная медицина ушла далеко, могут и нарастить. «Выздоровевший» усмехнулся:

– Нет уж, спасибо. Всё, что можно иметь, я уже поимел.

К выписке за ним приехала Люда. Увидев бывшую жену, он очень удивился. Занятый собой, напрочь забыл о её существовании. Он не любил этой женщины и в ней не нуждался, но возражать не стал. Вернувшись домой, по-прежнему спал в кабинете на диване, принимая душ, ванную запирал. Люда взяла манеру время от времени спрашивать из-за двери: – У тебя всё в порядке? Вчера радостно сообщила:

– Добровольцев Донбасса приравняли к участникам войны. Пенсию прибавят. Тем более ты был ранен.

Это называется раной? Ну-ну.

Блокнот.

частник. Ни дня не воевал, правда, был в плену. Плен страшнее смерти. Смерть – это когда проблемы кончаются, плен – когда они начинаются. А денег хватает, могу позволить себе всё, что способен переварить. Но нельзя купить молодость, здоровье и любовь близких. Печаль душит меня в объятиях. Чтобы не шокировать окружающих, прикидываюсь оптимистом.Удивительно, но похоже, Люда счастлива. Не понимаю, зачем ей мужчина с нездоровой психикой, одним глазом и огрызком члена? Она моложе и энергичнее, а с возрастом стала «интересной дамой», как называет её врач-реабилитолог, который время от времени посещает меня на дому, следит за состоянием тела. А душа? Даже Люда значит для души больше, чем этот эскулап. То ли она изменилась, то ли я стал другим. Теперь наши мнения часто совпадают, а если нет, то они не враждебны друг другу. Мы не пытаемся спорить и доказывать чужую неправоту, поэтому не остаётся осадка.После Донбасса меня преследует трагическое мироощущение. Человек уже при рождении запрограммирован на смерть. Как современные электронные приборы – гарантийный срок плюс пара дней. Самые фантастические судьбы выстроены по этой единственной модели, и чем прекраснее жизнь, тем обиднее её терять. Но мне-то о чём беспокоиться, я урод. Как рассказывала беременная жена, ей на каждом шагу попадались пузатые женщины. Неожиданно оказалось, что уродов тоже много. Имеют ли право на жизнь неполноценные? Для воспитания чувств, как укоризна нормальным, чтобы не слишком задавались?

Следуя подсказкам литературы, доброволец пытался лечиться верой в Бога. Выучил наизусть «Отче наш», стал ходить в храм, выстаивал литургию, трижды повторяя за прихожанами: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас». Крестился, но не кланялся, чтобы не вспоминать, как хотелось там, в застенках под Мариуполем, согнуться в три погибели, когда боевик потребовал упасть ему в ноги. Не упал. За то и заплатил щедро.

Исцеляющей веры так и не обрёл, не помогла церковь. По-прежнему истинную радость доставляли книги. Однако сюжеты всецело, как в детстве, уже не занимали. Теперь он быстро забывал, о чём читал, его завораживал хороший слог. Лишь услышав фамилию, вспоминал вкус авторского слова, как ощущение редкого напитка, само наличие которого оправдывало жизнь с её мелочными заботами, назойливой несправедливостью, страхом, предательством, унижениями и прочими мерзостями, на самом деле ничтожными в соседстве с красотой мира, талантливо переданной словами.

Впрочем, что мы знаем о красоте? То, что придумали сами, глядя на других людей или в зеркало. Всё условно. Условно, по документам, он числился одиноким инвалидом, и, как ветерану войны, ему полагался бесплатный социальный работник: покупать продукты, убираться в комнате и общих местах, даже готовить.

