Мари Руткоски

ПОЦЕЛУЙ ПОБЕДИТЕЛЯ

1

Он рассказал себе сказку.

Поначалу Арин вообще был не в состоянии думать словами. Никаких сказок в голове не осталось. Война приближалась, гналась за Арином по пятам. Он родился в год бога смерти, и наконец-то пришло время порадоваться этому. Арин поручил себя своему покровителю. Бог улыбнулся и приблизился. «Все эти сказки тебя погубят, — прошептал он Арину на ухо. — А теперь слушай. Слушай меня».

Его корабль стрелой промчался по волнам из столицы в Гэрран и вклинился в ряды восточного флота, что стоял на якоре в заливе. Над легкими, быстроходными судами реяли сине-зеленые флаги восточной королевы. И все эти корабли находились в распоряжении Арина — по крайней мере, пока. Щедрый дар королевы новым союзникам. Арин, правда, предпочел бы иметь еще больше кораблей. А главное, пушек.

Но бог велел ему: «Слушай!» Арин распорядился подойти к самому крупному из дакранских судов. Своему капитану он приказал встать на якорь и послать в город к Сарсин, а сам взошел на дакранский корабль. Там его ждал командующий восточным флотом Заш, худощавый человек с широким носом. Его темная кожа поблескивала на солнце.

Арин взглянул в прищуренные глаза дакрана — черные, подведенные желтой краской (так красились исключительно командующие флотом). Заш будто уже знал, что Арин собирается рассказать, и едва заметно улыбнулся.

— Они скоро будут здесь, — предупредил Арин.

Затем он рассказал, как валорианский император придумал отравить воду, поступающую в столицу Гэррана. Должно быть, в горы, откуда шел водопровод, несколько месяцев назад заслали лазутчиков. Даже отсюда, с палубы дакранского корабля, можно было различить неясные очертания акведука. Извиваясь, как змея, он спускался с гор и нес с собой яд, медленно отравляя жителей города.

— В столице меня заметили, — сообщил Арин Зашу. — Валорианский корабль гнался за мной до самых Пустых островов. Полагаю, император понял, что я все знаю.

— И куда же делся преследователь?

— Повернул обратно. Видимо, пошел за подкреплением. И новыми указаниями. — Арин говорил по-дакрански отрывисто и с сильным акцентом, поэтому его речь звучала резко. Он ведь выучил язык совсем недавно. — Император не станет медлить.

— Почему ты уверен, что в акведуке яд? Откуда сведения?

Арин помедлил. Ему было непросто объяснять все на дакранском.

— Мотылек, — ответил он на родном языке.

Глаза Заша превратились в щелки.

— Шпион, — добавил Арин по-дакрански, наконец подобрав нужное слово. Он покрутил золотое кольцо на мизинце, вспомнив Тенсена, своего главного разведчика. Погоня, которую устроили валорианцы, вполне могла означать, что старика арестовали сразу же, как Арин покинул императорский дворец. Тенсен отказался уехать с ним. Вдруг его поймали? Пытали? Заставили все рассказать? Арин живо представил, на что способны валорианцы…

«Нет. — Бог смерти взял его мысли прохладной рукой и сжал в кулаке. — Ты не слушаешь, Арин. Слушай».

— Мне нужна бумага, — сказал Арин. — И чернила.

Он принялся рисовать карту для Заша. Быстро набросал очертания полуострова, обозначил острова к югу и западу от Гэррана, встречавшиеся кораблям на пути из Валории. Затем указал на Итрию, крупный скалистый остров недалеко от южной оконечности полуострова.

— В этом узком проливе очень сильные течения. Пройти через него непросто, но именно такой путь предпочтет валорианский флот.

— Через опасный пролив? — Заш недоверчиво покачал головой. — Проще обогнуть острова и потом повернуть на север, прямо к вашей столице.

— Слишком долго. Купцы обожают пролив. В это время года течение особенно сильное, и глазом не успеешь моргнуть, как твое судно уже у ворот Гэррана. Император уверен, что жители города ослаблены ядом. Сопротивления он не ждет, так зачем медлить? — Арин постучал пером к востоку от Итрии, потом указал на южную оконечность полуострова. — Мы можем спрятаться здесь. Часть кораблей встанут у берегов Итрии, другая — к востоку от южного мыса. Валорианский флот вылетит из пролива на большой скорости. Мы зажмем их в тиски и легко разобьем. Скрыться они не смогут даже при хорошем ветре. Если попытаются развернуться и уйти в пролив, течение вышвырнет их обратно.

— Ты не учел соотношение сил. У нас мало кораблей. Чтобы зажать валорианцев в тиски, придется разделить наш флот надвое. Ты когда-нибудь участвовал в морском сражении?

— Да.

— Надеюсь, ты не имеешь в виду ту мелкую вылазку в ночь Зимнего восстания?

Арин промолчал.

— Это было в заливе, — оскалился Заш. — Ваш залив — детская колыбель, здешние ветра укачают разве что младенца. Тут легко маневрировать. Но сейчас речь идет о битве в открытом море. А ты предлагаешь ослабить наш флот, разделив его на две части.

— Я думаю, валорианцев будет немного.

— Думаешь?

— Им не нужен большой флот, они рассчитывают быстро расправиться с городом, который ослаблен ядом. С городом, — с нажимом добавил Арин, — у которого, по мнению императора, нет союзников.

— Я люблю внезапные атаки, и мне нравится идея зажать валорианцев в тиски. Но твой план сработает только в том случае, если император не отправил флот, во много раз превосходящий наш. Если это так, они легко разделаются с нами по частям. План хорош, только если в империи действительно не знают, что Дакра, — голос Заша выдавал неодобрение, — заключила с вами союз. Валорианский император не упустит возможности уничтожить сразу двух врагов и продемонстрировать свое превосходство на море. Если ему известно, что мы здесь, он вполне может прислать весь флот империи.

— В таком случае нам выгоднее встретить их у пролива. Ты же не хочешь, чтобы на нас напали прямо здесь, в заливе?

— Этим флотом командую я! У меня есть опыт, а ты всего лишь мальчишка. К тому же чужестранец.

Слова, которые Арин произнес в ответ, ему не принадлежали. Это заговорил бог смерти:

— Когда королева отправила тебя в Гэрран, кому она доверила распоряжаться флотом, тебе или мне?

Лицо Заша исказила гримаса гнева. Бог смерти лишь усмехнулся.

— Готовимся к отплытию.

Воды к востоку от Итрии были ярко-зеленые. Но, стоя на палубе своего корабля в ожидании валорианцев, Арин прекрасно видел, как из пролива широкой фиолетовой лентой вырывается течение.

С ним самим происходило нечто похожее: темная, непреодолимая сила проникла в его душу. Она заполнила Арина целиком, до самых кончиков пальцев, согрела и заставила дышать полной грудью.

Когда из пролива выскочил первый вражеский корабль, Арина охватило злорадство. Все шло по плану. Валорианцы не ожидали атаки и явно не догадывались о недавно заключенном союзе. Кораблей у них было не больше, чем у Арина. Суда проходили через узкий пролив по два, что делало их легкой добычей для восточного флота. Полетели пушечные ядра. Корабли окутал черный дым. Пахло так, будто где-то поблизости одновременно жгли миллион спичек. Арин перепрыгнул на палубу валорианского судна. Он словно видел себя со стороны: вот он разит мечом одного врага, потом второго, рубит снова и снова, пока клинок не становится алым и блестящим. На губы Арину брызнула кровь, но он даже не почувствовал ее вкуса. Не ужаснулся, глубоко вонзив лезвие в чей-то живот. Не поморщился, когда вражеский меч полоснул по плечу. Бог смерти отвесил Арину пощечину. «Не отвлекайся». Арин послушался, и теперь уже никто не мог причинить ему вреда.

Когда все закончилось, — обломки кораблей уже опускались на дно, а уцелевшие суда сдались, — только тогда Арин пришел в себя. Он удивленно моргнул, ослепленный вечерним солнцем. Теплый оранжевый свет заливал мертвые тела, точно апельсиновый сироп, придавая пятнам крови странный оттенок.

Арин стоял на палубе захваченного корабля. Из груди вырывалось тяжелое, хриплое дыхание. Пот лился со лба ручьем. К Зашу подвели валорианского капитана.

— Нет, — сказал Арин. — Ведите его ко мне.

Командующий флотом гневно сверкнул глазами. Но дакраны послушались Арина, и Заш не стал их останавливать.

— Напиши послание своему императору, — велел Арин валорианцу. — Скажи, что вы проиграли битву и что он дорого заплатит, если снова попытается напасть на Гэрран. Запечатай личной печатью, отправь письмо, и я сохраню тебе жизнь.

— Какое благородство! — презрительно бросил Заш.

Валорианец промолчал. Его губы побелели от страха. Арин в который раз удивился тому, как часто валорианцы оказывались совсем не такими храбрыми и доблестными воинами, за каких себя выдавали. Капитан сел писать письмо.

«Разве Заш прав? Разве ты — всего лишь мальчишка? — шепнул Арину бог смерти. — Ведь ты принадлежишь мне уже двадцать лет. Я тебя воспитал».

Валорианец поставил подпись.

«Я заботился о тебе».

Послание свернули, запечатали и поместили в маленький кожаный футляр.

«Был рядом даже тогда, когда ты думал, что остался один».

Капитан привязал футляр к лапке сокола. Эта птица была намного крупнее охотничьего ястреба и совсем другого окраса. Сокол наклонил голову, уставившись на Арина глазками-бусинками.

«Нет, ты не мальчишка. Ты мужчина, человек, созданный по моему образу и подобию… Ты знаешь, что не имеешь права проявлять слабость».

Сокол взмыл в небо.

«Ты принадлежишь мне, Арин. Ты знаешь, что делать».

Арин перерезал валорианцу горло.

Только потом, когда Арин, покрытый засохшей кровью, возвращался домой, ему в голову вдруг прокралась сказка. Она горьким леденцом таяла на языке.

…Жил-был мальчик, ужасный трусишка. Однажды ночью, когда его видели одни только боги, он сидел в своей комнате, дрожа от страха и с трудом сдерживая тошноту. В доме творилось ужасное. Крики. Грохот. Отрывистые приказы. Слов было не разобрать. Но мальчик и так все прекрасно понимал. Он забился в угол и зажал себе рот.

Где-то за запертой дверью покоев находились его мать, отец, сестра. Нужно пойти к ним. Срывающимся голосом мальчик повторял эти слова, обхватив руками угловатые колени и уставившись перед собой. «Иди к ним. Ты им нужен», — шептал он, но не мог даже пошевелиться, поэтому так и остался сидеть в углу.

Вдруг дверь затряслась от ударов, раздался оглушительный треск. Дверь слетела с петель, и в комнату ворвался солдат. Кожа и волосы у него были светлые, а глаза темные, как ночь. Он схватил мальчика за тонкое запястье.

Мальчик закричал и забился в железной хватке, но солдат лишь рассмеялся и встряхнул его — несильно, будто пытался разбудить ребенка.

— Не сопротивляйся, — сказал захватчик на языке, который мальчик изучал все детство, не думая, что однажды это ему пригодится. — Не сопротивляйся — и никто не сделает тебе больно.

Эти слова возымели действие. Мальчик тут же перестал вырываться и послушно пошел за солдатом. Его привели в атриум. Там собрались все, включая прислугу. Родители не заметили, как ввели мальчика — он не издал ни звука. Могло ли все случиться иначе, если бы первой его увидела не сестра, стоявшая у дальней стены? Возможно, ничего не удалось бы исправить. Но одно мальчик знал точно: тогда, в решающую минуту, он даже не попытался что-нибудь сделать.

В валорианской армии служат и женщины, но все солдаты, которые пришли в дом в ту ночь, были мужчинами. Они окружили сестру мальчика, а она стояла между ними, гордо выпрямившись, высокая, величавая. Распущенные черные волосы укрывали ее плечи, точно плащ. Но вот взгляд Анирэ упал на брата, и ее серые глаза сверкнули. Только в это мгновение мальчик впервые осознал, что сестра любит его. Она тихо сказала что-то валорианцам. Слов было не разобрать, но ее певучий голос звучал насмешливо.

— Что ты сказала?! — рявкнул один солдат.

Анирэ повторила, и тогда валорианец грубо схватил ее. Леденея от ужаса, мальчик понял, что это его вина. Он сам не знал, почему так решил. Сестру поволокли из атриума в гардеробную, где зимой гости оставляли верхнюю одежду. Мальчик иногда прятался в этой маленькой, темной и душной комнатке.

То, что случилось потом, было самой жуткой сценой этой страшной сказки. Ужасы прошлого эхом отзывались в груди взрослого Арина. Ему хотелось зажать мальчику уши, приглушить звуки. Он бы сказал малышу: «Закрой глаза». Арин изо всех сил старался придумать, как помешать ребенку увидеть то, что произойдет дальше. Но зачем он так мучил себя? Попытки изменить воспоминания о той ночи причиняли лишь боль и напоминали нервный тик. Пожалуй, сейчас, когда Арин снова и снова рисовал в воображении страшные картины, ему было даже больнее, чем тогда, десять лет назад. Но он не мог остановиться. Арин отчаянно пытался представить, что должен был сделать в ту секунду — и не сделал.

Что, если бы он закричал? Стал умолять солдат отпустить сестру? Может, стоило кинуться к родителям, которые не знали о его присутствии? Помешать отцу выхватить кинжал у стоявшего рядом валорианца? По крайней мере, так ему казалось, мать он вполне мог спасти. По характеру она была совсем не боец и не стала бы сражаться, если бы знала, что здесь ее маленький сын. Но нет, Арин молча смотрел, как мать набросилась на солдата, схватившего сестру. Валорианцы убили отца. Затолкали в гардеробную Анирэ и захлопнули дверь. Кинжал полоснул по горлу матери, отчего у нее на шее распустился алый цветок. Кровь шумела у Арина в ушах, но глаза оставались сухими, как камешки на солнце.

Мальчику не дали побыть у тела матери — солдаты оттащили его и вместе со слугами отвели в город. На холме пылал королевский дворец. Трупы монаршей семьи выставили на всеобщее обозрение на рыночной площади. Среди убитых был и принц, за которого должна была выйти замуж Анирэ. Тогда Арин еще надеялся, что сестра выживет. Но два дня спустя он увидел на улице и ее тело.

Трудно было представить что-то ужаснее его нынешнего положения, но маленький Арин сдерживал всхлипы и молчал. Он во всем слушался валорианцев, потому что помнил слова солдата: «Не сопротивляйся».

Однажды он увидел в рядах захватчиков мужчину в тяжелых доспехах. Потом Арин узнал, что генерал Траян был довольно молод, когда завоевал Гэрран. Но в ту ночь он показался мальчику мощным древним чудовищем из плоти и металла. Взрослый Арин представил, как опускается на колени перед ребенком, которым был тогда. Он бы обнял малыша, прижал к себе и прошептал: «Тише. Тебе предстоит долгое и мучительное одиночество, но в конце концов ты вырастешь большим и сильным. Тогда придет пора отомстить».

Очевидно, что разочарование в Кестрель — далеко не самое страшное событие в жизни Арина. Глупо даже сравнивать. Он думал об этом, стоя на палубе корабля, который как раз бросал якорь в освещенном луной заливе Гэррана. Флот вернулся с победой. Арин провел пальцем по выпуклой линии шрама, который рассекал левую бровь и тянулся вниз по щеке. Эта привычка появилась у него недавно.

Нет, думать о Кестрель было уже не больно. Да, он повел себя как дурак, но за ним есть грехи и пострашнее. А Кестрель… Теперь Арин хотя бы понял, в чем его главная слабость. Он слишком слепо доверял, слишком безрассудно отдал свое сердце.

Сейчас, наверное, она уже стала женой валорианского принца. Все так же плетет интриги при дворе, раз за разом выходя победительницей. Может, время от времени ей пишет отец, спрашивая совета. Ведь она уже подсказала одно прекрасное решение, обрекла сотни жителей восточной равнины на голодную смерть.

Совсем недавно Арин схватился бы за голову, с удивлением и отвращением вспоминая о том, как увлекся дочерью валорианского генерала. Совсем недавно мысль о ней причиняла жгучую боль. Но теперь, когда он думал о Кестрель, то чувствовал лишь облегчение, словно к синяку приложили лед. Кестрель больше ничего для него не значила, и Арин был благодарен богам за этот щедрый дар — возможность вспоминать о ней и ничего не чувствовать. Словно прикоснулся к старому шраму: удивляешься полоске омертвевшей кожи, но не более того. Арин знал: некоторые воспоминания будут больно ранить всегда, сколько бы лет ни прошло. Но воспоминание о Кестрель в их число не входило. Эта рана прекрасно зажила.

2

Кестрель знала, что во всем виновата сама. Сквозь зарешеченное оконце повозки она видела, как меняется окружающий пейзаж по мере продвижения на север. Гористая местность сменилась равниной, поросшей клочками бледно-красной травы. По болотам вышагивали длинноногие белые птицы. Один раз Кестрель увидела лисицу, которая несла в зубах пойманного птенца. Желудок тоскливо сжался. Кестрель с удовольствием съела бы и эту птичку, и лису. Иногда ей хотелось проглотить саму себя: и запачканное синее платье, и сковавшие запястья кандалы, и заплаканное лицо. Чтобы ничего не осталось ни от нее, ни от ее глупых ошибок.

Кестрель неловко подняла закованные руки и потерла сухие глаза. Видимо, от жажды закончились даже слезы. Горло болело. Она уже не помнила, когда стражники в последний раз поили ее.

Повозка теперь ехала через тундру. Стояла поздняя весна… Или нет, должно быть, уже наступило лето. И тундра, которая большую часть года оставалась под покровом снега, наконец ожила. В воздухе носились тучи комаров, Кестрель была с ног до головы покрыта волдырями от укусов. Но лучше не думать о насекомых и просто рассматривать очертания пологих холмов на горизонте — конусов древних, давно потухших вулканов. Повозка направлялась именно к ним.

Яркая зелено-голубая гладь озер радовала глаз, но мысли навевала тяжелые: Кестрель знала, что цвет воде придают соединения серы, а значит, уже совсем близко шахты. Еще труднее было осознать, что сюда ее отправил родной отец. Страшно вспоминать, что он отказался от дочери, обвинив ее в государственной измене. Но Кестрель действительно виновна. Она действительно совершила все то, в чем ее подозревали, и теперь у нее больше не было отца. Горло сжалось. Кестрель с трудом сглотнула горький ком. Сейчас у нее много дел. Например… Смотреть на небо. Воображать себя птицей. Дышать. Не вспоминать.

Но надолго забыться не получалось. Снова и снова в памяти всплывала последняя ночь во дворце. Письмо Арину, в котором Кестрель во всем призналась. «Ваш шпион, Мотылек, — это я, — написала она. — Я так давно хотела рассказать тебе об этом». Кестрель выдала все, что знала о тайных планах императора. Не важно, что тем самым она предала родину. Кестрель забыла о предстоящей свадьбе с наследником империи, о том, что ее отец — близкий друг императора. Она забыла о том, что родилась валорианкой, и просто написала то, что чувствует. «Я люблю тебя. Я скучаю. Ради тебя я готова на все». Но Арин не прочитал этих слов. Зато их прочитал отец Кестрель. И ее мир рухнул.

…Жила-была девушка, самоуверенная и гордая. Не всякий назвал бы ее красавицей, но все признавали в ней особую грацию, не столько чарующую, сколько устрашающую. Никто не решился бы перейти ей дорогу. «Она заперла свое сердце в фарфоровой шкатулке», — шептались люди. И были правы.

Девушка редко открывала тот ларчик — ее пугал вид собственного сердца. Как странно стучался о фарфоровые стенки этот плотный темно-красный комок! Но порой она прижимала ладонь к крышке шкатулки, и его ровное биение казалось сладкой музыкой.

Однажды ночью эту музыку услышал бездомный оборванец. Парнишка оказался к тому же вором. Он легко вскарабкался по стене дворца, где жила девушка, зацепился сильными пальцами за приоткрытую створку окна, распахнул его и забрался внутрь.

Леди спала, но вора и не интересовала леди. Парнишка заметил шкатулку и взял, даже не зная, что в ней лежит. Просто решил: он хочет эту вещь. Воришка вечно чего-то мучительно желал, но он давно уже усвоил: то, в чем разобрался, приносит больше боли — и старался лишний раз не задумываться о своих желаниях. Все, кто знал девушку, сказали бы, что украсть ее вещь — не лучшая идея. Она никого не прощала, и ее враги всегда получали по заслугам. Но воришка не стал бы их слушать. Он схватил свою добычу и сбежал — такова была его природа.

Однако хозяйка шкатулки обладала особым, почти волшебным умением. Отец («Бог!» — шептались люди, но его дочь знала: он, как и все, смертен) очень хорошо обучил дочь. И когда в открытое окно ворвался ветер, она проснулась и почувствовала запах вора — на оконной раме, на туалетном столике, даже на балдахине кровати. Девушка пустилась в погоню.

Преступник поломал лисий плющ на стене, выбираясь из дворцового сада. Несколько раз незваный гость едва не сорвался — местами лоза сильно пострадала. Девушка вышла за ограду и без труда отыскала следы, которые привели ее к логову вора.

Можно вообразить, что почувствовал парнишка, когда дверь распахнулась и хозяйка шкатулки ступила на земляной пол хижины, освещая ее пламенем своего гнева. В это мгновение парнишка понял, какую драгоценную вещь сжимает в руке. Сердце за прохладными белыми стенками шкатулки, казалось, билось в руке. Вор подумал, как легко разбить этот полупрозрачный фарфор, такой нежный, аж злость берет! Миг — и шкатулка превратится в горсть окровавленных осколков. Однако он упрямо держал свою добычу в руках.

Девушка взглянула на нищего оборванца. Отметила его стального цвета глаза, густые ресницы, черные брови, темные волосы, сурово сжатые губы. По правде сказать, будь девушка честна с собой, она бы призналась, что этой ночью ненадолго, всего на три удара сердца (в тишине комнаты их легко было сосчитать), она проснулась и увидела, как вор коснулся шкатулки. Но вместо того чтобы остановить его, закрыла глаза и погрузилась в сладкий сон.

Однако для честности нужна немалая смелость. Поймав вора в его логове, девушка поняла, что сейчас уверена только в одном. Мысль об этом даже заставила ее на шаг отступить. Девушка гордо вздернула подбородок, и в тишине хижины было отчетливо слышно, как сбилось с ритма ее сердце: воришка может оставить украденное себе…

Кестрель распахнула глаза: щека на дощатом полу, поскрипывает повозка. Кестрель спрятала лицо в ладонях, радуясь, что проснулась вовремя. Не хотелось бы увидеть конец этой истории, где отец девушки, узнав, что она отдала свое сердце воришке-оборванцу, выгоняет ее из дома.

Повозка остановилась. В замок вставили ключ и с лязгом провернули. Скрипнули дверные петли, кто-то протянул руки внутрь. Двое стражников выволокли Кестрель наружу, крепко держа ее и поглядывая с опаской, будто она могла напасть. По правде сказать, их страх был вполне обоснованным. Как-то раз одного из своих тюремщиков Кестрель ударила кандалами по голове, и тот потерял сознание. Конечно, сбежать ей не дали. Но когда в последний раз открыли дверь повозки, она плеснула в лицо стражнику из ведра с нечистотами, вырвалась наружу и побежала. Солнечный свет ослепил ее, к тому же Кестрель слишком ослабла. Больное колено подогнулось, и она упала в грязь. С тех пор дверь повозки перестали открывать, поэтому ни еды, ни воды ей больше не давали.

Ее вывели наружу. Это могло означать только одно: путешествие закончено. На сей раз она не сопротивлялась, пребывая в оцепенении после сна. Пришло время увидеть, на что генерал Траян обрек родную дочь.

Трудовой лагерь был обнесен черным железным забором высотой в три человеческих роста. Над каменными бараками нависали силуэты мертвых вулканов. К западу и востоку тянулась бескрайняя тундра: рваное покрывало из желтого мха и красноватой травы. Воздух был разреженный и холодный, с запахом гнили. Подступали сумерки, окрашивая все в зеленоватый цвет.

Открылись небольшие ворота, и в лагерь поползла вереница узников. Кестрель видела их со спины, но вот какая-то женщина обернулась. В тусклом свете ее пустое лицо выглядело особенно жутко. Сперва Кестрель покорно шла за тюремщиками, но, наткнувшись на этот бессмысленный, остановившийся взгляд, начала упираться. Стражники лишь крепче стиснули ее руки.

— Пошевеливайся, — бросил один из них, но Кестрель словно не услышала. Она знала, куда ее везут, понимала, что станет узницей. Но только сейчас она осознала, что рано или поздно превратится в человека с пустым, стеклянным взглядом.

— Хватит упрямиться!

Колени подогнулись, и она безвольно осела на землю. Стражники, выругавшись, наклонились и попытались поднять ее, но Кестрель резко выпрямилась, ударив головой в лицо одного и оттолкнув второго.

Из всех попыток побега эта — самая бессмысленная. Глупо пытаться вырваться прямо у стен лагеря, охраняемого внушительным валорианским гарнизоном. Но даже когда подоспевшие на подмогу солдаты скрутили ее, Кестрель не раскаялась в своем поступке. Она просто не могла иначе.

Ее даже не избили. Очень по-валориански, ведь Кестрель привезли сюда трудиться на благо империи, а от покалеченных узников мало пользы. Кестрель загнали в ворота, протащили по грязному двору и толкнули к надзирательнице, которая посмотрела на нее с почти дружелюбной усмешкой.

— Ну, принцесса, — сказала она, — ты-то как сюда попала?

Волосы Кестрель давно засалились и растрепались. Внимательный глаз рассмотрел бы остатки изысканной прически, которая украшала голову невесты принца в день, когда раскрылось ее предательство. Кестрель вспомнила, как в легком синем платье сидела за фортепиано в последний свой вечер во дворце… Когда это было? Кажется, неделю назад. Неужели так много времени прошло с тех пор, как она пошла на глупый, неоправданный риск и написала это несчастное письмо? Целая неделя! Или всего неделя? Какое стремительное падение!

Кестрель словно окунули в ледяной колодец. Оцепенев от ужаса, она не пошевелилась, когда надзирательница достала из ножен кинжал.

— Не дергайся, — предупредила та. Ловким движением женщина располосовала юбку между ног Кестрель. Потом достала моток тонкой веревки, отрезала несколько коротких кусочков и обвязала остатки юбки вокруг ног — получилось подобие штанов. — Это чтобы ты не спотыкалась.

Кестрель коснулась узла на бедре. Дыхание выровнялось, ей стало немного легче.

— Есть хочешь, принцесса?

— Да.

Она набросилась на еду и проглотила все так быстро, что не различила вкуса. Потом большими глотками выпила воду.

— Тише, тише, — предостерегла надзирательница, — а то стошнит.

Кестрель не слушала. Звеня кандалами, она подняла флягу повыше, стараясь поймать последние капли.

— Пожалуй, они тебе не нужны, — решила надзирательница и освободила Кестрель руки.

Тяжесть на запястьях, ставшая уже привычной, исчезла, оставив лишь припухшие рубцы. Руки казались такими легкими, будто вот-вот улетят. Они и выглядели чужими: грязные, с поломанными ногтями, ссадинами на костяшках. Неужели когда-то эти пальцы порхали по клавишам? Кожу начало покалывать. Желудок сжался. Пожалуй, и впрямь не следовало так быстро есть. Кестрель обняла себя.

— Ничего, все пройдет, — утешила надзирательница. — Говорят, по дороге ты натворила дел, но я уверена, скоро угомонишься. У нас все справедливо. Делай, что говорят, и никто тебя не обидит.

— Почему… — Кестрель едва ворочала языком, — почему вы назвали меня принцессой? Вы знаете, кто я?

Женщина усмехнулась:

— Милочка, мне все равно, кто ты. Скоро и тебе это станет безразлично.

Волоски на коже приподнялись. Кестрель вдруг живо представила, как по ее венам ползут крохотные жучки. Она даже посмотрела на руки, чтобы убедиться в этом. И вдруг страх ушел. Она… Но что это? Мысли путались и сливались, как разноцветные платки, которые фокусник один за другим вытаскивает изо рта…

— Что вы добавили в еду? — с трудом выговорила Кестрель. — И в воду.

— Лекарство. Оно поможет.

— Вы дали мне наркотик. — Сердце Кестрель билось как сумасшедшее, в груди все дрожало. Лагерный двор вдруг показался ей совсем маленьким. Кестрель уставилась на надзирательницу, попыталась сосредоточиться на чертах ее лица — большой рот, волосы с серебристыми нитями, слегка опущенные уголки глаз, две вертикальные морщинки между бровей, полуулыбка. Но лицо расплывалось, то растягиваясь, то сжимаясь, и в какой-то момент Кестрель подумала: если она протянет руку, то ее пальцы просто пройдут сквозь женщину. Та улыбнулась шире.

— Ну вот, — сказала она. — Так-то лучше.

Кестрель не помнила, как оказалась в камере. Она взволнованно мерила шагами комнатку, сжимая и разжимая кулаки, круг за кругом без остановки. Кровь стучала в ушах все громче и быстрее.

Наконец действие наркотика закончилось. Кестрель совершенно обессилела. Она помнила, что очень долго металась по камере, но теперь не понимала, как умудрилась так устать: в императорском дворце шкафы и то просторнее ее камеры. Ноги болели. Тонкие подошвы изящных туфелек совсем стерлись. Сердце налилось свинцом. Кестрель начала мерзнуть. Она опустилась на земляной пол и уставилась на стены, все в яркой плесени, будто облепленные крохотными зелеными морскими звездами. Кестрель провела пальцами по веревкам, половинкам юбки. Этот жест странным образом привел ее в чувство.

Она понимала: попытки спастись по дороге сюда были обречены на провал. И все же дочь генерала надеялась. Самый первый жест, такой же отчаянный, как и последующие, тем не менее мог принести плоды. В первое утро долгого пути на север стражники остановили повозку, чтобы напоить лошадей. Кестрель услышала, как кто-то говорит по-гэррански, шепотом подозвала незнакомца и протянула ему через окошко мертвого мотылька. Она до сих пор отчетливо помнила, как сжимала крохотные крылышки кончиками пальцев. В глубине души ей не хотелось выпускать моль из рук, будто это был ключ к прошлому, возможность все вернуть назад и исправить. В музыкальной комнате Кестрель сказала бы Арину другие слова. Меньше суток прошло с тех пор, как она сидела за фортепиано в синем платье и плела паутину лжи.

Кестрель разжала пальцы и уронила мотылька незнакомцу в руку. «Отдайте это вашему губернатору, — произнесла она. — Скажите Арину…» Договорить ей не дали. Стражники заметили, что Кестрель просунула руку через решетку. Они обыскали гэррани, но отпустили, поскольку ничего не нашли. Что, если мотылек утонул в грязи, и стража его не заметила. Окно было высоко. Кестрель не могла разглядеть.

Но если гэррани добрался до Арина и передал ему послание, разве тот не поймет, что она сделала и почему отправилась в изгнание? Кестрель перебрала в уме фрагменты своей истории. Мотылек — знак безымянного шпиона Арина. Повозка, которая направляется на север. Даже если незнакомец, встреченный на дороге, не узнал Кестрель, он сможет описать ее губернатору, верно? По крайней мере, скажет, что валорианка дала ему мертвого мотылька. Арин умен, он догадается. Он всегда был догадливым. И слепым.

«Ради тебя я готова на все», — написала Кестрель в письме, которое попало в руки ее отцу. Она верила в эти слова, когда торопливо царапала их на листке бумаги, но на самом деле солгала. Кестрель не сделала того, о чем просил Арин. Она отказала ему в честности, даже когда он умолял сказать правду. Притворилась жестокой и бессердечной пустышкой. И Арин поверил. Думая об этом, Кестрель начинала его ненавидеть. Поэтому она поспешила отбросить слабую надежду на то, что Арин узнает о ее беде и придет на помощь. Дурацкий план. Вернее, это и планом-то назвать нельзя. Следовало придумать что-нибудь получше.

Наркотики добавляли во всю еду и воду. В первое утро в лагере Кестрель покормили во дворе вместе с другими узниками, которые вышли из своих камер. Они были словно глухи и немы, их лица застыли. Колонна потянулась за ворота лагеря, и в этот момент Кестрель почувствовала, как наркотик проник в кровь. Сердце бешено застучало.

Она не помнила, как оказалась у входа в шахту, но это ее почему-то совсем не испугало. Смутно осознав, что ей все равно, она испытала чувство сродни удовольствию. Ей хотелось двигаться. Взявшись за работу, Кестрель испытала облегчение. Кто-то — надзиратель? — дал ей две корзины. Кестрель охотно принялась наполнять их крошащимися кусками желтой серы, которые кучами лежали на земле. Туннели вели в глубь вулкана, и узники, что шли туда, были вооружены кирками. Кестрель оставили работать на поверхности. Одна мысль — камешек, выхваченный со дна мутной реки наркотического дурмана, — мелькнула у нее в голове: пока она новенькая, кирку ей не доверят.

У надзирателей на поясе висели хлысты. Наверняка это были не самые умные и искусные воины Валории, раз их послали служить в такую глушь. Они лениво приглядывали за узниками, которые послушно выполняли любые указания. Надзиратели же переговаривались, жалуясь друг другу на зловоние.

В шахте действительно стоял запах тухлых яиц. Кестрель тоже его чувствовала. Но это ее совсем не раздражало, как и пот, пропитавший платье. По телу то и дело пробегала дрожь — то ли от холода, то ли от нервного возбуждения, вызванного наркотиком. Кестрель раз за разом доверху нагружала корзины, прикрепленные к коромыслу. Работа казалась ей приятной: так хорошо было наполнять, поднимать и тащить тяжелую ношу, а потом возвращаться и проделывать все заново. Кестрель не замечала усталости, а когда вдруг подкосились ноги, ей дали воды, и силы вернулись.

К вечеру Кестрель почувствовала себя опустошенной. К ней вернулась способность мыслить. Когда узников привели обратно к железным воротам и впустили во двор, Кестрель отказалась есть.

— Эта другая еда, — сказала та самая надзирательница, что встретила ее вчера. Судя по всему, она командовала всеми женщинами-заключенными. — Прошлым вечером я просто дала понять, как приятно будет поработать, но теперь по вечерам тебе будут давать другое лекарство.

— Я не хочу.

— Принцесса, всем плевать, хочешь ты или нет.

— Я и так могу работать.

— Нет, — мягко произнесла надзирательница, — не можешь.

Кестрель попятилась от стола, где стояли миски с похлебкой.

— Ешь, иначе я накормлю тебя силой.

Надзирательница не соврала. На этот раз наркотик в еде действительно был другой — с металлическим привкусом, как у серебра. По дороге в камеру Кестрель почувствовала, как тяжелеет тело и темнеет в глазах.

— Почему империя не травит наркотиками всех своих рабов? — пробормотала Кестрель, когда ее уже запирали.

Надзирательница рассмеялась, но ее голос прозвучал глухо, будто из-под воды:

— Не всякую работу может выполнить безмозглое тело.

Кестрель окутал туман.

— Люблю новеньких. Таких, как ты, у нас давно не было. С новичками всегда интересно, пока они еще держатся.

Кажется, в замке повернулся ключ. Кестрель провалилась в сон.

Она решила есть и пить как можно меньше. Поначалу Кестрель помнила слова надзирательницы. Но и потом, когда забыла, продолжала избавляться от части еды — она осознавала, что наркотик меняет ее, и чувствовала, что ей это не нравится. Обычно она незаметно наклоняла миску, пока никто не смотрел, и выливала часть похлебки на землю. Хлеб Кестрель крошила, так что он просто сыпался сквозь пальцы. Но голод и жажда постоянно напоминали о себе. Иногда Кестрель забывалась и наедалась от души.

«Ради тебя я готова на все». Эти слова эхом отзывались у Кестрель в голове. Порой она не могла вспомнить, кто их произнес. Может быть, она сказала их отцу? Но отчего тогда к горлу подкатывает тошнота? И это непонятное чувство — она узнала бы в нем стыд, если бы мыслила яснее. Нет, отцу она такого не говорила. Кестрель предала его. Или это он ее предал? Неясность мучила, сбивала с толку. Кестрель помнила о предательстве, и боль жгла ей грудь.

По утрам и вечерам, до того как давали наркотик, к Кестрель возвращалась ясность сознания. В такие минуты она отчетливо чувствовала запах серы, которая осела на ресницах, забилась желтой каемкой под ногти, покрыла кожу, точно пыльца. «Ради тебя я готова на все». Эти слова были написаны чернилами на бумаге. Она знала, кто их написал и почему. Совсем недавно Кестрель убеждала себя, что все это ложь. Но теперь она знала, что все преграды между ней и Арином не имеют значения. Ведь Кестрель здесь, а он — на свободе. Она действительно сделала все, что могла. А он даже не знал об этом.

Кестрель по-прежнему не давали орудий. Она начала опасаться, что надзиратели и вовсе не собираются этого делать. Небольшая кирка стала бы хорошим оружием, можно было бы попробовать сбежать. В часы ясности, в те дни, когда она почти не ела и не пила, Кестрель отчаянно хотела раздобыть для себя кирку. И в то же время она боялась, что к моменту, когда ей доверят инструмент и разрешат работать в туннеле, будет уже поздно. К тому времени она станет похожа на других узников: безмолвная отупевшая кукла с пустым взглядом. Кестрель подозревала, что, спустившись в шахту, она окончательно погрузится во тьму беспамятства.

Однажды Кестрель удалось избежать ужина и отправиться в камеру без вечерней дозы наркотика. Очень скоро пришлось об этом пожалеть. Она дрожала от голода и усталости, но никак не могла заставить себя заснуть и шагала по камере, чувствуя холод земляного пола сквозь дырявые подошвы. Промозглая сырость пробирала до костей. Она уже мечтала о бархатном тепле, которое дарил наркотик, укутывая, точно одеялом, и мгновенно усыпляя. Кестрель успела полюбить это чувство.

Она осознавала, что начала забывать прошлое, и боялась этого. Кестрель казалось, будто она спускается по лестнице в темноте, держась за перила, — и вдруг все исчезает и больше не на что опереться. Сколько ни старалась, не могла вспомнить, как звали ее коня, который остался в Гэрране. Она еще помнила Энай, свою дорогую няню-гэррани, но забыла, отчего та умерла. В самые первые дни в лагере Кестрель пыталась найти среди узников знакомые лица (еще осенью сюда изгнали одного сенатора по ложному обвинению в продаже пороха врагам на востоке), но безуспешно. Возможно, у нее здесь и впрямь не было знакомых, а может, Кестрель просто успела забыть их лица.

Она надрывно, до боли в легких, закашлялась. В эту ночь Кестрель не стала думать об Арине и об отце. Вместо этого она постаралась вспомнить Верекса. Впервые встретившись со своим женихом, Кестрель сочла его слабым, мелочным и капризным. И ошиблась. Верекс не любил ее, а она — его. Но они подружились. Кестрель помнила, как принц подарил ей щенка с мягкой черной шерсткой. До него никто не делал ей таких сюрпризов. Принц заставлял ее смеяться, и это тоже был щедрый дар.

Наверное, сейчас Верекс где-то на южных островах — якобы в свадебном путешествии с Кестрель. «Ты, наверное, думаешь, что я не смогу незаметно упрятать тебя на каторгу. Ведь при дворе начнут задавать вопросы, — сказал император. Капитан стражи крепко держал Кестрель, онемевшую от ужаса, а отец молча, не двигаясь смотрел на нее. — Да, верно. И вот что я им скажу: принц и его невеста так сильно любили друг друга, что не смогли дождаться свадьбы, поженились втайне и сбежали на южные острова». Верекс сделает все, что ему велят. Он слишком хорошо знает, что бывает с теми, кто смеет перечить.

Император прошептал Кестрель: «Через месяц-другой придут вести о твоей болезни. Редкое заболевание, которое не сможет вылечить даже мой лекарь. Вся империя будет считать, что ты умерла. Мы объявим траур». Лицо отца не дрогнуло. При этом воспоминании внутри у Кестрель что-то надломилось.

Сквозь решетку камеры она видела только темный коридор. Жаль, нельзя посмотреть на небо. Кестрель обхватила себя руками. Будь она умнее, вышла бы за Верекса. Или вообще отказалась бы от замужества и пошла в армию, как хотел отец. Кестрель запрокинула голову, прижалась затылком к стене, покрытой плесенью. По телу волнами прокатывалась дрожь — не только от холода и голода. Кестрель понимала, что это начинается ломка. Ей было плохо без привычного вечернего наркотика. Впрочем, дело было не только в нем. Она дрожала от горя и ужаса. Так чувствует себя игрок, который вытянул самые лучшие карты, поставил на кон свою жизнь — и проиграл.

Следующим вечером Кестрель выпила и съела все, что ей дали.

— Вот и умница, — улыбнулась надзирательница. — Не думай, что я ничего не замечала. Я видела, как ты выливаешь похлебку и притворяешься, будто пьешь из чашки. Но, согласись, так, — она указала на опустевшую миску, — намного лучше?

— Да, — кивнула Кестрель, отчаянно желая в это поверить.

Бледный свет утреннего солнца проникал в камеру из коридора. Проснувшись, Кестрель обнаружила, что нацарапала какие-то знаки на земляном полу, и резко вскочила.

Одна черта, четыре крылышка. Мотылек.

Кестрель не помнила, когда нарисовала это. Плохо. Еще хуже будет, когда она, проснувшись, не сможет понять, что означает этот рисунок. Кестрель поспешно стерла линии пальцами. Ее рука дрожала, размазывая комочки грязи.

«Это я, — сказала себе Кестрель. — Я — Мотылек». Она предала родину, так как верила, что поступает правильно. Но, не будь Арина, разве все сложилось бы так же? Он ничего не знал, ни о чем не просил. Кестрель сама сделала выбор, и как бы ни хотелось ей обвинить Арина в произошедшем, это было несправедливо.

Кестрель понимала, что наркотики влияют на настроение. По утрам, работая возле шахты, под действием наркотика без устали таская куски серы и чувствуя себя всемогущим гигантом, Кестрель забывала о своем горе. Однако ночью, перед сном, Кестрель открывалась истина: только эти темные, мрачные чувства, которые поселились в сердце и точили его, — только они по-настоящему принадлежали ей. И тогда она осознавала всю горечь своего одиночества.

Однажды что-то переменилось. В воздухе, по-прежнему туманном и холодном, повисло напряжение. Наполняя очередную корзину, Кестрель прислушалась к разговору надзирателей. Кого-то ждали с проверкой. Сердце Кестрель забилось чаще. Она поняла, что до сих пор надеется на Арина, на то, что он получил мотылька, что придет на помощь. Надежда полыхнула в груди яркой вспышкой, и Кестрель показалось, что по венам заструился солнечный свет.

Но, конечно, это не мог быть Арин. Если бы Кестрель была в состоянии мыслить ясно, она бы сразу все поняла, едва услышав о проверке. Арин, который притворился императорским чиновником и приехал осмотреть трудовой лагерь? Какая нелепая идея. Арин — темноволосый, сероглазый — при всем желании не смог бы сойти за валорианца, да и шрам сразу выдал бы его любому, кто хоть что-то о нем слышал. Даже если бы Арин получил и понял послание и пришел за Кестрель (она уже начала презирать себя за то, что верила в это жалкое «если»), валорианский гарнизон лагеря в лучшем случае немедля арестовал бы его.

Это была вполне обычная проверка. Кестрель увидела пожилого мужчину в камзоле с сенаторской лентой на плече. Он беседовал с надзирателями. Кестрель пробралась через толпу узников, которые бесцельно бродили по двору после долгого рабочего дня, — утренний наркотик уже почти не действовал. Она попыталась подойти к сенатору — вдруг удастся передать весточку отцу? Если генерал узнает, как страдает его дочь, по капле теряя разум, он, возможно, передумает и решит вмешаться. Взгляд сенатора обратился на Кестрель, которая подошла совсем близко.

— Надзиратель! — бросил он. — Следите за заключенными.

Все та же женщина с проседью в волосах положила руку на плечо Кестрель и крепко сжала пальцы.

— Пора ужинать.

Кестрель подумала про наркотик в супе, и ей захотелось есть. Она послушано пошла к столу.

Отец и так прекрасно знает, что происходит в лагере. Ведь генерал Траян — первый человек в стране после императора и его сына. Ему известно все о сильных и слабых сторонах Валории. Трудовые лагеря обеспечивали империю серой, нужной для изготовления пороха. Даже если отец не имел представления о том, как работает лагерь, какая ему разница? Ведь он лично передал императору письмо Кестрель. И когда она рыдала, прижавшись к его груди, сердце генерала не дрогнуло. Оно билось ровно, как исправные часы.

Кто-то толкнул ее. Кестрель открыла глаза, но не увидела ничего, кроме черного потолка низко над головой. Тычок под ребра повторился. Это палка? Кестрель с трудом выкарабкалась из липкого сна. Усилием воли она медленно — кости ныли, под лохмотьями скрывались синяки — заставила себя сесть.

— Наконец-то, — донесся голос из коридора. — У нас мало времени.

Кестрель приблизилась к решетке. В коридоре не горели факелы, но в это время года на севере полной темноты не бывало даже в ночные часы. Она разглядела прибывшего с проверкой сенатора. Тот вытащил трость, просунутую между прутьев решетки.

— Вас прислал мой отец! — Радость охватила Кестрель, иголочками заколола кожу. По лицу потекли слезы, она чувствовала их соленый вкус на губах.

Сенатор улыбнулся, но лицо его выражало беспокойство.

— Нет, я от принца Верекса. — Он что-то протянул Кестрель.

Кестрель продолжала плакать, но теперь уже по другой причине.

— Тише. Никто не должен узнать, что я помог вам. Вы знаете, что будет, если я попадусь. — В руке сенатора был ключ. — Это от ворот.

— Выпустите меня, заберите с собой, пожалуйста!

— Не могу, — испуганно прошептал он. — Ключа от камеры у меня нет. И вы должны подождать несколько дней, чтобы побег не связали с моим приездом. Понимаете? Иначе мне конец.

Кестрель кивнула. Она готова была со всем согласиться, лишь бы ее не бросали одну. Но сенатор уже отступил от решетки.

— Обещаете?

Ей хотелось кричать, умолять чиновника не уходить, схватить его через решетку и не отпускать, требуя, чтобы он помог ей выбраться сейчас же. Но ее голос произнес:

— Обещаю.

Сенатор ушел. Кестрель долго сидела с ключом в руках и думала о Верексе. Потом, напоследок стиснув ключ пальцами, она выкопала ямку и спрятала его. Кестрель легла головой поверх своего тайничка, свернувшись в клубочек и подложив руки под щеку. Ноги по-прежнему были обвязаны веревками, превратившими рваную юбку в штаны. Разум Кестрель все еще был затуманен, но она заставила его работать. Нельзя спать, нужно придумать план побега — на этот раз непогрешимый. Перебирая в уме свои возможности, Кестрель в то же время мысленно потянулась к Верексу, обняла его и поблагодарила. Представила, как с глубоким вздохом кладет голову ему на плечо. Говорит, что стала сильнее. Теперь-то она справится, потому что знает: о ней не забыли.

Сенатор уехал. Несколько дней Кестрель почти не ела и не пила. И конечно, попалась: женщина с проседью в волосах посмотрела на нее как раз в ту секунду, когда Кестрель вылила воду в грязь. Но надзирательница лишь покачала головой, как мать при виде непослушного ребенка, и ничего не сказала.

Кестрель боялась слишком ослабнуть. Выжить в тундре было делом сложным, тем более в ее нынешнем состоянии. Ей нужна была ясная голова. Повезло еще, что сейчас лето. В тундре полно чистой воды и живности. Кестрель сможет обворовывать птичьи гнезда, есть мох и ягоды. От волков она как-нибудь спрячется. Главное — выбраться отсюда.

Организм протестовал, требовал наркотика. Кестрель постоянно дрожала, особенно плохо становилось по ночам. Утром отказаться от завтрака не так уж трудно, но вот к вечеру она готова была проглотить все. От одной мысли о еде перехватывало горло.

Кестрель подождала сколько могла ради безопасности сенатора. Наконец одной теплой ночью она сняла пару отрезов веревки со своих самодельных штанин и поправила остальные, чтобы не было заметно разницы. Две веревочки Кестрель соединила в одну, связав их самым крепким узлом. Этому ее научил отец. Потянула концы в разные стороны. Веревка оказалась прочной и довольно длинной, в четыре ладони. Кестрель свернула ее и спрятала под платье. Пора.

Следующим вечером, когда узников привели с работ в лагерь, Кестрель приступила к исполнению плана. Во время ужина, в туманных зеленых сумерках, она, как всегда, притворилась, будто ест. Утренний наркотик еще бродил в крови, заставляя сердце биться чаще. Но постепенно пульс замедлился, выровнялся. Как ни странно, Кестрель совсем не волновалась. Сомнений не было. Она знала, что все получится.

Надзирательница с проседью в волосах повела заключенных в барак. Вот и коридор, где находилась камера Кестрель. Она незаметно вытащила веревку из-под платья и сжала в кулаке. Надзирательница запирала узниц по одной. Наконец она остановилась возле камеры Кестрель, повернувшись к ней спиной, чтобы открыть дверь.

Кестрель стремительно приблизилась, накинула веревку на шею женщине и крепко затянула. Надзирательница неистово забилась. Кестрель представила, что поймала огромную рыбину. Не обращая внимания на хрипы и тычки, она продолжала держать, затянув веревку как можно туже. Надзирательница осела на пол. Кестрель вбежала в камеру и принялась судорожно выкапывать спрятанный ключ. Затем она снова выскочила в коридор и взглянула на надзирательницу, которая без чувств лежала на полу, выронив ключ от камеры, — и только тогда вспомнила о других узницах, стоявших рядом. Те не сдвинулись с места, их глаза были по-прежнему пусты, но позы и подрагивающие пальцы выдавали растерянность. Женщины осознавали, что события этого вечера не совпадают с привычным распорядком, но только и всего. Они не понимали, как следует поступить.

— Идите со мной! — позвала Кестрель, хотя эта идея граничила с самоубийством. Они не смогут незаметно добраться до ворот. Невозможно вывести из лагеря всех узников. Они не выживут в тундре и не скроются от погони. И все же… — Идите со мной, — повторила она, делая шаг к выходу и маня заключенных за собой.

Женщины не пошевелились. Кестрель схватила одну из узниц за руку, однако та вырвалась. Тогда Кестрель подняла с пола ключ от камеры и вложила в руку другой заключенной. Та не потрудилась даже сжать пальцы, и ключ выпал. Кестрель сперва испытала разочарование напополам с облегчением, но потом ей стало стыдно. Стоило попросить у всех прощения, но жить хотелось гораздо сильнее. Внезапно, точно копьем, Кестрель пронзило осознание: если она не уйдет сейчас же, то погибнет здесь. Кестрель стиснула в руке ключ.

— Я оставлю ворота открытыми, — пообещала она.

Ответа не последовало.

Кестрель развернулась и побежала. Было слишком светло. Кестрель проклинала зеленое небо тундры: ее тень, крадущаяся вдоль стены барака, слишком заметна. Но никто ее не увидел. Окна казармы, где жила охрана, ярко светились, изнутри доносился смех. У ворот был всего один стражник, молодой парень. Он стоял, лениво прислонившись к решетке. Притаившись в тени барака, Кестрель поудобнее перехватила тяжелый ключ. Вдруг стражник переменил позу, вздохнул и прикрыл глаза. Кестрель быстро преодолела расстояние до ворот. Подошвы туфель совсем истерлись, поэтому она бесшумно пробежала по мягкой земле, занесла руку с зажатым ключом и ударила стражника по голове. Юноша упал на землю с окровавленным виском. Затаив дыхание, Кестрель поднесла ключ к замку. Только сейчас ей пришло в голову, что ключ может не подойти, что ее, или Верекса, или сенатора обманули. На секунду Кестрель охватил ужас. Но нет, ключ легко вошел в скважину и беззвучно повернулся, как нож, разрезающий масло. От восторга у нее закружилась голова, захотелось смеяться. Сердце бешено застучало. Легкие наполнились воздухом. Кестрель приоткрыла ворота и выскользнула наружу. Сначала она кралась, потом прибавила шагу и наконец побежала быстро, как олень. Свобода.

Кестрель наступила в лужу. Земля была вязкой, растительность — редкой и низкой. Ее слишком легко заметить — спрятаться негде. Она загнанно дышала, сердце сжималось, ноги горели и с каждым шагом тяжелели. Стук копыт. Погоня. Крики.

Кестрель всхлипнула. Всадники мчались галопом где-то за спиной, прочесывали местность широким гребнем. Ее заметили, как кролика или лису. «Беги».

Кестрель рванулась вперед, не разбирая дороги, боясь оглянуться. Из горла вырывались хрипы. Она споткнулась, едва не упала, но продолжила бежать. Лошади остановились, значит, ее преследователи уже спешиваются, они совсем близко. Кестрель не хотела думать об этом. Не может все так закончиться.

Ее догнали и повалили на землю лицом в грязь.

Кестрель доставили обратно в лагерь. Идти она отказывалась, поэтому ее сначала волокли по земле, а потом несли на руках. Как и в первый день, ее вновь привели к женщине с проседью в волосах. Шею надзирательницы украшал тонкий лиловый след. Надо было убить ее. И запереть остальных узниц в камеры. Исчезновение Кестрель слишком быстро обнаружили, ей не хватило форы. Она снова допустила ошибку.

— Я же говорила, веди себя хорошо, и никто тебя не обидит, — вздохнула надзирательница и сняла с пояса хлыст.

— Нет! — Кестрель вся сжалась. — Пожалуйста, не надо, я больше не буду.

— Конечно, не будешь. — Надзирательница встряхнула хлыст, и он, щелкнув, развернулся во всю длину.

— Какой в этом смысл? — Голос Кестрель дрожал и срывался на фальцет. — Я ведь не смогу работать.

— Какое-то время. Зато потом, думается мне, ты станешь трудиться даже лучше.

— Нет! Пожалуйста! Зачем меня наказывать, если я этого не запомню? Я стану такой же, как остальные, и забуду, все забуду!

— На какое-то время твоей памяти хватит.

Кестрель попыталась вырваться, но чьи-то руки уже расстегнули платье, толкнули ее к воротам и привязали к решетке. Ветер холодил голую спину.

«Меня сто раз секли, — вспомнила она слова Арина. — Думаете, я боюсь наказания?»

Кестрель в ужасе заметалась, но веревки держали ее крепко.

— Принцесса, — произнесла надзирательница у нее за спиной.

Каждая мышца в теле Кестрель напряглась. Она вжала голову в плечи, едва дыша.

— У каждого узника внутри горит огонек, — сказала тюремщица. — Твой оказался особенно ярким. Всем будет лучше, если он погаснет.

Кестрель прижалась лбом к решетке, уставившись на унылый вид за воротами. Задышала часто и прерывисто. Раздался резкий свистящий звук, будто в небо взмыла хищная птица. Хлыст опустился, полоснул по коже. По ребрам что-то потекло. Кестрель не хватило мужества. Она услышала крик, в котором сама себя не узнала.

Когда-то Кестрель дорожила воспоминанием о том, как Арин пел ей. Она боялась забыть все это: плавные мелодии, идеально выведенные музыкальные фразы, выверенные паузы. Ей нравилось даже то, как он делал короткий быстрый вдох перед длинным пассажем. Но после того, как тюремщики отвязали Кестрель, избитую до полусмерти, — спина горела, ноги не держали, а кости будто превратились в желе, — после этого ей захотелось все забыть. И Кестрель совсем иначе взглянула на кружку в руках надзирательницы. Она протянула к ней руку, прося воды. Кружку поднесли к губам. У воды был знакомый металлический запах вечернего наркотика. Мысль о том, что Кестрель превратится в подобие остальных узников, отчего-то уже не пугала. Нет-нет, все забыть. В конце концов, какой смысл вспоминать о том, с кем ей не суждено быть вместе? О друзьях, которые умерли или покинули ее? Об отце, который ее не любит?

Кружка наклонилась. Вода полилась в приоткрытые губы, прохладная и такая вкусная. Кестрель забыла о боли, о том, кто она и кем была когда-то, — о том, что совсем недавно боялась все забыть.

3

Арин пополнил свой флот захваченными валорианскими судами. Отряд дакранских моряков, посланный проверить акведук, обнаружил источник яда, который отравлял городской водопровод. Оказалось, в горах над акведуком спрятали огромную бочку. Хитрый механизм, состоящий из системы весов и противовесов, регулярно отмерял дозу густой коричневатой жидкости, которая и попадала в воду.

Бочку вынесли через один из ходов, оставленных гэрранскими рабами, строившими акведук. Арину очень захотелось скинуть ее со скалы и посмотреть, как та разлетится вдребезги. Однако он справился с собой и помог остальным осторожно спустить конструкцию с горы и доставить в город. В случае осады к валорианцам можно будет применить их же оружие.

Несколько дней Арин выжидал, чтобы акведук как следует очистился. Все это время жители города пили дождевую воду, собиравшуюся в бочках или привезенную из пригородов. Даже терпели жажду. Но наконец Арин счел водопроводную воду безопасной и первым попробовал ее.

— Думаешь, из этого что-то получится? — спросила Сарсин. Кузина лежала в постели, по-прежнему бледная. Она все еще была слаба и большей частью спала, но в последние несколько дней ее глаза блестели ярче.

— Уже получилось. — Арин описал конструкцию миниатюрной пушки, которую разработал в кузнице дакранского замка. — Именно поэтому королева согласилась на союз с нами, — добавил он, хотя в глубине души не был уверен, что это единственная причина. — Возможно, как раз это изобретение поможет победить империю. Только мы должны изготовить больше орудий. Сарсин, мне нужна твоя помощь.

Арин отвел прядку, упавшую кузине на лоб. Лицо Сарсин напоминало ему об отце, в честь которого ее назвали. В детстве кузина ненавидела свое старомодное, совсем не женское имя. Арин погладил ее по щеке.

— Один я не справлюсь.

Сарсин крепко сжала его пальцы в своих. Теперь она уже не казалась такой слабой.

— Ты не один, — улыбнулась она.

Подкрепление с востока прибыло по морю примерно через неделю после сражения у Итрии. Арин вздохнул с облегчением, когда новые одномачтовые суда бросили якорь в гавани. В ближайшее время следовало ждать нового нападения. Арин подозревал, что на этот раз валорианцы начнут атаку с западного побережья.

Одна из подошедших к причалу шлюпок устроила небольшой переполох. На ней с самого большого корабля доставили клетку с запертым внутри зверем. Дакраны на веслах напряженно молчали и жались к краю, как можно дальше от груза. Но один человек стоял у самой клетки, прислонившись к решетке. Арин тут же догадался, кто это, и его охватила радость. Он не ожидал, что Рошар приедет.

Восточный принц перевел взгляд на причал и улыбнулся. Когда-то Арину казалось, что лицо Рошара напоминает голый череп, и немудрено, ведь у него не было ушей и носа. Но в черных глазах принца, подведенных зеленой краской, светилось неиссякаемое жизнелюбие, а ровные белые зубы ярко сверкали. Воспоминание о том дне, когда Арин впервые увидел изуродованного Рошара, теперь казалось совсем далеким.

Не обращая внимания на испуганные крики гребцов, дакранский принц спрыгнул с лодки на причал. Шлюпка закачалась, тигренок в клетке зарычал. Скрестив руки на груди, Арин пошел навстречу Рошару.

— Без тигра ты обойтись не мог?

— Я морил его голодом всю дорогу, готовил к встрече с тобой, — ответил Рошар. — Иди же, приласкай его. Он так долго к тебе добирался. В награду ты должен позволить ему откусить тебе руку по локоть. Или многовато? Тогда, может, по запястье? Хотя бы несколько пальцев! Арин, ты совсем забыл о гостеприимстве!

Арин рассмеялся и обнял друга.

Затянувшись в первый раз, Арин закашлялся.

— Отвратительно!

— Говорил же, тебе понравится. — Рошар зажал трубку в зубах, поджег табак и погасил спичку. Какое-то время он курил молча, с довольным видом, что для принца было необычно. — Попробуй еще раз, — потребовал Рошар, — иначе я обижусь.

Арин, не обращая на него внимания, подошел к окну и открыл его. В отцовский кабинет ворвался теплый летний ветер.

— Закрой окно, я же замерзну, — пожаловался Рошар. — Почему у вас в стране так холодно?

— Сейчас лето. — Валорианский праздник Первого летнего дня уже прошел.

Рошар содрогнулся:

— Хочу домой.

— Так зачем ты приехал?

— Признайся, ты скучал.

Арин посмотрел на него и тихо произнес:

— Скучал.

Принц, прищурившись, уставился на него сквозь облако дыма.

— Ты выглядишь намного лучше.

Арин нахмурился, прислонившись к окну.

— Я и не знал, что в прошлый раз заявился к вам в ужасном виде.

Рошар фыркнул.

— Как представитель дакранской королевской династии, а также как образованный и воспитанный человек, я воздержусь от каких-либо высказываний по поводу того, как ты выглядел, когда незаконно пробрался в мой город. — Принц внимательно осмотрел Арина, а потом перевел взгляд на меч, который тот снял вместе с поясом и повесил на спинку стула, когда они только вошли в кабинет. — А где твой кинжал?

— Потерял, — соврал Арин. Клинок Кестрель он выбросил в море.

Рошар задумчиво повертел в руках трубку.

— Возвращаясь к твоему вопросу: я приехал, потому что королева решила, что тебе нужен влиятельный помощник.

— Я и сам справлялся.

— Вижу. Заш до сих пор под впечатлением. Кстати, он тебя ненавидит. Но теперь, когда я здесь, можете больше не соперничать. Я выше вас обоих по званию. Верно?

Помедлив, Арин кивнул:

— Конечно.

Рошар заулыбался:

— Королева велела передать тебе привет.

Арин промолчал.

— Ты надеялся на что-то большее? Ну, — усмехнулся принц, — как будто первый день ее знаешь!

Арин покраснел.

— По-моему, нам пора обсудить возможные варианты атаки валорианцев.

— Скука смертная.

— У нас нет времени на…

— Ой-ой-ой! Валорианцы уже в дверь стучат! Срочно нужно что-то предпринять!

— Ты, кажется, хотел домой?

Рошар поудобнее расположился на стуле.

— Кстати, о валорианцах. Я слышал, леди Кестрель и принц Верекс поженились втайне. Да, говорят, они воспылали друг к другу такой страстной любовью, что, наплевав на сотни гостей, провели церемонию без лишних свидетелей сразу после дня рождения невесты в конце весны. Влюбленные просто не могли больше ждать.

Арин ни на миг не поверил, что дело в страстной любви. Он покачал головой:

— Ей нужна империя. Она всегда добивается своего.

— Теперь они отправились в свадебное путешествие на южные острова.

Арин пожал плечами. Он весь напрягся, но Рошар, похоже, не заметил.

— Вижу, тебе и впрямь лучше, — сказал принц.

— Теперь мы можем перейти к военным делам?

— Как тебе угодно, мой милый гэррани.

Арин развернул карту на отцовском письменном столе. Вместе с Рошаром они изучили западное побережье, утесы и скалы, которые могли бы позволить валорианцам напасть внезапно, а также пляж на юге, носивший название Леррален. Он переходил в равнину, по которой легко было добраться до южных гэрранских поместий.

Когда солнце начало клониться к закату, веки Рошара потяжелели, и Арин сообразил, что принц не просто так шутил и поддразнивал его — он пытался скрыть усталость после долгого путешествия. Арин предложил дакрану отдохнуть.

— Выбирай любые покои, только, прошу тебя, не выпускай тигра из клетки.

— Арин еще совсем котенок, — возмутился Рошар, который исключительно из вредности назвал тигра в честь своего друга-гэррани. — Он ласковый, воспитанный и очень красивый… В отличие от некоторых.

— Ты заблуждаешься, — решительно заявил Рошар.

Они стояли в библиотеке, склонившись над картой. Арин упрямо указывал пальцем на утесы, растянувшиеся вдоль западного побережья полуострова.

— Ты не прав, — не соглашался принц.

Арин помотал головой:

— Ты недооцениваешь валорианского генерала.

— Он не пошлет солдат на скалы! В этом нет необходимости. У него численное преимущество. Проще высадиться на пляже и задавить нас количеством. Незачем ему хитрить.

Арин вспомнил Кестрель.

— Мне кажется, генералу Траяну нравится хитрить. Если помнить об этом, возможно, нам удастся заставить его перехитрить самого себя.

— Скалы слишком высокие!

— Для его элитных отрядов скалы — не препятствие. Если они незаметно взберутся по утесам и пройдут на юг, пока мы разбираемся с армией на пляже, нас зажмут в тиски и просто раздавят.

Рошар только отмахнулся. Раздраженный его безразличием, Арин бросил:

— Ты настолько ослеплен гордыней, что не способен поверить в изобретательность противника.

— А ты воображаешь генерала всесильным чудовищем просто потому, что он перерезал твою семью!

От гнева у Арина перехватило дыхание. Повисло тяжелое молчание. Рошар потер веки, размазывая зеленую краску, и вздохнул:

— Я не хотел…

— Арин. — В дверях библиотеки возникла Сарсин.

— Не сейчас.

— К тебе пришел какой-то человек.

— Не сейчас!

— Говорит, важное дело.

— Что за дело?

— У него послание.

— Какое?

— Мне он не рассказал. Хочет передать лично.

— Я занят.

— Нет-нет, — встрял Рошар. — Иди, поговори с ним. Мы закончили. Я сам изложу командующим свой план, и…

— Стой. Сарсин, кто этот посетитель?

— Гэрранский конюх. Он ухаживал за валорианскими лошадьми на станции у дороги, ведущей на север, в тундру.

— Его послание имеет какое-то отношение к готовящемуся валорианскому вторжению?

— Я спрашивала. Говорит, что нет.

— Может, он принес сведения о генерале, его войсках или императоре?

— Нет, как будто нет. Но…

Арин отвернулся.

— Пусть ждет.

Сарсин сделала вдох, будто собиралась возразить, но потом, похоже, передумала.

— Я поселю его в твоих старых покоях. Путь был неблизкий, он устал.

— Что ж, — сказал Рошар с улыбкой, сворачивая карту. — Значит, решено. Как там называется пляж? Леррален? Отправляемся завтра же на рассвете.

Арин не мог заснуть, поэтому встал и распахнул окно. В тишине летней ночи прошелестела крыльями сова-охотница. Конечно, по правилам военного искусства лучше будет отправить все восточное войско к Лерралену. Не следует делить силы, оставляя часть солдат охранять скалы. Пляж идеален для высадки армии. Начинать завоевание с широкой равнины очень удобно. Дакраны, плохо знакомые с территорией, которую им предстоит защищать, лишены преимущества перед валорианцами, и отбить атаку им будет непросто… Это играет на руку генералу Траяну. Возможно, Рошар прав.

Арин в любом случае не мог отменить его решение. Пока мало кто из гэррани успел полностью оправиться от действия яда, так что у них, по сути, не было войска, кроме дакранского. Повезло еще, что королева согласилась помочь. Впрочем, она умна. Должно быть, ей доложили, что Арин не послушал Заша, планируя важнейшее морское сражение, и командующий флотом теперь обижен. Арин был рад Рошару, но понимал, что прислали его лишь затем, чтобы поставить на место зарвавшегося гэррани.

Арин оперся на раму и прижался лбом к запястью. Зажигать лампу он не стал, и ночь окутала его. Может, валорианцы потому и тренируются обходиться без сна, чтобы добиться этого ощущения: будто ты и ночная тьма — одно целое. Прислушиваясь к шелесту деревьев, Арин представил, как валорианское войско высаживается на гэрранском побережье. Рука на раме окна напряглась. Нет, уснуть не удастся. Перед глазами стояли прибрежные скалы, белые, сверкающие. Кестрель не устояла бы перед их вызовом. Если бы план атаки продумывала дочь генерала, она бы, несомненно, оценила удобство Лерралена, однако скалы привели бы ее в восторг: идеальная ловушка! Малый отряд, подкравшись с севера, застанет врасплох защитников Гэррана, занятых обороной пляжа. Восточное войско будет растоптано, валорианцы захватят юг полуострова и по суше пойдут на столицу, гавань которой теперь слишком хорошо защищена для вторжения с моря. Кестрель поступила бы так, будь она на месте генерала. Арин решил бы действовать так, будь он на месте Кестрель. Его рука сама собой сжалась в кулак.

Он вспомнил ненавистный знак помолвки — золотую полосу на лбу невесты принца. Однажды зимним вечером Арин поймал Кестрель на крытой галерее дворца. Девушка стояла перед ним, прижавшись спиной к стеклу, покрытому морозными узорами. Арин чувствовал тепло ее стройного тела. Он поцеловал линию у нее на лбу, и на губах остался горький привкус косметического масла.

Как же трудно порой отличить правду от вымысла! В какие глупости он верил! Арин вспомнил последний вечер, когда чары наконец развеялись. Он тогда приплыл с востока, рискнул всем, чтобы пробраться во дворец. И что увидел? Смятение в ее глазах, недовольство. Кестрель нетерпеливо разглаживала юбки платья с пышными рукавами, стянутыми манжетами на запястье. Окруженная волнами темно-синего шелка, она сидела за фортепиано, всем своим видом демонстрируя равнодушие, наигрывая издевательски веселую мелодию. Когда же Арин отказался уходить, Кестрель пустила в ход жестокие, обидные слова.

Нельзя сказать, что Арин научился думать о ней с безразличием. Он содрогался от стыда, вспоминая, какие задавал вопросы: «Что ты сделала ради мирного договора? Этот договор освободил мой народ. Спас мне жизнь. Что ты предложила императору взамен? Ты согласилась выйти за принца из-за меня? Может, ты заключила с императором сделку?» Язвительные ответы Кестрель до сих пор эхом отзывались у Арина в голове.

Он поблагодарил бога везения за то, что удержался и не спросил, не она ли Мотылек. Еще одна глупая фантазия. Арин все время приписывал Кестрель качества, которые хотел в ней видеть. Тенсен ведь раскрыл Арину личность шпионки: это была Риша, восточная принцесса, живущая заложницей при дворе императора. Но он усомнился в словах своего верного, честного помощника.

Арин выпрямился. Плечи ныли от долгого пребывания в одной позе. Арин сел на широкий подоконник, прислонившись спиной к раме. Быть на границе между домом и улицей — приятное равновесие. Мысли потихоньку прояснялись. Все было не зря. И то, что произошло между ним и Кестрель, многому его научило. Арин понял, как она мыслит, нашел ее слабость — любовь к хитростям. Увидел, как сильно дочь генерала похожа на отца.

Сколько людей потребуется, чтобы сбросить разведчиков со скал на западном побережье? Впрочем, вероятно, он чересчур увлекся хитрыми ходами. Возможно, Арин, так же как Кестрель, слишком любит авантюру.

Запела первая утренняя пташка.

Когда-то гэрранская богиня игр была смертной. Арин хорошо знал эту сказку. Азартная женщина выиграла в карты бессмертие, и начался настоящий хаос. Богам совсем не нравилось терять драгоценности: кто проиграл перчатки, в которых можно было потрогать цвет и звук, кто — кольцо, в котором был заключен иной мир. Бог ночи лишился любимой кошки. Когда новая богиня выиграла солнце, терпение богов лопнуло, и к ней отправили бога войны. Но споры бессмертных никогда не решаются просто. Так что легенда о боге войны и богине игр растянулась на множество историй и содержала немало моментов, которые не годились для детских ушей…

Арин закрыл окно, взял меч из прекрасной прочной стали, принадлежавший прежде отцу. Почти десять лет клинок провисел на стене, словно труп, выставленный на всеобщее обозрение. Теперь Арин с удовольствием взял оружие в руки. На секунду показалось, что он сжимает не рукоять, а руку отца. Потом наваждение растаяло.

Арин поспешил в конюшню: времени оставалось мало, близилось утро. Он оседлал Ланса, коня Кестрель, который теперь достался ему. Жеребец был сильным, умным и быстрым. В серых утренних сумерках Арин выехал из дома. По дороге ему пришло в голову, что командующий любой армией должен молиться не только богу войны, но и богине игр. Чтобы победить, нужно уметь делать правильные ставки. Земля мелькала под копытами Ланса, а в голове у Арина промелькнула мысль о незнакомце, который пришел к нему с посланием. «Потом», — решил он и пришпорил коня.

4

Арин припал к земле, поросшей редкой травой. Ветер пронзительно свистел в ушах, бросая пыль в лицо, выбивая слезы из глаз. Арин кое-как проморгался и подполз к краю скалы. От резкого движения несколько комочков земли полетело вниз. Сердце забилось гулко и часто. Арин представил, как вершина утеса обваливается, а вместе с ней падает и он сам. Быстро, как уже не раз в этот день, он уперся локтями в землю и приподнялся, чтобы посмотреть, что происходит у подножия утеса. Море шумело и пенилось далеко внизу, разбиваясь о скалы. Ни кораблей, ни валорианцев. Ничего. Арин отполз от края, перекатился на спину, посмотрел на небо, потом перевел взгляд на ждущих в укрытии гэррани и покачал головой.

Эти люди были из Этреи, удаленного от столицы поместья, которое он сам помог освободить во время Зимнего восстания. Вода из акведуков сюда не поступала, жители брали воду из колодцев и потому остались здоровы. Они едва ли походили на прирожденных бойцов, но Арин решил, что это лучше, чем ничего. Он приехал в деревню и попросил о помощи. Двадцать человек, мужчин и женщин, согласились поехать с ним. К безмолвному побережью и голым скалам.

Арин снова взглянул на пустое море и представил, что, должно быть, подумал Рошар, когда утром пришел за Арином, не нашел его и был вынужден отправиться к Лерралену один. Его непослушание Рошар вполне может принять за трусость, и как бы это не стоило Арину союза, которого он добился с таким трудом.

Но на второй день они объявились. Сначала Арин даже не поверил своим глазам. Кораблей не было видно — вероятно, флот бросил якорь поодаль, к югу от скал, которые образовывали выступ. Шлюпки, издалека казавшиеся бурунами, Арин тоже заметил не сразу. Он понял, что происходит, только когда увидел крошечные черные фигурки на фоне сияющей пены.

Арин посмотрел в подзорную трубу. Солнце жгло плечи. Пот стекал по лицу. Живот щекотала жесткая трава. Разведчики взбирались на скалы парами. Валорианцев было немного — Арин насчитал около сотни. Один солдат стоял внизу и держал моток страховочного каната, второй в обвязке лез вверх, втыкая в расщелины между камнями крюки и странные приспособления, похожие на лошадиный хомут. В эти крепления скалолаз продевал канат и взбирался все выше и выше, а стоящий внизу постепенно разматывал веревку. Когда канаты полностью размотались, скалолазы, пристегнув себя к креплениям, стали поднимать веревку, а их товарищи принялись взбираться следом. Оказавшись на одном уровне, они начинали все сначала.

На секунду Арин представил, что чувствуют валорианцы. Свистит ветер. Кожа покрыта пылью, губы обветрены. Пальцы дрожат, обшаривая скалу в поисках надежного уступа. Облегчение, когда нашел на что опереться. Укол страха, когда нога соскальзывает. Тело повисает в пустоте, руки горят от напряжения. Ладони окровавлены, во рту пересохло. Но вот ступни нащупали опору, и нужно лезть дальше.

Арин отполз от края скалы. Разве ему не все равно, что чувствуют вражеские разведчики? Они пришли, чтобы отнять у него родину и уничтожить его народ. Ему не нужна была помощь бога смерти, чтобы понять, что нужно делать.

Арин велел своему маленькому отряду немного отойти и спрятаться за кустарником, невысоким и кривым, потрепанным жестокими ветрами. Дождался момента, когда первые скалолазы появились над краем утеса, как следует закрепились и принялись поднимать веревку, а их товарищи, ждавшие внизу, полезли следом. Убедившись, что разведчики прикованы к скалам собственным снаряжением, а руки у них заняты, гэррани выскочили из укрытия. Арин мчался впереди, показывая, что делать.

Один из валорианцев успел обернуться. Его карие глаза широко распахнулись. Опутанный своим же снаряжением, он даже не мог выпрямиться. Арин разрубил канат, который скалолаз держал в руках. Веревка полетела к земле. Снизу донесся крик. Арин рассек крепления, державшие валорианца, и приставил острие клинка к его блестящему от пота горлу.

— Меч или скалы? — спросил Арин по-валориански. Из-за ветра слова прозвучали глухо.

Глаза вражеского солдата раскрылись еще шире. Арин понял, что валорианец от страха просто лишился дара речи. Пришлось сделать выбор за него. Арин пронзил разведчика мечом.

— Я с тобой не разговариваю, — заявил Рошар, откинув полог шатра Арину в лицо. Тот, не обращая внимания, прошел следом.

— Ты мне пол кровью запачкаешь, — продолжал возмущаться принц. — Такое пятно ничем не смоешь.

Арин посмотрел под ноги. Пол в шатре был земляной. Кровь действительно капала из раны в боку, оставляя темные пятнышки размером с монету. Валорианский кинжал сумел найти зазор в кожаном доспехе и задел ребра как раз в том месте, где застегивалась броня. Это случилось уже на пляже, когда Арин разобрался с вражескими разведчиками на скалах и отправился на юг на подмогу восточной армии.

— Ты, полагаю, был где-то в задних рядах, — съязвил Рошар, — и пропустил все веселье. Сам виноват, не надо было опаздывать. — Принц оттянул ворот своей пропитанной потом туники. — Фу, ну и вонь от меня.

— Рошар…

— Заткнись, а? Я же сказал, что с тобой не разговариваю. Ты когда-нибудь делаешь, как велят?

— Но генерал…

— Да, он отступил и недосчитался своих лучших разведчиков. Я слышал, что ты сделал. Скинул их со скалы, да? Какой молодец. Но ты опоздал на мою битву, тебя не было здесь в нужный момент, и вообще, чью это землю я тут защищаю?

— Я знаю. Прости.

Принц фыркнул. Арин в неловком молчании принялся поправлять застежки доспехов. Рана болела.

— Вижу, никто не помог тебе снять броню. Бедняжечка. То ли дело я! — Рошар был в одной тунике и штанах. На его голых мускулистых руках остались пятна чьей-то крови. — Я избавился от доспехов, как только прогнал валорианцев с пляжа, потому что я — принц. Я велел своим солдатам снять с меня броню, и они мне подчинились!

— Чего ты от меня добиваешься? — вздохнул Арин.

Рошар опустил руки.

— Неужели ты действительно хочешь, чтобы я тебя во всем слушался?

Дакранский принц молчал.

— И то, что я оказался прав, ничего не меняет?

Рошар поморщился:

— Если честно, от этого только хуже.

— Я не стану тебе подчиняться. Ты мне друг, а не господин.

Принц отвернулся и уставился на полотняную стену шатра, через которую просвечивало солнце.

Рошар вздохнул и устало посмотрел на Арина, недовольно поджав губы.

— Иди сюда. — Он принялся расстегивать пряжки на доспехах Арина. — Хватит заливать тут все кровью. Ох, ну и ужас. Кошмарно выглядишь.

— Я, собственно, и без тебя прекрасно справился, — сказал Рошар на обратном пути. Они оставили несколько отрядов охранять берег, а сами двинулись назад, в город. — Видишь ли, я отличный воин. Это все моя красота. Я как один из ваших богов. Едва люди видят меня, тут же столбенеют. Даже делать ничего не нужно, подходи и втыкай меч.

Арин щелкнул языком, давая Лансу знак прибавить шагу, чтобы уйти вперед Рошара. Принц тут же их догнал. Как и большинство жителей востока, он обходился без упряжи и управлял лошадью с помощью коленей и пяток, благодаря чему мог вовсю жестикулировать во время разговора.

— Ты вообще меня слушаешь? — Дакран наклонился к Арину и ткнул его в плечо. — Что-то я не вижу должного почтения. Среди вас божество, между прочим!

— Давай я тебе помолюсь, а ты отстанешь?

Рошар широко ухмыльнулся:

— Мы взяли пленников.

— Зачем?

— Чтобы выпытать ценные сведения, разумеется. В последнее время вестей из Валории не слышно. Наши шпионы молчат. А ваши?

Арин ничего не получал ни от Тенсена, ни от Мотылька, поэтому просто покачал головой.

— Ладно. — Рошар потер руки. — Посмотрим, что даст допрос. Уверен, пленники сразу же все выложат.

Арин с подозрением покосился на принца.

— Арин, ты меня обижаешь! Поверь, о пытках я и не думал. Просто со мной очень приятно разговаривать. Обещаю тебе, что буду задавать вопросы очень-очень вежливо.

Арин надолго задержал дыхание, так что даже легкие заболели, а потом вынырнул. Громкий всплеск эхом отразился от стен ванной. Вокруг колен собралась грязная пена. Арин потрогал бок — пальцы окрасились в розовый. Рана на ребрах опять закровоточила. Зашивать ее не было смысла: слишком неглубокая.

Интересно, сколько шрамов у генерала? Легкие снова заныли, он понял, что до сих пор удерживает дыхание. Ненавидеть больно. Но, какую бы рану генералу ни нанесли, этого всегда будет мало. Как бы сильно ни страдал враг, Арина это не утешит.

Дочь генерала совсем на него не походила. Арин помнил, как это бесило его в первые месяцы, проведенные в роли раба Кестрель. Он упрямо искал в ней сходство с отцом — тщетно, и это пугало. Пожалуй, в глазах было что-то общее, хотя у Кестрель они были более светлого, медового оттенка и другой формы, со слегка приподнятыми уголками. Арин все сравнивал и сравнивал, желая найти в Кестрель ненавистные черты, и в конце концов стал отвратителен сам себе: он обращал на девчонку слишком много внимания. Потом появилось любопытство: почему она совсем другая? А затем — другое чувство, нежное и в то же время пронзительное…

Арин выбрался из ванны, оделся и вышел из покоев. На лестнице западного крыла он встретил Сарсин и улыбнулся:

— Ты выглядишь намного лучше.

Кузина скрестила руки на груди.

— С тех пор уже неделя прошла.

Арин нахмурился:

— С тех пор — это с каких?

— С тех пор, как пришел посланник.

— Ах да, я забыл.

— Ты был очень занят. — Ее голос звучал слишком ровно.

— Я сейчас же с ним поговорю.

— Ты был ужасно занят, — повторила кузина. — Скидывал людей со скал.

— Ты преувеличиваешь.

