Лоррис Мюрай

Двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней

Перевод с французского Нины Хотинской

Серия «Встречное движение»

Лоррис Мюрай (1951–2021) — мастер детективной прозы. Он написал несколько десятков романов, некоторые из них в соавторстве со своими сестрами Мари-Од и Эльвирой.

Опубликовано при содействии литературного агентства Анастасии Лестер

Lester Literary Agency & Associates

Published originally under the title «Douze ans, sept mois et onze jours»

© 2015 by Editions Pocket Jeunesse, département d’Univers Poche, Paris

© Нина Хотинская, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2023

Пролог

В жизни каждого человека бывают ключевые годы, такие годы, которые становятся в ней вехами навсегда. Для одних это может быть год свадьбы, для других — год рождения первого ребенка. Джек Стивенсон, если бы его спросили, без колебаний выбрал бы 1995-й. Что же произошло в 1995-м? Да ничего особенного — во всяком случае, ничего, что могло бы наложить на жизнь человека отпечаток надолго. Просто Джек имел две страсти, и обе были связаны с этим годом.

6 сентября 1995 года Джек, один из бесчисленных болельщиков, сидел на стадионе «Кэмден Ярдз» в Балтиморе. Вместе с ними он был свидетелем момента, навсегда запечатленного в истории бейсбола. Кэл Рипкен-Младший, его герой, «железный человек», на его глазах побил рекорд, который считали вечным, продержавшийся пятьдесят шесть лет. Рекорд самого большого числа сыгранных подряд матчей: две тысячи шестьсот тридцать один! Рипкен увеличил его до головокружительной цифры — две тысячи шестьсот тридцать два… что составляло семнадцать лет без малейшей травмы или насморка, в общем, без единой пропущенной встречи. Ну вот, и этот день был днем рекорда. В середине партии, когда, после пятого иннинга, он был объявлен «официальным», толпа встала, и игра была прервана. Standing ovation[1] продолжалась двадцать две минуты, в течение которых Рипкен обошел стадион, ударяя кулаком в ладони своих фанатов. Среди восторженных зрителей был президент Клинтон.

Второй страстью Джека была его машина. И по воле случая его «Шевроле-Импала-СС» сошла с конвейера в том же самом 1995 году. Попади она в руки другому человеку, не Джеку Стивенсону, давно была бы уже развалиной. Но эту «Импалу» 1995 года выпуска Джек всегда с любовью холил и лелеял. Новенькой она, конечно, не была, но еще производила впечатление. У Джека были средства — и с лихвой — купить себе модель поновее, и почему бы не новую «Импалу-СС»? Но последнюю модель с округлыми формами он презирал. «Бабья тачила», по его мнению. Так он говаривал иногда, лаская взглядом блестевшие алюминием семнадцатидюймовые колпаки своей роскошной «мускулистой тачки», некоторые детали которой в принципе полагались только полицейским машинам. И она действительно не оставалась незамеченной в своем одеянии dark cherry metallic, то есть яркого вишнево-красного цвета с металлическим блеском.

1995 год — не такая уж седая древность, однако Джек сказал бы вам, что это было время, когда мужчины еще были мужчинами, а машины — машинами.

Об этом ли он думал, резво катя по предместьям Балтимора в своем «Шевроле-Импала-СС»? Из нагрудного кармана теплой куртки высовывался билет — он направлялся к Ориол-парку, на «Кэмден Ярдз». Маленькая плюшевая птичка, оранжевая с черным, талисман «Балтимор Ориолс», подвешенная к зеркалу заднего вида, покачивалась у самого его носа.

На сей момент у Джека были две заботы. Первая: успеть вовремя на великолепный стадион, где будет проходить матч (19:05). Вторая: чтобы из-за мерзкой погоды, стоявшей уже несколько дней, не отменили встречу. Дождь шел почти двое суток, но сейчас перестал. В прохладном воздухе влага сконденсировалась в океан тумана, в котором «Шевроле» с трудом прокладывал себе дорогу.

Крепко держа обитый кожей руль, Джек ехал сквозь клочья тумана. Они походили на валики пены, которые выбрасывает море волна за волной. Дорога то исчезала в густых белых клубах, то вдруг появлялась в оранжевом свете высоких уличных фонарей. Стрелка спидометра тревожно клонилась за отметку 80 миль в час[2] — выше, гораздо выше разрешенной скорости. Навстречу мчался поток огней, желтых глаз, выныривавших из ниоткуда, мигавших и исчезавших в облаках над асфальтом. Когда зрение едва различает предметы, обостряется слух. Джеку чудился жуткий непрестанный грохот, как будто навстречу мчался яростный поезд, конца которому не было.