Пришла девушка, свеженькая, крепенькая, быстрорукая, не связанная с его прошлым, нежная и ласковая, как кошечка. Это уже сверх должностных обязанностей, потому и минет с подопечным у неё хорошо получился, потом приборчик какой-то принесла, будто ничего особенного, словно так и надо. Совсем стало хорошо. Если не придираться к деталям, он снова почувствовал себя мужчиной. С соседкой на кухне кошечка общалась скупо: здрасьте, позвольте, подвиньтесь, спасибо, до свидания. А что там за дверью – никого не касается.

По выходным ездили в парки, на аттракционы – у соцработницы дочка-первоклассница, одна воспитывает. На длинные праздники даже в Питер махнули, сколько же было радости! Так много, что пришла пора тёмной полосочке жизни сменить светлую. В воскресенье, после обеда с водочкой и постельных восторгов, кошечка сказала:

– Завещай мне квартирку.

– Квартира – детям. И в ней Люда прописана.

– Она кто?

– Она мать моих сыновей.

– Тоже мне – говна-пирога. Я тебе сколько хочешь детей наклепаю. Только квартирку отпиши, ну, хоть комнатку. До смерти облизывать тебя буду.

– Я помирать не собираюсь.

Кошечка вскинулась, перевернулась на кровати, нависла над любовником, по шёлковой верхней губе капельки пота блестят, как алмазы. Спросила, даже с интересом:

– Как это? Боря Моисеев вот умер, Фриске, сам Кобзон, а ты жить останешься? Не выйдет. Отпиши.

Владелец квартиры высунул язык, слизнул алмазы и повторил твёрдо:

– Нет. Детям.

Понимал, что творит. А так хотелось лежать в блаженстве, сладко, безмятежно, бездумно, не считая дней и ночей, плыть в ладонях любви пусть и к фальшивым берегам.

Надеялся на чудо. Кто мы без надежды?

Она уламывала его ещё неделю, потом, в отсутствие хозяев, выгребла из заначек деньги, собрала всё наиболее ценное, прихватив ювелирку бывшей жены, в том числе серёжки, которые та хранила как память, так и не проколов уши. На работе девица сообщила, что клиент от её услуг отказался, знала, что в полицию обращаться не станет. Действительно, не стал и Люде запретил. Та на всё была согласна, лишь бы эта тварь покинула дом. Так и сказала – тварь.

Ограбленный ветеран прикусил губу до крови, а кошечке мысленно послал спасибо: мог ведь и не узнать, что такое любовь. Односторонняя, она ведь не перестаёт быть любовью.

Блокнот.Секс, конечно, штука приятная, отвлекает от плохих мыслей. В секс можно спрятать свою неудавшуюся жизнь. Но если секс главное – это не любовь.Любовь, когда знаешь, что в мыслях вы вместе, одно целое, даже не расстоянии. Любовь, когда испытываешь радость приближения, обожаешь каждый пальчик, знаешь каждую родинку. Любовь растёт от нежности. Мы её стесняемся, даже стыдимся, словно человеческой слабости, считаем вредным баловством. В результате вокруг большинства семейных пар с годами образуется нерастраченное облако нежности, которая могла творить чудеса, но не сотворила. Мужчины от нежности теряют себя и впадают в транс, их души можно формовать голыми руками. Я сам тому пример. Помню, как задыхался от счастья, когда поначалу знакомства скрипачка Милочка целовала меня, чуть касаясь губами. Потом поцелуи потеряли воздушную привлекательность, стали глубокими, влажными, предваряя близость, а ещё потом превратились в повседневный ритуал, а то и просто в поспешный тычок. Чмоки-чмоки.Куда всё уходит?Кошечка тоже ушла. Но её можно было купить.

Седой мужчина сидел на скамейке в дальнем углу сквера уже давно. Пенсионерам нет надобности следить за часовой стрелкой и календарём. Много лет жизнь вращалась со скоростью миксера, дня не хватало, но напрягались, обгоняли сами себя и всё успевали, а теперь можно не суетиться. Время, которое везде и всегда ценится на вес золота, теперь некуда девать и подарить никому нельзя. Возвращение в прошлое становится единственным развлечением, где далёкие события выглядят отчётливее дня вчерашнего. Бесплатное кино, и ты сам себе режиссёр.