— А что, скажешь, это неправда?

— Что тебе нужно, Сарсин?

— Ты как-то говорил, что Кестрель изменилась. Так вот, ты тоже.

В голосе Арина зазвенел металл:

— Это совсем другое.

— Неужели?

Арин отвернулся и сбежал вниз по лестнице. Подошвы его сапог стучали по ступенькам ровно и быстро.

— Я очень торопился сюда, — сказал посланник, невысокий человек с узловатыми суставами, маленьким носом и мешками под глазами. Его зеленые глаза невольно напомнили о Тенсене.

Для встречи с посетителем Арин выбрал приемную своих детских покоев. Находиться здесь было неприятно. На стенах висели инструменты, на которых Арин играл в детстве. Он вспомнил, как Кестрель рассматривала их, прикасалась, дергала за струны. Перед глазами снова встала родинка у нее на правой руке, между указательным и большим пальцами, похожая на крохотную черную звездочку. Пора снять инструменты — отдать кому-нибудь или выкинуть.

— Это случилось около месяца назад, — начал посланник.

Арин тут же сосредоточил свое внимание на нем.

— Мне дали одну вещь. — Гость переплел пальцы рук. — И попросили передать вам, но у меня ее больше нет.

— И что же это было?

— Мотылек.

— Что?! — резко переспросил Арин.

— Мертвая хамелеоновая моль, такие водятся в Валории. Они умеют менять цвет. Мне дала ее пленница.

Сердце Арина забилось чаще.

— Какая пленница?

— Девушка-гэррани.

— Невозможно!

Тенсен сказал, что Мотылек, шпионка, которую Арин так ценил, — это Риша. Но ее никто не принял бы за гэррани. Как у всех уроженцев востока, у нее была коричневая кожа, намного темнее, чем у Арина, хотя он много лет работал под палящим солнцем.

— Я уверен, сам видел.

— Расскажи, как все было.

— Я забочусь о лошадях на тракте, который ведет на север от валорианской столицы. Однажды на станции остановилась тюремная повозка. Они иногда проходят по этой дороге. Я поил лошадей, пока стражники отошли в сторону размять ноги. Меня подозвала узница. Она просунула руку через решетку и попросила передать вам мотылька, но охрана заметила. Поэтому мотылька у меня и не осталось. Его раздавили. Стражники не слишком ласково со мной обошлись, да и с ней тоже.

— Что они сделали?

— Не знаю. Я не видел. Потом они уехали.

— И все?

Гость поежился, будто резкий тон Арина его напугал.

— Значит, я зря пришел?

— Нет, вовсе нет. — Арин на секунду прикрыл глаза. Сердце билось слишком часто. — Ты все правильно сделал.

— Простите, что потерял мотылька.

— Это не имеет значения. Просто… Она обратилась к тебе по-гэррански?

— Да.

— Точно?

Посланник посмотрел на Арина с удивлением.

— Уж родной-то язык я ни с чем не спутаю. Она говорила не хуже нас с вами.

«Я не говорю по-гэррански», — сказала как-то Риша. Впрочем, в том, что шпионит для Гэррана, она тоже не признавалась. Арин поверил Тенсену на слово.

— Ты видел пленницу?

— Нет, повозка была закрытая, с деревянной дверью. Узницу я видел только в окно.

— Опиши ее.

— Не могу.

Усилием воли Арин заставил себя говорить ровно:

— Что значит «не могу»? Ты же ее видел, сам сказал.

— Ну да, но… — Посетитель, похоже, тоже начал раздражаться. — Я видел только руку.

— Какого цвета была кожа? Вроде моей и твоей?

— Более-менее… Бледнее, пожалуй. Как у домашней рабыни.

Точно не дакранка.

— Неужели ты совсем ничего больше не помнишь? — Арину все труднее было усидеть на месте. — Что стало с узницей?

Гость потер опаленный солнцем загривок, явно избегая смотреть Арину в глаза.

— Стражники меня побили. В ушах звенело, так что я не слышал, что они делали внутри повозки. Не знаю, что они там говорили. Но ее голос звучал жутко.

— А потом?

— Повозка уехала на север, в тундру.

В голосе Рошара зазвенели опасные нотки:

— Ты думал, что моя сестренка шпионит на Гэрран, и не счел нужным сообщить мне?

— Теперь говорю.

— Арин, иногда ты мне очень сильно не нравишься.

— Это не моя тайна. Тенсен сказал, что шпион хотел сохранить анонимность. Я надавил на него, он назвал мне имя. Я восхищался ею. Все в этом городе умерли бы, если бы она не рассказала Тенсену про яд в акведуке. Я решил уважать ее желание сохранить свое имя в тайне.

— Лучше скажи честно, ты просто спасал свою шкуру. Мы с королевой явно отнеслись бы к тебе иначе, знай мы с самого начала, что ты позволил нашей сестре рисковать жизнью, чтобы получить нужные сведения.

— Но ведь оказалось, что это не она!

— Не имеет значения!

— Я понимаю, но что бы ты сделал на моем месте?

Рошар мрачно уставился в камин. Огонь в библиотеке не разводили уже несколько месяцев, но запах золы по-прежнему чувствовался. Принц повертел на пальце крупное кольцо с тусклым черным камнем. На востоке такого обычно не носили — у дакранов не принято было украшать руки. Но это не просто безделушка: Арин знал, что на самом деле камень — это крошечная чаша с парализующим ядом. Арин не спрашивал, но подозревал, что убить им тоже можно. Рошар поправил кольцо.

— Арин, — тихо произнес он, — это уже слишком.

— Я знаю, — повторил Арин. — Прости.

— Итак, ты узнал, что твой Мотылек — не моя сестра.

— Да.

— Оказалось, что это гэррани.

— Да.

— Мертвая гэррани.

Арин покачал головой:

— Ее отправили в тундру.

— Считай, что мертвая.

— Это же трудовой лагерь. Мертвеца к работе не приставишь. Прошел всего месяц. Возможно, она еще жива.

Рошар взглянул Арину в глаза:

— Нет. О нет. Даже не думай, понял?

— Я бы мог взять небольшой отряд…

— Не продолжай.

— У нее могут быть ценные сведения.

— Не настолько ценные.

— Она не заслужила таких страданий.

— Она знала, на что идет. Наши шпионы понимают, чем рискуют. — Голос Рошара смягчился. — Спасти всех невозможно.

Арин медленно выдохнул и закрыл лицо. Ладони были холодные. Как ему нравилось согревать вечно холодные руки Кестрель в своих… Арин остановил себя. Его мысли подозрительно легко обратились к Кестрель без какой-либо видимой причины, и он невольно вспомнил, как часто это случалось раньше. Словно Арин был охотничьей птицей, а Кестрель — приманкой.

— Я не стану указывать тебе, делать что-то или нет, — заявил Рошар. — Я просто задам вопрос — тебе, человеку, который, признаю, не лишен способностей к стратегии. Разумно ли отправлять солдат на север, ослабляя нашу оборону, лишь затем, чтобы попытаться вытащить одну-единственную девушку, не зная, сколькими жизнями придется за это заплатить, и даже не имея понятия, кого именно нужно спасать? Ну, Арин? Разумно это?

— Нет.

— Но ты все равно попытаешься?

— Нет, — неохотно покачал головой Арин. — Обещаю.

Тогда он искренне в это верил.

5

Пальцы Арина сжали наволочку. Ноги запутались в простынях. Он открыл глаза. В окно светила огромная желтая луна. «На нее, пожалуй, лучше смотреть из садов на крыше», — подумал Арин и тут же оказался именно там. Дверь между восточным и западным садом была заперта, но Арин словно находился по обе стороны стены: и в своем саду, и в том, что принадлежал Кестрель. Гладкие камни холодили ступни. Арин словно застыл на границе сна и яви. Потом он забыл о нереальности происходящего и полностью поверил в сон.

За закрытой дверью раздались шаги. Арин замер, но на крыше никто не появлялся. Ночное небо начало разваливаться, будто кто-то кромсал его ножницами. На Арина падали отрезы темно-синего шелка, которые закрыли ему глаза, набились в рот. Вдруг ткань заструилась водой. Арин жадно глотал, пытаясь выпить ее всю, пока не отказали легкие и он не начал тонуть.

Арин вздрогнул и проснулся, часто и рвано дыша. Простыни были влажными от пота. Сон уже ускользал: Арин помнил только струящийся темно-синий шелк. Он сел на кровати. В окно лился лунный свет. В памяти всплыла последняя встреча с Кестрель, синий шелк ее платья на фортепианной банкетке. Арин заставил себя лечь и снова заснуть.

Утром он смутно припомнил ночной кошмар. Арин нахмурился и напряг память, но от сна остались лишь обрывки: что-то синее — вода? — и странное чувство, будто ему хочется утонуть. Внезапно Арин вспомнил еще несколько моментов, и тут же об этом пожалел. Пришлось приложить усилие, чтобы выкинуть все из головы. Как всегда бывает с хрупкими мыслями, воспоминание порвалось, точно паутинка, и почти исчезло. Он умылся, но непонятное ощущение не прошло: не мысль, не воспоминание, а неясная тревога.

Завтракать Арин пошел к Сарсин. Она жила в тех же комнатах, что принадлежали ей в детстве. Всю обстановку подбирала Анирэ, покои которой теперь стояли закрытыми, с задернутыми шторами.

Сарсин поставила чашку на блюдце.

— Что с тобой?

— Ничего. — Арин пришел не просто так. Но вдруг он понял, что не знает, что сказать, да и не хочет ничего говорить.

— У тебя синяки под глазами. Бог сна тебя не жалует.

Арин пожал плечами. Он взял ножичек и очистил свежий летний фрукт. Из нежной фиолетовой мякоти потек сок, распространяя густой, сладкий аромат. Так пахли духи у нее на коже, в ямочке между ключицами… Арин уронил фрукт на тарелку. Есть расхотелось. Сарсин забрала у него очищенный плод и съела сама, облизывая пальцы.

— Ты разве не рад, что среди нас уже есть те, кто поправился и может собирать урожай?

Арин постарался взять себя в руки.

— Да, но…

— Но сражаться мы пока не готовы.

— Тебя я в бой и не отправлю.

— Ну, меня, может, и нет. — Сарсин отпила чаю.

— Я могу доверить тебе кое-что?

Из внутреннего кармана легкого камзола Арин достал свернутые листы бумаги. На них был подробно расписан процесс изготовления миниатюрной пушки: как сделать формы для дула и ядер, как соблюсти правильные пропорции, как сшить кожаный чехол для пушки.

Сарсин просмотрела страницы.

— И сколько тебе нужно?

— Столько, сколько успеете.

Сарсин больше не задавала вопросов. Арин молча съел кусочек хлеба и вдруг поймал себя на том, что смотрит на кольцо Тенсена, которое до сих пор носил на мизинце. Почему же главный разведчик обманул его? Тенсен пообещал Мотыльку анонимность — это было ясно с самого начала. Но почему он нарушил обещание? Потому что вспомнил о клятве верности, которую принес Арину? Тенсен назвал Ришу своим человеком. Но шпионка — гэррани. Вероятно, это служанка во дворце, которая боялась попасться. Всем известно, что император — человек мстительный.

Арин погладил шрам на щеке липкими от сока пальцами. Может, Мотыльком была Делия? Но портниха, которая зашила Арину рану на лице, всегда передавала сведения напрямую. Зачем ей все усложнять и наниматься тайным шпионом к Тенсену? Будто угадав, о чем думает Арин, Сарсин спросила:

— А что посланник?

— Я поговорил с ним и велел возвращаться домой.

— Арин! Границы закрыты. Он пришел из Валории пешком через горы. Нельзя его отсылать. Посланнику некуда возвращаться.

Арин поморщился:

— Я не подумал.

— С тобой это бывает, когда тебя слишком захватывают чувства.

И снова неясная тревога. Арин постарался вспомнить сон, который совсем недавно хотел забыть. Он поднялся, желая поскорее сбежать от кузины, которая слишком хорошо его знала — хотя именно поэтому он и пришел к ней.

— Пусть посланник остается жить в моих старых покоях.

— Я передам, если он еще не ушел, — кивнула Сарсин.

Рошар сидел на заднем дворе возле кухни. Рядом с ним разлегся тигр, который только что убил курицу. Окровавленные перья усыпали каменные плиты. Тигр был еще подростком, но лапы у него уже выросли немаленькие. Он грелся на солнышке, тяжело дыша, сжимая в когтях свою добычу. Морда блестела от крови.

Принц внимательно посмотрел на Арина.

— Он что, несушку загрыз? — вздохнул тот.

— У меня для тебя новости куда поважнее кур.

— Сведения от валорианских пленников?

Рошар уселся на край колодца. Его лицо приобрело непроницаемое выражение. У Арина все внутри оборвалось.

— Так что за новости?

— Мне начать с плохой или с той, насчет которой я не уверен?

— С плохой.

— Твой шпион мертв.

— Тенсен? — Арин знал, что однажды это случится, но все равно оказался не готов. Новость больно ранила его.

— И портниха тоже. Тенсена убил сам генерал — по крайней мере, так говорят.

Арин почувствовал внутри зияющую пустоту. Он вспомнил, как смотрел на Делию сквозь кровавую пелену, застилавшую глаза, и на секунду подумал, что она похожа на его мать.

— Вторую новость говорить? — осторожно спросил принц.

Нет. Арин вдруг почувствовал, что не хочет ничего слышать, он не вынесет того, что скажет сейчас Рошар. Его охватил ужас.

— Твоя… — Рошар запнулся.

Ветер поднял куриное перышко возле колодца и закружил в воздухе.

— Арин, Кестрель умерла.

В ушах зазвенело. Арину показалось, что он упал в колодец и голос Рошара доносится издалека. Страшные слова падали на него откуда-то сверху.

— Вести пришли недавно, — продолжил Рошар. — Она тяжело заболела. Не в столице, а во время путешествия с принцем. В империи траур.

— Это неправда.

Рошар что-то ответил, но Арин уже ничего не слышал. Он был на дне колодца. Над его головой сомкнулась вода, холодная и черная.

6

— Я в порядке.

— Арин, я же вижу, что нет.

Когда он вернулся, ведя в поводу взмыленного коня, Сарсин уже ждала в пустом стойле Ланса. Арин не мог избавиться от острого, царапающего чувства. Если бы то был осязаемый предмет, то с одного взгляда было бы понятно: эту вещь лучше не трогать. Он сбежал из дома, чтобы не натыкаться все время на места, которые напоминали о Кестрель.

Арин решил прокатиться верхом. Он гнал Ланса галопом, но, как только перешел на рысь, утер пот с лица и окинул взглядом зеленые кроны над тропой, сразу же вспомнил, чей под ним конь. Выбора не оставалось. Даже попытка сбежать обернулась воспоминанием.

Арин натянул поводья. Его охватило знакомое неотвратимое чувство, напоминающее маленький, но жесткий орех. Стиснешь кулак покрепче — и скорлупа треснет. Сердце сжалось. По лицу продолжал течь пот. Арин слишком долго скакал, не разбирая дороги. Пришлось повернуть домой.

Сарсин дожидалась его в открытой конюшне под навесом, сидя на треногом стуле. Арин молча прошел мимо и подвел Ланса к корыту с водой. Потом снял с него седло, освободил от упряжи, принес воды в ведре и полил коня, который тут же зафыркал, опустив голову. Арин стряхнул капли со шкуры лошади и вытер сухой тряпкой. Затем проверил копыта, выковырял крючком камешки и грязь, осторожно прочистил пальцем стрелки.

Наконец Арин понял, что молчанием кузину не прогонишь. Он отвел коня в стойло и заверил Сарсин, что все в порядке. Она не поверила. Тогда Арин протер упряжь, повесил ее на крюк, продолжая молчать — на этот раз потому, что боялся сказать то, о чем пожалеет.

— Почему ты решил, что не имеешь права скорбеть о ней? — спросила кузина.

— Сарсин. — Голос Арина звенел от напряжения. — Если ты меня любишь, уходи.

— Сначала ответь.

— Она оказалась не такой, какой я представлял, — вырвалось у Арина. — Как можно скорбеть о человеке, которого не знал?

— Я видела вас вместе. С чего ты это взял?

— Потому что она лгунья. Вечно играет в свои игры, не упустит шанс схитрить. Любого заманит в ловушку. Я тоже попался… — Арин оборвал себя на полуслове и принялся с удвоенной силой чистить бурые бока Ланса. — Она не умерла.

— Не умерла? — обеспокоенно переспросила Сарсин.

От резких движений щетки мускулы коня напряглись.

— Нет.

— Арин, я понимаю твои чувства. Тебе кажется, что это невозможно, это ошибка, которую еще можно исправить…

— Нет, не в этом дело. Просто во всей истории сквозит фальшь.

— В каком смысле?

Щетка в руках Арина задвигалась быстрее.

— Взять хотя бы тайную церемонию. Для императора свадьба была очень важна. Гости, шикарный прием. Валория ждала продолжения династии. Ты же понимаешь, что невеста — только символ? Важно было не то, что принц женится на Кестрель, а то, что у императора будет союз с армией. Он бы не стал отменять торжества. Если даже брак заключили тайно, почему император не заставил провести церемонию повторно? Я не могу в это поверить.

— Просто ты не хочешь верить…

— Умерла от болезни, значит? Она ни разу не болела за то время, что я работал на вилле! Кестрель только однажды оказалась прикована к постели, и то потому… — Арин резко замолчал, вспомнив, как она хромала после дуэли, на которой пыталась спасти его. Он опустил щетку.

Так уже бывало. Арин постоянно выдумывал о Кестрель то, что сочеталось бы с образом, который он помнил. Перебинтованное после дуэли колено, поцелуй, ночь, когда она открыла дверь, разделявшую два сада на крыше. Арин увидел ее из окна своих покоев, подождал, прислушиваясь к быстрому стуку собственного сердца. Потом дверь снова захлопнулась. Воспоминания об этих мгновениях — красивые соблазнительные выдумки — преследовали Арина во дворце и заставляли сочинять небылицы. Однажды он даже предположил, что Кестрель и есть Мотылек.

— С начала лета прошел месяц. — Его голос доносился будто со стороны.

Ланс фыркнул и забил копытом. Он выгнул шею и ткнулся лбом в грудь своего нового хозяина. Сарсин открыла было рот, чтобы что-то сказать.

— Оставь меня, пожалуйста, — попросил Арин. — Я ответил на твой вопрос и теперь хочу побыть один. Мне нужно подумать, — добавил он, хотя сам еще не понимал о чем.

Кузина ушла. Арин запустил пальцы в конскую гриву. Кестрель обожала Ланса, но это не помешало ей оставить своего любимца. Арин вспомнил, как ее руки гладили гриву коня, перебирали жесткие пряди. Тонкие длинные пальцы легко дотягивались до нужных клавиш на фортепиано. А еще родинка, похожая на черную звездочку. Арин невольно представил Кестрель во дворце, в музыкальной комнате. Сам он побывал там всего раз, около месяца назад, за несколько дней до начала лета. На ней тогда было синее платье с длинными рукавами и манжетами на запястьях.

Внутри шевельнулось странное чувство. Неясная тревога. «Так ты умеешь петь?» — это первые слова, которые Кестрель сказала Арину в день, когда купила его. Тошнота ошейником стиснула горло, как и тогда, когда Кестрель задала этот вопрос. У молодой госпожи совсем не было акцента. Она говорила на чистом гэрранском, будто знала его с детства.

— Я уже рассказал все, что знаю, — удивился посланник.

Арин снова пришел в свои старые покои. Он до того боялся не застать гостя, что едва не запаниковал, представив, как придется искать его и терять драгоценное время. Но гэррани открыл дверь, едва Арин успел постучать.

— В тот раз я задавал неправильные вопросы. Давай начнем сначала. Ты сказал, что узница просунула руку через решетку и отдала тебе мотылька.

— Да.

— Саму девушку ты не видел.

— Верно.

— Но сказал, что она гэррани. Почему ты так решил, если не видел ее?

— Потому что она говорила на гэрранском.

— На чистом гэрранском?

— Да.

— Без акцента?

— Да.

— Опиши ее руку.

— Я не уверен…

— Начни с кожи. Ты сказал, она была более бледной, чем у нас с тобой.

— Да, как у домашней рабыни.

То есть примерно как у валорианки.

— А предплечье ты не видел? Или хотя бы запястье…

— Запястье — да, теперь вспомнил. Руки у нее были закованы. Я видел кандалы.

— А рукав платья ты не видел?

— Не уверен. Синий, вроде.

В душе Арина забурлил ужас.

— Вроде или точно?

— Я не знаю. Все случилось слишком быстро.

— Прошу тебя! Это важно.

— Я не уверен. Не хочу ненароком соврать.

— Ладно, ладно. Рука была правая или левая?

— Не знаю.

— Может, еще что-нибудь помнишь? Не заметил ли ты кольца или печатки?

— Не видел, но…

— Да?

— Помню родинку. Возле большого пальца. Вроде маленькой черной звездочки.

— Арин. — Рошар на секунду зажмурился, потом уставился на друга. В глазах принца читалась смесь легкого отвращения с изумлением. Так смотрят на уродцев — вроде животных, рожденных с двумя головами. — Это звучит…

— Мне все равно, как это звучит.

— Ты уже сочинял такие теории.

— И был прав, но не доверял самому себе. Она солгала, а я попался. Зря я ей поверил.

— Арин, она умерла.

— Покажи мне тело.

— Серьезно говорю, ты меня пугаешь.

— Солдаты мне не нужны. Я поеду в тундру один.

— Я не об этом.

— Знаю. Но все равно поеду.

— Ты не можешь бросить все в разгар войны и отправиться на охоту за призраком!

— Я вернусь.

— Тундра принадлежит Валории. Ты понимаешь, что будет, если тебя поймают? Они сразу поймут, кто ты. Шрам…

— Ты справишься и без меня, сам говорил.

— Да я же пошутил!

Арин вручил Рошару чертежи миниатюрной пушки — копию тех бумаг, что он отдал Сарсин.

— Я попросил кузину проследить за производством орудий. Гэррани еще слишком слабы, чтобы сражаться, но для того, чтобы изготовить такие пушки, много сил не нужно. Пусть детали механизма делают разные люди. Ядра можно доверить даже старикам. Если начать сейчас, то к моему возвращению у вас уже будет готов небольшой арсенал.

— И ты вот так просто отдаешь мне чертежи?

— Я давно должен был это сделать.

— Ты ведешь себя, как человек, который готовится покончить с собой.

Арин покачал головой:

— Самоубийство — это недостойная смерть.

Рошар выпрямился во весь рост, скрестил руки на груди и постучал пальцами по мускулистым плечам.

— Я могу удержать тебя силой. У нас в стране есть закон, требующий оказывать помощь сумасшедшим, не давая им навредить себе.

— Ты и впрямь можешь мне помочь.

— Боюсь даже спрашивать чем.

— Одолжи мне свое кольцо.

7

Тундра была окутана белой дымкой. Сапоги мгновенно пропитались грязной жижей. Спрятавшись за низеньким кустом, Арин разглядывал через подзорную трубу колонну узников — темные фигуры, которые возникли из-за скал у подножия вулканов. Он всматривался в каждого, стараясь не пропустить никого, но лица Кестрель так и не увидел. Слишком густым был туман. Вереница заключенных скрылась за воротами лагеря, которые тут же захлопнулись.

Арин дождался ночи. Резко похолодало, вдалеке раздался вой. Илиан, посланник, который принес весть о Кестрель, предупреждал о волках. Он помог Арину добраться до тундры так, чтобы никто не заметил их с валорианской дороги. Днем они спали, а передвигались ночью. Теперь Илиан остался ждать у неглубокого озера вместе со всеми припасами и тремя лошадьми.

Арин велел себе успокоиться и уставился на запертые ворота. Его охватило напряженное оцепенение, он не мог думать ни о чем, кроме главной задачи. Ураган чувств, захвативший Арина в тот момент, когда Рошар передал ему слухи о смерти Кестрель, наконец стих. Спокойствие туманом легло и на запоздалую печаль, и на восторженную надежду. Оцепенение усмирило и то, что больнее всего терзало Арина, не давая вдохнуть, — вину.

Второй волк откликнулся на вой собрата. Темнота была неполной, но Арин знал: темнее уже не станет. Он выбрался из укрытия и поспешил к руднику. У подножия вулкана, вершина которого растворялась в зеленоватой полутьме, Арин набрал серы и втер ее себе в волосы. Тем же желтым вонючим крошевом он измазал лицо, как следует замаскировав шрам. Потом залепил руки, спрятав под серной коркой кольцо Рошара.

Арин был одет просто и после долгого пути забрызган грязью. Со стороны он выглядел как одно большое желто-бурое пятно: не разобрать ни возраста, ни происхождения. Он очень надеялся, что присматриваться никто не станет. Арин спустился в шахту. Сердце билось гулко, казалось, его стук эхом разлетается по туннелю. Оставалось дождаться утра.

На рассвете, когда узники спустились в шахту с кирками, Арин вышел из тени и смешался с толпой, стал одним из них. Он незаметно вглядывался в их лица. Не увидев Кестрель среди заключенных, Арин испугался, что, возможно, опоздал, ведь прошел целый месяц. Он ненавидел себя за это. По пути в глубь шахты его терзали невыносимые мысли. Что, если Кестрель больна или ранена? Или ее перевели в другую тюрьму. Вдруг он зря тратит драгоценное время, пока она мучается где-то в другом месте? Думать о самом худшем Арин себе не позволял. Кестрель сильная, ее не сломить — она должна была выжить. Однако безучастные лица других узников, их пустые глаза и шаркающая походка поколебали уверенность Арина. По спине пробежал холодок.

В шахту спустились два надзирателя, которые, впрочем, не слишком-то следили за узниками. Они ничего не заметили, когда Арин забрал кирку прямо из рук одного заключенного. Узник принялся бродить по шахте, точно лунатик, пытаясь выцарапать серу из стен окровавленными пальцами. Арин наблюдал за ним краем глаза, удивляясь, насколько узник одержим своей целью. Наконец охранники заметили непорядок и, переговариваясь, подошли к заключенному. Арин еще больше ссутулился и постарался не поднимать головы, смотреть вперед без выражения и не прерывать работу. В итоге валорианцы лишь пожали плечами и нашли узнику новую кирку.

Арин продолжил долбить породу. Он представил Кестрель в шахте и с силой вонзил кирку в стену туннеля. Арин сглотнул ком, подступивший к горлу. Нельзя было привлекать к себе внимание, но тошнота не отступала.

Так, наверное, прошло несколько часов — Арин потерял счет времени. Тусклый серый свет едва проникал в шахту. Внезапно все узники замерли. Арин, который как раз замахнулся киркой, едва успел опустить ее. Он тоже застыл, как статуя, не понимая, чего все ждут. Оказалось, надзиратели разносили воду. Узники напряженно вытягивались в нетерпении и с жадностью припадали к чашке. Арин, повторяя за ними, тоже сделал глоток. Прошло несколько секунд, и его пульс резко подскочил.

Арин не чувствовал собственного тела. Словно глядя на себя со стороны, он понял: в воду что-то подмешали. Арин почти с восторгом принялся энергично долбить стену киркой. «Это неправильно, это не я», — говорил он себе, но продолжал с энтузиазмом наполнять корзину серой.

Так ничего не получится. У него был план, Арин все продумал, когда шел сюда… Но рубашка уже пропиталась потом, а детали плана начали вылетать из головы, и он уверился в неминуемом провале. «Из-за тебя». Руки Арина опустились. Он снова услышал голос Кестрель в ночь после Зимнего бала и почувствовал, как покачивается карета. «Из-за тебя», — произнесла Кестрель и раскрыла губы навстречу его губам. Мысль о том, зачем он здесь, вонзилась в голову и провернулась, как ключ. Арин снова стал собой. Он больше не подведет Кестрель.

Постепенно действие наркотика ослабевало. Он еще не вышел до конца и периодически давал о себе знать скачками пульса, напоминавшими прыжки кузнечика. Но в целом Арин чувствовал, что тело успокоилось. Навалилась усталость, суставы казались расшатанными. Надзиратели вывели узников на поверхность, где ждали другие заключенные, тоже усыпанные желтой пылью. Их было так много, что прикинуть общее количество не получалось. Все вместе они без труда сумели бы повалить охрану даже без оружия: многие держали в руках кирки, к тому же на земле валялось множество камней.

Арин понимал тех, кто предпочитал беспрекословно слушаться. После захвата Гэррана валорианцами он не сопротивлялся, поскольку знал, что бывает с теми, кто отказывался подчиняться. В конце концов, Арин был всего лишь напуганным мальчишкой. Потом он подрос, изменился, начал бороться. Не раз Арину пришлось поплатиться за это: его сильно избивали, и весь мир, казалось, пропитывался кровью, она проникала в мысли, в пищу. Однажды в наказание на Арина надели лошадиный недоуздок, заставив закусить грызло.

За десять лет рабства Арин познакомился с подчинением во всех его проявлениях. Страх боли; обещание отомстить, данное самому себе; безнадежность; монотонная рутина, время от времени прерываемая ударами ремня или кулака. Наказание помогало хозяевам почувствовать себя настоящими господами, а ему — перестать быть собой. И пусть это выглядело глупо, Арин часто проявлял непослушание. Так он мог хотя бы на секунду показать, что еще не утратил свободу воли, не позволил себя сломать. Но боль, как и унижение, все же меняли Арина. Подчинение превратилось в отчаяние.

Однако такой беспрекословной покорности Арин еще не встречал. Узники послушно выстроились в колонну, точно скот. Эти люди и впрямь вели себя, как бездумные животные. И они не притворялись — Арин не заметил ни проблеска сопротивления или ненависти.

Он не мог представить, чтобы Кестрель вот так просто подчинилась. Арин не верил, что она вообще способна сдаться. Он попытался разглядеть дочь генерала среди заключенных. Может, она настолько изменилась, что теперь ее не узнать? А вдруг ее и вовсе здесь нет? Надзиратель попытался забрать у Арина кирку и с непониманием уставился на него, когда тот потянул орудие на себя. Арину хотелось взмахнуть киркой и вонзить ее валорианцу в горло, но он заставил себя разжать пальцы и отпустить инструмент. Вместе с другими узниками он встал в колонну и отправился в лагерь.

Когда во дворе раздавали пищу и воду, Арин не стал пить и есть. Он как раз был занят тем, что по капле выплескивал похлебку себе под ноги, когда вдруг увидел ее. Кестрель стояла к нему спиной: волосы свалялись, она сильно исхудала. Сперва Арин даже решил, что ошибся и принял за Кестрель незнакомую узницу. Но это была она.

Ее вели к бараку вместе с другими женщинами. «Обернись, прошу тебя». Но она не обернулась, а уже самого Арина увели в противоположном направлении. Сердце громко стучало в груди, но пришлось изображать покорность. По крайней мере, до того момента, когда они вошли в мужской барак.

Арин подкрался к ближайшему надзирателю, схватил валорианца за голову и свернул ему шею. Остальные набросились на странного узника, но он «ужалил» их кольцом Рошара, и валорианцы повалились на землю без чувств. Арин нашел ключи на поясе одного из них и, загоняя сразу по несколько человек в одну камеру, чтобы не тратить попусту время, запер заключенных.

В женском бараке стояла тишина. Большинство узниц уже были в камерах, превратились в тени на полу. В конце коридора стояла надзирательница с серебристыми прядями. Увидев Арина, она выхватила кинжал и открыла рот, готовая закричать. Арин кинулся к ней, уклоняясь от удара, зажал рот рукой и уколол ее кольцом. Схватив ключи, побежал вдоль камер, хриплым шепотом повторяя имя Кестрель. Ответа не было. В груди Арина кипела жгучая смесь страха, надежды и отчаяния. Вдруг он замер. Кестрель лежала на земле в своей камере, спиной к нему. Но Арин узнал ее силуэт даже в тусклом тюремном освещении — этот изгиб позвоночника, это острое плечо… Он завозился с ключами, без конца повторяя ее имя, умоляя проснуться. Одни и те же слова срывались с его губ снова и снова. Они почти превратились в пустой звук, когда шагнул в камеру и коснулся ее щеки. Кестрель не шевельнулась, и Арин легонько тронул ее за плечо. Ее голова откинулась, но Кестрель продолжала спать. Арин ужаснулся при мысли, что ему придется разбудить ее, дав пощечину. Да он убил бы любого, кто осмелился бы на подобное!

— Кестрель? — Он сжал ее хрупкие плечи, боясь встряхнуть. — Кестрель?

Ее глаза приоткрылись. Он выдохнул: наконец-то! Арин не позволял себе даже думать о том, что она стала похожей на других узников: лишенной сознания, покорной, потерявшей саму себя. Но, слава богам, этого не случилось. Кестрель моргнула и уставилась на Арина, в ее глазах, как прежде, светилась мысль. Арин искренне и горячо возблагодарил богов. Он сжал лицо Кестрель в ладонях, но потом испугался своего грубого порыва. Кестрель резко отшатнулась, и он с ужасом подумал, что сделал ей больно. Но девушка лишь прищурилась, вглядываясь в его лицо в сумерках. Она была в смятении, но Арин не понимал почему.

— Кто вы? — прошептала она.

Ей пришлось повторить вопрос, и только тогда осознание пронзило его как стрела. Кестрель его не помнила. Она действительно не знала, кто он такой.

8

Спотыкаясь, они бежали через тундру под зеленоватым ночным небом. Арин заметил, какой неестественно вялой стала Кестрель. Иногда у нее подгибались колени, как у тряпичной куклы, и лишь упрямство заставляло ее двигаться вперед.

— Обопрись на меня, — предложил он.

Кестрель послушалась, но Арин видел, что ей это не нравится.

— Осталось совсем чуть-чуть.

В конце концов пришлось ее нести. Кестрель уснула у него на руках. Арин был по пояс в грязи, когда добрался до озера, где оставил Илиана с лошадьми. Он выругался и едва устоял на ногах, когда увидел, что осталось от лагеря. Кестрель проснулась. Арин опустил ее на землю, сел рядом и спрятал лицо в ладонях.

Полусъеденный труп Илиана лежал возле палатки. Лошадей не было. Арин вспомнил, как выли прошлой ночью волки. Он медленно опустил руки, стараясь не думать об ужасной, мучительной смерти Илиана и о том, что в этом виноват он, Арин. Представлять, как долго придется добираться по тундре и горам без лошадей, тоже было страшно. Кестрель в таком состоянии, невероятно слаба… Она испуганно смотрела на Арина.

— Лошади могли и выжить, — сказал он и торопливо продолжил: — Наверное, убежали и, скорее всего, держатся вместе.

Кестрель будто хотела что-то спросить, но потом на ее лицо набежала тень подозрения. Арин понял, что она пошла с ним только потому, чтобы не оставаться в камере. Он огляделся. Поблизости нет холма, с которого можно было бы получше осмотреться. В полумраке северной ночи Арин легко различал лицо Кестрель, но совсем другое дело — высматривать трех лошадей, которые бродят неизвестно где. Наверняка они убежали далеко, если вообще еще живы.

— Ланс! — позвал Арин.

Он взял хороших лошадей, но только один конь был достаточно умным, чтобы прийти на зов. Если только Ланс вообще этому обучен. Арин никогда не слышал, чтобы лошадь делала нечто подобное на таком расстоянии, да еще и без угощения-приманки. Арин подумал, что большинство надзирателей в лагере лежат без сознания — или мертвы. Он не слишком-то осторожничал, когда колол их кольцом. За ними наверняка отправят погоню, если уже не ищут. Кричать сейчас не лучшая идея. Арин покосился на Кестрель, которая с трудом сопротивлялась сну, и снова позвал охрипшим голосом:

— Ланс!

Арин отошел от Кестрель на несколько шагов — уйти дальше он побоялся — и крикнул еще раз. Наконец он вернулся и опустился на колени рядом с ней.

— Позови ты, — попросил Арин. — Он придет, если ты позовешь.

— Кто?

В это мгновение он понял, что не сказал, кто такой Ланс, а без объяснений понять было невозможно. По правде говоря, Арин все еще надеялся, что в камере Кестрель лишь сделала вид, что не узнала его. В глубине души он верил, что дочь генерала просто притворяется, чтобы сделать ему больно. Арин это заслужил, она имеет полное право ненавидеть его.

— Кестрель, — мягко произнес он и понял по ее лицу, что она силится принять свое имя. — Ланс — это твой любимый конь. Если ты позовешь, он придет к тебе. Пожалуйста, попытайся.

Кестрель послушалась. На зов никто не пришел, и она посмотрела на Арина недоверчиво, будто подозревала, что тот над ней издевается. У него сжалось горло.

— Прошу тебя, — попросил он, — позови еще.

Кестрель помедлила, но исполнила просьбу, при этом глядя на Арина как на опасного хищника. К великому облегчению Арина, раздался топот копыт по мягкой земле — Ланс вел за собой двух лошадей, одна из которых хромала. Арин поклялся принести жертву богу потерянных вещей. Но затем взглянул на Кестрель, которая встала, пошатываясь. Нет, пожалуй, он обязан всем богам.

Кестрель подошла к коню, прислонилась щекой к его шее и глубоко вздохнула. Ланс принялся пожевывать ее волосы. Арин не видел ее лица, но по тому, как нежно и уверенно она прижалась к животному, понял, что коню она доверяет больше.

9

Он пугал ее.

Она была благодарна и не стала спорить, когда он предложил ей вместе поехать на Лансе, а двух кобыл повести в поводу. От нее не ускользнул этот обеспокоенный, оценивающий взгляд. Она и сама прекрасно понимала, что в седле, скорее всего, заснет. Ланс крепкий и выдержит двоих, по крайней мере какое-то время. Хотя план казался разумным, ситуация почему-то раздражала. Страх вспыхнул снова, когда незнакомец прижал ее к себе, обхватив рукой. Но — странное дело — ей казалось, что тело знает этого человека.

Она начала клевать носом. Пришлось прислониться к плечу спутника. Неправильно, что тело его помнит, а разум — нет. Смутное подозрение закралось в душу: он легко может скормить ей любую ложь.

Память напоминала беззубый рот. Раз за разом ощупывая пустые десны, она лишь чувствовала боль, но ничего не находила. Да, солгать ей легко. Он спас ее, но что ему нужно? И на что он готов, чтобы добиться своего? Спиной она чувствовала стук его сердца, который убаюкивал — против воли.

Она уснула.

Утром она смогла получше рассмотреть незнакомца. Впервые за долгое время голова была ясной. Незнакомец разводил костер, но, заметив ее взгляд, замер. Он был весь перепачкан грязью и серой. Да, она уже видела его раньше. Глаз скользнул по длинному шраму, который стал заметнее теперь, когда сера немного стерлась. Мелькнула тень воспоминания: дело не только в шраме.

Спаситель тоже взглянул на нее. Она почувствовала, как недоверие скрутилось в тугой узел. Если она его знает, то как могла забыть эти серые глаза? Как могла не запомнить его?

Незнакомец сказал, что они друзья, но многое не сходилось, и эта мысль не давала покоя. Его слова звучали неуверенно, и одно это навевало подозрения. А теперь, когда она рассматривала его, он замер, затаив дыхание, будто нервничал и ожидал оценки. Будь они друзьями, он бы так не беспокоился.

Взгляд ее стал суровым. В его же глазах мелькнула печаль, которую он попытался скрыть, словно догадывался, о чем она думает. Это тоже было неприятно: он слишком хорошо ее понимал.

На этот раз они сели на разных лошадей. Она поехала на Лансе, а он — на одной из кобыл. Когда они остановились, чтобы дать лошадям передохнуть, она подошла поближе к костру, пусть это и означало, что придется сидеть возле непонятного незнакомца. Холодало. Он протянул ей кусок хлеба и вяленое мясо, извинившись:

— Я знаю, ты не привыкла к такой еде.

Довольно странные слова для человека, который только что вызволил ее из тюрьмы.

— Прости, — тут же поправился он. — Я сказал глупость.

Взяв фляжку, она невольно повторила то, что привыкла делать каждое утро: понюхала воду.

— Здесь нет наркотика, — поспешил заверить спутник.

— Я знаю, — ответила она и по его лицу поняла, что скрыть разочарование ей не удалось.

Он все время извинялся и пытался что-то ей сказать, но она не давала договорить. В такие секунды в нем невозможно было узнать человека, который совсем недавно тащил ее по тюремному двору, расправляясь с каждым, кто вставал на пути. Сначала он использовал это странное тяжелое кольцо, потом сорвал кинжал с упавшего врага и набросился с оружием на следующего противника.

— Пожалуйста, позволь мне все объяснить, — попросил спутник, когда они снова отправились в путь.

В груди опять вспыхнула искорка страха. Думать было больно. Она была сбита с толку, но в глубине души верила: если все вспомнить, станет только хуже.

— Оставь меня в покое.

— Разве ты не хочешь знать, что случилось? Почему ты оказалась в тюрьме?

В глазах незнакомца отражалась мука. Вероятно, ему это объяснение было нужнее, а ей хотелось только одного: скинуть его с лошади. Пусть почувствует, каково это — падать. Ей казалось, что она летит вниз через черную пустоту бесконечных «как» и «почему», а незнакомец не видел ее страха. Она злилась на него за это, хотя сама же отчаянно пыталась скрыть свой страх.

— Ладно, — согласилась наконец она. — Давай. Расскажи — почему.

— Ты была шпионкой. И попалась.

— Я работала на тебя?

— Не совсем.

— Но можно и так сказать? Теперь понятно, зачем ты за мной приехал. Вот почему так хочешь, чтобы я все вспомнила. Тебе нужны сведения.

— Нет, Кестрель, мы…

— Если мы с тобой друзья, то как мы познакомились?

Лошадь мотнула головой: он слишком сильно натянул поводья.

— На рынке.

— Это «где», а не «как».

Он сглотнул.

— Ты…

В голове у нее мелькнуло воспоминание: рынок, пыль, летняя жара, рев толпы, это лицо — тогда еще без шрама, ненависть во взгляде.

— Куда ты меня везешь? — прошептала она.

Наконец он понял: ей страшно. Она это увидела. Их лошади остановились. Незнакомец протянул руку. Она вздрогнула и отшатнулась.

— Кестрель. — И снова эта необъяснимая печаль в глазах. — Я везу тебя домой.

— Знаешь, что я думаю? Ты лжешь. Тебе явно что-то от меня нужно. Ты можешь завезти меня куда угодно.

Она пришпорила Ланса и поскакала вперед. Незнакомец не стал ее останавливать. Разумеется. И так понятно, что она далеко не уйдет — не выживет без него в тундре. Она бросила взгляд на коня. Ланс точно принадлежал ей, это имя не вызывало у нее отторжения. В отличие от всего остального, что с ней происходило.

Розовое солнце опускалось к горизонту. С болот поднялись тучи комаров. С каждой минутой конь казался ей все крупнее, а земля будто отдалялась. Ей стало плохо. Спутник спросил, не ранена ли она. Услышав отрицательный ответ, он произнес:

— Может, твоя память… — и умолк.

Невыносимо было смотреть на его лицо, полное надежды: вдруг она утратила воспоминания из-за травмы головы? От этого внимательного взгляда хотелось зарычать, как дикий зверь.

К закату она совсем потеряла власть над своим телом. Должно быть, когда-то она очень хорошо ездила верхом, иначе сейчас ни за что не удержалась бы в седле. Видя ее страдания, спутник все время придерживал лошадь, хотя и стремился ехать побыстрее.

— Что с тобой?

Она не желала признаваться, что мечтает о наркотике, который еще недавно в нее вливали силой, но незнакомец догадался сам и понимающе кивнул:

— Мне тоже довелось попробовать.

В этот момент она возненавидела его всей душой — за то, как легко он догадался о ее тайне, за этот понимающий взгляд. Разве можно почувствовать мучительную жажду наркотика, всего раз попробовав его? Она ехала вперед и вперед, пока перед глазами не поплыло, а живот не скрутил спазм. Тогда ее спутник схватил Ланса за повод и остановил лошадей.

Она опустилась на замшелую, заросшую папоротником землю, и ее вырвало. Он придерживал волосы. И не противно ему прикасаться к ней? Да, он тоже весь в грязи, но себе она казалась просто омерзительной.

Спутник протянул ей воды. Прополоскав рот, она сплюнула и уставилась на фляжку, которую сжимала в дрожащих руках. Стоило порадоваться: ее спаситель хорошо подготовлен — запасов хватило бы на трех человек. Он мгновенно подавал необходимые вещи и убирал их, как только они становились не нужны, разводил костры на стоянках, находил дорогу — в общем, делал за нее все, и отчего-то это было неприятно.

— Почему бы тебе не оставить ее себе? — Он кивком указал на фляжку в ее руках.

Она крепче сжала пальцы.

— Мне твоя жалость не нужна.

Он потер шрам.

— Я ничего такого не имел в виду.

Она снова забралась в седло.

— Едем дальше.

С наступлением ночи возникли новые проблемы.

— У нас только одна палатка. — Незнакомец кашлянул. — Но есть три спальных мешка.

Затем подождал. Наверное, думал, что она велит ему лечь снаружи. Но ей казалось, что это будет равносильно какому-то признанию, хотя сама она до конца не осознавала какому. Пришлось просто кивнуть.

Разводить огонь ее спутник не стал — вероятно, все еще боялся, что их заметят.

— Нам лучше передвигаться по ночам, — предложила она, — а днем спать.

Он покачал головой, избегая смотреть ей в глаза.

— Я не хочу спать, — продолжала настаивать она.

— Хотя бы попытайся. Тебе нужно соблюдать режим.

Она ожидала, что забота спутника снова ее разозлит. Но он выглядел уставшим и серьезным. Его руки разворачивали палатку, а взгляд был совершенно неподвижным. В темноте глаза поблескивали, как серебро или вода.

— Ладно. — Она села на землю и обхватила колени руками, стараясь не дрожать. Не хватало, чтобы ее снова стошнило. Она отвернулась, но по-прежнему прислушивалась к его движениям.

Даже в палатке, рядом с теплом его тела, она ужасно мерзла. Хотелось ночного наркотика. Ей чудился знакомый металлический привкус.

Незнакомец уже отдал ей всю запасную одежду. В первую ночь, после того как вернулись лошади, он открыл сумку, которая лежала возле тела погибшего товарища, достал пальто и помог ей продеть руки в рукава. Ее же одежда, судя по всему, была сделана из мешка. Но до всех этих событий она носила другие наряды. Укутанная в пальто, полусонная, в счастливом тумане ночного наркотика, она вдруг вспомнила, когда и почему сменила вещи. Вспомнила пуговицы на спине. Холод и ужас прокатился вдоль позвоночника. Боль. Но наркотик нежно убаюкивал, сон уже завладел ею, и вообще, какая разница, во что она одета?

Теперь же сон не шел. Она была похожа на червячка, свернувшегося под горой ткани. Спутник укрыл ее вторым спальным мешком, потом отдал свой. Других теплых вещей не осталось. Наконец в темноте раздался неуверенный голос:

— Кестрель…

— Я бы так не мерзла, если бы смогла заснуть, — сказала она, стуча зубами. — Мне нужно заснуть.

Он помолчал.

— Я знаю.

— Дай мне снотворного.

— У меня ничего нет.

— Есть.

На этот раз пауза затянулась.

— Нет.

— У тебя есть кольцо.

— Нет.

— Уколи меня.

— Нет.

— Прошу тебя.

— Я сам толком не знаю, как им пользоваться. Это может тебя убить.

— Мне все равно.

Он разозлился:

— А мне нет!

Тогда она вдруг поняла, почему у него так блестели глаза. Она сама готова была заплакать. Незнакомец пошевелился, пододвинулся ближе. Теплое тело прижалось к ее спине. Ей показалось, что она опустилась в горячую ванну. Волосы на шее шевельнулись от его дыхания.

— Так будет теплее. — Его слова прозвучали как вопрос.

— Ты сказал, что мы друзья.

— Да.

— Так уже бывало раньше?

Снова пауза.

— Нет.

Ее уже не трясло так сильно. Она обнаружила, что пододвинулась к нему еще ближе, а затем прижалась всем телом и почувствовала стук его сердца. Он обнял ее, и под тяжестью его руки она ощутила себя не такой невесомой и хрупкой, более настоящей. Тепло помогло ей успокоиться.

Но уснуть она по-прежнему не могла и чувствовала, что ее спутник тоже не спит. В голову почему-то пришла мысль, что это вполне в его духе — ждать, пока уснет она. Откуда взялась такая уверенность — непонятно. Она не могла совместить ощущение с единственным воспоминанием о своем спутнике — когда он на рынке смотрел на нее издалека: лицо и глаза врага.

Но вот он здесь, спас ее и ни разу не попросил ни о чем — только вспомнить все. Теперь он перестал умолять даже об этом. Его запах казался знакомым и приятным. Пальцы коснулись ее шеи в том месте, где бился пульс, и с силой впились в кожу, будто он хотел убедиться, что она жива. Неужели они никогда раньше не спали в одной постели? Нет. Она бы такое не забыла. Ведь правда?

Далеко на просторах тундры раздался мелодичный вой. Волки. Их голоса звучали одиноко, но в их зове была необъяснимая красота.

Очнувшись утром, она поняла, что все-таки сумела заснуть. Просыпаться было почти больно. Спутника в палатке не оказалось. Сердце вздрогнуло от неясного страха. Должно быть, она слишком резко поднялась, потому что снаружи раздался голос:

— Я здесь!

Выбравшись из палатки, она увидела его возле костра: запах дыма должен был сразу это подсказать, но в ту минуту страх, что он ее бросил, затмил здравый смысл. По-прежнему нетвердо переступая, Кестрель подошла ближе к огню. В голове крутилась мысль, что она никогда не обладала особым изяществом, но раньше, по крайней мере, могла управлять собственным телом. Она уселась напротив него. Между ними, потрескивая, плясали бледные язычки пламени.

Кольца на его руке больше не было. Интересно, куда оно делось? Но задавать вопросов она не стала, желая одного: лишь бы он ничего не говорил о прошедшей ночи. Позавтракали они молча.

Он все время украдкой косился на раненую кобылу, на которой нельзя было ехать. Во время одной из остановок она перехватила его взгляд, брошенный на больное животное.

— Не вздумай.

— Я и сам не хочу.

— Да и как бы ты вообще это сделал?

Спутник пожал плечами. Она впервые обратила внимание на кинжал у него на бедре, который тот снял с тюремщика. Раньше она тоже носила клинок. Вдруг она поняла, что до сих пор говорила на его родном языке, а не на своем.

В голове возникла картина: он берет нож и перерезает кобыле горло. Кровь бьет фонтаном. Копыта скользят по земле. Тело дрожит в агонии.

— Она для нас обуза.

— Нет, говорю тебе!

Наконец он кивнул. В памяти ее что-то шевельнулось. Ей и раньше приходилось приказывать ему. Но, с другой стороны, она была уверена, что он никогда не слушался ее беспрекословно, даже если не возражал вслух. Нет, друзьями они не были. Между ними что-то другое.

Следующая ночь не отличалась от предыдущей. Она согрелась в его объятиях. Напряжение немного отступило. Похоже, иначе ей никак не заснуть.

— Ты купила меня, — вдруг произнес он.

— Что? — Она лежала к нему спиной и едва расслышала его бормотание.

— Ты спрашивала, как мы познакомились. Это произошло на рынке. Меня выставили на продажу, а ты меня купила.

Душа требовала повернуться и посмотреть ему в лицо. Она не посмела довериться себе и не двинулась с места.

— И зачем я это сделала?

— Не знаю.

— Ты все еще принадлежишь мне?

Палатка закачалась от порыва ветра.

— Да.

Он ответил слишком прямо.

— В это невозможно поверить. Ты же понимаешь, что потеря памяти не делает меня дурой?

— Да.

— Ты сказал, что я была твоей шпионкой, а значит, я на тебя работала. Затем ты заявляешь, что я тебя купила? Получается, ты служишь мне. В то же время ты утверждаешь, что мы друзья. Господа и рабы друзьями не бывают. И потом, вот это все… — Договаривать не хотелось, тепло его тела манило. — Ты говоришь нелогичные вещи. Я тебе не верю.

Она почувствовала, как поднялись при вдохе его ребра — два костяных крыла.

— Если бы ты позволила мне объяснить…

— Прекрати. Прекрати! Не хочу слышать твой голос.

Он замолчал. Но она никак не могла заставить себя отодвинуться.

Спустя какое-то время он снова сделал глубокий вдох. Опять попытается объяснить? Ее охватила паника. Снова показалось, что она падает, летит на дно утерянной памяти и ее голова вот-вот треснет. Она не хотела ничего слышать. Отчего-то ей пришло в голову, что он хочет спеть.

— Не надо, — резко сказала она.

Он промолчал.

Она проснулась от холода. Ее спасителя рядом не было. Но ночь еще не кончилась. Куда он мог уйти? Она выбралась из палатки. Он стоял, запрокинув голову, и разглядывал удивительное небо. В черной тьме, между мелких колючих звезд, сияли зеленые и розовые пятна с фиолетовой каймой по краям. Она никогда такого не видела, поэтому спросила:

— Что это?

— Боги.

— Нет никаких богов. — Она не знала, почему так в этом убеждена, но твердо верила в свои слова.

— Есть. И они пришли, чтобы наказать меня.

— Это из-за тебя, — озвучила она свои смутные подозрения. Его лицо исказилось, подтверждая ее правоту. — Из-за тебя я оказалась в тюрьме.

Он посмотрел ей в глаза:

— Да.

10

Арин сам не понимал, как они добрались до дома. Кестрель стало хуже. Днем ее постоянно рвало, но ночью она мучилась еще больше. Тогда он обнимал ее, и ей как будто ей становилось легче. Потом Кестрель словно накрывала волна, погружавшая ее в сон. Арин каждый раз чувствовал, как ее сознание гаснет, и малодушно радовался этому. Он знал, что не может ничем ее утешить, потому что от него она не примет никакой поддержки.

Кестрель отказалась от помощи даже тогда, когда они были уже возле дома. Летнее солнце не согрело ее. Она съежилась, кутаясь в грязное пальто, и шла так медленно, что, когда они добрались до главного входа, во двор успели высыпать едва ли не все домочадцы. Кестрель смотрела на свои неуверенно переступающие ноги, губы ее были сжаты, и Арин знал, что она заметила толпу.

Рошар подошел первым. Вопреки своему обыкновению, принц молчал. В его глазах читалось потрясение.

— Мне нужна Сарсин, — обратился к нему Арин, но кузина и так уже была здесь.

Кестрель взглянула на нее, и на секунду в ее глазах мелькнуло сомнение. Потом она оперлась на руку Сарсин, и Арин, с трудом скрыв укол зависти, застыдился своих мелочных чувств. Он поплелся за кузиной и Кестрель, не зная, чем теперь занять руки. Арин не готов был стать ненужным. В тундре он приносил хоть какую-то пользу.

Вместе они поднялись по лестнице восточного крыла к покоям, в которых Кестрель когда-то уже жила. Сарсин открыла дверь. Они вошли, и Арин вгляделся в лицо Кестрель — вдруг что-то вспомнит? Но она избегала смотреть на него. Сарсин усадила дочь генерала на первый попавшийся стул и опустилась перед ней на колени, чтобы снять изношенную обувь. Подумать только, когда-то это были изящные туфельки.

Кестрель рассматривала темноволосую макушку склонившейся Сарсин, выражение ее лица постоянно менялось.

— Ты моя служанка? — спросила она наконец хриплым голосом. В последние дни она почти ничего не говорила.

Та вздрогнула. По взгляду Кестрель было ясно: она поняла, что сказала что-то не то. Сарсин посмотрела на Арина. Он наклонился и шепотом ей все объяснил. Кузина аккуратно поставила туфли на пол.

— Да, — ответила она. — Пока я возьму на себя эту роль, если не возражаешь. — Сарсин поднялась и начала снимать с Кестрель пальто.

Ураган эмоций, который Арин держал в себе, пока они ехали через тундру, вдруг начал прорываться наружу. Что он станет делать, когда чувства окончательно выйдут из-под контроля? Если бы Арин мог привести мысли в порядок, то сказал бы, что ему передалась мучившая Кестрель болезненная дрожь.

Сарсин встретилась с ним взглядом и приподняла брови. Ее руки, раздевавшие Кестрель, замерли. Арин понимал, что она хочет этим сказать, и кивнул. Пора уходить, но он не мог даже пошевелиться.

— Арин. — Голос кузины зазвучал строго.

Он отвернулся и сделал несколько шагов к двери, но вдруг Сарсин испуганно ахнула. Арин оглянулся. Его глаза широко распахнулись. Он бросился к Кестрель раньше, чем успел об этом подумать. Арин отогнул край рубашки на ее плече и увидел красный рубец, который тянулся вниз к лопатке. Кестрель дернулась, ткань надорвалась — совсем чуть-чуть.

— Арин! — вскрикнула Сарсин.

Теперь видно было гораздо больше: такие следы он сам не раз носил на спине. Раны рассекали кожу, и Арин понял: ими покрыта вся спина Кестрель.

— Я же тебя спрашивал, — с мукой в голосе упрекнул он, — спрашивал, не ранена ли ты.

— Все зажило.

— Но тебя избили!

— Я успела забыть.

Он не поверил.

— Как это могло с тобой случиться? Почему ты скрыла от меня?

Арин заставил Кестрель подняться, обхватив ее за худенькие плечи. Под кожей не было мышц, одни кости. Арин не верил своим глазам. Неужели это все тот же мир, в котором он живет? В его мире такое было невозможно.

— Так ты ее только напугаешь, — предостерегла Сарсин.

Страх? Нет. Всем своим видом Кестрель бросала вызов: вздернутый подбородок, напряженные плечи. Кестрель вырвалась. В прорехе на рубашке мелькнул рубец, тянувшийся до самой ключицы. У Арина сжалось горло.

— Почему ты мне не сказала?

— Я не должна тебе ничего говорить.

— Кестрель, ты… Ты помогла мне. И моей стране. Неужели не помнишь? Может, попытаешься? Или давай я расскажу тебе…

Вдруг лицо Арина обожгла пощечина. Он не мог даже вдохнуть, щека горела. Ее ладонь немного задела губы. Глаза Кестрель влажно блестели, золотистые, растерянные, полные гнева. Арину было так стыдно, что он боялся вымолвить хоть слово.

— Я знаю, — мягко произнесла Сарсин, — ты хочешь помочь.

— Конечно, хочу, — прошептал Арин.

— Тогда тебе лучше уйти.

Только оказавшись в пустом коридоре, он прислонился к стене и коснулся лица в том месте, куда пришелся удар. Арин провел пальцем по влажной щеке и уставился на слезы. Они блестели на кончиках пальцев, напоминая кровь.

11

— Она умрет?

Сарсин с силой захлопнула дверь в комнаты Кестрель и, уперев руки в бока, посмотрела на Арина. Тот сидел в коридоре, прислонившись к стене напротив входа в покои. У него затекли ноги и спина. Он не знал, сколько просидел здесь.

— Боги, Арин! Возьми себя в руки. Нет, не умрет.

— Эти рубцы! Ведь могло начаться заражение…

— Но не началось.

— Со мной такое было.

— Она — не ты.

— Ее постоянно рвало! С каждым днем становилось все хуже.

— Ей дважды в сутки давали наркотики. Каждый день на протяжении месяца. Часть симптомов возникла из-за того, что тело требует привычную дозу.

— Ты сказала «наркотики». То есть он был не один?

Арин догадывался о чем-то подобном: ему самому довелось попробовать в шахте придающий сил наркотик, а Кестрель умоляла о снотворном.

— Да.

— Она сама тебе рассказала?

Сердце царапнула обида. Арин отвернулся, чтобы кузина не увидела, как его это задело. Кестрель так легко поделилась с Сарсин всем, ему же пришлось теряться в догадках. Арину показалось, что он снова в палатке в тундре: ветер треплет их укрытие, от земли веет холодом. Кестрель лежит рядом, ее сердце бешено стучит, а тело бьет дрожь. В зеленоватом полумраке словно светится ее бледная кожа. Наконец ее дыхание выравнивается, она успокаивается. Арин чувствует облегчение, но еще долго не может прийти в себя.

— Как ты заставила ее заснуть?

— Она не спит.

— Что?

— Пока она вполне спокойна.

— Ты оставила ее одну, хотя она не спит? — Перед глазами Арина встала картина: ночь Зимнего восстания, Кестрель стоит в шлюпке, поднятой высоко над черной водой залива, и готовится прыгнуть вниз. В следующий миг он вспомнил, что она спрашивала о кольце Рошара. — Сарсин, возвращайся, ее нельзя оставлять одну.

Кузина слегка расслабилась, сменила позу. Ее лицо смягчилось, выдавая усталость.

— Кестрель слишком сильная, она этого не сделает.

— Да ты посмотри на нее! — воскликнул Арин, как будто Кестрель сидела рядом. «Посмотри, что я натворил», — чуть не добавил он, но в последнюю секунду сдержался. Сарсин все равно ответит, что Арин не виноват. Но он-то знает правду.

Сарсин села на пол напротив него, подогнув колени и подобрав юбку.

— Поверь, я прекрасно ее рассмотрела. Я искупала ее, переодела, уложила в кровать. Да, Кестрель исхудала и больна, но жива. Она боролась за жизнь изо всех сил. Ты ошибаешься, если думаешь, что она слабая.

— Тогда я сам побуду с ней.

Сарсин покачала головой:

— Тебя она видеть не хочет.

— Мне все равно.

— Она не причинит себе вреда.

— Откуда ты знаешь?

— Арин, я буду о ней заботиться, не сомневайся, но мы не можем сидеть с ней целый день.

— Я могу.

— Ей это не понравится. Она даже саму себя не помнит. Как же Кестрель во всем разобраться, если ее никогда не оставляют наедине с собой?

Арин запустил пальцы в грязные волосы, ладонями закрыв глаза.

— Но я-то ее помню. Гордая девушка с храбрым, благородным сердцем. И такая скрытная. Я должен был догадаться.

В памяти Арина пронеслись дни, проведенные в валорианской столице. Он глотал одну наживку за другой. Ее насмешки и то, как она отмахивалась от него и унижала, выглядели логично. И он легко всему поверил.

Теперь Арин проклинал себя. В месяцы до ее ареста у него было так много возможностей докопаться до истины. Но все, с чем он сталкивался и о чем подозревал, казалось невозможным, бессмысленным, и он решил, что ошибся. Как в тот вечер, когда Арин встретил Кестрель возле канала в платье служанки и увидел в ее глазах невысказанную тоску. Это было нелогично, ведь кто станет рисковать жизнью ради чужого народа? Это было необъяснимо, ведь зачем Кестрель добывать сведения для главного гэрранского шпиона? Она предала свою страну. В Валории такое преступление карается смертью.

А ведь он обвинял Кестрель в эгоизме. Тогда, в столице, Арин прямо в лицо назвал ее жадной до власти, жестокой пустышкой и обвинил в смерти жителей восточной долины. Она посмотрела на него в ужасе. Арин помнил лицо Кестрель в тусклом свете лучин, горевших в грязной таверне, видел, как сжались ее губы. Но не обратил на это внимания, не понял. Арин упустил все самое важное.

Сарсин схватила его за запястья, заставляя убрать руки от лица. Он уставился на кузину невидящим взглядом. Перед глазами у него стояло пораженное лицо Кестрель. Арин вспомнил ночь атаки валорианцев, когда в дом пришли солдаты, а он бездействовал. «Не сейчас», — ответил он Сарсин, когда та сообщила о посланнике. Он пообещал Рошару, что не поедет в тундру спасать неизвестную шпионку, когда принц перечислил ему причины этого не делать.

— Я ошибался, — произнес Арин. — Если бы я…

— Все «если» остались в прошлом. Они принадлежат богу потерянных вещей. Вопрос в том, что ты будешь делать теперь.

Арин долго заставлял себя отправиться в поместье генерала. Когда он въехал в незапертые ворота верхом на Лансе, слова Сарсин все еще звенели в его голове. На нижней ветке дерева защебетал желтогрудый дрозд. Некошеная трава на лугу доходила коню до колен. Арин пустил Ланса между шуршащих стеблей, свернув в сторону от виллы, куда пока не готов был войти. Он поднялся на холм и проехал через рощу, расцвеченную яркими пятнами зреющих апельсинов. Если сорвать их сейчас, плоды окажутся жесткими и совсем не сочными. Но аромат стоял такой, что Арину ужасно захотелось ощутить вкус цитрусов. Он щелкнул языком и стукнул пятками по бокам коня. Ланс шевельнул ухом и пошел быстрее, часто дыша и радуясь скорости.

Арин обошел стороной все крупные постройки: крытый соломой домик к западу от заросшего сада — здесь когда-то жила няня Кестрель, пустые конюшни, похожий на амбар барак без окон, где держали рабов. Белая краска, которой он был покрашен, потрескалась на солнце. Арин упрямо ехал вперед, но все же оглянулся и бросил последний взгляд на барак. Меч на бедре уперся в седло.

Наконец он добрался до кузницы и спрыгнул на землю. Ослабив подпругу, Арин отпустил жеребца пастись. Трава выросла высокая и сочная — рай для лошади. Сапоги Арина простучали по мощеной дорожке. В городе тоже имелись кузницы. Можно было пойти туда, но эта, как ни странно, казалась Арину роднее. С зимы здесь ничего не изменилось. Инструменты лежали там, где он их оставил. На наковальне скопился толстый слой пыли. В очаге давно не разводили огонь. Ведерко с углем наполнено доверху.

Он затопил печь, поработал мехами, и языки пламени взметнулись ввысь. Когда огонь как следует разгорелся, Арин вышел на улицу. Потом он вернется. Печь должна как следует прогреться, прежде чем можно будет начать работу. А тем временем — Арин заставил себя признать это — нужно сходить в дом.

Вилла генерала… Дом Кестрель пустовал с зимы, с тех пор, как Арин убил Плута. Будучи предводителем восстания, Плут забрал себе поместье и поселился в нем просто потому, что оно считалось лучшим и принадлежало самому генералу. А может, потому, что это был дом Кестрель. Арин не знал, когда в душе Плута зародилась одержимость дочерью генерала. От одного воспоминания в горле Арина встал ком, а пальцы сжали рукоять меча. Он взглянул на отцовский клинок, на дюйм вытащив его из ножен. Закаленная сталь блеснула на солнце. Арин убрал меч и отправился на виллу.

Сразу за портиком открывался вид на фонтан у входа, который теперь молчал. Он зарос тиной, а по зеленой поверхности воды бегали водомерки. Со стен на Арина смотрели нарисованные боги и другие существа: фавны, олень в прыжке. Ему на глаза попалось изображение птички в полете. Арин вспомнил, как впервые увидел этот рисунок за плечом у Кестрель в день, когда она только привела в поместье нового раба.

Внутри дом оказался почти пустым. Арин и не ждал, что от здешнего интерьера много уцелеет, но увиденное его поразило. Когда он подписал договор с императором, обещавший свободу Гэррану, колонисты вынуждены были возвратить гэррани свои особняки на полуострове. В гавань вошли корабли, чтобы вывезти вещи валорианцев. Было много споров, что кому принадлежит. Арину не раз приходилось вмешиваться, выступая посредником в переговорах, но про дом Кестрель он старался даже не вспоминать. Его гэрранские владельцы не пережили войну. Когда пришел корабль за вещами генерала, Арин сделал вид, что нет ни судна, ни виллы, поэтому был уверен, что из дома вынесли все. В каком-то смысле он не ошибся.

Сам Арин не приходил сюда с зимы. Он боялся, что его потянет в комнаты Кестрель или на кухню, где гэррани трудились с утра до ночи. Или туда, где управляющий однажды накинулся на него с обвинениями, будто Арин взял что-то без спросу. Его тогда высекли подальше от дома, чтобы валорианцам на вилле не пришлось слушать неприятные звуки. Арин не хотел вспоминать мелодию, которую играла Кестрель в музыкальной комнате, не хотел видеть библиотеку, где они проводили время вместе. Он не желал даже близко подходить к этому дому. Когда Арин со своими людьми приехал, чтобы забрать к себе фортепиано, то не стал заходить внутрь. Он ждал снаружи, готовя механизм из блоков, с помощью которых инструмент погрузили на повозку.

Поэтому Арин оказался не готов к грязи и вони, которые встретили его на вилле. Плут был мстительным человеком. Комнаты пропахли мочой. Стены и окна заляпаны грязью. Стекла кое-где выбиты. Ноги сами привели Арина в музыкальную комнату. Перед ним предстало странное зрелище: повсюду на полу валялись нотные листы. Некоторые из них были слегка обожжены, будто Плут хотел сперва бросить все в огонь, но по какой-то причине передумал. Вероятно, потому же он не тронул фортепиано. Может, поначалу Плут надеялся, что ему удастся подкупить Кестрель… У Арина внутри все сжалось, легкие жгло огнем. Он распахнул окно и выглянул в сад, вспоминая знакомый вид из окна. Год назад цветы точно так же покачивались от дуновения ветерка, пока Кестрель играла пьесу для флейты. Когда-то давно мать Арина пела эту мелодию для гостей. Неужели такова судьба всех, кто родился в год бога смерти, — видеть, как все прекрасное гибнет?

Свежий воздух помог Арину прийти в себя. Он пошел на кухню, развел огонь в очаге, на этот раз — чтобы вскипятить воду. Обнаружив кусок соды с едким запахом, тряпки, ведра, масло с апельсиновым ароматом, уксус для мытья окон и стен, Арин начал убирать дом. Выжимая тряпку, он услышал, как бог смерти, оскалившись, произнес: «Уборка? Ох, Арин. Для того ли я тебя растил? Мы так не договаривались». Арин не помнил никакого уговора. Бог просто заявил на него свои права, а Арин не стал возражать. Нельзя приносить бесчестие своему покровителю. Но бросить все как есть было бы не меньшим позором. Арин прогнал из головы настойчивый голос и продолжил работу.

Когда он вернулся в кузницу, пламя давно погасло. Арин заново разжег печь и раздул угли. Затем положил отцовский меч в огонь, разогрел, так что металл стал пластичным, положил на наковальню и отрубил часть клинка. Мысли Арина текли плавно и спокойно, пока он придавал куску металла нужную форму, отсекал лишнее, уплотнял сталь слой за слоем, переделывал рукоять, обрабатывал края и затачивал лезвие. Арин решил, что кинжал для Кестрель станет его лучшей работой.

12

Она вынырнула из полумрака. Все болело, особенно плечи, ребра и живот. Но терзавшие судороги ушли. Мягкая перина. Пуховая подушка. Удобная ночная сорочка. Чистая кожа. Кестрель моргнула. Было так тихо, что она услышала, как ее ресницы задели наволочку, и вспомнила, как Сарсин разбирала ей волосы пальцами, смазанными маслом, прежде чем расчесать.

— Отрежь их, — попросила Кестрель. Когда эти слова сорвались с ее сухих губ, она почувствовала себя странно, будто говорила не сама, а лишь повторяла эхо сказанных давно слов.

— Ну уж нет, — ответила Сарсин. — В этот раз я тебя слушать не стану.

«Отрежь». Да, такое уже случалось. Спутавшиеся косички, призрак непрошенного наслаждения… Но что произошло тогда, Кестрель не знала. Память молчала. «Ты же светская дама, потом пожалеешь», — возразила ей Сарсин.

Сарсин разобрала колтуны в волосах Кестрель — напоминание о тюрьме. От движений пальцев, перебиравших пряди, у нее закружилась голова. К горлу подкатил ком, и ее снова стошнило.

Теперь, размышляя над этим, Кестрель коснулась волос, рассыпанных на подушке. За время, проведенное в тюрьме, она успела забыть их цвет. В детстве у нее были почти огненные волосы. «Воинственный рыжий», — говорил отец, дергая ее за косичку. Кестрель подозревала, что он расстроился, когда по прошествии лет ее волосы потускнели.

Она села на кровати — слишком резко: в глазах потемнело, голова закружилась.

— Ага! — произнес кто-то.

Постепенно зрение вернулось. Сарсин потянулась, поднявшись с кресла (оно было из сизо-серого дерева с матовой обивкой жемчужного цвета и почему-то тоже казалось знакомым), и подошла к маленькому столику, где стояла накрытая крышкой супница. Сарсин налила горячий бульон в чашку и поднесла ее к кровати.

— Есть хочешь?

У Кестрель заурчало в животе.

— Да, — кивнула она, удивляясь такой, казалось бы, обычной вещи, как голод. Кестрель выпила бульон и тут же ощутила усталость. Руки едва держали чашку. — Как давно? — проговорила она.

— Как давно ты здесь? Два дня.

Сквозь задернутые шторы просвечивало яркое солнце.

— Ты почти не спала, — продолжила Сарсин. — Тебе было очень плохо. Но, думаю, — она коснулась щеки Кестрель, — теперь ты пошла на поправку.

«Какая она добрая», — подумала Кестрель. Сарсин излучала уверенность, ее характер был прямой и твердый, но при этом она умела заботиться. В глубине ее глаз поблескивала тревога. Возможно, она и впрямь искренне беспокоилась за Кестрель.

— Тебе нужно как следует выспаться, — сказала Сарсин. — Хотя бы попытайся, хорошо?

Кестрель это понравилось — Сарсин понимала, как трудно ей даются самые простые вещи. Действительно, прошло уже два дня, а Кестрель никак не удавалось хорошо отдохнуть — она то и дело просыпалась. Она взглянула в глаза Сарсин и вдруг замерла. Только теперь Кестрель ясно увидела то, чего раньше не замечала. Ее глаза были такого же цвета. Серые, как дождь, обрамленные густыми черными ресницами. Как у него. А еще форма нижней губы, и уголок рта так же поднимался в легкой улыбке… Сердце громко застучало.

— Договорились? — мягко спросила Сарсин, забирая из рук Кестрель пустую чашку, тяжелую, как камень.

Кестрель поймала свободную руку Сарсин и сжала ее. Взгляд этих серых глаз придавал спокойствия. «Это неправильно», — возмутилось что-то у нее внутри. Незачем искать его черты в лице этой девушки. Но Кестрель продолжила это делать, не в силах справиться с собой. А потом ее накрыло приятной волной сонной усталости.

В следующий раз она проснулась ночью. На столе тускло горела лампа, комната была погружена в густую тень. В кресле Кестрель заметила фигуру: длинные ноги, штаны, туго зашнурованные сапоги. Неловко выгнутая шея, голова, запрокинутая на спинку кресла. Лицо, наконец избавленное от слоя грязи и расслабленное во сне. Шрам на щеке. Пожалуй, он был даже слишком чистым. Кестрель почувствовала слабый запах, правда, весьма странный: апельсиновый уксус?

Его глаза приоткрылись. Прошло мгновение длиной в один вдох. Взгляд стал осознанным. Кестрель смотрела на своего спасителя, изучала в свете лампы. Ее сердце заметалось, будто пойманный кролик. Сомнение боролось с доверием и другим неясным чувством, которому трудно было дать название.

— Спи дальше, — пробормотал он.

Кестрель закрыла глаза. Сердце успокоилось, а дыхание выровнялось.

Когда она снова проснулась, шторы были раздвинуты. Полдень. Желтое солнце. В кресле с жемчужной обивкой никого. Кестрель пронзило неприятное чувство. Она не понимала, что это значит, но ее охватила подавленность. Пришлось заставить себя подняться. Опустошенная, слабая, Кестрель выбралась из кровати. Туалетный столик был совсем рядом, но даже это расстояние казалось зияющей пропастью. С трудом преодолев его, она почти упала на стул.

Девушка, которая смотрела из зеркала, казалась такой напуганной, что Кестрель невольно протянула руку, чтобы дотронуться до нее, успокоить. Кончики пальцев коснулись холодной поверхности зеркала.

— Подумываешь разбить его? — поинтересовался знакомый голос.

Кестрель убрала руку и перевела взгляд на Сарсин, стоявшую в дверях. Значит, ее все-таки не оставили одну. Сарсин смотрела задумчиво, как человек, который наблюдает уже давно. В руках у нее был какой-то сверток.

— Это не я, — произнесла Кестрель.

Сарсин развернула сверток. Платье. Она перекинула его через спинку кресла с жемчужной обивкой, подошла и положила теплую руку на плечо Кестрель. Девушка отметила, что сделала она это осторожно, стараясь не задеть рубцы на плечах, которые, наверное, просвечивали через тонкую ночную сорочку. Кестрель снова уставилась на исхудавшее лицо в зеркале. Запавшие глаза, потрескавшиеся губы, выпирающие ключицы.

— Ну вот, — сказала Сарсин. Она быстро собрала волосы Кестрель и заплела их в косичку.

— Он это делал, — проговорила вдруг Кестрель.

Однажды он тоже заплетал ей волосы. Это (неужели?) и было то самое забытое удовольствие, которое она настойчиво пыталась вспомнить. Он делал это медленно, чувственно. Кестрель вспомнила, как его пальцы задевали кожу на шее. А наутро изящные косички превратились в колтуны.

— Что? — переспросила Сарсин, закрепляя волосы лентой.

— Нет, ничего.

Сарсин взглянула в глаза ее отражению, но сказала лишь:

— Идем, тебе пора одеться.

— Зачем?

— Так тебе легче будет снова стать собой. — С этими словами Сарсин помогла ей подняться.

Платье болталось на Кестрель, но хорошо сидело в плечах и подходило по росту. И ткань с узором из цветущих веток казалось знакомой.

— Это мое.

— Да.

— Но я ведь не у себя дома.

Пальцы Сарсин, застегивавшие пуговицы, замерли.

— Нет.

— Тогда почему я здесь? И откуда ты взяла мое платье?

— Как много ты помнишь?

— Не знаю. — Расспросы раздражали Кестрель. — Для этого мне нужно понять, что я забыла. Почему ты мне не скажешь?

— Лучше спроси у кого-нибудь другого.

Кестрель понимала, кого имеет в виду Сарсин. И снова вспомнила пальцы, перебиравшие волосы. Подозрения, которые зародились у нее еще в тундре, подтверждались. Он ее возлюбленный? Возможно. Здесь было замешано какое-то нежное, но болезненное чувство. Ей казалось, что она трогает тонкую кожу на месте недавнего ожога.

— Нет, — покачала головой Кестрель. — Тебе я верю.

Сарсин опустилась на колени, чтобы помочь ей обуться.

— Почему?

— Тебе ничего от меня не нужно.

— С чего ты взяла? Служанка может добиваться самых разных милостей от госпожи.

— Но ты не прислуга.

Сарсин подняла голову.

— Почему ты делаешь все это? — спросила Кестрель. — Почему ты так добра ко мне?

Сарсин уронила руки на колени и потерла левую ладонь большим пальцем правой руки. Затем она встала и подвела Кестрель к большому зеркалу. Та чувствовала себя настолько усталой и сбитой с толку противоречиями, что не стала сопротивляться.

— Ну вот, — сказала Сарсин, когда Кестрель остановилась напротив своего отражения. — Теперь ты похожа на настоящую валорианку. Вот такая ты и есть. Я тебя сначала даже возненавидела.

Кестрель уставилась на себя в зеркале. Она смотрела и не понимала, за что ее можно так невзлюбить. Ничего особенного в ней не было — тень девушки в красивом платье.

— Я плохой человек? — прошептала она.

Сарсин печально улыбнулась:

— Нет.

Повисло молчание, нарушать которое Кестрель не хотела. Мысль о том, что ненависти она не заслуживает, дарила приятную иллюзию защищенности. Может, этого достаточно — быть человеком, который не вызывает отрицательных чувств? Сарсин продолжила:

— Почти одиннадцать лет назад твой народ захватил нашу страну и превратил нас в рабов. Ты была богата и счастлива, Кестрель. Имела все, что только можно пожелать.

Кестрель нахмурилась. Некоторые моменты она припоминала, словно смотрела на все издалека, различая лишь общие очертания. Но… что-то было не так. «Все, что можно пожелать»? «Счастлива»?

— Всех подробностей я не знаю, — призналась Сарсин. — Но прошлым летом ты купила Арина на рынке.

— Значит, это правда.

— Ты выиграла его на аукционе и привела домой. Но на самом деле распорядитель, человек по прозвищу Плут…

Кестрель внезапно пронзила острая боль.

— …Он подстроил все так, чтобы аукцион выиграла ты. И Арин в этом участвовал. Твой отец — самый главный военачальник валорианской армии. Арин стал шпионом, чтобы помочь организовать восстание, и сыграл в этом очень большую роль. Без него ничего бы не вышло. И без тебя. Ты передала ему важные сведения, хоть и ненамеренно. Разумеется, ты бы ничего ему не рассказала, если бы знала, чего добивается Арин и что сделает с этими донесениями. Во время восстания на валорианцев, которые были в городе, напали. Их застали врасплох, многие погибли, твои друзья в том числе.

Слезы на коже мертвеца. Девушка в зеленом платье. Губы, посиневшие от яда. Кестрель сглотнула.

— После восстания, — продолжила Сарсин, — ты оказалась здесь.

Кестрель сдавленно проговорила:

— В плену.

Сарсин поджала губы, но отрицать не стала.

— Потом ты сбежала. Я не знаю как. Не успели мы и глазом моргнуть, а валорианская армия уже оказалась под нашими стенами, и началась осада. Но потом ты вернулась и вручила Арину договор.

Тяжелая грамота в руках. Снежинки на щеках. Белая бумага, белый снег, застывшее сердце.

— Нам предложили самоуправление в составе империи. Условия были настолько хороши, что вызывали подозрения. И они оправдались. Через несколько месяцев люди в городе начали болеть. Я тоже заболела. Нас медленно убивал яд, который попадал к нам с водой из акведука. Император решил расправиться с нами, не рискуя жизнями своих солдат. Мы узнали об этом — и выжили — благодаря тебе. Ты передавала сведения Тенсену, шпиону Гэррана в столице. Арин не знал, что это ты. Тенсен не сказал ему, кто добывает для него сведения, и называл тебя кодовым именем: Мотылек. В конце концов ты попалась. Гэрранский кучер, работавший в горах, принес весть о том, что девушка в тюремной повозке, направлявшейся в тундру, дала ему мотылька и попросила передать Арину. Он отправился за тобой, и вот ты здесь.

Кестрель напряженно застыла. Она мало что припоминала из того, о чем рассказывала Сарсин, в голове мелькали лишь смутные картины.

— Звучит дико.

— Знаю, в это трудно поверить.

— Это словно сказка. — Кестрель с трудом подбирала слова. — История из книжки. Зачем я все это делала?

«Это из-за тебя, — сказала она Арину в тундре. — Из-за тебя я оказалась в тюрьме». — «Да».