Он не строил никаких иллюзий. «Ориолс» стали лишь бледной тенью той команды, которой он восхищался в юности. Кэл Рипкен только один на свете. Но Джек Стивенсон был человеком верным — во всяком случае, в некоторых областях. Он был болельщиком «Ориолс» и на всю жизнь так же чувствовал себя связанным с «Шевроле-Импала-СС» 1995 года. Сердцу не прикажешь. Такие вещи не делаются по заказу.

Поэтому, несмотря на ужасающие условия, он ехал и был счастлив. Урчание мотора, билет в кармане — большего ему и не надо. И тем хуже, если через несколько часов ему придется быть свидетелем разгрома его команды в дуэли с «Твинс» из Миннесоты.

Джек Стивенсон ехал теперь через пригород невнятных очертаний в поисках развязки, которая позволила бы ему завершить свой путь. Странное это было чувство — блуждать по пейзажу, виденному сто раз, и ничего в нем не узнавать. Клубы тумана всё меняли, размывали контуры, стирали время.

Может быть, он на минуту отвлекся, а может быть, взгляд его просто остановил обманчивый ориентир. Мигающие огни, которые он принял за фары машины в его ряду? В неосязаемых гребнях белой зыби, раскинувшейся на все четыре полосы, он вдруг заплутал и, сам того не сознавая, свернул. Устремился на полной скорости под уклон по короткому ответвлению.

«Шевроле» задел разделительную полосу, съехал на встречную. Далекие дома расплывались в тумане, и видны были лишь ряды освещенных окон. Ничто Джека не тревожило, пока он не заметил, что вдруг исчез ряд встречных огней. Он остался один в тишине словно окутанного ватой мира.

Вдруг — глухой удар, короткий, сильный, по пассажирской дверце, и свет, отброшенный троицей кругов, испускающих болезненное сияние. Краем глаза Джек увидел — пьяное видение: что-то плоское, словно ракета, пролетело перед тройной луной. Широкая «Импала» мчалась прямо на темный куб, на подстриженный куст. Джек проклял эти жуткие колоссальные клумбы из бетона, которые теперь устанавливали повсюду.

Он едва успел свернуть, чтобы избежать препятствия. Ощутил тряску под колесами, изношенные амортизаторы не справлялись. Он промахнул бетонный бордюр, съехал по наклонной. От воя сирены подпрыгнуло сердце в груди, отчаянно замигали сигнальные огни, пока он возвращался в череду машин, на верный путь. Все это длилось лишь несколько мгновений. Секунда паники, крошечная черная дыра — и он снова вернулся в привычную колею. Он глубоко вздохнул, мускулы расслабились, и происшествие осталось позади вместе с последними клочьями тумана.

На подъезде к Балтимору туман совсем рассеялся. В котле города воздух был суше. Последняя развязка вела к огромным паркингам «Кэмден Ярдз». Часы на приборной доске показывали, что ему осталось минут двадцать, чтобы добраться до стадиона.

Джек вытащил двумя пальцами билет, по-прежнему торчавший из нагрудного кармана. Теперь, когда он приехал, когда одолел туман, когда «Шевроле» был припаркован, к нему вернулась надежда. Эти «Твинс» не такие уж страшные. Мы с ними справимся. Сегодня вечером, он был в этом уверен, никто не устоит перед «Ориолс».

Хлопнула дверца, и он, будто ощутив вдруг укол совести, обошел машину и посмотрел на правое крыло. Он все-таки столкнулся с чем-то и боялся обнаружить вмятину или по крайней мере серьезную царапину. Этот цвет dark cherry metallic нелегко было найти, любая покраска была проблемой и стоила бешеных денег. На первый взгляд все было в порядке. Ни деформации, ни царапин, но… он сам не знал что. Он наклонился. Кажется, грязь. Нехорошие потеки. На вишневой поверхности все выглядело тусклым. Скорее бурое, чем красное, и крошилось под ногтем. Вообще-то почти ничего, но Джеку это не понравилось. Совсем не понравилось.