Громкий смех вернул инвалида к действительности. Дремавший глаз приоткрылся и глянул на заблудившуюся парочку не вполне осмысленно, но быстро пришёл в себя и спрятался за очками.

Мужчина потянулся, хрустнул суставами. Засиделся. Пора сделать пару кругов, да и домой. Упёрся ладонями в скамейку, помогая себе приподняться, как вдруг острая боль в пояснице заставила громко вскрикнуть. Позвоночник часто напоминал о себе. А там, в мариупольском плену, всего-то пару раз сапогом по спине долбанули.

Проходивший по соседней аллее молодой человек, перемахнул через газон и подбежал.

– Вам плохо? Вызвать скорую?

Худой парень, плохонько одетый уже занёс палец над светящимся экраном навороченного смартфона, из которого нельзя было разве что стрелять. Наверное, долго себе отказывал в сигаретах, пиве, а может и в пирожках, чтобы купить это чудо. Желание соответствовать моде требует жертв.

– Да нет, благодарствую, – ответил седой.

– Думал, дуба даёте.

– Живу пока и, как ни странно, получаю от этого удовольствие. Выиграл в лотерею…

– И много?

– Очень. Сколько мог вместить.

– Повезло, – сказал парень с невольной завистью.

– Так же, как и вам. Родившись, мы с вами выиграли жизнь.

Молодой человек, явно разочарованный, что не пришлось продемонстрировать возможности замечательного гаджета, двинулся дальше. Седовласый опять откинулся на деревянную спинку, но не успел передохнуть, как в конце аллеи появилась Люда. Она почти бежала, большая сумка смешно болталась у неё на плече. С размаху плюхнулась рядом, спросила громко:

– Всё в порядке?

Он молча кивнул, и она озвучила за него:

– Задремал на солнышке. Знаешь, сколько времени? Я волнуюсь. И обедать пора.

Легко вскочила, протянула руку. Он посмотрел на её порозовевшее от движения, такое привычно милое лицо. Морщины ничего в нём не изменили.

– Подожди, не суетись, сядь. Давно хочу спросить…

Она испуганно замерла и снова опустилась на скамейку.

– Признайся честно, – он замялся, но, сделав усилие, продолжил, – зачем я тебе нужен?

Люда обидчиво сжала губы, насобирав вокруг рта мелкие складки. – Низачем. Просто люблю.

Воробьи орали, как оглашенные.

Седой мужчина наконец встал, взял бывшую жену под руку и направился домой. Дома долго, не спеша, снимал тёплые сапоги, облачался в домашнюю одежду, задумчиво мыл руки. Люда, проворно скинув пальто, уже хлопотала на кухне, пахло борщом. Борщ у неё хорошо получался. И ещё котлеты.

Прежде чем сесть за стол, он зашёл в свою комнату, достал дневник и написал:

Блокнот.Зачем нам даны вспоминания, если ничего нельзя изменить? Зачем укоряем себя в ошибках, упущенных возможностях, зачем мучаемся сомнениями, которых не испытывали тогда, когда всё это было? А почему было? Почему тебе то, другому другое, а третьему вообще ничего? Хочется выйти куда-нибудь на простор, оторвать себе голову и отбросить далеко-далеко. Эту никчемную голову, не способную понять суть сущего.Родиться, конечно, главное. Но чтобы жить, этого мало.

Content

Светлана Васильевна Петрова
Жизнь и ее мелочи

Весёлый понедельник

Шале сивого мерина Рассказ, в котором любые совпадения с реальными людьми и событиями являются случайными

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Дурной пример

1

2

3

В погоне за ветром Рассказ в рассказе

Бусы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Убийство в степи

Оползень

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог

Учитесь летать

Изгнание из рая

Жизнь и её мелочи

1

2