— Девушка, о которой ты сейчас рассказала, кажется мне довольно глупой, — призналась Кестрель.

— Девушка, о которой я рассказала, спасла мне жизнь. — Сарсин тремя пальцами коснулась тыльной стороны ее руки.

Кестрель вспомнила, что означает этот жест. Знание возникло из ниоткуда, открылось внутри, как шкатулка. Таким образом гэррани выражали благодарность или извинялись, а иногда и то и другое. Кестрель поправила платье, которое было слишком ей велико. В голове крутился вихрь мыслей. Веки тяжелели и опускались. Она попыталась представить прежнюю себя. Враг. Пленница. Друг? Дочь. Шпионка. Снова пленница.

— И кто же я теперь?

Сарсин сжала ее руки в своих.

— Теперь сама решай, кем хочешь быть.

Пока что Кестрель хотела только спать. Она сделала шаг, кажется, к дивану, но темнота накрыла ее раньше, чем она успела понять. Кестрель не сопротивлялась и быстро погрузилась в сон. Подушка. Одеяло, укрывшее плечи. Платье, которое принадлежало ей.

Кто-то перенес ее обратно на кровать. Не Сарсин. Было темно, только лампа тускло мерцала на столике. В кресле никого не было. Кестрель лежала на боку, поджав ноги. Раны на спине немного затянулись, но все еще ныли. Особенно глубокие рубцы продолжали гореть. В тундре, пока в ее крови оставались наркотики, Кестрель не замечала боли. Потом их действие закончилось, но за тошнотой и ломкой она не обратила внимания на раны.

Теперь боль вгрызалась в спину, пронзая до самого сердца. Кестрель уставилась на кресло с жемчужной обивкой. Наверное, после того как она проснулась прошлой ночью и увидела его, спаситель решил держаться от нее подальше. Вид пустого кресла заставил ее почувствовать себя брошенной.

Пожалуй, не оставалось ничего другого, кроме как разозлиться на путаницу в собственной голове. Как можно сначала ударить своего спасителя, а потом грустить о том, что его нет рядом? Вероятно, все дело в том, что она — не один человек, а сразу два. Прежняя Кестрель и нынешняя, словно две половины сломанной кости, терлись друг о друга и никак не могли срастись.

Кестрель перевернулась на другой бок, лицом к стене, и впервые попробовала ощупать раны на спине. Искореженная плоть. Запекшаяся кровь, напоминающая чешую. Вздрогнув от отвращения, Кестрель убрала руку и прижала ее к груди. «Лучше спи дальше», — сказала она себе.

Кестрель уже научилась обходиться без привычной ночной дозы. Почти. При мысли о наркотике ее по-прежнему охватывала мучительная жажда. Если бы сейчас ей протянули чашку воды со знакомым металлическим привкусом, она бы выпила ее до дна.

На следующий день (по крайней мере, Кестрель так думала, но она вполне могла проспать и больше суток) Сарсин помогла ей дойти до столовой. На столе стояли чай и молоко, лежали плоды дерева илеа, хлеб, связка железных ключей и предмет странной формы, завернутый в ткань. Сверток лежал возле ее тарелки.

— Это тебе, — сообщила Сарсин.

— Нинаррит? — Странное слово само возникло в голове. Кестрель вспомнила, что оно происходило из древнегэрранского, который настолько отличался от современного, что считался отдельным языком. На нем уже никто не говорил, но некоторые слова сохранились. До войны гэррани дарили друг другу подарки на Нинаррит. Так назывался праздник.

— Нет еще. — Сарсин удивленно уставилась на Кестрель.

— Что такое?

— Мне странно, что ты помнишь такие вещи.

— Ну, что-то я все-таки помню.

— Да, но мы сами не отмечали Нинаррит уже одиннадцать лет.

— Что означает название праздника?

— Это сочетание двух слов — «сотня» и «свечи». Последний день пребывания богов на земле. Мы отмечаем его в надежде на их возвращение.

Кестрель мысленно потянула за это слово, как за ниточку, и клубок воспоминания постепенно распутался.

— Моя няня была гэррани. Мы с ней отмечали Нинаррит втайне. — Кестрель попыталась представить, что могло случиться, если бы они попались. Сердце сжал страх. Но теперь уже некому было поймать ее и наказать. — Я любила ее. — Вот только имени она не помнила. Страх сменился чувством потери. Кестрель выдавила слабую улыбку.

— Чай остынет.

Сарсин завозилась с чайником. Кестрель была благодарна ей за то, что та отвернулась и дала ей время справиться с чувствами.

— Я бы с удовольствием отметила Нинаррит с тобой, — сказала Кестрель.

— Если доживем, — мрачно отозвалась Сарсин, но покачала головой, когда поймала озадаченный взгляд Кестрель. — Ну же, бери.

Ключи оказались тяжелыми.

— Это от дома, — объяснила Сарсин. — От всех дверей.

Кестрель взвесила связку на ладони и отложила ключи. Снова что-то знакомое.

— А это что? — Кестрель провела пальцем по странному свертку.

Сарсин приподняла брови. Ее взгляд казался насмешливым, но будто относился не столько к Кестрель, сколько к чему-то, что знала только Сарсин. Этот изгиб черных бровей — сдержанное проявление иронии… Кестрель снова узнавала в лице девушки его черты. Когда-то он тоже смотрел на нее именно так. Почему же с Сарсин ей было легко, а с ним — нет? И как это объяснить: Кестрель нравится общество Сарсин вопреки этому сходству или как раз из-за него?

— Разверни, и узнаешь, — ответила ее собеседница.

В свертке оказался кинжал. Клинок был убран в ножны, к которым крепился тонкий поясок из прочной, но гибкой кожи. Оружие без изысков, сделанное с упором на удобство и долговечность. Отверстия под язычок пряжки уже были проколоты: тот, кто изготовил пояс, явно знал мерки будущей владелицы. Ножны тоже оказались простые и прочные, без излишеств. Только металлический наконечник показался Кестрель необычно заостренным (Кестрель поняла, что в кинжалах она разбиралась). Наконечник не мог поранить того, кто носит ножны на бедре. Но если покрепче сжать в руке, то им вполне можно проткнуть противника насквозь.

Одно украшение на ножнах все же было. У самой горловины неведомый мастер поместил символ: две окружности, вписанные одна в другую, выведенные разными по рисунку линиями. Символ повторялся на эфесе, украшая навершие рукояти, которая оказалась довольно тяжелой. Если знать, куда ударить, ею вполне можно было раскроить череп. Кестрель сжала рукоять: она прекрасно лежала в руке, а изогнутая полумесяцем гарда отлично защищала пальцы.

Кестрель вынула кинжал из ножен, и тот засверкал в свете утреннего солнца. Он выглядел очень по-валориански. Если забыть о вытянутом наконечнике и непонятном символе, здесь во всем читался валорианский стиль: начиная с изогнутой гарды и обоюдоострой заточки и заканчивая скошенным лезвием. Сталь имела слабый синеватый оттенок — верный признак качества. Впрочем, Кестрель и так поняла, что кинжал хорош. Он был легкий, удобный, с идеальным равновесием. Мастерски выкованный. Кестрель дотронулась до лезвия подушечкой большого пальца. На коже выступила кровь.

— О боги, — выдохнула она и сунула пораненный палец в рот.

Сарсин рассмеялась:

— Я вижу, ты ударилась в религию!

Кестрель вздрогнула. Она успела забыть о присутствии Сарсин и теперь нахмурилась, не понимая, почему произнесла эти слова. Они вырвались будто по привычке. Только это была чужая манера, она прицепилась к ней, заставляя взывать к богам, в которых Кестрель не верила. Она спешно убрала клинок в ножны и с громким стуком положила на стол.

— Зачем ты дала мне все это?

Ключи Кестрель еще могла понять. В конце концов, она здесь не пленница, а гостья. А может, кто-то поважнее, если Кестрель правильно угадала смысл подарка. Гостям не дают ключи от всех дверей. Но кинжал…

— Я же теперь могу тебя убить, — добавила она. — Прямо сейчас.

— Не знаю, не знаю… — С лица Сарсин не сходила усмешка. — Боюсь, драться тебе пока рановато.

— Не в этом суть. — Кестрель почти расстроилась, понимая, что значит сочетание ключей и кинжала. Каждый из этих подарков по-своему выражал абсолютное доверие.

— Предполагалось, — осторожно начала Сарсин, — что так ты не будешь чувствовать себя беззащитной.

Кестрель открыла было рот, потом закрыла, лишь теперь осознав, что именно так и чувствовала себя до этого момента. Один только вид кинжала сразу придал ей уверенности.

— Мы… — начала Сарсин.

Кестрель резко посмотрела на нее.

— Я, — поправилась та, — не боюсь, что ты причинишь вред кому-нибудь. — Уже из этих слов было понятно, чего на самом деле опасалась Сарсин — а может, боится и до сих пор.

— Понятно. — Губы Кестрель сжались. — Покончить с собой я могу и без кинжала. Но я не стану этого делать. Это проявление трусости.

— Никто не обвиняет тебя.

Кестрель снова взяла спрятанный в ножны кинжал, положила его к себе на колени и сжала обеими руками. Этот клинок не мог принадлежать никому, кроме нее. Кестрель было бы больно с ним расстаться. Сарсин, судя по взгляду, понимала ее чувства. Кестрель разжала пальцы. Кинжал принадлежал ей, в этом не было ничего плохого. А то, что ей доверили оружие, тоже казалось правильным.

Сарсин отпила молока.

— Этот кинжал — как платья? — спросила Кестрель.

— Не совсем понимаю, о чем ты.

— Он явно сделан специально для меня. Значит, у тебя сохранилось много моих прежних вещей? Платья, кинжал, может, что-то еще?

Сарсин помедлила. Казалось, она хотела ответить, но сомневалась. Наконец она произнесла:

— Фортепиано.

Перед глазами Кестрель встал инструмент: черный, блестящий, он занимал такое огромное место в ее сердце, что оно тут же забилось быстрее.

— Где? — выдавила она.

— Внизу, в приемной.

В памяти ожили обрывки мелодий, бег пальцев по клавишам, звенящие ноты.

— Мне нужно туда. Сейчас же.

— Если честно, я не уверена, что ты сможешь спуститься по лестнице.

— Но…

— Можно, конечно, тебя отнести, но меня не проси.

— А…

— Ты не такая уж и легкая.

Кестрель смолкла.

— Мне попросить кого-нибудь еще?

Она понимала, кого имеет в виду Сарсин.

— Нет.

— Тогда давай завтракать.

Кестрель не стала спорить и принялась за еду.

Иногда, когда Кестрель осторожно ступала по туманным участкам своего сознания, память начинала поскрипывать и покачиваться под ногами, как шаткий мостик. Тогда приходилось отступать к более отчетливым воспоминаниям: тюрьма. Там Кестрель научилась ценить жесткий земляной пол под головой. Сухой, прохладный, пахнущий темнотой, он стал предвестником сна. Кестрель жадно глотала вечернюю дозу наркотика и погружалась в сонное оцепенение. А затем ее переполняла любовь и благодарность. К тюремщице, которая вела в камеру. К последнему мгновению перед погружением в сон, ведь еще немного — и не придется думать о том, как она подчинилась и сдалась. Другой жизни не было. У нее больше ничего не осталось. Только сон. Он подминал Кестрель под себя, сдавливал легкие. Призрачные пальцы наркотического опьянения тянулись к губам и придавали им форму улыбки.

Теперь никто не сидел по ночам у ее постели — ни Сарсин, ни спаситель. Кестрель и сама знала, что это излишне: она ведь не ребенок. Ее не пугали ни кошмары, ни даже то, что она забывала их сразу после пробуждения — вот как сейчас.

Дрожащими руками Кестрель дотянулась до тусклой лампы на прикроватном столике, взяла ее и ключи. Накинула халат, прошла через свои покои к лоджии и оказалась в саду на крыше. Под босыми ступнями хрустели гладкие овальные камешки. Кестрель окутала бархатная теплая тьма. Значит, мороз по коже вовсе не от холода. Но это неправильно — не знать, откуда взялось странное волнение. Стало бы ее сердце биться так же часто, будь она прежней?

Кестрель перебрала несколько ключей, прежде чем нашла тот, который подходил к двери в конце сада. За ней был еще один сад, зеркально отражавший тот, в котором она находилась. Кестрель попыталась бесшумно пройти по гальке, но ничего не вышло. Ей вдруг пришло в голову, что камешки здесь нужны как раз для того, чтобы слышать шаги. Эти мысли отвлекли Кестрель от забытого кошмара, который словно расколол ее пополам. Кестрель была одновременно и собой, и своей тенью, следовавшей по пятам, как призрак. Она уже делала так. Открывала эту дверь, проходила через сады.

У него на лоджии было темно. Кестрель все равно шагнула внутрь. Прошла между цветов в горшках, лампой освещая себе путь, и отыскала дверь в покои. Теперь ее шаги, приглушенные мягким ковром, стали бесшумными. В комнатах стояла тишина. Интерьер был подчеркнуто мужским и подходил ему, хотя Кестрель подумала, что сам он такую мебель не выбрал бы. По крайней мере, ей так казалось. Но она едва знала своего спасителя.

Кестрель опустила лампу. Она не могла сказать, зачем пришла. Может, хотела напугать его, резко разбудить. Чтобы он почувствовал то же, что испытала она, проснувшись несколько минут назад. Кестрель представила, как крикнет ему в ухо. А может, стоит разбудить его иначе? Она увидела себя словно со стороны. Как на картине со сказочным сюжетом, где девушка в плену у существа, которое показывает свое истинное лицо лишь ночью. Девушка приподнимает лампу, подкрадывается к кровати. Капля масла падает на его обнаженное плечо, и чудовище просыпается.

Может быть, Кестрель просто пришла за ответами. Он знал их… или только делал вид. Возможно, это плохая идея. Кестрель вошла в комнату, которая, судя по всему, служила ему спальней. Пусто. Кровать аккуратно заправлена. Только теперь Кестрель заметила, что все окна в покоях закрыты. Воздух в комнате застоялся. Здесь никого не было уже несколько дней. Рука, державшая лампу, затекла. Все тело ныло от усталости. Кестрель поставила лампу на столик, положила рядом ключи. Она коснулась подушки. На ощупь — просто подушка, ничего особенного. Дотронулась до одеяла — совершенно обычное. Кровать как кровать. Как раз то, что ей сейчас нужно. Кестрель отказывалась задумываться над тем, что значит ее поступок. Она улеглась на живот, уткнулась лицом в подушку и почувствовала его запах. Она уже пожалела, что пришла, но сил, чтобы уйти, не осталось. Кестрель словно ощущала его призрачное присутствие. Тень той, кем она когда-то была, уснула, обнявшись с его тенью.

Кестрель проснулась на рассвете, потому что привыкла в тюремном лагере вставать рано. Комнату заливал красивый розоватый свет. Поняв, где находится, она не испытала радости.

«Все дело в привычке», — решила Кестрель. Вот почему она пришла сюда прошлой ночью. Нет никакой загадки, никаких сложных, путаных причин. Все просто. Кестрель привыкла спать рядом с ним в тундре. Ей было холодно, а он ассоциировался с теплом. Привычка — вторая натура. Вот и все. Но в глубине души Кестрель чувствовала себя униженной. На этот раз она не забыла, что ей приснилось. Кестрель заправила кровать. Все выглядело так же, как раньше. Прежде чем уходить, она убедилась, что не оставила никаких следов.

— Ты его сестра, — заявила Кестрель несколько дней спустя.

Сарсин уговорила ее выйти посидеть на лоджии. Солнечный свет придавал коже янтарный оттенок. Тепло пронизывало тело, и Кестрель вдруг поняла, что раны почти перестали болеть, если не считать самых глубоких рубцов. Кинжал в ножнах, закрепленный на поясе, лежал возле бедра.

— Нет, — рассмеялась Сарсин. — И не любовница.

Кестрель нахмурилась в растерянности. Она не понимала, что так насмешило Сарсин и почему та вдруг стала отрицать то, на что не было и намека.

— Ты задала такой же вопрос, когда мы впервые встретились, — объяснила Сарсин. Она подула на горячий чай. — «Сестра или любовница?» Я его кузина.

— Где он?

Сарсин промолчала — судя по ее лицу, она не то чтобы не собиралась отвечать, а просто пыталась подобрать слова. Но, пока длилась пауза, Кестрель вспомнила его пустые покои и решила, что не хочет знать ответ на этот вопрос. Поэтому она поспешила задать новый:

— А почему бы и не любовница?

Сарсин подавилась чаем.

— Кузины порой выходят за кузенов, — добавила Кестрель.

— За Арина? О боги, нет уж. — Сарсин никак не могла прокашляться.

Кестрель подумала, что ей не нравится стремление заводить о нем речь, едва успев сменить тему.

— Я люблю его, — объяснила Сарсин, — но не в этом смысле. Я осталась сиротой в раннем возрасте. Брат матери взял меня к себе. Родители Арина хорошо со мной обходились, а вот сестра недолюбливала. Сам же Арин… — Она стряхнула с пальцев капельки пролитого чая и задумалась. — В детстве он рос очень замкнутым. Любил читать, все время витал в облаках. Он был такой худенький. Иногда мне удавалось вытащить его на улицу, и он щурился на солнце, будто в жизни его не видел. Но все равно шел гулять, просто потому что я попросила.

Когда напали валорианцы, я была за городом, в поместье к югу отсюда, принадлежавшем моим родителям. Мы поехали туда с няней, чтобы забрать некоторые мои вещи, прежде чем дом закроют на зиму. Валорианский генерал — твой отец — сначала захватил город, а поместьями занялся уже потом. Мы попытались закрыться в доме, но ставни сорвали… Не знаю, что стало с моей няней. С тех пор я больше никогда ее не видела. Меня оставили трудиться на ферме. Даже для десятилетнего ребенка там можно найти работу. Потом продали в другое поместье. Уезжать было тяжело, но оставаться рабыней в родном доме было не легче.

Я заставила себя покориться. Не всем это удается. Вот Арин никогда не умел, разве что на короткий срок. Зато меня не секли. Я вела себя послушно и мило, выполняла все, что прикажут, хотя порой то, что меня заставляли делать, было хуже наказания. В конце концов очередной мой владелец перевез меня в город.

Еще до войны — в последний день перед моим отъездом за город — Арин подарил мне засушенный розовый цветок. Формой он напоминал веер. Я вложила его в медальон и села с ним в карету. Потом медальон потерялся, и цветок вместе с ним. Но я до сих пор его помню.

— Зачем ты мне об этом рассказываешь?

Сарсин повернулась к Кестрель, щурясь от яркого солнца.

— Хочу, чтобы ты поняла меня. — Гэррани помолчала. — И его… Ты спросила, где он.

— Мне все равно.

— Он уезжал. И только сегодня вернулся.

Сказав это, Сарсин сразу же ушла. Она явно показывала, что стоит сходить к нему. Прозрачность намека так разозлила Кестрель, что сперва она даже задумываться об этом не хотела. Раздражение нарастало, закрывая собой все. Если бы Сарсин вложила ей в руку тот самый засушенный цветок, Кестрель с удовольствием раскрошила бы его и развеяла розовую пыль. Сейчас она чувствовала себя точно так же, как на рассвете, когда проснулась в его пустой постели. В конце концов, именно злость заставила Кестрель встать и выйти в сад на крыше.

Она шла через коридор, ведущий от его лоджии в одну из комнат, когда из глубины покоев донесся приглушенный стук шагов. Раздался металлический грохот, затем еще какие-то звуки, едва слышные. Наконец наступила тишина. Потом тишина приобрела иную окраску, словно идея переросла в план, а затем стала решением. Снова раздались шаги, но теперь — навстречу Кестрель.

Сердце застучало чаще. Она застыла как вкопанная, цепляясь за собственную злость… Но это чувство растворилось, когда ее спаситель возник на пороге комнаты. Кестрель не ожидала увидеть его таким. Без сапог, в полурасстегнутой куртке, в пыли, с щетиной на подбородке, рассеченной белой линией шрама.

Он вздрогнул и уставился на нее. Потом уголки его губ приподнялись. Улыбка была милой и совсем не сочеталась с тем, что чувствовала Кестрель. Поразительно, какие разные чувства могут испытывать два человека, находящиеся в одной комнате. Но, задумавшись об этом, Кестрель поняла, что не смогла бы теперь сказать, что именно ощущает.

На его коже виднелись бурые следы. Кестрель решила сосредоточиться на том, что видела, — так проще разобраться. Она вспомнила металлический грохот, раздавшийся в глубине покоев. Воевал, значит.

— Ты победил? — спросила Кестрель.

Он рассмеялся:

— Нет.

— И что смешного в проигрыше?

— Да ничего. Просто… Вопрос очень в твоем духе.

Кестрель напряглась, гордо вздернув подбородок.

— Я — не она. Прежней Кестрель больше нет. Я не та, кого ты… — Она резко замолчала.

— Кого я люблю? — тихо договорил он.

Она не ответила. Он опустил взгляд, потирая запачканные руки.

— Прошу прощения, — произнес он и сделал шаг к выходу. Потом остановился, коснувшись резной ручки двери одним пальцем. — Я сейчас вернусь. — По тону голоса Кестрель догадалась: хоть и с опозданием, он понял, что она удивлена. — Я только на минуту. Пожалуйста, не уходи.

— Хорошо, — согласилась Кестрель — и сама себе удивилась.

Он вышел, и Кестрель охватила тревога. Она упрямо постаралась не поддаваться этому чувству. Упрямство помогло продержаться некоторое время, а потом она задумалась. Несмотря на внешнюю жесткость, в ее спасителе чувствовалась кротость, которая заставила смягчиться и саму Кестрель. Наверное, на это он и рассчитывал, но трудно обижаться на человека за это.

Кестрель все еще была погружена в свои мысли, когда он вернулся. Куртку сменила свежая рубашка, на ногах — мягкая домашняя обувь. Чистое лицо и руки, под мышкой — лист, свернутый в трубочку. Он развернул его на маленьком восьмиугольном столике с изящными резными ножками. Столик явно был рассчитан на двоих и предназначался для завтрака. Бумага оказалась картой.

— Мы потеряли Итрию, — начал он, указывая на остров на юге. — Там никто не живет, но… — Край карты топорщился. Он придавил бумагу ладонью и поднял взгляд на Кестрель. — Ты уверена, что хочешь знать обо всем?

— Ты боишься доверить мне важные сведения?

— Нет. Просто тебе это может не понравиться. Мой народ воюет с твоим.

Валорианцы держали Кестрель в тюрьме и избивали. Она скрестила руки на груди:

— И что?

— Твой отец…

— Я не хочу о нем слышать.

Сердце вновь заколотилось в прерывистом ритме. Ее собеседник изумленно приподнял брови — и руку. Он оторвал ладонь от стола, продолжая придерживать карту кончиками пальцев. Хотя кожа на его руках была чистая, ногти украшала черная каемка. Странно… Кестрель сосредоточилась на мелкой детали, которая помогла ей прийти в себя. Она вдруг поняла, что вид почерневших ногтей кажется ей знакомым.

— Ты плохо помыл руки, — сказала Кестрель.

Он посмотрел на свою руку и наконец отпустил карту. Бумага тут же начала скручиваться.

— Ах, это. — Он потер ногти подушечкой большого пальца. — Еще долго не сойдет.

Он покосился на кинжал, висевший на бедре у Кестрель, но тут же отвел взгляд, возможно, вспомнив о битве.

— Эта неудача может привести к проигрышу в войне? — спросила Кестрель.

— Кто знает.

— Скольких ты убил?

Он пожал плечами. Видимо, не считал.

— Тебя это не тревожит?

Он встретился с Кестрель взглядом и, помедлив, покачал головой.

— Почему? Тебе нравится убивать?

— Они хотят отнять мою страну.

— Значит, нравится.

— В последнее время — да, пожалуй.

— Почему?

— У меня есть на то причины.

— Это не ответ.

— Ты одна из них, Кестрель. Но я знаю, что ты не хочешь этого слышать. По-моему, ты специально заставляешь меня сказать то, после чего ты уйдешь.

Это заставило ее задуматься. Кестрель вспомнила, как тщательно расправляла простыни на его кровати, чтобы уничтожить следы своего присутствия.

— Я не… — Слова застряли в горле. Кестрель села за стол и уставилась на символ, вырезанный на его поверхности. Знак очередного бога, очевидно. У гэррани их полно. — Я не понимаю, почему так много забыла.

— Тебе давали наркотики. — Его голос зазвенел от непонятного напряжения.

— Но это не все, верно?

Он взял второй стул, но сел чуть поодаль, лицом к восточному окну, в профиль к Кестрель, так что шрама на щеке было не видно. Когда он начал свой рассказ, Кестрель вдруг подумала, что, возможно, ее собеседник тоже чувствует себя расколотым пополам. Может, так бывает со всеми? Вопрос не в том, есть ли у тебя в душе раны, а насколько легко их разглядеть.

Кестрель принялась рассматривать своего спасителя — и тюремщика, виновника всех страданий. А он продолжал говорить, и постепенно она начала вслушиваться. Он рассказывал жуткую историю тихим голосом, почти не делая пауз. Казалось, иногда он даже переставал дышать. Когда речь пошла об атаке валорианцев, Кестрель поняла, что он давно научился винить во всем себя. Это стало неистребимой привычкой, неотделимой частью его характера.

«Из-за тебя я оказалась в тюрьме». — «Да».

Только теперь ей пришло в голову, что он мог взять на себя вину, будучи невиновным. Кестрель подумала, что, кажется, догадывалась об этом еще до того, как он поведал свою кошмарную историю без прикрас. Возможно, она была к нему несправедлива. Кестрель продолжила слушать. Когда он закончил, она не посмела нарушить молчание.

— Может, дело не только в наркотиках, — произнес он наконец. — Тебе просто слишком больно вспоминать. — Он посмотрел на нее, потом отвернулся.

Нет, поняла Кестрель, он боялся не собственной тяжелой памяти о прошлом. Он боялся ее потерянных воспоминаний и не хотел показывать этот страх, чтобы не испугать и ее.

— Я не нарочно забыла, — возразила Кестрель.

Уголок его губ приподнялся. Улыбка была и не фальшивой, и не совсем искренней. Он заговорил легкомысленным тоном, будто они оба стали объектом чьей-то шутки.

— Ну а я не нарочно помню. — Он окончательно повернулся к Кестрель. — Можно я задам тебе один вопрос?

Кестрель задумалась, охваченная сомнениями.

— Никаких сведений я не прошу, — поспешил добавить он. — Мне ничего не нужно. Я хочу понять. Но это совсем не то же самое, что просить об услуге… или об ответном чувстве. — Он замолк, столкнувшись с трудностью: ему хотелось говорить открыто, но даже родной язык порой подводит и искажает первоначальный смысл. — Ты можешь не отвечать.

— Да скажи уже.

— Ты не хотела говорить о том, чего не помнишь. Не задавала вопросов. Отказывалась слушать. Ты… — Он не договорил, но Кестрель мысленно закончила за него: «Злишься? Боишься?» — Ты действительно не хочешь знать? Или… ты не хочешь, чтобы я тебе об этом рассказывал?

— Можно я сперва сама задам вопрос?

Он растерялся:

— Конечно.

— Тогда в тундре ты сказал, что я оказалась в тюрьме из-за тебя.

— Да.

— Почему?

— Почему?..

— Ты выдал меня кому-то?

Он отшатнулся:

— Нет. Я не знал. И я бы ни за что тебя не предал.

— Тогда что ты сделал?

— Я…

— Я имею право знать.

— Ты солгала мне, — вырвалось у него. — Солгала, а я поверил. Я не просил тебя рисковать жизнью. Я вовсе этого не хотел. Ни за что, только не это. — Его губы задрожали, в широко распахнутых глазах читалось жгучее и болезненное чувство. — У меня много раз была возможность обо всем догадаться. Но я не сумел. Не остановил тебя. Не помог. Я тебя презирал.

— Я солгала, — повторила Кестрель.

— Да.

— Скажи мне — в чем.

— О боги! — Он запустил пальцы в волосы. — Ты соврала про договор. Согласилась выйти замуж за другого, чтобы добыть для меня эту бумажку! Ты пыталась спасти жителей восточной равнины, но не стала переубеждать меня, когда я обвинил тебя в их смерти. Ты поступила ужасно, эгоистично. Ты работала на Тенсена и скрывала это. Он тоже мне лгал, и теперь я начинаю ненавидеть его — за то, что позволял тебе рисковать, а себя — за то, что не понял. Ты пошла на предательство, Кестрель. Как ты на такое решилась? По закону тебя должны были казнить. — Его голос зазвучал ниже, глубже. — Самое ужасное… Я не знаю… Самое ужасное, что ты соврала мне о… — Недоговорив, он прерывисто вздохнул. — Ты очень долго лгала.

На несколько секунд повисло молчание. Помедлив, Кестрель произнесла:

— Я сделала все это ради тебя?

Он покраснел.

— Может, были и другие причины.

— Но тебя волнует именно эта.

— Да.

Кестрель не знала, что ответить. Странно говорить о собственных безрассудных поступках, которых не помнишь. Но наконец она разглядела его гнев, прятавшийся под поверхностью, и поняла, что злится не только она. Кестрель стало немного легче. Ее поступки были глупыми, но смелыми. Кестрель это осознавала. И теперь она понимала, как видит события ее спаситель и как тяжело ему с этим жить.

Кестрель с радостью и в то же время с болью узнала, что она не всегда была пустой скорлупкой. Но как разительно отличалась та смелая девушка от нынешней Кестрель, которая не могла даже долго держаться на ногах. В душе крутился водоворот эмоций.

— Теперь твой вопрос.

— Забудь.

— Нет, я отвечу.

Он покачал головой:

— Ты не обязана.

— Дело действительно в тебе. Ты прав, я не хотела, чтобы ты рассказывал мне о том, чего я не помню. Только не ты.

Он вздрогнул, но попытался скрыть это. К глазам Кестрель подступили слезы.

— Кто ты такой, чтобы знать обо мне больше, чем я сама? Почему только ты можешь рассказать мне, кто я такая? Откуда у тебя эта власть? Несправедливо, что ты такой. — Голос Кестрель надломился. — Что я такая.

Он переменился в лице:

— Кестрель…

Она задержала дыхание до боли в легких, не в силах произнести ни слова. Правда наконец открылась: Кестрель оказалась в тюрьме по собственной вине. Совершила неведомую фатальную ошибку. Арин так хорошо подходил на роль виноватого, что ввел ее в заблуждение. А виновата была сама Кестрель. Она одна.

Он потянулся к ней через стол. Ее ладонь казалась совсем маленькой по сравнению с его рукой, такой большой и теплой. Кестрель уставилась на нее, смахивая слезы, и снова увидела черную каемку на ногтях. Он кузнец!

Внезапное открытие заставило ее замереть. Кестрель вспомнила о кинжале у себя на поясе. Слезы моментально высохли. Она посмотрела на Арина, который казался таким юным, и в то же время слишком осторожным, обеспокоенным, неуверенным… Потом его лицо словно осветил луч.

— Возможно, — произнес он, — нам стоит попытаться быть честнее друг с другом.

Хотела бы Кестрель знать, что в ее глазах подарило ему надежду. Кого он видит перед собой?

— Арин, — произнесла наконец она. — Мне понравился кинжал.

Он улыбнулся.

13

— Теперь у них есть опорный пункт на юге, — вздохнул Рошар.

— Я в курсе, — ответил Арин.

— Странно, я уж думал, тебя теперь ничего не интересует, кроме твоего домашнего привидения.

— Перестань.

В последнее время они только так и разговаривали. Рошар начинал с колких шуток, но постепенно отбрасывал их, как шелуху, и начинал злиться всерьез. Арин постепенно замолкал, уходя в оборону. В этот раз они сидели в кабинете рядом с библиотекой. На столе лежали карты и другие бумаги. Здесь никто не должен был помешать. Через запертую дверь никто не смог бы разобрать, о чем они говорят. Если бы кто и прошел по коридору, то услышал бы лишь неясные голоса, но не конкретные слова. Несмотря на жару, решетчатые окна оставались закрытыми, потому что Рошар пожаловался на сквозняк. На самом деле принц просто не хотел, чтобы их разговор подслушали в саду. Но вместо того, чтобы обсуждать тактику, которая помогла бы защитить полуостров от валорианцев, они с Рошаром просто ругались. Арин был почти уверен, что принц вот-вот что-нибудь разобьет — например, окно. От разбитого стекла точно будет много шума.

— Мы потеряли остров, а ты… Чем ты занят? — Рошар разжал кулаки и развел руками. — Ты вообще здесь сейчас? Нет, конечно. Ты наверху, у нее в покоях, в ее голове. Арин, с этим пора заканчивать.

Арин промолчал. Рошар выругался по-дакрански, да так смачно и заковыристо, что Арин побоялся даже задумываться над смыслом этой грамматической конструкции.

Последовало молчание. Арин почти уверился, что бог смерти покинул его: покровитель упрямо молчал, сколько ни вслушивайся. Арин не преминул вознести молитвы богу войны, соратнику смерти, любившему вкус крови, но и они остались без ответа. Итрия была захвачена. Теперь к югу от Гэррана располагался оплот валорианцев. Очень скоро армия генерала снова попытается высадиться на полуострове — только неясно, где именно.

— У моей сестры появится к тебе очень много вопросов.

Арин невольно вспомнил, как королева поцеловала его весной, а он прижал ее к закрытой двери. Арин знал, что нравится правительнице Дакры. Он поверил, что не нужен Кестрель, и в то мгновение решил наплевать на нее. Теперь у него внутри все сжалось от стыда.

— Арин, будь любезен, отвечай, когда я к тебе обращаюсь.

— Твоя сестра меня не волнует.

Принц закрыл лицо руками, словно маской, оставив открытыми только глаза, и посмотрел на Арина с изумлением. Потом потер веки пальцами.

Но что должен был ответить Арин? Он не мог объяснить, каково это — всего через несколько дней после разговора с Кестрель услышать, как из глубины дома роскошным водопадом полилась фортепианная мелодия. Он задержал дыхание, заметив, как неуверенно звучат первые ноты. Потом Кестрель стала отрабатывать сложные ритмические рисунки. И Арина наполнило новое, головокружительно яркое чувство — теплый золотой вихрь.

— До сих пор мы использовали город в качестве опорного пункта. — Рошар убрал руки от лица и перешел на гэрранский. Принц говорил таким тоном, будто обращался к ребенку. — Потому что сюда удобно возвращаться. Сейчас мы здесь, потому что залив позволяет защитить все восточное побережье вплоть до Итрии и атаковать врага в этих водах. А город, который стремится захватить генерал, нуждается в обороне. Но пока что валорианцы не могут к нему подобраться. Ущелье, через которое генерал прошел в первый раз, мы снова завалили камнями. В гавани стоит наш флот. Валорианцы предпочтут легкую добычу в виде беззащитных поместий и уже потом пойдут на север через весь полуостров, к городу. Сломают стены и заберут все, что захотят.

Арину нечего было возразить.

— Поэтому я отправляюсь на юг, мой милый гэррани, и не собираюсь возвращаться в это милое гнездышко, где поселилась твоя очаровательная гостья. Ты соизволишь присоединиться ко мне и заняться защитой собственной страны? Или предпочитаешь отсиживаться здесь со своим валорианским привидением, дожидаясь, пока армия ее народа доберется сюда и прирежет вас обоих?

— Я поеду с тобой, — решил Арин после небольшой паузы, чувствуя укол обиды. Слова Рошара попали точно в цель.

— Где мой титул? «Я поеду с тобой, мой принц».

Но Арин не желал этого говорить, пусть даже в шутку, повторяя насмешливый тон Рошара. Арин сглотнул ком в горле. Во рту был такой же привкус, как много лет назад, когда ему в зубы сунули лошадиное грызло.

— Очень надеюсь, — вздохнул Рошар, — что недостаток вежливости и чувства самосохранения ты компенсируешь в бою, проявив, как всегда, сверхъестественную ловкость и безжалостность. Хочу, чтобы ты перебил всех на своем пути. Могу я на это рассчитывать?

— Да.

— Что там с твоими пищалями?

— Мы сделали довольно много, — ответил Арин, — но меня тревожит точность моего оружия. — Он покопался в бумагах на столе и нашел свои чертежи. Отыскав нужную страницу, Арин обвел пальцем контуры дула и фитильный замок. — Если стрелять из этого, мы можем покалечить своих же солдат. Для нас важен эффект неожиданности, а…

Тонкая рука скользнула между ними и выхватила чертеж. Рошар резко обернулся. Арин не пошевелился. Рядом с ними стояла Кестрель. Она не обратила внимания на принца, который с шумом втянул воздух и уставился на нее с выражением, превратившем его лицо в маску смерти. Кестрель только раз холодно взглянула на Рошара и снова сосредоточилась на чертежах. В сторону Арина она вообще не смотрела.

Ее ноги, обутые в туфельки, тонули в мягком ковре с узорами. Кестрель сделала шаг к окну. Луч солнца скользнул по ее щеке, бумага в руках засветилась, а волосы вспыхнули огнем. У Арина внутри что-то дрогнуло. У Кестрель под глазами по-прежнему лежали темные тени, но она уже немного поправилась и не выглядела такой хрупкой. Арина снова охватила надежда. Он уже забыл о чертеже в руках Кестрель, когда та вдруг произнесла:

— Снаряд не подходит.

— Что?! — Рошар с трудом держал себя в руках.

— Он круглый. Вы хотите стрелять ядрами, как из пушки. Но это не пушка. Пушкам точность не нужна, они сделаны для того, чтобы нанести как можно больше урона на неограниченной площади. А эта штука… Как ты сказал — пищаль?

Только теперь Арин спросил себя, как давно Кестрель вошла в комнату и как много успела услышать. Вряд ли она знала дакранский, но они с Рошаром уже давно перешли на гэрранский.

— Как я понимаю, — продолжила Кестрель, — она нужна для того, чтобы прицельно бить по отдельному человеку. Получается, это оружие вроде лука со стрелой. У стрелы не круглый наконечник, а заостренный, благодаря чему она летит точно в цель и вонзается в тело. Если хотите добиться такого результата, нужно заменить ядра. Наверное, нужны какие-то конические снаряды.

Кестрель протянула Арину чертежи и вышла из комнаты так же тихо, как вошла.

— Арин. — Голос Рошара звучал угрожающе. — Дверь была заперта.

— Я дал ей ключи.

Рошар пришел в бешенство.

Рошар нашел Кестрель бродивший в саду. Восточный принц какое-то время держался поодаль, но явно имел намерение поговорить с ней. На деревьях илеа висели спелые фиолетовые фрукты. Некоторые плоды уже упали в траву, и по ним ползали осы. Насекомые совсем не мешали, но вот солнце утомляло.

— Что тебе нужно? — спросила Кестрель, когда принц подошел ближе.

— Я хочу знать, как много тебе известно. — Рошар взглянул на нее, и выражение его лица изменилось. Он добавил уже мягче: — Речь идет о безопасности.

— О моей или о твоей?

— Моя безопасность волнует меня не больше, чем тебя — твоя, если я правильно все понимаю.

— Значит, его.

— Идет война. Под угрозой жизни многих людей.

— Если будешь избегать риска, проиграешь войну, — сказала Кестрель и тут же напряглась. Слова казались чужими, они принадлежали кому-то другому. Человеку, который много знал о войне и любил поговорить на эту тему с Кестрель.

Она встряхнула головой. От таких мыслей голова начинала кружиться, а по коже пробегали тысячи иголочек. Сейчас лучше об этом не думать. Кестрель сосредоточилась на лице принца, на его увечьях и красиво подведенных черных глазах.

— Откуда ты так хорошо знаешь мой язык?

Рошар приподнял брови.

— В смысле, его язык. — Кестрель понимала, что гэрранский ей не родной, просто иногда забывала об этом.

— Я попал в рабство к валорианцам. А потом меня продали, и я оказался здесь.

Она снова уставилась на обрубок носа. Его ноздри напоминали змеиные.

— Это они с тобой сделали?

Рошар широко улыбнулся. Желая убедиться в том, что все помнит правильно, Кестрель пояснила:

— Я знаю, что так обходились с беглецами. Но, кажется, никогда не видела этого своими глазами.

— Может быть. Ты была знатной дамой. Таким, как ты, не приходилось смотреть на подобный кошмар.

— Ты не уродлив.

— Ну что за милая маленькая лгунья!

— Кроме тех моментов, когда улыбаешься. Тогда ты похож на оскаленный череп. Ты это делаешь нарочно.

— Ладно, не милая.

— И не лгунья.

— Но раньше-то ты врала. И у тебя неплохо получалось, если слухи правдивы. Откуда мне знать, может, и теперь ты притворяешься, будто потеряла память?

Кестрель посмотрела на Рошара с такой неприкрытой ненавистью, что он отшатнулся. В траве загудели осы.

— Должен признаться, — произнес принц, — что иногда я нарочно оскорбляю людей. Та же история, что с улыбкой.

— Это не извинение.

— Принцы не просят прощения.

В мгновение ока Кестрель выхватила кинжал из ножен и приставила к его горлу. Рошар дернул головой и зашипел.

— Извинись, — потребовала она.

— Кажется, не стоило давать тебе оружие. Ты явно себя не контролируешь.

Она надавила на кинжал. Рошар сделал шаг назад, но Кестрель немедля последовала за ним.

— Все только и говорят о том, какой подвиг я совершила. Предала свою страну во имя высшей справедливости. Такая благородная. — Она оскалилась. — Бедняжка! Несчастная Кестрель, тень прежней себя в ослабевшем теле. Зачем мне теперь лгать?

— Чтобы помучить его, — ответил Рошар.

— Значит, за этим ты пришел? Хочешь защитить своего друга от меня?

На этот раз принц улыбнулся, едва изогнув губы.

— Мне ничего от него не нужно.

— Боюсь, в этом и заключается наша проблема.

Кестрель продолжила говорить так, будто не слышала Рошара:

— Ваша война меня не волнует.

— Я что-то путаю, или ты совсем недавно подсказала нам, как улучшить оружие, которое наделает дыр в твоих соотечественниках? Если нам повезет, оно, возможно, убьет твоего отца.

— Моего отца… — Синее небо почернело. В голове зажужжал осиный рой. Кестрель открыла рот, чтобы сказать что-то, но не смогла издать ни звука.

— Да. Он командует валорианской армией. Тебе никто не сообщил?

Кестрель опустила руку, сжимавшую кинжал. Она вспомнила разговор, который произошел в покоях Арина. Он ведь пытался ее предупредить. Рошар коснулся плеча Кестрель. Темнота отступила, но сердце громко стучало.

— Я прошу прощения. За то, что обидел тебя.

Кестрель показалось, что внезапно она перенеслась за много миль отсюда, но при этом осталась на месте. У нее из груди будто вырвали сердце, которое теперь не вернуть. Не понять, где настоящая Кестрель: там, где ее тело, или там, где сердце.

— Кестрель?

Одно дело — помочь усовершенствовать оружие, которым будут убивать ее народ. Совсем другое — осознать, что она и не вспомнила об отце, не подумала о его роли в войне, хотя об этом нетрудно было догадаться. И вдруг Кестрель поняла, что не жалеет о данном совете. В глубине души она даже хотела, чтобы генерал попал под обстрел. Ее родной отец. Что же она за человек?

Ни с того ни с сего Рошар сказал:

— Я не помню, как раньше выглядел.

Кестрель потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем он говорит.

— Смотрю в зеркало — и вижу только свое отражение. Никаких воспоминаний о прошлом.

Запах плодов илеа пьянил. Кестрель забыла отца и не хотела вспоминать. Она подняла голову и встретилась взглядом с красивыми глазами Рошара, которых не коснулись увечья.

— Ты скучаешь по прежнему себе?

Кестрель ожидала, что он ответит насмешкой. Но принц лишь пожал плечами. Его тон казался легким, но в голосе сквозило напряжение:

— А что толку? — Рошар прищурил один глаз, и, словно ощутив, как изменился их разговор, заметил: — Вижу, ты умеешь обращаться с клинком.

— Нет.

— Да.

Кестрель покачала головой:

— У меня никогда не получалось.

— Я лишь сказал «умеешь обращаться», а не назвал тебя прирожденным бойцом. В твоих движениях есть легкость, которая приходит только после длительных тренировок.

— Ты заметил это сейчас или просто знал раньше?

— Сейчас, я не знал тебя раньше.

Принц снова улыбнулся, но этот раз очень мягко. Кестрель подумала, как это приятно — наконец оказаться в обществе человека, который знает только ее настоящую.

Фортепиано и конь принадлежали Кестрель, и этот факт оказалось очень просто принять. В том, что они не умели говорить, было их несомненное преимущество. Не то чтобы они от нее ничего не хотели. Даже фортепиано будто застыло в ожидании, призывая Кестрель пробежаться пальцами по клавишам. Ланс жевал рукава ее платья и бесстыдно тянулся за лаской. Но ни фортепиано, ни конь не сравнивали ее с прежней Кестрель. Они принадлежали ей, а она — им. В этом не было сомнения.

Кестрель оседлала Ланса. Приходилось непросто, но если каждый день поднимать седло, однажды ее слабые руки окрепнут. Она затянула подпругу. У открытых дверей конюшни поклевывала что-то на земле ириэль, распространенная в Гэрране птичка. Она склонила голову набок, разглядывая Кестрель своими зелеными глазками и подергивая длинным зеленым хвостом. Кестрель принесла подставку, которой она, должно быть, в последний раз пользовалась в детстве, и поставила ногу в стремя. Конь был ужасно высоким, как гора. Казалось бы, боевой жеребец не лучший выбор для Кестрель. Но почему-то он ей отлично подходил.

Она неловко подтянулась, но конь как будто не возражал. Птичка взмыла в безоблачное небо и полетела прочь — то ныряя и снова поднимаясь, то кружась в воздухе. Ириэли никогда не летают по прямой. Кестрель взяла в руки повод и пустила коня вслед за птицей, на волю. Она оставила позади дом и поскакала по тропе, которая вывела ее на другую дорогу. Кестрель не узнавала этого места и очень скоро оказалась под сенью зеленых крон. Тропа словно нырнула в зеленый туннель. Кестрель проехала еще немного. По дороге ей встретилась дневная сова с совятами. Ветра почти не было, жары — тоже. Отличная погода для войны. Случайно став свидетельницей разговора между Арином и Рошаром, Кестрель услышала достаточно, чтобы понять: они выжидают. Но на их месте Кестрель не стала бы долго ждать.

Она покачивалась в седле, подстраиваясь под движение лошади. Кестрель ослабила повод и позволила Лансу выбирать дорогу. Но вскоре она обнаружила, что конь прибавил шагу, копыта стучали все быстрее. Дом Арина остался далеко позади. Оказавшись на развилке, конь повернул налево. Он шел уверенно, и внезапно Кестрель поняла, что дорога, незнакомая для нее, прекрасно известна ему.

Она резко потянула поводья, заставляя коня развернуться и остановиться. Ланс фыркнул, переступая на месте. Пот ручьем лился по спине Кестрель. Платье прилипло к телу. Она пришпорила Ланса и поскакала обратно — как можно быстрее, так что копыта застучали в такт с бешеным ритмом ее испуганного сердца.

Почему-то Кестрель не удивилась, когда обнаружила Арина у ручья неподалеку от дома. Однако она не ожидала, что будет так ему рада. Ее сердце пропустило удар.

Арин оказался без коня, хотя к его подошвам прилипла солома, которой был усыпан пол конюшни. Он сидел на корточках у ручья, протянув руку к воде и касаясь ее кончиками пальцев, будто хотел измерить силу течения. Арин даже не оглянулся, словно и так знал, что это Кестрель. Он прислушивался к перестуку копыт, опустив голову, волосы упали ему на лоб. Когда-то Кестрель очень хотелось поправить эти непослушные пряди. Она вспомнила, как старалась получше разглядеть странного гэррани в тот самый первый день, когда купила его.

Кестрель остановила коня. Арин выпрямился, и с его рук закапала вода. Он подошел ближе, запустил пальцы в гриву Ланса и посмотрел Кестрель в глаза. Воспоминание захватило ее: любопытство, сомнение, будто она нарушала какой-то закон. И, несмотря ни на что, желание увидеть этого человека. Кестрель вспомнила другого Арина: с напряженными плечами, сжатыми губами, — который отказывался смотреть ей в глаза. Он напоминал дикого зверя, который вот-вот зарычит.

Сейчас все было иначе. Арин посмотрел на нее снизу вверх. В его глазах отразилась тревога.

— Что с тобой?

— Ничего.

Ланс переступил с ноги на ногу. Арин нахмурился:

— Я тебя пугаю?

— Нет.

— Ты такая бледная. — Он коснулся ее руки. Кестрель заметила, что судорожно стискивает поводья, и разжала пальцы.

— Дело не в тебе, — сказала она. И, поскольку они договорились быть честными друг с другом, добавила: — Ну, не только в тебе. — Кестрель замолчала, не зная, как объяснить разницу между страхом, что заставил ее развернуть Ланса и погнать обратно во весь опор, и волнением, которое иголочками пробежало по коже, когда она взглянула на Арина. — В лесу Ланс сам выбрал тропу, но мне не хотелось по ней ехать. И я расстроилась.

Глаза Арина посветлели, стали почти прозрачными.

— Где это произошло?

— В лесу есть что-то опасное?

Он ухватился за седло и вскочил на коня, устроившись у Кестрель за спиной.

— Покажи мне.

Кестрель снова взяла поводья. Арин достал меч из ножен. В тундре у него был другой клинок. Она задумалась над этим, стараясь отвлечься от нарастающего страха. Кестрель задышала чаще. Пропитавшееся потом платье все так же неприятно липло к телу. Она напряженно вслушивалась в шорохи, издаваемые лесные обитатели, и в то же время остро ощущала присутствие Арина.

Но ни одна ветка не треснула. Враг не выскочил из тени деревьев. Кестрель почти жалела, что этого не произошло. Так она по крайней мере смогла бы объяснить внезапный ужас, который охватил ее в прошлый раз… и сейчас, когда они остановились у развилки. Ланс забил копытом. Арин убрал меч.

— Что здесь? — спросила Кестрель.

— Эта дорога ведет к твоему дому. — Арин помолчал. — Можем съездить.

— Нет.

— Там никого. Дом стоит пустой. И с тобой буду я.

— Я не хочу.

Арин забрал повод из ее застывших рук и повернул Ланса, который на этот раз упирался сильнее, и пустил его шагом. Сначала они молчали. Потом Кестрель услышала собственный тихий голос:

— Я чувствую себя глупо.

— Кестрель, в этом нет ничего такого.

— У меня нет причин бояться.

— Может, ты просто пока не знаешь, в чем причина.

Ланс, недовольный, что ему дважды помешали выбрать дорогу, фыркнул и мотнул головой.

— Шш, — успокоил коня Арин и принялся мурлыкать что-то себе под нос, но потом замолчал и спустя некоторое время произнес: — Даже если у тебя нет никакой особой причины, нет ничего глупого в страхе. Мне тоже бывает страшно.

Кестрель вспомнила, как спокойно он сжимал меч.

— Ты думал, что на дороге прячутся валорианцы. Но не испугался.

— Пожалуй, нет.

— Так чего же ты боишься?

— Пауков, — серьезно ответил Арин.

Кестрель легонько ткнула его локтем.

— Ай.

Она усмехнулась:

— Пауков, значит.

— И еще этих тварей с кучей ножек. — Он содрогнулся всем телом. — О боги.

Кестрель рассмеялась. Потом Арин тихо добавил:

— Я испугался, когда пришел в конюшню и увидел, что в стойле Ланса пусто.

Вздрогнув, она оглянулась, но увидела лишь край его подбородка и тень на шее. Кестрель отвернулась и уставилась на дорогу.

— Это хуже паука? — спросила она шутливо.

— О, намного.

— Если бы я сбежала, далеко все равно бы не ушла.

— Опыт подсказывает мне, что недооценивать тебя опасно.

— Но ты не погнался за мной.

— Нет.

— Хотя тебе хотелось.

— Да.

— И что же тебя остановило?

— Страх, — ответил Арин. — Я боялся проявить к тебе недоверие. Я уже оседлал коня, готов был ехать… Но потом подумал, что если поступлю так, то стану для тебя не лучше тюремщика.

Его слова пробудили в Кестрель странное чувство. Арин сменил тон, и теперь в его голосе зазвучали озорные нотки.

— К тому же я тебя побаиваюсь.

— Неправда!

— Правда-правда. Я решил, что тебе не понравится, если за тобой будут гнаться. Знаю, что бывает с теми, кто тебя разозлит. А теперь тебе известна моя слабость, и ты точно начнешь запускать пауков мне под рубашку за малейшую провинность. Тяжело мне придется.

Кестрель возмущенно фыркнула, но почувствовала, что успокоилась. Напряжение, пронизавшее ее до костей, ушло. Она словно пила этот день, в котором смешались оттенки зелени, синевы и золота. Сильный конь, ровно шагавший по дороге. Шелест листвы, ветвей и побегов. Чужие руки, придерживающие ее в седле. Корни деревьев, выбивающиеся из-под земли. Слова теснились в горле, но на душе было легко и тепло, и это дало Кестрель силы заговорить.

— Ты сказал, что я пока не знаю, что заставило меня остановить Ланса у поворота к моему дому. А у тебя самого нет никаких догадок?

Арин помедлил, но в конце концов ответил:

— Нет. Я не задумывался.

— Ты всегда обо всем размышляешь.

Удивленный ее тоном, таким знакомым, Арин промолчал.

— Ну же, скажи, — попросила Кестрель.

— Я решил, что лучше не буду делать предположений. Для меня это… — Арин сделал паузу, — небезопасно. Когда дело касается тебя.

Они приближались к дому. Ехать было легко. Арин теперь держал повод в одной руке. Кестрель немного жалела Ланса, которому пришлось тащить на себе двойной груз. Нужно его наградить. Она знала, где хранят морковь. Но вскоре Кестрель откинула мысли об угощении и щетках для лошади и снова принялась перебирать картины, которые не желали ее оставлять. Развилка на дороге. Арин у ручья. Короткое воспоминание о том, как она впервые увидела его. Его нежелание поднимать взгляд. Лицо в синяках. Доспех из чистой ненависти.

— Я плохо с тобой обращалась, когда ты работал у меня? — спросила Кестрель.

— Нет.

— Я тебя била?

— Нет, Кестрель. К чему такие вопросы?

— Я помню синяки у тебя на лице.

— Это не ты. Ты бы так не поступила.

— Ну, — возразила она, — я ведь совсем недавно дала тебе пощечину.

— Это совсем другое.

Кестрель вспомнила чувство бессилия, охватившее ее в тот момент, когда она ударила его. Пожалуй, она понимала, о чем он говорит.

— Так какой я была, когда ты принадлежал мне?

Ответа не последовало. Тишину нарушал лишь шелест листвы и стук копыт. Лес стал реже. Между деревьев уже виднелся дом Арина.

— Ты ненавидел меня, — догадалась Кестрель.

Он остановил коня.

— Посмотри на меня, пожалуйста.

Кестрель повернулась в седле и встретилась в ним взглядом.

— Да, поначалу я тебя ненавидел. Просто за то, что ты была моей госпожой. Я тебя совсем не знал. Но постепенно начал понимать. Ты казалась милой. Доброта рабовладельца — беда для раба. По крайней мере, мне такое отношение не нравилось. Просто еще один способ унизить, чтобы ты благодарил господина за то, что не заслуживает благодарности. В детстве я так и делал, но потом вырос и понял, что, пожалуй, предпочитаю жестокость. Она честнее. Никто не притворяется хорошим. Поэтому я нарушал правила. Особенно с тобой. Я пытался заставить тебя наказать меня. Чтобы ты не сдержалась и показала свое истинное лицо.

Кестрель ничего не могла понять по выражению лица Арина. Шея, выгнутая под неловким углом, начала болеть. Пришлось отвернуться.

— Но ты на самом деле оказалась такой. Умной, смелой, хитрой. И доброй. Ты ничего не скрывала. Тогда я разозлился, что никто не вынуждает тебя скрываться. Ведь это такая роскошь — ни от кого не прятаться, верно? А мне-то приходилось! Иногда открывшаяся правда сжимает тебя, точно тиски, не дает дышать. Это как раз такой случай. Но, с другой стороны, мне больно было смотреть на тебя не только поэтому. Ты мне нравилась.

Кестрель не знала, что ответить.

— Я пытаюсь говорить честно.

— Я тебе верю. Вот только трудно представить, что ты действительно меня знал. Кое-что из того, что ты сказал, я не могу понять.

— Что именно?

— Уж слишком у меня противоречивый характер.

— Разве?

— Мне кажется, человек не может быть одновременно хитрым и добрым.

Арин рассмеялся:

— Ты — можешь.

Оба замолчали. Ланс нетерпеливо переминался на месте. Арин провел кончиком пальца по ее шее. Нащупал заживший шрам на плече, под краем платья. Тонкий длинный рубец был нечувствителен, но кожа вокруг него ощущала прикосновение. Кестрель вздрогнула, радуясь, что Арин не видит ее лица.

— Ты изменилась, — пробормотал он, — но в то же время осталась собой. Ты достойна восхищения. И я преклоняюсь перед тобой.

Кестрель снова овладел страх. Она боялась развилки в лесу, оставшейся за спиной. Боялась того, что Арин знал ее и раньше, а теперь считал достойной преклонения. Боялась того, что это значит. Она не хотела благоговейного отношения к себе и с подозрением относилась к его проявлениям.

Кестрель сжала бока коня коленями. Арин убрал руку. Ланс поскакал к конюшне. В тот день Арин больше с ней не разговаривал, если не считать предложения почистить Ланса вместо нее. Кестрель согласилась. Ей хотелось побыть одной. Даже вернувшись в дом, она чувствовала, как горит кожа на шее, упрямо и беспощадно напоминая о произошедшем. И все из-за одного прикосновения, которым Арин хотел ее успокоить. Но оно-то и не позволяло расслабиться.

Что-то в прошедшем дне могло бы ее утешить, но в памяти осталось только это. Кестрель решила, что Арин и спокойствие несовместимы.

14

Арин снова уехал. Он оставил для Кестрель записку, где предупредил о своем отсутствии, но не упомянул, чем оно вызвано и как долго продлится. Она могла лишь предположить, что отъезд касается войны и излагать это на бумаге Арин не решился. Кестрель уязвило, что он не пришел сказал лично, но потом она вспомнила, как дернулась от прикосновения Арина. Вот и причина. Но Кестрель это не понравилось.

— Уж больно ты любопытная, — отмахнулся принц. Его голос звучал весело и вполне дружелюбно. Однако Кестрель поняла, что на этом разговор окончен и выпрашивать другой ответ бесполезно.

Они играли в «Пограничье» в гостиной. Окна были открыты. Собиралась буря, но дождь еще на начался. На горизонте клубились темные облака. Ветер, пахнущий свежестью, покачивал занавески. Рошар поерзал, глядя на доску. Арин не взял Ланса. Все лошади были в конюшне. Кестрель их сосчитала. Рошар бросил взгляд на темнеющее небо.

— Он в море? — спросила она.

— Дорогуша, тебе-то какое дело?

— Тебя что-то беспокоит.

— Меня беспокоишь ты. Вот-вот обыграешь.

— Я думала, вы ведете войну. Неужели у тебя нет дел поважнее, чем сидеть тут и играть со мной в «Пограничье»?

Принц лишь приподнял бровь:

— Твой ход.

Кестрель подвинула одну из своих фигур. Она очень обрадовалась, когда поняла, что помнит правила. С ответом на вопрос «как?» у нее не возникло никаких трудностей. Кестрель знала, как играть в азартные игры или на фортепиано, ездить верхом, говорить на другом языке. Возможно, некоторые умения она все же потеряла, но пока не осознавала этого.

Однако главная беда заключалась в вопросе «что?». Ее память напоминала настольную игру: Кестрель видела перед собой доску и знала правила, но многие фигуры были незнакомыми.

— Кто командует объединенными силами Дакры и Гэррана? — поинтересовалась она.

— К чему этот вопрос? Разве один мой вид не говорит тебе о моем огромном авторитете и безграничной власти?

— А какую роль тогда играет Арин?

— Хороший вопрос, — вздохнул Рошар.

Ветер взметнул занавеску. Кестрель сделала ход инженером.

— Удивительно, что твой народ не против союза.

Принц пожал плечами и недовольно пробормотал что-то на своем языке.

— Не всякий согласится пойти на смерть, защищая чужую землю, — добавила Кестрель. — Что нужно вашей королеве от Гэррана?

— Ну, для начала — маленькое и смертоносное изобретение Арина.

— Оно и так ваше. Он отдал тебе чертежи.

— Мы должны остановить империю. Если они захватят полуостров, то очень скоро доберутся и до востока.

— Твоя сестра умна?

Рошар нетерпеливо покосился на нее, и в его взгляде Кестрель прочитала ответ на свой вопрос.

— Значит, ей нужно что-то еще. Арину известно, чего именно она хочет?

Рошар сощурил глаза, подведенные зеленой краской.

— Арин знает, что лучшей сделки ему никто не предложит. Ему с нами очень повезло.

— Да, я уже поняла, вы великие благодетели. Если тебя так заботит его благополучие, почему ты отправил его в море в шторм?

— Арин сам себя отправил.

Кестрель промолчала. Рошар сделал ход.

— Скажи мне, милый призрак, тебе приятно мое общество?

Она удивилась:

— Да.

— И мне твое. Я понимаю, почему нравлюсь тебе. Такой ум, такое обаяние… Не говоря уж о красоте.

— И самовлюбленности. О ней тоже забывать не стоит.

— Ложь, наглая ложь. — Принц встретился с Кестрель взглядом. — На самом деле тебе приятна моя компания, потому что мой внешний вид удивительно сочетается с твоим внутренним состоянием.

— Это не так, — начала она, но потом посмотрела на изуродованное лицо Рошара и поняла, что он прав. Однако это была еще не вся правда, но Кестрель не знала, как облечь в слова то, что лежало на сердце.

— Арин мой друг, — сказал Рошар. — Я всегда готов доверить ему свою жизнь, как и он мне. А это редкость. Я не желаю слушать, как нашу дружбу ставит под сомнение человек, который его совсем не любит. — Принц скинул с доски своего генерала — это означало, что он сдается. Мраморная фигурка покатилась по столу. — Уходи, привидение. Ступай, поищи себе другую жертву. — Однако ушел Рошар сам.

Дождь застучал по стеклу. Кестрель подошла к окну, чтобы закрыть его, но замерла, увидев, как гнутся деревья под порывами ветра. Он дул с моря и нес с собой запах устриц. «Дорогуша, тебе-то какое дело?» В душе Кестрель подняла голову маленькая змейка тревоги.

Дождевые капли попадали Арину в глаза. Палуба качалась. Шторм обещал быть крепким, но они понимали, на что идут. Капитан, тот самый, кто доставил Арина на восток этой весной, предупреждал их и не советовал выходить в море.

— У нас нет выбора, — объяснил Арин Рошару. — Генерал захватил Итрию. Он воспользуется этим, чтобы подготовить высадку на полуостров, но ему необходимы ресурсы. Он копит запасы на Итрии. Нужно оборвать поставки оружия и продовольствия из валорианской столицы. Я отправлюсь к Пустым островам, которые лежат между нашим западным побережьем и Валорией.

— Ты не моряк.

Арин продолжил, будто вовсе не слышал этих слов:

— Я возьму гэрранский корабль, наберу команду из гэррани.

— Я отправлю Заша.

Арин покачал головой:

— Мои люди поправились. Они хотят сражаться. А то твои солдаты скоро начнут возмущаться, что гэррани переложили на них всю грязную работу.

Наконец корабль вышел из гавани. Теперь деревянный корпус вздрагивал под ударами чудовищных волн. Темно-фиолетовое море дыбилось. Паруса пришлось убрать, чтобы ветер не порвал их. Капитан велел сбросить за борт буй, чтобы замедлить судно и сделать его устойчивее. Но нос корабля продолжал рассекать волны. Через палубу перекатывали потоки воды. Арин с трудом держался на ногах. Поскользнувшись, он ударился о борт. Его вырвало.

— Ох, бог безумия! — Капитан схватил Арина за плечо и заставил подняться (капитан был втрое его старше и разговаривал с рычащим акцентом гэрранского моряка довоенных времен). — Убирайся в трюм, мальчишка. На палубе от тебя никакого толку. О мореплавании ты ничего не знаешь.

Секунда — и капитан переключил внимание на что-то другое. Арин был вынужден согласиться с его словами. Он направился к люку. Лицо горело от дождя и соленой воды, глаза щипало, и Арин вдруг понял: страх исчез, морская болезнь оказалась сильнее его. Внезапно вспомнился разговор с Кестрель в лесу. Арин подумал, что если ему так хотелось прикоснуться к ней, можно было, по крайней мере, не трогать рубцы. Пусть даже тем самым он пытался без слов донести до Кестрель, что понимает, какую боль ей причинили.

Сапоги заскользили по мокрым доскам. Мир вокруг расплывался. Корабль вздрогнул и накренился. Арина снова отбросило к леерам,[1] но на этот раз он не удержался и полетел за борт, в бурлящую воду.

15

Арин рванулся наверх, вынырнул и судорожно вдохнул. Его снова накрыло волной. Легкие пылали. Ему опять удалось вырваться из подводной тишины на поверхность, где ревела буря. На этот раз Арин поступил умнее. Он изо всех сил рванул шнуровку на сапогах и скинул тяжелую обувь с ног. Потом вдохнул поглубже и сам кинулся навстречу волне. Нужно было скорее добраться до истерзанного штормом корабля, который пока еще отплыл недалеко. Вода была теплой, как кровь. Она не хотела отпускать Арина, швыряя его из стороны в сторону. Плечи заныли от напряжения. Он рассек следующую волну, мысленно повторяя молитву. Судно уже рядом.

Может, ему бросят конец веревки? Если кто-то вообще видел, как Арин упал за борт. Он попытался сделать еще рывок. «Не оставляй меня, — умолял Арин своего бога. — Только не так». Ответом был рев моря. «Я буду служить тебе», — пообещал Арин. Бог смерти молчал. Арин подплыл уже так близко к кораблю, что видел раковины моллюсков, облепивших деревянный корпус. Он поднял взгляд — наверху никого. Арин продолжил грести. «Как я смогу служить тебе, если утону?» Теперь его охватил страх. Руки и ноги еле двигались, будто вокруг была вязкая грязь, а не вода. Соль царапала горло, жгла легкие. Неужели ему суждено умереть так? «Пусть лучше от меча. Прошу, только не так. Не в одиночестве. Не сейчас».

Течением его отбросило от корабля. Арин почти сдался. Высшей воле противиться невозможно, тем более этого бога. В отчаянии Арин продолжал повторять: «Не в одиночестве, не сейчас». Но он действительно остался один, и уже давно. «Мне бы только услышать твой голос», — взмолился Арин. Может, в конце концов он действительно его услышит.

Течение все еще не отпускало, но вдруг резко развернуло Арина и бросило вперед, проталкивая его через воду. Он ударился о борт и едва не потерял сознание. В ушах звенело, перед глазами все плыло. Арина покачивала волна. Он несколько раз глотнул соленой воды. Пальцы шарили по корпусу судна, пытаясь найти, за что можно зацепиться. И вдруг нашли. Лестница. Он поднял взгляд и увидел покрытые ржавчиной ступеньки, ведущие наверх. В первую секунду Арин просто застыл в изумлении. «Я буду сражаться ради тебя, — поклялся он. — Я прославлю твое имя». Арин полез наверх, дрожа и вознося хвалу своему богу.

На следующий день установилась ясная погода. Небо как будто только что вымыли и отполировали до блеска. Порох, хранившийся в трюме, остался сухим. Но мешки, которые стояли на батарейной палубе, насквозь промокли. Вода захлестнула бойницы до того, как моряки успели оттащить пушки и закрыть отверстия.

Арин и несколько матросов развязали мешки, высыпали порох в неглубокие противни и поставили сушиться на шканцы.[2] Солнце обжигало плечи. Арин с трудом поднял полный мешок. Мокрый порох слипся и высыпался комочками, поэтому пришлось разминать его руками, чтобы он лег ровным слоем. Ладони Арина быстро почернели и приобрели знакомый вид — почти так же его руки обычно выглядели после работы в кузнице.

Но сегодняшний день вовсе не был обычным. Арин продолжил работу. Порох из серы, добытой на северном плато Дакры, считался почти драгоценным. Восток не располагал большими запасами, поэтому важно, чтобы порох как следует высох. Важно сделать все аккуратно и как можно меньше смотреть на других моряков, которые то и дело косились на Арина. Это и впрямь было невероятно: обычный человек не спасся бы, упав в море в такую бурю.

Арин остро ощущал, как внимательно на него смотрит девушка, которая чистила огромную рыбину размером едва ли не с нее саму. Другие моряки тоже пялились: и те, кто чинил паруса и смазывал снасти, и те, кто работал вместе с Арином, высыпая порох на просушку. Капли пота катились по его лбу и падали на порох в корыто прямо у него под ногами. Когда же получится пустить все эти запасы в дело? Скольких валорианцев ждет смерть? Арин представил, как пушки наконец дают залп и часть его души сгорает вместе с порохом, пропитанным его потом. Наверное, обычные люди о таком не думают.

Наконец мешки закончились. Арин отряхнул почерневшие ладони. Нужно поскорее смыть с себя порох, иначе можно и пожар устроить. Возле грот-мачты стояло ведро с морской водой. Арин окунул в него руки по локоть, потом плеснул немного на плечи. По спине потекли ручейки. Когда вода высохнет, кожа начнет чесаться от соли.

— По тебе и не скажешь, что вчера тонул.

Арин выпрямился и увидел капитана. Тот внимательно разглядывал его, прислонившись к вантам.[3] Арин вспомнил, как взобрался на борт во время вчерашнего шторма и повалился на палубу, где его тут же вырвало морской водой. Он еще не забыл, как при этом посмотрел на него капитан.

— Сколько еще до Пустых островов? — спросил Арин.

— Итрия уже рядом, но нам к ней подходить нельзя. Получается, еще два-три дня, учитывая крюк, который придется сделать вокруг острова. При условии, что ветра будут на нашей стороне.

— Думаете, будут?

— Вот ты их и спроси, вдруг они согласятся тебе помочь.

Капитан сощурился на солнце. Выражение его лица ничего не выдавало. Непонятно, говорил он серьезно или же насмехался. Арин прокашлялся:

— Порох с батарейной палубы к вечеру должен просохнуть, а до тех пор курить нельзя. Хватит одной искры…

— Знаем, не дураки.

Арин почесал затылок, кивнул и подумал, что разговор окончен. Он посмотрел на море. Зеленое, оно сверкало, как изумруд его матери. Арин вспомнил, как променял камень на сведения, и пожалел об этом. Каждый человек должен иметь что-то ценное, что он будет хранить в своем сердце и к чему тянуться всей душой. Арин представил, как сжимает пальцами изумруд, проводит по его прохладным граням. Как кладет камень на ладонь такой знакомой руки, надеясь, что дар будет принят. Он представил, что почувствовал бы, любуясь своей драгоценностью в руках другого человека.

Арин моргнул и отвел взгляд от горизонта. Море навевало ему странные мечты, увлекаться которыми не стоило, иначе потом будет больнее, чем сейчас.

— О тебе и раньше немало слухов ходило, — сказал капитан, всматриваясь в лицо Арина. — Задолго до шторма.

Странные взгляды, которые бросали на Арина люди, приводили предводителя гэррани в замешательство. Они будто чего-то ждали. Арин не знал даже, насколько их представления о нем далеки от реальности. Наверное, когда у людей нет собственной заветной цели, это место занимает идея. «Это всего лишь слухи», — хотел ответить Арин, но слова застряли в горле. Он больше не станет оскорблять бога смерти.

Капитан будто услышал его мысли.

— Избранник богов, говорят.

Арин ничего не ответил, но где-то в глубине души, прячась за ширмой смущения, вспыхнула радость.

Корабль прошел через архипелаг и бросил якорь к востоку от одного из крупных островов, за которым можно было скрыть корабль от любого судна, идущего из валорианской столицы. Команда стала ждать.

Арин до сих пор ходил босиком. На борту корабля не нашлось запасных ботинок такого большого размера. Пришлось порвать несколько тряпок на лоскуты, обвязать ими ноги и ступать осторожнее. Он попытался было обсудить с капитаном план, но тот только отмахнулся.

— Какой еще план? Пиратство — оно и есть пиратство. Тут мне учителя не нужны.

Арин опешил:

— До войны гэррани были лучшими на море! Мы богатели за счет торговли, а не разбоя.

Капитан лишь расхохотался.

Наконец на горизонте возник корабль. Большое судно с двумя рядами пушек шло с запада. О его появлении оповестил матрос, наблюдавший с марса.[4] Команда тут же подняла якорь и развернула паруса. Корабль Арина погнался за валорианцами.

Гэрранское судно легче, следовательно, быстроходнее. Вот только легкость эта объяснялась тем, что батарейная палуба была всего одна. Догнать валорианцев они, конечно, сумеют. А вот взять вражеский корабль на абордаж, прежде чем их самих разнесут в щепки, — задача посложнее. Может, валорианцы и не ждут, что им на хвост сядет гэрранское судно, но долго стоять разинув рот они не будут. Когда корабль Арина поравняется с ними, враги уже будут готовы к бою.

Арин спустился на батарейную палубу. Бойницы уже открыли. Дула пушек напоминали широко разинутые пасти. Арин вместе с матросами принялся готовить орудия. В пушку помещали заряд пороха, затем заталкивали шомполом комок ткани. Арин закатил в дуло гладкое тяжелое ядро, закрепил фитиль и потянул за лебедку. Моряки подтащили каждую пушку к предназначенному для нее отверстию, так чтобы лафет уперся в борт.

Арин осторожно выглянул из бойницы. Вражеского судна пока не было видно. Наверное, он его и не увидит, пока корабли не окажутся борт о борт, глядя друг на друга раскрытыми бойницами. Арин отвернулся и заметил, как посерело лицо стоявшего рядом матроса. По его лбу катилась капелька пота. Моряк явно не разделял воодушевления Арина. Жаль, что нельзя поделиться с ним своим нетерпением, азартом в ожидании боя. Корабль снизил скорость. Должно быть, валорианское судно уже близко.

Арин глубоко вдохнул, застыв. Все вдруг стало намного проще. Пусть он много раз совершал ошибки, не понимал людей и сам оставался непонятым — здесь это не важно. Видимо, в нем говорил бог смерти, а может, простая человеческая решимость, но желание сражаться росло с каждой секундой, словно где-то внутри сидела сжатая стальная пружина. Арин ободряюще улыбнулся матросу.

Борт пробил выстрел. Там, где только что стоял матрос, столбом взлетели окровавленные щепки. Арин вскинул руки, защищая от них лицо.

— Огонь! — закричал он, потом сам поджег фитиль и отскочил, чтобы не попасть под отдачу.

Пушка вздрогнула, раздался гром. Другие матросы повторяли за Арином. После выстрела пушку оттаскивали, прочищали, снова заряжали и подтаскивали к бойнице. Так продолжалось какое-то время. Гэррани не могли посмотреть, какой ущерб наносят их выстрелы. Вражеское ядро пробило еще одну дыру в борту. Все удары приходились значительно выше ватерлинии, так что течи пока не было. Валорианцы, как и гэррани, предпочли бы захватить судно противника. Но если дела пойдут плохо, они не задумываясь отправят вражеский корабль на дно. Арин снова зарядил пушку и выстрелил.

В какой-то момент он оступился. В ступню, замотанную тряпкой, воткнулось что-то острое. Ткань сразу начала пропитываться кровью. Арин замер, сам не понимая, что его остановило. Но он уже привык доверять тем моментам, когда подсознание подсказывало ему решения раньше, чем разум. Арин наклонился, вытащил из раны окровавленный гнутый гвоздь и быстро осмотрел его. В голове постепенно созрела идея. Арин злорадно улыбнулся и остановил первого матроса, который подвернулся под руку.

— Ты. Марш в трюм, найди побольше тряпок. Из них наделай кульков, набей в них порох и любых мелких острых предметов. Гвоздей, например. Завязываешь кулек, в каждый вставляешь фитиль, потом приносишь сюда по десять за раз. Поджигаешь и бросаешь в бойницы, стараясь попасть в бойницы врага, пока они перезаряжают пушки. Понял? Бегом.

Потом Арин отыскал матроса, чье выражение лица выдавало самый боевой настрой, и назначил его главным. Самому Арину пора было начинать абордаж. Он помчался наверх, на палубу, где сквозь клубы черного дыма виднелось синее небо. В правой руке зажат меч, в левой — кинжал. Валорианцы уже ступили на гэрранский корабль, стоявший совсем близко. Арин пригнулся и атаковал. Мечом парировал удар, кинжалом нанес ответный, вонзив клинок в чей-то живот. Кровь потекла по руке.

Арин выбрался на борт. Засвистели арбалетные болты, но его они не задели. С ним был бог смерти, который молчал, но одобрял его решимость. Арин перепрыгнул на валорианский корабль. Его встретил клинок валорианца. Арин отбил его, затем сам нанес удар, вонзая меч в руку противника в том месте, где соединялись части кожаного доспеха, а кинжал — в шею. Арин потянул на себя окровавленное оружие, и тело врага повалилось ему под ноги.

Из бойницы гэрранского корабля вылетел мешочек, потом еще один. Где-то на нижней палубе валорианского корабля прогремел сначала один взрыв, затем другой. Невероятно, но сквозь грохот пушек и крики Арин как-то сумел услышать шелест у себя за спиной. Он тут же обернулся и увидел валорианку. Светлые волосы, темные глаза. Арин на мгновение потерял бдительность. Удар был нацелен в шею. В последний момент он успел увернуться, но клинок задел его левое плечо. Из раны полилась кровь.

— Нет! — крикнул Арин по-валориански. — Постой!

Валорианка ответила новым ударом. На этот раз Арин успел его парировать. Рука с мечом сама поднялась навстречу вражескому клинку. Отвести его в сторону не составило труда. Арин смотрел с затаенным ужасом на то, как выгнулась рука незнакомки, чтобы удержать меч. Валорианка была не старше его. Она походила на Кестрель, как сестра, различий было не так уж много. Нельзя сказать, что Арин ни разу не видел женщин в бою. Он просто ни разу их не убивал. Арин выбил меч из руки валорианки. Вспомнил труп сестры в придорожной канаве, кровь, хлынувшую из горла матери. Его рука дернулась сама. Арин закричал, приказывая врагу остановиться. В глазах потемнело. Через секунду он пришел в себя и понял, что выронил меч. Кинжал? Его тоже не оказалось.

У валорианки по-прежнему оставался один клинок. Она злобно оскалилась, видимо, не веря в свою удачу. Потом ударила каблуком по необутой ноге Арина и замахнулась кинжалом, целясь в сердце. Ступню пронзило болью. Он покачнулся и сумел кое-как увернуться от удара. Потом ухватил валорианку за запястье, заставляя разжать пальцы. Она ударила его в шею свободной рукой.

«Арин». Словно в тумане, он увидел, как кинжал в ее руке прочертил сверкающую дугу в воздухе, неумолимо приближаясь. «Так ты себя погубишь». Он уклонился. Новый удар. Арин почувствовал боль от пореза, но не понимал, куда он пришелся. «Ты обещал прославить мое имя. Ты поклялся мне служить». Арин пригнулся. «Разве мы не принадлежим друг другу?» Его руки зашарили по доскам и наконец схватили то, что искали. «Кто еще мог быть твоим покровителем? Слушай, дитя мое. Милый мой, слушай».

Уши зазвенели от тишины. Арин увидел широко раскрытые карие глаза и стройное тело, пронзенное мечом. Клинком, который он сжимал в руке. Пальцы валорианки разжались, выпуская окровавленный кинжал.

Когда все закончилось, капитан приказал обчистить трюм захваченного корабля, где обнаружились большие запасы продовольствия и, что особенно важно, порох. Капитан был доволен. Он похвалил решение Арина забросать врага взрывчатыми мешочками, предположив, что эту идею ему подсказали сами боги. Валорианцы на батарейной палубе не ожидали ничего подобного. Раны от гвоздей и густой дым помешали им продолжать огонь.

— Люблю такие грязные приемы.

Арин не ответил. Капитан окинул его взглядом, обратив внимание на раны.

— Ничего, все заживет. — Он прищурился, заметив босые ноги Арина. — Тебе бы сапоги.

Арин пожал плечами. Он вдруг понял, что не смеет произнести ни слова. В душе образовалась пустота. Арина ужаснул собственный поступок. Не важно, что валорианка сама прикончила бы его, не убей он ее раньше. По большому счету Арина не должно волновать, кто его враг, мужчина или женщина. Если бы день назад его спросили, все ли люди, независимо от пола, имеют право воевать, Арин ответил бы утвердительно. Если бы у него захотели узнать, равны ли мужчины и женщины, он сказал бы, что да. Следует ли одинаково обращаться со всеми? Безусловно. Если воины-мужчины не заслуживают пощады, то и женщины тоже. Но логические доводы не действовали. Арин был противен сам себе.

Убитая валорианка действовала свирепо и решительно. Кестрель вела бы себя так же. Внутри у Арина будто возникла воронка, поглотившая все чувства, кроме страха. Отец Кестрель хотел, чтобы та пошла в армию. Она чуть не согласилась. Арин представил дочь генерала на войне, и его горло сжалось.

— Держи.

Арин только сейчас заметил, что капитан отходил. Старик протянул ему пару сапог.

— Примерь эти.

Спрашивать, откуда они взялись, не имело смысла — и так ясно. Капитан окинул взглядом трупы, раскиданные по палубам обоих кораблей:

— Хорошо поработали. Если продолжим в том же духе, нелегко будет генералу начать высадку на полуостров. Чтобы солдат сражался, его нужно кормить.

Что будет, если валорианцы все же высадятся и пойдут на город? Особенно сейчас, когда никто не преграждает им путь. В городе осталась кузина Арина, его друзья. А что станет с Кестрель? С беглой преступницей, предательницей своего народа. Пощадит ли ее отец? Арин не хотел об этом думать — боялся, что этот вопрос породит другие. К тому же назойливый голос разума подсказывал, что раз генерал не попытался спасти дочь от каторги, то либо не знал, где Кестрель, либо ему было все равно, либо…

Нет. Арин ведь поклялся себе, что не станет гадать, чего не помнит Кестрель. Но ему стало так противно, так больно. Он не сомневался, что генерал никого бы не помиловал. Поэтому Арин тоже должен забыть о пощаде. Он надел сапоги.