Уолден

Двенадцать лет, семь месяцев и три дня

Когда ждешь худшего, не может быть ни удивления, ни разочарования. Джек, однако, чувствовал, как в нем поднимается гнев. Мальчишка — ничтожество, он об этом догадывался, но зрелище, которое он видел вот уже двадцать минут, показало ему нечто другое, что было гораздо труднее вынести. До такой степени ничтожеством можно было быть только нарочно. Уолден, когда мяч летел в его сторону, едва поднимал руку. Когда надо было бежать с одной базы на другую, он еле волочил ноги и как будто искал дорогу. Теперь он шел к дому, понурив голову, таща за собой свою биту, как каторжник ядро.

Ну вот, его очередь. Уолден как будто принял позу, напряг мускулы, сосредоточился, готовый ударить. Баттер не дал себе труда сделать обманное движение и даже разнообразить траектории. Трижды мяч пролетел под носом мальчишки, который едва шевельнулся. Нет, вот ведь, на третьем ударе он все-таки попытал счастья и наобум хлестнул по воздуху. Скорее всего, даже зажмурился. Три мяча, тридцать секунд, и Уолден был удален. К сожалению, остальным он был не нужен, чтобы продолжить партию. Джеку придется ещё изрядно потерпеть.

Чтобы убить время и унять раздражение, Джек рассматривал тех, кто, как и он, ждал у ограды за пределами поля. Родители, в основном мужчины. Некоторые волновались, подбадривали своих чад громкими криками, приветствовали уверенный удар или отбитый твердой рукой мяч. Среди малышни было несколько пацанов, умеющих обращаться с битой. Джек старался не встречаться взглядом с раздувающимися от гордости отцами. Он слишком боялся, как бы его не спросили: «А ваш который?»

«Да вон тот нескладеха, видите, бегает, выворачивая ноги, и принимает свою биту за трость».

Он преувеличивал. Уолден вовсе не был нескладехой. Он просто плевать хотел на бейсбол с высокой колокольни. Не больше энтузиазма он выказывал под баскетбольной корзиной или на катке. Уолден не любил спорт, не любил физические усилия. Даже стрельба была ему скучна, хотя стрелял он неплохо, когда хотел. Он предпочитал книги, модели самолетов, пластилин. Еще в прошлом году Джек застал его играющим с пластмассовыми динозаврами. Что ж, пора было Уолдену кое-что понять, и быстро!

Джек задумался с внезапной тревогой, хватит ли его сыну силенок встретить то, что он ему готовил. Сказать по правде, он побаивался узнать ответ. Но он долго над этим думал. В его решении были недостатки, конечно, еще какие недостатки, но было и большое, огромное преимущество: он был уверен, что Уолден выйдет из этого испытания окрепшим. Если все будет хорошо, в конце истории Уолден станет мужчиной.

Ему хватило одного взгляда, чтобы разувериться. Партия закончилась, Уолден направлялся к низкому строению в конце поля. Принять душ, собрать вещи, еще потерянные минуты. Уолден шел один, погруженный в свои мысли, будто и не принадлежал к команде.

— Что ж, — пробормотал Джек, — если ты так любишь одиночество, надеюсь, получишь по полной.

С сумкой на плече, с битой под мышкой, с подвешенной к поясу перчаткой, Уолден еще утирал мокрый лоб под примятыми горячей водой волосами. На губах его играла неуверенная улыбка: отец еще с утра предупредил, что будет ждать его после матча, но он не знал, чему обязан такой честью.

— Доволен собой? — спросил его Джек.

— Нормально.

— В самом деле?

— Мы выиграли. Кажется.

— Мог хотя бы научиться считать. Нам сюда.

— Куда мы едем?

— Сюрприз…

«Шевроле» был припаркован под деревом. Уолден бросил сумку на заднее сиденье и сел рядом с отцом.

— Мы не едем домой?

— Нет.

Уолден задумался и догадался.

— Ты везешь меня на голубятню?

Различные гипотезы пришли ему в голову, и Уолден выбрал наименее неприятную. Пристрастия Джека Стивенсона он знал, их было немного, и его они мало прельщали. Так что лучше уж голубятня, чем тир или два часа в кресле «Лэндмарк Арбор Ист Синема». В прошлом году по его вине отец не смог посмотреть «Бросок кобры-2». Уолдену было всего одиннадцать лет, на два года меньше разрешенного возраста для этой кровавой бани. Джек не рассердился на него так, как сын этого боялся. Он довольно ровно дышал к этому современному барахлу (даже Брюс Уиллис оставлял его равнодушным). Верный «Импале-СС», верный «Ориолс», Стивенсон-отец был верен и старому кино. Он любил Джона Уэйна в стетсоне — короче говоря, вестерны, ковбоев, индейцев и скалистые пейзажи. А больше всего любил треск и дым пороха.