Их команда успела захватить еще один валорианский корабль и поставить его на якорь у восточного берега другого острова, когда прибыл Заш.

— Теперь здесь командую я, — заявил он, поднявшись на борт. — А ты возвращайся в город.

Новости оказались неожиданными. У Арина в голове завертелось множество возможных объяснений, и ни одно ему не нравилось.

— В город прибыла королева, — объяснил Заш. — Требует тебя к себе.

16

Теперь стало ясно, почему Рошар остался в городе. Он ждал сестру. Королева оказалась совсем не такой, какой Кестрель ее представляла. Она выглядела не старше Рошара. Кестрель поехала в гавань со всеми домочадцами Арина, поддавшись любопытству. Оказавшись в толпе, она заметила, что на нее все глазеют. Кестрель не знала, какая молва ходила о ней в народе, но, так или иначе, и гэррани, и дакраны смотрели с восхищением, не смея заговорить с ней.

Рошар бросил на Кестрель взгляд, когда проезжал мимо нее по пути в город. Она не поняла, что означало выражение его лица. На секунду в глазах принца будто мелькнуло беспокойство, но потом он отвернулся и поскакал вперед. Теперь, стоя на причале рядом с сестрой, Рошар выглядел так, словно пребывал в самом прекрасном расположении духа. Он, по-видимому, рассыпался в любезностях, но Кестрель не слышала слов, да и в любом случае ничего бы не поняла. Она не знала их язык.

Отец когда-то хотел, чтобы Кестрель выучила дакранский. Внезапное воспоминание вызвало прилив тошноты. Генерал заставлял ее, а Кестрель упиралась. «Опасно не знать язык врага, — говорил он. — Когда ты пойдешь воевать…» — «Я не пойду». Слова дрожали у нее в голове.

Кестрель не хватало Арина. Ей хотелось знать, какое мнение он составил бы о девушке, стоявшей сейчас на причале. Потом Кестрель вспомнила, что Арин и так уже знаком с королевой, причем довольно близко, раз сумел уговорить ее вступить в войну на стороне Гэррана.

Королева (из разговора в толпе Кестрель узнала, что ее зовут Инишанавэй) молча выслушала брата. Ее лицо оставалось неподвижным, что делало его еще более притягательным. Пухлые губы, миниатюрные уши, похожие на украшения, небольшой нос. «Да, она красива», — решила Кестрель, не понимая, почему эта мысль так больно уколола ее.

Она пожалела, что с ней нет коня. Кестрель оставила Ланса на рыночной площади и дошла до гавани пешком. Теперь ей хотелось поскорее уехать отсюда. Сейчас же. Как глупо! Если Кестрель вдруг почувствовала себя маленькой и жалкой, то в этом никто не виноват, кроме нее самой. Не нужно сравнивать себя с кем-то, если знаешь, что не выдержишь сравнения. Она вдруг осознала, почему черты лица королевы показались ей знакомыми. Не потому, что она была похожа на Рошара, хотя теперь Кестрель это заметила. Все дело в их младшей сестре, с которой Кестрель познакомилась при дворе. Риша, восточная принцесса, младшая из троих детей, возлюбленная валорианского принца… который был помолвлен с дочерью генерала.

У Кестрель закружилась голова. От солнца в глазах заплясали лимонно-желтые пятна, во рту сделалось кисло. Она вспомнила, как радовался отец. Он давно надеялся, что Кестрель выйдет за принца Верекса. Мечтал об этом с тех самых пор, как она родилась. Представлял свою дочь императрицей. Кестрель решила для себя, почему ее так заинтересовала королева. Просто нужно было вспомнить, отчего ее лицо кажется знакомым. Или Кестрель было неприятно осознавать свою слабость, видя того, кто облечен такой властью. Наверняка дело в этом. Но как объяснить, почему сердце заныло, будто на нем воспалился нарыв?

Рошар поискал глазами Кестрель и тихо сказал что-то сестре. Ее глаза обратились в ту же сторону. Рошар вновь что-то прошептал на ухо королеве. Его улыбка была легкой, как кинжал. Изучающий взгляд королевы можно понять: Кестрель — валорианка. Разумеется, она вызывала недоверие и пристальное внимание. Кестрель казалось, будто ее препарируют заживо. Она вдруг представила себя птицей, в честь которой ей дали имя, — охотничьим ястребом, только ощипанным, распластанным на столе, с подрезанными крыльями.

Кестрель скрестила руки на груди. Солнце палило, хотелось пить, в горле пересохло. Она уставилась на королеву в ответ и поняла, что та смотрела на нее так внимательно вовсе не из-за валорианского происхождения или того, что Кестрель была дочерью генерала. Здесь скрывалась другая причина. Тайна, которую Кестрель не знала, да и, пожалуй, не хотела знать.

— А, Кестрель! Так и думал, что найду тебя здесь.

Она перевела взгляд с Ланса, которого чистила в стойле, на Рошара. Он пришел один. В конюшне никого больше не было. Кестрель сдула со лба прядку, которая лезла в глаза, и продолжила свое занятие.

— Я пришел попросить тебя об услуге, — сказал Рошар.

— Не стоит рассыпаться в пустых любезностях, ваше высочество.

— Моя сестра…

Кестрель снова почувствовала сосущую тревогу. Что ее ждет? Новый удар?

— Я полагал, что она поселится в особняке бывшего губернатора. Однако, как выяснилось, он для нее не годится.

— Это самый большой особняк в городе.

— Ей больше нравится этот.

Руки Кестрель замерли.

— А я здесь при чем?

Рошар прокашлялся. Ему явно было неловко.

— Твои покои.

— Вот как.

— Все остальное не подходит.

— Понятно.

— Ты не возражаешь?

Голос Кестрель дрогнул:

— Это дом Арина.

Рошар что-то пробормотал по-дакрански.

— Что ты говоришь?

Он поднял взгляд:

— Я сказал: «Да, верно».

Ланс ткнулся носом в ее плечо. Кестрель покрепче сжала щетку в руке. За всей этой ситуацией стоял только один подтекст, и он ставил Кестрель в положение, которому трудно было подобрать название. Она пожала плечами.

— Я перенесу вещи. — Кестрель невольно вспомнила тот день в лесу, конную тропу, развилку. Вилла генерала. Казалось, она вот-вот вспомнит свой дом. Но потом ее окатило волной страха, и Кестрель поняла, что не сможет туда пойти, даже если отсюда ее прогонят. — Я поговорю с Сарсин.

— Хорошо. — На лице Рошара отразилось облегчение. — Спасибо. — Он сделал шаг к выходу.

— Это Арин попросил тебя поговорить со мной?

Рошар обернулся, удивленный:

— Нет, конечно!

В голове у Кестрель роилось множество вопросов, но задать их мешала гордость.

— Арин, — добавил Рошар, — скорее всего, прикончит меня на месте, когда вернется. Но сестра меня изведет, если не получит того, чего хочет. Будь другом, позволь мне спокойно прожить ближайшие несколько дней, ибо они станут последними в моей жизни.

— Значит, он скоро вернется.

— Моя сестра послала за ним.

Кестрель уставилась на бурую шкуру Ланса и попыталась оттереть темное пятнышко на плече коня.

— Арин на время ударился в пиратство, но исключительно из благородных побуждений, — продолжил Рошар. — Теперь, когда королева взяла управление городом на себя, я надолго здесь не задержусь. Арин тоже. Мы оба отправимся на юг. Разумеется, после аудиенции у королевы.

Глаза защипало. Кестрель потерла пальцы, которые были в пыли, друг о друга. Когда она подняла взгляд, то обнаружила, что Рошар смотрит на нее с сочувствием, но в то же время изучающе. Кестрель догадалась, что он пытается увидеть, и решила не выдавать своих чувств. Глаза уже не застилала пелена подступивших слез. Кестрель достала из кармана ключи, сняла тот, что отворял ее покои в восточном крыле, и отдала Рошару. В эту секунду она поняла, почему облик королевы причинил ей такую боль. Ключ от сада на крыше Кестрель отдавать не стала.

— Ты будешь жить в моих покоях, — решила Сарсин.

— Ладно.

— Нам нельзя ее злить.

— Я знаю.

Сарсин внимательно посмотрела на Кестрель:

— Арин бы не испугался королевы. Он бы не позволил ей так командовать, будь он здесь.

Кестрель не была в этом уверена. Она подозревала, что Рошару известен секрет, касавшийся Арина и королевы, о котором Сарсин не знала.

— Мне все равно, — соврала Кестрель.

Прошло четыре дня. Кестрель дергала сорняки в огороде. Ей это нравилось — приятно было заняться новым делом. Поначалу она ошибалась, выдергивая пряные травы, но теперь научилась. Еще Кестрель с радостью срывала гороховые стручки со стеблей и складывала в корзину. Ей нравился горьковатый, пепельный запах невысоких кустиков, на которых поспевали полосатые эрасти. Их можно было найти только в Гэрране, и плодоносили они как раз в этом месяце. Повар, который обычно смотрел на попытки Кестрель заняться садоводством с добродушной снисходительностью, ухмыльнулся, когда она впервые принесла в корзине эрасти. Плоды оказались неспелыми.

— Нужно подождать. — Его голос звучал почти с укором. — Нельзя их срывать, пока не покажется, что они вот-вот лопнут.

В первый день, проведенный в саду, Кестрель обгорела. Покрасневшая кожа вскоре слезла, сменившись оливковым загаром. От постоянного копания в земле ногти у нее теперь всегда были черными. Поначалу Кестрель вычищала грязь из-под них ножичком, но потом махнула рукой.

В этот день дул сильный ветер. Кестрель не услышала шаги Арина, ступавшего по мягкой земле.

— Я везде искал тебя.

Она подняла взгляд. Волосы, растрепанные ветром, закрыли ей лицо. Кестрель не видела выражения лица Арина, но ей хотелось спрятаться. Кестрель не нравились охватившие ее эмоции — смесь облегчения оттого, что он жив, и ужасного жгучего чувства.

— Мне нужно с тобой поговорить, — начал Арин.

По одному его тону стало понятно, о чем пойдет речь. Она была права в своих догадках. Кестрель отвернулась к грядке.

— Я занята, — сказала она и положила в корзинку плод. Зеленоватый сок потек по руке…

Арин опустился на корточки и нежно отодвинул пряди волос, закрывавшие лицо Кестрель. Потом коснулся ее щеки большим пальцем. Это заставило Кестрель поднять глаза. Он пришел к ней как есть — не умывшись, взлохмаченный, в одежде, пропитанной солью. На подбородке красовался желто-зеленый синяк. Сапоги на Арине были валорианские, высокие, с длинной шнуровкой.

Кестрель не хотела видеть, как его глаза блестят на солнце, точно драгоценные камни. Не хотела чувствовать тысячи иголочек, пробежавших по коже от его прикосновения. Не хотела, чтобы Арин смотрел на нее вот так — будто где-то внутри нее есть дверь, которую он хочет открыть.

— Ты должен жениться на королеве, — сказала Кестрель.

Арин уронил руку:

— Нет.

— Значит, ты дурак.

— Я попросил Инишу переехать в губернаторский особняк.

— Это глупо. Попроси ее вернуться.

— Прошу тебя, послушай. Когда я отправился на восток, я заблуждался на твой счет. И ты была помолвлена. Отказывалась менять свое решение. Я попросил тебя… — Арин резко замолчал.

В памяти зазвучал его голос: «Ты можешь выйти за принца, но стать моей втайне от всех». Воспоминание ранило ее, и эта боль отразилась в глазах Арина. Кестрель словно наяву увидела выражение лица, с которым он смотрел на нее в таверне прошлой зимой. Арин молил о крошечном шансе. Ненавидел себя за это, но не мог не просить.

— Был всего лишь поцелуй, — выговорил он наконец. — Я ничего не обещал королеве.

— У тебя напрочь отсутствует чувство самосохранения. — Сердце громко стучало у Кестрель в груди. — Если ты ей ничего не обещал, так иди и сделай это. Почему, как ты думаешь, она согласилась на союз?

— Это не важно.

— Неужели?! — Кестрель вскочила на ноги, Арин тоже поднялся, схватив ее за руку, в которой она держала корзину. — Это была уловка? — спросила она. Сердце разрывалось между страхом и гневом. — Ты поцеловал ее, чтобы она поверила, что ваш союз значит гораздо больше?

— Нет!

— Тогда почему?

— Потому что я так захотел! — вырвалось у Арина. — Я чувствовал, что нужен ей, и это было приятно.

Кестрель порывисто вздохнула. Почему ей так больно, если она не любит его? Ветер усиливался, швыряя ей в лицо волосы. Кестрель помедлила, пытаясь справиться с собой, а потом сказала:

— По-моему, ты не понимаешь, что все это значит в политическом плане. Ты знал, что королева приедет в Гэрран?

— Нет.

— А Рошар? — спросила она, хотя и так знала ответ.

— Да.

— Однако он не предупредил тебя.

Арин помолчал.

— Нет.

— Зачем она приехала?

— Чтобы взять на себя оборону города.

— Арин, зачем она приехала?

Он не отвечал, догадываясь, что сейчас услышит.

— Она приехала, — сказала Кестрель, — чтобы показать солдатам, что считает эту землю своей. Дакраны не в восторге от союза. Они не видят в нем выгоды. Но все изменится, когда королева обоснуется в городе. Дело не только в твоем новом оружии и не в том, что надо остановить империю. Она согласилась помочь твоей крохотной стране с ослабленным населением по другой причине. Если ты победишь в войне, Гэрран можно будет присоединить к восточным владениям.

Арин не стал спорить.

— Она и без меня это может сделать, — произнес он наконец. — Просто захватит нас силой. От меня толку мало.

Кестрель понимала, к чему он клонит. Конечно, народ любил Арина, это было легко заметить всякий раз, когда он улыбался кому-то из гэррани или останавливался поговорить. Но настоящим правителем он был не больше, чем наследником погибшей королевской семьи. Политическим весом Арин обладал сомнительным. Кестрель по-прежнему считала, что правильно угадала планы королевы в отношении Гэррана, но теперь она поняла, что для нее важнее сам Арин, чем положение, которое он занимает. Внутри у Кестрель все сжалось.

— Значит, ты ей нравишься. Может, брак королеве и впрямь не нужен. Но, так или иначе, ты должен исполнять ее желания. Возможно, заработаешь себе неплохую награду. По крайней мере, попробовать стоит.

Его лицо выглядело напряженным.

— Нет, я не стану.

Кестрель поправила корзину так, чтобы она висела на сгибе локтя.

— Мне пора. Нужно отнести все повару. — Она с ужасом услышала, как надломился ее голос.

Арин переменился в лице:

— Кестрель, прости меня.

— Тебе не за что просить прощения.

— Я сожалею.

— Мне все равно.

Арин покачал головой, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд изменился, теперь в нем сквозили удивление и какая-то мысль. Арин коснулся щеки Кестрель кончиками пальцев.

— Нет, не все равно, — произнес он.

Она отшатнулась.

— Постой!

Кестрель, не оборачиваясь, поспешила к дому. Корзина билась о бедро.

— Не ходи за мной. — Она потерла щеку грязным запястьем и хрипло выдохнула. — Я никогда больше не буду с тобой разговаривать, если ты пойдешь за мной.

Арин послушался.

Кестрель прикрутила фитилек в лампе и забралась на высокую кровать рядом с Сарсин. Она могла бы лечь на диване в другой комнате, но Сарсин и слышать об этом не желала. Кестрель, хоть и чувствовала неловкость от такой заботы, была тронута.

Сарсин повернулась под одеялом и посмотрела на Кестрель. Волосы, ресницы и брови Сарсин казались совсем черными и контрастировали с белой подушкой. Кестрель не понимала, что означает этот взгляд. Наверное, она слишком запуталась в своих чувствах. Сарсин была так похожа на Арина. Внезапно, будто пытаясь сменить тему, Кестрель произнесла:

— Раньше я иногда спала в одной кровати с моей подругой Джесс.

— Я ее помню. Ты спасла ей жизнь.

— Неправда.

— Я сама видела. Она умирала от яда. Если бы не ты, твоя подруга не выжила бы.

Но Кестрель помнила только, как Джесс обвинила ее в предательстве. Она попыталась объяснить все Сарсин, но многих фрагментов истории не хватало. Выслушав, Сарсин сказала:

— Может, вы обе просто изменились. Однажды вы снова встретитесь, и все встанет на свои места. Но я видела, что ты сделала ради нее. Как ты ее любила. — Сарсин поправила одеяло на плече у Кестрель.

Лицо Сарсин, ее нахмуренные брови и мягкий изгиб губ выражали заботу.

— Тебя волнует что-то еще? — спросила кузина Арина. — Можешь поговорить со мной. Я умею хранить секреты.

Кестрель почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она открыла рот, снова закрыла. Потом все же ответила:

— Я не знаю, как все это передать словами. Я во всем сомневаюсь.

— Я твой друг. Хотя бы в этом ты можешь быть уверена. — Сарсин погладила Кестрель по щеке, позволяя тишине убаюкать ее. Потом она погасила лампу.

Но Кестрель никак не могла заснуть. Сарсин спала слишком тихо. Кестрель не привыкла к такому. Она помнила, что Джесс во сне часто пиналась и бормотала что-то. Кестрель скучала по подруге. Стоило ей вспомнить об этом, как накатывала тоска. Наверное, воспоминания всегда приносят с собой грусть. Подушка под щекой стала горячей и влажной.

Кестрель представила, как играет мелодию: ровный ритм, четкие и чистые ноты. Музыка подвластна ей. Пальцы извлекают яркие вспышки звука. Кестрель сосредоточилась на этой фантазии, потому что знала, что, если отвлечется, мысли тут же обратятся к… Но как только в голове мелькнуло то, чего она так избегала, воспоминание развернулось в полную силу.

Последний разговор с подругой произошел в валорианской столице, в доме Джесс. Бежевые занавески в гостиной. Кестрель забыла слова, которые та сказала ей, но теперь вспомнила, что разрушило их дружбу. Она услышала свой голос, который произносил то, чего Джесс никогда бы ей не простила. Кестрель отказалась от своего народа, друзей, отца. «Это из-за него ты изменилась», — бросила ей Джесс. «Никто не заставил бы меня измениться». — «Но все же это произошло».

Кестрель перевернулась на другой бок. Теперь она поняла: Арин как раз тогда был в городе королевы. Она приподнялась и откинула одеяло. Это невероятно. Она не представляла, как могла вот так просто отказаться от всего. И ради чего? Кестрель почти готова была поверить в чары. Ведь как еще объяснить, что ее по-прежнему тянуло к Арину, будто тело помнило о том, что не удалось сохранить в сознании? Непонятное притяжение вынудило ее прийти к нему в покои и лечь в его пустую постель, постоянно заставляло думать о том, где он, не рискует ли жизнью, чем занят и с кем.

Кестрель протянула руку и взяла ключи.

17

Она быстро скользнула по темному дому. Босые ноги беззвучно ступали по плиткам пола, коврам и лестницам. Кестрель прошла один пролет, проводя пальцами по перилам. На площадке она коснулась точеного столбика на углу балюстрады и повернула налево. Кестрель отлично знала дом Арина и сейчас, и раньше. Время словно расслоилось. Настоящее накрыло прошлое.

Раньше она никогда тут не ходила, но помнила, что однажды думала об этом. Кестрель перебрала ключи, нашла подходящий, вставила его в замок внешней двери от покоев Арина и открыла ее. Внутри все было озарено белым светом. Кестрель испугалась нереальности, невероятности происходящего, будто она упала в серебряный пруд. Но потом она подняла взгляд и увидела, что в потолке над входом есть окно. Огромная луна висела прямо над ним. Масляные лампы не горели, но в коридоре было светло, как днем. Только в конце его сгущалась темнота. Где-то в глубине покоев что-то звякнуло.

Кестрель прошла по коридору, нырнула в тень и оказалась в темной приемной. Задев бедром столик у стены, она тихо выругалась. Снова коридор, поворот. А потом… мягкое сияние. Лампа. Звук льющейся воды. Тихий стук, будто стеклом стукнули о дерево. Кестрель шагнула в комнату, освещенную лампой.

Арин, сидевший за столом, поднял взгляд и уставился на нее. Его пальцы стиснули стакан. Кестрель покраснела, вспомнив, что забыла накинуть халат на ночную сорочку. Вот только правда ли забыла? Или все-таки решила (эта мысль промелькнула в глубине сознания слишком быстро для того, чтобы обдумать ее), что именно так и нужно? Она бросила взгляд на подол сорочки, который едва прикрывал колени. Ткань была прозрачная, как топленое масло. Кестрель покраснела еще сильнее. Она увидела, с каким выражением смотрит на нее Арин. Тот отвел взгляд.

— О боги, — выдохнул Арин и отпил из стакана.

— Да, вот именно.

Он снова взглянул на Кестрель, сглотнул, поморщился и пробормотал:

— Возможно, я уже потерял способность связно мыслить. Так или иначе, я не понимаю, о чем ты.

— О твоих богах.

Арин приподнял черные брови. Его глаза округлились. На дне стакана с прямыми стенками, который он сжимал в руке, плескалась темно-зеленая жидкость, похожая на кровь листьев. Арин прокашлялся и хрипло спросил:

— И что?

— Ты им молился?

— Кестрель, я и сейчас призываю их. С огромным усердием.

Она помотала головой.

— Ты молился… — Кестрель покопалась в немногочисленных воспоминаниях, — богу душ? — Она вполне готова была поверить во вмешательство высших сил. Это объяснило бы, откуда у него такая власть над ней.

Арин закашлялся, потом издал короткий смешок.

— Это божество меня не слышит. — Он поставил стакан на стол рядом с графином и помолчал, задумавшись. Когда его голос раздался снова, он звучал совсем иначе, плавно и тягуче: — Разве что сегодня. — Арин подпер щеку ладонью и, прикрыв один глаз, потер пальцами веко. Затем кивком указал на стул, стоявший с другой стороны стола. — Не хочешь присесть?

Теперь, оказавшись здесь, Кестрель не была уверена, что готова подойти к нему еще ближе. Сердце бешено стучало.

— Меня и так все устраивает.

— А меня нет.

— Если я тебя смущаю, почему не уйдешь?

Он снова рассмеялся.

— О нет, спасибо. Вот, держи. — Арин резко подвинул стакан.

Напиток чудом не расплескался. Кестрель села, поддавшись любопытству: какая она на вкус, кровь листьев?

— Только не пей сразу много.

— Это не вино.

— Определенно нет.

— А что?

— Восточный ликер. Мне его дал Рошар. Сказал, после нескольких стаканов эта дрянь начинает казаться сладкой. Подозреваю, что меня разыграли.

— Но ты ведь обычно не пьешь.

Арин взглянул на нее испуганно, отчего ей самой стало не по себе.

— Ты так много забыла, а это почему-то помнишь.

Пытаясь заснуть, Кестрель вспомнила еще кое-что, почему она и пришла сюда. Но теперь слова застряли в горле. Кестрель окинула Арина оценивающим взглядом.

— Ты вроде не так уж пьян.

— Еще рано. Впрочем, я бы не был так уверен. Этот разговор похож на галлюцинацию.

Кестрель повертела стакан в руках:

— Я хочу прояснить несколько вопросов.

— Спрашивай.

Кестрель пока не готова была поделиться своим внезапным воспоминанием. Она поставила стакан на стол.

— Что ты сказал королеве?

— Я рассказал Инише о тебе.

— Что именно?

Арин помедлил.

— Я боюсь тебе говорить.

— Но я же сама попросила.

— А вдруг ты уйдешь?

— Не уйду.

Арин помолчал.

— Даю слово, — добавила она.

— Я сказал, что принадлежу только тебе. И попросил прощения.

Кестрель невольно испытала удовольствие… и одновременно перестала себе доверять. Ей действительно захотелось уйти после слов Арина. Она ведь тоже принадлежала ему и боялась, ведь ничего не могла с этим поделать. На самом деле Кестрель совсем его не знала, а Арин знал обе части ее души, которые она никак не могла соединить.

Арин, не двигаясь, ждал ее ответа. Кестрель заметила, что он даже задержал дыхание.

— Это политическое самоубийство, — произнесла наконец она.

Он улыбнулся уголками губ.

— Что она ответила?

— Сказала: «Ты переоцениваешь свою значимость».

— Поэтому ты решил напиться?

— Кестрель, ты прекрасно знаешь, почему я решил напиться.

Она окинула взглядом темные углы комнаты. Всякий раз, когда она говорила с Арином, внутри нее невидимый цветок разворачивал лепестки, а потом резко закрывался.

— Почему ты зовешь ее Инишей? — тихо спросила Кестрель. — Ее зовут по-другому.

— Это ее… уменьшительное имя.

Она не могла не заметить, что Арин сделал паузу, будто ему пришлось перевести это слово с дакранского. Но, с другой стороны, он явно понял, на что намекала Кестрель этим вопросом, и признал, что они с королевой действительно были довольно близки. Он поймал взгляд Кестрель.

— Между нами ничего не было бы, знай я всю правду о тебе. Почему я не догадался? Никогда не смогу себя простить за эту ошибку. Но я не знал и… Вчера в саду ты спросила, не пытался ли я таким образом добиться политической выгоды. Нет. Я пытался забыть тебя. Ты, наверное, не хочешь об этом слышать. Но я должен был тебе сказать, потому что не могу больше скрывать. Еще немного, и я не выдержу.

Кестрель покосилась на зеленый ликер в стакане. Перед ней стакан. Арин не хочет ничего от нее скрывать. Это простые, очевидные вещи безо всяких скрытых смыслов. Кестрель окунула палец в остатки напитка и слизнула капельку. Язык обожгло.

Из горла Арина вырвался хриплый стон. Кестрель подняла взгляд. Она не знала, куда подевался ее голос. Ее охватило волнение. Все тело горело при мысли о том, с какими вопросами она пришла сюда. Все, что происходило до этого момента, не шло ни в какое сравнение. Арин молча следил, как Кестрель встала и начала обходить стол. Кестрель остановилась совсем рядом и посмотрела на Арина сверху вниз. Ее распущенные волосы рассыпались по плечам.

— Я кое-что помню. Но не знаю, было ли это на самом деле. Можно спросить?

— Да, — прошептал он.

— Я помню, как мы с тобой лежали на лужайке в Весеннем саду императорского дворца.

Арин поерзал. Неровный свет лампы освещал его лицо. Он покачал головой.

— Я помню, как пришла к тебе в покои. — Воспоминание ожило у Кестрель в голове, чем-то напоминая предыдущее. — Я пообещала открыть тебе все свои тайны. В руках ты держал книгу или растопку? Кажется, ты разводил огонь.

— Такого не было.

— Я тебя поцеловала. — Кестрель коснулась шеи Арина и почувствовала, как бешено стучит его пульс.

— Это произошло не так, — выдохнул он наконец.

— Значит, все-таки было. — В голове пронеслось множество картин, будто мелодию, которую она вообразила, лежа в темноте, окунули в зеленый ликер. Все нестыковки исчезли, и звуки слились в единую мелодию. Вспомнить Арина было легко, особенно сейчас. Рука Кестрель скользнула по его груди. Хлопковая рубашка на нем казалась горячей наощупь. — Я помню твою кухню. Стол. Мед и муку.

Сердце Арина гулко билось под ее рукой.

— Да.

— Еще карету.

— Да.

— Балкон.

Он то ли резко выдохнул, то ли издал смешок.

— Не совсем.

— Я помню, как уснула в твоей постели, пока тебя не было дома.

Арин отстранился, вглядываясь в ее лицо:

— Этого не было.

— Нет, было.

Его губы приоткрылись, зрачки ярко заблестели, но он ничего не сказал. Что будет, если Кестрель поддастся стремлению, которым охвачено ее тело? Оно как будто знало то, чего сама она не помнила. Сердце застучало быстрее, кровь бежала по венам пьянящей рекой.

— Самый первый день, — продолжила Кестрель. — Прошлым летом. Ты был такой взлохмаченный. Я хотела заправить волосы тебе за ухо, заставить взглянуть мне в глаза.

Грудь Арина приподнялась на вдохе, а вместе с ней и рука Кестрель.

— Я не знаю. Не могу… О твоих желаниях мне ничего не известно.

— Я не рассказала тебе об этом?

— Нет.

Кестрель наклонилась и прижалась к его губам, попробовав его на вкус: все тот же обжигающий ликер. Кестрель услышала, как Арин тихо сглотнул. Он потянул ее на себя, запутался пальцами в ее волосах, пил ее дыхание. Но сама Кестрель уже не понимала, где заканчивалось ее дыхание и начиналось его. Он продолжил целовать ее. Кончики пальцев скользнули по ее щекам, потом исчезли. Затем Кестрель почувствовала легкое прикосновение к своему бедру, будто умелой рукой подбросили камешек, который запрыгал по воде.

— Странно, — пробормотал Арин, не отстраняясь.

Кестрель не слушала. Она была как вода, по которой кругами расходятся ощущения от прикосновения. Вот он, камешек, запрыгавший по поверхности озера, оставлял за собой воронки на пару секунд.

Внезапно Кестрель поняла — или ей так померещилось, — что именно показалось Арину странным. У нее на бедре не было кинжала, исчезла важная деталь. Кестрель все острее ощущала, сколько она потеряла и как много в ней осталось пустот. В голову пришла дикая, нереальная идея: вдруг она стала прозрачной и, когда Арин снова прикоснется к ней, его рука пройдет сквозь ее тело, как будто это не плоть, а воздух? Словно Кестрель состоит из пустоты. Она не хотела исчезать. Кестрель мечтала снова стать целой.

— Я хочу вспомнить тебя, — выдохнула она.

В темных глазах Арина вспыхнула страсть. Он обхватил ее за бедра, прижал к себе, глядя на нее из-под полуприкрытых век. Его губы влажно блестели. Кестрель не понимала, что сейчас означает выражение его лица. Она склонилась к Арину, чтобы попробовать новое чувство на вкус.

Поцелуй получился почти грубым. Кестрель сама так хотела. Она почувствовала, как Арин прикусил зубами ее губу. Это привело ее в восторг: такого между ними точно еще не было. Но в то же время Кестрель как будто заново пережила все их прошлые поцелуи. Губы Арина скользнули ниже, к шее. Он прижался щекой к ее коже.

Кестрель снова поймала его губы своими и почувствовала, что их вкус изменился. Теперь она уловила медный привкус собственной кожи и тут же провела языком по губам Арина.

— Кестрель…

Она не ответила.

— Это плохая идея.

— Нет, отличная.

Арин отстранился, прикрыл глаза и уткнулся лбом в ее живот. Она почувствовала, как он что-то бормочет. Его дыхание обжигало даже сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Потом Арин отодвинул стул с резким звуком и отстранился.

— Так нельзя.

— Почему, именно так и нужно. — Кестрель попыталась подобрать слова, чтобы объяснить, как это помогает ей. Она словно рисовала карту своей души, и каждое прикосновение добавляло новые детали: горные цепи, холмы и долины.

— Кестрель, мне кажется, ты… используешь меня.

Кестрель застыла в испуге. Арин практически выразил то, что она пыталась сказать, но немного под другим углом.

— Не то чтобы я был против. — Он печально улыбнулся. — Не буду врать, я тоже х-хочу…

Кестрель еще не слышала, чтобы он заикался. Хотя она не всегда могла доверять своей памяти, на этот раз она знала наверняка. «Тебя так легко вспомнить», — хотелось сказать ей. Воспоминания об Арине быстро возвращались. Было не больно — сейчас Кестрель не ощущала того страха, как когда думала об этом в тундре или лежала в его пустой кровати.

Безликий ужас. Чудовище, которое пряталось у нее внутри. Оно росло, приобретая неясные, размытые очертания. Кестрель не желала прикасаться к нему, даже боялась подходить близко. Арин оказался прав, когда предположил, что, возможно, ее память просто отказывалась хранить какое-то страшное событие.

— Но этого недостаточно, — сказал он.

Кестрель не сразу сообразила, что Арин все еще пытается объяснить свой отказ, а не отвечает на ее мысли, которые так громко звучали в голове, будто она их прокричала.

— И чего же не хватает?

Арин покраснел.

— Не бойся, скажи.

— Ну… мм, меня.

— Не понимаю…

— Я хочу, чтобы тебе был нужен… именно я.

— Но так и есть.

Арин провел рукой по взлохмаченным волосам.

— Я не об этом. — Он жестом указал сперва на нее, потом на себя. — Я… — Арин запнулся, устало потер веки и лишь потом продолжил: — Я хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком. Не только телом, но и душой. Хочу взаимности.

У Кестрель внутри что-то оборвалось. Она ведь обещала больше не лгать ему. Ее взгляд сказал ему все без слов. Глаза Арина потускнели. Он молча поправил прядки, которые упали ей на лицо, запутались в ресницах и налипли на губы. Подушечки его пальцев скользнули по ее нижней губе. Вдоль позвоночника пробежали мурашки, а внутри что-то перевернулось. Потом Арин убрал руку, и Кестрель тут же почувствовала себя одиноко.

— Завтра утром я уеду вместе с Рошаром, — вздохнул он. — Вернусь нескоро.

В душе затлел уголек обиды. Хорошо знакомое чувство, которое преследовало ее всю жизнь. Ее всегда бросали. Война вечно оказывалась важнее. Кестрель вспомнила себя, маленькую девочку, которая с большим трудом держала лежащий в ножнах меч — огромный, длиной в ее рост. Руки болели, но опускать его было нельзя. Только человек на лошади мог забрать клинок. Он смотрел на Кестрель сверху вниз и словно специально выжидал, проверяя, как долго она выдержит. Потом улыбнулся, и ее сердце — и настоящее, и прошлое, сердце девочки и девушки — наполнилось одновременно гордостью, печалью и яростью.

— Возьми меня с собой, — попросила она Арина.

В его глазах промелькнула тень.

— Нет. Ни за что.

— Я могу помочь. Я в курсе, как отец проводит разведку, знаю его тактику, шифры, боевой порядок…

— Нет.

— Кто дал тебе право решать за меня?

— Ты не поедешь! — отрезал Арин, но потом, видимо, понял, что оба они перешли на слишком враждебный тон, и добавил уже мягче: — Это слишком опасно.

— Я умею за себя постоять.

— Я не могу потерять еще и тебя, — с горечью произнес он. — Хватит с меня потерь.

Его глаза потемнели, словно в них отразилась ночь, о которой Арин рассказывал недавно. Ночь, когда началась война.

Во всем этом был виноват отец Кестрель. Его образ встал перед глазами. Воспоминание сжало, точно тиски, до хруста в костях. Арин, похоже, догадался, о чем она подумала. Кестрель поняла, что тем самым сделала ему еще больнее. Маленькая Кестрель умоляла отца взять ее с собой на войну. Он обещал, что однажды она сможет поехать. Но Кестрель выросла. Их желания разошлись. Она все чаще просила его остаться, но генерал не соглашался.

История Арина переплеталась с ее историей, складываясь в странный узор. Молчание затянулось. Наконец Арин тихо произнес:

— Я останусь.

Кестрель подняла взгляд. Его слова оказались настолько неожиданными, что она потеряла нить своих мыслей.

— Если хочешь, — добавил он, — я останусь. Мы сможем побыть вместе.

— Если ты останешься здесь, а дакраны отправятся на юг воевать за тебя, союз развалится.

Арин уставился на свои руки.

— Или нет, если ты останешься ради королевы.

Он посмотрел на Кестрель с укором.

— Тогда нельзя.

— Так ты хочешь или нет, чтобы я остался?

Почему так всегда? Неужели, задавая любой вопрос, ты отдаешь свою судьбу в чужие руки?

— Это слишком дорого тебе обойдется.

— Подумай об этом. Хорошо? Мы уезжаем на рассвете. Ты можешь прийти к ручью возле конной тропы и сказать свое решение.

Кестрель следовало сразу ответить «нет», но она не смогла.

— В любом случае приходи, — добавил Арин. — Пусть даже затем, чтобы попрощаться. Пожелаешь мне удачи?

Перед глазами у Кестрель стояла страшная картина: истоптанная трава на поле боя и он — окровавленное, изломанное тело. Пепельно-серая кожа. Пустой, остановившийся взгляд глаз, чей свет давно погас. «Останься», — хотелось сказать Кестрель. Но невидимая рука зажала ей рот, напоминая о политических последствиях. Арин был обречен в любом случае. Смерть в битве — или же немногим позже, когда союз развалится и империя победит. Слезы подступили к глазам. Кестрель отвернулась, чтобы скрыть их.

— Ты не хочешь пожелать мне удачи?

— Хочу. Удачи.

Арин неуверенно произнес:

— Если я не увижу тебя на рассвете, то пойму, что ты хочешь, чтобы я уехал.

— Я приду, — сказала Кестрель. — Обещаю.

18

В эту ночь Кестрель так и не легла. Она бродила по спящему дому, разглядывала медные кастрюли на кухне — сверкающие, маленькие луны. Она поднималась и спускалась по лестницам, ступая тихонько, как мышь. Кестрель нашла библиотеку, вспомнила, как когда-то давно касалась корешков книг, и теперь снова провела по ним рукой. Воспоминания превращались в прикосновения, а те в свою очередь оживляли память. Вот фортепиано, огромный темный силуэт в гостиной. Арин привез его из дома Кестрель. Это было еще до тюрьмы, до императорского дворца. Арин попросил ее остаться с ним. А Кестрель сбежала, добралась до гавани и украла рыбацкую лодку. Шторм в море. Император. Выбор. Столица. Тугие корсеты. Сахар. Снег. Темные капли крови. Ободранные до костей пальцы.

«Выбирай», — потребовал император в их первую встречу. Кестрель сразу поняла, что он хитер и безжалостен. Она сделала свой выбор. Решила выйти за принца. Отец так ею гордился.

Воспоминания мурашками пробегали по коже. В окно Кестрель увидела гавань. Посеребренный луной залив сиял, точно гигантское ведро, наполненное светом. Несмотря на теплую погоду, она обхватила себя за плечи и растерла их. Это была привычка человека, который долгое время мерз. Когда Кестрель осознала, что делает, то замерла в удивлении. Казалось, у ее сознания одна память, а у тела — другая, и не все воспоминания совпадают.

Кестрель знала, что здесь тепло, но все равно чувствовала холод, словно в сердце попал осколок льда. Она не могла решить, что скажет Арину на рассвете. Необходимость выбора заслонила собой все. В голове не осталось даже слов «уезжай» или «останься», только «выбор». Кестрель боялась этого больше всего. Ей не раз уже приходилось расплачиваться за принятые решения.

Она взглянула на гавань и вспомнила, как стояла на причале зимой, выдыхая облачка пара. Арин тоже был там. Рука Кестрель потянулась к острому осколку цветочного горшка, заменявшему ей нож. Потом в памяти всплыла рыбацкая лодка, которая покачивалась на волнах у причала. Тогда Арин отпустил Кестрель. Предпочел подарить ей свободу, рискуя собственной жизнью, потому что мысль удерживать ее силой была невыносима.

Нет, холод в сердце не связан с Арином. Не он вызывал у Кестрель этот безотчетный страх, мешавший вспомнить, кто она и что совершила — и что сделали с ней. Кто же такая Кестрель? Она перебрала в уме все, что знала, внимательно изучила осколки прежней себя. Достойная преклонения, если верить Арину. Смелая, судя по чужим рассказам. Она представила эту Кестрель, легендарную героиню, и подумала, что хотела бы походить на нее.

Ноги уже несли ее куда-то. Кестрель добралась до комнат Сарсин. Бесшумно ступая по половицам, она распахнула двери, открыла шкаф, оделась, потом натянула сапоги. Войско отправится на юг с рассветом. У нее еще есть несколько часов. Хорошо, что луна яркая. Кестрель вышла из дома через черный ход для слуг. Оказавшись на воздухе, она прибавила шагу, прошла через сад и поспешила к конюшне.

Высокая темно-зеленая трава шелестела вокруг виллы под дуновением теплого ветра. Кестрель пустила Ланса шагом по направлению к дому. Наверное, где-то поблизости скрывался пруд или ручей: слышалось кваканье лягушек. Над головой светила, затмевая звезды, полная луна. Молчаливый дом казался огромным. Все окна были закрыты. По телу Кестрель пробежала дрожь. Страх, который она испытывала, вдруг стал отчетливее и приобрел совершенно конкретную форму. Это был страх боли.

Кестрель перекинула ногу через седло и спрыгнула. Трава щекотала кожу, но Кестрель упрямо шла вперед, сосредоточившись на этих раздражающих прикосновениях. «Это трава, — сказала себе Кестрель. — Просто трава. А дом обычный. И луна — всего лишь луна. Самые обычные вещи, ничего больше». Земля под ногами сменилась плиткой, превратившись в заросшую мощеную дорожку. Кестрель пошла дальше, сжимая в руке незажженный фонарь, который достала из седельной сумки. Ей хотелось зажечь его, и в то же время она боялась того, что может увидеть. Этот дом, окна верхнего этажа, парапеты, портик казались такими родными, знакомыми — и хранили тайну, которую Кестрель должна узнать.

Когда она вышла из травы, то сразу почувствовала себя обнаженной и беззащитной. Кестрель оглянулась и увидела выгнутую шею Ланса. Потом она снова повернулась и посмотрела на окна виллы, напоминающие черные глазницы. «Там ничего нет, — заверил ее Арин. — Дом стоит пустой». Но там точно что-то пряталось, разрастаясь внутри стен. «С тобой буду я», — пообещал Арин в тот день на конной тропе. Кестрель знала, что может прямо сейчас развернуться, поехать домой, разбудить его. Он бы не стал задавать вопросов, просить «подождать». «Там что-то страшное», — сказала бы она и замолчала, не в силах продолжать. «Я поеду с тобой, — ответил бы он. — Ты будешь не одна».

Дверь тихо заскрипела и подалась. Аромат поразил Кестрель. Он казался таким знакомым: апельсиновое масло, уксус, которым мыли окна. Ее родной убранный дом. Запах чистоты из детства, который она успела забыть и вспомнила лишь теперь, когда снова вдохнула его. Чувства, которые он вызвал, лишили ее решимости. Кестрель, охваченная паникой, спотыкаясь, выскочила за дверь, в темноту ночи. Но потом у нее в голове мелькнула новая мысль, успокоившая ее. Кестрель остановилась. Запах дома показался ей знакомым не только потому, что она провела в поместье детство. Этот аромат (апельсиновый уксус) встречался ей совсем недавно, но был таким мимолетным.

Кестрель зажгла фонарь, свет которого выхватил дом из темноты. Внутри было пусто, лишь метались тени от фонаря. Плитка на полу отражала свет. Кестрель шагнула в гостиную, будто ее подтолкнули. Здесь эхо раздавалось не так громко. На полу лежал паркет, и там, где раньше стояла мебель, остались светлые пятна. Дощечки, покрытые лаком, мягко блестели. Вилла была в полном порядке, хотя и простояла пустой много месяцев, так что вокруг дома все успело зарасти высокой травой. Нигде ни пылинки. Кестрель пошла дальше, заглядывая в комнаты. В одном из залов со стеклянными дверями, выходившими в сад, она остановилась. На встроенных в стену полках, разделенных специальными держателями, в безупречном порядке стояли ноты. Однако, просматривая тонкие книжечки и прислушиваясь к мелодиям, зазвучавшим в голове при виде нот, Кестрель вдруг поняла, что они стоят не совсем в том порядке, в котором их расставляла она.

Гэрранские произведения были распределены по композиторам (Кестрель словно увидела прежнюю себя: изящный призрак, приводящий в порядок ноты на полке). Валорианскую музыку — которой, к слову, было не много — упорядочили по такому же принципу. Но Кестрель никогда бы так не сделала. Валорианцы расставляли книги по цвету корешка, который соответствовал теме, а музыкальные произведения группировали по жанру. Кестрель снова посмотрела на ноты, вспоминая, как скучала по этим пьесам в столице. Она не стала просить привезти их, потому что хотела скрыть, что скучает по вещам, которые остались в родном поместье. Вспоминать о доме было тяжело, а признаваться в том, что она скучает, опасно.

Книжки с нотами расставил кто-то другой. Не она. Не валорианец. Кестрель вспомнила слова Арина: «Какое мне дело до музыкального зала?» Даже тогда это не было похоже на правду. Теперь тем более. Наконец она поняла, почему все-таки не ушла отсюда. Легкая, как перышко, мысль все еще парила где-то на границе сознания. «Ты знаешь, где еще встречала этот запах. Апельсин, уксус и сода».

Арин. Тогда Кестрель еще не вставала, лишь изредка приходя в себя, мучаясь от боли, а он спал в кресле у ее постели в комнате, принадлежавшей его матери. Потом Арин проснулся. «Спи дальше», — пробормотал он. От него пахло чем-то странным. Этот самый аромат. Кестрель сразу подумала, что Арин казался слишком чистым. Мягкое сияние лампы. Его низкий голос. Блеск глаз. Молчание. Сон.

Кестрель повыше приподняла фонарь, хотя глаза уже привыкли к темноте и свет больше не был так нужен. Кестрель обнаружила, что эта комната — пустое помещение, которое некогда заполняли вещи. Страх перед тем, что она может обнаружить внутри, уже не сковывал ее. Чувство одиночества отступило. Кестрель продолжила осматривать дом.

Ночь подходила к концу. Тени в углах таяли. Кестрель не замечала, что уже рассветает, — или замечала, но думала, что это проясняется у нее в голове, а не перед глазами. Она словно брела по чертогам своей памяти. Мать. Энай, ее няня. Любовь к тем, кого Кестрель потеряла, переполняла грудь. Вот и ее покои. Расписные стены. На стене в спальне, там, где раньше висела штора, одно слово: «Джесс». Они нацарапали это имя еще в детстве. Округлые буквы не удались, сплошные углы. Кестрель провела по ним пальцем. Почему-то она уже знала, что в покоях Джесс точно так же нацарапано ее имя. Кестрель вспомнила, как сжимала в руках булавку. Глаза защипало.

Фонарь горел все слабее и сильно нагрелся. Умом Кестрель понимала, что скоро наступит утро. Но она потерялась во времени и уже не осознавала этого. Теперь Кестрель шла по комнатам быстрее. Сердце кто-то будто обвязал бечевкой и тянул ее за кончик. И снова из ниоткуда возник страх боли и уверенность в ее неизбежности. Кестрель резко остановилась и заметила серый предутренний свет в окне.

Она вспомнила обещание, данное Арину. Его взволнованный голос: «Ты не хочешь пожелать мне удачи?» Кестрель подумала о человеке, который прибрался в ее доме, потому что не хотел, чтобы тот стоял грязным. По крайней мере, никакой другой причины Кестрель не видела. Она представила, что почувствует Арин, когда ему придется покинуть город, не получив ответа на свой вопрос, зная, что она даже не захотела пожелать ему удачи. Эта мысль больно обожгла ее, как пощечина.

Если выехать сейчас же, она еще успеет к рассвету. Кестрель зашагала по коридору. В доме разносилось эхо ее шагов. Она уже дошла до лестничной площадки. Оставалось только пробежать вниз по ступенькам и выскочить наружу, в море травы. Но веревочка, привязанная к ее сердцу, натянулась до боли. Кестрель сама не заметила, как пересекла площадку и вошла в узкую зеркальную галерею. Ее тень едва поспевала за ней. В конце галереи оказалась дверь в покои. Стены, обшитые панелями из темного дерева. Карнизы пустовали, но Кестрель вспомнила шелковые занавески. «Их подбирала твоя мать», — говорил отец, глядя на блестящую ткань так, будто не мог сам определить ее цвет. Кестрель попала в комнаты отца. Она бросилась обратно к лестнице, пробираясь наощупь. Фонарь она где-то оставила. Кестрель пробежала через небольшой бальный зал. Затем столовая, гостиная. Она схватилась за ручку еще одной двери. Библиотека.

Здесь воспоминания об отце стали ярче, чем в его покоях, где Кестрель бывала редко. Генерал не любил, когда нарушали его уединение. Библиотека выглядела до боли знакомо, пусть даже на полках не осталось книг. В комнате не было никаких следов разбоя, но Кестрель отчего-то показалось, что здесь совершилось преступление, будто книги силой вырывали с родных полок. Когда-то на низеньком мраморном столике лежало красное полупрозрачное пресс-папье из дутого стекла. Кестрель вспомнила, как касалась его изгибов подушечками пальцев. Отец использовал его, когда разворачивал карты. Куда оно делось, Кестрель не знала.

Она села на пол в том месте, где когда-то стоял стул. Сквозь пелену слез Кестрель увидела, как солнце показалось над горизонтом, окрашивая комнату в оранжевый, розовый и желтый цвета. Теперь Кестрель поняла, что пришла сюда с одной-единственной целью — найти отца. Ее память выползла из дальнего угла, как хромой зверек, и свернулась в клубочек на коленях. Хотя Кестрель вспомнила не все, этого было достаточно.

19

Арин пришел к ручью заранее, в серых предрассветных сумерках, и сел на траву. Его одолевало множество противоречивых мыслей. Арин волновался. Ругая себя за это глупое волнение, он прижал ладони к земле. Она не пришла. Вода поблескивала в свете восходящего солнца. Тихо журчал ручей. Пели птицы. Раздался щебет ириэли, простые и нежные ноты. Трель повторилась. Ответа не было. Птица словно сама себя заколдовала и продолжила выводить ту же мелодию, будто заклинание.

Арин ждал до последнего. В конце концов тихий голос, скрывавшийся в глубине сознания, заставил его признать: он с самого начала не верил, что Кестрель придет. Быть может, именно это сомнение помешало ему уснуть после того, как она покинула его комнаты? А вовсе не мучительно сладкое воспоминание о Кестрель и острое осознание того, что она ушла? Дело было не в том, что Арин хотел отправиться на войну и гнал от себя мысль, что Кестрель попросит его остаться.

Но пора посмотреть правде в глаза. Арину следовало честно признаться себе во всем, хоть это и непросто. Да, воспоминание о Кестрель, ее отсутствие, предвкушение — все это не давало ему уснуть ночью. Но сомнение, которое жалило его душу, тоже сыграло роль. А теперь добавилось еще какое-то тягостное чувство, похожее на камешек в невидимом кармане. «Это просто печаль», — убедил себя Арин. Все, что произошло, было вполне ожидаемо. Разве могло пойти что-то по-другому?

Арин сорвал несколько травинок, растер их в руке и вдохнул свежий запах. Потом положил травинку в рот и пожевал. Он понимал, что это странно, и заставил себя сосредоточиться на мелочах, чтобы отвлечься. Вдруг Кестрель все-таки придет в последнее мгновение? У травы был мыльный вкус. Вкус чистоты. Она не появилась — видимо, не собиралась с самого начала. Арин встал и отправился седлать лошадь.

Он остановился, не дойдя нескольких шагов до конюшни. Солдаты — человек сто, наверное, пеших и конных — собрались на холме. Утреннюю тишину нарушило фырканье и топот лошадей, гневные окрики людей, которые мешали друг другу, лязг металла и скрип кожаных доспехов. Но Арина удивило не это. Его поразил Рошар, который ждал его, улыбаясь, с двумя оседланными лошадьми. Принц подошел к нему, ведя коней в поводу.

— Ты опоздал. Проспал, что ли?

Арин не ответил.

— Держи. — Рошар передал ему поводья. — Я заметил, что ты иногда берешь этого коня. Не лучше моего, конечно, но сойдет. Я подумал, что того огромного жеребца ты не возьмешь. Он ведь принадлежит ей, верно?

— Ланс остается.

— Как пожелаешь, — согласился принц. — Видишь, какой я заботливый? — Он указал на оседланного коня.

— Да… Не ожидал от тебя, признаться.

— Ну что ты! Я всегда забочусь о ближнем.

Арин невольно растянул губы в улыбке и вскочил в седло. Остальные выстроились за ним и Рошаром. Отряду предстояло пройти через город, собирая солдат по дороге, и добраться до гавани, где их ждали дакранские воины, прибывшие по морю. Затем им предстоял путь на юг. Но сперва они проехали мимо дома Арина. На тропинке, ведущей ко входу, стояли те, кто знал или догадался, что войско отправляется в поход. Кестрель среди них не было. Зато стояли Сарсин и королева. Иниша насмешливо приподняла бровь и сказала лишь:

— Поосторожнее там.

А вот Сарсин… Арин никогда ее такой не видел. Кузина как будто боялась, что на этот раз он, возможно, не вернется. Арин задумался о том, что клятва, данная богу смерти, может его и не спасти. Сарсин плакала. Она протянула ему букет неказистых цветов, что обычно росли под деревьями, прячась в тени. Когда-то давно Арин их очень любил. Он взял букет, наклонился к Сарсин и стер соленые дорожки с ее щеки.

— Не плачь, — попросил Арин, но у нее на глазах тут же выступили новые слезы.

— Я люблю тебя, — сказала кузина.

— И я тебя.

Конь тронулся с места. Рука Арина соскользнула с щеки Сарсин. Расстояние между ними увеличивалось с каждой секундой. «Не беспокойся, — произнес бог смерти у него в голове. — Я забочусь о своих». Однако его голос звучал зловеще. «Я слышал, что ты сказал, — добавил он. — Этой ночью. Остаться, значит? И пропустить все веселье? Арин, ты обещал мне сражаться. Прославить мое имя. Или я что-то путаю? — Он промолчал. — Ах, Арин. Тебе повезло, что ты мне нравишься». — «Почему?» — спросил Арин, но бог лишь молча усмехнулся.

Корабли остались в заливе. Королева должна была руководить обороной. Арин гнал от себя мысли о том, что ей самой в случае чего будет легко захватить город. Выбора не оставалось: пришлось поверить Инише. Войско, которое отправилось на юг, насчитывало несколько тысяч солдат. Передвигаться они могли только со скоростью пехоты и обоза с продовольствием. Правда, дороги, по которым они отправлялись на войну, были хорошие. Их построили валорианцы, используя после войны труд рабов.

— Ты не спросил про Арина, — внезапно произнес Рошар, который ехал рядом.

— Что?

— Я имею в виду тигра, а не его угрюмого тезку-человека. Я решил оставить своего питомца сестре. Пусть развлечет ее, раз уж ты отказываешься.

Арин бросил на него испепеляющий взгляд.

— Я разве сказал, что предпочел бы оставить тебя? Ты же понимаешь, что я намекнул на это лишь затем, чтобы позлить тебя, недотрога? Я рад, что ты поехал со мной.

— Почему?

— Оставшись, ты бы совершил ошибку. Не говори мне, что не думал об этом. Она…

— Ты имеешь в виду Кестрель?

— Я имею в виду их обеих. Про твое привидение я ничего говорить не стану, иначе ты скинешь меня с лошади, и тогда мне придется убить тебя за нарушение субординации. Это послужило бы прекрасным уроком для солдат, но руки пачкать неохота.

— Не увиливай.

Рошар сменил тон на серьезный:

— Будь осторожен, особенно с моей сестрой.

Арин окинул принца взглядом. Инише вряд ли понравились бы подобные предупреждения.

— Тебе не кажется, что ты сейчас предаешь ее?

Рошар улыбнулся, давая понять: его забавляет тот факт, что Арин осмелился задать столь прямой вопрос и ждет такого же откровенного ответа.

— Ни в коем случае!

Шум войска — скрип повозок, стук копыт и топот ног, обрывки разговоров на двух языках — прогонял плохие мысли из головы Арина. Но тяжелый камень сожаления по-прежнему лежал на сердце и гулко бился о грудную клетку. У дороги цвели кусты желтого терновника. Вдруг оттуда выскочила на дорогу лиса с лисятами. Арин придержал коня, чувствуя себя виноватым, но потом с облегчением увидел, что зверьки, ловко уклоняясь от лошадиных копыт, благополучно перебрались на другую сторону.

— Валорианский генерал может снова попытаться высадиться на Лерралене, — предположил Рошар.

— Ему это дорого обойдется.

— Да, но все же лучшего места для начала атаки не найти, а солдат у него хватает. Если разведка не ошибается, наше войско меньше армии генерала. Мы, правда, симпатичнее, а это большое преимущество.

— Мне кажется, ему мало просто победить. — Арин вспомнил Кестрель за игровым столом. — Он любит побеждать изящно. Ты должен понять, что глупо было даже пытаться тягаться с ним. Генерал может загнать все свое войско на этот несчастный пляж, понести потери, но все равно остаться победителем. После ему останется лишь сделать марш-бросок на север и захватить город грубой силой. Но это будет некрасивая победа дорогой ценой, к тому же тактика слишком прямолинейна. Генералу Траяну больше нравятся уловки. Он уже пытался нас перехитрить, отправив отряд на скалы. Маловероятно, что он припас какой-то трюк для высадки на пляже, так что сосредоточивать там наши основные силы бессмысленно.

— Если никто не будет охранять Леррален, генерал просто пройдет на полуостров как к себе домой.

— Отправь войско.

— Две трети?

— И большую часть обоза в сопровождении пехоты. Пусть встанут там, а дальше на юг пойдет легкая и быстрая часть армии, в основном конница. С маленькими пушками и пищалями.

— Куда бы ты поставил своих людей?

— Куда скажешь.

Рошар округлил глаза в чрезмерном изумлении:

— Какой ты щедрый!

— Главное, чтобы ими командовал я.

— Почему бы и нет, — великодушно согласился принц. — Ведь ты-то все равно подчиняешься мне.

Вечером Арин и Рошар без лишних слов поставили палатки рядом. Трещал костерок. В воздухе разлилась прохлада: погода менялась. Рошар лежал на спине, подложив под шею скрученный спальный мешок, и курил.

— Я тут подумал…

— О боги!

— Подумал, что у тебя нет официального воинского звания и что я, будучи твоим принцем, могу тебе его дать. — Он произнес какое-то дакранское слово, которого Арин не знал. — Ну? Нравится?

— Неуверен.

— Почему?

— Потому что это слово может оказаться каким-нибудь страшным ругательством, а ты просто притворяешься.

— Какой ты недоверчивый! Арин, я научил тебя всем грязным ругательствам!

— Уверен, парочку ты все же приберег как раз для такого случая.

Рошар пробормотал что-то о свиньях и любви Арина к сомнительным занятиям. Тот только рассмеялся.

— Но я же серьезно! — возмутился Рошар. — Я не знаю, как перевести это слово. С этим званием ты будешь третьим по значимости в армии. После меня и Заша. — Тот с разрешения королевы оставил корабли в гавани под командованием своего заместителя, чтобы присоединиться к военным действиям на суше. — У Заша больше опыта. Ему приходилось сражаться с войсками генерала в горах много лет назад, и он хорошо себя показал. К тому же он бы убил меня, поставь я его ниже тебя.

Арин поправил бревно в костре. Затрещали искры.

— Спасибо.

Рошар сощурился и затянулся. Чаша трубки замерцала алым.

— Ты как будто недоволен. — Его лицо окружили клубы дыма. — Что не так? Почему тебе не нравится быть на третьем месте? Недолюбливаешь Заша? Я его тоже не люблю, и что с того? Вторым я тебя не поставлю, а первым и подавно. — Рошар внимательно вгляделся в Арина. — Нет, амбиции тут ни при чем. И задетая гордость тоже, хотя в твоем случае почти все объясняется ею. Но, видимо, не в этот раз. Арин, ты что, волнуешься? Брось, ты на своем месте. Ты же сам этого хотел. Только сегодня днем потребовал оставить гэррани под твоим командованием.

— У меня нет выбора. Я за них отвечаю.

— А они тебя любят. Убеждены, что боги наградили тебя священным даром. Ловко ты это провернул.

— Я не нарочно.

— Тем лучше. Так все выглядит убедительнее. Это, знаешь ли, очень удобно, когда приходится посылать людей на смерть.

Арин уставился на свои сапоги, снятые с мертвого валорианца. Жар костра подрумянил его щеки.

— Поздно переживать из-за того, что кому-то придется убивать и умирать, — покачал головой Рошар. — Ты уже в это влез. Есть люди, которым на роду написано воевать.

Может, Кестрель потому и не пришла попрощаться: ее отпугнул запах смерти.

— Ты справишься, — заверил принц.

— Я знаю.

Рошар закинул ногу на ногу, чуть приподнялся и вытряс пепел из трубки, постучав ею по подошве сапога. Потом он снова откинулся на спину.

— Дождем пахнет.

— Мм…

— Листья на деревьях развернулись к небу, как чашечки.

— Слишком темно, ты не мог этого увидеть.

— Я прекрасно все вижу мысленным взором.

В воздухе еще висел табачный дым. Рошар скрестил руки на груди и словно засыпал.

— Арин.

Арин, который сидел, положив руки на колени, знал, что сам он заснет не скоро.

— Да?

— Какое лицо ты видишь, когда смотришь на меня в темноте?

Арин вздрогнул от неожиданности и перевел взгляд на Рошара. В его вопросе не было скрытых намеков. Исчез и привычный насмешливый тон принца. Слова прозвучали тихо, почти неуверенно, как будто Рошар действительно хотел знать. Он лежал в расслабленной позе, а его изуродованное лицо, на котором плясали красные отблески огня, было обращено к Арину Печаль, не оставлявшая Арина до сих пор, висевшая на шее камнем, немного утихла.

— Я вижу лицо друга, — сказал он.

Рошар не улыбнулся. Когда он ответил, его голос соответствовал серьезному выражению лица, что было большой редкостью. Арин еще не слышал, чтобы принц говорил так спокойно и искренне.

— Спасибо, друг.

Оставшись один в палатке, Арин в какой-то момент заснул. Он проснулся, надеясь увидеть рядом Кестрель. В сновидении она казалась такой настоящей и осязаемой. Прямо как прошлой ночью, когда она пришла к Арину в покои. Тонкая ночная сорочка. Жар ее кожи. «Я хочу вспомнить тебя». «Спи дальше, — велел себе Арин. — Она ничего тебе не должна». Он перевернулся на бок. Раздались раскаты грома. Небеса разверзлись. Капли застучали по ткани палатки, все громче и громче. Дождь долго не прекращался. Вода стекала по бокам лошадей во время дневного перехода. Вечер ничем не отличался от утра, которое, в свою очередь, подозрительно напоминало ночь. Все вокруг стало серым. Арин промок насквозь: вода капала даже с кончика носа.

Войско продвигалось медленно. Арин придержал коня, чтобы посмотреть, как идут дела в середине колонны. В какой-то момент пришлось спешиться и помочь вытащить повозку, колесо которой застряло между мощеными плитами. Только когда Арин снова вернулся в седло, он понял, что все войско, похоже, остановилось. Никто не двигался дальше. Арин поскакал сквозь ряды к Рошару.

— Что происходит? — спросил он у принца.

— Пришло время разделиться. — Рошар кивнул на дорогу, уходившую вперед, и вынул натертую воском карту из футляра, лежавшего в его седельной сумке.

Арин же достал покрывало из грубой ткани и растянул его над собой и Рошаром, чтобы дождь не заливал карту. Впереди была развилка. К западу лежал Леррален.

— Я решил послушаться твоего совета, — заявил Рошар. — Мы разделим силы. Большая часть пойдет на запад, меньшая — на юг. Ну, Арин, делай ставку. Это же твоя страна. Куда решит ударить генерал?

Арин всмотрелся в карту, прикусив нижнюю губу. «Мм, — протянул бог смерти. — Какие славные поместья». Вокруг располагаются неукрепленные деревни. Они находятся на самом юге, так что генералу легко будет поставлять туда все необходимое с Итрии.

— Куда-то сюда, — сказал Арин, указывая на поместья. По его губам стекала вода. — Если валорианцы сумеют там закрепиться, то смогут усилить свои позиции, снабжая армию припасами из поместий. Привозить придется только порох. Генерал сможет незаметно перебросить силы, рассредоточить их, образовать восточный и западный фланги. Окружить нас и отправиться на город.

Рошар свернул карту и убрал ее. Арин сложил промокшее покрывало. Этой ночью придется спать в сырости. Принц взглянул на небо, смахивая капли дождя.

— Почти как дома. — Прищурившись, он посмотрел на Арина. — Хочешь пойти с Зашем к Лерралену?

Арин покачал головой.

— Я так и думал.

Войско разделилось. Арин отправился на юг с Рошаром.

К ночи лить перестало, но Арин настолько свыкся с погодой, что у него перед глазами по-прежнему стояли серые нити дождя. Сократившаяся в размерах армия разбила лагерь на ночь. Солдаты были в дурном настроении, ругались на грязь. Палатка Арина, завернутая в парусину, почти не промокла, как и сменная одежда, которая лежала на дне седельной сумки. Все остальные вещи отсырели. Арин расстегнул кожаные доспехи, которые пропитались водой, так что от них несло коровьей шкурой. Потом скинул рубашку. Ни крючка, ни вешалки у него не было, так что он перекинул ее через невысокую ветку ближайшего дерева и вздохнул, когда от легкого дуновения ветерка на него градом посыпались капли с листьев.

Всем хотелось развести костры, но деревья в лесу у дороги стояли мокрыми. Невозможно было ничего разжечь. Арин смирился с тем, что сегодня придется потерпеть сырость. Он поставил палатку, оторвал от какого-то дерева широкий кусок коры (изнутри она была сухая), уселся на него и принялся вытирать сухой рубашкой металлическую амуницию и оружие, чтобы не заржавело: меч, кинжал, щит, застежки на доспехах и лошадиной упряжи.

Погода стояла далеко не летняя. Арин замерз, по спине побежали мурашки. Прядь мокрых волос упала ему на щеку. Он вздрогнул, смахнул ее и продолжил начищать заклепки и грызло на упряжи. Арин так яростно тер металл тканью рубашки, что даже согрелся.

— Вы только посмотрите на него. — Перед ним возник Рошар. Принц стоял в расстегнутом доспехе, уперев руки в бока. — Трудится без устали. Замерз, наверное?

Арин промолчал.

— Раз уж ты начал, — ухмыльнулся Рошар, — может, и мои вещи посушишь?

Арин поднял взгляд и ответил ему неприличным жестом, которому выучился на востоке. Принц рассмеялся и пошел к своей палатке, попутно подзывая кого-то из солдат, после чего Арин перестал обращать на него внимание. Спустя какое-то время по его спине снова пробежал холодок. Но он еще не закончил протирать упряжь, поэтому натянуть на себя более-менее сухую рубашку пока не мог, как бы ему этого ни хотелось. Арин продолжил заниматься делом.

Однако спустя мгновение он заметил воцарившуюся в лагере тишину. Раздался приглушенный стук копыт: приближался одинокий всадник. Потом какой-то дакран крикнул:

— Ни с места!

Кто-то с треском взвел арбалет. Арин поднял взгляд как раз в тот момент, когда всадник остановился. Верхом на огромном жеребце, промокшая и поникшая, сидела Кестрель.

20

Арин бросился к ней, на ходу сдернув с дерева мокрую рубашку и натянув на себя. Кестрель сидела в напряженной позе, крепко сжимая поводья. Она явно долгое время скакала без остановки. Выражение ее лица напомнило Арину о днях, проведенных в тундре. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что силы ее на исходе.

Арин обхватил Кестрель за талию и снял с седла. Охваченный смятением и беспокойством, он спросил:

— Как ты здесь оказалась?

— Прости. Я не сдержала обещание.

— Это не важно.

— Валорианка всегда держит слово. — Кестрель слегка покачнулась.

Арин раскрыл сумку, висевшую на седле Ланса. Ни еды, ни одежды, ни спичек, ни трута. Не оказалось даже фляжки — только фонарь, в котором закончилось масло.

— Кестрель, ты меня пугаешь.

— Прости.

Он отвел ее к своей палатке, не обращая внимания на взгляды, которые на них бросали, и обрадовался, сам не зная почему, когда увидел, что Рошара нет поблизости. Арин схватил сухую рубашку, которую оставил возле палатки, и вытащил из своей седельной сумки сухие штаны. Затем нашел фляжку и немного размокших сухарей.

— Держи. — Он вручил все Кестрель. — Переоденься и поешь. Я подожду снаружи.

Она кивнула. Арин испытал огромное облегчение, получив от нее такой ответ. Но стоило Кестрель скрыться в палатке, как он снова забеспокоился.

Время шло. В палатке раздался шорох, но вскоре стих. Арин спросил, все ли в порядке, но Кестрель молчала. Наконец, он настолько разволновался, что не выдержал и заглянул внутрь. Кестрель сидела, уставившись на закупоренную фляжку в своих руках. Она успела переодеться в сухую рубашку, и на это, похоже, ушли все ее силы. Промокшие штаны, сапоги для верховой езды и кинжал по-прежнему были на ней. Нетронутые сухари лежали рядом.

Арин опустился на колени возле Кестрель и сжал ее холодные руки в своих.

— Прошу тебя, скажи, что случилось.

Кестрель открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Она казалась такой хрупкой. У Арина внутри все оборвалось. Он попытался зайти с другой стороны:

— Как ты узнала, где нас искать?

— Догадалась.

Арин изумленно уставился на Кестрель.

— Я подумала, может, Леррален… Но мой отец, он… Я его слишком хорошо знаю, вот и решила… — Кестрель сделала паузу; Арину не понравилось, как дрогнул ее голос, когда она упомянула генерала. — Поместье Эррилит. Там есть скот, луга, сады. Вода. Это очевидно. Ему. Я беспокоилась. Вдруг вы не подумали про Эррилит. Или подумали, но отказались от этой идеи. Но я надеялась.

Арина обожгло страхом. Отправиться на юг без ясной цели, без припасов и оружия, одной… Руководствуясь лишь предположением. Догадкой! Он был поражен.

— У тебя даже карты нет. — Арин сдержался и замолчал, боясь, что Кестрель поймет его чувства и отшатнется в отвращении.

— Я видела достаточно карт и хорошо их запомнила. Я… — Ее лицо исказилось.

— Можешь не говорить.

— Нет, я хочу сказать. Я поехала на виллу. В свой дом. Сразу после того, как ушла от тебя. Я думала, что это ненадолго. Прости.

— Тебе не за что извиняться.

— Поверь, есть. Тогда, в тундре, я корила тебя. Мне хотелось кого-то обвинить. Это чувство пожирало меня изнутри, как гниль. Но я побывала в доме и все вспомнила. Ты не виноват в том, что меня бросили в тюрьму. Виновата я сама. И он.

Арин похолодел от ужаса. Его давние подозрения подтвердились.

— Генерал.

— Да.

— Тебя предал родной отец.

— Еще в столице я написала тебе письмо. Это было так глупо: изложить на бумаге свои поступки, сведения, которые я передавала Тенсену, — абсолютно все. Я рассказала о том, как шпионила против империи, написала о своих чувствах. Мой отец прочитал письмо. И отдал его императору. — По щекам Кестрель покатились слезы. — Я знаю, что ему было больно узнать обо всем, я нанесла ему жестокий удар, и что-то сломалось. Может, для него я уже не была собой. Понимаешь? Не дочь. Просто незнакомая лгунья. Но как же так? Почему не я оказалась ему дороже всего? Неужели он не любит родную дочь? Почему он выбрал не меня, а свои принципы?

Арин прижал Кестрель к себе, обнял покрепче ее дрожащие плечи и уткнулся в холодную шею, слушая, как она всхлипывает. Он прошептал, что любит ее больше всех на свете и всегда будет на ее стороне, что бы ни случилось.

Кестрель настолько устала, что сразу же уснула. Арин еще немного посидел рядом с ней. Внутри него закипал гнев. Пока до генерала не добраться. Но есть кое-кто поближе. Арин выбрался из палатки. Далеко идти не пришлось: Рошар ждал его снаружи.

— Я слышал, у нас гостья, — начал принц.

Арин сжал плечо Рошара и увлек его в глубь леса. Тот, как ни странно, молчал, пока они не оказались на достаточном расстоянии от лагеря. Только когда принц убедился, что никто их не услышит, он произнес:

— Арин, куда ты меня тащишь?

— Ты знал.

— Будь добр, уточни.

— В утро нашего отъезда ты знал, что ее коня нет в стойле. Поэтому ты оседлал и привел для меня лошадь. Чтобы я не заметил, что Кестрель не дома. Лжец.

— Я тебе не врал.

Повисло молчание.

— Арин, ты мне плечо сломаешь. Ладно, хорошо, как скажешь. Я немного обманул тебя ради твоего же блага. Да и ложь ли это? Если и да, то совсем маленькая, правда?

— Не тебе судить, что лучше для меня.

— Зато я знаю, что хуже. Когда дело касается ее, ты теряешь голову. Может, я и впрямь заметил, что Ланса нет в стойле. И знал, что будет дальше: ты увидишь, помчишься искать ее. Об этом узнает моя сестра. Что бы подумали солдаты, если бы я заставил всех дожидаться тебя? Или отправился на юг один? Все бы рухнуло. Поэтому да, я солгал. И сделал бы это снова. Я не желаю смотреть, как ты отказываешься от всего ради девушки, которая тебя даже не любит.

Арин разжал пальцы. Ему показалось, будто в сердце вонзили нож.

— Хотел услышать правду — пожалуйста, — добавил принц.

Плут, Тенсен, Кестрель. Неужели Арина всегда привлекала именно ложь? Почему его так легко обмануть?

— Да брось, Арин. Не смотри так. Ну, извини меня.

Арин уставился на принца, который по-прежнему оставался его другом. Он вспомнил, как спокойно Рошар позволил увести себя в лес. Если бы он начал сопротивляться, дакранские солдаты мигом бросились бы ему на помощь.

Арин тоже извинился и добавил:

— Я не на тебя злюсь.

— Неужели?

— Ты просто попал под горячую руку.

— Приятно слышать.

— Кестрель оказалась в тюрьме из-за отца. В руки генерала попали доказательства того, что она шпионила на Гэрран, и он выдал ее императору.

Рошар настороженно нахмурился:

— Она что-то вспомнила?

— Да.

— И что еще она помнит про генерала?

— Не знаю.

— Так спроси ее.

— Нет.

— Арин, это не праздное любопытство. Нам нужны сведения, чтобы выиграть в войне. Не хочешь говорить с ней — я и сам могу.

— Не тревожь ее.

— Ты недооцениваешь мое очарование. Она, конечно, однажды кинулась на меня с кинжалом, но мы оставили былые обиды в прошлом. Я ей нравлюсь, как, в общем, и всем.

Арин не хотел рассказывать Рошару о том, как Кестрель смотрела на него покрасневшими глазами, как дрожал ее голос. Она плакала и казалась такой одинокой, несмотря на все, что говорил ей Арин.

— Она сейчас не в состоянии разговаривать с тобой, — отрезал он. — Кестрель почти двое суток ехала верхом без еды и воды. Она даже не знала наверняка, найдет ли нас. Просто предположила и погналась проверять свою догадку.

Принц приподнял брови:

— Впечатляет.

Арина насторожил его тон.

— В каком смысле?

— Она умеет выживать в тяжелых условиях.

Арин вдруг осознал, что Рошар мог и раньше начать выпытывать у Кестрель сведения, еще в городе. Если он этого не сделал, то вряд ли потому, что опасался за ее хрупкое здоровье или не верил в возможность вытянуть что-то полезное из ее отрывочных воспоминаний. Дело в том, что Рошар не готов был безоговорочно поверить ее словам… По крайней мере, раньше не был готов. И если теперь он доверял ей, то лишь потому, что Кестрель оказалась жертвой их главного врага. Этот факт — Арин почти прочитал мысль, мелькнувшую в глазах Рошара, — делал ее ценным союзником.

— Мне не нравится твоя идея, — покачал головой Арин.

— Она может принести пользу.

— Не смей ее использовать.

— Дочь генерала? Только дурак откажется от такой возможности. Ты говоришь о Кестрель так, будто она статуэтка из хрупкого стекла. Знаешь, что вижу я? Стальной характер.

— Не втягивай ее в эту войну. Я отвезу ее обратно в город.

— Нет, — раздался голос Кестрель у них за спиной. — Я не поеду.

Арин обернулся и испугался ее вида. Хотя она тонула в огромной рубашке, отчего казалась совсем маленькой, а ее глаза впали от усталости, дело было в другом — в том, как она упрямо вздернула подбородок. Арин уже видел ее такой. Ее решимость была скалой, о которую мог разбиться любой корабль. Кестрель и себя не пожалела бы, лишь бы добиться своего.

«Посадите этого раба под замок». Слова, которые дочь генерала произнесла в тот день, когда отправилась сражаться за него на дуэли, до сих пор причиняли Арину боль. На него тогда нахлынуло чувство беспомощности от осознания, что со всеми стражниками ему не справиться. Первый удар. Унижение. Изумленное восхищение. В следующий раз Арин увидел свою госпожу уже после дуэли, раненую и хромающую по лужайке возле виллы.

Все эти события заставили Арина измениться и открыли глаза на то, что пряталось в глубине его души, словно золотая жила. Медленно нарастающее влечение, которое постепенно против его воли превратилось в нечто большее. То, что произошло прошлой осенью, когда Кестрель обманом посадила его под замок, а сама отправилась на дуэль, прекрасно иллюстрировало их отношения. Кестрель все время причиняли боль, а он оставался невредим. Мысль о том, что она страдает за него, больно ранила его каждый раз.

Взгляд Арина скользнул по косе, которую Кестрель только что заплела. В сумерках трудно было разглядеть цвет ее волос. Образ убитой валорианки всплыл в голове Арина, он вспомнил, как солдаты волокли его сестру.

— Тебе нельзя оставаться.

— Не тебе решать.

— Это опасно.

— Не важно.

— Я не позволю.

— Армией командуешь не ты.

Рошар улыбнулся.

— Нет, — выдохнул Арин. — Не надо!

— С чем вы пришли, леди Кестрель?

— Мой принц, я хочу поступить на службу. Клянусь верно служить, уничтожать ваших врагов и омыть клинок их кровью.

— Какая очаровательная валорианская жестокость. Это что, традиционная военная клятва? Мне нравится. Я согласен.

Кестрель кивнула и странно посмотрела на Арина, как будто извиняясь. Трудно сказать, что послужило этому причиной — недовольное лицо Арина или его воспоминание, незримо мелькнувшее в вечернем воздухе. Потом она ушла.

— Если ты отправишь ее в битву, — сказал Арин Рошару, — она погибнет одной из первых.

— Почему? Из-за того, что она меньше тебя ростом? Готов поспорить, Кестрель подготовлена лучше, чем многие из наших пехотинцев.

— У нее нет ни таланта, ни опыта.

— Она сама так захотела, Арин. Я ее прекрасно понимаю и, честно сказать, очень надеюсь, что она поможет нам победить.

— Пусть Кестрель будет твоим советником. Возьми ее в армию, дай звание, если хочешь. Но в бой не пускай.

— Ладно, — пожал плечами Рошар. — Раз ты так просишь.

Арин отвернулся, собираясь уйти. Готова разрывалась от мыслей, сердце ныло. Вдруг Рошар коснулся его плеча с неожиданной мягкостью.

— Я знаю, ты хочешь, чтобы она всегда была в безопасности. Увы, в нашем мире это невозможно.

Арин уговорил двух гэрранских офицеров лечь спать в одной палатке. Освободившуюся он сложил и взвалил на плечо. Потом нашел женщину, которая была примерно такого же роста и комплекции, как Кестрель, и отдал ей маленький засапожный нож в обмен на рубашку и штаны. Затем Арин порылся в обозе, но его ждало разочарование: все запасные доспехи были огромными, мечи — слишком тяжелыми. Он посмотрел на ряды пищалей, спрятанных в повозке с двойным дном под горами фуража. Так ни на что и не решившись, он оставил орудия на месте. В конце концов Арин взял восточный арбалет. Даже если Рошар и впрямь не пустит Кестрель в бой, нельзя исключать вероятность внезапной атаки.

Когда Арин наконец принес свою добычу к палатке, вокруг окончательно стемнело. Лицо Кестрель освещали блики костра, разведенного неподалеку. Стараясь поменьше смотреть в ее сторону, Арин опустился на корточки, чтобы закрепить опоры для палатки. Он воткнул в землю колышек и заметил, что стало немного суше.

— Я подумала… — Раздался в темноте голос Кестрель. Но договаривать она не стала и слегка коснулась его запястья пальцами, будто крылышками мотылька.

Арин вздрогнул. Он сделал это непроизвольно и в ту же секунду пожалел, что не может вернуть все назад. В голове вспыхнули кошмарные картины: хамелеоновая моль, подписанный договор в холодной руке Кестрель, валорианка, которую Арин убил на корабле, кровь на черных волосах матери.

Кестрель отстранилась, словно в ней отозвалось эхо его боли.

— Я сама могу. — Она забрала камень из руки Арина. — Я знаю, как ставить палатку. Отец учил меня.

«А что еще ты помнишь?» — едва не спросил Арин и тут же испытал приступ отвращения к себе. Он ведь знал, как ее ранили эти воспоминания. Арин всегда не выносил генерала, но сейчас ненависть забила в нем горячим фонтаном.

— Я не пощажу твоего отца, — решительно произнес он.

В темноте он почти не мог разглядеть ее лицо.

— Я и не прошу об этом, — ответила Кестрель.

21

Они продолжили двигаться на юг. Арин старался держаться на некотором расстоянии от Кестрель. Пару раз они ехали рядом, и ничего хорошего из этого не вышло. Он не мог справиться с собой и смириться с тем, что случилось. Когда она впервые догнала его верхом на Лансе, у него невольно вырвалось:

— Во имя богов, у тебя ведь даже доспехов нет!

— Я понимаю, что ты волнуешься, — тихо ответила Кестрель.

— Отец заставлял тебя идти в армию. Ты сопротивлялась, ведь музыка была тебе дороже. Однажды ты сказала мне, что не хочешь убивать.

— Эта война для меня многое значит.

— Раньше ты такого не сделала бы.

— Знаю. Я изменилась.

Ее слова прозвучали для Арина как никогда искренне. Кестрель не раз повторяла ему и настаивала: той девушки, которую он знал, больше нет. Он вспомнил, в чем поклялся тогда, в палатке. Она ничего не обещала в ответ. Но печалиться об этом, когда впереди ждали худшие горести, казалось неправильным, и Арину стало стыдно.

Кестрель расслабленно сидела в седле, ее волосы сверкали на солнце. За ее спиной тянулась конница. Ветер трепал сине-зеленое восточное знамя. Арина охватил такой удушающий страх, что он едва не пропустил ответ Кестрель. Она пообещала вести себя осторожно, не рисковать собой. Но сказать такое во время войны было настолько абсурдно, что Арин не нашелся, что ответить. Кестрель замолчала.

В следующий раз, увидев, что она направила Ланса в его сторону, Арин свернул левее и нашел себе занятие. Вечером он дождался, когда Кестрель поставит палатку, после чего отыскал свободное место подальше от нее.

Кестрель находилась где-то на периферии его поля зрения. Когда на рассвете войско снималось со стоянки, Арин то и дело замечал ее яркую макушку. Кестрель без труда заводила разговоры с гэррани, просила восточных воинов обучить ее простым словам на дакранском. Постепенно солдаты перестали опасаться ее и начали улыбаться. Они полюбили ее, забыв об изначальной неприязни и ее непривычной внешности, ведь выглядела она как настоящая валорианская воительница.

Кестрель много времени проводила с Рошаром. Даже издалека Арин видел, как принц поддразнивает ее, а та смеется. В такие моменты внутри Арина сжимался невидимый кулак. В сумерках Кестрель с Рошаром играли в карты. Проиграв впервые, принц долго и громко ругался на родном языке.

Однажды вечером, когда они были лигах в десяти от поместья Эррилит, Арин пришел к палатке Рошара, которая по размеру больше напоминала шатер и вмещала небольшой столик, несколько складных тканевых стульев и плетеную кровать вроде тех, что использовали восточные кочевники. Матрас у принца был перьевой, а не соломенный, а на столике обнаружилась жареная дичь, очищенные красные ягоды и миска восточного риса со специями, которые придавали ему оранжевый оттенок. Арин как-то пробовал эту приправу: она оказалась остро-сладкой, с горьковатым привкусом. На столе также стояла бутыль с вином, две оловянные чашки и две тарелки.

— И вот, — воскликнул Рошар, который сидел на стуле из тикового дерева, обитом зеленой тканью, — разверзлись небеса, и перестал чужак быть чужаком!

Арин уставился на него в недоумении.

— Это поэзия, — объяснил принц. — Правда, в переводе звучит так себе.

— Ты кого-то ждешь.

— Возможно. Но пока сгодишься и ты. Садись, поговорим.

— Кестрель?

— Что, прости?

— Ты ждешь Кестрель? — Вопрос получился похожим на утверждение.

Рошар прокашлялся.

— Не-ет, — протянул он.

Арину не понравился его шутливый тон, однако он все-таки присел. Рошар поставил еще одну тарелку. Этикет не предполагал подобного поведения, когда к восточному принцу приходил посетитель. Но Рошар сам решал, когда ему соответствовать роли королевской особы, а когда нет.

— Кестрель говорила со мной о валорианской разведке. Глупо надеяться, что нас не заметят. Мы тащимся на юг по главной дороге.

— Но пока на нас даже не попытались напасть. — Арин полагал, что именно это случится, узнай валорианцы об их передвижениях.

— По ее мнению, генерал заметил, что мы сосредоточили силы у Лерралена. Трудно сказать, известно ли ему о нашей части войска. Возможно, он не атакует нас лишь потому, что не хочет сразу перебрасывать свои силы к северу от Эррилита, отрезая себя от путей снабжения. Или же генерал рассчитывает, что мы решим оборонять не то поместье и он сможет без боя захватить свою цель. Зачем сражаться с нами сейчас и платить кровью за победу, когда можно просто взять то, что нужно, пока мы попусту тратим время и силы где-то в другом месте? Разумеется, может оказаться, что мы ошиблись, и его цель — вовсе не Эррилит.

— Если Кестрель назвала это поместье, значит, так и есть.

— Согласен. — Рошар сделал глоток вина.

Арин поковырялся в тарелке.

— Ты когда-нибудь выигрывал у нее в карты? Или в «Пограничье»? В любую игру? Она не оставляет мне ни малейшего шанса!

— Я вижу, ты много времени проводишь с ней.

Рука Рошара, державшая чашку, застыла на полпути.

— Арин.

Укол ревности. Тщательно скрываемая обида.

— Кестрель меня, скажем так, не интересует. — Принц слегка изменился в лице.

Повисло молчание, и Арину вдруг пришло в голову, что, когда он поволок Рошара в лес, солдаты не попытались ему помешать совсем по другой причине.

— Женщины вообще не интересуют меня в этом смысле, — добавил принц.

Арин давно догадывался об этом, просто не осознавал до конца. Он поймал взгляд Рошара, который можно было бы назвать робким, будь на его месте кто-то другой. Но нет, черные, спокойные глаза принца выражали лишь добродушное любопытство. Арин почувствовал, как отношения между ними резко усложнились.

— Я знаю.

— Правда? — ухмыльнулся принц. — Может, хочешь убедиться?

Арин вспыхнул.

— Рошар… — Он не знал, что ответить.

Принц расхохотался и налил Арину вина.

— Пей, да побыстрее, мой милый гэррани. Как ты уже заметил, я кое-кого жду сегодня вечером, и, хотя тебе я почти всегда рад, со своим посетителем я предпочел бы остаться наедине.

Кестрель ждала Арина возле его палатки. Стояла пьянящая летняя ночь, слишком теплая для того, чтобы разводить костер. Лагерь был погружен во тьму. Арин не видел лица Кестрель, только силуэт.

— Я кое-что тебе принесла. — Она протянула руку и вложила какой-то круглый предмет в его ладонь.

Арин сразу догадался, что это. Он провел пальцами по упругой, слегка неровной поверхности.

— Апельсин.

— Я нашла дерево неподалеку от лагеря и набрала, сколько смогла. Большую часть раздала, но этот можем съесть вместе.

Арин перебросил фрукт из одной руки в другую в радостном изумлении.

— Я не знала, любишь ли ты апельсины, — призналась Кестрель.

— Люблю.

— Ты мне об этом когда-нибудь говорил? Может, я забыла?

— Нет, не говорил. Если честно… — он покатал апельсин на ладони, — я их просто обожаю.

Арин готов был поклясться, что она улыбнулась.

— Так чего же ты ждешь?

Он впился ногтями в кожуру и разорвал ее. Воздух наполнил цитрусовый аромат. Арин поделил фрукт и отдал половину Кестрель. Они уселись на траву возле палатки. На этот раз лагерь разбили на лугу недалеко от дороги. Арин провел рукой по гладким травинкам и положил в рот дольку, наслаждаясь сочным вкусом. Он уже много лет не ел апельсинов.

— Спасибо.

Ему показалось, что уголки губ Кестрель приподнялись. Арина охватило волнение. Он выплюнул косточку на ладонь. Может, этот момент тоже заронил семечко их новых отношений? Но Арин тут же велел себе перестать размышлять. Это всего лишь апельсин. Редкое удовольствие. Нужно есть и наслаждаться.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он мгновение спустя.

— Лучше. Раньше… я как будто бродила по неведомой стране, где даже не ощущаешь землю под ногами. Теперь я обрела хоть какую-то опору.

Арин услышал, как она отряхнула ладони. Кестрель пыталась подобрать слова, но не нашла подходящих и замолчала. Казалось, от нее волнами расходится печаль.

— Ты уверена, что все в порядке? — мягко спросил он.

Кестрель прерывисто вздохнула.

— Ты не обязана со всем справляться.

Она продолжала молчать.

— Я бы не смог, — сказал Арин.

Ее голос был едва слышен.

— А что бы ты сделал?

Арин подумал о том, каким разрушительным оказалось чувство потери. В детстве оно постоянно выбивало почву у него из-под ног. Он падал, а потом винил себя не только за то, что бездействовал, когда солдаты пришли в его дом, но и за то, как сильно об этом горевал. Пора научиться видеть места, где можно оступиться, и постараться избегать их. Нужно ступать осторожнее, Арин, разве ты не видишь, куда идешь? Мать, отец, сестра. Как назвать человека, который ежедневно с головой проваливается в омут горя и не хочет оттуда выбираться?

Теперь Арин вспомнил, когда начал себя ненавидеть, откуда взялась его постоянная злость. Он стал размышлять, насколько противоположные значения может иметь одно и то же слово, например «клин». Он объединяет птиц, но в то же время может расколоть бревно пополам. Он подумал о том, как печаль соединяет противоречивые чувства. Прошлое и настоящее. Любовь и ненависть. И в то же время печаль клином вонзается в душу, деля ее на две части.

Арин хотел поделиться своими мыслями, но не посмел. Он испугался, что гнев, который вызывала мысль об отце Кестрель, все испортит. Внезапно Арин засомневался: стоит ли отвечать на ее вопрос, если… он может ненароком подменить ее боль и потерю своей? Арин вгляделся в смутные очертания ее лица. Вопрос Кестрель по-настоящему поставил его в тупик.

Но внезапно все прояснилось, будто глаза наконец привыкли к темноте. Арин увидел, как она стискивает зубы, сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. Он прекрасно знал Кестрель.

— Мне кажется, ты очень стараешься быть сильной. Но это не обязательно.

— Он хотел видеть меня такой.

Ее слова так разозлили Арина, что он предпочел промолчать.

— С тех пор как я догнала вас, я все пытаюсь тебе кое-что сказать, — произнесла Кестрель.

А он бегал от нее, всем своим видом показывая, что хочет ее отъезда. Арину стало стыдно. Он не знал, куда девать руки, апельсиновые корки упали в грязь под ногами.

— Прости. Я вел себя ужасно.

— Ты просто испугался. А я ведь даже не угрожала тебе пауками.

Как же это было в ее стиле: как только дело доходило до серьезных вещей, она тут же переводила все в шутку.

— Пожалуйста, расскажи мне, — попросил Арин.

— Я вспомнила кое-что еще о своем последнем дне в императорском дворце. Но сразу не сказала. Побоялась расстроить тебя.

— Все равно говори.

— Ты тогда пришел ко мне в музыкальный зал.

— Да. — Арин помнил, как прижал ладонь к двери, открыл ее и увидел, как Кестрель вмиг побледнела.

— Мой отец подслушал наш разговор. Он прятался в потайной комнате, построенной, чтобы шпионить. За полками и фальшивой стенкой есть окошко.

Арин вмиг все осознал. У него перед глазами пронеслись все моменты того рокового дня. Кестрель подняла руку, словно пытаясь отогнать видение, когда Арин возник на пороге. А он не понял и шагнул внутрь. Она велела ему уходить, но Арин подошел ближе.

— Я пыталась предупредить тебя, — добавила Кестрель. — Но ничего не вышло.

Арин вспомнил, как она потянулась за пером. Все стало ясно: Кестрель собиралась написать то, чего не могла сказать вслух. Но Арин вырвал перо у нее из рук и бросил на пол. Должно быть, так чувствует себя человек, которому вонзили нож под ребро. Кестрель заговорила быстрее. Ее голос дрожал.

— Он пришел не шпионить. Просто слушал, как я играю. Мы совсем не умели общаться друг с другом. А так было проще — как будто существовала некая тайна. Он приходил и слушал, притворяясь, будто на самом деле его там нет. Но я с удовольствием для него играла. А потом ты открыл дверь комнаты, и я… Я помню, что почувствовала. Все жестокие слова, что я тебе тогда наговорила, неправда. Прости.

— Не говори так. Не извиняйся передо мной. Это я тебя подвел.

— Нет. Я не готова была положиться на тебя и поэтому не доверила тебе ничего, что могло бы уничтожить меня — или, наоборот, спасти. Поэтому я прошу у тебя прощения. Я вела себя так жестоко не только потому, что хотела оградить тебя от гнева отца. Я пыталась защитить и себя. Мысль о том, что он обо всем узнает, была невыносима. Но что бы случилось, если бы я не попыталась предупредить тебя незаметно? Я могла признаться во всем открыто, и пусть бы он услышал. Да, я согласилась выйти за принца, чтобы спасти тебя. Да, я шпионила на Тенсена. Да, я любила тебя. — Повисло молчание. Вдалеке замелькали светлячки. — Почему я этого не сказала? Хотела бы я знать, как бы все повернулось тогда…

«А сейчас? — хотел спросить Арин. — Сейчас ты меня любишь?» В ее словах сквозила неуверенность. Он почувствовал, будто уже задал этот вопрос, и решил, что давить на нее не стоит. Но Кестрель как будто прочитала его мысли.

— Ты мне очень дорог, — сказала она, коснувшись его лица.

Радость вспыхнула в его груди и тут же погасла. «Дорог». Это больше, чем он ожидал, но меньше, чем ему бы хотелось. Но это прикосновение! Сердце Арина забилось чаще. Он боялся пошевелиться. Нельзя больше допускать ошибок. Лучше ничего не делать? Или наоборот?

Кестрель провела пальцами по его прикрытым векам, вдоль носа, по ямочке над губами, по щетине на подбородке. Кожа Арина вспыхнула. Пульс участился. Все его тело горело. Желание пронизывало до костей. Кестрель пододвинулась ближе. Ее кожа пахла зеленью и апельсинами. Губы оказались такими же на вкус, когда она прижалась к его губам. Они стукнулись носами, и Арин пожалел, что не видит Кестрель, когда она издала короткий смешок. Он запустил пальцы в ее волосы, забыв о том, что сам сказал ей в ночь перед отъездом: этого недостаточно. Арин забыл обо всем, уложив ее на спину. На языке у Кестрель остался привкус цитруса. Трава примялась под их весом.

Дуновение свежего ветерка холодило ему спину. Кестрель потянула вверх край его рубашки. Арин склонился над ней, опершись на локти. Ему в живот уперлась рукоять ее кинжала. Арин не двигался, позволяя рукам Кестрель скользить по его коже плавно, точно вода. Он боялся нарушить тишину. Даже собственный пульс показался ему слишком громким, когда Арин снова поцеловал ее.

Где-то неподалеку вспыхнул язычок костра. Арин вздрогнул и отстранился. Теперь он мог получше разглядеть лицо Кестрель. Полуприкрытые веки, припухшие губы, в глазах читался вопрос. Арин не раз представлял себе такую картину или что-то подобное. Внезапно в голове мелькнула мысль: если в прошлый раз Кестрель пришла к нему, потому что хотела вспомнить, не окажется ли, что на этот раз она просто ищет способ забыться?

Он заставил себя подняться. Раздался шорох: Кестрель тоже села и обхватила руками колени. Арин старался на нее не смотреть. Он поправил рубашку, которая, казалось, вдруг резко стала ему большой. Жаркий летний воздух постепенно остывал между ними. Арин смахнул со лба влажные прядки волос. Руки, которые всего несколько секунд назад действовали так уверенно, вдруг показались неуклюжими.

— Расскажешь мне, как мы встретились? — попросила вдруг Кестрель.

Арин не ожидал такого вопроса.

— Это был не самый приятный день.

— Я хочу знать все с самого начала.

Арин все еще сомневался:

— Но раньше ты не хотела.

— Я тебе верю. Ты не станешь мне лгать.

Он начал свой рассказ, сначала несмело, потом продолжил более уверенно. Костер неподалеку погас, и власть снова перешла к ночным созданиям: к звенящим насекомым и летучим мышам с бесшумными крыльями, к легкому ветерку, который нес с собой аромат прохладной земли. Арин все говорил без утайки, и ему начало казаться, что он уже никогда в жизни не захочет рассказывать других историй — только эту.

В конце концов они снова улеглись рядом на траву. Большая уютная луна сияла над их головами. Иногда Кестрель вспоминала что-то из того, что описывал Арин, и тогда ему казалось, будто он смотрит в зеркало, но вместо своего отражения видит ее. Их разговор затянулся надолго.

22

Колонна приближалась к деревне на окраине поместья Эррилит, а Кестрель все думала: почему она не может разобраться, что испытывает к Арину? Почему так трудно это понять? Она ведь знала — помнила — достаточно о своем прошлом, чтобы догадаться, какими сильными были чувства, которые ей приходилось скрывать. Однако нить, которая соединяла Кестрель с прошлым, была слишком тонкой и могла порваться от любого неосторожного движения. Одно воспоминание постоянно крутилось у нее в голове: отец оттолкнул ее, когда Кестрель кинулась к нему, умоляя о помощи.

Конь Арина, будто испугавшись чего-то, мотнул мордой. Тот принялся его успокаивать, нашептывая что-то на ухо; в голосе Арина всегда оставалась некая певучесть. Потом он вдруг посмотрел на Кестрель, щурясь от солнца. Прядь каштановых волос упала ему на лоб, прикрыв шрам. Прошлой ночью они почти не спали. Но сейчас, под взглядом Арина, Кестрель вовсе не чувствовала себя сонной. Он о чем-то думал, но угадать его мысли было невозможно. Арин все смотрел, и Кестрель заволновалась, не зная, что означает выражение его лица. Сожаление? И если да, то о чем? О том, чего не случилось прошлой ночью, или о тайнах, которыми они друг с другом поделились?

Некоторые моменты из рассказа Арина озадачили Кестрель. Например, его роль в сожжении восточной равнины. В пожаре погиб брат ее подруги, Ронан. Пускай Арин не пытался намеренно убить ее друга и, узнав, пожалел об этом, — Кестрель все равно понимала, что он переживал о ней, а не о смерти Ронана. Так странно было вспоминать тех, о чьем существовании она забыла. Даже Ронан ожил в ее памяти лишь затем, чтобы исчезнуть. Кестрель вспомнила, как горевала о нем, и заново переживала эту утрату.

Она встретилась взглядом с Арином, который расслабленно сидел в седле, покачиваясь в такт поступи коня. Кестрель сама не знала, хочет ли сейчас говорить с ним. Его слова волшебным образом оживляли воспоминания. Даже когда Арин молчал, у нее в голове все еще раздавался его серьезный, хрипловатый, певучий голос. Иногда в нем так ясно звучали чувства, что Кестрель не понимала, как Арину удавалось обманывать ее в первые месяцы их знакомства. Голос должен был сразу выдать его.

Арин смотрел на нее с невероятным изумлением, как будто Кестрель забавляла его. Он протянул руку и коснулся пальцем кончика ее носа, оставив на нем пыльный след.

— У тебя от солнца высыпали веснушки, — объяснил Арин.

Кестрель вдруг испытала неимоверную легкость. Это мгновение словно застыло в витрине из золотистого стекла. Может, любить не так уж и трудно и прошлое не так важно, как настоящее? Но потом в голове Кестрель раздался голос отца. Генерал сказал, что она разбила ему сердце, и Кестрель тут же перестала верить в то, о чем только что подумала.

Арин не хотел проезжать через деревню. Кестрель слышала, как он спорил с принцем. Разведчики принесли весть о том, что генерал без боя захватил поместье к югу от Эррилита. Скоро валорианцы выдвинутся на север и начнут грабить фермы поблизости — резать овец, отбирать зерно. У них будет новое звено в цепи снабжения, которая тянулась от самой Итрии. Врагу нужно закрепиться здесь, чтобы двигаться дальше, приближаясь к городу.

— Нам нужно занять позиции на холмах возле поместья, — сказал Арин. — Сейчас же.

— То есть ты хочешь оставить деревню без защиты? — удивился Рошар.

— Нет, конечно. Пошлем туда отряд. Всей армии необязательно проходить по улицам.

— О чем ты говоришь? У нас нет всей армии. Ты забываешь, что три четверти наших сил остались у Лерралена. Мы лишь горстка смельчаков, которая отправилась на защиту этих крестьян от грозной империи. — Голос Рошара звучал весело.

— Это не игра, — процедил Арин сквозь зубы.

Кестрель не осознавала, что его так тревожит, пока принц не произнес:

— Пусть посмотрят на тебя.

Впрочем, по-настоящему она поняла Арина только тогда, когда увидела все своими глазами. Обычно гэррани и дакраны шли отдельными бригадами, но перед входом в деревню Рошар велел всем перемешаться. Принц лично занялся расстановкой солдат, чтобы показать, что они, как он выразился, «сплотились перед лицом беды». Услышав это, Арин поморщился. Рошар заставил его ехать впереди, рядом с собой. Потом принц перевел взгляд на Кестрель, и та, угадав мысль, которая сверкнула в его глазах, придержала Ланса. Рошар и Арин бок о бок вошли в деревню.

Жители выстроились вдоль центральной улицы плотными рядами. Взрослые посадили детей на плечи. Увидев Арина, люди зашептались с восторгом, а потом потянулись навстречу, стараясь дотронуться до него. Его конь недовольно зафыркал и забил копытом. Арин по-дакрански прошипел Рошару какие-то слова, очень похожие на ругательство.

— Если ты так боишься их затоптать, — громко протянул Рошар по-гэррански, — слезай с лошади и поприветствуй свой народ.

Арин оглянулся на Кестрель. В его глазах читалась немая мольба. Затем он спешился и затерялся в толпе. Кестрель приблизилась к Рошару.

— Что ты творишь?

— Разве ты не согласна, что наш мальчик заслужил немного народной любви?

— Мне кажется, ты пользуешься им, пытаясь выглядеть лучше за его счет.

Принц улыбнулся и развел руками. Кестрель слезла с лошади и начала пробираться сквозь толпу, расталкивая жителей деревни локтями. Пару раз пришлось резко прикрикнуть на растерявшихся зевак. Люди обращали на нее удивленные взгляды, а увидев, что она валорианка, и вовсе смотрели с ужасом. В глазах гэррани появилось недоверие, а потом и ненависть. Когда Кестрель ехала в рядах войска, никто не обратил на нее внимания, все смотрели только на Арина. Но теперь ее заметили.

— Пожалуйста, пропустите, — попросила она.

Но толпа лишь плотнее сомкнулась. В городе все давно знали, кто такая Кестрель. Но для этих крестьян она сама, ее глаза, волосы, форма лица стали напоминанием об их жутком прошлом. Светлый цвет ее кожи был неразрывно связан со смертью и рабством.

— Ты! — сурово произнес кто-то.

Испугавшись, Кестрель сделала шаг назад. Ее окружили, и кто-то схватил ее за руку. Кестрель вырвалась. Сердце стучало громко и неровно. Она попыталась повернуться, но вдруг услышала свое имя:

— Кестрель!

Арин, растолкав людей, добрался до нее и крепко сжал ей руку. Кестрель охватило облегчение. Как глупо, она кинулась на помощь Арину, а в итоге спасать пришлось ее. Но толпа по-прежнему смотрела на нее со злобой. Людской гнев только нарастал.

— Что она здесь делает? — спросил кто-то из гэррани.

— Она друг, — ответил Арин. — Пропустите ее.

Его послушались. Так странно было сравнивать свое представление об Арине с тем, как его видят жители деревни. Народ не ошибался на его счет, но даже не догадывался о другой стороне Арина, поскольку не знал его близко. Арин держался прямо, голос звучал властно и твердо. Его фигура сразу выделялась в толпе, будто он не был простым смертным. Но в то же время Кестрель чувствовала, как взволнованно он сжимает ее руку, видела отблеск страха в его глазах и напряжение в сжатых губах. Другие, похоже, этого не замечали.

— Не уходи, ладно? — шепнул Арин ей на ухо.

— Хорошо.

Они вместе пошли сквозь толпу. Жители деревни продолжали тянуть к нему руки. От каждого прикосновения Арин слегка вздрагивал, но справлялся с собой. Он пытался выглядеть непринужденно, хотя получалось не слишком убедительно. Кестрель не знала, заметно ли это окружающим, которые по-прежнему улыбались ему, выкрикивали вопросы. Арин не выпускал ее руку до того момента, когда какая-то женщина протянула ему закутанного в пеленки младенца. Арин неловко и торопливо обхватил ребенка двумя руками, прижал его к кожаному доспеху, защищавшему грудь, и удивленно уставился на мать, будто подозревая ее в сумасшествии.

— Благослови его, — потребовала женщина.

— Что?

— Благослови его именем своего бога.

Арин посмотрел на младенца на руках, который спал, прикрыв глаза полупрозрачными веками. У него было круглые щечки здорового ребенка. Из-под пеленки торчала маленькая ручка, похожая на цветок. Пальцы малыша подрагивали, сжимая ткань.

— Моего бога? — хрипло переспросил Арин.

— Пожалуйста!

— Но вы же не знаете, кто… мой бог…

— Это не важно. Если твой покровитель будет беречь моего сына так же, как тебя, мне больше ничего не нужно.

Арин перевел взгляд на Кестрель.

— Что тут дурного? — пожала плечами та, но он все медлил.

Нахмурившись, мать добавила:

— Ты оскорбишь своего бога, если не поделишься его благословением.

Арин перехватил младенца поудобнее и осторожно коснулся его лба кончиками пальцев. Дитя вздохнуло во сне, и Арин переменился в лице. Глаза малыша лучились мягким светом, который бывает в редкие часы дня, наполненные сиянием и тишиной. Кестрель показалось, что она сама прикасается к нежной коже ребенка.

Малыш открыл глаза. Они были серого цвета, как у большинства гэррани. Арин пробормотал что-то — так тихо, что Кестрель не расслышала. Потом он передал ребенка матери, которая теперь выглядела довольной. Она поблагодарила Арина знакомым гэрранским жестом, он ответил тем же. Глядя на него, Кестрель отчего-то вспомнила, что этим знаком также просили прощения. Арин снова сжал ее руку. Кестрель показалось, он изменился, словно стал чужим. Она знала, почему на нее так повлиял вид Арина с ребенком на руках. В голове прозвучал неожиданный вопрос, к которому она оказалась не готова. Кестрель никогда раньше об этом не задумывалась. Сердце забилось чаще, наполнившись чувством, которое было намного сложнее, чем страх или радость. Она выпустила руку Арина.

— Не пора ли вернуться? — Ее голос не выдавал чувств.

Кестрель вспомнила, что такой холодный, почти безразличный тон всегда служил ей броней. Лицо Арина стало непроницаемым.

— Верно.

Толпа расступилась, пропуская их. Они вернулись к лошадям.

— Вот видишь, — ухмыльнулся Рошар. — Здорово вышло, а?

Арин посмотрел на него так, будто вот-вот скинет его с лошади.

Отряд свернул с дороги на луг, который плавно переходил в холм. Для лошадей, тянувших пушки и повозки, это оказалось настоящим мучением, но Рошару было важно занять главенствующую позицию на местности. Кестрель хотела, чтобы войско расположилось под прикрытием соседнего леса. К тому же, по ее мнению, не стоило слишком удаляться от укрепленных стен Эррилита. Они уже виднелись вдалеке, хотя до поместья оставался примерно день пути. Арин не высказал никаких пожеланий. Он вообще почти все время мочал.

Через луг бежал чистый ручеек с берегами, заросшими травой. Повсюду стрекотали цикады. Рошар отдал приказ остановиться. Кестрель подвела Ланса к ручью и сама опустилась на колени на берегу, черпая вкусную прохладную воду пригоршнями, жадно глотая ее и похлопывая вспотевшую шею.

— Вода, — сказала Кестрель сама себе… ее отцу нужно захватить Эррилит, потому что здесь много пресной воды. Это намного важнее запасов, скрытых за стенами поместья, и овец, что пасутся на холмах. На юге нелегко найти так много воды.

Конь Арина наклонился к ручью рядом с ней. Кестрель подняла взгляд, ожидая увидеть и всадника, но Арина не было. Она обнаружила его сидящим в стороне от всех на выступе холма, откуда открывался вид на склон. Вдалеке осталась деревня, которая отсюда казалась серым камешком.

Арин поднял взгляд, заметив приближение Кестрель. Над выступом возвышалось кадамбовое дерево. Его широкие блестящие листья отбрасывали тень на лицо Арина, превращая его в мозаику из света и тьмы. Кестрель не могла понять, о чем он думает. Она впервые увидела, что Арин отворачивает щеку, изуродованную шрамом. Точнее, Кестрель и раньше это замечала, но впервые задумалась о том, что Арин обычно делает это только в ее присутствии.

Кестрель специально обошла Арина и села так, чтобы ему пришлось выбирать: смотреть ей прямо в лицо или отвернуться, неловко выгнув шею. Арин предпочел первый вариант. Он приподнял брови, заметив, как внимательно та его рассматривает.

— Просто привычка, — пожал плечами Арин, видя, что Кестрель обо всем догадалась.

— Ты так делаешь только при мне.

Он не стал отрицать.

— Для меня твой шрам не имеет значения, Арин.

В его глазах мелькнуло насмешливое и в то же время отсутствующее выражение, будто он внимал голосу, слышному только ему. Кестрель попыталась подобрать нужные слова, боясь сказать что-нибудь не то. Она вспомнила, как насмехалась над Арином во дворце: «И что же, по-твоему, заставило меня пойти на такие жертвы ради тебя? Твое очарование? Манеры? Точно не внешность».

— Меня волнует только то, что шрам причиняет тебе страдания, — сказала Кестрель. — Для меня ты красивый, как и прежде. Я всегда считала тебя таким.

Даже когда не осознавала этого, тогда, на рынке, год назад. И потом, когда наконец призналась себе во всем. И когда увидела на его щеке зашитую воспаленную рану. И в тундре, когда его красота испугала ее. И сейчас. В горле стоял ком. Арин сжал зубы. Он ей не верил.

— Арин…

— Прости за то, что случилось в деревне. Этого не должно было произойти, — добавил Арин.

Гнев толпы напугал ее, но в поведении крестьян не было ничего удивительного. Арина явно тревожило что-то другое.

— К слову, что именно произошло? Я имею в виду мать с ребенком.

Он зарылся пальцами в волосы, потер лоб ладонью.

— Она совершила ошибку.

— Полагая, что ты избранник богов? — Кестрель знала об этих слухах.

— Нет, это как раз правда.

Она молча уставилась на Арина.

— Только вот сомневаюсь, что эта женщина обрадовалась бы, узнав, кто мой покровитель. — Арин поднял взгляд и заметил ее удивление. — Мои двадцатые именины были в зимнее солнцестояние. Начало нового года у гэррани. Но вообще-то я старше, если считать по-валориански. Я родился на полгода раньше, но моя мать долго ждала, прежде чем дать мне имя. Она имела на это право, жрецы не возражали. Именины празднуются не только в честь рождения ребенка, но и после окончательного выздоровления матери. Не всякая женщина может быстро поправиться, поэтому мать сама решает, когда она готова. Но в год, когда я родился, все матери искали причину отложить именины до следующего года. Ты ведь знаешь, как мы считаем годы? Каждый год посвящен одному из ста богов, составляющих наш пантеон, каждые сто лет составляют век. Мой год… тот год, когда я родился на самом деле, принадлежал богу смерти.

— Арин, — помедлив, произнесла Кестрель, видя, как он взволнован, — ты считаешь, что на тебе лежит проклятие?

Он покачал головой.

— Твоя мать дала тебе имя только на следующий год. Значит, именно он считается твоим годом, верно? Гэррани отмечают именины, а не день рождения. Следовательно, не имеет значения, когда ты родился.

— Имеет.

— Почему?

— Вся моя семья погибла… А я выжил. Это не просто так.

— Арин…

— Тогда я не знал, что родился под его знаком.

— Арин, единственная причина твоих страданий в том, что мой отец — чудовище, задавшееся целью захватить твою страну.

— Все не так просто. Я могу мысленно говорить с богом смерти. Он дает мне советы, утешает в трудную минуту.

Кестрель уже не понимала, чему верить.

— Я не знаю, что означает его благословение, — продолжил Арин. — Теперь понимаешь? Когда я смотрю на свою жизнь, на все, что я делал и продолжаю делать… Быть любимчиком бога смерти — тяжелая доля.

— Возможно, тот голос, что ты слышишь, принадлежит тебе самому, — мягко произнесла Кестрель, — просто ты его не узнаешь.

Он не ответил. Ей не нравилось, что Арин вообразил себя избранником смерти. Кестрель беспокоило то, что он боится этой мысли и в то же время наслаждается ею. Глубокое, странное чувство удовлетворения светилось в уголках его глаз.

— А может быть, ты все это выдумал, пускай и не нарочно?

— Я принадлежу ему. Я это знаю.

— А тот младенец в деревне?

Арин поморщился.

— Отказывать матери — грех. Я не мог. Понимаешь? Надо было предупредить ее, но, если бы она отказалась от благословения, узнав о том, кто мой бог, это привлекло бы его внимание. И что бы он сделал тогда? Знай эта женщина, что мой покровитель — бог смерти, она бы ни о чем не просила.

Кестрель постаралась не вдумываться в эти сложные условности. Ей казалась непонятной и опасной такая зависимость от воли непредсказуемого божества.

— Мать знала, к кому она обращается за благословением, — заявила Кестрель. — Не так уж трудно приблизительно угадать твой возраст. Какому богу принадлежал год, когда тебе дали имя?

— Богу шитья.

Кестрель внимательно посмотрела на него, а потом рассмеялась. Арин улыбнулся, но одернул ее:

— Не смейся.

Она расхохоталась еще громче.

— Вообще-то я неплохо шью.

— Возможно. Но в целом ты не очень-то похож на избранника бога шитья. Мать того ребенка знала, о чем просит.

Листва шелестела на ветру. Тени пришли в движение. Сердце Кестрель застучало где-то в горле еще до того, как она поняла, что собирается сказать.

— Ты смог бы поступить так же, как твоя мать? Отложить именины своего ребенка, чтобы посвятить его другому богу?

Арин ответил не сразу.

— Моего ребенка, — произнес он, будто пробуя эти слова на вкус. В его голосе мелькнуло то же чувство, которое светилось в его глазах в деревне, когда он держал на руках младенца.

Кестрель посмотрела на кадамбовое дерево и листья. У некоторых вещей нет никаких символических значений. Они не божество, которое придает целому году особый смысл. Не разговор, в котором часть слов сказана, а о чем-то приходится догадываться. Сердце Кестрель продолжало колотиться.

— В любом случае это был бы не мой выбор, — ответил наконец Арин. — Решение приняла бы моя жена.

Кестрель посмотрела ему в глаза. Арин коснулся ее горячей щеки. Вдруг дерево перестало быть просто деревом, а листья — просто листьями. Она догадалась о том, чего он не сказал. Кестрель поднялась.

— Идем, там чудесный ручей. Ты разве не хочешь пить? Твой конь умирает от жажды. — Улыбка Кестрель была такой дразнящей и в то же время немного смущенной. Но теперь испытывать это чувство казалось так просто и естественно. Кестрель протянула ему руку, и Арин сжал ее в своей.

Лагерь устроили в лесу на вершине равнины, неподалеку от поместья. Между деревьями текла другая река, широкая и бурная. Она бежала по камням и была довольно глубокой. Кестрель отправилась купаться вместе с другими женщинами. Она подумала о Сарсин, жалея, что не видит все так же ясно, как кузина Арина. Кестрель ощутила укол вины, вспомнив, что Сарсин до сих пор не знает, куда и почему пропала ее валорианская гостья. Кестрель не успела даже оставить ей записку, а теперь было уже поздно. Если отправить Сарсин послание, пусть даже зашифрованное, его могут перехватить и прочитать. Кестрель представила, что будет, если отец узнает о ее местонахождении. Внутри все сжалось. Поэтому Кестрель могла лишь представлять, что скажет кузине Арина, когда вернется в город. «Я скучала. Я не успела поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала».

Кестрель разделась и бросила одежду на траву. Ей хотелось поскорее окунуться в воду. Река оказалась ледяной. Кестрель нырнула и открыла глаза. Сквозь водную рябь она видела синее небо и золотое солнце над головой. Холод напомнил ей, что однажды генерал, должно быть, держал ее в руках точно так же, как Арин — того младенца в деревне. Кестрель задержала дыхание, не давая себе всплыть на поверхность. Было холодно, но вода, похожая на шелковую драпировку, так красиво преломляла лучи. Небо казалось иным волшебным миром. Наверное, это магия, доступная каждому.

Кестрель постирала одежду и почти сразу надела, не дожидаясь, пока все просохнет. Затем как следует выжала волосы и заплела их в косу. Пробираясь между деревьями, Кестрель бесшумно шагала по камням, мху, земле, стараясь не наступать на листья и ветки. «Ты отлично крадешься», — похвалил ее однажды отец. «Умение тихо передвигаться в битве не поможет», — возразила она. «Ты могла бы пойти в разведку», — настаивал генерал. Но этот разговор состоялся после особенно неудачной тренировки, свидетелем которой стал отец. У Кестрель в руках был меч. Капитан личной стражи генерала кричал на нее, а она понимала: отец и сам видит, что надеяться здесь не на что.

Эхо его голоса отдавалось у Кестрель в голове, а сердце сжалось. Она будто снова оказалась под толщей воды, но кто-то придавил ее ко дну и помешал всплыть. Она отогнала от себя этот образ. Некоторые воспоминания приносили слишком много боли.

Пусть это будет игрой. Сумеет ли она пройти бесшумно? Посмотрим. Пятку не опускать. Здесь корень, а вон тот клочок земли чуть темнее, следовательно, мягче. Солнечные лучи, точно копья, пронзали кроны деревьев. Влажная коса холодила спину между лопаток.

Никто не видел, как тихо Кестрель пробирается по лесу. Некому сказать: «Ты отлично крадешься». Она умела получать удовольствие, делая что-то для себя, а не для наблюдателя. Часами просиживала за фортепиано, слушая свою игру, наслаждаясь бегом пальцев по клавишам, доставая до самых высоких и низких нот. И все-таки Кестрель помнила, что значит играть для кого-то другого. Это совсем иначе. Трудно не мечтать о слушателе, о зрителе: всегда хочется с кем-то поделиться. Прямо перед собой Кестрель увидела веточку, замерла, а потом специально наступила на нее. Раздался треск.

— Жаль, — произнес чей-то голос, разносясь по поляне. — У тебя неплохо получалось.

Рошар. Кестрель увидела, что он стоит неподалеку, прислонившись к дереву и глядя на нее. Она подошла ближе и увидела пятна крови на его одежде.

— Иногда, милый призрак, ты напоминаешь мне мою сестру, — вздохнул он.

Она удивленно приподняла брови. Принц рассмеялся:

— Другую.

Кестрель не знала, в чем Рошар увидел сходство между ней и Ришей. Может, их объединяло то, что его младшая сестра была заложницей при дворе императора? Кто знает.

— Чья это кровь? — Кестрель кивком указала на пятна у принца на руках.

— Валорианской разведчицы. Она примерно с тебя ростом. Я искал тебя, хотел, чтобы ты примерила ее доспехи. Красивые, легкие, в валорианском стиле. И в хорошем состоянии, кожа даже не поцарапана.

— А разведчица?

— Поймать ее было непросто. Сломить — еще труднее.

Кестрель бросила на него недовольный взгляд. Рошар подергал себя за обрубок уха.

— Да жива она.

— Если разведчица не вернется, генерал поймет, что мы здесь.

— Тем важнее получить от нее хоть какие-то сведения.

— Не надо… пытать ее.

— Кестрель, — тихо ответил Рошар, — кровь — последствия боя. Мы ее не пытали.

— И не станете?

— Ну, было бы здорово, если бы нужные сведения просто свалились нам на голову. Учитывая, что ничего подобного не предвидится, будем радоваться, что есть люди, готовые прибегнуть к жутким методам, которыми остальные брезгуют. Таких воинов надо благодарить. Или, по крайней мере, не задавать лишних вопросов, если не хотим услышать ответ.

— Она ничем нам не поможет. Валорианская разведка работает звеньями. Эта разведчица доставляет сведения не напрямую в лагерь генерала, а на перевалочный пункт где-то посередине пути. Там ждет офицер, который отсылает ястребов с зашифрованными донесениями в главный лагерь. Таким образом, разведчики не в курсе всех новостей. Эта девушка понятия не имеет, поменялось ли положение армии и как обстоят дела. И шифров она не знает.

Рошар наклонил голову набок, уставившись на Кестрель:

— А ты их знаешь?

Она обратилась к своей памяти, но та упрямо молчала.

— Когда-то, может, и знала, — помедлив, произнесла Кестрель.

— Я уверен, разведчица знает хоть что-то полезное.

— Пытки не помогут узнать сведения, которых у нее нет. Оставьте ее в покое.

Лицо Рошара ничего не выражало.

— Ладно, я пойду тебе навстречу, — вздохнул он. — Пока что.

— Спасибо.

Принц прислонился к дереву, слегка ссутулившись.

— Ты простишь меня?

— За то дурацкое представление, что ты устроил в деревне? Тебе не передо мной нужно извиняться.

— Арину это пойдет на пользу.

— Но ты и о себе не забыл.

Черные глаза принца поймали взгляд Кестрель.

— Ты хочешь победить? — спросил он.

— Да.

— Если Арином восхищаются, а моим людям верят, это поможет нам или помешает?

— Поможет, — признала она.

— Идем, примеришь доспехи. Думаю, тебе придется впору.

Арин, чисто выбритый, с мокрыми волосами, вошел в палатку Рошара как раз в тот момент, когда принц застегивал последнюю пряжку на доспехах Кестрель. Арин открыл было рот, но так ничего и не сказал.

— Разве ты не рад? — удивился Рошар.

Но тот лишь молча откинул полог палатки и вышел. Кестрель нашла его у костра на краю лагеря. Было уже поздно. Кестрель вдруг поняла, что в конце каждого дня Арин ставит палатку все дальше и дальше от остальных. Он подкинул дров в огонь. Кестрель села рядом, отчего ее кожаная броня скрипнула. Арин поморщился, услышав этот звук.

— Прости, — сказал он наконец. — Мне просто тяжело видеть тебя такой.

— Но это по-прежнему я, — возразила Кестрель и сама удивилась своим словам.

Она хотела убедить Арина, что, несмотря на все перемены, она осталась прежней, хотя обычно уверяла его в обратном. Кестрель задумалась о том, как выглядит в валорианских доспехах, и у нее появилась идея.

— Обещай, что не станешь рисковать собой, — попросил Арин. — Не хочу, чтобы ты лезла в бой.

— Это несправедливо. Ведь ты не можешь пообещать мне то же самое.

— В моем случае риск гораздо меньше.

Кестрель вдруг разозлилась.

— Почему? Потому что ты избранник богов? Потому что ты лучше обращаешься с мечом?

— В том числе.

— Это не так уж много значит. Многие прекрасно владеют оружием, но все равно погибают. А те, кто не умеет обращаться с ним, порой находят способ победить.

Ее идея — доспехи, валорианская разведчица — окончательно обрела форму. Гнев помог довести план до совершенства.

— Да, — согласился Арин, — и все же отправлять тебя в бой опаснее, чем меня…

— Перестань.

— Но это правда. — Он печально взглянул на Кестрель. — Между нами есть разница. Если умру я, ты сможешь выжить. Если умрешь ты, это меня уничтожит.

Ее плечи поникли. Видеть тоску в глазах Арина было невыносимо. Злость тут же улетучилась.

— Прошу тебя, — сказал он. — Обещай мне, что не полезешь в бой. Ты найдешь способ нам помочь. Мы с Рошаром будем слушать твои советы. Мне нужно знать, что ты в безопасности.

Помедлив, Кестрель кивнула.

— Поклянись.

— Я не буду участвовать в битве. Даю слово.

Она встала, собираясь уйти, но не успела сделать и пару шагов, как Арин преградил ей путь, уставившись на нее с прищуром.

— Это уловка.

Она развела руками:

— Ты попросил, я поклялась. Разговор окончен.

— Ты использовала очень избирательную формулировку. Дай мне слово, что ты не только не полезешь в бой, но и не станешь рисковать собой. Умоляю тебя.

— Я не стану давать тебе таких обещаний, если ты не готов ответить мне тем же, — сказала Кестрель и ушла.

23

Она ворвалась в палатку Рошара.

— Мне нужна твоя помощь.

Принц заморгал, приподнимаясь на кровати.

— А мне нужна дверь, — сонно проговорил он. — Настоящая, с замком.

— У меня идея.

— Я не так уж хорошо тебя знаю, и все же подобные заявления из твоих уст меня пугают.

— Выслушай меня.

— Если я это сделаю, ты дашь мне поспать? Быть бесстрашным вождем довольно утомительно.

— Это касается разведчицы.

— Ты сама сказала, что от нее нет толку.

— Я сказала, что у нее нет сведений. Но если правильно все разыграть, она сможет принести нам пользу.

Рошар наконец-то окончательно проснулся:

— Объясни.

— Генерал с войском находится в захваченном поместье. На полпути между ними и объектом разведки расположен перевалочный пункт, где ждет офицер с ястребами. Разведчики отправляются оттуда на задание, после чего возвращаются со сведениями. Только офицер отправляет зашифрованные сообщения генералу, чтобы, если разведчик попадется, он не мог выдать врагу никаких секретов. Кроме того, он не может отправить ястреба сам: если это случится вблизи вражеских позиций, птицу можно подбить, и разведчика станет проще выследить. Валорианка, которую вы поймали, не знает шифров и деталей, касающихся всей армии. Но она должна знать, где находится ее перевалочный пункт.

— Ты предлагаешь нам поймать офицера и вытрясти сведения у него?

Кестрель помотала головой:

— Есть идея получше.

— Выкладывай, милый призрак.

— Отправьте меня вместо нее.

Рошар уставился на нее.

— Я притворюсь ею, — объяснила Кестрель.

— Не обижайся. То, что я смотрю на тебя как на сумасшедшую, не значит, что я осуждаю тебя за этот недуг.

— Мне подошли ее доспехи. Я такого же роста и к тому же валорианка.

— Все равно ты на нее не похожа. Офицер на перевалочном пункте не может не заметить, что к нему пришел совершенно другой человек.

— Сейчас ночь. Я могу передать ему сведения, держась на расстоянии.

— Я ложусь спать. Разбуди, когда приступ сумасшествия пройдет.

— Какого цвета у нее волосы? — спросила Кестрель, дрожа от нетерпения.

— Другого.

— Другого — это какого?

— Темнее. Ладно, может, в темноте вы и похожи, но…

— Я заплету волосы как она, переоденусь в ее вещи. Вы обыскивали карманы? У нее должен быть опознавательный знак. Иногда генерал меняет людей на перевалочных пунктах. Тогда новый офицер и разведчик — а их много на каждой станции — показывают друг другу опознавательные знаки. Может, нам повезет, и на перевалочном пункте будет другой офицер, который даже не видел эту разведчицу и знает лишь имя. Рошар, никому и в голову не придет, что в твоем войске найдется человек на роль валорианской разведчицы. В обычных условиях это было бы невозможно. Ни дакранка, ни гэррани не смогла бы этого сделать.

— А если валорианцы знают, что у нас есть ты? Этот самый офицер может быть в курсе.

— Если мой отец и узнал, он будет скрывать от всех.

— Почему?

К горлу Кестрель подступил ком.

— Он меня стыдится и не хочет, чтобы другие знали о его позоре.

Рошар снова откинулся на кровати, скрестив руки на груди.

— И что будет, если мы пошлем тебя вместо разведчицы?

— Мы можем передать им неверные сведения. Предположим, генерал знает, что мы здесь. Если и не знает, то скоро будет в курсе. Вопрос не в том, атакует ли он нас. Главное, как это произойдет. Я могу придумать, как повлиять на его решение. Скажу, что у вас небольшое войско, что подтвердят другие разведчики, если они тоже следят за нами. В то же время я добавлю, что подслушала о ваших планах обороняться, спрятавшись в стенах поместья.

Рошар уже вскочил с кровати и начал перебирать карты, разложенные на столике.

— Тогда он пойдет по главной дороге, — добавила Кестрель. — По пути генерал не будет бояться атаки, если не считать вылазок небольших отрядов. Но они обычно наносят удар и исчезают, стремясь лишь помешать ему по дороге, например, сжигая повозки. Ничего серьезного. Этого он не боится. Генерал будет уверен, что никто не остановит его на этом простом и очевидном пути к поместью.

— Вдоль дороги есть холмы. Можно поставить войско по обе стороны.

— Пустите в ход пищали, они бьют на большее расстояние, чем арбалеты. Тогда стрелки смогут спокойно обстреливать врага, а валорианцы их не достанут.

— Прости, что назвал тебя сумасшедшей, мой милый призрак.

Кестрель вспомнила, что чувствовала, когда проигрывала генералу в «Зуб и жало», в «Пограничье», во что угодно. Как это больно задевало ее. Ее топила обида, горечь от осознания, что ей никогда не удастся заслужить одобрение отца. Кестрель всегда было стыдно, что она так отчаянно этого добивалась. Она вспомнила, как хваталась за его одежду, умоляя спасти ее. Война — не игра, но Кестрель очень хотела заставить отца почувствовать вкус поражения.

— Что тебе потребуется? — спросил Рошар.

— Лошадь. Ланса могут узнать. Маловероятно, конечно. Я надеюсь, что коня вообще не увидят. Но все же лучше не рисковать, а мне нужно добраться туда, пока темно. Разведчики передвигаются пешком, так что придется привязать коня на некотором расстоянии от перевалочного пункта. И еще…

— Тебе нужно его расположение.

— И все вещи разведчицы.

Рошар заскрипел зубами от досады:

— Вещи — не проблема. Но если нам нужны сведения о перевалочном пункте, придется пересмотреть свои взгляды и применить не самые приятные методы, которые заставят пленницу говорить.

— Не надо.

— Не думай, что мне самому это приятно. Но ведь просто так она нам ничего не расскажет.

— Нельзя.

Рошар вдохнул, собираясь возразить, но Кестрель знала, что он сейчас скажет, какие аргументы приведет. Она понимала, что Рошар, лицо которого носит след нечеловеческих мучений, как никто другой понимает, что такое боль. Кестрель хотела найти способ переубедить принца, но не могла придумать причины, которая заставит его согласиться. Вдруг ее осенило.

— Не надо пытать ее. Лучше перехитрить.

Рошар прищурился.

— Валорианцы часто идут в армию ради друзей. Порой вместе служат любовники. И в любом случае чувство товарищества еще никто не отменял. Ты готов умереть за этих людей и сделаешь все, чтобы их защитить. Наверняка среди разведчиков есть кто-то, кто дорог пленнице. Заберите у нее опознавательный знак, сделайте форму и отлейте такой же из похожего металла. Верните разведчице ее знак, а потом покажите новый. Скажите, что нашли его у другого человека, который утверждает, что является ее другом. Пообещайте, что будете пытать его, если она не выдаст сведения о перевалочном пункте.

— Что, если офицер окажется для нее важнее, чем другой разведчик?

— Попытаться все равно стоит.

Рошар пожал плечами, потом кивнул:

— Надеюсь, у тебя найдется еще одна гениальная идея, которая поможет нам убедить Арина.

— Нет.

— Милый призрак, он скорее свяжет нас с тобой по рукам и ногам и кинет в яму, чем позволит тебе сделать это.

— Я не стану просить у него разрешения, — ответила Кестрель. — И врать ему тоже не буду.

24

Арина разбудили крики. Он выскочил из палатки в ночную тьму. Но в лагере все было спокойно, если не считать того, что солдаты, собравшиеся вокруг костров, резко смолкли. Все уставились на палатку, из которой раздался вопль, перешедший в судорожный всхлип.

Арин спросил, где искать принца, и ему указали на дерево неподалеку, возле которого и впрямь стоял Рошар. Он склонился над связанной разведчицей и тихо шипел ей что-то на ухо. Валорианка — совсем юная девочка, моложе Кестрель — крепко зажмурилась, вжавшись спиной в ствол, упершись пятками в покрытую мхом землю. Ее переодели в восточную тунику и штаны, повязка на руке пропиталась кровью. Потом девушка открыла глаза, остекленевшие от ужаса. Ее беспорядочно метавшийся взгляд скользнул по лицу Арина, который замер как вкопанный. Темные, широко раскрытые глаза разведчицы напомнили ему валорианку, которую он убил на корабле.

Тишину ночи пронзил еще один крик. Арин решительно приблизился к принцу.

— Рошар, на пару слов.

— А я все ждал, когда же ты присоединишься к веселью, — ответил принц по-валориански. Он широко оскалился, глядя на пленницу. — Я скоро вернусь.

Как только они отошли на достаточное расстояние, жутковатая улыбка исчезла с лица Рошара.

— Сразу предупреждаю, это идея Кестрель.

— Что вы творите?

— Инсценируем пытку.

Арин решил, что понял план, и немного успокоился.

— И как, получается?

— Возможно, если ты не будешь нам мешать.

— Дай знать, если удастся добыть сведения.

— Разумеется.

— Где Кестрель?

— Ей сейчас нужно побыть одной, — помедлив, сказал Рошар. — Лучше оставь ее в покое.

Тон принца напомнил Арину, как тот с улыбкой вручил ему повод оседланной лошади у дверей конюшни. В голову тут же пришла мысль о том, как Кестрель всего несколько часов назад отказалась дать ему обещание. С тех пор как село солнце, Арин не находил себе места от волнения, сколько ни пытался убедить себя успокоиться, не совершать старых ошибок, не раздувать проблему, не говорить лишнего. «Оставь ее в покое», — велел он себе, прямо как Рошар сейчас. Но вдалеке снова раздался крик, и, хотя Арин уже знал, что это лишь уловка, теперь он осознал, что все придумала Кестрель. Ее хитрости всегда напоминали гнездо: каждая веточка, каждая соломинка на своем месте, а под ними скрывается обман, который Арин замечал лишь тогда, когда уже было поздно.

— Где она? — повторил он.

Рошар с неохотой отозвался:

— Еще не уехала.

— Не уехала? Куда?

— Спроси сам. Она тебе все расскажет, хотя, признаюсь, я ей советовал этого не делать. — Рошар кивком указал на свою палатку.

Арин успел сделать лишь шаг, когда принц вдруг сжал его плечо:

— Арин, у нее очень хороший план.

Он скинул руку Рошара и зашагал прочь.

Кестрель сидела на койке Рошара, зашнуровывая высокие валорианские сапоги. На ней были штаны пойманной разведчицы. Грудь Кестрель утянула, обмотав плотной тканью. Живот, руки и плечи были оголены. В свете лампы ее кожа приобрела оттенок темного золота.

Кестрель слышала, как Арин вошел, но не подняла головы. Тяжелая коса, которая лежала у нее на плече, покачивалась от резких движений: Кестрель затягивала сапоги. Когда она потянулась за валорианской рубашкой и курткой, которые лежали рядом на койке, Арин заметил неровную линию у нее на плече, тянувшуюся до самой шеи, — рубец, который оставил хлыст. Кестрель замерла. Может, она услышала, как болезненно громко забилось сердце Арина? Или как он сглотнул, вспоминая ужас, который вызвал у него вид этих шрамов в первый раз? Арин не мог забыть жуткую историю их появления.

Кестрель встала и повернулась к нему спиной. Он успел увидеть лабиринт побелевших рубцов, прежде чем она натянула рубашку. Сверху Кестрель надела куртку землистого цвета. Одежда разведчиков была специально окрашена так, чтобы сливаться с лесом.

— Кестрель, — хрипло позвал Арин.

Она повернулась и спокойно объяснила ему свой план. Он начал спорить, хотя сам толком не слышал, что говорит, — так громко стучало сердце.

— Доверься мне, — попросила Кестрель.

Арин хотел возразить, что и так ей доверяет, но вдруг осекся. Если доверие требует позволить подобное, то он к такому не готов.

— Нет.

Теперь Кестрель тоже разозлилась:

— Я не позволю запереть меня в клетке.

— Я и не… — Однако он не мог отрицать, что именно это и пытался сделать. Арин понимал, что поступает неправильно, но не находил в себе сил ее отпустить. — Это слишком опасно.

Кестрель пожала плечами.

— Зачем тебе непременно нужно рисковать? Ты уже попалась однажды, следовательно, не застрахована от ошибок. Или ты пытаешься доказать обратное?

— Нет.

— Значит, ты мстишь мне?

— Нет.

— Знаю, я заслужил, но…

— Ты здесь ни при чем.

— Ты попадешься, это неизбежно!

— Позволю себе не согласиться.

— Тебя убьют. Или хуже того. Я не могу…

— Можешь. Тебе придется.

— Почему?

— Потому что я такая, какая есть. — Глаза Кестрель влажно блеснули. — И всегда была такой.

Арин хотел сказать, что это неправда. «Ты просто не помнишь», — мог бы возразить он. Может, ему пришла пора примерить на себя роль лжеца?

— Я хочу стать такой же, как она, — прошептала Кестрель.

«Нет, — готов был сказать Арин, хотя ему невыносимо было слышать, как она делит себя на две разные личности. — Ты совсем не такая». Внутри у него все сжалось.

— Значит, волноваться положено только мне? — спросила Кестрель. — Я беспокоилась, пока ты был в море. Завтра мне опять придется за тебя бояться. И послезавтра. Каждый день. Вот и ты можешь переживать за меня точно так же.

Арин уставился на свои дрожащие руки.

— Доверься мне, — повторила Кестрель.

Арина охватил мучительный страх, отчаянная уверенность в том, что он снова ее потеряет. Он привык доверять страху и отчаянию, молился им, точно богам.

— Арин.

Он встретился с Кестрель взглядом. Ее глаза лучились странным, но знакомым светом. Арин увидел в них все, что знал о ней. Но в то же время у нее появились мысли, ход которых он не мог с точностью угадать. Арин понял, что смерть — не единственная причина, по которой он может потерять Кестрель. Осознание этого факта заставило треснуть прочную скорлупу его страха. Он потеряет Кестрель, если не сумеет выполнить ее просьбу. Арин не доверял ей, но вдруг понял, что не всякое чувство приходит само. Иногда нужно пересилить себя и, отбросив сомнения, сделать выбор. Чувство от этого будет значить ничуть не меньше.

— Доверишься? — спросила Кестрель.

Арин сделал выбор:

— Да.

Она шагнула ему навстречу. Арин провел рукой по косе, лежавшей у Кестрель на плече. Он словно тонул, погрузился под воду и забыл, как дышать. Но потом легкие раскрылись, а мысли прояснились.

— Я буду ждать тебя, — прошептал он.

— Я вернусь.

25

Кестрель мчалась во весь опор. Прижавшись к шее коня, она гнала его галопом по главной дороге, что вела от Эррилита на юг. Перед ее глазами стояла карта с неровным крестиком, обозначавшим перевалочный пункт в лесу в двух лигах от лагеря генерала. Рошар принес ей карту вместе с опознавательным знаком разведчицы. И вот Кестрель уже в пути. Топот копыт. Взмыленная шея коня. Бледный свет луны. Трудно разглядеть трещины и ямы на дороге. Если лошадь споткнется на такой скорости, то непременно сломает себе что-нибудь и скинет всадницу. Упав на плиты, Кестрель разобьется.

Она пришпорила коня еще сильнее. До утренних сумерек оставалось всего несколько часов. Когда небо посветлеет, Кестрель уже не сможет выдать себя за пойманную ими разведчицу. Мимо проносились черные силуэты деревьев. В горле пересохло, губы стали солеными от пота. Кестрель вспомнила, как рука Арина скользнула вниз по ее заплетенным волосам, вспомнила его взгляд.

Внезапно деревья остались позади, сменившись травой. Вдоль лугов конь пошел более резво. Казалось, они скачут по черным волнам. Вдалеке виднелось темное пятно леса. Теперь нужно на запад. Свернуть с дороги. Легким галопом пересечь луг и добраться до леса. Наконец Кестрель пустила коня шагом, бока жеребца ходили ходуном. Она пригнулась, чтобы не зацепиться за ветку. Деревья здесь росли густо, тропы не было. Вглядываясь в тени, Кестрель осторожно пробиралась через лес, пока не решила, что ехать верхом больше нет смысла.

Только привязав коня (увы, ручейка нигде не было слышно, а Кестрель не хотелось бросать взмыленное, усталое животное без воды), она наконец почувствовала медленно подступающий страх, тяжелый, как камень. Кестрель никак не могла его прогнать. Она была уверена, что сумеет справиться с собой, когда просила Арина положиться на нее. В его объятиях Кестрель почувствовала, что он действительно ей доверяет. Но теперь, когда она пробиралась по лесу одна, страх словно сковал ее.

Кестрель остановилась, запрокинула голову и посмотрела на яркие звезды. «Видишь, какие они храбрые, — раздался в ее голове голос отца; генерал сказал ей это, когда она была совсем маленькой. — Яркие и неподвижные. Эти звезды — солдаты, которые будут сражаться до последнего». Кестрель почувствовала, как к горлу подступает гнев. Даже звезды будили воспоминания. «Не трать время, — велела себе Кестрель. — Вперед».

Она побежала по лесу. Из горла вырывалось хриплое дыхание. Никаких чувств не осталось. Кестрель помнила лишь крестик на карте, до которого надо добраться, пока не закончилась ночь.

Пришло время сов. Последний виток ночи, последние минуты перед рассветом, когда еще можно поохотиться. Кестрель перешла на шаг. Ноги дрожали. Она отпила воды из фляжки, которая висела на ремне, перекинутом через плечо, и сплюнула. Больное колено немного ныло, но Кестрель удивленно осознала, что за прошедшую неделю успела набраться сил. Дни, проведенные в седле, укрепили ее ноги. Бежать было даже приятно. Но эта мысль потянула за собой воспоминание о тундре, где ее подвело собственное тело. С какой радостью она открыла ворота лагеря! Но потом — погоня, подкосившиеся ноги, грязь, веревки, стянувшие запястья, чужие руки, разорвавшие платье на спине. Кестрель закрыла фляжку крышкой. И снова побежала.

Небо из черного уже стало темно-синим, когда среди деревьев мелькнул оранжевый огонек. Свет фонаря.

— Да здравствует… — попыталась подать голос Кестрель, пробираясь через заросли, тяжело дыша. Воздуха не хватало. Она прокашлялась и снова крикнула: — Да здравствует император Ликиан, Генерал Волчьей Стаи, отец сотни тысяч воинов.

Это был его официальный титул, как в армии, так и в политике. Хотя император лично не участвовал в войне со времен завоевания Гэррана, он сохранил за собой звание первого генерала и был единственным, кто стоял выше отца Кестрель.

— Алис? — раздался голос офицера, который приподнял фонарь.

— Не подходите, командир.

— Что с твоим голосом?

Кестрель отыскала в кармане опознавательный знак.

— Ловите. — Она подбросила жетон в воздух.

Судя по всему, офицер поймал его, звука удара о землю Кестрель не услышала. Свет фонаря приблизился. Лица мужчины Кестрель пока не видела, только высокий широкоплечий силуэт, идущий ей навстречу. Кестрель закашлялась.

— Нет, пожалуйста, не двигайтесь! Мне плохо.

— Пойдем в палатку, доложишь сведения и отдохнешь.

— Нет, я заразилась. Какая-то восточная болезнь. Ее принесли варвары. Боюсь заразить вас.

Офицер замер.

— Что за болезнь?

— Начинается с кашля. — Кестрель надеялась, что это поможет объяснить, почему ее голос звучит иначе. — Потом появляются волдыри и язвы, из которых сочится гной. Я не сразу поняла, что в одной из повозок трупы. Подобралась к лагерю и заглянула в обоз, чтобы оценить их припасы. — Так странно было снова говорить по-валориански. — Мятежники надеются выдержать осаду. Они собираются закидать нас со стен трупами, чтобы заразить нашу армию. У них самих как будто иммунитет.

— Тебе надо к врачу. — В голосе офицера зазвенело искреннее беспокойство. — Мы тебя изолируем.

— Прошу вас, позвольте мне и дальше трудиться во имя победы. — Кестрель оживила призрак прежней себя, той, кем была в детстве. Малышки, которая так хотела стать воительницей и заслужить одобрение отца. Кестрель заговорила ее словами: — Пока я еще держусь на ногах и могу добывать сведения. Мое единственное желание — принести славу империи.

Офицер помедлил, но потом произнес:

— Да увенчает тебя слава. — Эту фразу говорили солдату, когда он брал на себя задание, в конце которого его ждала верная смерть.

Валорианец помолчал, переступая с ноги на ногу. Небо как будто посветлело, но Кестрель сказала себе, что ей только так кажется. Рассвет не мог наступить так резко, за пару ударов сердца. Это страх сбивает ее с толку.

— Что ж, докладывай, — велел офицер. — Сколько их?

— Тысяча солдат, может, полторы. — На самом деле Рошар привел к Эррилиту вдвое больше.

— Каков состав?

— Конницы мало, в основном пехота. — Это была правда. — Похоже, очень молодые воины. — Тоже правда. — Солдаты неопытные. — А вот здесь Кестрель солгала. — Легкие пушки, их не очень много. — Увы, это тоже правда. — Между дакранами и гэррани есть некоторая напряженность. — В меньшей степени, чем боялась Кестрель. — Споры о том, кому командовать. — Неправда. Однако порой Кестрель замечала, как Рошар задумчиво, с сомнением смотрит на Арина, будто тот вот-вот обернется неведомым чудовищем, которое однажды разорвет оболочку и вырвется наружу. На самом деле на него так смотрели почти все.

— Расположение? — продолжил спрашивать офицер.

— Сейчас, полагаю, уже добрались до поместья.

— Расскажи, какие в войске подразделения, как расставлены.

Кестрель ответила, радуясь, что ей, похоже, поверили. Все вышло проще, чем она ожидала. Нужно было лишь перемешать правду с ложью и выложить их, точно дощечки, так, чтобы этот человек прошел по ним и ничего не заметил. Но когда Кестрель договорила, последовало затянувшееся молчание.

— Алис, — произнес офицер, — откуда ты?

Она притворилась, что не поняла вопроса:

— Прямиком из лагеря мятежников.

— Я не об этом. Откуда ты родом?

Ее уверенность испарилась. Он что-то подозревает. Кестрель ничего не спросила о разведчице, просто схватила карту с опознавательным знаком и ускакала.

— Разве вы не знаете? — осторожно ответила она.

— Напомни.

Фонарь светил достаточно ярко. Офицер заметит, если она потянется к кинжалу. Кестрель замерла, а потом решила рискнуть:

— Я выросла в колонии. — Вероятность угадать высока: почти вся империя состоит из колоний.

— Но в какой именно?

Кестрель снова зашлась тяжелым, влажным кашлем, пытаясь выиграть время и что-нибудь придумать.

— Я из этих мест. — Разведчики, которых отправили в Гэрран, должны были знать здешний язык. Желательно еще и ориентироваться на местности. Эта разведчица — Алис — довольно молода, как сказал Рошар. И служит в разведке недавно, раз так легко попалась. Если генерал отправил на такое задание неопытную девчонку, значит, у нее есть другие преимущества. Например, знание местности.

— Я тоже жил здесь, — мягко отозвался офицер.

— Да, командир. — Сердце Кестрель колотилось как бешеное.

— Вырос на ферме к западу отсюда. — Он сделал шаг ей навстречу.

Кестрель не сдвинулась с места. Пока офицер еще не мог разглядеть черты ее лица, по крайней мере, она его лица не видела. Но теперь Кестрель обратила внимание на легкий акцент офицера. Она бы тоже так говорила, если бы отец не нанял учителей, которые позаботились о том, чтобы от колониального произношения не осталось и следа. По-валориански Кестрель говорила как столичные придворные.

— Я хочу вернуть свой дом, — добавил офицер.

— Я тоже, — произнесла она хриплым от кашля голосом, слегка изменив произношение — так, чтобы он подумал, будто не сразу расслышал акцент. — Каковы будут дальнейшие указания? — спросила она, стараясь говорить ровно и спокойно. Сердце по-прежнему рвалось из груди.

— Возвращайся на свой участок. Я отправлю генералу твой отчет.

— Есть, — выдохнула Кестрель с облегчением.

— Подожди. — Офицер опустил фонарь на землю и отступил на несколько шагов. — Возьми фонарь.

К горлу подкатил комок страха.

— Командир?

— Возьми фонарь и покажи лицо.

— Но… — Она сглотнула. — Ведь зараза…

— Я только посмотрю. Подходить не стану.

— Риск слишком…

— Солдат, подними фонарь и покажи лицо.

«Доверься мне», — убеждала Кестрель Арина. Она вспомнила, как убедительно звучал ее голос, и попыталась вернуть эту уверенность. В голове промелькнула мысль: возможно, память затем и нужна, чтобы всякий раз мы могли заново собирать себя по частям.

Кестрель медленно подошла к фонарю, сильно наклонив голову, хотя едва ли офицер мог разглядеть ее лицо. Сама она перестала хоть сколько-нибудь различать его черты, как только валорианец поставил фонарь на землю. Кестрель закрыла один глаз: отец научил ее этой хитрости, необходимой в ночном бою при свете факелов или фонарей. Один глаз привыкает к свету, но другой ты держишь закрытым на случай, если огонь погаснет и придется ориентироваться в полной темноте.

— Я не хочу показывать лицо, — сказала она офицеру. — Болезнь меня обезобразила.

— Показывай. Живо.

Кестрель схватила фонарь и разбила его о камень. Офицер выругался. Она уже держала кинжал в руке, когда услышала, как ее противник достает меч из ножен. «Я не хочу убивать», — призналась Кестрель Арину когда-то давно. Но даже если бы она хотела, у нее ничего бы не вышло. Кестрель помнила только свои поражения. В память врезалось, как отец смотрел на нее, а она не могла дать противнику отпор — рукам не хватало сил.

— Кто ты такая?

Офицер шел на Кестрель, выставив меч, осторожно переступая и подслеповато озираясь. Его глаза еще не привыкли к темноте. Но очень скоро он будет ориентироваться и без света. Офицер арестует ее и отвезет в лагерь генерала. Начнутся допросы. Рано или поздно ее заставят ответить, найдут слабые места. Кестрель вспомнила тюрьму, ночной наркотик, грязь и боль. Она представила взгляд отца, когда ее приведут к нему. Кестрель видела эту картину так ясно, будто это происходило прямо сейчас.

Кровь застучала в ушах, внутри все сжалось. Кестрель присела, схватила горсть земли. Офицер услышал и повернулся в ее сторону. Она бросила землю ему в лицо.

«Грязная уловка, — произнес голос генерала у нее в голове. — Это недостойно». Но Кестрель была мастером именно таких выходок. Она увернулась, подскочила к офицеру со спины и воткнула острие кинжала ему под ребра.

— Какой шифр вы используете для передачи донесений? Говори.

— Ни за что.

Кестрель вонзила клинок чуть глубже.

— Я убью тебя.

Но офицер зацепил ее ногу своей и дернул. Кестрель упала на землю, тотчас поднялась, но ощутила холодное острие меча у горла.

— Теперь вопросы задаю я. — Офицер выбил кинжал у нее из рук.

Запела птица. Приближалось утро. Кестрель смутно осознала это и вспомнила о коне, которого привязала в лесу, чем обрекла на верную смерть. Она представила Арина, который наверняка так и не лег спать. Скорее всего, сейчас он сидит и смотрит на небо, на дорогу. Трава под ладонями Кестрель уже была влажной от росы.

Упершись ногами, она отползла подальше от клинка. Острие последовало за ней. Кестрель увидела, что в руках у офицера аксинакс, меч с укороченным лезвием для сражений в лесах. Она отшатнулась, в спину уперся острый камень. Кестрель почему-то подумала о фортепиано. В памяти возник музыкальный отрывок, который она уже очень давно не играла, но обожала за резкие перепады между высоким и нижним регистром. Кестрель любила скрещивать руки, будто ныряя правой в темную пропасть низких нот. Это было довольно просто. Несмотря на маленький рост, у Кестрель были длинные пальцы и руки.

Она пошарила ладонью у себя за спиной и нащупала тот самый острый камень, что ткнулся ей в спину. Кестрель размахнулась и ударила офицера по руке, в которой он держал меч. Тот вскрикнул. Клинок выпал, задел бедро Кестрель, разрезав штанину, и упал на землю. Ногу пронзило болью. Но Кестрель уже вскочила и ударила офицера камнем по лицу. Раздался хруст кости. Пальцы, сжимавшие камень, покрылись чем-то липким и теплым. Под кожаный наруч потекла кровь. Офицер повалился на землю. Кестрель отбросила камень.

Птицы совсем обезумели. Теперь их был целый хор. Рана на бедре горела, а кровь покрыла руку, точно перчатка. «Я не хочу убивать», — сказала она однажды Арину. Кестрель окунулась в воспоминание: вот она сидит в музыкальной комнате напротив него. Открытое окно слегка поскрипывает рамой. Осенний воздух дышит теплом. На столе лежат, перевернутые лицом вверх, дощечки для игры в «Зуб и жало».

У Кестрель задрожали руки. Она уже готова была потерять самообладание. И что же теперь? Ее план и так почти рухнул. Нужно спасать ситуацию. Проверить тело, убедиться, что враг не дышит. Все верно, мертв. Затем осмотреть себя. Кестрель отогнула надорванную ткань штанины. Кровь текла из раны, было больно, но вроде бы ничего страшного. Кестрель, по крайней мере, держалась на ногах. Испачканную кровью руку она вытерла о землю. Теперь палатка. Скорее. Пошатываясь, Кестрель добралась до маленького укрытия, где находились вещи офицера. Соломенный тюфяк. В клетке спит ястреб с кожаным клобуком на голове. Скамеечка и стол, где лежат документы, счеты и перо и стоит чернильница.

Кестрель кинулась к бумагам, схватив первую попавшуюся страницу, и тут же ее уронила. Человек, которого она убила, писал письмо матери. Внутри у Кестрель все сжалось. Но нужно было искать дальше. Забыть о проломанном черепе врага. Она просмотрела каждую страничку, пытаясь найти хотя бы одно зашифрованное сообщение. В валорианской армии существовало несколько систем кодировки. Нужно было понять, какой из них пользовался этот офицер. Может, Кестрель узнает шифр и что-то вспомнит, сможет разобрать послание. Но на столе ничего не было, только письмо к матери и пустые листы.

Кестрель, прихрамывая, выбралась наружу. В утренних сумерках она увидела проломленный лоб мертвеца, растекшийся глаз. Кестрель заставила себя обыскать труп и нашла офицерскую печать. Она испытала прилив облегчения — печать может пригодиться. Жаль, нет образца шифра. Кестрель надеялась, что сумеет подделать донесение. Это невозможно, глупая затея. Она не знала шифров, не имела даже понятия, как звали убитого ею офицера. Она была готова разрыдаться.

Кестрель вернулась в палатку и села на скамейку. Из пореза на ноге продолжала сочиться кровь. Нужно перевязать, но нечем. Ястреб на жердочке пошевелился, переступая с лапки на лапку. Его перья тихо шуршали, коготки царапали дерево. Кестрель, почти предавшись отчаянию, посмотрела на него. Потом ее взгляд упал на счеты — деревянные бусины на тонких металлических стрежнях, которые использовали счетоводы.

Кестрель коснулась бусины. В голове вспыхнуло воспоминание. Она открыла чернильницу, взяла чистый лист. Просмотрев письмо офицера, Кестрель поняла, как подделать его почерк. Она обмакнула перо в чернила и написала первую строчку шифра.

26

Конь с трудом, опустив голову, поднимался к лагерю на холме. Солнце уже давно встало. Приближался полдень, день обещал быть жарким. У Кестрель сжималось сердце, когда она слышала хриплое дыхание животного. Нельзя было так его загонять. Но ее нога… Рана перестала кровоточить. Разорванная штанина, пропитанная кровью, присохла к порезу, который продолжал саднить. Кожа вокруг него горела огнем. Чтобы осмотреть воспаление, придется отдирать ткань.

Конь замедлил шаг, потом вовсе остановился. Кестрель больше не могла его подгонять. Она шевельнулась было, чтобы выбраться из седла, и тут же поморщилась: рана, потревоженная движением, снова открылась. Жажда замучила. От жары к горлу подкатывала тошнота. Еще возле палатки Кестрель вылила часть воды из фляги на рану. Потом, добравшись до коня, она дала ему немного попить из горсти и продолжала делать это по дороге, пока вода не закончилась. Кестрель уже видела бледные верхушки палаток на склоне холма. Она почти добралась. Бедный конь и впрямь больше не может идти. Кестрель снова попыталась выбраться из седла, как вдруг услышала свое имя.

Арин спускался к ней по крутому склону, то и дело поскальзываясь и с трудом удерживая равновесие. Ветер трепал его волосы, раздувал рубашку. В какой-то момент Арин перешел на бег. Кестрель подумала, что, наверное, бог смерти и впрямь его оберегает, а может, бог ловкости, или высоты, или горных козлов. Иначе он бы не смог пробежать по такому отвесному склону, не споткнувшись и не сломав себе шею. Это было как-то несправедливо по отношению к Кестрель, которой такой ловкости боги не дали.

Арин подбежал к ней. Его волосы взмокли. Несмотря на загар, который он приобрел по пути на юг, сейчас его лицо казалось бледным. Под глазами залегли тени. Арин не спал всю ночь. Сначала он заметил окровавленные пальцы Кестрель, поскольку не видел ее с левой стороны. В глазах Арина отразилось то же, что испытала бы сама Кестрель, если бы действительно повредила руку. Она не смогла бы больше играть, как прежде, спотыкаясь там, где раньше порхала. Он принялся сдирать с ее руки наручи, ругая неподатливую шнуровку.

— Это не моя кровь, — сказала Кестрель.

— Ты не ранена?

— Только левая нога.

Арин обошел коня и молча осмотрел порез.

— Ну ладно, слезай, — произнес он наконец и помог ей спуститься. — Я тебя донесу.

Его слова прозвучали как вопрос.

— Не надо. Рошар увидит и будет дразнить нас до скончания века. — Кестрель улыбнулась, надеясь увидеть ответную улыбку. Ей не нравилось, с какой тревогой Арин смотрит на нее, сжав губы и нахмурившись.

Но вместо того, чтобы улыбнуться, он сжал лицо Кестрель в ладонях. В его глазах отразилось необыкновенное чувство, похожее на мрачное восхищение. Так смотришь на жуткий шторм, который изорвал небеса в клочья, но не тронул тебя, не уничтожил все, что ты любишь.

Кестрель охватило беспокойство, которое медленно разгоралось, вызывая тошноту. Как нелепо! Она знала, что может в любой момент коснуться его губ своими, обветренными и пересохшими, и убедиться, что Арин ее любит. Но разобраться в своих чувствах Кестрель по-прежнему не могла. Рана заныла от боли.

— Не вздумай тащить меня на руках, — пригрозила она шутливо. — Но, так и быть, разрешаю помочь мне взобраться на холм.

С конем в поводу они начали медленно подниматься к лагерю. Арин, придерживая Кестрель за плечи, привел ее к своей палатке.

— Я думаю… — Он помедлил. — Лучше внутри. Конечно, если не хочешь, можешь остаться снаружи, но… — Арин покосился на ее окровавленное бедро. — Штаны придется снять. Я могу привести кого-нибудь…

— Нет. Лучше ты.

Арин на мгновение посмотрел ей в глаза и тут же отвел взгляд. Кестрель вошла в палатку. Ткани на полу не было, только трава и спальный мешок. Она села на землю. Арин заметил ее пересохшие губы.

— Тебе нужно попить, — решил он и вышел.

Вернулся Арин с флягой, тазиком воды, какой-то баночкой и чистыми бинтами. Кестрель припала к воде, чувствуя, как живительная влага стекает по стенкам горла, и постаралась сосредоточиться на этом прекрасном ощущении. Только бы не думать о нем.

Арин опустился на колени. Кестрель отложила фляжку. Порез глухо ныл, но она едва замечала боль: ее отвлекала близость Арина и бешеный стук собственного сердца. Снаружи звенели цикады. Он расстегнул ее доспехи и осторожно снял.

— Других ран нет?

— Только нога. — На мгновение она испытала облегчение, избавившись от брони, но тут же почувствовала себя беззащитной.

Арин сидел, не двигаясь. Кестрель догадалась, что нужно сделать дальше, и потянулась, чтобы расстегнуть штаны.

— Постой, — сказал Арин. — Можно… — Он смолк, но потом договорил: — Не снимая.

Арин взялся за ткань в том месте, где был разрез, и потянул за края, отрывая штанину по кругу. Вскоре ему удалось отделить материю, если не считать того места, где она присохла к ране. Арин полил порез водой.

— Сейчас будет больно.

— Давай уже.

Он оторвал ткань от раны. Кестрель втянула воздух сквозь зубы. Полилась кровь. Арин стянул оторванную штанину, обнажив ногу Кестрель почти целиком, и плеснул воды на рану.

— О!

— Что?

Все это время она смотрела на его темную макушку, но наконец он поднял голову и улыбнулся:

— Все не так плохо.

Кестрель покосилась на вытекающую из пореза кровь.

— В смысле, — торопливо добавил Арин, — зашивать не придется. Это здорово. Разумеется, ничего хорошего в самой ране нет, и я понимаю, что тебе больно…

Кестрель рассмеялась:

— Арин, я тоже рада, что все не так уж плохо.

Он принялся промывать порез. Вода окрасилась в розовый цвет, а на земле образовалось влажное пятно. Арин промокал кровь бинтом, и это причиняло сильную боль. Однако его прикосновения были очень осторожными и умелыми, так что, когда он открыл баночку с непонятной белой мазью и начал смазывать порез, Кестрель спросила:

— Ты научился лечить раны на войне?

Арин склонился над ней, сосредоточившись на своем занятии.

— Отчасти да. Что-то узнал из книг. Или… — Он резко замолчал.

— Арин?

— В годы рабства нам приходилось самим заботиться о себе. И о товарищах. Когда поранимся.

— Ты имеешь в виду, когда господа вас били.

Он пожал плечами и потянулся за бинтом.

— Я должна была сама догадаться. Зря спросила.

— Ты можешь спрашивать у меня все что хочешь.

Мазь была прохладной. Кожу слегка покалывало. Все тело Кестрель мгновенно расслабилось, словно радуясь отсутствию боли. Арин наложил на рану повязку и начал обматывать бинт вокруг бедра. Кестрель следила взглядом за мотком марли. Арин задел ее бедро ладонью, шершавой и теплой. В палатке повисла тишина.

Наконец весь бинт размотался. Арин пропустил его кончик через нижние слои и закрепил. Все было готово, однако он не двигался с места. Его ладони лежали у нее над коленом, а пальцы гладили край повязки.

— Так лучше?

Напряжение исчезло, Кестрель чувствовала, как ее тело оживает. Отвечать не хотелось, ведь тогда Арин уберет руки.

— Кестрель?

— Да, — с неохотой ответила она. — Лучше.

Он по-прежнему не шевелился. За стенами палатки не умолкал треск цикад. Арин встретился взглядом с Кестрель. Его глаза тонули в тени. Пальцы выводили на коже узоры, которые уже не имели отношения к обработке раны. Казалось, следы его прикосновений остаются на коже сияющими линиями.

У Кестрель перехватило дыхание. Услышав ее прерывистый вздох, Арин тут же отпрянул, поднялся и за один шаг оказался в противоположном углу палатки. Кестрель не успела даже слова произнести, да и что она могла бы сказать? Арин сел на пол возле своего спального мешка.

— Что случилось на перевалочном пункте?

Кестрель окунула руки в таз, где еще осталось немного воды, и сосредоточенно принялась оттирать кровь. Сияющее чувство растаяло. «Все это не к месту, — упрекнула она себя, — и мешает. И почему именно сейчас? Что с тобой не так? Разве ты не можешь уважать просьбу друга, который просил его не использовать? Почему внутри вспыхивают искры, когда ты видишь, что он борется с искушением? Или ты надеешься, что ему надоест бороться? Он поддастся, и это принесет вам утешение. Но нет, это не спасет ни тебя, ни его».