— Нет, не сегодня.

— Не на голубятню?

— Я же сказал, нет.

Мечтать, конечно, не вредно, но вряд ли Джек вез его в библиотеку Еноха Пратта или в парк Силберн Арборетум с его дендрарием и коллекциями естественной истории. Да и вообще он ехал не в сторону города.

— Куда же тогда? Мы едем к кому-то в гости?

К маме? Нет, не к маме.

— Привыкай не задавать вопросов, Уолден. Скоро некому будет тебе отвечать.

— Почему? Почему ты не хочешь мне отвечать?

— Потому что мне это скоро надоест. У нас впереди несколько часов пути.

Уолден не обладал развитым чувством ориентации, но он достаточно знал родной город, чтобы понять, что «Шевроле» взял курс на север. Несколько часов на север?

— Ты шутишь. Там же Канада.

— Мы остановимся раньше.

Да, раньше были всякие штаты. Пенсильвания, например. Вермонт. Или…

— Мы не в Нью-Йорк едем?

Это было бы здорово.

— Нет, гораздо дальше.

— Но мы останемся в Соединенных Штатах?

— Да.

— Сдаюсь.

— Я тебе не загадки загадываю…

Джек прибавил скорость, вжавшись в спинку сиденья. По своему обыкновению, он ехал слишком быстро. Разговор, по крайней мере на данный момент, был окончен.

Уолден попытался смотреть в окно «Шевроле», но там не было ничего интересного, только потоки машин и серые ленты асфальта. Тогда он достал из кармана кубик Рубика, подвешенный к его ключам. Джек, которого раздражало звяканье, через некоторое время спросил:

— Ты надолго занялся своей фигней?

Уолден улыбнулся.

— Говорят, есть сорок с лишним миллиардов миллиардов комбинаций.

— Серьезно? И ты намерен их все испробовать?

— Придется прожить в сто раз дольше Вселенной после Большого взрыва, — отозвался Уолден. — Чтобы успеть.

Джек задумался. Этот мальчишка мало на что способен, но есть в нем качества, которые его поражают. Вот только эти качества никак не пригодятся ему там, куда они едут. Ни сейчас, ни позже. Впрочем, как знать.

— Постарайся закончить до Большого бабаха, а то у меня уже в ушах звенит.

— Вот. У меня получилось.

— Гениально! Но я все-таки не думал, что Вселенная сдастся так быстро.

Быстрым движением руки Уолден перекрутил разноцветные кубики во все стороны, но не стал начинать новую партию.

— Беда в том, — буркнул он, — что твоя дорога тоже, кажется, тянется на миллиарды миллиардов миль.

— Сейчас остановимся, — сообщил Джек.

Ничего интересного не было видно. Короткая боковая дорожка, площадка для отдыха и желтоватый домик, крытый металлочерепицей, а у дверей — автоматы с напитками, сигаретами, сладостями.

— Валяй, — сказал Джек, — бери все, что понравится. Не жмись. Запасайся сахаром.

Он выгреб из кармана парки горсть мелочи. Стоял, не удаляясь от «Шевроле», и ждал, пока Уолден покончит с покупками: батончики, пакетики, банка оранжада. Он подбадривал его жестами, устремив взгляд на солнце, набухавшее на фоне неба.

— Нам повезло, хорошая погода продержится. Индейское лето, сынок.

Действительно, для середины октября было на диво тепло.

— Где мы, папа?

— Между здесь и там.

— Нет, кроме шуток?

— Ну, я полагаю, что мы уже несколько миль едем по штату Мэн.

Уолден сел на свое место и разрывал упаковку злакового батончика с яблоками.

— А что есть в этом Мэне?

— Насколько я помню, леса, омары, вампиры и ведьмы.

— А там, куда мы едем?

— Надеюсь, ни вампиров, ни ведьм.

— Я не откажусь от омаров, папа.

— Омары ближе к морю. И в Балтиморе, я думаю, омаров хватает.

Они ехали еще около двух часов, и ничто не говорило о близости моря. Внезапно Джек затормозил и припарковался у обочины, на краю дороги поуже. У него что-то было в руке — черная повязка.