Кестрель ополоснула руку и рассказала Арину все, что произошло после того, как она покинула лагерь, до момента, когда она ударила офицера камнем по лицу.

— Я убила его, — призналась Кестрель и хотела продолжить, но замолчала в нерешительности.

Арин нахмурился:

— Ты винишь себя.

— На нем даже доспеха не было.

Арин нетерпеливо отмахнулся:

— Сам виноват.

— Я была ему дорога.

— В каком смысле?

— То есть не я, а та разведчица, Алис. Он беспокоился за нее.

— Не хочешь ли ты сказать, что жалеешь о его смерти, потому что он был хорошим человеком?

— Это был человек. А теперь он мертв. Я его убила.

— Я рад, что ты это сделала.

— А я нет. — Кестрель разозлилась.

— Ты хоть понимаешь, — в голосе Арина зазвучали суровые нотки, — что он сделал бы, не убей ты его?

— Если бы офицер собирался это сделать, у него получилось бы. Но он не хотел. И только поэтому я…

— Он не думал убивать тебя, потому что планировал взять в плен!

— Я знаю. Но мне все равно жаль.

— Ладно, только не проси меня разделять это чувство.

— Я и не собираюсь.

— Если бы он взял тебя в плен… — Арин замолчал на мгновение, а потом продолжил: — Они убийцы. Рабовладельцы. Грабители. Мне их не жаль.

— То есть ты никогда не жалел о том, что убил кого-то?

Глаза Арина сверкнули, в них словно промелькнул призрак каких-то минувших событий.

— Теперь не стану.

Кестрель всмотрелась в его лицо. Гнев растаял: она вспомнила, как сильно различается их прошлое. Раны Арина были намного глубже. Кестрель невольно надавила на больную точку.

— Я тебя расстроила.

— Да. Мне неприятно слышать, как ты винишь себя, потому что защищалась от того, кто хотел причинить тебе боль.

— Дело не только в этом.

Арин уставился на свои ладони, на которых остались капли ее крови.

— Ты еще можешь передумать. В этом нет ничего плохого. Тебе не обязательно участвовать в войне.

— Обязательно. И я не передумаю.

— У тебя не было другого выхода, — мягко произнес Арин. — Или он, или ты.

Кестрель взглянула на свою забинтованную ногу, на мокрую траву под ней. Подумала о своем прошлом, обо всей жизни.

— Я хочу, чтобы всегда был третий вариант.

— Тогда мы должны построить мир, в котором так и будет.

Когда Рошар увидел ее с разорванной штаниной в сопровождении Арина у входа в свою палатку, его глаза весело засверкали. Кестрель была уверена: принц непременно пошутит о том, что Арину давно пора было сорвать с нее одежду. Потом Рошар съязвил бы о том, что Арин не сумел довести дело до конца («Всего одна штанина? Да ты лентяй, Арин!»), или упрекнул бы его в излишней скромности. А возможно, принц принес бы свои соболезнования по поводу преждевременной кончины таких хороших штанов и спросил бы, не полезла ли она под меч намеренно.

— На перевалочном пункте все пошло не по плану, — сообщила Кестрель, покраснев.

Это и так было очевидно, но она хотела сразу направить разговор в нужное русло, чтобы Рошар ни в коем случае не начал спрашивать о том, что произошло (и не произошло) в палатке.

— Она ранена, — добавил Арин, который — хотя об этом трудно было догадаться — тоже смутился.

— Не страшно, — отмахнулся Рошар. — Всего лишь царапина, иначе она бы здесь не стояла.

— Кстати, ты бы мог предложить ей присесть, — сказал Арин.

— Видишь ли, мой милый гэррани, у меня в палатке всего два стула, а нас трое. Хотя, полагаю, Кестрель может устроиться у тебя на коленях.

Арин бросил на него испепеляющий взгляд и шагнул внутрь палатки.

— Я мог бы и что похуже сказать, — возмутился Рошар.

— А мог бы и промолчать, — отрубила Кестрель.

— Ну, это совсем на меня не похоже.

Отвечать она не стала. Когда все наконец расположились в палатке (Арин остался стоять), Кестрель подробно рассказала о произошедшем.

— Я написала послание генералу, — закончила она, — и отправила ястреба.

— Сколько у валорианской разведки шифров? — спросил Рошар.

Кестрель поскребла ногтем деревянный подлокотник.

— Много. Я точно не знаю. Возможно, я забыла что-то из того, чему меня учил отец. Или он рассказывал мне не все. К тому же за прошедшее время могли придумать новые шифры.

— То есть вероятность того, что ты правильно подобрала шифр для послания, не слишком-то велика, верно?

— Да.

— А как ты решила, какой выбрать? — поинтересовался Арин.

— У офицера в палатке стояли счеты. Это странно, если только он не занимался учетом продовольствия, но это обычно делается в главном лагере, где и хранятся припасы. Я вспомнила численный шифр. Возможно, счеты нужны были для того, чтобы правильно высчитывать шифровальные символы.

— В противном случае, — вздохнул Рошар, — твой отец прочитает послание, увидит, что шифр не тот, и отправит кого-нибудь на перевалочный пункт, где обнаружится мертвый офицер.

— Если и так, — возразил Арин, — наше положение будет ничуть не хуже, чем раньше.

— А вот и нет. Генерал поймет, что письмо — уловка, и сделает все наоборот. Он пойдет не по главной дороге, а обходными путями через лес, где от наших пищалей будет мало толку. Там мы будем лишены преимущества, которое дает главенствующая позиция на местности. И ты это знаешь.

Арин смолк, смущенно поглядывая на Кестрель. Да, он прекрасно осознавал это, как и она сама. От того, что Арин попытался преуменьшить значение ее ошибки, стало только хуже. Он ведь понимал, насколько все серьезно на самом деле. Рошар откинулся на спинку скрипучего стула и перевел взгляд с Арина на Кестрель. Глаза принца, подведенные свежей зеленой краской, блестели, как черная глазурь.

— А хороших новостей у тебя нет?

— В моем послании не было ничего о том, что мы планируем использовать зараженные трупы во время обороны. Мне пришлось придумать эту ложь для офицера, чтобы удержать его на расстоянии. Но, когда я его убила, необходимость в выдумке отпала. Поместье покажется валорианской армии совсем легкой добычей.

— При условии, что твой отец проглотит наживку.

— Она сделала что могла, — встрял Арин.

Обезболивающий эффект мази, нанесенной на рану, постепенно сходил на нет. Кестрель потерла повязку, рассматривая переплетения бинта, и попыталась сглотнуть горькое чувство поражения. От того, что Арин защищал ее, становилось только хуже.

— Я знаю, — сказал Рошар, — но у нас мало солдат. Не получится ждать в двух местах одновременно. Генерал пойдет на Эррилит. В этой битве я не желаю стоять в оборонительной позиции. Мы не можем себе этого позволить. Если сражение произойдет здесь, высота холмов сыграет в нашу пользу, но численное преимущество остается на их стороне. Валорианцы могут окружить нас. Мне нравилась идея напасть на них на дороге, потому что так у нас был шанс запереть их в ловушке, зажать в тиски, чтобы они не могли сдвинуться с места.

— Тогда доверься ей.

Кестрель удивленно взглянула на Арина.

— Придумав такой план, она пошла на отчаянный риск, — покачал головой Рошар.

— Да, но решение принимала она, — возразил Арин. — Поэтому мне кажется, что нам повезет.

Войско должно было сняться с лагеря на рассвете. Арин исчез среди повозок с припасами, Кестрель же отправилась к реке, чтобы смыть кровь и пот и переодеться. Кестрель старалась ни о чем не думать. Она рассматривала листья деревьев, которые шелестели на ветру, то и дело поворачиваясь бледной внутренней стороной кверху. Журчала вода. Пели цикады. Потом Кестрель вернулась в лагерь.

Арин достал точильный станок и, похоже, теперь перебирал запасное оружие, которое хранилось в одной из повозок. Он внимательно осматривал каждый клинок, и один меч заставил его нахмуриться. Арин под углом приложил лезвие к шлифовальному камню и запустил станок. Раздался резкий звук. В какой-то момент Арин поднял взгляд и увидел Кестрель. Станок остановился. Она подошла поближе:

— У нас есть дакранские кузнецы. Мог бы доверить эту работу кому-то из них.

— Но я-то сделаю лучше. — Арин смазал клинок маслом и как следует растер. — И потом, мне нравится эта работа. — Он протянул измазанную маслом руку. — Можно?

Сначала Кестрель не поняла, чего хочет Арин, но потом сообразила, достала из ножен кинжал, который он для нее сделал, и протянула ему. Арин осмотрел клинок с удивлением и одобрением.

— Ты хорошо о нем заботишься.

Кестрель забрала оружие.

— Как же иначе? — Слова прозвучали резко, голос дрогнул.

Арин взглянул на нее и примирительно ответил:

— Ну конечно. Может, про это и поговорка есть? «Валорианка всегда заботится о клинке» или что-то в этом духе.

— Я забочусь о нем, — возразила Кестрель со смесью грусти и раздражения, — потому что ты выковал его для меня.

Ее расстроило, что Арин так удивился состоянию оружия. Она винила себя, злилась на свои смешанные эмоции. Кестрель почувствовала себя жалкой, когда Арин защищал ее перед Рошаром. Не только потому, что стыдилась своей неудачи, но и потому, что помнила, как попросила Арина довериться ей. Теперь он доверял ей безоговорочно, однако на его просьбу о взаимности Кестрель так и не ответила. Она покачивалась, точно маятник, между влечением, в котором была уверена, и страхом большего.

«Я люблю тебя», — говорила Кестрель отцу. Мольба, извинение, но в то же время и факт: восемнадцать лет любви. Неужели это ничего не значило? Ничего не стоило? Да, так и есть. Кестрель поняла это, когда отец оттолкнул ее от себя. Она нашла ответ на свой вопрос на земляном полу темницы в тундре. Услышала его в треске ткани, когда на ее спине разорвали грязное платье.

Кестрель подумала о ястребе, который, должно быть, уже добрался до генерала. Она представила, как птица огибает деревья, планируя вниз. Когти обхватывают поднятый кулак. Отец разворачивает зашифрованное послание. Перед ним раскрывается ловушка. «Давай, попадись же», — заклинала Кестрель. «У тебя талант к стратегии», — сказал ей когда-то генерал. Пришло время в этом убедиться. «Смотри, на что я способна. Вот во что ты меня превратил».

— Кестрель… — Голос Арина прозвучал неуверенно.

Она вдруг представила, как, должно быть, выглядит со стороны. Кинжал в руке, ураган эмоций в глазах… Когда Арин попытался что-то сказать, Кестрель его перебила:

— У тебя еще осталась та мазь?

— Да. — Он пошарил рукой под кожаным фартуком, который нацепил поверх одежды, и извлек из кармана уже знакомую баночку. — Надо было сразу тебе предложить. Я… отвлекся. Забыл.

Кестрель взяла мазь и ушла.

Обычно ей нравилось сидеть у себя в палатке. Там она могла скрыться от чужих глаз. Она помнила, что еще до тюрьмы постоянно находилась у всех на виду. Несомненно, именно в столице Кестрель стала средоточием взглядов, но даже в Гэрране, когда он еще был колонией, она чувствовала, что на нее смотрят. Хорошо, что хотя бы здесь она лишена внимания. Кестрель словно заворачивалась в кокон из грубой ткани, сквозь которую, сияя, пробивалось солнце. Однако теперь, прислушиваясь к шуму лагеря — разговоры на двух языках, ржание лошадей, стрекот птиц и насекомых, скрежет точильного станка, — Кестрель почувствовала то же, что в первый день, когда Арин поставил для нее палатку: одиночество.

Кестрель сняла штаны и размотала бинт. После купания в реке он был влажным и тяжелым. Порез не кровоточил и почти не болел, но она все равно нанесла новый слой мази. Когда неприятные ощущения совсем притупились, Кестрель вспомнила ночной наркотик. Сердце тоскливо сжалось. Она все еще скучала по его вкусу и усыпляющим свойствам. Кестрель размазала крем по ноге в том месте, где к ней прикасался Арин. Кожа онемела. Потом Кестрель снова забинтовала рану и представила, как наступит утро. Она соберет палатку, все свои вещи и отправится на юг сражаться с родным отцом.

27

Войско снова разделилось. Часть солдат отправили в Эррилит: они должны были подготовить его как будто к осаде. Если отец Кестрель поверил донесению, он вышлет разведчиков, чтобы собрать сведения о поместье. Рошар отправил туда большую часть обоза, а также все пушки, хоть это и было рискованно.

— Главное — быстрота и легкость!

Голос принца звучал так, будто он сделал ход в забавной игре, а не принял непростое и опасное решение отказаться от основной артиллерии. Но сейчас важно сделать их маленькое войско незаметным, насколько это вообще возможно. Скорость тоже играла большую роль, а тащить пушки по такой местности было не слишком удобно: нужно пробраться на юг через лес и подняться на холмы у главной дороги.

— Меня беспокоят деревья, — сказала Кестрель Рошару вечером того дня, когда они выдвинулись на юг.

Над головами кружили ириэли, выписывая причудливые узоры на фоне фиолетового неба в погоне за мошкарой. Кестрель бросила карту на траву. На вертеле над костром жарился кролик. Арин проткнул его ножом, проверяя готовность, но мясо еще было слишком розовым. Он подкинул в костер смолистых сирриновых веток, которые тут же вспыхнули синеватым огнем.

— В каком смысле? — Рошар посмотрел на свои карты и издал разочарованный стон.

Но Арин, который следил за их игрой, не принимая в ней участия, уже догадался, о чем думает Кестрель.

— Нам нужно встать под прикрытие деревьев, — объяснил Арин за нее, — но они будут мешать стрелкам с пищалями. Прицельной стрельбы по дороге не получится.

— Значит, нужно вырубить их. — Рошар сделал ход. — Пожалуй, подлеска нам хватит, если залечь и не высовываться.

Кестрель щелкнула зубами, выражая неодобрение по-дакрански.

— Это ты от меня нахваталась, — с довольным видом заявил принц. — А теперь признавайся, ты пометила карты?

— Я не жульничаю, — холодно ответила она.

— Деревья рубить нельзя, — отрезал Арин.

— Сосредоточься, — велела принцу Кестрель, сгребая карты, которые он бросил на траву.

— На самом деле я тебе поддаюсь. Я все время это делаю.

— Разумеется, рубить нельзя, — согласилась с Арином Кестрель. — Мой отец заметит внезапно образовавшуюся просеку. Это все равно что написать огромными буквами: «Мы здесь».

— А что, если… — задумчиво произнес Арин.

Кестрель подняла на него взгляд:

— У тебя есть идея?

— Сколько у нас веревки?

— Двести двенадцать отрезов.

— Ты что, пересчитывала запасы? — удивился Рошар.

— Да, — пожала плечами Кестрель.

— И что, наизусть все помнишь?

— Да.

— А сколько у нас зерна для лошадей?

— Шестьдесят два мешка. Ходи, чего тут думать. Все равно проиграешь.

— Отвлечь ее от игры почти невозможно, — усмехнулся Арин.

— Что ж, тогда сыграй с победительницей, — предложил Рошар, — а я у тебя поучусь.

Арин снова проверил кролика и снял вертел с костра:

— Нет.

Кестрель не ожидала такого ответа и почувствовала укол разочарования.

— Почему нет? — не сдавался Рошар.

Арин принялся срезать мясо с костей на жестяную тарелку. Кестрель, которая сомневалась, что хочет услышать ответ, поспешила задать другой вопрос:

— Так зачем тебе веревки?

— Пусть Арин удивит нас, — усмехнулся Рошар. — У нас с ним всегда так: он придумывает что-то гениальное, а лавры достаются мне.

— Ну же, скажи, — попросила Кестрель.

Арин поставил тарелку на землю.

— Я не стану с тобой играть, потому что, даже когда я выигрываю, все равно чувствую себя проигравшим. Для нас с тобой это всегда больше чем игра.

Рошар, который полулежал на боку, опершись на локоть и подперев щеку рукой, приподнял брови и посмотрел на Кестрель.

— Я спрашивала про веревки, — пробормотала она.

Принц перевел взгляд с нее на Арина.

— Да, веревки. Давайте все-таки перейдем к делу, если вы не возражаете.

Все заняли позиции. Кестрель ждала вместе со стрелками под прикрытием не слишком густого перелеска на склоне холма, откуда открывался вид на дорогу. Ветерок шелестел кронами. Деревья поскрипывали. Стрелки, в основном гэррани, с беспокойством посматривали на конструкции, которые придумал Арин. Солдаты почти весь день орудовали двуручными пилами, какие нашлись в обозе. Также в ход пустили топоры и, конечно же, веревки. Арин обвязывал стволы и крепко прибивал веревки к земле с помощью кольев. К каждому дереву нужен был особый подход: приходилось учитывать высоту, толщину и наклон, по-разному натягивая веревки. Когда деревья закрепили, солдаты подпилили их у корней, но не до конца.

— Как только валорианцы подойдут, — пояснил Арин, — мы перерубим веревки.

— Ты явно желаешь моей смерти, — вздохнул Рошар. — Какой позор. Принцу подобает погибнуть в бою, а не пасть жертвой поваленного дерева. Ты наверняка напутал что-нибудь с веревками.

Арин улыбнулся уголками губ. В воздухе висела древесная пыль.

— После всего, что мы пережили, — произнес он, обращаясь к Кестрель, — я не дам тебя в обиду какому-то дереву.

— Меня, — поправил Рошар. — Ты имел в виду меня.

Но Арин уже ушел. Принц удалился в противоположном направлении.

План заключался в том, чтобы ждать в засаде.

— Как генерал выстроит войска при движении по такой дороге? — спросил Рошар у Кестрель, когда они обсуждали детали.

Она задумалась, не отрывая пальцев от карты.

— Никогда нельзя знать наверняка, — предупредил Арин.

— Я скажу, что сделала бы на его месте, — ответила наконец Кестрель. — Сама я встала бы в первые ряды с конными офицерами. Новобранцев можно поместить за обозом, который находится в середине строя. Замыкает колонну пехота в сопровождении нескольких доверенных офицеров. Я бы выбрала тех, кто не станет возмущаться, оказавшись в задних рядах, — опытных и хороших воинов. По бокам нужны арбалетчики и лучники на случай атаки с холмов. Генерал понимает, что стоит ожидать вылазок. Это логично. Если бы мы действительно готовились к осаде в поместье, то непременно выслали бы небольшие отряды, чтобы помешать врагу в пути. Отец будет ждать нападения на обоз. Уничтожить его — значит лишить армию возможности идти дальше. Генерал это понимает, так что сам факт атаки его не удивит. Но он не знает, что солдат много и у нас есть оружие, которому нечего противопоставить. Это и есть наши козыри.

— Значит, надо дать ему то, что он ожидает, — сказал Арин. — Небольшой отряд должен напасть на первые ряды и отвлечь генерала, пока наши основные силы будут готовиться к атаке на арьергард.[5] Возможно, генерал подтянет силы вперед, и нам удастся отрезать их от центра. Офицеры обычно одеты в металлические доспехи, так что из пищалей лучше бить по центру колонны и арьергарду. Пусть стрелки постараются уложить как можно больше врагов возле обоза, где, да помогут нам боги, валорианцы держат пушки.

— Небольшой отряд для нападения на первые ряды, — задумчиво протянул Рошар. — Самоубийственное задание. Как раз для тебя, Арин.

— Но… — начала было Кестрель.

Мужчины обернулись. По тому, как упрямо Арин поджал губы, она поняла, что он сам этого хотел, принц лишь озвучил его желание. Взгляд Арина помрачнел. Его глаза странно сверкали, отчего у Кестрель по спине побежали мурашки. Она почти готова была поверить в бога смерти, о котором говорил Арин. Может, он прямо сейчас нашептывает что-то своему избраннику.

— Войском командуешь ты, — напомнила Рошару Кестрель. — Твое место впереди. Арин может повести атаку на арьергард.

Принц усмехнулся:

— Нет уж, все самое приятное я заберу себе. А ты, милый призрак, останешься со стрелками.

Руки Кестрель сжались в кулаки.

— Ты ставишь меня в самое безопасное место.

— Я ставлю тебя туда, где ты не попадешься на глаза отцу.

Кестрель представила, что будет, если отец увидит ее. А если не увидит? Оба варианта поразили ее.

— Ты для нас не хуже пищалей, — объяснил Рошар. — Секретное оружие. Должно быть, генерал уже знает, что ты сбежала, и понимает, куда отправилась, если только выжила в тундре. Но догадается ли он, что ты здесь, с армией? Возможно. Он может узнать твой почерк в том, как мы ведем войну, даже не видя тебя. Но я бы предпочел думать и уверен, Арин со мной согласится, что генерал ничего не знает наверняка.

Кестрель открыла рот, чтобы возразить.

— Ты дала мне клятву, — с довольным видом добавил Рошар. — Валорианка всегда держит слово.

Видя, что Кестрель побледнела от гнева, принц широко улыбнулся и ушел.

— Ты тоже за то, чтобы я осталась со стрелками? — спросила она Арина.

— Рошар прав.

— Он принимает решения, исходя из собственной выгоды.

Арин нахмурился.

— То, что Рошар оставил тебя со стрелками, ничего ему не дает.

— А то, что он отправил тебя атаковать первые ряды?

— Иногда Рошар любит прикинуться эгоистичным принцем, и никто уже не ждет от него ничего иного. Но он принимает верные решения. Для меня Рошар выбрал то, что я предпочел бы сам. Я хочу вести атаку на первые ряды.

Кестрель вспоминала эти слова теперь, стоя в перелеске со стрелками, которыми должна была командовать. Тогда ей страстно хотелось объяснить, как потрясла ее попытка влезть в голову к генералу. Страшно осознавать, насколько они с отцом похожи. Кестрель хотела спрятать свой страх в фарфоровую шкатулку и отдать ее Арину. «За тебя я тоже боюсь, — сказала бы она. — Что станет со мной, если я тебя потеряю?» «На войне не место страху», — прозвучал в памяти голос отца.

— Будь осторожен, — попросила Арина Кестрель.

Он улыбнулся. Сейчас он скрывался где-то там, за поворотом пустой дороги. Светило солнце. Стрелки зарядили пищали. Кестрель сжимала в руке кинжал. Звон цикад. Шелест птичьих крыльев. Может, отец догадался, что послание подделали, и не попался на крючок? Дуновение ветра. Время ползет медленно, как капелька пота по спине.

Все тело ныло от вынужденной неподвижности. Кестрель казалось, будто ее и всех стрелков объединило странное чувство — паутина из невидимых нитей, которые натягивались от малейшего шороха, но потом снова расслаблялись от жары и ожидания. Сон, ожидание, мгновенный испуг, ожидание, сон.

Кестрель с солдатами пряталась среди папоротников и мелкой поросли. Дула пищалей были опущены. Небольшие восточные арбалеты держали наготове. По стволу дерева сиррин стекал оранжевый сок. Его тонкие, липкие веточки свисали вниз. Кестрель смотрела на дорогу. «Тук-тук-тук», — застучала птичка по коре дерева. В листве зашелестел ветер. А потом донесся сначала далекий, потом приближающийся… грохот тысяч сапог по мощеной дороге.

28

Арин услышал приближение валорианцев. Внутри все напряглось в предвкушении. Все ближе и ближе. По-прежнему скрываясь за поворотом дороги, Арин обернулся и посмотрел в глаза своим солдатам. В его отряде было не больше пятидесяти мужчин и женщин, как гэррани, так и дакранов. Все без лошадей: так легче спрятаться, и потом, валорианцам они должны казаться уязвимыми. Некоторые из гэрранских солдат подвели глаза оранжевой и красной краской, подражая восточным воинам.

Оглушающий грохот валорианской армии все приближался. Сапоги, копыта, колеса повозок, тяжелое оружие, лязг металла. Арин переглянулся с солдатами и поднял руку, приказывая ждать. Затем он подкрался к дереву на повороте и выглянул. Валорианская конница совсем рядом. Огромные боевые кони. Офицеры в черном и золотом. Среди валорианцев выделялся один человек. Их предводитель, который как будто совсем не изменился за одиннадцать лет. Внушительный силуэт в доспехах, на груди — знак отличия и перевязь, закрепленная на плече. Простой шлем, не закрывающий лицо.

Хорошо, что между ними было приличное расстояние и Арин не видел светло-карих глаз генерала, так похожих на глаза его дочери. Но еще лучше то, что с каждой секундой он приближался. Еще немного, и можно дотянуться. «Хочешь, чтобы он достался тебе? — прошептал бог смерти. — Хочешь раздавить его своими руками?»

Арин повернулся к своим людям.

— Приготовиться, — прошептал он, потом повторил приказ по-дакрански и достал меч из ножен. В крови кипел гнев.

«Милый мальчик. Родной мой. Вперед».

С высоты холма Кестрель наблюдала за тем, как началась битва. В подзорную трубу было видно, как взбрыкнули лошади валорианцев. Но не конь генерала. Ее отец не двигался с места, точно превратился в бронзовое изваяние. На таком расстоянии лицо генерала невозможно было разглядеть. У Кестрель внутри все сжалось. А что же Арин? Она не могла найти его. Деревья мешали обзору, и за лошадьми невозможно было ничего увидеть. Пехота против конницы.

Кестрель, несчастная ты дурочка. Она вдруг поняла, что, должно быть, поверила в божественного покровителя Арина. Где-то в глубине души Кестрель, сама того не осознавая, не сомневалась в том, что бог смерти его защитит. Только так можно было объяснить, почему она отпустила Арина сражаться с валорианским авангардом — и ее отцом — и надеялась, что он выживет. Страх комком подступил к горлу.

В самом начале столкновения Арин потерял генерала из виду. Конь вражеского офицера едва не затоптал Арина, чудом увернувшегося от копыт. Валорианец ударил его мечом, но лезвие лишь застряло в наплечнике из дубленой кожи. Офицер с силой выдернул клинок, но Арин уже выхватил поводья из рук врага и потянул голову коня к земле. Животное испуганно заржало. Валорианец попытался удержаться в седле. Арин воспользовался этим, чтобы воткнуть меч в бок противника повыше бедра, прямо под край металлической кирасы.[6] Потом надавил сильнее.

Раздался нечеловеческий крик. Теплая кровь потекла вдоль лезвия, залила руку Арина. Валорианец начал заваливаться вниз, одной нога зацепившись за стремя. Наголенник оцарапал живот коня, и тот взбрыкнул, едва не выбив Арину плечо. Пришлось выпустить поводья. Валорианец рухнул на землю, и лошадь сорвалась с места, волоча за собой упавшего всадника.

Связных мыслей не осталось. Арин лишь смутно осознал, что вражеские лучники не стреляют по его отряду — должно быть, боятся попасть по своим. Вокруг падали его солдаты. Валорианцы, вместо того чтобы двигаться вперед, оборонялись, стоя на месте и сомкнув ряды. Они превратились в стену из металла и высоких, мощных боевых коней. Арин закричал сначала на дакранской, потом на родном языке:

— За мной! — И выхватил кинжал.

Держа по клинку в каждой руке, Арин нырнул между двумя лошадьми и полоснул лезвиями по их шеям.

Кестрель сжала в руках подзорную трубу. Валорианские офицеры не спешили наступать, они не стали отделяться от середины колонны и подставлять под удар обоз. Потом одна лошадь повалилась на землю. Вторая. Отец Кестрель рубанул мечом куда-то вниз, и лезвие покрылось кровью. Генерал что-то прокричал.

— Рубите веревки, — велела Кестрель стрелкам. — Живо!

Арин едва не вскрикнул. Он увидел, как одна дакранка проскочила между валорианцами, перерезала подколенное сухожилие попавшемуся на пути коню и добралась до генерала. «Нет! — чуть не вскрикнул Арин. — Он мой!» Отец Кестрель, крепко державшийся в седле, отрубил дакранке голову мечом. Кровь брызнула фонтаном.

— Держать строй! — закричал генерал.

Остальные его команды доносились до Арина как будто издалека — он был занят тем, что парировал удар еще одного всадника.

— Арьергард, сомкнуть ряды!

Рука, сжимавшая меч, заныла от напряжения.

— Лучники, следить за холмами! Приготовить пушки!

Арин бросил кинжал на землю, вцепился пальцами в броню на бедре валорианца и дернул ее на себя.

— Фланги, держать оборону!

Валорианец свалился с коня. Арин вонзил меч солдату в горло, и его крик сменился клокочущим звуком.

Обмануть генерала не удалось. Он догадался, что это не мелкая вылазка. Первые ряды не оторвались от колонны и позволили отряду гэррани и дакранов подойти ближе, готовясь отразить более крупную атаку. Чья-то лошадь шагнула в сторону, открывая Арину путь к генералу. «О да», — прошептал бог смерти.

Вдруг раздался грохот, перекрывший звуки боя. В первую секунду Арин сам не понял, что произошло, но потом в воздухе затрещали выстрелы. Деревья заскрипели и с глухим стуком стали падать на землю. Почти все стволы остались там, куда упали, но некоторые покатились к дороге. Они набирали скорость, с треском врезались в валуны или другие деревья. Некоторые падали вертикально, кронами вниз, и пролетали по склону без помех. Стволы, которые сталкивались с препятствиями, разворачивались по диагонали и катились вниз на левый фланг валорианской армии, давя людей и образуя брешь в центре колонны.

Каждый удар, каждый крик эхом разносились между холмов. Когда шум стих, Кестрель показалось, что стало еще страшнее. Она не желала слушать тишину.

— Приготовиться! — крикнула она стрелкам. — Бейте по центральным рядам! Цельтесь в лучников! Уложите фланги и всех, кто стоит рядом с пушками! Нужно расчистить подход к обозу.

В глазах стрелков не было страха. Они находились вдали от боя, там, куда не долетят валорианские стрелы. Пушки еще могут их достать, но валорианцы только начали распрягать тяжеловозов, которые тащили орудия, и выгружать снаряды из повозок. Самое время помешать им.

— Зажигай! — скомандовала Кестрель.

Каждый стрелок чиркнул спичкой по коробку.

— Подноси!

Загорелись фитильки.

— Целься!

Выстрелы пронзили воздух. Арин слышал то, чего не мог разглядеть: песнь металла в полете. Железные снаряды размером не больше камешка градом посыпались на врага. Они оставляли вмятины в доспехах, со звоном отлетали от камней, вгрызались в плоть. Послышались крики. Лицо генерала посерело. Трупы лошадей преграждали путь к нему. Один конь безуспешно пытался подняться и выгибал шею. Два ряда конных валорианцев еще пытались держать строй. Сбитые с толку, напуганные, они озирались, не зная, куда смотреть.

Арин рванулся вперед. Раздался еще один залп. Издалека, с другого конца колонны, до него донесся шум: стук копыт по дороге, вопли и грохот столкновения. Это Рошар пошел в атаку на арьергард. Генерал прокричал что-то, но Арин не разобрал. Конный строй колыхнулся, будто вот-вот рассыплется. И вдруг в середине колонны прогремела пушка. Потом вторая. Их гром оглушил Арина, который уже ничего не понимал. Все происходило слишком быстро. Он не осознавал происходящего, просто продолжал двигаться. Во рту ощущался привкус крови. Ладони стали скользкими от пота. Но мышцы разогрелись и по-прежнему были полны сил.

Пушечное ядро врезалось в склон холма чуть ниже того места, где прятались стрелки. Кестрель сквозь подошвы сапог почувствовала, как дрогнула земля. Тонкие веточки дерева сиррин закачались.

— Еще залп! — велела она стрелкам.

Но, несмотря на обстрел и атаку с трех сторон, валорианская армия не поддалась панике и не побежала. Арьергард успешно оборонялся против Рошара. Войско разделилось на три части: голову, середину и хвост. Но отряд Арина, насколько могла видеть Кестрель, до сих пор не прорвался сквозь передние ряды. Арьергард тоже оказался защищен лучше, чем она надеялась. Рошар пока никуда не продвинулся. Даже по частям валорианская армия могла отбить их атаки. Единственный способ нанести им существенный урон — уничтожить обоз. Но пищалям, несмотря на их смертоносность, не хватало точности. Стрелки не могли помочь отрядам Рошара и Арина пробиться к повозкам.

Когти страха царапнули Кестрель изнутри. Она знала, что Рошару хотя бы хватит ума отступить в случае поражения. А вот Арин… На его счет Кестрель сомневалась. Если ей не удастся переломить ход сражения, Арин, возможно, продолжит биться с авангардом, пока валорианцы не расправятся с ним.

«Решение есть, — раздался у нее в голове голос отца. Кестрель не знала, было ли это воспоминанием или игрой воображения. — Но вот справишься ли ты?» Кестрель окинула взглядом деревья сиррин, истекающие смолой. Стук снаряда, загоняемого в дуло. Сухое шуршание пороха. Пока стрелки перезаряжали пищали, Кестрель торопливо затолкала косу под шлем. С валорианскими доспехами ничего не поделаешь. Она вспомнила, как сомневалась, хочет ли, чтобы отец увидел ее. По телу пробежала дрожь. Нет. Ни за что. Никогда. Что бы ни случилось, Кестрель не хотела, чтобы ее узнали. Она схватила горсть земли и измазала лицо.

Пищали перезарядили, и теперь Кестрель слышала только шум битвы внизу. Стрелки, которые, как и она, прятались, присев на корточки, уставились на нее. Кестрель поднялась.

— Есть среди вас настоящие смельчаки?

Первые ряды сменили тактику. Теперь они двинулись вперед, отгоняя дакранов и гэррани. Кто-то схватил Арина за руку и дернул, не давая попасть под копыта лошади. Тот обернулся. Никого. Только трупы и кровь… И странная сила, бегущая по венам. Резкий свист заставил Арина напрячься, и он успел заметить, как маленький валорианский кинжал, сверкая, летит прямо к его горлу.

Пока стрелки продолжали огонь, Кестрель срезала куски веревки, привязанные к колышкам, и собрала с земли немного сухих гладких палок. Обернув руки широкими лопухами, она наломала смолистых веток сиррина. Осторожно, стараясь не попасть горючим соком на кожу, Кестрель сложила вместе сирриновые веточки и примотала их веревкой к концам сухой палки. Затем она подставила этот самодельный факел под ветви сиррина, пропитывая веревку древесным соком.

— Делайте как я, — велела она четверым солдатам, которые вызвались идти с ней.

Когда каждый изготовил себе по факелу и взял у стрелков по коробку спичек, Кестрель предупредила:

— Не поднимайте палку вертикально до самого последнего момента, иначе сок потечет вниз. Если он попадет вам на кожу, вы тоже можете загореться.

Затем она приказала остальным солдатам дать еще два залпа и прекратить обстрел. Кестрель и четверо добровольцев побежали вниз по склону.

Арин уклонился от кинжала. Он знал это оружие. Набор из шести маленьких ножей называли иглами. Следующий клинок воткнулся ему в руку, которую он вскинул, чтобы защитить лицо. Острие попало в незащищенное место, где застегивался наруч. Потом противнику надоело метать иглы издалека, а может, в игру вступил новый враг. В ту секунду, когда боль обожгла предплечье, чей-то меч выбил клинок из рук Арина.

Кестрель бежала по бороздам, которые оставили в земле упавшие деревья. Она скользила по крутому склону, четверо солдат следовали за ней. Раздался еще один залп пищалей. В ответ прогремела валорианская пушка. Ядро с треском врезалось в деревья. В воздух взлетели ветки и щепки. Один обломок едва не задел Кестрель. Испугавшись, она потеряла равновесие и споткнулась. Сок с факела капнул на доспех у нее на груди. Кестрель крикнула другим: «Бегите!» До дороги оставалось совсем немного.

Прозвучал второй залп. Кестрель с солдатами остановилась за деревьями. Она выглянула и заметила, что огонь стрелков попал по многим солдатам на этом фланге. В строю образовались большие прорехи. Кестрель увидела повозку, в которой, судя по всему, был порох. Из-за нее вышел валорианец с ядром в руках.

— Эта повозка нам не нужна, — объяснила она своим солдатам. — Я побегу к следующей. Вы тоже выберите себе по одной. Готовы?

Пальцы Кестрель затряслись, когда она открыла коробок со спичками. «Командир не показывает страха», — раздался в голове голос отца. Рука перестала дрожать. Кестрель чиркнула спичкой и подожгла факелы.

Арин уклонился от вражеского меча. Вытащил из руки иглу, чувствуя, что боль усилилась, и бросил взгляд на противника. Стройный, ловкий валорианец снова занес меч.

«Просто брось и беги, — повторяла про себя Кестрель. — Брось и беги». Она выскочила из-за деревьев. Сапоги застучали по плитам дороги. Над головой просвистел арбалетный болт. Еще один попал в бежавшего рядом гэррани, который повалился на дорогу. Одна из четверых, дакранка, подхватила его факел и швырнула в ближайшую повозку. Тряпка, укрывавшая телегу, вспыхнула.

Кестрель побежала дальше. Она не видела, что дакранка сделала со вторым факелом, но услышала крик боли и узнала в нем восточное ругательство. Кестрель поняла только одно слово: «огонь». Сок сиррина. Наверное, попал на ее руку. Возможно, дакранка уже горит заживо. Кестрель побежала быстрее. Валорианские солдаты, отрезанные от своего генерала, метались в беспорядке. Она услышала, как вспыхнула еще одна повозка, и продолжила зигзагами пробираться к своей цели. «Никогда не беги по прямой, — советовал ей голос отца. — Иначе противнику будет легче прицелиться и подстрелить тебя». Но ее все равно подстрелили. Стрела попала ей прямо в грудь.

Когда обрушился следующий удар, Арин увернулся, вцепился в руку противника, державшую меч, и сдавил посильнее. Костяшки пальцев затрещали, но их хруст и вскрик валорианца потерялись в шуме битвы. «Иглой», которую Арин держал в левой руке, он пронзил запястье противника. Окровавленное острие вышло с другой стороны. Арин вырвал рукоять из ослабевших пальцев и проткнул врага его же мечом.

Кестрель споткнулась, но не упала. Наконечник не смог пробить доспех. Она почти добралась до повозки. Сердце стучало о грудную клетку, точно молот. Кестрель взглянула на факел. Сок прочертил тонкую линию синего пламени вдоль рукояти. Пальцам было горячо. Кестрель бросила факел в повозку. Потом развернулась и побежала к деревьям. Ноги работали изо всех сил. Рана на бедре снова открылась и начала кровоточить. Кестрель прокричала имена своих солдат, приказывая им бежать. «Бегите!» — повторяла она на трех языках. Она призывала спасаться всех, даже валорианцев, потому что та повозка уже полыхала, а рядом с ней стояла другая, с порохом.

Ветерок коснулся покрытой потом кожи Кестрель. Легкий бриз. От взрыва затряслась земля. Под ногами у Арина дрогнули камни. За авангардом, над серединой валорианской колонны, в небо взметнулось пламя. Мелодично заиграл валорианский рог. «Слишком красиво для войны», — подумал Арин. «Хватит думать, — сказал ему бог. — Отступайте. Расходитесь в стороны, под прикрытие деревьев». Внезапно вокруг Арина образовалось свободное пространство.

— Нет, рано, — пробормотал он.

«Они поскачут напролом, затопчут тебя и всех остальных, и виноват будешь ты. Отступай. Живо». — «Но генерал…» — возразил Арин. Бог лишь заметил равнодушно: «Речь идет о твоей жизни». — «Тебя она правда так заботит?» В ответ смех.

Арин дал приказ отступать.

С холма Арин и остатки его отряда видели, как валорианцы обратились в бегство. Грохоча, они неслись по дороге — по крайней мере, те, кто мог спастись. Арьергарду, зажатому между войском Рошара и пожаром, бежать было некуда.

29

Уже потом Арин узнал, что Рошару в итоге тоже пришлось отступить. Валорианский арьергард был заперт в ловушке пожаром, но он по-прежнему превосходил войско Рошара числом. Отчаяние и прекрасная выучка сделали из валорианских солдат серьезных противников, и раздавить их не получилось.

— Смерть пока не входит в мои планы, — сказал принц, когда они с Арином снова встретились на холме, где стояли стрелки. — Мир не переживет потери такого красавца.

Арьергард обратился в бегство. Пожар на дороге продолжался.

Когда Кестрель, спотыкаясь, взобралась на холм с обломком стрелы, торчащим из нагрудного доспеха, бледная, измазанная в грязи, Арин обнял ее и прижал к себе, вздохнув с облегчением. От нее пахло дымом. Броня была покрыта липким соком сиррина. Арин догадывался о том, что сделала Кестрель. Даже теперь, видя, что она уже в безопасности, он почувствовал дрожь страха, пробежавшую по телу. Арин отстранился, заметив, что испачкал ее кровью и оставил следы на одежде и небольшое пятнышко на щеке. Кестрель окинула Арина взглядом. Он боялся думать о том, как выглядит сейчас.

— Твой отец жив, — сообщил ей Арин, понимая, что сказать об этом надо, и в то же время боясь говорить.

Глаза Кестрель потемнели.

Уже потом, когда огонь догорел и на дороге остались лишь пепел и тела погибших воинов, когда солдаты Рошара собрали на пепелище все, что смогли, когда Арин помог поймать лошадей, оставшихся без всадников, — только тогда Кестрель наконец заговорила.

— Он пополнит запасы. — Ее голос ничего не выражал. — У империи полно пороха. Возможно, сейчас ему придется отправиться на Итрию, но, когда он вернется, устоять будет непросто.

Все, что осталось от валорианского обоза, погрузили в повозки, туда же положили своих раненых. Пора было возвращаться к поместью, где ждала остальная часть войска. Когда они остановились у стен Эррилита, в том же месте, где стояли лагерем в прошлый раз, Арин подошел к костру Рошара. Солнце только что село. Воздух, по-прежнему тяжелый и теплый, был пронизан медовым сиянием.

Рошар курил. Он пребывал в скверном настроении с тех пор, как они покинули сожженную дорогу, хотя Арин уже напоминал ему о том, что сражение закончилось их победой.

— Я знаю, — ответил Рошар, но по-прежнему сердился.

Арин взял себе несколько горячих лепешек, подрумяненных на костре. Мягкий хлеб в походе казался почти волшебством. Арин оторвал небольшой кусочек лепешки и медленно прожевал. Рошар покосился на него, фыркнул, но промолчал — какое разочарование! Арин надеялся спровоцировать принца тем, что стащил у него еду.

Мимо костра прошел какой-то гэррани. Он не остановился, но Арин успел заметить, что глаза у солдата подведены оранжевой краской на дакранский манер.

— Как мило, — обратился Арин к Рошару.

Принц подавился дымом. Когда он перестал кашлять, Арин спросил:

— Или это выглядит неуважительно? То, что мои люди стали так краситься?

— Вовсе нет, — отозвался Рошар. В его голосе не было сарказма, и все же слова прозвучали несколько язвительно, словно принц намекал, что Арин ничего не понял. — Действительно, мило.

— Объясни.

— Я не считаю себя таким уж приятным.

Арин нахмурился в недоумении:

— Да, но мы же не о тебе говорим.

— Вот именно! А должны бы говорить обо мне.

Арина расстраивало, что Рошар постоянно прячется за фальшивым высокомерием. Оно напоминало траурные одежды, облаченные в шутливую обертку. Арин уже собирался сказать об этом, но потом увидел, что принц выглядит крайне встревоженным.

— В чем дело?

— Помнишь, как ты напал на меня у нас в столице, прямо на глазах у королевской стражи?

— Позволю себе заметить, что перед этим ты меня обездвижил и связал.

— Помнишь, какое тебе назначили наказание?

— Не понимаю, какое отношение это имеет к краске.

— Ты просто не понял, в чем оно заключалось.

Арин встревожился:

— Королева велела тебе самому выбрать наказание. Но ты так ничего и не придумал.

— Аудиенция с моей сестрой проходила на дакранской, которого ты тогда не понимал, верно?

— Верно.

— А переводил я. И даже предупреждал: ты можешь лишь надеяться, что я не обману тебя.

— Так ты соврал?

— Скажем так, позволил себе несколько вольный перевод.

— Рошар.

— Тогда я думал, что это не важно. Какое тебе дело до тонкостей дакранских законов? С тебя и взять-то было нечего.

— Что именно сказала королева?

— Что твоя жизнь принадлежит мне.

Арину, чья жизнь и так уже принадлежала слишком многим, резко стало нечем дышать.

— Поэтому да, — продолжил Рошар, — я действительно имел… имею право выбрать тебе наказание, даже убить тебя, если захочу. По нашим законам я также могу забрать у тебя все что угодно.

— Мы не в Дакре. Здесь ваши законы не имеют силы.

— Мои солдаты с тобой не согласятся.

— И что тебе нужно? — Арин повысил голос. — Мой дом?

— Речь не о том, чего я хочу или не хочу. Но если мы победим в этой войне, у тебя будет кое-что посерьезнее. Достойный трофей в глазах общества.

Арин понял, о чем он, и добавил:

— Гэрран — не моя собственность.

— Арин, я тебя умоляю.

Арин смолк. Костер постепенно догорал. Тени вокруг сгущались.

— Это ставит мою сестру в любопытное положение, — продолжил Рошар. — Ведь о наказании было объявлено во всеуслышание. Она приняла такое решение не подумав, хотя, честно говоря, когда ты только заявился к нам, никто и вообразить не мог, что ты чего-то да стоишь. Королева не видела в тебе ценности, а зрелище для двора получилось отличное. Но теперь все, что твое, — мое. Гэрран — неплохое приобретение, несмотря на отвратительную здешнюю погоду. Плодородные земли, отличный щит от набегов империи. Сейчас у моей сестры есть несколько вариантов. Все зависит от того, как закончится война. Если мы победим империю, Гэрран можно захватить силой. В обычной ситуации никто и слова бы не сказал, но есть одна проблема: получится, что королева отнимает у меня то, что принадлежит мне по закону нашей страны. Есть и другой выход: Илиша может попросить меня подарить ей Гэрран.

— Ты этого не сделаешь.

— Потому что мы друзья? Как трогательно. И наивно. Именно это мне в тебе и нравится. Ты такой очаровательный временами.

— Я тебе не позволю. Тебе придется убить меня.

— Знаю, мой милый гэррани. — Рошар отложил трубку, потер руки, будто стряхивая с них грязь, а потом уставился на свои пустые ладони.

Арин уже не злился.

— Ты этого не сделаешь, — повторил он. — Иначе ты не стал бы мне этого говорить.

— Я бы и рад так думать, но речь идет о человеке, который отдал собственную сестру в заложники врагу. Что ты на это ответишь? Что всем нам подчас приходится принимать непростые решения? Ошибаться? Предавать все лучшее в себе? Да, так и есть. Я ведь давно хотел тебе сказать, но молчал несколько месяцев.

— А как ты думаешь, что будет, если мы проиграем войну?

— Обычно я вообще ни о чем не думаю. Этим занимается моя сестра, после чего дает мне указания. Мне проще, когда моей жизнью управляет кто-то другой.

— Вечно ты уклоняешься от ответа.

Рошар посмотрел Арину в глаза:

— Если мы проиграем, я заберу тебя домой.

— Это твой дом, не мой.

— Мой — значит, и твой.

— Это невозможно.

Рошар вздохнул:

— На свете много всего невозможного.

— Твоя сестра…

— Ах, да.

— Как это влияет на все остальное?

— Ну, «это», как я понимаю, случилось у нас в городе, когда ты еще был бесполезным оборванцем и преступником. Нет, разумеется, — Рошар взглянул на него искоса, — в тебе есть некое очарование. Но теперь ты положил «этому» конец. Не знаю, но думается мне, что на твоем месте я бы так не поступил. Мог бы получить свою страну обратно в качестве свадебного подарка.

Арин раздраженно отмахнулся.

— Мне кажется, хватит тебе так упрямо придерживаться своих принципов. — Принц снова набил табаком трубку. — А мне, наоборот, неплохо бы стать принципиальнее.

— Тебе известны мои чувства. И убеждения.

Рошар приподнял бровь:

— О да.

30

Кестрель остановилась в нескольких шагах от принца, который лежал на травке посреди лагеря, прикрыв глаза от палящего солнца. Редко можно было увидеть его лицо таким расслабленным. При ярком свете рубцы было особенно заметны. Кестрель знала, что Рошар не спит.

— Бездельничаешь, — сказала она с укором.

— Ошибаешься, я строю планы.

— Валорианский командир не позволил бы подчиненным застать его в таком виде.

— У меня особая стратегия.

Кестрель фыркнула.

— Нет, правда. — Он по-прежнему не открывал глаза. — Разве ты не спросишь, в чем она заключается?

Кестрель ткнула его мыском сапога. Рошар потянулся, точно кот, и как будто вернулся в прежнее положение. Но потом резко вскинул руку, схватил ее за лодыжку и дернул. Кестрель потеряла равновесие и плюхнулась на землю.

— Так вот. — Рошар сверкнул черными глазами, видя ее возмущение. — Это очень хитрый план. Просто божественный.

Кестрель отвесила ему пинок. Принц цокнул языком.

— Милая госпожа, не желаете ли выслушать мой план? Он просто отменный. Вам точно понравится. Он заключается в том, что я выжидаю.

— Ты загораешь.

— Нет, говорю тебе. Я жду, пока ты придешь и скажешь мне, что делать.

Кестрель в недвусмысленных выражениях объяснила.

— Какой кошмар. Это ты у Арина набралась? Хватит пинаться, привидение. На нас весь лагерь смотрит. Разве не ты только что разглагольствовала про облик командира? Кто будет меня уважать, когда увидит, что я позволяю тебе пинать меня? Так, ладно. Просто посмотри в мои честные глаза. Я спрашиваю серьезно: что мне делать? И самое главное: что сделает твой отец?

Кестрель застыла.

— Нам пора что-то предпринять, — сказал принц.

Леррален. Кестрель уже знала о неудачной попытке валорианцев высадиться на этом пляже. Она понимала, как легко будет добраться оттуда до города. «Если путь к победе слишком затягивается, — любил повторять ее отец, — она начинает ускользать из рук». Должно быть, он чувствует себя уязвленным после поражения на южной дороге. Какую месть придумает генерал? Можно вырвать победу, обрушив все войско на Леррален, не жалея пушек и солдат. Такая победа дорого обойдется, но потом останется лишь дойти до города.

Кестрель посоветовала Рошару оставить гарнизон в Эррилите, чтобы победа, одержанная здесь, не пропала даром. Все остальное войско оправлялось на запад, к дакранской армии, что стояла у Лерралена. Кестрель оседлала Ланса, закрепив подпругу. Тревога не оставляла. Отчего же так неспокойно? В конце концов, что такого может сделать генерал, чего не может она? Разве не он учил ее стратегии? Разве не его голос преследовал ее? Память Кестрель давала советы — или это было воображение? Ей не нравилось, что отец все время оказывался прав. Не нравилось, что она к нему прислушивается. Может, точно так же Арин внимает советам своего бога.

По мере продвижения на запад холмы постепенно сменялись равниной, плодородные земли — более бедными, а грязь — пыльным крошевом. Кестрель заметила, что гэррани заманили Арина к себе, в середину колонны. Иногда его просили помочь приструнить строптивую лошадь или оставляли какую-нибудь историю недосказанной, словно бросая вызов: давай, Арин, закончи сам… если сможешь. Порой раздавались вопросы: Арин точно уверен, что среди его предков не затесались монаршие особы? Тот всегда смущался и влезал в длинные споры, отрицая свою принадлежность к королевской династии. Так что это был верный способ надолго удержать его в своих рядах.

Однажды, когда Арин в очередной раз отстал, чтобы поговорить с гэррани, Кестрель поймала брошенный вскользь взгляд Рошара: задумчивый, мрачный. Он выражал странную смесь удовлетворения и недовольства.

— Разве ты сам не хотел, чтобы народ его любил? — удивилась Кестрель.

Рошар оглянулся на Арина, который был в середине строя. Они продолжили ехать молча. Над головой синело небо. Потом Кестрель сказала:

— В тундре у Арина было кольцо с большим камнем. Оно твое?

— Этому мальчишке ничего нельзя одолжить. Он его потерял!

— Оно усыпляло с одного укола.

— Да.

— А та белая обезболивающая мазь… Она тоже восточная? Это не то же самое вещество?

— Какое наблюдательное привидение у нас завелось! Да, Кестрель. В кольце и в мази в разных количествах содержится яд червя, который водится у нас на востоке. Если смешать немного этого яда с маслом, получится мазь, от которой немеет кожа. Если взять чуть больше, им можно усыпить. А если переборщить с дозой — все, богиня возьмет тебя за руку и уведет в свои чертоги.

— Почему бы не смазывать этим ядом арбалетные болты? Я помню, как отец жаловался на отравленные стрелы жителей восточной равнины.

— Увы, сейчас равнина далеко, а у меня не так-то много запасов. — Рошар прищурился, глядя на Кестрель с подозрением. — А к чему ты спрашиваешь?

Кестрель замолчала.

— Ты не о стрелах хотела поговорить.

— Иногда мне трудно заснуть.

— Если ты вдруг не поняла: когда я сказал про то, что богиня возьмет тебя за руку, я имел в виду смерть. Ты умрешь, ясно? Если взять яд в самой высокой концентрации, то достаточно прикоснуться к нему, чтобы он убил. Даже когда жидкость высыхает.

— Я осторожно.

Рошар резко повернул коня, преграждая ей дорогу. Ланс фыркнул и остановился.

— Мой ответ «нет», — отрезал принц. — Не думай, что ты одна страдаешь. Попробуй справляться так же, как все остальные.

Рошар пришпорил коня и поскакал вперед.

Кестрель посмотрела на дорогу, уходящую к горизонту. Одинокая птица на фоне неба казалась черной трещинкой в слое голубой краски. Кестрель подумала о белой мази, что лежит у нее в сумке, о потерянном кольце и о том, как хочется уснуть спокойно, без снов. «Во сне бояться нечего», — сказал ей давным-давно отец, имея в виду, что жизнь намного страшнее снов. Но в детстве Кестрель этого не понимала. Маленькую ее успокаивали эти слова.

Ночью, лежа в своей палатке, Кестрель вспоминала мучительный холод тундры. Серное крошево. Ужас, охвативший ее, когда память начала подводить. Ночной наркотик — мягкий, густой туман. Страх умереть вдали от дома. Печаль, казалось, пропитавшая даже кости. Все это до сих пор оставалось с ней. Но теперь у Кестрель было кое-что еще. Она задула фонарь. В темноте она вспомнила пыльную дорогу, проделанный сегодня путь. «Попробуй справляться так же, как все остальные». Сегодня Кестрель спала крепко. После этой ночи она почувствовала, что, хотя порой ей по-прежнему хотелось ночного наркотика, он потерял свою власть.

В этой области полуострова выращивали пшеницу. В бледно-золотых полях шуршали колосья. Стебли гнулись под тяжестью зрелых зерен. Вдали можно было разглядеть крестьян, которые собирали урожай, — слишком старых или слишком молодых, чтобы идти воевать. Некоторые поля были брошены. Кестрель видела фермы с пустыми курятниками, пропахшими прелой соломой. Скот увезли или перебили. Плетеная корзина, валявшаяся на земле много месяцев назад, напоминала гнездо. Когда кто-то попытался поднять ее, ручка тут же отвалилась.

Вид опустелых ферм тревожил Кестрель. Тяжело видеть, как урожай пропадает зря, ведь большая часть пшеницы сгниет на корню. Но главная причина была в другом. Кестрель пугали пустые дома. Изредка встречались заброшенные гэрранские виллы: портики с колоннадой, своды с лепниной, блестящие стеклянные крыши атриумов. Но чаще попадались валорианские особняки: новые роскошные постройки, просторные, с гладкими фасадами.

Бараки, где жили рабы, были словно покрыты ожогами — краска отваливалась большими кусками, будто лохмотья кожи. Возле такого барака на каждой ферме притулился маленький домик. Кестрель охватило смутное чувство, когда она отметила эту особенность. До сих пор, даже отправляясь с солдатами на заброшенный участок в поисках провизии, Кестрель не задумывалась о предназначении этих построек. В гэрранском поместье ее отца такого домика не было.

Однажды она заметила, как Арин посмотрел на это крошечное здание: лицо посуровело, в глазах вспыхнул недобрый огонек. И Кестрель внезапно поняла: здесь держали гэрранских детей. Воспоминание ожило неохотно, словно с трудом выбираясь из недр сознания. Кестрель пришлось вытащить его силой. Очевидно, она очень хотела забыть.

Обычно у рабынь отнимали детей, едва отлучив их от груди, и продавали на соседнюю ферму. Валорианцы не желали, чтобы мать отвлекалась от работы. В то же время на фермы привозили младенцев из других поместий. Дети привыкали, что принадлежат лишь своим господам. Их воспитывали в маленьких домиках под присмотром пожилого раба. Сейчас некоторым из этих детей было уже по десять лет.

В сельской местности это было в порядке вещей, в городе такое встречалось реже. Некоторые господа с гордостью заявляли, что позволяют рабам оставить своих детей. Кестрель вспомнила один свой визит в дом богатой валорианки. Они пили чай в гостиной, и хозяйка дома ворковала над ребенком гэррани — малышка, покачиваясь, стояла на ковре посреди комнаты. Кестрель не сразу заметила мать девочки. Проследив за взглядом детских глаз, в тени глубокой ниши она увидела женщину в форме домашней рабыни.

Отец Кестрель решил, что не потерпит детей рабов в своем поместье. Если рождался ребенок, его почти сразу продавали. Сам генерал детей не покупал.

Долгие годы Кестрель делала вид, что такого обычая не существует, словно пряча знание о нем и о других несправедливостях под толстой скорлупой. А ведь все это происходило каждый день. Такова была жизнь других, но не ее. «Нет, твоя», — не соглашался зловещий, настойчивый голос в глубине сознания. «Не моя!» — «Твоя». Теперь даже копыта Ланса выстукивали эти слова.

Кестрель могла бы сказать, что наконец поняла, почему жизнь одного человека нельзя отделить от жизни других. Невозможно спрятать чужое горе под скорлупой. Она могла бы сказать, что усвоила урок: игнорировать несправедливость — все равно что совершать ее. Да, она могла так сказать, но правда заключалась в том, что Кестрель должна была понять все это намного раньше.

На небе высыпали звезды, похожие на морозные узоры. Кестрель нашла Арина у костра. Щурясь от недостатка света, он чинил чьи-то доспехи, на которых оторвалась застежка.

— И много ты видишь при таком свете? — Кестрель не спешила садиться.

— Нет. — Он проколол полоску кожи шилом. — Но днем времени нет.

Кестрель спешила, и войско на пределе возможностей продвигалось на запад, хотя Рошар был против форсированного марш-броска. Усталые солдаты проигрывают войны — отец Кестрель часто так говорил.

Она запрокинула голову, чтобы полюбоваться сияющими звездами.

— Как изготавливают зеркала?

— Тебе нужно зеркало? — удивился Арин.

— Нет, просто интересно.

— Стекло покрывают серебром. Я, правда, никогда не пробовал.

Кестрель повернулась на запад, вглядываясь в созвездия. От примятой травы исходил резкий, пряный запах.

— Раньше, наверное, для этих целей использовали отполированный металл.

— Возможно.

— Небо похоже на зеркало, если представить, что зеркало — чаша с темной водой.

Последовало молчание. Кестрель перевела взгляд на Арина. Он отложил доспехи и повертел в руках шило. Оранжевые блики пламени плясали на его лице.

— О чем ты думаешь? — тихо произнес Арин.

Кестрель помедлила. Он поднялся и встал рядом с ней.

— Арин, как тебе жилось после завоевания?

— Не уверен, что тебе будет интересно.

— Мне интересно все, что касается тебя.

И он рассказал. Казалось, звезды тоже его слушают.

Пшеничные поля остались позади. Почва стала рыхлой и сухой, источников воды было мало. На пятый день пути им встретился ручей, и они наконец смогли наполнить бочки, которые везли в обозе.

Арин принялся чистить коня. Подошел Рошар и что-то сунул ему в руки.

— Вот, сделай одолжение. Ты ужасно грязный. — Рошар окинул его взглядом. — По-моему, у тебя за ушами до сих пор осталась засохшая кровь.

Это оказался кусок мыла. Арин выглядел слегка испуганным, как будто жил в мире, где мыло еще не изобрели. Он разломил брусок пополам и отдал половину Кестрель.

Мыло слегка крошилось. Кестрель еще долго не двигалась с места, вдыхая сладковатый аромат. Ей пришло в голову, что, если они оба вымоются этим мылом, их кожа будет пахнуть одинаково. Кестрель осторожно убрала подарок в сумку, завернув в одежду, чтобы мыло не раскрошилось.

— Идем скорее. — Глаза Арина сверкали. — Хочу тебе кое-что показать.

Кестрель последовала за ним без лишних вопросов, хотя полуденный привал уже подходил к концу. Они верхом поскакали к поросшему травой холму. Кестрель тайком поглядывала на Арина. Он заметил и улыбнулся:

— Это секрет.

Эту его улыбку, весь этот день — небо из голубого шелка, пестрое желтое перышко, принесенное ветром и запутавшееся в гриве Ланса, — Кестрель постаралась сохранить в памяти, точно драгоценный камень.

Они спешились у подножия холма. Каменные ступеньки, заросшие травой, вели вверх по склону. Только теперь Кестрель пришло в голову, что местность вокруг была равнинная, и этот холм вполне мог оказаться насыпным.

— Что это? — спросила она. Ступеньки будто вели в пустоту.

Арин выхватил перышко из гривы Ланса и воткнул его в волосы Кестрель.

— Здесь храм. Точнее, был когда-то.

Она потрогала перышко. Пух слегка щекотал, острый стерженек покалывал кожу за ухом. Кестрель несколько раз провела по перышку пальцем, стараясь не показать, как сильно ее обрадовал этот жест Арина.

— Так это и есть твой секрет?

— Ты бы не стала спрашивать, — сказал Арин с озорной улыбкой, — если бы сама не догадалась, что это еще не все. Идем, сама увидишь.

Ступеньки кое-где были поломаны и шатались под ногами. Только добравшись до вершины, Кестрель увидела мраморные обломки, которые когда-то были фундаментом храма. Его могли разрушить после завоевания Гэррана: валорианцы снесли все храмы, посвященные местным богам. Но эти руины выглядели совсем древними. Мрамор побелел, точно кость. Узоры и надписи, вырезанные на камне, стерлись от времени. Их почти невозможно было разобрать, будто сны после пробуждения.

— Здесь столько зелени, правда? — тихо проговорил Арин. — Не так, как во всей области.

— Да.

В заколуках руин птицы свили гнезда. По упавшей колонне пробежала ящерица. Это место казалось призрачным, но в то же время исполненным жизни. Когда Арин вышел в центр разрушенного храма и встал на колени, Кестрель подумала, что он хочет помолиться. Но нет, Арин начал обрывать зелень под ногами.

— Я узнаю некоторые. — В его голосе звенел энтузиазм. Арина словно и не волновало, что Кестрель не поймет его слов. — Но есть и другие… Я-то думал, что знаю все легенды.

Кестрель опустилась на колени рядом с Арином. Из-под плетей плюща на нее взглянули чьи-то глаза. Вздрогнув, она отодвинула мешавшие листья. Это была мозаика. Она полностью устилала пол храма, скрытый под слоем буйной растительности. Кестрель стерла грязь ладонью. Лицо, сложенное из гладких, прохладных кусочков, засияло на солнце. У существа были крылья — широко расправленные, цвета павлиньих перьев. Чешуйчатая кожа. Когти из сердолика.

Кестрель продолжила обрывать плющ, обнаруживая под ним дивных сказочных созданий. Змея с шестью хвостами. Водяной конь. Женщина, у которой вместо волос были свитки с текстом, — буквы похожи на гэрранские, но не настолько, чтобы Кестрель могла их прочитать. Некоторые фигуры лишь отдаленно напоминали людей. У одной во лбу сверкало множество глаз. Другая — с длинным фиолетовым телом — не имела ни рук, ни ног. У третьей изо рта лилось золото. Конечно, это были боги. Кто же еще?

— Пожалуй, пора возвращаться, — неуверенно произнес Арин — он явно предпочел бы задержаться здесь. Он облизнул палец и потер деталь мозаики, не поднимая взгляда. Солнце играло на его взъерошенных волосах. Широкая полоска света перечеркнула переносицу, легла на шею и плечи. Арин пошевелился, и солнце полностью осветило его лицо.

Кестрель казалась себе пушинкой, как бывает, когда переполняет страх. Кровь в жилах стала легче воздуха.

— Еще рано, — возразила Кестрель и увидела, как засветились счастьем глаза Арина.

Она помогла ему оборвать плющ и раскрыть мозаику целиком. Кестрель казалось, что сама она тоже состоит из осколков, которые наконец встали на свои места, сложившись в цельный образ. Вот юноша, впервые открывающий для себя этот мир. И девушка, которая видит его искру, его огонь и наконец понимает, что чувствует. Она осознает, что это чувство было с ней уже давно.

Лазурит, смальта, оникс, позолота, раковины, слоновая кость, изумруд, аквамарин. Кестрель едва различала границы между кусочками мозаики, настолько плотно они были подогнаны друг к другу. Она прижала ладонь к поверхности и представила, как изображение отпечатывается на коже.

Спустя время Кестрель пожалела, что не призналась сразу же, упустила время. Ах, если бы на руинах храма ей хватило смелости сказать Арину то, в чем она уже не сомневалась: она любит его всем сердцем.

31

В последний день пути к Лерралену Кестрель была необычайно молчалива. На вершине холма, среди каменных обломков, Арину показалось, что между ними возникло новое нежное, хрупкое чувство. Но с тех пор она неизменно держалась на расстоянии. Он не мог объяснить поведение Кестрель, не понимал, в чем причина. Арин перебирал воспоминания о храме, о нагретой солнцем зелени и гладких кусочках мозаики, о спрятанных изображениях. Кестрель не меньше него хотела рассмотреть эти картины. Арин не мог понять, что случилось, — он совершил какую-то ошибку? Но в то же время каждое мгновение того дня казалось ему драгоценным камнем. Арин представлял, как сжимает эти сокровища в руке. Ему хотелось сохранить их, спрятать понадежнее, чтобы никогда с ними не расставаться. В своем желании он сам себе напоминал ребенка, собравшего целую коллекцию драгоценностей, которая на поверку оказалась горой хлама. Пуговица, речная галька, моток лески. Или пестрое желтое перышко. Жаль, не оставил его себе. Возможно ли, что Кестрель его не выбросила? Да нет, скорее всего, оно упорхнуло, когда они галопом возвращались к лагерю.

Пожелтевшая трава на откосе колыхалась. Воздух пах солью. До моря осталось совсем немного. Когда войско остановилось, чтобы напоить лошадей из бочек — пресной воды они не встречали уже два дня, — Арин отыскал Кестрель, которая чистила Ланса. Она подняла взгляд, но тут же отвела глаза. Арин не понимал, отчего она вдруг переменилась в лице. Это его появление виновато? Или перистые облака в небе? Или чайка, которая борется с ветром? Так или иначе, Кестрель внезапно показалась очень хрупкой и слабой. Ее волосы порыжели под жарким южным солнцем. Кожа подрумянилась, как хлеб на костре. Ее длинные пальцы выбирали мусор из гривы коня. Нет, дело было не в облаках и не в чайке. Арин попытался завести непринужденный разговор:

— Ну что, стратег, каковы наши шансы? Или мы скачем навстречу неминуемой гибели?

Кестрель улыбнулась уголками губ, словно благодарила его за попытку развеять тревогу. Да, слова он подобрал весьма странные, но Кестрель уже не смотрела вдаль с отсутствующим видом. Пальцы перестали судорожно перебирать гриву Ланса. Значит, ее волнует не предстоящая битва, не конь и не хруст песка под ногами — ничто из этого. Дело в Арине.

— Есть три варианта развития событий, — ответила Кестрель. — Первый: мы опоздаем, и мой отец успеет захватить пляж. Второй: мы подоспеем в разгар битвы и сыграем роль подкрепления. Или же третий: мы придем раньше моего отца и будем ждать. — Подумав, она добавила: — Есть, конечно, и четвертый. Я могла ошибиться, генерал не собирается высаживаться на этом пляже, и мы зря пригнали сюда все свои силы.

— Четвертого варианта нет.

Кестрель покачала головой:

— Неправда. Я могу ошибаться.

— Поэтому ты так беспокоишься?

— Даже если я не ошиблась, даже если мы успеем подойти заранее, трудно назвать это удачей. Ведь если генерал высадится позже, значит, он ведет крупное войско, с тяжелой артиллерией. Чем больше людей и пушек, тем больше времени у них уходит на сборы. И тем труднее нам будет победить.

Ланс ткнулся носом в ее плечо. Она улыбнулась, и Арина охватило чувство покоя, похожее на сон.

— Я сказала отцу, что люблю его, — ни с того ни с сего произнесла Кестрель. — Это последнее, что я успела ему сказать.

Арин постарался не смотреть на нее. Он не хотел видеть ее лицо в такой момент.

— Когда мы ехали через пшеничные поля, я видела брошенную корзину на земле, — продолжила она. — Она совсем развалилась. В такую корзину ничего нельзя положить. Ее невозможно даже взять в руки.

— Не сравнивай себя с корзиной.

— Я подумала… — Кестрель смолкла.

Есть вещи, о которых страшно трудно говорить, и ты не можешь признаться даже в том, как тебе тяжело.

— Так ты не скажешь, о чем подумала?

— Нет.

— Почему?

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего, битвы?

— Нет.

— Отца?

Голос Кестрель зазвучал холодно:

— Пусть он меня боится.

Арин горел желанием убить генерала. Но если дело в этом… Если никакой ошибки Арин не совершал, и ничего исправлять не нужно, а Кестрель пряталась от него лишь потому, что ее пугала жажда мести — его или ее собственная…

— Кестрель. — Он решил спросить прямо. — Ты хочешь его смерти?

Ее глаза сверкнули.

— Я не стану убивать его, — пообещал Арин, — если ты не хочешь.

— Убей, если сможешь. Мне все равно. Он обрек меня на смерть. На то, что хуже смерти.

Ненависть в душе Арина скрутилась в тугой узел.

— Если убью его, сможешь ли ты потом меня простить?

— Ты говоришь об этом так, будто все зависит только от тебя.

— Мне обещали.

Кестрель сощурилась:

— Кто? Твой бог?

— Не прямым текстом, но все же.

Она покачала головой.

— Прошу тебя, ответь на мой вопрос.

— Может, он погибнет от моей руки, — сказала она. — От моего меча.

— Я должен знать, каково твое решение.

— Тогда убей. — Глаза Кестрель влажно заблестели. — Поклянись, что убьешь.

Узел в груди распутался.

— Конечно.

— Он изменил нас обоих. — Кестрель с трудом подбирала слова. — Стоит мне только подумать о тебе, обо всем, что ты потерял, о том, кем ты был и кем тебя вынудили стать… О том, кем ты мог бы стать… И я — я стала такой, не способной даже… — Она резко замолчала.

— Кестрель, — тихо произнес Арин, — я люблю тебя такой, какая ты есть.

Но в ответ она только сжала губы. Ее лицо снова застыло. Арин вцепился в гриву Ланса.

— Так значит, дело во мне.

— Нет, Арин. — Но ее ответ прозвучал неуверенно.

Он подумал о том, как Кестрель любила отца — а тот просто взял и выбросил ее любовь, как мусор. Арин хотел бы рассказать, как вздрогнул, сорвав плющ, — потому что мгновенно узнав лик своего бога. Когда они разглядывали ночное небо, Арин будто смотрелся в черное зеркало воды, о котором говорила Кестрель. А там, в руинах храма, его охватила странная радость, облегчение от осознания собственного предназначения. Словно покровительство бога вернуло ему семью. Он хотел предупредить Кестрель: она пока еще не понимает, что это значит — потерять родителя.

— А ты боишься битвы? — спросила Кестрель.

Что ж, хотя бы на один вопрос было легко ответить. Арин непринужденно улыбнулся:

— Нет.

Пляж был пуст, если не считать того, что на песке расположилось целое дакранское войско. Но валорианцы еще не высадились, их корабли даже не показались на горизонте. И Арин успокоился, хотя, по мнению Кестрель, это могло означать подготовку масштабного наступления. Арин рад был видеть пустую полоску потемневшего от дождей песка, разделяющую палатки и море. Приятно было следить за отливом, разглядывать позеленевшие камни, крабов и рыбок в мелких лужицах, наблюдать за дракой чаек. Ветра почти не ощущалось. Небо было ровное, беспросветно-серое. Прошлой ночью был шторм, и соленый воздух отзывался свежестью.

Солдаты Рошара очень обрадовались приезду принца. Арин подумал, что тот зря прикидывается человеком, не имеющим никакого политического веса. Да, люди преданно служили королеве, но любили они Рошара.

— Сейчас безопасное время суток, — заметила Кестрель, направляя коня к островку бледной травы на холме. Там, как им сообщили, бежал ручей, поивший всю армию.

Арин догнал ее и поехал рядом.

— Да, валорианцы высадятся в прилив, — согласился он.

Кестрель слегка вздрогнула, как будто не ожидала от Арина ответа. Вероятно, ее слова не были попыткой начать разговор — задумавшись, она лишь случайно произнесла вслух свою мысль. Кестрель не стала спрашивать, как Арин понял, о чем речь. Судя по всему, решила, что преимущества высадки во время прилива очевидны.

«Море мгновенно вынесет их на берег, — прошептал бог смерти. — Оно вспенится под тяжестью пушек, разинувших черные пасти».

Арин бросил взгляд на Кестрель. Эта битва — совсем не то, что засада на южной дороге. Безопасных мест здесь не будет, лишь открытая арена, готовая для боя. «Не смотри на нее, Арин. Смотри на меня. Ты встретишь их с радостью. Твое сердце встрепенется, наполнится счастьем. Что есть враг? Он — удары твоего меча, расчищенная дорога к цели. Путь ко мне».

Кестрель и Арин довольно далеко отъехали от лагеря. Их окружали топкие солончаки, обнаженное отливом дно. Запах моря был прекрасен. «Любуйся на нее, сколько захочешь, — прошептал бог смерти. — Но по-настоящему принадлежать ты можешь лишь мне».

Кестрель вырвалась немного вперед. Она обернулась, встретилась с Арином взглядом. На его щеку упала капля дождя. Потом еще одна — на шею. «Ты мой. А я твой. Правда, Арин?» Радостное выражение исчезло с лица Кестрель. Арин представил шкатулку, которая захлопывается так плотно, что крышка сливается со стенками. «Правда».

Вечером Арин, Кестрель и Рошар поднялись на утес. Море сверкало в свете луны. На черной воде плясали белые блики. Песок казался серебряной пылью.

— Симпатично, — отметил Рошар. — Хотя напоминает чистый экстракт ядовитого червя. Когда он застывает, то блестит точно так же. — Он повернулся к Кестрель. — Ну и как, по-твоему, пройдет битва?

За нее ответил Арин:

— И для них, и для нас это будет отчаянное сражение. Солдаты будут драться до последнего, переборов страх смерти. Потому что тяжелое отступление и есть смерть.

Рошар насмешливо приподнял бровь: его милый гэррани преувеличивает. Однако Кестрель кивнула, соглашаясь с Арином.

Тревогу затрубили в полдень. Моросил дождь. Солнце не показывалось, так что невозможно было понять, в какой точке неба оно находится. На востоке собиралась гряда облаков. А на море возникла тонкая бледная линия — паруса.

Артиллерия расположилась на флангах. Объединенная армия Дакры и Гэррана выстроилась клином. Во главе строя встала конница. Лицо Кестрель застыло. Она так сжимала поводья, что костяшки побелели. Ланс глухо топнул копытом.

На море показались плоские валорианские лодки. Несколько тысяч. Уже можно разглядеть лошадей и пушки. Большие шлюпки шли к берегу от вставших на якорь кораблей. Даже сквозь пелену дождя было видно, как поднимаются и опускаются весла.

Арин не слышал валорианских команд. Голоса врагов тонули в шуме моря. Но он видел, как солдаты начали готовить пушки. Арину уже чудился запах пороха. На секунду он словно перенесся с берега, где сидел верхом на коне, в шлюпку, покачивающуюся на волне. Почувствовал пороховую пыль на ладонях, тяжесть ядра в руках. Они начнут стрелять еще до того, как высадятся.

У Арина осталось единственное желание: он готов был умолять Кестрель уйти. Прислушайся он к себе раньше, то знал бы, о чем будет просить в последние минуты перед боем, несмотря на обещание довериться Кестрель. Арин коснулся ее плеча. Кестрель вздрогнула. Он понял, что ее нервы тоже натянуты до предела.

— Еще не поздно передумать, — напомнил Арин. — Прошу тебя, уходи, возвращайся на утесы.

— Нет.

Только в это мгновение он проникся страхом, которому уже поддались все остальные.

— Тогда держись ко мне поближе.

Ответ Кестрель утонул в пушечном грохоте, расколовшем мир пополам.

32

Арин не видел, куда упало первое ядро, но услышал знакомый звук и почувствовал дрожь от удара, пробежавшую по земле. Раздалось ржание лошадей, крики. Удар пришелся в левый фланг. Армия Рошара дала ответный залп, но большинство ядер пролетели мимо: попасть в движущиеся цели было труднее. Вода взметнулась фонтанами там, куда упали ядра. Одно из них пробило-таки лодку. Люди и лошади оказались в воде.

Над пляжем поднимался черный дым. Первые валорианские шлюпки подошли берегу. Солдаты спрыгнули в воду, повели на берег лошадей. Еще немного — и потащат пушки.

— Разнести их в щепки! — крикнул Рошар.

Снаряды уложили первые ряды врагов. Но подошла вторая волна, затем третья, и наконец валорианцам удалось выкатить на песок пушку. Целый стрелковый фланг превратился в дымящееся кровавое месиво.

Конь Арина встал на дыбы. Арин вжался в седло, сдавил бока лошади коленями, чтобы не натягивать повод, и заставил животное опуститься, покориться. Но даже успокоив жеребца, Арин уже не мог быть уверен, что тот его не подведет. Но тут раздался звук, такой тихий, что Арин не понимал, как вообще его расслышал в адском шуме: Кестрель вздохнула.

Он посмотрел на нее. Ланс, великолепный, спокойный боевой конь, ни разу не пошевелился. Как и Кестрель. Но Арин видел, как напрягся каждый мускул на ее побледневшем лице, глаза казались огромными и бездонными. «Прошу, — взмолился Арин, — защити ее». Бог смерти усмехнулся: «Если она не верит в меня, как же мне поверить в нее?»

Генерал высадился на берег. Арин увидел его. Кестрель тоже. Несколько колонн валорианцев двинулись от воды к пляжу. Рошар приказал авангарду атаковать. Смерть схватила Арина зубами за шкирку, как кошка хватает котенка. «Возможно, я одарю ее той же наградой, какую приберег для тебя», — промурлыкал бог.

Сердце Арина громко застучало. Кровь быстрее побежала по венам. Он потрогал горящую кожу. Ему казалось, что на пальцах останется кровь. Но нет, ничего. Влажный ветер дул в спину. Конь дрожал под седлом. Прогремела пушка, и животное вновь встало на дыбы, испуганно заржав. Потом конь рванулся вперед, в авангард, прямо на валорианцев.

Кестрель потеряла Арина. Впрочем, ей начинало казаться, что она вовсе потеряла зрение. Пушки притихли. Два авангарда столкнулись. В первых рядах полилась кровь. Лица людей превратились в уродливые маски страха и ненависти. На глазах у Кестрель кому-то оторвало руку. Другого скинули с коня на песок, прямо под копыта. Но хуже всего было то, что она не видела Арина. Где же он?

Ланс продолжал неподвижно стоять на месте, словно изваяние. Кестрель поняла, что тоже сидит в седле не шевелясь. Одной рукой она так сильно сжимала меч, будто стремилась раздавить рукоять. Кестрель — с мечом! Она же не умеет толком с ним обращаться. В душу, извиваясь змеей, скользнул ужас.

Валорианцы пока не прорвали первые ряды. Использовать артиллерию в таком бою было нельзя: попадешь по своим. Еще немного, и враг доберется до Кестрель. А впереди, возможно, уже случилось то, чего она боялась больше всего. Кестрель только сейчас осознала свой самый большой страх. Увидеть опустевшие глаза Арина, его тело, истекшее кровью. Кестрель пришпорила Ланса и рванулась в первые ряды.

Арина едва не скинули с лошади. Валорианец налетел на него, удар пришелся в нагрудный доспех. Арин втянул воздух сквозь зубы. Похоже, ребро треснуло. Но крови не было. На секунду он растерялся, не понимая, что делает, с кем сражается. Арин обратился к своему покровителю с вопросом, который даже не успел сформулировать. Если бы он нашел время подобрать слова, то спросил бы, в чем заключалась дарованная ему милость. Может, в том, что Арин прожил так много? Двадцать лет — лучше, чем девять. Или Арину позволили умереть сейчас, в бою, а не какой-нибудь более страшной смертью? Неужели он наконец-то обретет дом в жилище богов, где ждут его мать, отец и сестра? Арина охватило чувство одиночества и тоски. Да, наверное, об этой милости и говорил бог. Награда — в обещании: последнее мгновение в этом мире будет сладким, как любовь.

Но Арин не мог ни подумать, ни понять этого. Вопросы сжались в крохотную точку, в которой сошлись страх, надежда и облегчение. Твердый железный шарик на кончике булавки.

Проклятая скотина. Жеребец не слушался. Как ни странно, Арин не беспокоился, что конь его погубит. Вдруг меч вспорол живот противника. Арин не понял, как это вышло. Как его клинку удалось пробраться под доспехи валорианца? Невозможно. Но Арин сам видел, как из раны потекла густая кровь. Он добил врага.

«Обрести дом, — задумчиво произнес бог, который сумел выхватить булавку из сердца Арина, превратить ее в перышко и, проведя острым ногтем, отделить волоски. — Думаешь, это я назвал наградой? Этого ты хочешь? Ох, Арин. Ладно же».

Кестрель не понимала, почему на нее никто не нападает. Потом сообразила и почувствовала себя глупо, хоть и была благодарна. Доспехи. Валорианская внешность. В армии Рошара знали ее, помнили Ланса. Но и валорианцам казалось, что она — одна из них. Конечно, если бы кто-то задумался о том, откуда она появилась, то заметил бы странности. Но никто не задумывался. Люди вокруг умирали, резали друг другу горло, по самую рукоять вонзали мечи в чужие тела.