— Повернись. Не двигайся, вот так.

— Что ты делаешь? Что за шутки?

Джек наложил повязку на глаза сына и готовился ее завязать.

— Да ты что?

Джек дал Уолдену тумака, и тот втянул голову в плечи.

Машина снова ехала, и Уолден больше ничего не видел. Ему хотелось поднять руки, хотя бы потрогать повязку, под которой он уже чувствовал слезы, но стоило ему шевельнуться, как отец предупреждающе кашлял.

— Что такого особенного в Мэне? Почему ты не хочешь, чтобы я видел? Что я сделал, папа?

— Кончай хныкать, Уолден, ты мне противен.

— Но почему?

— И прекрати задавать вопросы. Ты не знаешь примерно столько же вещей, сколько комбинаций на этом дурацком кубике.

Уолден сидел тихо пару минут, но потом снова попытал счастья.

— Что, например? Чего я не знаю?

— Ты ничего не знаешь. Будь ты ослом, не знал бы даже, почему тебя зовут Мартином.

Тут Уолден надолго задумался. У него был методичный ум, он любил науки и логику. Для начала он спросил себя, по какой причине ослов называют Мартинами. Потом решил, что отец, наверно, произнес эту фразу случайно. И попытался понять, что она могла для него значить. Может быть, это намек на…

— Папа?

— Ау?

— Почему меня так зовут? Уолден.

С повязкой на глазах Уолден не мог видеть выражения лица отца. Но он услышал знакомый щелчок пальцами, которым Джек Стивенсон обычно выражал удовольствие. И если учесть, что для этого пришлось выпустить руль (по крайней мере, одной рукой)…

— Не делай вид, что ты глупее, чем ты есть, — сказал голос Джека. — Полагаю, ты прекрасно знаешь.

— Это из-за той книжки, да?

— А! Вот видишь…

— Ты мне всегда говорил, что это неинтересно для моего возраста.

— Что ж, наверно, время пришло. Теперь стисни зубы, нас немного потрясет.

«Шевроле-Импала-СС» была еще как новенькая, и мотор работал на совесть, но, несмотря на многочисленные починки, у нее давно захирели амортизаторы и подвеска. Тряска, однако, застигла Уолдена врасплох.

— Эй! Мы едем по полям?

— Соберись, Уолден. Попытайся понять, что ты ощущаешь.

— Ну, ты же сам сказал, трясет. Теперь я могу снять повязку?

— Нет еще. А кроме этого, что тебя потряхивает?

Уолден сдавленно вскрикнул. Он чуть не свалился с сиденья.

— По-моему, стало холоднее, — сказал он. — Мы скоро приедем в Канаду?

— Верное наблюдение, неверный вывод. И про Канаду я тебе уже ответил.

— Уже темно?

Уолден не мог больше терпеть. Его руки готовы были сорвать черную повязку, ничто не могло им помешать. Он должен был это сделать, пусть даже отец обрушит на него громы и молнии.

— Темнеет, но это не то, что ты чувствуешь.

Мальчик ощутил у своего уха характерный звук опускаемого стекла. Его овеял свежий воздух, влажный и душистый. Это было…

— Кажется, мокрая трава.

— Горячо. Внимание!

«Шевроле» тряхнуло. Джек теперь ехал медленно, и Уолден ощущал его усилия на поворотах. Все это смахивало на гонки с препятствиями.

— Папа, меня тошнит.

— Сдержись, Уолден.

Теперь Уолдену казалось, будто он едет через туннель в поезде-призраке. Тяжелую машину мотало вправо-влево, вверх-вниз. Иногда она подскакивала. Все это под непрестанный шум, скрежет, треск. И темнота, жуткая темнота. Уолден долго различал свет, несмотря на повязку. Теперь все было черно.

— Темно, — всхлипнул он. — Ничего не видно.

— Я хотел приехать пораньше, — ответил Джек. — Только этот окаянный матч никак не кончался. При том, как ты там отличился, его могли бы и сократить.

— Папа, пожалуйста.

— Ладно. Сними ее.

Уолден сощурился. Даже без повязки он ничего не видел. Отец катил с погашенными фарами в густом лесу, затененном сумерками; среди высоких деревьев вилась тропа, вся в камнях, сухих ветках и ухабах; там и сям ее пересекали мутные ручьи.

— Мы заблудились?

Уолден понял, что ляпнул глупость. По его понятиям, Джек был похож на голубей, которых он разводил вместе с Ченом, странным молчаливым малым, уверявшим, что он наполовину индеец, наполовину китаец. Джек, думал он, не мог заблудиться, у Джека компас вместо мозга.

— Лес покрывает лишь восемьдесят процентов штата Мэн, — ответил Джек. — Какие проблемы?

— Что мы здесь делаем, папа?

Его голос дрожал, и он злился на себя за это. К счастью, «Импала» прыгала, как горная коза, вернее, как антилопа, которой она была обязана своим именем, и этого было достаточно, чтобы стучать зубами. Только поэтому, и точка.

— Может быть, ты лучше сориентируешься, если включишь фары?

Мотор взревел, они взбирались на холм. Потом начался густой лес белых сосен, верхушки которых терялись словно в чернильной луже. Уолден ежеминутно ждал рокового удара. Он думал о детях из сказок, которых уводят в лесную чащу, чтобы они там заблудились. Джек произнес фразу, смысла которой Уолден не понял:

— Если мы сами заблудимся, что же тогда говорить о других?

Но вскоре отец добавил:

— Все в порядке, у меня есть ориентиры.

— Хотел бы я понять, как ты ухитряешься хоть что-то видеть.

— А вот! — победоносно воскликнул Джек.

Уолден вытаращил глаза. Судя по всему, бесконечный путь закончился. Джек остановил «Шевроле» в конце тропы, загроможденной низкими ветвями. За ними угадывалась поляна, а посреди нее — домик.

— Я ведь обещал тебе трехзвездочный отель, правда? Бери свои вещи.

Джек достал фонарик из заваленного всяким хламом бардачка, потом нагнулся и взял что-то из-под сиденья. Уолден увидел, что это карабин.

Они молча дошли до домика из неотесанных бревен, огромных внизу, поменьше под крышей. Джек обвел приземистое строение лучом фонарика, повернул щеколду и толкнул ногой незапертую дверь. Он отдал фонарик Уолдену.

— Посвети мне и смотри хорошенько. Хотя бы этому ты должен научиться. Это наша база.

Почти четверть площади занимала печь, над очагом которой высился конус из почерневшего дерева. Закопченный котелок висел над кучей золы. Джек поднял крышку огромного ларя, достал поленья и сложил их домиком, медленно, чтобы Уолден смотрел и запоминал. Стоймя, прислонив друг к другу. После этого хватило горсти щепочек, комка бумаги и спичек.

— Погаси-ка. Экономь батарейки.

Минуту спустя пламя ярко осветило хижину. Всё в ней было деревянное: вытертый до блеска пол, две табуретки, прибитая к стене столешница, которую можно было откинуть. Больше, в общем-то, ничего.

Джек вышел на улицу. Вскоре он вернулся с бутылью воды и сумкой, в которой позвякивали какие-то банки. Он надел на голову любимый старый стетсон, свою ковбойскую шляпу. Карабин стоял у стены прикладом вниз.

— Надо открыть заранее, не то взорвется.

Он положил приоткрытую банку в котелок, налив туда на несколько сантиметров воды. Уолден смотрел в изумлении, как он хлопочет. Он по-прежнему прижимал к груди бейсбольную биту и стучал зубами, как будто и не выходил из машины.

Джек рылся в ларе, в котором было несколько отделений. Он нашел что искал — две оловянные ложки.

— Ничего, если мы будем есть прямо из банки, вместе?

Уолден хотел было заверить его, что он не возражает, конечно нет, но не смог сдержать брезгливой гримаски.

— Ладно. Подожди.

Джек вернулся к ларю и нашел на сей раз две миски из березовой коры. Уолден не смотрел на него. Он уставился на кровать — задвинутую в угол, слева от печи, почти под единственным окном, а на ней, на досках, — матрас не толще циновки и одеяло. Пожалуй, лучше было бы поесть ложками из банки.

— Ты хочешь спросить, почему мы здесь, правда? И почему не там.

— Где?

— Там!

Стивенсон наклонился поднять свою парку, брошенную на пол у ножек табурета. За едой он не снял стетсон, только сдвинул его назад. В одном из больших карманов парки лежала книга, потертая, потрепанная, заложенная узенькими бумажными ленточками. «Уолден».

— Теперь она называется просто «Уолден», — сказал Джек. — Первое название было «Уолден, или Жизнь в лесах». На мой взгляд, лучше.