Кестрель ехала между валорианцами, дакранами, гэррани. «Привидение». Да. Ее не существовало. Даже когда на щеку брызнула чужая кровь, все казалось ненастоящим. Кестрель никто не трогал.

Вдруг она увидела Рошара, который выбил меч из рук соперника, ударил его щитом в лицо, полоснул клинком по шее. Потом принц сжал бока коня коленями, уходя от падающего тела, развернулся и увидел Кестрель.

— Где Арин? — прокричал он.

Она не могла выдавить ни звука.

— Не знаю, — наконец произнесла Кестрель хриплым шепотом. Даже если бы Рошар стоял ближе, он не расслышал бы.

Зато услышал всадник рядом с ней. Валорианский офицер. Он заметил взгляды, которыми обменялись Кестрель и принц, услышал дакранскую речь. Его конь ударил Ланса плечом. Валорианец протянул руку и схватил Кестрель за шею.

— Разведчица? — Он оскалился, глядя на Кестрель со злобным прищуром. — В авангарде? Назови свой полк!

Она лишь хватала воздух ртом.

— Предательница. — Офицер выбил меч из ее ослабевшей руки.

— Кестрель! — раздался крик Рошара.

Он был слишком далеко. Задыхаясь, Кестрель продолжала смотреть в глаза валорианцу, шепча слова, которых он не слышал. Офицер наклонился к ней, слегка разжав пальцы. Тогда она выхватила кинжал и вонзила в незащищенную подмышку.

Враг издал хрип, выпуская Кестрель. Она выдернула кинжал и вонзила ему в горло. Валорианец повалился на нее, заливая кровью, его клокочущее дыхание обожгло ухо. Кестрель, с трудом держась в седле, пыталась спихнуть с себя закованное в доспехи тело. Но вражеский конь уперся, а сам валорианец вцепился в Кестрель. В его гаснущих карих глазах еще горел огонь ненависти. Собрав последние силы, он свалился на песок, не разжимая рук, утаскивая Кестрель за собой.

Конь у Арина был никудышный, но без него пришлось бы еще хуже. С седла легко рубить направо и налево. Граница между армиями стиралась. Кестрель, должно быть, осталась сзади. Валорианцы скоро доберутся до нее. «Держись ко мне поближе», — велел ей Арин.

Тревога нарастала, распаляя злобу. В глубине души он ужасался собственной жестокости, но по большей части испытывал удовлетворение. То, что он с радостью убивал врагов, тревожило, но не в такой степени, чтобы испортить удовольствие. Однако все перекрывал другой страх. «Держись ко мне поближе».

Арин повернул коня. Что, если не удастся ее найти? Дальше, еще дальше. Валорианцы уже прорвались туда, где он оставил Кестрель. Легкие сжались. «Где?» — потребовал ответа Арин. «Кто? Генерал? — насмешливо переспросил бог смерти. — Позволь указать тебе путь…» Нервы Арина звенели от напряжения. «Открой глаза, — сказала смерть. — Смотри, мой милый, и тогда увидишь». Неподалеку Арин заметил Ланса, который стоял неподвижно, как скала посреди бурлящего моря битвы. Всадника на нем не было.

Песок набился в рот. Кестрель закашлялась и сплюнула. Она увязла и никак не могла спихнуть с себя придавившее тело валорианца, приподнять, упершись локтями в землю. Рукам не хватало силы. Кестрель видела мутное небо. Совсем рядом стоял Ланс. Она снова попыталась скинуть с себя офицера, но броня на нем была слишком тяжелой. Кровь текла и текла и пропитала одежду Кестрель насквозь. Вокруг царил хаос. По позвоночнику пробежала дрожь. Кестрель в панике забилась, изо всех сил пытаясь высвободиться. Наконец она закричала.

Кто-то врезался в Арина. Он удержался в седле, развернулся. Противник оскалился. Арин слишком поздно заметил стальные зубцы, прикрепленные к сапогу врага. Он понял все лишь в тот момент, когда валорианец ударил ногой по ребрам его коня, распарывая кожу.

Животное издало пронзительный крик. Арин упал на землю.

«На войне, — любил повторять отец, — всегда есть шанс выжить и риск умереть. Но если ты запаниковал, смерть неизбежна». Кестрель ненавидела генерала за то, как спокойно он это говорил. Ненавидела все эти правила. Но… Мертвое тело давило. Песок набивался в рот.

Кестрель попробовала перевернуться на живот. Поерзав, она смогла немного изменить положение. Каждую секунду Кестрель ждала, что кто-то заметит ее и нанесет удар или голову раздавят копыта. Но Ланс стоял спокойно. Он не сдвинулся с места с тех пор, как она упала. Другие всадники обходили безобидного коня стороной. Вниз никто не смотрел.

Извиваясь, Кестрель сумела перевернуться и начала разгребать песок в стороны, напоминая пловца в воде. Наконец перед ней образовалась канавка. Кестрель уперлась локтями и подтянулась. Она была свободна.

Арин вскочил на ноги. Уклонился — едва-едва — от удара сапога с железными зубцами. Обеими руками схватил валорианца за лодыжку и стащил с коня, недоумевая, куда же пропал меч.

Кестрель судорожно шарила по песку в поисках своего оружия. Нужно непременно найти кинжал. Она не может его потерять. Когда руки наконец нащупали клинок под слоем красного от крови песка, Кестрель чуть не расплакалась.

Ланс спокойно дожидался ее. Хотелось опереться на него, прижаться к его боку. Тоже стать лошадью, научиться говорить на их языке и поблагодарить своего верного коня. Кестрель собиралась уже вскочить в седло, когда поверх спины Ланса вдруг увидела Арина.

Арин подобрал меч — свой? чужой? не важно — и уже почти обрушил удар на шею валорианца, когда тот вскочил, отбил клинок Арина своим и нанес ответный удар. Арин парировал. Сталь зазвенела о сталь. Напряжение рук, дрожь металла. Потом давление исчезло. Клинок врага на мгновение опустился. Но это была лишь уловка. За секунду притворной слабости враг выхватил кинжал и вонзил в место, где соединялись детали брони.

Кестрель, спотыкаясь, бежала по песку. Ноги не слушались. Она не могла заставить их двигаться быстрее. Валорианец стоял к ней спиной. Кестрель видела лицо Арина, его нахмуренные брови, складочку между ними, взгляд, будто обращенный внутрь себя. Потом что-то изменилось: в его глазах вспыхнуло осознание.

Валорианец нанес удар. Кинжал вонзился в ребра. Боль обожгла бок. Арин вскрикнул. Ударил врага, но меч скользнул по металлическому доспеху, задев лишь шнуровку на правом сапоге.

— Ты мой, — прошипел валорианец.

Так всегда говорила смерть. Странно было слышать слова своего бога из уст человека. Арин вздрогнул, охваченный непонятным чувством. «Ах да, благодарность», — понял он. Арин был рад, что бог послал ему предупреждение. Он осознал, что всегда мечтал иметь возможность узнать заранее, что ждет впереди. Не хотелось бы покинуть этот мир, не успев даже понять, что происходит.

Но Арин так любил жизнь. Любил девушку. Его сердце громко застучало, протестуя. Слишком поздно. Валорианец уже занес над ним меч, целясь в шею. Арин попытался увернуться. Яблоко на рукояти ударило его в висок. В глазах потемнело. Он не чувствовал ног. Арин попытался обратиться к своему покровителю, но в ответ услышал лишь тишину. Потом все исчезло.

33

Она видела, как Арин упал. Ноги Кестрель скользили по песку, в ушах шумела кровь. Мысли исчезли, остался только страх. Всего несколько шагов. Она крепко сжимала в руке кинжал. Спина валорианца казалась неприступной стеной. Он снова занес меч, не слыша, как подкралась Кестрель.

Но куда же, куда бить? Оружие есть, но применить его не получится: до шеи она не дотянется, торс и ноги тоже не подходят. Валорианец весь закован в броню. «Кинжалу нужна плоть, — учил ее отец. — Твоя задача — отыскать слабое место».

В отчаянии Кестрель ничего не могла придумать. И вдруг как будто не она, а кто-то другой заметил, что один сапог на ноге валорианца не зашнурован. Казалось, неведомая сила подтолкнула ее, заставила упасть на колени, оттянуть свободное голенище и рассечь сухожилие на лодыжке. Враг закричал. Кестрель показалось, что она сама почувствовала дикую боль. Удар от падения. Бешеный стук сердца.

Валорианец увидел девушку, что накинулась на него, — яростная, как лисица. Но… волосы, кожа, глаза, доспехи… Эта девушка не враг. Или враг? Кинжал вонзился в горло, избавляя валорианца от сомнений.

Рука Кестрель была вся в крови. Она боялась выпустить кинжал и убрать его в ножны, но ей нужны свободные руки. Арин! Он неподвижно лежал на земле. Слезы потекли по щекам Кестрель. Она проползла по песку, ощупала Арина, нашла кинжал в боку, провела пальцами по лбу и щеке, где расцветали синяки, увидела раны и ссадины. Его голова безвольно откинулась. А вот — неужели пульс? Или это стучит ее собственное сердце? Кестрель дрожала, с трудом удерживая пальцы у него на шее.

Она заставила себя снова взглянуть на кинжал в ране. Пришлось расстегнуть броню и осмотреть бок Арина. В тело вонзился только самый кончик, клинок застрял между ребер. В душе вспыхнула надежда. Кестрель боялась вынуть кинжал — зажать рану было нечем. Она снова перевела взгляд на лицо Арина. На этот раз, почувствовав пульс, Кестрель уже не сомневалась, что это его. Из глаз снова полились слезы.

Рана на боку была не страшной. Много хуже травма головы — она может убить, парализовать, лишить разума и памяти, погрузить в беспробудный сон.

— Арин, очнись.

Заговорив, Кестрель уже не могла остановиться.

— Нужно спешить, здесь нельзя оставаться. Прошу тебя! Пожалуйста, очнись. Я люблю тебя. Не оставляй меня, очнись. Слышишь, Арин? Пожалуйста, выслушай.

Кто-то плакал. Слезы падали Арину на лоб, на губы и ресницы. «Не плачь», — попытался произнести он.

— Пожалуйста, выслушай, — просил голос.

Конечно, он выслушает. Как можно отказать? Невозможно! Как будто все это с ним уже происходило — или должно было произойти. То ли эхо, то ли его источник. Если открыть глаза, мир раздвоится. Все болело. Веки будто придавили камешками, а тело присыпали тяжелыми глинистыми комками земли. Даже приятно. Тошнотворная боль немного отступила.

Но не было ни камешков, ни земли. В глубине души он знал это и цеплялся за женский голос. Голос дрожал и надламывался, как будто девушка вот-вот закричит.

— Не надо, — прохрипел Арин и открыл глаза. Накатила тошнота.

На ее лице отразилась смесь муки и облегчения, и это вызвало у него смутное удивление. Руки девушки замерли на секунду, но тут же засуетились. Она протянула фляжку, попыталась приподнять его, но не хватило сил.

— Прости. Арин, тебе нужно встать.

— По-моему, я не смогу.

— Сможешь. Ланс совсем рядом. Давай. — Она потянула его наверх — сначала за руку, потом за плечи. У него не хватило духу попросить ее перестать — голова раскалывалась, от каждого движения мутило. Арин попытался сосредоточиться и увидел неподалеку Ланса. Вокруг — месиво из людей и металла. Его охватил страх. Странный островок спокойствия, на котором оказались Арин и Кестрель, долго не продержится. Удивительно, что их до сих пор никто не заметил. Никто не обрушил меч на ее беззащитную шею, пока Кестрель стояла на коленях и трясла Арина, умоляя очнуться.

— Уходи, — велел он.

Кестрель отшатнулась:

— Нет.

— Все в порядке. — Арин потянулся к ее щеке, но то ли у него в глазах двоилось, то ли рука не слушалась. В итоге пальцы скользнули по носу и губам. — Я не против.

— Не говори так.

— Скачи поскорее. И подальше.

— Не проси меня об этом. Ты бы так не поступил. Не бросил бы меня.

«Это совсем другое», — хотел возразить он, но потерялся в путающихся мыслях. Ее… Как назвать то, что отразилось в глазах Кестрель? Ее печаль показалась Арину неожиданным даром. Подбирать слова было ужасно тяжело. Он сам не заметил, как отнял руку. Лицо Кестрель стало непроницаемым.

— Вставай, — процедила она сквозь зубы.

— Прошу тебя, уходи.

Она вцепилась в его кожаный нагрудник.

— А ты заставь меня.

Лицо Кестрель выражало решимость. Он закрыл глаза, стараясь спрятаться от видения. «Ты мне ничего не должна, — хотел сказать Арин. — Если ты уйдешь, это не будет бесчестием». Знала ли она, что всем своим видом словно давала нерушимую клятву? Он бы спросил: «Почему ты не можешь уйти?» Если бы Арин сейчас соображал получше, то, наверное, и сам догадался бы. Пока он узнал лишь решимость, которая могла обернуться опасностью.

Неужели в этом заключается награда бога смерти? В том, что Кестрель погибнет рядом с ним? Невыносимо. Сквозь стук молота в голове пробилась другая боль. Где-то ниже, в боку, между ребрами. Кинжал. Арин выдернул его. Кестрель вскрикнула в ужасе. Из раны потекла липкая кровь. Пришлось воткнуть кинжал в песок, а второй рукой ухватиться за плечо Кестрель. Голова трещала и плыла, но Арин как следует оттолкнулся и смог выпрямиться.

Он попытался отвлечься от происходящего. От боли, пронзившей тело. От тошноты, вновь подступившей к горлу. Упасть на колени… Небо темное… Дождь? Хрупкое плечо Кестрель под рукой — ей никак не удержать… Но она смогла, подняла его на ноги. Каждый шаг отзывался болью, и Арин с ужасом представлял, как будет взбираться на Ланса и скакать верхом.

У него получилось. Кестрель ехала с ним. Под конец Арин перестал понимать, потемнело в небе или у него в глазах. Было темно и мокро. Движения коня под седлом убаюкивали, приглушая боль. Странное чувство витало в воздухе, словно шлейф редких духов. Арин почти наяву слышал, как звякнула стеклянная пробка флакона. Аромат распространился вокруг. Разве можно почувствовать запах цветов, находясь у моря?

Арин понял, что становится все труднее собрать мысли в голове. Они словно обращались в дым. Но это не важно. Он не слишком-то старался за них удержаться. Дым, духи, дождь. Все такое красивое и непостоянное. Может, таким же непостоянным было и чувство, заставившее Кестрель спасать Арина любой ценой. Он не знал, что это за чувство. Но оно было, и было настоящим. Вот эту мысль Арин хотел удержать. Он не отпустит ее. Запомнит навсегда.

Руки Кестрель сжимали поводья. Арин позволил телу расслабиться. Стук копыт отдавался в голове.

Кто-то от души выругался низким, глубоким голосом.

— Ты что, привязала его к себе?

— Он чуть не свалился, — ответила Кестрель.

Арин открыл глаза. Рошар разматывал веревку, которая не давала ему упасть. Принц сосредоточенно распутывал узлы, избегая смотреть на Арина. Странно.

— Ты же понимаешь, что это была дурацкая идея? — вздохнул Рошар. — Если бы он и впрямь начал падать, то утащил бы тебя за собой.

Кестрель не стала отвечать. Ее молчание сказало за нее: она задумывалась о таком исходе.

Рошар обхватил Арина за талию.

— Слезай, — пробормотал принц.

Арин неловко сполз с коня. Рошар придержал его, не давая упасть, и тут же пожаловался:

— Ну вот, ты запачкал меня кровью.

Да, наверное, у него шла кровь. Но боль в голове заглушала все остальное. Арин привалился к плечу принца, прижавшись к нему лбом, но потом все же заставил себя открыть глаза. Кестрель стояла рядом, скрестив руки на груди. У нее за спиной раскинулся лагерь. Торопливо выставленные палатки. Их стало меньше.

— Что случилось? — спросил Арин.

— Случилась кровавая битва, — отозвался Рошар. — Мы отступили. Это ты виноват.

Кестрель возмущенно втянула воздух сквозь зубы.

— Он шутит, — пробормотал Арин.

— И что мне теперь, тащить тебя на руках? — вздохнул Рошар.

Ответ Кестрель прозвучал резко. Не то чтобы Арин не разобрал слов, — он просто слишком устал, чтобы вдумываться в них. Рошар насмешливо протянул что-то, Кестрель зашипела. Арин хотел сказать ей: «Он просто притворяется. Прячет тревогу под маской». При мысли о том, что за него волнуются, Арина переполнили чувства. Он шагнул в сторону и бесцельно куда-то побрел. Прежде чем Арин успел упасть, Рошар выругался и подхватил его.

— Во имя костей, крови и дыхания богини! — воскликнул Рошар. — Что и кому ты пытался доказать?

Арин лежал на спине в палатке принца, на его кровати. Сам Рошар стоял рядом, напряженный, словно готовый сорваться с места. На груди приятная теплая тяжесть — это Кестрель уснула, положив на него голову. Она сидела на земле рядом с кроватью. С Арина успели снять доспехи и тунику, на ребра наложили повязку. Ладонь Кестрель лежала у него на животе.

— Я правда мог бы тебя донести, — добавил Рошар уже тише.

— Знаю.

Голос Арина разбудил Кестрель. Она подняла голову и отстранилась. Ее губы казались совсем тонкими. Под глазами залегли тени. Коса наполовину расплелась.

— Как битва? — спросил Арин.

Кестрель и Рошар переглянулись.

— Все настолько плохо?

— Отдыхай, Арин, — сказала Кестрель.

Рошар щелкнул зубами.

— Только пусть не увлекается. Он все время теряет сознание. При травмах головы это вредно. Не давай ему спать, — посоветовал Рошар, а потом обратился к Арину: — Я не могу с тобой остаться. Надо организовать отступление к городу.

У Арина внутри все сжалось. Отступление к городу — отчаянная мера.

— Нет!

Он попытался придумать что-нибудь получше. Кестрель молчала с угрюмым видом.

— Я правда хочу посидеть с тобой, — сказал Рошар. — Но не могу.

Арин поднял руку и коснулся щеки друга. Принц вздрогнул. Конечно, он вспомнил гэрранский жест, но помедлил, прежде чем ответить тем же. Арину стало грустно. Он уронил руку и провел пальцами по резной раме кровати. Ему было стыдно за то, что он отнял у Рошара спальное место.

— Где же ты будешь спать?

— Не бойся. Для меня постель всегда найдется.

Принц ушел, и тогда Арин спросил у Кестрель:

— Почему мы проиграли битву?

Вопрос расстроил ее.

— Ничего другого ты спросить не мог?

— Это важно.

— Важнее, чем то, что ты едва не погиб?

— Но не погиб же.

Голос Кестрель прозвучал отрывисто:

— У моего отца слишком много пороха. И солдат. И опыта.

— Но как именно он победил?

— После того как он избавился от наших стрелков, повел масштабную лобовую атаку. Я не видела весь бой.

Сердце бешено стучало, чувство вины не давало покоя.

— Потому что ты уехала со мной.

— Прости, — быстро сказал Арин. — Поговорим о чем-нибудь другом. О чем хочешь.

Кестрель открыла рот, потом снова закрыла. Затем тихо произнесла:

— Помнишь мозаику?

— Да.

— Каждый камешек на своем месте. Как будто кусочкам хотелось держаться поближе друг к другу.

— Да. — Он запутался, не понимая, что мозаика значила для Кестрель и почему она заговорила об этом сейчас. Как будто пыталась объяснить, что лево на самом деле право — или и право и лево одновременно… Арин же понимал только, что лево и право — это очень важно, но не мог уловить ни их значения, ни различий. Он прикрыл глаза.

— Арин, нельзя!

— Я ненадолго.

— Нет. — Кестрель схватила его за руку.

— Шш.

— Сказки, — выпалила она. — Та мозаика изображала сказки, верно?

— Да, древние мифы.

— Я тебе их перескажу.

Арин приоткрыл глаза. Он не помнил, когда успел их закрыть.

— А ты их знаешь?

— Да.

С самого начала стало ясно, что ничего она не знала. Отдельные фрагменты Кестрель действительно слышала, но соединяла их так, что Арин улыбнулся бы, если бы не было так больно.

— Ну ты и выдумщица, — выдохнул он.

— Не перебивай.

В основном Кестрель сочиняла на ходу. Изображения она не забыла — Арин порадовался тому, как хорошо она запомнила детали мозаики: где находился какой бог, как выглядел язык змеи. Но ее сюжеты не имели никакого отношения к гэрранской религии и иногда казались совершенно бессмысленными.

— Повторим, когда у меня будут силы посмеяться, — предложил Арин.

— Что, так плохо?

— Мм. Для валорианки, пожалуй, сойдет.

Но Арин больше не мог держаться, все вокруг опять поплыло. Мир словно состоял из ваты, которую растягивают в разные стороны. Как долго говорила Кестрель? Может, несколько часов? Он не знал. Когда она успела снова положить голову туда, где билось его сердце? Грудь Арина размеренно поднималась и опускалась.

— Арин!

— Я знаю. Спать нельзя. Но я так устал.

Кестрель принялась сыпать угрозами, но он не расслышал и половины.

— Приляг со мной, — пробормотал Арин. Ему неприятно было думать, что она сидит на земле.

— Обещай, что не уснешь.

— Обещаю.

Но это неправда. Арин понимал, что будет дальше. Кестрель легла рядом. Сон затягивал его: стало мягко, темно, бархатно. Арин вздохнул и перестал сопротивляться.

34

Когда она проснулась, Арина не было рядом. Сердце Кестрель бешено заколотилось и не успокоилось даже тогда, когда она выбралась из палатки и обнаружила, что Арин кипятит чайник на костре под синим предрассветным небом. Он поворошил угли.

Кестрель потребовала объяснений.

— Нашел коробку чая в палатке. Рошар не станет возражать, — добавил он в ответ на возмущенный взгляд Кестрель.

— Зато я возражаю!

Он недоуменно перевел взгляд на чайник.

— В чем дело?

— Тебе нельзя было спать!

— Мне стало лучше.

Может, и так. Но ей все равно было больно смотреть на него, на густо-фиолетовый синяк, который успел расползтись от лба до щеки, задев даже уголок глаза. На виске ссадина от удара. Арин до сих пор был в грязной тунике — возможно, не хотел пачкать чистую. На его обнаженных руках засохла кровь. От внезапного осознания пережитого под ребрами у Кестрель словно образовалась пустота.

— А мне тем более нельзя было засыпать.

— Тебе нужно отдохнуть после битвы и дороги. Тебе явно пришлось непросто.

— Да.

Арин повертел в руках коробочку с чаем. Внутри зашуршали сухие листочки.

— Спасибо, что спасла мне жизнь.

— Я думала, ты умер. Или умрешь.

Он уставился на коробку.

— Я знаю, это тяжело. Смотреть, как кто-то умирает.

— Не кто-то. Ты, Арин.

Он кивнул, но тут же поморщился и отложил коробочку с таким видом, будто вообще не слышал слов Кестрель. Она уселась возле костра, подогнула колени и оперлась на них рукой, спрятав губы и подбородок в сгибе локтя.

— Тебе до сих пор больно.

— Уже не настолько. Поэтому нам с тобой пора поговорить.

— Арин, мы и так разговариваем.

— О войне.

Кестрель вопросительно посмотрела на него.

— Нельзя отступать к городу, — начал Арин.

— Биться на открытой местности мы не можем. Нам не выстоять против всей валорианской армии. Сражение у Лерралена это доказало.

— Но запираться в городе, дожидаясь осады, — тоже плохой ответный ход. Я уже пытался однажды защищать город от генерала. Он расправился с нашей обороной почти мгновенно и проломил стену.

— Стену успели починить. И теперь у тебя есть союзники на востоке.

— Перестань утешать меня. Если отбросить ложный оптимизм, что бы ты сказала?

Небо постепенно светлело, лагерь оживал.

— Давай говорить начистоту, Кестрель.

— О войне? — Ее голос прозвучал невыразительно.

В глазах Арина мелькнул странный блеск. Он потер подбородок большим пальцем, провел рукой по шраму на щеке.

— А о чем бы ты хотела?

Кестрель видела его усталость. То, как он прячет боль. Ее сердце словно обросло чешуей, но внутри по-прежнему осталось горячим, как алеющий уголек.

— Мы оба знаем, что будет, если наша армия отступит за стены города, — вздохнул Арин.

Кестрель была вынуждена признать:

— Союзники могут задуматься о своих потерях, увидеть близость поражения и бросить тебя… Даже если Рошар захочет остаться.

— И тогда все будет кончено. — Серые глаза Арина смотрели прямо и открыто. — Мне нельзя проиграть. Если это произойдет, у меня ничего не останется.

— Неправда.

Но он уже поднялся. Лагерь пробудился. Костерок Арина потух. Забытый чайник постепенно остывал. Кестрель сидела, опустив голову.

— Надо отступать в глубь полуострова, пока я что-нибудь не придумаю.

Арин подошел к ней. Песчаная почва с редкими травинками приглушила его шаги. Он положил руку Кестрель на шею. Пальцы скользнули вниз, под ворот рубашки.

У Кестрель в голове совсем не осталось слов, подобрать правильные было невозможно. Когда она наконец поняла, что пришло время сказать Арину о своих чувствах, подарить свою любовь, не опасаясь боли, — когда Кестрель осознала все это, Арин уже ушел.

Рошар велел приготовить для Арина крытые носилки, но тот, едва взглянув на них, покачал головой:

— Нет.

— Идиот, — оскалился принц. — Тебя огрели по голове. Ты ужасно выглядишь. Полезай в носилки.

— Я поеду в повозке, — ответил Арин, имея в виду телеги с ранеными. — Не нужно мне особого отношения.

— Нужно, еще как.

Кестрель никогда не видела, чтобы Рошар так злился.

— Почему? — спросил Арин, прищурившись. — Потому, что ты беспокоишься за меня, или потому, что опять хочешь что-то доказать всей армии?

Подобный жест можно было расценить двояко: то ли Рошар хотел показать дакранам, что легендарный гэрранский любимчик богов не такой уж непобедимый, то ли убедить гэррани, что восточный принц дорожит Арином. А возможно, и то и другое.

Губы Рошара искривились в печальной улыбке.

— Тогда я поеду верхом, — решил Арин.

Вечером войско разбило лагерь на невысоком холме, поросшем кустарником с маслянистыми зелеными листьями. Офицер устанавливал палатку для Рошара. Принц стоял рядом, скрестив руки на груди, постукивая пальцами по напряженным мускулам.

Арин исчез. Кестрель думала, что он повел лошадь к ручью, но палатку Рошара давно поставили, солнце село, а Арина все не было. Кестрель почувствовала, как ее окутывает холодный туман тревоги.

— Здесь ему будет удобнее. — Принц кивком указал на свою палатку.

— А ты куда? — спросила Кестрель.

Рошар пожал плечами.

— Арину это не понравится.

— Мне плевать, — отрезал принц, а потом вдруг торопливо добавил: — Я предложил носилки без задней мысли и скрытых смыслов. Не все общаются шифрами. Я просто хочу, чтобы он поправился.

Помедлив, Кестрель ответила:

— Мне кажется, ему уже лучше.

Весь день она следила за Арином. К вечеру его лицо осунулось, но скорее от усталости, чем от боли. Он легко держался в седле и улыбался, когда ловил взгляды, которые бросала на него Кестрель. И ее тревога немного стихла.

Но не исчезла. Поэтому, едва Рошар оставил ее одну, Кестрель обошла весь лагерь. Пальцы сами сжались в кулаки, когда небо цвета индиго стало черным. Пришлось вернуться в палатку и зажечь лампу. Кестрель потерла руки, словно пытаясь согреть их, и уставилась на тлеющий фитиль. Она хотела поставить отметку, дождаться, уровень масла опустится до нее, и снова отправляться на поиски. Но не успел фитиль толком разгореться, как она уже схватила лампу, спеша к выходу из палатки, и… врезалась в Арина, который как раз в эту секунду шагнул внутрь.

Кестрель ахнула:

— Где ты был?

Он пригладил мокрые волосы, покосился на свою влажную рубашку. От него пахло мылом.

— Да вот…

— Ванны принимал?!

— Неподходящее слово для купания в ледяном ручье.

— В темноте?

— Луна светит.

— Я уже хотела идти за Рошаром, чтобы он помог мне тебя отыскать.

— А, я его встретил. Он весьма… настойчиво направил меня сюда. — Арин приподнял брови, показывая, что впечатлен. — В весьма затейливых выражениях.

Кестрель вдруг заметила, что стоит слишком близко. Лампа в ее руках отбрасывала золотистые блики на лицо Арина и на потолок палатки. Мерцающий огонек излучал едва ощутимое тепло. Кестрель отступила на шаг. Арин коснулся ее пальцев, стиснувших лампу.

— Ну же, не сжимай так руки. Что случилось? Вы с Рошаром оба как будто злитесь. А я всего-то получил рукоятью меча по голове.

— И уснул. И поехал верхом. И ушел принимать ванны.

— Ну не мог же я ходить в грязи.

Кестрель отвернулась, подошла к столу и с громким стуком опустила на него лампу Арин последовал за ней.

— Я не знаю, как убедить тебя, что со мной все в порядке.

Кестрель не оборачивалась. Что-то больно царапало горло, рвалось наружу.

— Мне повезло, — сказал Арин, — у меня есть ты. И крепкий череп. И покровительство бога.

— Будь проклят твой бог!

Арин схватил ее за руку повыше локтя. Кестрель повернулась. От шутливого тона не осталось и следа. Его широко раскрытые глаза смотрели испуганно.

— Не говори так.

— Почему? Я могу говорить все что угодно. Только самого важного сказать не могу.

— Кестрель, возьми свои слова обратно. Не оскорбляй его.

— Твой бог подвергает тебя опасности.

— Он меня защищает.

— Ты для него игрушка.

— Неправда! Он любит меня.

В тот миг Арин показался ей таким одиноким. Он напоминал паруса, наполненные ветром — и в то же время пустые. Кестрель поняла, что завидует богу смерти. Этот внезапный приступ ревности стиснул ей горло, не давая вдохнуть.

— Это правда, — настойчиво добавил Арин.

Кестрель осознала, что не на шутку расстроила его. Арин боялся нигде больше не найти любви, потому любовь его бога была особенно важна для него. Ее гнев растаял.

— Извини меня. Извини. Прошу у тебя прощения. И у него тоже.

Арин отпустил ее. На его лице отразилось облегчение.

— На самом деле я не на бога злюсь, — призналась Кестрель. — И не на тебя.

Он в недоумении наморщил лоб.

— Ну ладно, на тебя злюсь немного. — Кестрель ласково стукнула его по груди, а потом положила ладонь на сердце. Арин замер. — Почему ты совсем о себе не заботишься?

Он молчал. Кончиком большого пальца она коснулась ямочки у него над ключицей. Пульс подскочил, в ответ ее сердце тоже забилось чаще. Оно трепетало, словно птенец, рвущийся из рук, и Кестрель испугалась, что уже не сможет его поймать, запереть в безопасном месте. Но она и не хотела больше ничего прятать.

— Почему ты не замечаешь, как дорог людям? — спросила она и потом добавила: — Ты дорог мне.

— Я знаю, но… — Арин вгляделся в лицо Кестрель. — Это обычное дело — дорожить другом.

— Ты для меня не просто друг.

— Тогда, на поле битвы, ты осталась со мной…

— Конечно.

— У тебя очень развито чувство долга. Ты всегда придерживалась принципов чести. Мне кажется, ты вообразила, будто чем-то мне обязана.

— Я осталась, потому что я люблю тебя.

Арин вздрогнул и отвел взгляд.

— Ты это не всерьез.

— Всерьез.

Ночная тьма словно еще сильнее сгустилась вокруг палатки. От лампы пахло горячим маслом. Казалось, что Арин наконец открывается. Он коснулся руки Кестрель, прижатой к его груди. Легкое, едва ощутимое, робкое прикосновение. Но Кестрель чувствовала, как Арина постепенно наполняет уверенность, — его пальцы скользнули по запястью, предплечью.

Казалось, все звуки стихли, когда он коснулся ее губ. Она распустила завязки на его рубашке и провела ладонью по коже. Арин взялся за ее кожаный поясок, на секунду сжав пальцы, прошептал что-то в губы и убрал руки. Зашуршал лен: Арин стянул рубашку через голову, задевая покатый полоток палатки, будто ища опору. Ребра были забинтованы. На теле виднелись шрамы: и старые, некрасиво зарубцевавшиеся, и совсем недавние, еще розовые, свежие. Плечи испещрили бледные борозды, похожие на следы от когтей. Любопытство заставило Кестрель потрогать их. Арин закусил губу.

— Больно?

— Нет.

— Что это за следы? Откуда?

— Я расскажу, — пообещал он. — Как-нибудь потом.

Его рука заскользила по ее рубашке, такой же, как у Арина, — восточного кроя, без воротничка. Арин потер пальцами истершуюся местами ткань, а потом распахнул рубашку. Кестрель показалось, будто весь мир вдруг задрожал, точно капелька воды на кончике булавки.

— Кестрель… Я никогда…

Она прошептала, что для нее это тоже ново. Последовала длинная пауза.

— Ты уверена, что хочешь…

— Да.

— Потому что…

— Арин.

— Может, ты…

— Арин.

Кестрель рассмеялась, и он не мог не ответить тем же. Они уже добрались до кровати. Слов больше не было. Наверное, они остались на земляном полу, спрятались среди сброшенной одежды, свернулись в клубочек там, где упал расстегнутый пояс Кестрель. Может, потом слова вновь соберутся в единое целое, оживут, обретут смысл. Но сейчас они не нужны. Сейчас все обратилось в прикосновения, вкусы и звуки.

Их тела соединились, и Кестрель порадовалась тому, что лампа по-прежнему горит на столе, придавая коже Арина слабое сияние. Кестрель не отводила взгляда от бликов, плясавших на его влажных волосах, на мускулах и шрамах…

Уже потом, когда они лежали рядом в установившейся тишине, Арин приподнялся, подперев голову локтем, и внимательно посмотрел на Кестрель.

— Мне все кажется, что я сплю. — Он почти не касаясь провел пальцем вдоль ее носа, ресниц, растрепавшихся волос, плеча. — Ты такая красивая.

Она улыбнулась:

— Ты тоже.

Арин скептически скривился и прокашлялся. Кончиком косы Кестрель он пощекотал ее щеку.

— Нет, правда, — настаивала она. — Почему ты никогда мне не веришь?

Лампа на столе зашипела, стреляя искрами. Скоро масло догорит, и она погаснет.

— Мне нравятся твои глаза, — сказала Кестрель. — Всегда нравились.

— Они совершенно обычные.

— А вот и нет. — Она провела пальцем по шраму. — И это. — Арин вздрогнул. — Мне тоже нравится. — Кестрель легонько куснула его за подбородок. — И это. — Она продолжила прикасаться к нему.

— Правда?

— Да.

Арин засмеялся, а потом притих, напряженный.

— И губы, — произнесла она, — тоже ничего.

— Ничего?

— Сойдет.

Арин выгнул бровь:

— Ну, сейчас я тебе покажу!

На этом разговоры прекратились.

35

Утром, увидев их лица, Рошар закатил глаза.

— Все, я забираю свою палатку назад, — заявил он.

Кестрель рассмеялась.

Она пополняла седельные сумки Ланса, прислушиваясь к шуму войска, сворачивающего лагерь: стук, лязг, звон упряжи, шуршание земли, которой забрасывают костер. Ланс махнул хвостом. Неподалеку Арин проверял копыта своей лошади. На этот раз ему досталась кобыла, у которой, должно быть, погиб хозяин.

Арин подтянул подпругу. Погладив кобылу по спине, он сказал:

— Как думаешь, почему на нас еще не напали?

Кестрель медленно застегнула сумку.

— Вообще-то, я не это хотел спросить, — вздохнул Арин.

Его глаза слегка покраснели после бессонной ночи, губы припухли, загорелая кожа будто блестела. Кестрель подумала, что, наверное, выглядит примерно так же. Словно желание обновило ее, отполировало до блеска, как вода — камешек на дне реки.

— Если бы… — Он оборвал себя на полуслове и рассеянным взглядом окинул шумный лагерь. Если бы не война, можно было бы просто раствориться друг в друге, не потеряв при этом все остальное.

Но они оба слишком многим рисковали. Кестрель тоже необходима победа в этой войне.

— Нас не преследуют, потому что мой отец хочет как следует закрепиться на пляже. Он перевозит на полуостров запасы провизии, дает войску отдохнуть. Ему дорого обошлась эта победа. Зачем стремиться уничтожить нас сейчас, если можно восстановить силы и уже тогда добить врага? Но долго ждать он не станет. Во-первых, по пути в город генерал сможет захватить все земли вдоль дороги.

— А во-вторых? — Арин посмотрел на нее.

— А во-вторых, — неохотно продолжила Кестрель, — он уверен, что взять город будет легко.

— Мы загоняем себя в ловушку.

— Да, но…

Арин ждал продолжения.

— Так мы выиграем время. Если мы и впрямь начнем отходить, вместо того чтобы только притворяться, и разведка доложит генералу об этом, тогда мы сможем найти способ застать его врасплох. Иногда лучше действительно совершить что-то, чем сделать вид. Особенно если не планируешь доводить дело до ожидаемого конца.

— А что же мы задумали?

Кестрель погладила морду Ланса.

— Пока не знаю.

— Наша главная беда — порох. Если бы у валорианцев не было так много пороха, у нас были бы шансы.

— Ну…

— Что?

— Я могла бы его уничтожить.

Арин, потирая затылок и хмурясь, выслушал Кестрель. План ему не понравился.

— Ты же знаешь, что я все равно поеду.

Арин отошел от лошади, отряхнул руки от грязи с копыт. Когда он приблизился, Кестрель показалось, будто она вошла в дом с холода и встала у очага. Арин коснулся кинжала у нее на бедре и обвел большим пальцем символ на гарде: круг внутри круга.

— Бог душ, — прошептала Кестрель. — Это его символ.

— Ее. На самом деле это богиня, — мягко поправил Арин.

Кестрель не помнила, когда именно узнала, что значит символ. Может, очень давно. А может, только этой ночью. Так бывает: тебе открывается новая истина, но на самом деле кажется, будто ты знал о ней всю жизнь.

Арин смотрел на нее нежно, зачарованно и в то же время озадаченно.

— Тебе не кажется, что все изменилось?

— Да, — прошептала она.

Он улыбнулся:

— Так странно.

Действительно, необычно.

— До Лерралена можно добраться как раз к ночи, — сказала Кестрель, — если гнать лошадей. Ты поедешь со мной?

— Кестрель, тебе даже спрашивать не нужно.

Солнце уже ушло за горизонт, когда они добрались до искореженного ветрами кустарника на краю пляжа. По другую сторону зарослей горели огни вражеского лагеря. Пахло дымом и солью.

Кестрель почистила валорианские доспехи, нацепила традиционный кинжал, который подобрала среди трофеев в повозке с оружием, и молча отдала Арину тот, что он сделал для нее.

— Я не в восторге от своей роли в этом плане, — признался тот. — По сути, мне просто придется стоять и смотреть, как ты рискуешь собой.

— Не забывай, тебя уже ранили.

— Ранили? Так, царапина.

— Но могло быть и хуже.

Арин моргнул.

— Нет.

— Ты вообще за себя не боишься?

— Опасности — не боюсь.

— А чего боишься?

Он уставился на свои руки.

— Иногда… Я вспоминаю прежнего себя. Мальчишку. И разговариваю с ним.

Помедлив, Кестрель спросила:

— Так же, как со своим богом?

— Нет, это другое. Или, точнее, я отношусь к этому ребенку так же, как бог смерти — ко мне. Я надавал ему очень много обещаний и теперь боюсь, что не сумею их сдержать.

— И что ты пообещал?

— Отомстить.

— Ты сделаешь это.

Арин кивнул — не столько потому, что разделял ее уверенность, сколько из благодарности за поддержку.

Кестрель взглянула на него. Света хватало, чтобы различить черты лица, но темный силуэт Арина растворялся в ночной мгле. Скоро ночь окончательно вступит в свои права. Волны одна за другой накатывали на берег.

— Пока в лагерь идти нельзя, — решила Кестрель. — Нужно дождаться восхода луны.

— И чем же, — прошептал Арин, — мы займем часы ожидания?

Кестрель взяла его руку в свои и прижала к губам, чтобы он почувствовал ее улыбку. Арин провел пальцами вдоль ее косы, потеребил кожаную веревочку на конце и развязал узел. Распустил волосы и прижал Кестрель к себе.

Когда луна поднялась, они взяли с собой все необходимое и направились к пляжу, держась поближе к кустарнику и сливаясь с его тенью. Кестрель и Арин подождали на краю лагеря, откуда были видны обозные телеги, укрытые холстиной. В лунном свете они напоминали огромные бледные грибы. Наконец часовой, обходящий лагерь, приблизился к их укрытию. Арин резко выпрямился, зажал солдату рот и повалил на песок.

— Ни звука, — прошипел Арин, держа кинжал за ухом противника, и заставил того повернуть лицо так, чтобы его осветила луна. Глаза валорианца были широко раскрыты. Он побледнел. — Покажи, в какой повозке порох.

Солдат помотал головой.

— Ты помнишь, — прошептал Арин, — как поступали с беглыми рабами? Нет? Я напомню. — Он провел кинжалом по уху часового, потом по кончику носа. — Где порох?

Валорианец снова покачал головой, но на этот раз его взгляд метнулся к одной из крупных повозок.

Арин посмотрел на Кестрель. «Этого хватит?» — как бы спрашивал он. «Да», — произнесла она одними губами, но…

— Не надо, — добавила Кестрель шепотом. Ей тяжело было смотреть на часового, прижатого к песку, на его темные глаза, напоминающие невинные глаза валорианских детей. Они блестели, остекленев от ужаса, который дети с возрастом учатся прятать. Но страх смерти заставляет забыть обо всем. — Не надо, — повторила Кестрель.

Арин помедлил, потом ударил часового по голове рукоятью кинжала. Валорианец потерял сознание.

— Только быстро, — напомнил Арин.

Кестрель надрезала мешочек с порохом, который привязала к поясу. Черная пыльца посыпалась через дырочку на землю. Кестрель выпрямилась и шагнула в лагерь.

Она шла, не поднимая головы, перекинув туго заплетенную косу через плечо. Ее лицо в грязи. Кестрель думала об этом, проходя мимо лагерных костров. Она сильно изменилась. Волосы приобрели медный оттенок, а в свете огней кажутся совсем рыжими. Никто не узнает ее. Она в доспехах. Все привыкли видеть невесту принца накрашенной, в роскошных шелковых платьях и драгоценностях, с золотой линией на лбу. Кестрель сейчас совсем не похожа на себя. Она стала одной из них, обычной валорианкой. Однако во рту у нее пересохло, а в животе все сжалось.

Повозки были совсем близко. Чтобы успокоиться, она коснулась пальцами струйки пороха, которая сыпалась из мешочка, и подумала о том, как черная линия на земле соединяет ее с Арином.

Добравшись до повозки, на которую упал взгляд часового, Кестрель медленно выдохнула. Она заглянула внутрь и увидела в свете луны, пробивавшемся через холстину, плотно набитые мешки, завязанные бечевкой.

— Что это ты делаешь? — неожиданно спросил кто-то.

Медленно, очень медленно, стараясь перебороть внезапный страх, втоптать его в песок, Кестрель обернулась. Это оказалась стражница. Она окинула Кестрель внимательным взглядом.

— И что же забыла простая разведчица возле этой повозки?

Мешочек на поясе стал совсем легким. Почти весь порох высыпался. Заметно ли это в темноте?

— Я проверяю припасы.

— Зачем?

Слова сорвались с губ мгновенно, едва ли не раньше, чем она успела вспомнить:

— Во славу Валории.

Стражница отступила на полшага, явно в испуге: фраза означала, что речь идет о тайном задании, подробности которого не обсуждаются.

— Но… простая разведчица? — Стражница уставилась на доспехи Кестрель. Цвет и материал указывали на ее низкое звание: у офицеров была стальная броня, а не кожаная.

Кестрель пожала плечами. Мешочек на бедре опустел, стал совсем плоским и незаметным.

— Не тебе обсуждать решения генерала.

— Разумеется, — быстро ответила стражница и отступила в сторону. Кестрель прошла мимо нее, изо всех сил стараясь идти помедленнее, хотя больше всего на свете ей хотелось побежать и не останавливаться, пока не выберется из лагеря.

И вдруг Кестрель показалось, как холодная, тяжелая, будто высеченная из мрамора рука легла на плечо, вдавливая ее в землю. «Это мерещится, — сказала она себе. — Никто к тебе не прикасался. Уходи». Но Кестрель не могла пошевельнуться. Она подняла взгляд и увидела отца: он стоял в каких-то пятнадцати шагах, освещенный оранжевым светом костра.

И в это миг словно треснула скорлупа, под которой пряталось воплощение ее чувства: грузное существо с кожаными крыльями и сотней лап. Чудовище, которое вообще не должно было родиться. Лишь увидев лицо отца, Кестрель поняла, что по-прежнему любит его. Неправильно, что любовь смогла ужиться с предательством, обидой и гневом. «Это ненависть», — уверяла Кестрель себя. «Нет», — возразила маленькая девочка.

Отец ее не видел. Он смотрел на огонь. Под глазами у генерала залегли тени. Уголки рта были печально опущены.

— Траян! — раздался чей-то голос.

Седовласый человек шел к отцу через лагерь. Солдаты расступались перед ним. Император подошел к своему генералу, чье лицо изменилось, отражая непонятное Кестрель чувство.

Блики от костра заскользили по щеке императора, когда тот наклонился и прошептал что-то на ухо ее отцу. Кестрель заметила легкую улыбку и вспомнила, какие ходы любил делать император — те, что дадут результат лишь через несколько месяцев. Но эта улыбка не была частью игры. Отец что-то ответил. Кестрель была слишком далеко, чтобы услышать их разговор, но и с такого расстояния она прекрасно видела, что их связывает крепкая, искренняя дружба.

Кестрель отвела взгляд и продолжила путь к дюнам, стараясь не ступать по собственным следам. Только бы ненароком не стереть полоску пороха. Только бы добраться до укрытия, а там останется лишь высечь искру — и огонь мгновенно пробежит по пороховой дорожке до самой повозки. Кустарник, за которым дожидался Арин, издалека казался черными кляксами. Слезы катились по щекам Кестрель, но валорианские солдаты, мимо которых она прошла, даже не взглянули на нее. Кестрель вытерла лицо. Песок шуршал под подошвами. Лагерь остался позади.

Осталось всего несколько десятков шагов, когда она услышала чью-то быструю поступь за спиной, все ближе и ближе. Кестрель замедлила шаг, положив руку на кинжал. Сердце колотилось. Она обернулась.

— Кестрель?

36

Пальцы соскользнули с рукояти кинжала.

— Верекс.

Луна освещала его неловкую фигуру — длинную, с покатыми узкими плечами. Большие глаза уставились на Кестрель, пушистые светлые волосы растрепались. Встретившись с ней взглядом, он выдохнул и еще больше ссутулился.

— Я так за тебя беспокоился.

Кестрель подбежала и обняла Верекса.

— Я пытался помочь, — пробормотал он.

— Знаю.

— Послал ключ в лагерь.

— Я его получила.

— Мне так стыдно.

— Верекс.

— Больше я ничего не смог сделать. Но я хотел. И должен был.

Она отстранилась, внимательно глядя на принца.

— Этот ключ очень много для меня значил.

— Но ничем не помог. Отец…

— Он узнал? — Кестрель похолодела. — Наказал тебя?

— Судя по его словам, он понял, что это сделал я. «Ну, мой милый мальчик, ты слышал? На севере едва не сбежала одна заключенная. Неизвестным образом — каким же это, интересно? — мерзавка заполучила ключ от ворот». Он не назвал имени. Не обвинял меня. Просто смотрел и улыбался. Он… Он рассказал, что узницу потом пытали. Убили. И я… — Лицо Верекса исказилось.

— Все в порядке, я жива!

Но его лицо по-прежнему выражало сомнение.

— Что он тебе сделал?

Верекс отмахнулся.

— Ничего.

— Нет, скажи.

— Ничего серьезного. Мне кажется, отцу это нравилось: что я все узнал, попытался вмешаться и потерпел неудачу. У меня есть шпионы при дворе — а как иначе? Когда ты исчезла, я очень быстро выяснил, что произошло. Но отец явно хотел, чтобы я обо всем узнал. Сам он никак не объяснил причину твоего исчезновения, только сообщил, какую ложь придумает для двора, и велел мне собираться на южные острова. Пообещал присмотреть за Ришей, пока меня не будет. — Верекс спрятал руки в карманы. Его плечи поникли. — Сказал: «Я вижу, как тебе дорога восточная принцесса».

— Он что…

— Нет. — Голос принца прозвучал резко. — Он знает, что, если с ней что-нибудь случится, я убью его. С ней все хорошо, она в столице.

— А ты что здесь делаешь? Верекс, ты же не боец.

Он издал короткий смешок:

— Я сказал бы то же самое о тебе. А ты вот какая стала.

— Но ты узнал меня.

— У тебя очень узнаваемая походка.

— Я не думала, что увижу здесь императора, а уж тем более тебя.

— Императору нужно было, чтобы армия на меня полюбовалась. Он хочет укрепить дух войска. Пока что кампания идет не слишком гладко. — Верекс посмотрел на нее. — Твоя работа?

Кестрель не знала, что ответить. Ей вдруг пришло в голову, что принц может схватить ее, несмотря на дружеские чувства, и дать сигнал тревоги. Сумеет ли он остаться ей другом, зная, что она обратилась против его народа? Кестрель сделала шаг назад и замерла, увидев, как в его глазах мелькнула обида.

— Мне кажется, — мягко произнес Верекс, — твой отец и так догадывается.

— Мой отец?

— Я сперва не придал этому значения. После захвата пляжа я слышал, как один офицер рассказывал о засаде под Эррилитом. Говорил про Арина и обещал жестоко расправиться с ним, если сумеет поймать живым.

Кестрель похолодела.

— Проклинал… — Верекс запнулся, — мерзкого раба и его хитроумные выходки. — Твой отец помолчал, но потом ответил: «Не его выходки. Не только его». Офицер усмехнулся и сказал: «А, вы о безносом варваре». Но теперь я думаю, что генерал говорил вовсе не о восточном принце. После сражения на пляже я видел, как он кого-то искал… Обошел пленников. Переворачивал трупы на песке. Он так смотрел…

— Не говори ему, что видел меня.

— Возможно, он должен знать.

— Верекс, не надо. Поклянись.

Принц с тревогой всмотрелся в ее лицо.

— Даю слово. Но… — Он пригладил волосы, прищурился. Приподнял пустой мешочек у Кестрель на поясе, потом отпустил и растер между пальцами остатки черной пыли, которая пахла порохом. Его лицо исказил ужас. — А ты-то зачем сюда пришла?

— Просто отпусти меня. Забудь о том, что видел. Пожалуйста.

— Не могу. Тогда я буду в ответе за то, что ты сделаешь.

— Никто не пострадает, если возле повозок с припасами не будет людей. Придумай что-нибудь, не пускай никого туда. Никто не погибнет.

— Сегодня, может, и нет. А завтра, когда нам понадобится то, что ты хочешь уничтожить? Ведь твоя цель — порох, верно?

Кестрель промолчала.

— Я мог бы остановить тебя прямо сейчас, — тихо произнес Верекс. — Это так просто.

— Если ты это сделаешь, твой отец снова победит.

Он вздохнул:

— Весь ужас моего положения в том, что в глубине души я все еще хочу его одобрения.

— Не надо, прошу тебя. Не делай этого.

— Но мне так хочется… Я ненавижу себя за это желание угодить ему, но не могу придумать, как сделать это и не навредить тебе. Может, ты бы придумала, но мне-то ты не скажешь. Ты снова попадешь в лапы к моему отцу. И к своему. Этого я никогда не смогу себе простить.

Кестрель сказала принцу, что будет скучать. Шумели волны, набегая на темный берег, она призналась Верексу, что хотела бы иметь такого брата, как он, попросила прощения и поблагодарила его. А потом повернулась и ушла. Тишину нарушал лишь шелест волн.

Когда Кестрель добралась до укрытия, Арин опустил восточный арбалет, который держал наготове.

— Ты бы этого не сделал.

Взгляд Арина говорил об обратном.

— Верекс мой друг.

Арин разрядил арбалет. Его пальцы дрожали.

— Ты поприветствовала его как друга, — согласился он. — Но…

Они оба взглянули на лагерь. Тонкий силуэт принца медленно удалялся, пока не затерялся среди костров вдали от повозок.

Кестрель отвязала от пояса пустой мешочек и отряхнулась.

— Теперь спички.

Руки Арина все еще подрагивали, у него ничего не получалось. Кестрель забрала коробок, чиркнула спичкой и приложила ее к черной линии на песке. Вспышка — и огонь помчался по дорожке из пороха.

Кестрель и Арин бросились бежать. Над пляжем расцвело зарево пожара.

Обратно они поскакали через поле, стараясь не приближаться к дороге. Все вокруг заливал лунный свет. Они ехали медленно и не разговаривали, но Кестрель знала: причины для молчания у них разные. Она не призналась Арину, что видела в лагере генерала. Его образ до сих пор стоял перед глазами. Любовь к отцу сжала сердце невидимым кулаком. И в то же время Кестрель презирала генерала. Разве это нервное, израненное чувство не похоже на любовь избитой собаки, которая продолжает ластиться к хозяину? Но отрицать было невозможно: Кестрель скучала по отцу. Говорить о этом Арину не стоило.

Они остановились поспать и улеглись, даже не ставя палатку, прямо на примятой траве. Рука Арина скользнула под рубашку Кестрель, гладя по спине, а потом замерла.

— Ты не против?

Кестрель хотелось признаться в своих страхах — она боялась, что не сможет выносить прикосновений к покрытой рубцами спине, что это вызовет отвращение у них обоих. Однако его руки пробуждали в ней лишь нежность.

— Не против.

Арин задрал рубашку, ощупал следы ран, проводя по ним пальцами. Кестрель позволила себе прочувствовать эти прикосновения, слегка дрожа и ни о чем не думая. Сам Арин не шевелился, двигая только рукой.

— В чем дело? — спросила Кестрель.

— Тебе бы жилось намного проще, если бы ты вышла за валорианского принца.

Она приподнялась, глядя ему в глаза. От обоих пахло порохом.

— Проще, да, но не лучше.

К вечеру следующего дня они догнали армию Рошара, которая остановилась слишком рано для ночевки и слишком поздно для привала. Кроме того, в лицах солдат читалась нерешительность, будто они остались без приказа. Войско держало строй, но не слишком уверенно. Солдаты как будто чего-то ждали и переговаривались между собой, не снимая брони, не расседлывая лошадей. Некоторые до сих пор сидели верхом. Одна гэррани рассеянно крутила в руках поводья. Неподалеку стоял дакранский солдат и всем видом выказывал сожаление, что у его коня нет упряжи и ему нечем занять руки. Когда Кестрель с Арином добрались до авангарда, все взгляды сосредоточились на них. На Арина смотрели, ожидая объяснений, словно он наконец принес долгожданный ответ. Но Арин даже не знал, на какой вопрос нужно ответить.

— Что случилось? — спросил он у дакранских всадников.

— К принцу кое-кто приехал.

Арин бросил взгляд на Кестрель, встревоженный неуверенностью в голосе солдата. Он не знал, нужно ли переводить эти слова.

— Этот кто-то увез его с собой? — спросила она по-дакрански.

Солдат щелкнул зубами. «Нет».

— Но я слышал, что его аж перекосило. На него было страшно взглянуть. Некоторые опасаются, что она…

— Она?

— …принесла весть об окончании войны. Что нам прикажут возвращаться домой. — Солдат покосился на Арина. — А некоторые на это надеются.

— Приехала королева? — спросил Арин.

Но оказалось, что к Рошару явилась вовсе не старшая сестра.

37

Рошар ждал возле своей палатки. Он был один. Кестрель поняла, о чем говорил солдат, когда упомянул лицо принца. К его увечьям одна давно привыкла и почти не замечала их. Но сейчас Рошар оказался в водовороте чувств, и его лицо совершенно исказилось, подчеркнув уродства. В выражении его лица слились воедино боль потери, гнев и стыд.

Арин подошел к принцу, уставившись на него широко раскрытыми глазами, и заговорил по-дакрански. В чем дело? Что случилось?

— Сестра со мной говорить не желает. — Рошар откашлялся. — Желает видеть тебя. — Он перевел взгляд на Кестрель. — Вас обоих.

Все трое вошли в палатку. Принц шагнул внутрь последним, избегая смотреть на Ришу. Она стояла в центре палатки, стройная и грациозная. От валорианской прически не осталось и следа: волосы были коротко острижены на дакранский манер, глаза подведены королевскими цветами. В палатке было жарко и душно.

— Сестра, — начал Рошар, но тут же замолчал.

Риша не обращала на него внимания. Ее взгляд обратился к Кестрель, которая не понимала, зачем принцесса приехала сюда. Почему она так враждебно настроена по отношению к брату, которого не видела с тех пор, как стала заложницей империи?

— Я хочу заключить сделку, — произнесла Риша.

На лице Рошара отразилась обида.

— Я и так на все для тебя готов.

— Не с тобой.

— Мне очень жаль. Риша, сестренка…

— Тебе я доверяю, — сказала принцесса Арину. — А ее, — она кивнула в сторону Кестрель, — очень ценит Верекс.

— С тех пор как мы виделись в последний раз, — вздохнул Рошар, — я живу лишь сожалениями.

— И о чем же ты горюешь больше всего? Об этом? — Риша указала на его изуродованное лицо.

— Нет.

— А о чем? О том, что поддался уговорам нашей старшей сестры?

— Да.

— Вспоминаешь, как валорианцы взяли меня в плен?

— Да.

— Может, ты жалеешь о том, как обманул маленькую девочку? Обещал, что это ненадолго, что нужно только сделать удивленный вид, когда ее поймают. А потом останется всего ничего: убить одного человека.

Кестрель почувствовала, как напрягся Арин, заметила, что он смотрит на принца с явным беспокойством. Опущенные руки слегка приподнялись, словно Арин боялся, что его друг разлетится на части, и готовился собирать осколки.

— Что тут трудного? — продолжала Риша. — Особенно для такого одаренного ребенка. Посмотрите, какая она ловкая! Какой талант! И такая маленькая! Да, ей будет очень просто убить валорианского императора.

Кестрель наконец все поняла.

— Я так жалею, — признался Рошар.

— Все эти годы я думала: то ли ты оказался настолько слабым, что не посмел возразить сестре, то ли всегда был дураком.

— Я не задумывался…

— О том, что станет со мной после того, как я убью императора? А вот я задумалась, братец, когда оказалась в императорском дворце. Когда мне пришлось учить их язык и играть с маленьким принцем. Даже я понимала, что будет с девочкой, которая убьет валорианского императора.

Легкие Кестрель сжали тиски. Она вспомнила отца: отказавшись от нее, он словно превратился в кусок мутного стекла. Кестрель хотелось взвесить тяжесть предательства, показать свою боль Рише, спросить, похоже ли чувство на то, что лежит на душе у принцессы. Станет ли ей когда-нибудь легче? Однако Кестрель видела лишь взгляд Рошара, исполненный муки. Может, не стоило его жалеть, но она ничего не могла с собой поделать.

Арин сказал:

— Назови свои условия.

Риша опустилась на стул из тикового дерева.

— Я не смогу убить отца Верекса. Но у вас, — она обвела рукой всех троих, — может получиться — с моей помощью. Избавьтесь от императора — и победите в войне без генерального сражения.

— Постой-ка, — вдруг произнесла Кестрель. У нее зародились подозрения. — Тебя вообще здесь быть не должно. Верекс сказал, что ты осталась при дворе.

Услышав имя принца, Риша как будто немного смягчилась.

— Верекс уехал. Ничто меня больше не держало. Я сбежала.

— И приехала сюда? Так просто?

Принцесса пожала плечами:

— Не так уж трудно добраться куда-то, если готов убить за это.

Арин обратился к Кестрель по-гэррански:

— На что ты намекаешь?

Она поняла, почему он перешел на другой язык, — считал, что Риша не знает гэрранского. Но Кестрель все равно не решалась ответить, что разгневанную принцессу с соблазнительной приманкой мог прислать генерал Траян. Кестрель боялась попасть в ловушку.

— И какую помощь ты можешь предложить?

— Я могу сообщить вам, где можно застать императора отдельно от армии, в сопровождении лишь небольшой охраны.

— Откуда у тебя такие сведения?

— Узнала при дворе.

Кестрель по-прежнему чувствовала подвох. Слишком просто.

— Ты все еще не назвала свои условия.

Риша посмотрела на Арина:

— Пообещай, что Верекс не пострадает. Ты должен защитить его.

Арин вздрогнул и произнес, словно оправдываясь:

— Я никогда не желал зла валорианскому принцу.

Но Рошар переменился в лице… и Кестрель вдруг поняла почему.

— Нет, — возразила она, повысив голос. — Нельзя. Его смерть ничего не даст. Тебе же лучше, если он унаследует империю. Он станет другом востоку.

— Это не важно, — покачал головой Рошар. — Наша королева разнесет империю в клочья, если представится такая возможность. Убийство императора и впрямь может решить исход войны. Верекс станет политическим союзником. Но если он унаследует трон Валории, империя останется угрозой. Как для нас, так и для тебя, Арин.

— Убей Верекса — и его место займет кто-то другой, — не согласилась Кестрель. — В случае смерти принца сенат выберет другого императора.

Серые глаза Арина вмиг поблекли.

— Они выберут генерала Траяна.

Рошар пожал плечами:

— Нет, если убьем и его. Скинь с доски все главные фигуры в «Пограничье» — и что останется делать твоему противнику? Только сдаться.

— Ты забыл про еще одну важную фигуру, — вмешалась Риша. — Про меня.

Плечи Рошара дрогнули. Кестрель чувствовала, как в воздухе нарастает напряжение.

— Мы с Верексом должны пожениться, — заявила принцесса.

— Союз востока и запада, — задумчиво произнес Рошар.

Кестрель поймала взгляд Арина, но не смогла разгадать его.

— Для тебя, мой милый гэррани, это не лучший исход, — сказал Рошар Арину. — Твой маленький полуостров просто раздавят.

Такой риск существовал всегда, даже в случае победы. Запад мог попытаться снова захватить Гэрран, восток — поглотить его и сделать частью своих владений. Но теперь Кестрель показалось, будто перед ней открылась картина неизбежного будущего: союз империи и Дакры приведет к тому, что весь континент останется в одних руках. Гэрран просто исчезнет.

— Решайтесь, — потребовала Риша. — Или я уйду. Мои сведения в обмен на безопасность Верекса. Да или нет.

Арин встретился взглядом с Кестрель. Его губы были сжаты, глаза смотрели мрачно, словно спрашивая, стоит ли игра свеч. Кестрель вспомнила руку императора на плече отца. Ключ, который Верекс прислал к ней в темницу. У ее друга доброе сердце. Но и Рошар по-своему прав.

Кестрель знала, что выбрал бы отец на ее месте. Она поняла, что привыкла доверять голосу, который звучал у нее в голове и спас в бою. Даже сейчас мысль о том, чтобы обратиться за советом, успокаивала… Пусть Кестрель и презирала сама себя за это. Однако уже не важно, что выбрал бы ее отец. Кестрель — не он.

— Да, — кивнула она. — Я согласна.

— Тогда я тоже, — отозвался Арин.

Рошар уставился на свои ладони.

— Мы не можем никому гарантировать безопасность. Никогда. И тем более на войне.

— Но мы можем попытаться, — сказал Арин. — А еще ты можешь защитить Верекса от вашей королевы.

Рошар кивнул, но рассеянно, с недоверием. Ему словно вручили собственный портрет, только без увечий, и теперь принц не знает, как объяснить, что это совсем не его лицо.

— Я подслушала разговор. Глава сената говорил, что, если удастся захватить пляж, император возьмет небольшой отряд и отправится в глубь полуострова в Сизию, — рассказала Риша.

— Там роскошный особняк, — ответил Арин, — но со стратегической точки зрения это поместье абсолютно бесполезно как для императора, так и для его войска. Там только виноградники. Урожай еще не созрел. Запасы не пополнить. Поместье находится к северу от дороги на город, так что размещать там временный штаб нет смысла.

Однако Кестрель хорошо знала императора.

— Говоришь, особняк красивый?

Арин пожал плечами:

— До войны он славился своими витражами. Комнаты озарены разноцветным сиянием. По крайней мере, так говорили. Я сам никогда там не был.

— Император — ценитель красоты.

Арин дернул рукой, будто хотел потрогать шрам на левой щеке, но вовремя сдержался. У Кестрель заныло сердце, ведь он явно вспомнил, как на него напал подосланный императором убийца. Кестрель почудилось, будто она пережила это вместе с ним и сейчас вернулась в тот момент и стоит рядом, парализованная, не в силах ни закричать, ни пошевелиться.

А потом Кестрель представила себя в своих дворцовых покоях: на ней красное платье, на плечах золотое кружево. Кестрель забыла об этом, но теперь воспоминание вернулось — тугой корсет, складки алой парчи. Император сам подобрал ей свадебное платье. Точно так же он выбрал и Кестрель: выкроил ее и пришил на пустое место рядом со своим сыном. Расшил ее золотыми нитями по своему желанию. «Я выбрал тебя, Кестрель, и ты сделаешь то, чего не смог мой сын: станешь достойной наследницей».

Кестрель едва могла пошевелиться, будто и впрямь стала тряпичной куклой. Она коснулась руки Арина, чувствуя, как напряжены его мышцы.

— Ты думаешь, что император желает лишь разрушать.

— Да, — прошептал Арин.

— Но его влечет красота. Он уничтожает ее лишь тогда, когда не может заполучить.

«Я все думал: неужели это ты? — прошептал император ей на ухо. — Неужели ты могла так легко предать свою страну, тем более теперь, когда та уже почти принадлежала тебе?»

— Ему нравится придавать всему форму. — Кестрель вновь окутало пережитое давно чувство беспомощности. Восточный принц и его сестра словно слились со стенами палатки, присутствуя, но не играя никакой роли. Так странно: внутри что-то покалывало. — Расставлять все по собственному усмотрению. Поэтому ему очень нравятся игры. Знаете, как красива идеально разыгранная партия?

Арин переменился в лице. Кестрель поняла, что он по-своему истолковал ее неподвижность. Может, она побледнела? Арин смотрел на нее с тревогой.

— Кестрель, на пару слов?

Они вышли. Оказалось, что уже стемнело. Арин сжал ее лицо в ладонях.

— С тобой что-то не так.

— Все в порядке.

— Нет. Ты выглядишь так, будто часть тебя исчезла, перенеслась в другое место. Ты… — Он опустил руки. — Словно опять что-то замышляешь.

В это мгновение Кестрель осознала, что так и есть. Терновник, который разрастался у нее внутри, — это идея.

— Кестрель, — позвал Арин.

Она моргнула, потом заметила печальный изгиб его губ.

— Расскажи, — попросил Арин. Кестрель начала говорить, но он тут же ее перебил: — Только не обманывай.

— Я бы не стала.

— Пожалуйста. После всего, что мы пережили. Не держи меня в неведении.

— Арин, если ты так хочешь, чтобы я рассказала, будь добр, не перебивай.

— Ох. — Он потер веки и пристыженно посмотрел на Кестрель. — Прости.

— Риша может нас обманывать. У нас нет доказательств ее честности. Да, я знаю, что она любит Верекса, но это лишь прочнее привязывает ее к Валории. Вся история про императора и Сизию может оказаться уловкой, чтобы заманить нас в засаду. Но, с другой стороны, я считаю, что император действительно может так поступить: покинуть поле боя, чтобы провести время в роскошном особняке, который славится витражами. Он два десятилетия позволял моему отцу сражаться за него. Верекс говорил, что император здесь лишь для вида. Победа Валории уже близка. Разбив нас при Лерралене, они рассчитывают легко дойти до города. Да, мы уничтожили часть их запасов пороха, но у них по-прежнему численное преимущество и лучшая позиция. Почему бы императору и не променять походные условия на кровать с периной и вид на виноградники? Это было бы очень в его духе.

— Тогда я отправлюсь туда с небольшим отрядом и убью его. Бог смерти направит меня.

— Нет. У меня есть план получше.

Кестрель рассказала Арину о своей идее, а потом вернулась в палатку и попросила Рошара о помощи.

38

В розоватом свете утренней зари Арин сорвал пучок сухой травы и рассыпал по земле тонкие желтые травинки. Кестрель, сидевшая рядом, отвлеклась от работы, взглянула на Арина и приподняла одну бровь. Тот прекратил, понимая, что выдает беспокойство. Нужно занять чем-то руки, пока они не начали дрожать. А вот Кестрель спокойно окунала тонкую кисть, сделанную из конского волоса, прутика и ниток, в маленькую баночку, которая стояла на широкой доске. Эту доску превратили в импровизированный стол, разложив костяшки для игры в «Зуб и жало», все лицом кверху. Кестрель перевернула четыре из них и покрыла прозрачной жидкостью из баночки.

— Кестрель.

— Почти готово.

— Я боюсь, что император не согласился.

— А я думаю, наоборот.

— Но такая ставка…

— Его это позабавит.

— Он рискнет исходом войны?

— Да, ради удовольствия обыграть меня. — Она положила кисточку на доску. — Только вот он не выиграет.

Кестрель перевернула костяшку со змеей лицом вниз, положила рядом с той, которую уже покрыла жидкостью, и присмотрелась. Две костяшки почти не различались, только покрашенная слегка блестела. Кестрель прикоснулась к ней деревянным концом кисточки. Следа не было. Костяшка высохла.

Внутренности у Арина в животе как будто завязались в узел.

— Игра может пойти не так, как ты рассчитываешь.

— Именно поэтому я жульничаю.

— Даже с помеченными костяшками.

— У меня хороший план.

— Да, но император согласится играть только в том случае, если будет считать, что исход игры ничего не решает. Вот это действительно его позабавит. Твоя вера в то, что он сдержит слово. Он тебя обманет.

— Это тоже часть игры.

— Если что-то пойдет не так, он тебя жестоко накажет.

Она повернулась к Арину и увидела, что он снова принялся обрывать траву. Звук напоминал треск рвущейся ткани.

— Не в этот раз, — сказала Кестрель.

Арин учуял дым трубки раньше, чем услышал шаги принца за спиной. Солнце садилось. Небо будто полили сладким сиропом.

— Красиво, — заметил Рошар.

— Штормовые цвета. Скоро будет буря.

— Я тут подумал…

Арин обернулся и посмотрел на принца, удивленный его тоном. Рошар отвел взгляд, но его черные широко распахнутые глаза словно остекленели. Арин готов был уже спросить, в чем дело, но Рошар прокашлялся и заговорил сам:

— Самое время напомнить тебе о том, как я щедр и великодушен.

Арин не позволил отвлечь себя пустой болтовней. Рошар любил пускаться в длинные тирады, восхваляя и одновременно высмеивая себя. Но Арин знал, что тревожит принца.

— Дай Рише время. Она простит тебя, — сказал он.

Рошар продолжил так, будто вовсе его не слышал.

— Да, я живое воплощение великодушия. Ты хотел союзника — и вот он я. Оказываю услуги направо и налево. Даже твоему привидению. Что ни попросит, все ей даю. Кроме того, я выбрал пять лучших воинов, которые проводят ее и мою сестренку до Сизии. Если честно, я бы спокойно оставил Кестрель под защитой Риши, но подумал, что ты предпочел бы перестраховаться.

Арин понял, к чему идет разговор. Ему показалось, что буря, о которой он предупреждал, уже добралась до них.

— Нет. Стой…

— Маленькому отряду легче будет проникнуть в особняк. Тихо. Без лишней возни. Больше семи человек не нужно.

— Восьми.

— Прости, Арин, но тебе нужно остаться с армией.

— Ты не заставишь меня.

— Разве не я здесь командую?

Небо темнело. Оранжевые и красные оттенки сменились цветом густой смолы. Сердце Арина гневно колотилось. Когда Рошар снова заговорил, его голос прозвучал тихо:

— Ты нужен мне.

— Что?! — вырвалось у Арина.

— Вероятно, император и впрямь окажется в Сизии. Или нет. Но в одном мы можем быть уверены: огромное валорианское войско, превосходящее нас числом, пойдет по этой дороге под командованием генерала, который, вероятно, продолжит воевать вне зависимости от того, что произойдет в Сизии. Неужели мы поставим все на исход игры? Я считаю, что мы в любом случае должны сразиться с валорианцами. Я решил: отступать больше не станем.

— В битве ты можешь обойтись и без меня.

Рошар наклонил голову набок, пожимая плечами и разводя руками, будто рассыпал семена. Этот гэрранский жест означал сомнение. Арин еще сильнее разозлился.

— Нет, правда, — добавил он. — Ты справишься без меня. Ты отличный воин.

Рошар встретился с Арином взглядом. Его глаза, подведенные свежей зеленой краской, выражали спокойствие.

— Но ты-то лучше, — возразил принц.

Арину тяжело было передавать Кестрель просьбу Рошара. Но он все-таки нашел в себе силы и все рассказал, то и дело поправляя лампу на полу в палатке. Фонарь горел неровно и из-за плохого масла сильно коптил. Пока Арин говорил, он все время подкручивал горелку и протирал стекло, но потом остановился, осознав, что так только сломает что-нибудь.

Кестрель сидела на подстилке. Распущенные волосы рассыпались по ее плечам. Они были такого же цвета, как пламя свечи.

— Рошар прав, — кивнула она.

Арин едва справлялся с тревогой и не знал, что ответить, потому что боялся ляпнуть что-нибудь не то. В конце концов он просто решил сказать все как есть:

— Ты сильно рискуешь. Не хочу, чтобы ты делала это одна.

Лицо Кестрель, повернутое в профиль, почти полностью закрывали волосы. Она заправила их за ухо и твердо взглянула Арину в глаза.

— Все получится.

Он подумал о костяшках, сложенных в бархатный мешочек, и потер шрам на щеке. Кестрель спокойно и внимательно смотрела на него. Выражение ее лица едва заметно менялось, постепенно открывая неизвестную тайну. Глядя в умные глаза Кестрель, Арин немного успокоился.

— Я тебе верю, — сказал он. — И останусь с войском. Но меня удивило, что Рошар передумал. Он ведь был готов отступить в город.

— На него повлияла встреча с Ришей.

— И все же. Трудно понять, чего он хочет на самом деле. — Арин объяснил, что у Рошара есть право забрать Гэрран себе, и в глазах его народа это будет совершенно справедливым поступком.

Кестрель помолчала, но потом произнесла:

— Раньше ты никогда не сомневался в дружбе.

Арин вспомнил Плута и с трудом отогнал приступ тошноты. Это был первый человек, ставший его другом после завоевания.

— Видимо, пора начинать.

— Может, тогда ты перестанешь в полной мере быть собой?

— А ты? Ты веришь Рошару?

Кестрель задумалась ненадолго.

— Да.

Арин вздохнул:

— И я… Хотя, возможно, напрасно.

— Оставь утреннее утру, — сказала Кестрель, будто вовсе не вслушиваясь в собственные слова.

Потом она моргнула, поджала губы и задула огонек. Арин обнял ее.

— Что это значит? — прошептал он, чувствуя, как бьется под ладонью ее сердце.

— Не стоит сегодня ломать голову над тем, что ждет завтра. Разберись для начала с текущими делами.

— Но почему ты расстроилась?

— Так сказал бы мой отец. — Кестрель внезапно показалась маленькой и хрупкой. — Я боюсь встречаться с ним.

— Значит, не встретишься, — пообещал Арин.

Уж с этим он справится. Его покровитель внимательно слушал. Благословение бога, легкое и теплое, как пепел, укрыло Арина. «Отдай его мне», — велела смерть. Кестрель уже засыпала, когда Арин вдруг понял, что чувство, наполнившее его, такое нежное и незнакомое поначалу, — чувство умиротворения. Он постарался удержать его, но оно все равно испарилось.

39

Дождь начался следующим утром и, похоже, прекращаться не собирался. Сапоги Арина завязли в грязи, пока он помогал Кестрель оседлать коня. Дождь все усиливался. Капли уже напоминали маленькие камешки. Арин посмотрел на небо.

— Ужасный день для поездки верхом. — Ему очень не хотелось отпускать Кестрель.

Она вытерла лицо и посмотрела на Ришу. Та стояла неподалеку, запрокинув голову и прикрыв глаза.

— Не все с тобой согласятся, — возразила Кестрель, — к тому же под дождем валорианцы едва ли заметят, что из нашего лагеря выехал небольшой отряд.

Она была права. На расстоянии десятка шагов все сливалось в серую дымку. Арин смахнул со лба мокрые прядки и попытался справиться с тревогой, но его нервы искрили, точно лезвие на точильном камне. Кестрель коснулась его щеки:

— Дождь нам на руку.

— Иди ко мне.

На вкус Кестрель была как дождь: прохладная, свежая и сладкая. Поцелуй согрел ее губы. Арин почувствовал, что мокрая одежда прилипла к ее коже. Он забылся в ее объятиях.

— У меня кое-что для тебя есть, — прошептала Кестрель.

— Мне ничего не нужно.

— Это не подарок. Пусть побудет у тебя до моего возвращения.

Она положила ему на ладонь пестрое желтое перышко, а потом исчезла за пеленой дождя.

Земля напиталась влагой. Арин перепачкал штаны в грязи, загружая припасы в повозку. Он не мог не беспокоиться и все думал костяшках, лежащих в седельной сумке Кестрель. Грязь мешала работе. Арин злился. «Ну не знаю, — насмешливо сказала смерть. — Лично мне грязь по душе». Арин замер. «Почему?» Ответом ему был лишь шум дождя. Арин подумал о своем войске, об армии генерала. В голове зародился план, одна мысль о котором вызывала чувство, похоже на удовольствие — обещание близкой мести.

Дождь громко стучал по крыше палатки. Рошар изучал пометки на карте.

— Твоим людям проще сражаться под дождем, — сказал Арин.

— Дождь может и закончиться к тому моменту, когда мы выйдем на позиции.

— Грязь останется. Вспомни тяжелые металлические доспехи валорианских офицеров. Мы все в кожаной броне, а они увязнут.

— Но дорога-то мощеная. — Рошар не то чтобы отвергал его план, скорее проверял на прочность. — Их конница лучше нашей. Генерал понимает, что земля по обе стороны дороги вязкая. Вооруженной пехоте там придется хуже, чем всадникам. Он попытается зажать нас в тиски.

— Да. — Арин указал на пометки, которые он сделал на карте по бокам от дороги; поле с обеих сторон упиралось в лес. — Вот именно.

— Каково это, — спросила Кестрель у Риши по пути в поместье, — иметь талант бойца?

— Откуда тебе знать, что у меня он есть? — холодно отозвалась принцесса.

Но Кестрель помнила соревнование лучников на дворцовой лужайке. Риша намеренно пускала стрелы мимо цели, пока последняя не влетела в центр мишени с такой силой, что половина древка вышла с другой стороны.

— Я когда-то мечтала иметь такой талант. Потом перестала. А теперь вот снова жалею, что у меня его нет.

Риша пожала плечами:

— Он не слишком-то помог мне в жизни.

— Рошар был моложе, чем мы сейчас, когда привез тебя на валорианскую территорию. Когда тебя схватили.

— Когда меня предали.

— Разве ты не согласилась поехать с ним?

Принцесса поерзала в седле.

— Я была совсем ребенком и хотела показать себя. Дети вечно пытаются всем угодить. Стараются изо всех сил. Мои брат с сестрой использовали это против меня.

— Рошар заплатил за это.

— И что с того? — Риша повернулась в седле и встретилась взглядом с Кестрель; глаза принцессы горели, темная кожа блестела от дождя, губы сжались.

— Ты могла бы поговорить с ним.

Риша фыркнула:

— Ты имеешь в виду, простить его? Прощение — мерзкая штука. Вязкая, как эта грязь.

Кестрель вспомнила лицо генерала, освещенное бликами костра.

— Оно как болото, — добавила Риша. — Уж ты-то знаешь.

Кестрель охватила тревога. Она не знала, что сейчас скажет принцесса, но уже была уверена, что не хочет этого слышать.

— Ты, дочь, что желает смерти родному отцу.

Тела лежали в канаве неподалеку от виноградников. Дождь смыл следы, но Кестрель и так догадалась, как все произошло. Страшная картина проникла в разум, пропитала его, как вода: император захватил поместье. Живших здесь гэррани выволокли из домов, пригнали к виноградникам. Девочка, лежавшая в канаве, где-то потеряла ботинок. Ее ножка была вся в грязи. Башмачок… Кестрель принялась искать его под дождем с нарастающей паникой. Поиск превратился в навязчивую идею: будто, если Кестрель найдет пропажу, ей удастся стереть из памяти вид бледных трупов, руку ребенка, которую мертвая мать по-прежнему сжимала в своей, кружащих мух, запах гниения, особенно сильный под дождем. Если Кестрель отыщет башмачок, она сумеет сдержать тошноту, подступившую к горлу. Но когда ботинок, зацепившийся за корень дерева, наконец нашелся, Кестрель увидела, что внутри еще сохранился отпечаток детской ступни. Башмачок нашелся, но ужас не исчез — напротив, проник еще глубже. В животе что-то заныло, словно Кестрель ударили ногой.

Они спрятались в винограднике среди приземистых пеньков, увитых лозой. Риша всмотрелась в кухонный двор особняка: с этой стороны дом был защищен хуже всего. Свет нескольких окон пробивался сквозь мглу дождливой ночи.

Кестрель облизнула искусанные губы и сжала в руках сумку. Она представила, как костяшки гремят в бархатном мешочке, и вспомнила ужин с императором. Десерт с тающей сахарной вилкой. Так было всегда: она приходила к нему, думая, что имеет средство защиты, но всякий раз оно рассыпалось прямо у нее в руках. Кестрель вспомнила, как однажды он подошел к ней после охоты в дворцовых угодьях. Тогда она поняла: император готов украсть или покалечить ее собаку просто потому, что Кестрель ее любит. «Мой отец хочет, чтобы ты поставила его выше всех», — сказал тогда Верекс. «Будь осторожна, — предупреждал он. — Не играй против моего отца. Проиграешь».

Кестрель почувствовала легкое прикосновение руки.

— Я почти тебя не знаю, — тихо произнесла Риша. — Но Верекс много рассказывал о тебе, и глаза у меня тоже есть. Тебе не нужно виртуозно владеть клинком. Твое лучшее оружие — ты сама.

Кестрель уставилась на принцессу, которая почти полностью слилась с тенью, блестели только глаза. По венам побежало знакомое ощущение, заискрилось в крови. Ее слабость. Ее сила. Желание победить, увидеть унижение своего противника. Гордость. Ее разум оскалил острые лисьи зубы. Уже потом, на рассвете, когда император выхватит кинжал Кестрель из ножен и приставит к ее горлу, она вспомнит, что Сизия изначально была ловушкой. Вопрос лишь в том, для кого — для императора или для нее. Кестрель коснулась руки Риши в ответ:

— Спасибо.

Все семеро направились к дому, прячась в темноте.

Вспыхнул яркий рассвет. Небо расчистилось. Дорога, ведущая к Лерралену, влажно блестела. В трещинах между плитами стояла вода. Арин с Рошаром перебросили армию на запад так быстро, как только могли, и успели дойти до выбранного места. Первая задача заключалась в том, чтобы выгрузить из повозок заточенные колья, которые изготовили по просьбе Арина. Вторая — воткнуть их в размокшую землю по бокам от дороги. Третья — выставить последние мешки с порохом на дорогу. Небольшие смертоносные холщовые кульки. И четвертая: ждать, стараясь не думать о Кестрель, о том, что она наверняка уже в Сизии. Возможно, она даже успела сыграть с императором в «Зуб и жало» и выиграть — или проиграть.

Всемером они крались по темным уголкам особняка. Риша двигалась невероятно плавно, и когда в одном коридоре им встретились два валорианских солдата, нож принцессы рассек их кожу легче, чем масло. Валорианцы и вскрикнуть не успели. В тишине было слышно, как капнула на пол кровь.

На верхних этажах они начали заглядывать в спальни. Кестрель знала, какие двери открывать. В гэрранских домах окна спален обычно выходили либо на восток, либо на запад. Риша прокралась внутрь одной из комнат и замерла с недовольным видом, когда остальные дакраны попытались пойти за ней. Принцесса тихо зашипела. Солдаты остановились. Вскоре она вернулась с клинком, полностью обагренным кровью.

— Мне надоело, — прошептала она.

— Нужно идти тихо, — напомнила Кестрель. — Наша задача — добраться до императора, не перебудив весь дом. Не можем же мы биться со всеми сразу.

Риша фыркнула.

— Я могу.

Терпение принцессы было уже на исходе. Когда они встретили двух валорианцев, мужчину и женщину, Риша позволила пристрелить первого из арбалета, но в самый последний момент дернула вторую на себя, так что болт пролетел мимо, и зажала валорианке рот. Затем поднесла кончик кинжала к коже женщины прямо под глазом.

— Молчи, — прошептала Риша, — а то останешься без глаз. Проводи нас к покоям императора.

Валорианка отвела их к двери, сделанной из тигрового клена. Дерево было отполированное и гладкое, как принято у гэррани, без резьбы, если не считать ребристого косяка. В коридоре на стене горела масляная лампа. Ее стеклянный колпак отбрасывал разноцветные блики на естественные древесные узоры, украшавшие дверь.

— Нам сюда? — спросила Кестрель.

Через замочную скважину пробивался свет. Женщина кивнула. Риша убила ее. Тело осело на пол. Кровь брызнула на сапоги Кестрель. Она вспомнила башмачок убитой девочки, костяшки в сумке, шрам на щеке Арина и то, как он прислушивался к богу смерти, потому что у него никого больше не осталось. Маленькие домики на пшеничных полях, холод тундры, который обжег ее обнаженную спину, и мгновение, когда она сдалась и выпила ночной наркотик в надежде все забыть.

— Открывайте дверь, — прошептала Кестрель.

Один из дакранов, которого Рошар выбрал как раз потому, что он умел вскрывать замки, развязал кожаный сверток, где лежали инструменты, и вставил две тонкие отмычки, похожие на спицы, в скважину. Дакран подвигал ими, меняя глубину и наклон, и наконец замок открылся с тихим щелчком. Солдат медленно и беззвучно приоткрыл дверь, так, будто его рука была лишь дуновением ветра. Риша вошла первой, Кестрель следом, а затем и остальные проскользнули в прихожую. На них набросилась императорская охрана. Все это время валорианцы ждали возле двери, слушая, как незваные гости ковыряются в замке.

Арин построил войско на западе. Авангард растянулся широко: через всю дорогу и поле по обеим ее сторонам, вплоть до самого леса. Часть солдат, которая стояла за авангардом, не сходила с дороги. Конь Рошара взмахнул хвостом. Принц смотрел на лес.

— Из-за этих деревьев мы будто в овраге. Мало места, негде маневрировать.

— Им тоже.

Утренний свет был свеж и прозрачен, бледный, как мякоть лимона. Его насыщенный вкус как нельзя лучше подошел бы к настроению Арина: сейчас он чувствовал себя по-настоящему живым.

Кестрель не успела сосчитать стражников, не могла уследить за тем, как они убивали дакранских солдат одного за другим. Скорость, с которой двигалась Риша, и вовсе не укладывалась в голове. Принцесса оттолкнула Кестрель к стене и не подпускала к ней никого. Ее нож резким звуком рассек кому-то горло. Принцесса скользила, будто в танце, безошибочно наносила удары и парировала их. Тела падали на пол.

— Стойте, — раздался голос. — Я хочу взглянуть.

Валорианцы отступили. Риша взмахнула клинком, брызнула кровь. Подчиняться этому голосу принцесса не собиралась. Кестрель поймала ее за руку. Та обернулась с недовольным видом, будто вела разговор и прослушала последнюю фразу собеседника из-за чужого вмешательства.

Император в расслабленной позе стоял на пороге своих покоев. На секунду воцарилась тишина, только дождь стучал по крыше.

— Ты, — произнес император, с удивлением глядя на Ришу.

Потом он заметил Кестрель. Его глаза широко раскрылись, выражая восторг.

— И ты.

Он рассмеялся.

День был в самом разгаре. Солнце словно парило высоко в небе.

Арин ждал.

Ничего.

И ждал.

Ничего.

Он провел рукой по кожаной броне, которая защищала его грудную клетку, легкие, кожу. И желтое перышко в кармане туники, прямо над сердцем.

«Забудь о перышке, — прошептала смерть. — Ты — дорога. Солнце. Небо. Лошадь под седлом». Эти слова успокоили Арина. «Боги когда-то жили среди нас», — подумал он. «Верно», — ответила смерть. «Так почему же вы ушли?» — «Ах, милое дитя, это вы покинули нас».

— Леди Кестрель, вы похожи на грязную дикарку. Что вы здесь забыли? Вы надеялись зарезать меня во сне?

Она попыталась ответить, но в горле пересохло.

— Может, вы пришли узнать последние сплетни? Но, полагаю, варварская принцесса и так уже рассказала все самое интересное. Или нет?

Кестрель сглотнула и заметила, что сжимает кинжал. Костяшки пальцев побелели.

— Наверное, Кестрель, ты хочешь услышать новости об отце. Что ж, я расскажу. Он о тебе не скорбит.

Кестрель казалось, будто голос императора доносится откуда-то издалека. «Он по тебе не скучает. И никогда не скучал. Помнишь, как мало времени он проводил дома? Как неловко ему было в твоем обществе? Ты умоляла его остаться в столице. О да, я все слышал. Открою тебе тайну: ему стало легче, когда тебя сослали на север. Словно его освободили от тяжкого груза. Он будто ожил. Стал моложе. Почувствовал себя свободным».

Император перевел взгляд на Ришу, а потом на перебитых дакранских солдат, которые лежали на полу.

— Ты неглупа, Кестрель, в хитрости тебе не откажешь. Пережила шахты, тундру, войну… до этих пор. Ты нашла себе, — он снова взглянул на Ришу, — интересных союзников. Но у меня слишком много стражи, а разбудить весь дом мне ничего не стоит. Я редко о чем-то жалею, но решение отправить тебя в тюрьму вместо того, чтобы казнить, признаюсь, было ошибкой. Я не хотел марать руки… И слишком боялся задеть чувства твоего отца. Кстати, чтобы ты знала, он ни словом о тебе не обмолвился с тех пор, как раскрылось твое предательство.

— Он всегда молчит о своих чувствах.

— Это не важно, — мягко произнес император. — Я могу отдать приказ убить тебя прямо сейчас, и он никогда не узнает. А если и узнает, какое ему дело? Что для него значит жизнь бесчестной девчонки, задумавшей убийство?

— Я пришла сюда не затем, чтобы убить вас.

Император насмешливо улыбнулся. Кестрель продолжила:

— Я пришла бросить вам вызов.

— Неужели?

— Я предлагаю партию в «Зуб и жало». Если я выиграю, вы положите конец войне. Вернетесь за море, забрав с собой всю валорианскую армию. И никогда не вернетесь.

Император издал изумленный смешок и потер самую глубокую морщинку на лбу, а потом раскрыл руку в красивом жесте:

— А что же достанется мне, если выиграю я?

— Все, что пожелаете. Все, что я могу вам предложить.

Он в задумчивости постучал пальцем по губам.

— Не так-то много у тебя можно попросить.

— Уверена, вы что-нибудь придумаете.

— А если я соглашусь и проиграю? Ты веришь, что я сдержу слово?

— Валорианец всегда держит слово.

— Да, — протянул он. — Это верно.

— Ришу вы отпустите, каков бы ни был исход.

— Я подожду здесь, — вставила принцесса. — С вашей охраной, если угодно. — Она бросила на стражников презрительный взгляд, будто взвешивая их шансы выжить, если ей придется довершить начатое. — До конца игры.

— Вы поставили очень много условий, — сказал император, — но это я приму. Я сам предложил бы то же самое.

— Значит, вы согласны?

— Должен признаться, мне любопытно.

— Согласны или нет?

— Позволь предупредить: я играю лучше тебя.

— Посмотрим.

Арин услышал, как в лесу что-то затрещало. Гэрранский разведчик. Он подбежал к Арину. Его лицо блестело от пота. Валорианцы приближались.

Император проводил Кестрель в свою спальню. Над кроватью висел летний полупрозрачный балдахин. Простыни примяты. Кестрель заметила след от головы на подушке. В комнате пахло ароматическими маслами, перечным и еще каким-то сладким. Дождь стучал по стеклу.

— Умойся, — велел император.

В углу стояла раковина с зеркалом. Кестрель послушно подошла к ней, хотя ее лицо вовсе не было грязным. Из зеркала на нее посмотрела незнакомка. Кестрель отвела взгляд, едва увидев свои изумленные светлые глаза, которые казались еще светлее оттого, что кожа загорела и покрылась веснушками. Это было лицо сильного человека. Она отложила полотенце и подошла к императору, который стоял у восьмиугольного столика. Он достал бутылку вина и два кубка.

— Я налью, — сказала Кестрель.

Император взглянул на нее так, будто его это позабавило. Она разлила красное вино, но к чашам никто не притронулся. Каждый подозревал, что противник успел подбросить в вино яд.

— Сними оружие, — потребовал император.

— Только если вы сделаете то же самое.

Он снял тяжелый кинжал и осторожно положил его на стол. Кестрель дрожащими пальцами расстегнула свой пояс. Клинок, сделанный Арином, выглядел совсем безыскусным рядом с императорским, но излучал ту же силу, как ее лицо в зеркале.

— Любопытно. — Император провел по ножнам рукой. — Новое приобретение? Может, я заберу его, когда выиграю.

— Если захотите.

— Я еще не решил, чего хочу.

Кестрель раскрыла сумку, положила на стол бархатный мешочек с костяшками и шагнула к стулу.

— Нет, подожди.

Он протянул руку. Кестрель отдала ему сумку. Император осмотрел ее, убедился, что внутри больше ничего нет, и отбросил ее на пол. Потом добавил:

— Ты, конечно, не станешь возражать, если я проверю, нет ли у тебя оружия под одеждой.

По коже пробежали мурашки.

— Я даю вам слово, ничего нет.

— Ну, не могу же я поверить на слово предательнице.

Кестрель замерла. Пришлось не шевелясь вытерпеть осмотр. Руки императора пробежались по ее телу, не защищенному броней, нигде не останавливаясь. Лишь на одно мгновение он прижал пальцы к горлу Кестрель, а потом надавил сильнее в том месте, где бился пульс, чтобы почувствовать, как ее сердце заколотилось быстрее.

— Что ж, твоя очередь осмотреть меня.

— Нет.

— Уверена? — Император словно пытался заставить Кестрель признать, что она не хочет к нему прикасаться.

— Я вам верю.

— Что ж, маленькая лгунья, давай сыграем.

Валорианская армия приближалась. Солнце играло на доспехах, превращая колонну в серебряную реку. Арин посмотрел в подзорную трубу: генерала не было видно. Раздался тонкий свист. Арин опустил трубу. Свист оборвался, превратившись в крик боли. В горло гэррани, стоявшего неподалеку, вонзилась стрела. Лучшие валорианские разведчики стреляли по ним с деревьев по обе стороны дороги.

Они уселись за стол. Кестрель, выбрав стул, что стоял спиной к кровати, развязала бархатный мешочек и высыпала костяшки на стол. Она потянулась к куче, чтобы перемешать, но император, как и предполагала Кестрель, остановил ее:

— Давай-ка для начала убедимся, что это стандартный набор.

Он проверил количество костяшек каждой масти. Увидев, что в наборе всего хватает, император перевернул дощечки лицом вниз и перемешал. Вид его был спокоен, но руки выдавали нетерпение. Он едва касался костяшек. Ему явно хотелось поскорее приступить к игре.

Кестрель всмотрелась в его лицо. Судя по всему, император не заметил, что четыре костяшки блестят ярче остальных — помогла темнота поздней ночи. Он набрал себе нужное число костяшек. С тревогой Кестрель увидела, что четыре блестящие костяшки остались в куче, из которой им еще предстоит добирать дощечки в течение игры. Арин предупреждал: когда она почти уверена в победе, ее выдает непроницаемый вид. «Мне кажется, этого почти никто не замечает. Выражение лица не меняется. Ни один мускул не вздрагивает. У меня просто появляется ощущение, будто в тебе накопилась огромная мощь и, если я протяну к тебе руку, меня ударит молнией».

Кестрель постаралась не думать о своем плане, опасаясь, что мысли тут же отразятся у нее на лице. Ее выражение застыло, затвердело, точно глина в печи. Играй, Кестрель. Она выложила первую костяшку. Император ответил. Кестрель вдруг заметила, что молится богу Арина: «Пожалуйста, пусть все закончится поскорее». Но ответа не было.

— Держать строй! — прокричал Рошар своему войску, которое оказалось под градом стрел.

Восточные арбалеты начали стрелять по деревьям. Принц приказал Зашу, своей правой руке, отправиться с отрядом в лес слева от дороги. Сам Рошар повел такой же отряд направо.

— Мы разберемся с лазутчиками. А ты, — сказал он Арину, — пока командуешь на дороге.

Арин вцепился в плечо принца.

— Вы увязнете в грязи. Вас перестреляют раньше, чем вы доберетесь до деревьев.

— Выбора нет. Продолжайте стрелять по ним. Дакранские лучники — уроженцы равнины. Они отличные стрелки.

— Но не боги.

— Ну так станут богами. Что только ни сделаешь, чтобы защитить своего принца.

Рошар ушел, и Арину пришлось вновь сосредоточиться на дороге, потому что враг подходил все ближе, ближе…

Началось.

Пока они играли, дождь затих, а потом и вовсе прекратился. Кубки с вином стояли нетронутые. Четыре блестящие костяшки по-прежнему лежали в куче. Император не спешил делать очередной ход. Он потянулся к одной костяшке, потом замер. Жест получился излишне театральным. Император не сомневался и даже не делал вид, что сомневается. Скорее он беззастенчиво высмеивал нерешительность, прекрасно зная, что Кестрель все понимает.

— Делайте ход, — хрипло произнесла она.

— Я думаю.

Она промолчала.

— И что, ты не хочешь узнать, о чем я думаю?

Он откинулся на спинку стула. Его короткие седые волосы ярко блестели в свете лампы. Император потер пальцами губы, так что обвисшая кожа на щеках слегка натянулась. Провел по глубоким бороздам, которые возраст оставил на его лице, и посмотрел на Кестрель с довольным видом. Она заметила, как его взгляд скользнул по ее дрожавшим рукам. Кестрель прижала их к столу.

— Я думаю о том, что бы мне попросить, когда выиграю, — усмехнулся император. — Мне очень понравилась эта открытая формулировка: «Все, что пожелаете».

Кестрель уже жалела о том, что выразилась именно так, хотя у нее в любом случае не было выбора. Ведь он согласился во многом именно потому, что хотел получить удовольствие от этого изощренного издевательства.

— Я могу потребовать, чтобы ты привела ко мне Арина Гэрранского, — произнес император. — Ради тебя он сдастся.

Мир вокруг померк.

— Я ведь так и не разукрасил как следует лицо этого мальчишки. — Он ткнул пальцем в рукоять кинжала Кестрель.

Ножны тихо звякнули, но этот звук словно оцарапал ее.

— А может, я займусь не его лицом. Посмотрим, что можно сделать с твоим.

Повисло молчание.

— Как вам, леди Кестрель?

Император перевел взгляд на что-то у нее за плечом. Он продолжал мягко перечислять всевозможные пытки, и Кестрель недоумевала, зачем император угрожает ей. То ли он говорил это в насмешку, не собираясь приводить угрозы в действие, то ли, наоборот, собирался поступить именно так и хотел, чтобы она надеялась на обратное и мучилась этой надеждой.

В ушах стучала кровь. Ничего не выйдет. Она зря сюда пришла.

— Но, разумеется, — закончил император, — раз уж ты так сформулировала свое обещание, я могу сделать все вышеперечисленное.

Арин приказал авангарду разойтись по обе стороны дороги. Порох на дороге подожгли. Валорианская конница слишком поздно это заметила и попыталась остановиться. Мешки взорвались прямо под копытами лошадей. Плиты на дороге разлетелись во все стороны.

— Вы пропускаете ход? — спросила Кестрель.

— Вовсе нет.

— Вы боитесь продолжать игру.

— Мы оба знаем, — сказал император, — кто из нас двоих боится.

Она протянула руку к кубку и отпила вина.

— Я в восторге от твоей любви к риску. — Он взял ее кубок и тоже сделал глоток. — Я просто высказал свои мысли вслух. В этом нет ничего плохого.

— А я как раз размышляю о том, за что вас уважает мой отец.

Император поставил кубок на стол.

— Он мой друг.

— И при этом вы сказали такое.

— Его здесь нет, но он в любом случае не возразил бы.

— Нет, вы ошибаетесь.

Император окинул Кестрель придирчивым взглядом:

— Ты на него не похожа. Если не считать глаз.

— Почему? — вырвалось у нее.

— Что «почему»? — мягко переспросил император.

Горло сжалось. Глаза защипало. Кестрель поняла, что упустила ход игры… И, возможно, именно этого и добивался император. Она не хотела задавать свой вопрос, но ничего не могла с собой поделать… как и с тем, что ее голос дал трещину.

— Почему он выбрал вас, а не меня?

— Ах, это. — Император потер сухие ладони друг о друга и сложил пальцы домиком. — Пока что ты неплохо меня развлекаешь. Пожалуй, я должен тебя вознаградить. Вот тебе правда. Траян не сразу стал моим другом. Он просто был необходим для достижения моих целей: победы в сражениях, расширения пределов империи. Я же, в свою очередь, давал ему возможность достичь того, чего хотел он: чтобы однажды его дочь стала правительницей империи. Амбиции твоего отца вполне понятны. Хотя, пожалуй, наша дружба началась раньше. Мы знали друг друга еще до твоего рождения. Он чрезвычайно умен. Приятно найти в ком-то равного. А уж как наши отношения переросли в нечто большее… — Император пожал плечами. — Может, он просто видит, каков я со всеми остальными, и знает, что с ним я веду себя иначе. Я ценю Траяна. В конце концов, когда у него в руках оказалось твое предательское письмо, когда он понял, что ты обманывала его, выбор между мной и тобой превратился в выбор между тем, кто любит его, и тем, кто не любит.

По щекам Кестрель покатились слезы. Император погладил ее по холодной руке.

— Лучше не будем говорить о твоем отце.

Он сделал ход.

В воздухе пахло серой и горелой кониной. Громкие вопли доносились со всех сторон, так что Арин уже не различал их. В ушах звенело. Валорианцы тонули в собственной крови на разбитой дороге. Стрелы продолжали взлетать в воздух. Обломок плиты упал на женщину-гэррани. Ее тело лежало на границе между грязным оврагом и взорванной дорогой. Арин все еще не видел генерала. Валорианская армия была огромна. Взрыв уничтожил лишь первые ряды конницы. Тем временем к ним приближался второй конный отряд.

Кестрель понимала, что проиграет. До этого император тянул время, чтобы вывести ее из равновесия, упивался ее страхом. Ему хотелось насладиться видом червяка, извивающегося на крючке. Кестрель тянула совсем по другой причине. Сейчас уже она подолгу думала, задерживая ход. Поначалу она мечтала закончить партию поскорее. Теперь же ей нужно было больше времени.

Четыре блестящие костяшки поблескивали в куче, словно подмигивая. Она знала, какие на них символы. Волк бы ей сейчас пригодился или даже пчела. Кестрель все больше злилась. Слезы на щеках высохли, кожу стянуло от соленой влаги. Кестрель все думала о том, что сказал император про отца. Вспоминала, как тот произнес: «Ты разбила мне сердце». Будь отец здесь, она бы набросилась на него с воем. Он ведь тоже разбил ей сердце. И делал это снова и снова, год за годом. Пытался навязать ей свои представления о чести. Превратить ее в ту, кем генерал хотел видеть свою дочь. А Кестрель была совсем не такой.

Она невольно выпрямилась. Будь проклята его честь, его преданность. Когда подошла ее очередь тянуть костяшку, она не взяла ни одну из помеченных.

— Не двигаемся! — крикнул Арин.

Его лошадь мотнула головой. Авангард все еще держал первоначальный строй — несколько рядов, растянутых в ширину от дороги до деревьев. Валорианская конница неслась вперед, готовясь прорвать их ряды. Арин увидел, как всадники выстраиваются клином. После столкновения бока этого клина подтянутся и попытаются зажать в тиски середину дакранско-гэрранской колонны, проскакав вдоль дороги, как только разделаются с авангардом. «Да, — выдохнул бог смерти. — Отлично».

Император взял одну из помеченных костяшек. Кестрель сдержалась, не произнесла ни звука и отвела взгляд, чтобы не выдать своих чувств.

На улице светлело. Кестрель впервые увидела затейливые узоры витражей. Ночью окна казались черными, а теперь постепенно начали проявляться цвета. Очень скоро они станут еще ярче. Цветы, боги, нос корабля, птица в полете. Окна выходили на восток. Рассветный вид будет великолепен.

Две армии столкнулись. Центр авангарда сплотился вокруг Арина. А вот края, как и планировалось, рассыпались. Казалось, солдаты отступают в лес. Правый и левый фланг валорианской конницы вылетел прямо в поле по бокам от дороги, которое до этого закрывал собой авангард. Валорианские кони напоролись на колья, которые установил Арин.

Император выложил на стол лисицу и окинул взглядом открытые костяшки.

— Кажется, все складывается не в твою пользу, — сообщил он Кестрель.

В гуще боя, среди мешанины тел, грязи, смерти, солдат, которые падали и поднимались, Арин вдруг заметил какое-то движение. Ему показалось, будто на краю поля битвы, там, где барахтались кони со вспоротыми животами, мелькнуло что-то похожее на кролика. Присмотреться получше не получалось: Арин вместе с конем едва не пострадал от копыт вставшего на дыбы валорианского жеребца. Потом пришлось драться с самим всадником. Арин рассеяно схватил противника за предплечье. Нет, там не кролик. Что-то более крупное, но столь неуместное здесь. Он вывернул противнику руку, так что та с хрустом выскочила из сустава. Всадник закричал, но Арину было не до него. Охваченный нетерпением, он убил валорианца. Арин понял, что он увидел возле дороги, среди окровавленных кольев.

Это был Верекс. Он не мог высвободить ногу, придавленную мертвой лошадью, и был легкой добычей. Солдаты Арина заметили принца… Вот только они не знали, что это валорианский наследник, тот самый, которого им велели не убивать.

Разве принц может выглядеть вот так? Весь в грязи, так что видны лишь волосы цвета соломы, тощий и напуганный, Верекс пытался высвободиться. Он не видел, как дакранская лучница взяла стрелу. Арин был слишком далеко. Он закричал: «Нет!», но восклик потонул в грохоте боя. Лучница прицелилась и отпустила тетиву.

— Мне даже жаль, что я не могу проиграть, — задумчиво произнес император. — Это был бы интересный опыт. Надеюсь, игра хотя бы немного затянется? Соберись, Кестрель, иначе все закончится слишком быстро.

Кестрель напомнила себе, что проиграть можно даже тогда, когда в руках самые сильные костяшки. Она выложила очередную дощечку на стол.

Арин беспомощно смотрел, как метко пущенная стрела летит прямо в Верекса. Наконечник стукнулся о металлическую броню. Лучница не сдавалась: она взяла новую стрелу.

«Пригнись, — мысленно умолял Арин, безуспешно пытаясь пробраться к краю дороги. — Спрячься за лошадью». Но принц, который уже понял, что размытое облако нависшей над ним опасности успело сжаться в одну точку на кончике стрелы, просто замер. Взгляд Арина снова метнулся к лучнице, которая резко переменилась в лице, едва выпустив тетиву. В ее глазах застыл ужас.

Тогда Арин увидел: наперерез стреле к валорианскому принцу мчался Рошар. Он успел прижать Верекса к земле. Стрела пронеслась над ними. Затем брат Риши, ругая ошалевшего валорианца последними словами, вытащил его из-под лошади и поволок к деревьям.

Теперь они оба молчали, сосредоточившись на игре. Император взял вторую блестящую костяшку. За витражными окнами разгорался рассвет. Внутри у Кестрель будто распустился цветок надежды. Насыщенные цвета озарили комнату. Кестрель посетило странное желание: она очень хотела бы, чтобы отец оказался здесь. «Ты, дочь, что желает смерти родному отцу». Но это было не так. Кестрель не могла желать ему смерти, как бы сильно он ее ни ранил. Жаль, что отец не увидит, как она играет и выигрывает. Жаль, он не видит того, что вдруг открылось ей.

Окно и витраж — всего лишь стекло. Только солнце превращает их в нечто большее. Кестрель показала бы ему все это и сказала: «Вот какой должна быть любовь». «Да, и тебя тоже, — добавила бы она, ведь, несмотря ни на что, это нельзя было отрицать. — Тебя я тоже люблю».

Когда Рошар с Верексом исчезли в лесу, Арин перестал задумываться о чем бы то ни было. Во время битвы он размышлял редко. Проще было довериться инстинкту. Поддаться порыву. Тело само знало, что делать.

Колья сломали стратегию валорианцев. Теперь невозможно было зажать в тиски армию Арина, которая продолжала идти плотной колонной. Края дакранско-гэрранского авангарда подтягивались вперед, стремясь пробиться к противнику со стороны поля, где валорианская армия была хуже всего защищена. Если повезет, Арин зажмет врага в тиски.

Рассекая очередного валорианца мечом, он подумал, что сам не выбрал бы себе другого покровителя. Ни один из сотни богов не мог доставить ему такую радость. «Это щедрый дар», — подумал Арин. «Это так, мелочь, — ответила смерть. — Разве я тебе не обещал? Разве ты не был верен мне, дожидаясь этого мгновения? Смотри, что я для тебя приберег».

Арин огляделся. Всего в нескольких шагах от него без коня и шлема стоял генерал Траян.

Игра слишком затянулась. Рассвет полыхал пожаром. Витражи сияли дикими красками. Кестрель выжала из партии все, что смогла. У нее на руках была достойная подборка, но она боялась открыть костяшки перед императором. Однако все это уже не имело значения. Главное, что игра закончилась. Император откинулся на спинку стула, выжидающе глядя на Кестрель из-под полуприкрытых век. Его глаза влажно поблескивали.

— Показывай.

Арин пришпорил лошадь. Генерал увидел его и выпрямился. В голове у Арина было пусто. Он ничего не слышал, даже голоса смерти, а зря. В последнее мгновение генерал упал на одно колено и вонзил меч в живот лошади.

Как можно медленнее Кестрель перевернула последнюю костяшку. Четыре паука. Император не улыбнулся. Она почти хотела увидеть эту улыбку. Но он на мгновение прикрыл глаза, а когда снова открыл, Кестрель пронзил взгляд, который был куда страшнее. Император победил. Четыре тигра.

Лошадь издала жуткий крик. Арин вылетел из седла и ударился головой о дорогу. В ушах зазвенело. И все звенело, звенело не переставая…

Над верхней губой императора выступили капельки пота. Он коснулся их, с удивлением посмотрел на пальцы, а потом снова перевел взгляд на Кестрель. Та со скрипом отодвинула стул. Император одним движением схватил кинжал Кестрель со стола и приставил к ее горлу. Кончик клинка проколол кожу. Выступила крохотная капелька крови. Как же глупо! Какой дурацкий план, нелепый риск. Однако разум Кестрель продолжал работать, судорожно перебирая варианты, ища выход, который исправил бы ее ошибку или приблизил то, что уже должно было произойти.

— Ну, не расстраивайся так, — сказал император. — Если тебя это утешит, я не собирался выполнять свою часть сделки, даже если бы ты победила. Но игра доставила мне удовольствие. Теперь садись.

Ноги Кестрель подкосились.

— Давай обсудим, что ты мне должна.

Арин почувствовал, как металл рассекает воздух. Он уклонился и услышал, как меч генерала ударился о дорогу. Арин вскочил на ноги.

Император тоже вернулся за стол. Кестрель уставилась на его победный расклад. Голова кружилась от страха.

— Тебе неприятно смотреть на мою победу?

По-прежнему держа кинжал в одной руке, император перевернул костяшки лицом вниз. Потом замер, нахмурившись. Погладил одну из двух блестящих дощечек, потом перевернул костяшки, которые выложила Кестрель, и присмотрелся к их обратной стороне. Затем отыскал в оставшейся куче еще две помеченные костяшки.

— А это что такое?

Из горла Кестрель невольно вырвался полузадушенный звук. Император взмахнул рукой, словно отгоняя невидимое насекомое. Комнату заполнило разноцветное сияние. Четыре отмеченных костяшки заметно блестели.

— Ты сжульничала? — пробормотал он. — Сжульничала и все равно проиграла?

Арин нанес удар. Генерал без труда отбил его с размаху, вынуждая Арина опустить меч и раскрыться. Траян быстро двигался и легко наносил удары. Его меч был так остро заточен, что Арин сперва даже не почувствовал, как его задели.

Император облизал пересохшие губы. Он перевернул две помеченные костяшки, оставшиеся в куче. Волк. Змея.

— Хорошие символы. Зачем ты пометила дощечки, если сама не собиралась ими пользоваться?

Он сглотнул. Его кадык дернулся. В глазах императора мелькнула догадка, его тело тоже начало понимать, что к чему. Он кинулся к ней.

Меч задел шею Арина, прямо под ухом. Он бы остался без головы, если бы вовремя не отшатнулся. До сих пор Арин смотрел на лицо генерала, но как будто не видел его. А теперь разглядел в малейших подробностях. Тот знал, кто перед ним, и желал противнику смерти с не меньшей силой.

Император опрокинул кубок и схватился за стол. Кинжал Кестрель все еще был у него. Она отошла от стола. У императора начались судороги. Кестрель испытала огромное облегчение, но не успела даже понять этого, поскольку оно тут же сменилось ужасной усталостью.

— Я солгала, — призналась она.

Император попытался приподняться. Возможно, он хотел наброситься на свою бывшую невестку с кинжалом, но руки уже не слушались его. Ладонь размазала лужицу вина.

— Я солгала, когда сказала, что не собираюсь вас убивать.

Он смотрел на нее стекленеющими, широко раскрытыми глазами.

— Мне не важно было, выиграю я или проиграю, — продолжила Кестрель. — Нужно было только дождаться, пока яд убьет вас. Его делают из червя, который водится на востоке. Яд сам по себе прозрачен. Когда он застывает, то немного блестит. Я покрыла им четыре костяшки из набора, а вы к ним прикоснулись.

На сжатых губах императора выступила пена. Он захрипел. Булькающий звук раздался где-то в горле. Еще немного — и все было кончено.

Арин нанес ответный удар. Во время боя в крови пульсировало всего несколько слов: «Мама, отец, сестра. Кестрель». Арину было все равно, что удары отлетали от металлических доспехов генерала, что в них не было изящества, что пробить броню не удастся, а несколько срубленных застежек с доспеха делу не помогут. Ему отчаянно хотелось ранить генерала, увидеть его кровь. Но если уж до него не добраться, Арин будет осыпать его ударами, пока не сломает что-нибудь.

«Застежки», — шепнула смерть. Арин развернул клинок на полпути и направил его к локтю правой руки генерала, целясь туда, где болтался наруч, лишенный застежек. Он отрубил руку по локоть. Полилась кровь. Если генерал и вскрикнул, Арин этого не заметил. Он смотрел на теплую кровь. Генерал повалился на землю. Он лежал, моргая на солнце, и смотрел на Арина. Его глаза остекленели, губы шевелились, но слов слышно не было.

Арин замер на мгновение. Но этот человек, его поверженный враг, совсем не походил на нее. Арин занес меч, размахиваясь сильнее, чем нужно для смертельного удара. Он хотел вложить в это движение всего себя. Месть, темная и густая, как вино, заполнила легкие. Светло-карие глаза смотрели на него не отрываясь. Вот то единственное, в чем Кестрель походила на отца.

Арин услышал собственный голос. Он звучал издалека, будто половина души Арина поднялась в небо и оттуда смотрела на то, что происходило на земле. Он сказал:

— Кестрель попросила меня об этом.

Ведь она и впрямь попросила. Арин стал одновременно маленьким мальчиком, рабом и взрослым, свободным мужчиной. Всеми тремя сразу… Но лишь сейчас он понял кое-что другое и опустил меч, нацеленный в шею генерала. Арин не был любимцем бога смерти.

Бог смерти — это он сам.

40

Он успел остановиться. Чувство, охватившее его, нельзя было назвать сожалением, скорее неверием. Порой, спустя годы после войны, Арин продолжал просыпаться посреди ночи в холодном поту. Его преследовал кошмар, в котором он все же убил отца своей любимой. «Но ведь ты этого не сделал, — говорила она ему. — Не сделал. Расскажи мне еще раз, как было дело». Все еще дрожа, он начинал рассказ.

В то мгновение сознание Арина превратилось в стеклянный шар. Внутри разносилось лишь эхо. Запах матери. Голос отца. Взгляд Анирэ, который будто просил: «Выживи». Ее глаза говорили: «Люби». Умоляли: «Прости меня, милый братик».

А потом в голове осталась лишь тишина. Арин стоял на дороге, не слыша больше никаких голосов. Он подумал о том, почему Риша, желая смерти императору, все же отказывалась сама убить его. Только теперь Арин понял ее. Он не понаслышке знал, каково это — остаться без родных. Человек без семьи — точно дом без крыши. Даже если бы Кестрель была здесь и принялась умолять: «Нанеси последний удар, прошу тебя, пожалуйста!» — даже тогда Арин, возможно, не согласился бы оставить ее сиротой.

Хотя он уже сомневался, что она попросила бы об этом, если бы увидела сереющее лицо генерала с блестящими глазами, отражавшими небо, и едва шевелившимися губами. Целой рукой он шарил по груди, над сердцем. Арин почувствовал, как внутри все горит. Раньше он не понимал, какой сильной может стать жажда мести, желание убить. Глаза защипало, потому что он уже знал, как поступит.

Арину хотелось оказаться где-нибудь далеко отсюда. Почему мы не помним то время, которое провели в утробе матери? Темнота, ровное биение сердца составляли весь мир. Никто не мог причинить нам вреда, и сами мы никому не делали больно. Арин подумал: если он не убьет этого человека, то воспоминания о матери постепенно сотрутся. Они и так уже померкли за прошедшие годы. Однажды она покажется далекой, как звезда. Он не мог этого сделать, но должен был.

Арин бросил меч, упал на колени, сорвал с плеча генерала тряпичную перевязь и скрутил из нее жгут, чтобы спасти жизнь человеку, которого ненавидел больше всех на свете.

После битвы, когда Рошар принял капитуляцию валорианцев, когда Арина охватила мучительная тревога при мысли о том, что Кестрель еще не вернулась из Сизии, он отправился в шатер с ранеными. Генерал спал. Обрубок руки прижгли и замотали повязками, броню сняли. В горло ему влили снотворное, хотя он яростно сопротивлялся. Даже теперь, будучи без сознания, он находился под охраной. Ноги его заковали в цепи, а уцелевшую руку примотали к телу.

Арин запустил пальцы в волосы и до боли натянул их. Если Кестрель не вернется к полудню, он поскачет в Сизию. В голове мелькали невыносимые мысли, желудок сжался в комок.

Генерал вызывал у него отвращение. Даже Верекс стал ему омерзителен (хотя сам по себе принц ему почти нравился), когда Арин увидел, как тот, прихрамывая, бродит по лагерю, охваченный страхом — за Ришу и за Кестрель. Арин испытал прилив нелепой ревности, как будто Верекс обкрадывал его, испытывая похожее чувство. Арин понимал, что ведет себя отвратительно, но ему приходилось каждую секунду бороться с мыслью о том, что, если с Кестрель что-то случится, его сердце превратится в камень.

Он смотрел на спящего генерала и не знал, куда девать руки. В итоге Арин принялся обшаривать его карманы, пытаясь отвлечься и не задушить врага в порыве гнева. Пришлось напомнить себе, зачем он пришел. Арин разорвал куртку генерала и проверил нагрудный карман, к которому тот прижимал руку, лежа на дороге в крови. Пальцы нащупали бумагу. Арин вытащил мягкий, как замша, ужасно потертый листок. Его явно много раз сворачивали и разворачивали.

Сначала Арин не понял, что перед ним. Почерк Кестрель. Гэрранский шрифт. Черные ноты. В глаза Арину бросилось его собственное имя. «Милый Арин!» Потом он узнал мелодию. Это была соната, которую Кестрель репетировала, когда Арин вошел в музыкальную комнату дворца поздней весной. В следующий раз они встретились уже в тундре. Но в тот раз он думал, что уже никогда больше ее не увидит.

Арин поспешил к выходу из шатра. Читать письмо здесь он никак не мог. Впрочем, найти подходящее место вряд ли удастся. Если даже Арин сможет укрыться от других людей, от себя все равно не спрячешься. Ему было тяжело вспоминать о том, как он ушел в тот день и что потом случилось с Кестрель. Арину отчаянно хотелось прочитать письмо, и в то же время даже думать об этом было невыносимо. Он злился на генерала за то, что тот сохранил письмо. Ломал голову над тем, что может означать этот поступок. Арин, сам толком не осознавая, куда идет, покинул шумный лагерь и дошел до леса. Ему казалось, что, прочитав письмо, он поступит нечестно, будто послание предназначалось кому-то другому. Однако письмо было адресовано ему. «Милый Арин!»

Он начал читать.

— С тобой все хорошо?

Арин взглянул на Рошара и снова повернулся к лошади. Провел рукой по левой передней ноге животного и поднял копыто, обхватив его ладонью. Свободной рукой он взял крючок, вычистил и стряхнул грязь, а затем прошелся кончиком ножа по копыту снаружи, пытаясь найти источник боли. Рядом стояло ведро с горячей соленой водой, от которого поднимался пар.

— Арин.

— Я просто думаю.

Слова, написанные Кестрель, все еще переполняли его, распирая грудь. Он словно проглотил солнце, которое каким-то образом уместилось внутри и теперь сияло, больно обжигало, слепило. Арин словно лишился зрения — и одновременно прозрел.

— Заканчивай с этим, — велел Рошар. — Ты либо бродишь с угрюмым видом, либо витаешь в облаках. Ни то ни другое не к лицу победителю и вождю свободного народа.

Арин фыркнул. Острие ножа задело больное место, и лошадь попыталась выдернуть копыто. Арин лишь крепче сжал его, подперев коленом.

— Мог хотя бы произнести вдохновляющую речь, — возмутился Рошар.

— Нет. Я поеду в Сизию.

Из горла Рошара вырвался изумленный звук.

— Не на этой лошади, — успокоил Арин.

— Что ты вообще делаешь?

— Увидел, что она прихрамывает. Смотреть больно. Думаю, это воспаление. Наверное, наступила на что-нибудь острое.

— С каких пор ты заделался коновалом? Доверь эту работу кому-нибудь еще.

— Тсс, — сочувственно прошипел Арин, отыскав место нарыва.

Лошадь снова попыталась вырваться, но он проколол болячку, из которой полился черный гной. Арин вскрыл рану и выдавил остатки гноя.

— Пододвинь поближе ведро, будь добр.

— О, разумеется. Мне же больше нечем заняться!

Арин окунул копыто в горячую воду. Лошадь, которая и так долго терпела боль, топнула, расплескав воду, и мотнула головой. Но Арин потянул повод, заставив ее пригнуть голову, и принялся перебирать гриву, успокаивая животное и посматривая на ногу, чтобы убедиться, что копыто все еще в воде.

— Арин, по тебе сразу все понятно! Когда ты беспокоишься, то начинаешь все вокруг чинить. Лечение гнойного нарыва у лошади — это еще цветочки. Не знаю, что хуже — смотреть, как ты это делаешь, или знать, что ты никогда не научишься скрывать свои чувства!

Арин похлопал лошадь по шее. Она снова топнула, но уже почти успокоилась.

— Мы победили, — добавил Рошар, — и с Кестрель все в порядке. Мы об этом уже говорили. Яд смертельный.

— Но она не вернулась.

— Вернется. Тебе нельзя упускать политически важный момент, пока на твое место не влез кто-нибудь еще.

Арин взглянул на него, прищурившись.

— Ты говоришь, что я не умею скрывать чувства, так, будто это что-то плохое. Но мои люди понимают, кто я, безо всяких торжественных речей.

Рошар смолк. Он, возможно, сказал бы что-то еще, но в это мгновение в лагерь въехали Кестрель с Ришей.

41

Армия медленно двигалась к городу. Было много пеших и раненых. Кестрель не подходила к повозкам последних.

— Я боюсь встречи с ним, — призналась она Арину во время привала. Но в глубине души ей хотелось поговорить с отцом.

— Ты не обязана идти к нему, — успокоил Арин.

Они молча пошли прочь от повозок. Обрывки того, что он рассказал ей, постепенно обретали форму и пугающе яркие цвета. Кестрель как наяву видела: отрубленная рука отца; шанс отомстить, упущенный Арином; письмо, которое она сперва даже не узнала. Через несколько мгновений Кестрель заметила, как напряжен и встревожен Арин. Он кусал губы, а его руки постоянно дергались, будто он жестами пытался объяснить то, о чем боялся заговорить. Наконец он задал свой вопрос:

— Ты просила, чтобы я его убил. Я не выполнил обещание. Я неправильно поступил?

Кестрель охватила нежность. Она поймала руки Арина и сжала в своих.

— Нет, — покачала головой Кестрель. — Все правильно.

Письмо. Она читала его и перечитывала: на привале, сидя в придорожной траве, ночью при свете лампы. Чернила затерлись и стали коричневатыми. Кестрель представила, как отец читал эти слова в лагере, под полуденным солнцем. Местами бумага стала прозрачной, будто воск. Что это? Следы масла для полировки оружия? Отец обычно сам чистил кинжал. Кестрель искала скрытый смысл в грязных отпечатках пальцев под некоторыми словами, но это ничего не доказывало, если не считать самих строк, написанных явно в спешке, неаккуратным почерком. Нижняя часть листка покоробилась от засохшей крови. Последние предложения было невозможно прочесть. Кестрель не помнила, что там написала.

Письмо легко складывалось, точно старая, потертая карта. Сейчас оно мирно лежало у нее на ладони. Кестрель хотелось протянуть руки сквозь время и утешить девушку, написавшую эти строки, пусть даже единственное утешение, которое она могла предложить, заключалось в понимании. Она пыталась представить другую историю. В ней отец, прочитав все, тоже находил в себе силы понять дочь, возвращал ей письмо и предупреждал, как опасно писать такое. «Я люблю тебя. Ради тебя я готова на все», — говорилось в письме. Кестрель чуть не скомкала листок в кулаке, осознав горькую правду: она всегда хотела услышать эти слова от отца.

Когда армия остановилась на ночевку в трех днях пути от города, Кестрель все же пошла в шатер с ранеными. Отец сразу же заметил ее. Он вздрогнул, но встретился с ней взглядом. Кестрель испытывала противоречивые чувства. Покой и умиротворение — просто потому, что это ее отец, — совсем не сочетались с гневом, пылавшим в груди, а сострадание, которое вызывало его увечье, — с желанием сказать, что он это заслужил.

— Почему ты сохранил мое письмо? — спросила Кестрель.

Отец не ответил. Она повторила вопрос. Генерал отвернулся. Кестрель продолжала спрашивать, пока ее голос не надломился. Она решила, что Риша была не права, сказав, что прощение похоже на грязь. Нет, оно было жестким и неподатливым, как камень.

Кестрель покинула шатер.

Верекс сказал, что они с Ришей уезжают — двинутся на восточную равнину, может, доберутся до восточного берега Дакры и отправятся в плавание — узнать, что лежит в неисследованных водах. Верекс не желал править империей и попросил распространить слух о своей смерти. Он увидел, как погрустнело лицо Кестрель.

— Ты считаешь, что мне следует отправиться в столицу и стать императором.

— Если честно, я бы предпочла, чтобы ты никуда не уезжал. Я буду скучать.

Его карие глаза потеплели.

— Я буду тебя навещать. И Риша. Она хочется научить тебя драться каким-нибудь оружием. Выбирай любое.

Кестрель открыла рот — предупредить, что толку все равно не будет, но вдруг поняла, что, возможно, ошибается. Так или иначе, само предложение очень ее обрадовало.

— Мне она тоже нравится.

Они стояли возле огромного дерева, которое росло неподалеку от лагеря. С цветущих ветвей летел белый пух. Возможно, гэррани сочли бы это божественным знаком. Только вот от какого бога?

— Прости, — сказала вдруг Кестрель.

Верекс сразу понял, о чем она:

— Я не любил отца. И он меня тоже.

— Все равно.

— Мне кажется, другого выхода у тебя не было. Если честно… — он прислонился к стволу, ссутулившись, — мне стыдно за то, что его смерть вызвала у меня лишь облегчение.

На мысок его сапога опустилась пушинка, которую тотчас унес ветер. Принц тихонько добавил:

— И за то, что я немного труслив. Я боюсь, что, став императором, я превратился бы в копию отца.

— Нет. Ты — никогда.

— Еще меня гложет чувство вины. Я бросаю свою страну, которая, вполне возможно, теперь развалится. Непонятно, кто теперь будет править.

— Думаю, у тебя уже есть предположения. Я припоминаю нескольких сенаторов, которые не упустят шанс побороться за власть. Или капитан стражи. Правда, кое-кого при дворе я могла забыть. Не помню, кто кому должен, кто на кого обижен. Ты мог бы разъяснить мне все это, ну, а я… обещаю не упускать из виду события в столице.

Верекс приподнял брови:

— Опять станешь шпионом, Кестрель?

— Возможно, даже главным шпионом.

Принц поднял с земли веточку и принялся ломать ее на мелкие кусочки.

— Думаю, Арину нужен человек на эту роль, — добавила Кестрель.

— Лучше тебя ему не найти. Только не хочется, чтобы ты опять рисковала собой. Уж очень ты азартная.

Она пожала плечами:

— Что ж, какая есть.

Верекс ласково улыбнулся в ответ, но потом посерьезнел:

— Я когда-то думал, что мне хватит сил занять место отца. Но Риша была бы несчастна. Да и я тоже.

— Так будь счастлив, — неожиданно пылко произнесла Кестрель.

— Обязательно, — ответил он, — и ты тоже.

Белый пух продолжал лететь с дерева, пока принц объяснял тонкости, связанные с политической жизнью валорианского двора. Потом Верекс рассказал, что щенок, которого он когда-то подарил Кестрель, вырос в огромную добрую собаку и живет теперь в предгорьях Валорианского хребта. Дети семейства, которому ее отдали, обожают свою питомицу, несмотря на то что она иногда грызет их ботинки. Марис — молодая придворная дама, которую Кестрель очень не любила, пока не поняла, что та не так уж и плоха, — удачно вышла замуж и чрезвычайно горда собой. Что касается Джесс, Верекс слышал только, что она уехала на южные острова в самом начале войны.

— Прости, больше ничего не знаю, — вздохнул он.

Кестрель мечтала встретиться с подругой. Но случится ли это когда-нибудь? И удастся ли вернуть их дружбу?

— Я недавно видел, как ты заходила в шатер с ранеными, — добавил Верекс.

— Он не хочет со мной разговаривать.

— Попробуй еще раз.

Когда Риша с Верексом решили, что пора уезжать (они были в двух днях пути от города), Кестрель, улыбаясь, попрощалась с ними и поцеловала обоих в щеку. Сначала ей было трудно держаться и не поддаваться чувствам, но потом она увидела Рошара, который опасался подходить к сестре с момента их возвращения из Сизии. Теперь он стоял чуть поодаль. Риша подошла к нему и прошептала что-то на ухо. Кестрель не расслышала слов, но на лице Рошара отразилось облегчение. Он ничего не ответил, просто сжал руки сестры в своих и поцеловал их.

Кестрель подумала, что они с Ришей обе ошибались насчет прощения — что оно не похоже ни на грязь, ни на камень. Скорее на белый пух, который плавно опускается с деревьев на землю, когда созреет. Он создан для того, чтобы однажды отпустить его на волю, позволить семенам найти почву и пустить корни.

Кестрель снова пошла в шатер с ранеными. На этот раз отец заговорил сразу же, не позволив ей даже рта раскрыть:

— Дай мне свой кинжал.

Горячие слезы подступили к глазам.

— Не смей.

— Развяжи мне руку и дай кинжал.

— Нет.

— Окажи мне последнюю милость.

— Не проси меня помочь тебе покончить с собой.

Он уже не смотрел на нее.

— Почему ты сохранил мое письмо? — повторила Кестрель свой вопрос.

— Ты знаешь почему.

— Из сожаления о том, что сделал?

— Нет.

— Тогда почему?

— У меня нет подходящего слова.

— Поищи получше.

— Не могу.

— Сейчас же.

Генерал сглотнул:

— Я пытаюсь. Я не знал… что все станет так невыносимо. Так бывает, когда уничтожишь то, что тебе дороже всего.

— Ты сам сделал выбор.

— Да.

— Почему?

Он не ответил, но его глаза вдруг стали суровыми и непроницаемыми. Кестрель осознала, что генерал не просто повиновался кодексу чести, когда поведал императору о ее предательстве. Отец хотел причинить Кестрель боль, отомстить за то, что она его ранила.

— Тогда мне казалось, будто все это происходит не по-настоящему. Будто во сне.

— Ты хоть знаешь, — прошептала она, — что со мной сделали в лагере?

Отец закрыл глаза и хранил молчание, позволив Кестрель все рассказать. По его щекам покатились соленые капли.

— Кестрель, — произнес он наконец. — Ты же понимаешь, выход только один. Я не могу быть тебе отцом.

— Ты не можешь им не быть.

— Мне здесь нет места. Ты хочешь, чтобы я прожил остаток жизни в неволе?

Этот вопрос уже обсуждался и вызвал много споров. Рошар считал, что необходимо устроить публичную казнь. Арин пришел в бешенство. Кестрель никогда его таким не видела. Он кричал, что судьбу генерала должна решить Кестрель, и только она.

— Я не знаю, — сказала она отцу.

Они помолчали.

— Почему ты даже не пытаешься попросить прощения?

— Это невозможно.

— Просто попроси.

Он долго не отвечал, прежде чем произнес:

— Я не стану просить о том, чего мне никогда не заслужить. Я прошу лишь о милосердии.

Слезы затуманили взгляд Кестрель. Она понимала: им обоим потребуются годы, чтобы попросить прощения и простить, поэтому нельзя терять ни минуты. Кестрель сказала отцу правду: она по-прежнему любит его, и предупредила, что ей нужны ответы получше тех, что он дал. Даже если Кестрель так ничего и не добьется, она все равно будет спрашивать снова и снова. Кинжал он никогда не получит.

— Мне было непросто жить в твоем мире, — сказала Кестрель отцу. — Теперь твоя очередь жить в моем.

42

Арину следовало ожидать чего-то подобного. Но он все равно оказался не готов. Горы цветов. Все, что цвело летом, срезали для победителей. Сады еще долго будут стоять голые. Когда армия вошла в ворота, каменные стены задрожали от рева толпы, и Арин вздрогнул, стиснув поводья: на мгновение ему показалось, что ему грозит опасность. Но потом он увидел сияющие лица людей, высыпавших на улицы, и понял: вот счастье. В то же мгновение и его самого наполнило это чувство. Кестрель, которая ехала рядом верхом на Лансе, не заметив, что к ее щеке прилип розовый лепесток, улыбнулась. Арину подумал, что, пожалуй, придется привыкать быть счастливым, ведь на этот раз счастье, похоже, не собирается его покидать.

Кестрель повернула голову и окинула взглядом дакранско-гэрранское войско, которое тянулось длинной лентой по центральной улице города. Губы Кестрель напряженно сжались.

— Не уверена, что это мудрое решение — ввести всю армию в стены города.

— Это общая победа. Чествовать должны всех.

— Я знаю.

— Но…

— Наши восточные союзники превосходят нас числом.

Арин понял, на что она намекает:

— Так было с самого начала.

— Если они решат захватить Гэрран, сейчас это будет сделать очень легко… Им даже не придется штурмовать стены.

Арин бросил взгляд на Рошара, который поехал вперед, навстречу королеве.

— Я доверяю ему.

— Да, я знаю.

Арин придержал коня. Ланс тоже остановился. Вокруг них на землю падали цветы.

— Мне больно подозревать его в чем-то, — добавил Арин.

— Вот почему я делаю это за тебя.

Откуда-то с верхнего этажа одного из высоких узких домов возле рынка на голову Арину упала какая-то тряпка. Ослепнув на мгновение, он растерялся, потом стянул ткань с лица. Конь под ним занервничал. Арин, обнаружил, что держит в руках старый гэрранский флаг, на котором вышит королевский герб.

— Но ведь династия прервалась.

— Они просто пытаются придумать, как тебя называть, — сказала Кестрель и пришпорила Ланса, чтобы тот тронулся с места.

— Только не так. Это неправильно.

— Не беспокойся. Однажды они найдут подходящие слова, чтобы описать тебя.

— И тебя.

— О, это очень просто.

— Неужели? — Арин не смог бы: она слишком много для него значила.

Сияющие глаза Кестрель смотрели на него серьезно. Ему нравилось видеть ее такой.

— Они скажут, что я твоя, — ответила она. — А ты мой.

Когда Сарсин увидела Кестрель, она недобро прищурилась. Кузина Арина была немаленького роста, и сейчас Кестрель особенно остро это ощутила.

— Все только и говорят, какая ты умная, — произнесла Сарсин, — однако поступаешь так, будто в голове у тебя пусто. Ты не подумала о том, что я буду волноваться, если ты исчезнешь из города, не сказав ни слова?

— Я не собиралась уезжать.

— Ах, значит, это случайно вышло?

— Да.

— Еще скажи, по воле богов.

Кестрель рассмеялась.

— Может, и так. — Потом добавила, уже серьезнее: — Извини меня, Сарсин.

Кузина Арина скрестила руки на груди:

— Сначала заслужи мое прощение.

— Как?

Лицо Сарсин смягчилось, в глазах заблестело любопытство.

— Расскажи, что произошло, начиная с ночи, когда ты уехала, и до этой секунды.

Кестрель начала свой рассказ.

В городе устроили праздник в честь победы. В особняке губернатора должен был состояться банкет, где в качестве почетного гостя пригласили королеву Инишанавэй. Повара в доме Арина трудились не покладая рук: резали кур, чистили плоды эрасти, месили тесто на покрытых мукой столах.

Арин, стоя в кладовой, пытался успокоить кухарку, которая твердила, что сварила варенье совсем недавно, и неужели так необходимо забирать на банкет все банки до последней? Вряд ли дакраны так уж любят плоды илеа. Зачем подавать то, что они все равно не оценят? По крайней мере часть варенья стоит приберечь до зимы. Арин, пытаясь объяснить, как важен праздник с политической точки зрения, смешался, потому что и сам толком не понимал, зачем выносить все съедобные припасы в один вечер. Потом с кухни донесся голос Рошара. Он говорил по-гэррански с характерным акцентом.

— …Вы не понимаете! Мясо нужно самое лучшее, из филейной части, и вот с этими специями, а не с теми!

Арин извинился, пообещав обсудить варенье чуть позже, и пошел туда, откуда раздавался голос восточного принца.

— И снаружи надо хорошо обжарить, до темной корочки, но так, чтобы внутри осталась кровь! Мясо должно быть ярко-розовым. Если что-то пойдет не так, банкет будет испорчен.

Арин заглянул в основной зал кухни. Рошар препирался с главным поваром. Гэррани посмотрел на Арина с видом человека, чье терпение уже на исходе.

— А вот и ты! — просиял Рошар. — Мне нужна твоя помощь, Арин.

— С приготовлением мяса?

— Это очень важно. Объясни это своему повару. Решается вопрос государственной важности. От этого зависят отношения между нашими странами.

— От мяса?

— Это для тигра, — пояснил повар.

Арин прикрыл лицо рукой, зажмурившись.

— Твой тигр…

— Он особенный, — ответил Рошар.

— Нельзя приводить тигра на банкет.

— Малыш Арин скучал по мне. Я не желаю с ним расставаться.

— Ты не мог бы поменять ему имя?

— Нет.

— Даже если я очень-очень попрошу?

— И не надейся.

— Рошар, тигр давно вырос.

— И стал таким славным мальчиком.

— Нельзя пускать тигра в обеденную залу, где соберется несколько сотен человек.

— Он будет вести себя образцово. У него вид и манеры принца.

— То есть как у тебя?

— Мне не нравится твой тон.

— Я не уверен, что ты справишься со своим зверем.

— Разве он не был славным и послушным всю свою жизнь? Ты что, лишишь своего тезку шанса поприсутствовать на пиру победителей?! И неужели он так и не увидит эту прекрасную картину: ты и Кестрель, гэррани и валорианка, любовь, вошедшая в историю! Сколько песен сложат, когда вы поженитесь, наделаете детишек…

— О боги, Рошар, заткнись.

Даже если бы Арин не знал, как неприятно Кестрель входить в особняк, построенный для губернатора при валорианцах, от него не укрылось то, как напряглись ее плечи и как рука потянулась к кинжалу на бедре. Кестрель чуть не зарычала на Рошара, когда принц предложил ей хотя бы на одну ночь забыть о варварском обычае открыто носить оружие.

Арин бросил на него предостерегающий взгляд. Принц сделал вид, что искренне не понимает, в чем дело, повернулся и зашагал дальше, чуть впереди них, в сопровождении тигра-подростка. Зверь был удивительно покорным, даже учитывая, что его с самого детства воспитывали люди. Он то и дело терся головой о руку Рошара, будто обычный домашний кот. Тигр ступал твердо, лопатки под полосатой шкурой при каждом шаге ходили ходуном. Арин чувствовал, хоть и не знал, как назвать, то, что заставляло всех, включая, судя по всему, и животных, следовать за принцем. Наверное, спроси его Арин об этом прямо, Рошар бы сказал, что его гэрранский друг и сам не лишен этого качества. Отчего-то эта мысль больно кольнула.

Странное чувство, Арину казалось, будто от него во все стороны тянутся нити. Будто рыбацкие лески, которые подергиваются то с одной стороны, то с другой, когда за крючки цеплялось внимание окружающих. Порой люди не осмеливались посмотреть Арину в глаза, а когда все же встречались с ним взглядом, то превращались в рыб, которые не могут вдохнуть, внезапно оказавшись над водой. Арину не нравилось такое отношение, но он понимал, что с этим ничего не поделаешь.

Рошар с тигром скрылись за дверями особняка, и Кестрель с Арином остались на тропинке вдвоем. Кестрель замерла в напряженной позе. Под ее изящными туфельками хрустнул гравий. Поначалу Кестрель аккуратно придерживала пышные юбки, чтобы не наступить на край платья, но сейчас ее пальцы невольно смяли ткань цвета зеленого шторма, сжавшись в кулаки.

— Мне жаль, — произнес Арин, догадываясь, что вывело ее из равновесия: воспоминание о Зимнем восстании. Смерть ее друзей, обман Арина, залы губернаторского особняка, заваленные трупами.

Кестрель прищурилась:

— В глубине души ты не жалеешь об этом.

Ему нечего было возразить. Но Кестрель быстро смягчилась:

— Я тоже не без греха. Мне приходилось совершать поступки, о которых я жалею — и в то же время нет. — Она выпустила юбку и коснулась тыльной стороны его руки тремя пальцами.

На мгновение Арин забыл, где они и о чем говорят. Удивительно, что столь легкое прикосновение показалось ему нежнейшей лаской, на которую мгновенно отозвалось все его тело. В глазах Кестрель зажглись веселые огоньки.

— Давай вернемся, — предложил он и скользнул рукой под ее распущенные волосы, проведя большим пальцем по шее Кестрель и почувствовав, как бьется пульс.

Она смотрела на него уже иначе. Веселье сменилось удовольствием.

— Давай не пойдем туда.

— Арин. — Она вздохнула. — Мы обязаны присутствовать. — Приоткрывшиеся было губы снова сжались в тонкую линию.

— Что еще тебя тревожит?

— Королева и словом с тобой не обменялась.

— Ну… — произнес Арин. Он тоже беспокоился, перебирая в уме возможные причины молчания Иниши.

— И все дакраны как-то слишком тихо себя ведут.

— Про Рошара этого не скажешь.

— Нет, он тоже. Говорит он много, но все по пустякам.

Арин помедлил.

— Я верю в наш союз.

— Хотелось бы и мне верить.

Он предложил Кестрель опереться на свою руку. Они вошли в дом.

Все четверо заняли места за столом на помосте, специально сооруженном в обеденной зале. Арин и королева сидели по центру, Кестрель и Рошар по бокам от них. Принц умудрился расположить их так, как хотел он, причем сотни людей, которые уже были в зале, не заметили его вмешательства. Королева искоса посмотрела на Арина. Ее черные глаза ничего не выдавали. Она не сказала ни слова и больше ни разу на него не взглянула.

Рошар, у ног которого свернулся тигр, почти не ел, пока подавали первые блюда, предпочитая потягивать свой любимый дакранский ликер. Хотя фигура королевы почти скрывала Рошара от глаз Арина, он заметил, как пальцы принца время от времени нервно стискивают бокал. Его рука подрагивала.

— Братец, — сказала королева, словно подначивая его.

— Оставь меня в покое. — Он налил себе еще.

Когда внесли главное блюдо (в том числе, заметил Арин со смесью раздражения и веселья, столь сложное в приготовлении мясо для тигра на отдельной тарелке), Рошар встал, слегка пошатываясь. Все в зале притихли. Принц окинул взглядом лица гэррани и дакранов.

— Народ ста богов, — начал он, употребив древнее гэрранское выражение; Арин удивился, что Рошару оно известно. — Кто ваш предводитель?

Все наперебой стали выкрикивать имя Арина. Его повторили так много раз, что оно вдруг показалось чужим.

— Вы доверите ему свою страну?

«Да!»

— Готовы ли вы сказать, что Гэрран принадлежит ему?

«Да!»

Испуг внезапным холодком пробежал вдоль позвоночника Арина. Рошар поднял руку, усмиряя ревущую толпу, и Арин вспомнил Плута, которому так нравилась роль распорядителя аукциона. В горле встал ком, твердый, как камень. Кестрель сжала его руку, но Арину показалось, будто он перенесся куда-то далеко.

— Довольно, — произнесла королева, не столько укоряя Рошара, сколько… призывая перейти к делу.

— Я сражался за Арина, проливал за него свою кровь. Он дорог моему сердцу. Я даже дал своему тигру его имя, а это великая честь. Однако у нас есть проблема. Арин Гэрранский не всегда был мне другом. Однажды он нанес мне оскорбление, и в наказание за это моя королева отдала мне все, чем он владеет: его жизнь, собственность и — раз уж вы настаиваете на том, что она принадлежит ему, — его страну. Мне позволено забрать у Арина все, что я пожелаю. Говорят, что все это мое по праву. Следует ли мне поступить так? Да. Поддержат ли меня мои люди? Помогут ли в случае необходимости силой забрать свое? Несомненно. Будет ли моя королева гордиться мной? Я в этом не сомневаюсь. Следовательно, я должен это сделать. Нет, Арин, сядь, не то выставишь себя идиотом. Не стоит, я уже взял на себя эту роль. Я вижу, мясо для тигра уже принесли. Эй, ты! Да, ты, с тарелкой. Неси-ка ее сюда.

Кестрель рассмеялась. Арин не столько увидел, сколько почувствовал, как она расслабилась. В ее глазах засверкали задорные искорки. Арин опустился на стул. Теперь он тоже понял, что задумал Рошар. Ему хотелось облегченно выдохнуть, придушить принца и в то же время поблагодарить его.

— Вот. — Рошар изящным жестом указал на тарелку. — Это обед тигра по имени Арин. Мне велели забрать то, что принадлежит Арину. И я заберу. — Рошар вернулся за стол с тарелкой и принялся резать мясо. Потом съел кусочек. — Мм. Великолепно. Очень вкусно. Так вот. Что касается собственности человека по имени Арин, я отказываюсь от всех прав на нее. То, что принадлежит ему, никогда не было и не будет моим. Напротив, я буду защищать его право на все это, потому что я люблю его, а он любит меня. — Принц посмотрел прямо на королеву. — Ужасно вкусно. Приготовлено точь-в-точь как нужно.

Королева выдавила улыбку.

— Ах да, принесите, пожалуйста, еще кусок мяса. Только сырой. Мой тигр страшно проголодался.

43

— Не хочу, чтобы ты уезжал, — сказал Арин.

Волны разбивались о причал. Ярко светило солнце. Старые доски поскрипывали у Арина под ногами.

— Потому что ты любишь, когда тебя дразнят. Со мной ты хотя бы научился вести себя по-человечески.

— Нет, Рошар, не поэтому.

— Ты и так прекрасно знаешь, что делать. Ты справишься.

— И не в этом дело.

— Ты будешь по мне скучать? Что ж, могу понять. Кто угодно опечалился бы, узнав, что ему скоро придется как-то справляться без моего остроумия.

— Не совсем.

— Вот теперь и мне стало грустно. Как тяжело, наверное, расставаться со мной. Как же мне повезло — я-то всегда буду с собой.

— То, что ты сказал на банкете, правда.

— А я всегда говорю правду.

— О моей любви к тебе.

Лицо Рошара застыло.

— Я что-то говорил об этом?

— Ты прекрасно знаешь, что да.

— Я это сказал ради драматического эффекта.

— Врешь.

— Да, пожалуй, — помедлив ответил Рошар. — Так и есть. Арин. — Его голос прозвучал хрипло. — Мы еще увидимся.

— И скоро, — пообещал Арин и обнял его.

Потом они отстранились друг от друга. Наверное, кто-нибудь счел бы, что это жестоко: солнце сияло, не позволяя скрыть им настоящие чувства. Но Арину этот яркий свет показался высшей милостью. Он хотел, чтобы его глаза, точно зеркало, отразили все, что значил для него Рошар.

На воде уже ждала шлюпка. Арин пожелал другу попутного ветра, покинув причал лишь тогда, когда шлюпка добралась до корабля, а судно вместе со всем дакранским флотом вышло из залива.

По пути домой Арин встретил Сарсин. Она несла нагруженную корзину, которая так оттягивала ей руку, что издалека было понятно: кузина несет что-то тяжелое. Ее усталое лицо смягчилось при виде Арина. Он забрал у нее корзину.

— Ты домой или только оттуда? — спросил он.

— У меня здесь дела, вернусь поздно.

— Давай я сам угадаю, что за дела у тебя в городе?

— Что ж, попробуй.

Арин заглянул в корзину. Теплый хлеб только что из печки. Бутылка ликера. Длинные плоские дощечки. Бинты.

— Пикник… с раненым солдатом? Сарсин, — поддразнил он, — это любовь? А дощечки зачем? Нет, стой, не говори. Кажется, я не хочу знать.

Она в шутку стукнула его:

— Старшая дочь каретника сломала руку.

Арину показалось, будто он проглотил огромную глыбу льда. Ему вспомнились искореженные тела на поле битвы. Некоторые из этих людей погибли от его руки. Арин вдруг осознал, что где-то в глубине души надеялся больше никогда не думать о том, как люди причиняют друг другу боль.

Ночь валорианского вторжения. Шрамы на спине Кестрель, собственной, на лице Рошара и на его лице. Трупы на полях сражений, которые выглядели так, будто никогда и не были живыми людьми.

А ведь Арин думал сотворить такое и с отцом Кестрель, который теперь здесь, в родном городе Арина, в хорошо обустроенной тюремной камере. Вот только никакие удобства не вернут тому руку, и никакие стены не спрячут Арина от мысли о том, что он сделал. Он одновременно и одобрял себя, и жалел о своем поступке.

— Арин, с тобой все хорошо?

— Как? — выдавил он. — Как она сломала руку?

— Упала со стремянки.

Должно быть, облегчение отразилось на его лице, потому что кузина приподняла брови, подозрительно уставившись на него.

— Я думал, что-то похуже, — попытался объяснить Арин.

Похоже, Сарсин поняла: он испытал облегчение оттого, что беда, если уж ей надо было случиться, пришла не от чужого злого умысла. Просто случайность, в которой никто не виноват. В жизни всякое бывает. Пусть порой ты поскальзываешься и падаешь, зато потом судьба посылает хлеб и человека, который перевяжет сломанную руку.

Путь домой занимал довольно много времени. Но Арину приятно было оживить воспоминание о том, как в детстве он возвращался домой пешком, не сомневаясь: все, что он любит, по-прежнему будет на месте, целое, неразрушенное. Городской пейзаж сменился кипарисами. Дорожная пыль оседала на ступнях. Под солнцем все запахи усиливались: его разгоряченная кожа, раскаленная дорога, аромат лаванды, принесенный откуда-то ветерком.

Бог смерти молчал. Он не исчез, по-прежнему обитая в душе Арина, но совсем не мешал ему. Арин почти сроднился с ним. Да, он общался со смертью, но внутри у него был кое-кто еще. В его сердце и в доме жила девушка. Она ждет. Оставалось подняться на холм по старым каменным ступенькам. Арин прибавил шагу.

Дом возник перед ним, подмигивая открытыми окнами. На лугу пасся боевой конь. Арину не терпелось увидеть Кестрель, но он понял, что придется подождать. Издалека донеслась музыка. Арин пересек лужайку. Мелодия зазвучала громче. Он почувствовал, как навстречу этим звукам в душе раскрывается счастье. Оно разрастается, сверкает глянцевым блеском, как поверхность глубокой реки.

Арина охватила приятная усталость. Он прилег на траву, слушая музыку. Ему вспомнился рассказ Кестрель о том, как она уснула на дворцовой лужайке и ей приснился он. Арин даже пожалел, что это произошло не по-настоящему. Он попытался представить этот сон — и в конце концов заснул. Во сне все было логично, но в то же время Арин чувствовал, что эта логика недолговечна. Изгиб босой ступни. Старая сказка о боге смерти и портнихе. Когда Арин проснется, он уже не сможет понять, почему прикосновение к Кестрель пробудило в памяти историю, которая не вспоминалась ему уже давно.

Ему снился сон: чулок в руке, неуместный вопрос о том, кто и как его сшил. Арин видел руки, но они были будто не его. Пальцы отмеряли и кроили ткань, соединяя ее невидимыми стежками. Темноволосый мальчик выбежал из комнаты. На его лбу осталась метка бога. В дверях появился гость и сказал: «Сотки мне плащ из себя». Арин отчего-то решил, что он сам — все трое персонажей сразу: и опасный незнакомец, и ребенок, и молодая портниха. Та произнесла: «Я буду скучать по тебе, когда проснусь». — «Так не просыпайся», — ответил он.

Но в итоге Арин проснулся. Рядом с ним на траве сидела Кестрель.

— Я тебя разбудила? Прости, не хотела.

Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это происходит на самом деле. Было так тихо, что он слышал, как трепещут крылышки насекомых. Кестрель поправила прядки, упавшие ему на лоб. Теперь Арин окончательно проснулся.

— Ты так сладко спал, — улыбнулась она.

— Я видел сон. — Он провел пальцами по ее нежным губам.

— О чем?

— Пододвинься поближе, тогда скажу.

Но Арин забыл. Он поцеловал ее и забыл все, что хотел сказать. Ему казалось, будто тело уже не может вместить все, что он чувствует. Арин забыл о сне и прошептал Кестрель совсем другое. Тайну, желание, обещание. Кестрель запуталась пальцами в зеленых стеблях.

44

Ночная свежесть напоминала о том, что конец лета не за горами. На смену жаре и неторопливости пришел легкий ветерок, прохладный, как выстиранные простыни. Кестрель стояла в конюшне и кормила Ланса морковкой, а вскоре обещала принести ему яблок.

— Скоро, скоро, — сказала Кестрель.

Интересно, замечают ли лошади смену времен года? Следят ли за тем, как яблоки спеют на деревьях? Считают ли дни и годы? Или для них есть только «сейчас» и нет никакого «тогда»? Значит, и в слове «скоро» они тоже не увидят смысла.

Она собиралась съездить к отцу. Расспросить его о детстве. Некоторые воспоминания так и не восстановились. Арин не мог рассказать ей о том, чего сам не знал. Кестрель хотела спросить у отца: «Когда ты подарил мне Ланса? Какое было мое первое слово? Сберег ли ты мои молочные зубы или няня зарыла их в землю, как делают гэррани? Какой я была? И каким был ты со мной? А с мамой?»

Кестрель была уверена: не на все вопросы она знала бы ответы, даже если бы с ее памятью ничего не случилось. Со временем многое забывается. Потом ей в голову пришло, что отец, возможно, тоже не помнит таких мелочей — или просто не захочет отвечать, или попытается обменять свои воспоминания на кинжал. В итоге у Кестрель не хватило духу поехать в тюрьму.

— Ты съездишь, когда будешь готова, — сказал Арин, когда она призналась ему в этом.

— Я думала, это время уже пришло.

— Это не порез и не ссадина. Никто не знает, как долго заживают душевные раны.

Потом она заметила, что у Арина почернели ногти. Он то и дело совал руку в карман, будто желая убедиться, что некий предмет все еще там. Кестрель велела себе не строить догадки, но удержаться было невозможно. Ее лицо озарилось теплой улыбкой. Арин с досадой прикрыл глаза:

— О боги, от тебя ничего не скроешь, верно?

— Я не нарочно.

— Хитрюга. Сейчас ничего не получишь. Жди Нинаррит.

Время словно искривилось. Ей казалось, будто кольцо уже у нее на мизинце — самом беззащитном пальце.

— Оно простое, — поспешил добавить Арин.

— Мне понравится.

— Будешь носить?

— Конечно.

— Не снимая?

— Да, — заявила Кестрель, — но только если ты научишь меня ковать, чтобы я могла сделать для тебя что-то похожее.

Она погладила коня на прощание. Стояла глубокая ночь. Кестрель вышла из конюшни. На темной лужайке мерцали светлячки. Кестрель вспомнила, как посмотрел на нее Арин, когда она попросила его показать, как сделать кольцо. Воспоминание об этом разговоре светилось в душе, точно светлячок. Глядя на их огоньки, Кестрель подумала о том, как светлячок то исчезает, то снова возникает, потом опять тает в ночной тьме — и опять вспыхивает. Когда он не светится, кажется, что его нет. А он есть.

Ночной бриз всколыхнул занавеску. Спальня Арина — Кестрель удивилась, осознав это, — уже казалась ей совсем привычной. Он лениво гладил ее по животу, выводя круги пальцами. У Кестрель в голове царила блаженная пустота. Арин снова улегся, подперев голову рукой.

— Я тут подумал. Есть кое-что, чего мы еще не делали.

Голову тут же заполнили разные мысли. Кестрель приподняла бровь. Арин склонился и прошептал ей на ухо.

— Точно, — рассмеялась она. — Давай.

— Сейчас?

— Сейчас.

Они накинули халаты, схватили лампу со столика и босиком пробежали через покои, а потом и через дом, торопясь и с трудом сдерживая смех. Они не смотрели друг другу в глаза, опасаясь, что безудержное веселье немедля вырвется наружу. Пробежав вниз по лестнице, Кестрель с Арином добрались до приемной и плотно закрыли дверь.

— Мы перебудим весь дом, — сказала Кестрель.

— И как же мы это провернем?

Она подвела Арина к фортепиано:

— Очень просто.

Тот положил ладонь на крышку инструмента, как будто музыка уже звучит и он пытается уловить ее вибрацию. Арин откашлялся:

— Я что-то немного нервничаю.

— Ты уже как-то пел для меня.

— Это другое.

— Арин. Я так давно об этом мечтала.

Ее слова успокоили его. Предвкушение чего-то прекрасного наполнило сердце Кестрель, как аромат цветов — сад под дождем. Она села за фортепиано и положила руки на клавиши:

— Готов?

Арин улыбнулся:

— Играй.

ОТ АВТОРА

Я благодарна за вдохновение и ценные сведения книгам «Ориентализм» Эдварда Саида, «Чувства подчинения: страх, рабство и успех в Америке XIX века» Саидайи Хартман, «Пленники: Великобритания, империя и мир 1600–1850 годов» Линды Колли, «История» Геродота, «Повесть о жизни Фредерика Дугласа, американского раба», написанная Фредериком Дугласом, «Глядя на боль других» Сьюзен Зонтаг, «Боль тела: создание и разрушение мира» Элейн Скарри, «Искусство войны» Сунь Цзы, «Походы Александра Великого» Арриана, «Упражнения с оружием» Якоба де Гейна, «Оружие и боевые техники в Европе эпохи Возрождения» Берта С. Холла.

Благодарю своих друзей, которые читали черновики и отрывки из них: Рене Адье, Марианну Бейер, Оливию Беновиц, Кристину Кашор, Донну Фрейтас, Дафну Бенедис-Граб, Анну Хельцль, Мордикая Ноуда, Сару Мезл, Мэри Э. Пирсон, Джилл Сантополо и Элиота Шрефера. Многие другие друзья обсуждали со мной книгу. С Джилл МакЛин мы говорили об амнезии, с моим мужем Томасом Филиппоном — о военной стратегии, с Робин Вассерман — о секретах. Уже упомянутая Оливия Беновиц, а также Мириам Джейкобсон, Надин Найт, Сара Уолл-Рэнделл и Кейт Монкриф рассказывали мне о лошадях. Со сценой, в которой Арин лечит захромавшую лошадь, мне особенно помогла Оливия. Ее идеи и знания сыграли важную роль. Дрю Горман-Люис, доцент кафедры исследований земли и космоса Вашингтонского университета, обсуждал со мной тундру моего вымышленного мира и ключевые характеристики серы. Тони Суоттон, современный кузнец, помог придумать, как Арин переделал меч своего отца в кинжал. Найти Тони можно в магазине (с кузницей) The Sword and the Stone, а еще он является ведущим цикла роликов Man at Arms. Еще я благодарю Дэна Вольфа за то, что помог связаться с Тони, а Бекки Розенталь — за то, что дала мне телефон Дрю (и за то, что была и остается моей дорогой подругой).

Я обожаю свое издательство Macmillan. Вы лучшие. Я доверяю Джанин О’Мэлли, моему редактору, и восхищаюсь ею и всеми, кто работает в издательском доме, особенно своим рекламным агентом Джиной Гальяно. Спасибо также Мэри Ван Акин, Саймону Боутону, Молли Бруилетт, Джин Фейвел, Лиз Фитиан, Кэти Халата, Ангусу Киллику, Кэтрин Литтл, Карен Ниннис, Джой Пескин, Синтии Риттер, Кейтлин Суини, Эллисон Верост, Эшли Вудфолку и Джону Ягеду.

Как всегда, выражаю глубочайшую благодарность моему агенту Шарлотте Шиди, а также всем в литературном агентстве Шарлотты Шиди, особенно Джоан Розен.

Окончание серии — странный момент. Меня переполняют одновременно печаль и воодушевление. Я вспоминаю, как Анджела Картер описывала пограничные мгновения — солнцестояние или переходные моменты бытия, когда человек перестает быть одним, но еще не стал другим. Как она прекрасно понимала, эта неопределенность (вместе с ее последующим разрешением) и составляет суть сказок. По-моему, получилась настоящая сказка: я написала книгу, а вы ее прочитали. Я благодарю всех моих читателей, в том числе библиотекарей, продавцов книг и блогеров. В особенности хочу отметить Стефани Синклер и Кэт Кеннеди, которые ведут блог Cuddlebuggery, поскольку они первыми обратили внимание на «Проклятие победителя». Я прочитала их рецензии в невероятно снежный день и почувствовала, что произошло нечто волшебное: два незнакомых мне человека поняли мою книгу именно так, как мне бы хотелось. Я благодарна им за это, как и всем вам, дорогие читатели.

Примечания

1

Леер — туго натянутый трос, к которому крепится парус (здесь: трос, идущий вдоль борта).

2

Шканцы — самый верхний помост или палуба в кормовой части парусного корабля.

3

Ванты — канаты между мачтами и бортом парусного корабля. Их используют для укрепления мачт.

4

Марс — площадка на мачте для наблюдения за горизонтом.

5

Арьергард — часть войска, защищающая главные силы от нападения сзади.

6

Кираса — воинские доспехи для защиты туловища воина, состоящие из двух пластин, выгнутых по форме спины и груди и соединенных пряжками на плечах и боках.

Content

Мари Руткоски
ПОЦЕЛУЙ ПОБЕДИТЕЛЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

ОТ АВТОРА

Примечания