Автора звали Генри Дэвид Торо, Уолден все это знал. Торо был кем-то вроде феи, склонившейся над его колыбелью, чтобы нанести знак на чело новорожденного. Кроме того, Торо был философом, умершим полтора века назад.

— Если ты не знаешь, Уолден — это название места. Точнее, озера. Торо облюбовал берег этого озера, построил хижину и прожил там два года. Теперь я объясню тебе, почему мы здесь, на этой поляне, а не там, у озера. Сегодня хижина Торо годится разве что для рекламных буклетов. Туристических, если тебе так больше нравится. Место паломничества, если угодно. Полная противоположность тихому уголку. Жареная картошка, сорбеты, содовая и прочее.

Уолден почувствовал, что надо что-то сказать.

— Его хижина была похожа на эту?

— Он построил ее своими руками. Торо считал, что каждый человек должен уметь построить себе дом. Он думал, что это важнее, чем, например, учиться в университетах. Но он не был ни плотником, ни каменщиком, ни архитектором. Лачуга его была — сплошные щели. Он себе отморозил все места, если хочешь знать мое мнение. Но ему было наплевать. Этот парень мог часами лежать на льду озера и наблюдать воздушные пузырьки. Он был мудрец.

— Понятно.

Уолдену вдруг захотелось пошутить.

— Мы же не останемся здесь на два года, нет?

— Это сделает тебя мужчиной. Давно пора, ты не находишь? Что нужно, чтобы быть мужчиной, сынок?

Уолден знал ответ наизусть. Он отбарабанил его покорным тоном:

— Уметь стрелять, водить машину, танцевать, плавать, поцеловать девушку, выполнить хоум-ран…

— Чему же научился ты?

— Я умею стрелять. И плавать. Не так уж плохо.

Уолден готов был сблефовать. Отец не раз заставал его болтающим через ограду с Джеммой, соседской дочкой. Откуда ему знать, что он ее не целовал? Но он не решился. С Джека сталось бы потребовать описать ощущения. А на это Уолден был неспособен.

— Мне только двенадцать лет, — возразил он, желая, чтобы его голос прозвучал не так жалобно. — Я не имею права водить машину.

— Ты кое-что забыл. Заложить за воротник. Ты не мужчина, пока не заложишь хорошенько за воротник.

— Ты всегда запрещал мне пить.

— Я дам тебе знать. Когда увижу, что ты становишься мужчиной, сам принесу тебе бутылку. Кстати, тебе не двенадцать лет.

— Двенадцать.

— Учись быть точным. Сколько тебе лет?

Уолден закатил глаза, давая понять, что находит эту игру глупой.

— Это моя вина, — признал Джек. — Я первый был неточен. Видишь ли, Торо прожил в той хижине не два года, а два года, два месяца и два дня. Сколько тебе лет?

— Да двенадцать же!

— Двенадцать лет, семь месяцев и три дня. В четверг на будущей неделе тебе будет двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней. Поверь мне, это важно. Очень важно.

— Не понимаю, что это меняет.

— Всё. Если бы ты разбирался в бейсболе, то понимал бы такие вещи. Сантиметр вправо или влево иногда меняет все. Но ты интересуешься только своими деревянными макетами и пластмассовыми динозаврами.

— Мои макеты сделаны с точностью до миллиметра, а не сантиметра, — возразил Уолден.

— Двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней, Уолден. Запечатлей это в своей голове. Двенадцать лет. Семь месяцев. Одиннадцать дней.

Оба молча погрузили оловянные ложки в миски из коры. Джек поровну разделил содержимое банки, где были перемешаны в томатном соусе бобы и кусочки сосисок. Месиво было еще твердое, едва разогретое на водяной бане. Взгляд Уолдена то и дело возвращался к узкому ложу у бревенчатой стены, за высоким конусом печи.

— Что тебя беспокоит?

— Вдвоем мы тут не поместимся, папа.

— А если потеснимся?

— Все равно…

— Чего же ты хочешь? Потянем жребий?

— Ты еще и храпишь, — буркнул Уолден. — И после бобов…

— Что?

— Ничего.

Джек проглотил кусок холодной сосиски. Он сидел, по своему обыкновению, чуть сгорбившись, одно плечо выше другого. Весь свет падал на него, вылеплял ему лицо, а затененные стетсоном глаза порой имели жутковатый вид. Уолден же сидел спиной к огню.

— Зря ты переживаешь. Кровать твоя. Всё здесь твое.

Джек нагнулся и поднял вторую книгу, лежавшую на парке. Уолден не видел, откуда он ее достал. Он с досадой отметил, что автор тот же. Торо. Книга называлась «Леса штата Мэн».

— И сколько времени он был на этот раз? — спросил Уолден.

— Это была экспедиция. Тебе будет полезно, потому что это гораздо ближе к месту, где мы находимся, чем озеро Уолден. Я думаю, что природа здесь осталась дикой. Вокруг нас наверняка есть деревья, которые уже были во времена Торо.

— Думаешь, и динозавры еще есть?

— Вот ты мне это и скажешь. Ты же у нас специалист.

Джек встал, опрокинув табурет. В банке не осталось больше ни бобов, ни сосисок.

— Мне надо еще кое-что взять в машине, — сказал он.

Он сделал две ходки туда и обратно и каждый раз возвращался нагруженный: принес, например, моток веревки, охотничий нож и что-то загадочное, завернутое в тряпицу. Еще он продолжал рыться в ларе, который называл «пещерой Али-Бабы», но там было мало интересного (топор, Библия, посуда…).

— Эге! Рыболовная леска. Вот это отличная находка.

— Мы забыли! — воскликнул Уолден. — Поймать щуку в три фунта.

Уметь стрелять, плавать, танцевать, водить машину, поцеловать девушку… И поймать щуку в три фунта.

— Верррно! — подтвердил Джек, он всегда произносил «верно» с немецким акцентом.

Помимо вестернов Джек Стивенсон любил фильмы, в которых местные парни отплывали в Европу, чтобы задать по первое число нацистам.

— Мы располагаемся надолго? — спросил Уолден.

— Озеро не очень далеко, в полумиле к северу, не больше. И щук там хватает. Всего хватает, когда знаешь, как действовать. Смотри.

Стивенсон набросал план на листке бумаги в клетку. Они прижались друг к другу, рассматривая приблизительные линии, их носы почти соприкасались. Выстроенные домиком поленья рухнули, и по углям пробегали лишь низкие языки пламени, дававшие мало света.

— Вот поляна с хижиной, а вот озеро. Их тут целая цепь. Озера, пруды, ручьи, речки. Бесконечная череда. А дальше горы. И повсюду лес. Теперь смотри хорошенько на эту черту. Это граница.

— Граница чего?

— Твоя. За нее ты не должен заходить никогда, ни под каким видом. Что бы ни случилось, не пересекай ее. Никогда. Договорились?

Джек провел границу наобум, но этого он не сказал.

— А что там такого ужасного по другую сторону?

— По другую сторону? Ну… ничего, я полагаю. Это твоя территория, и ты не должен за нее выходить, вот и все. Не будь ты таким нулем в бейсболе, знал бы, что такое база и когда ты «сейф», невредим то есть.

— Да знаю я.

— Пока ты находишься на своей территории, ты невредим, стало быть, в безопасности. А я хочу, чтобы ты был в безопасности.

Впервые за несколько часов Джек Стивенсон позволил себе расслабиться и сказал тоном почти сентиментальным:

— Все, что я здесь делаю, — это для тебя, чтобы ты был невредим. Надо будет побыть вдали от чужаков, ясно, Уолден? Вот что важно, очень важно.

И Джек, отодвинув миски, опустошил на откинутую столешницу коробку патронов. Он пальцем разделил ее на две кучки, пересчитал.

— Двенадцать тебе, двенадцать мне, по-честному, — сказал он, убирая свои в коробку.

— Мы собираемся кого-то убить, папа? Я шучу.

— Это для охоты.

Уолден наконец понял. Джек решил приобщить его к охоте. Мужское занятие, понятное дело.

— Или убить человека? — хихикнул он.

— Что?

— Я слышал, как ты сказал это однажды. Что ты не мужчина, если кого-то не убил. А ты уже убил кого-нибудь?

Джек вздрогнул.

— Тебе померещилось, или я был пьян. Если еще когда-нибудь услышишь от меня подобную чушь, сделай одолжение, Уолден, напомни мне, что с такими вещами не шутят.

— Как хочешь.

— Карабином пользуйся, только если не можешь этого избежать. Бывают такие случаи, когда избежать этого невозможно.

Джек отошел в сторонку и заглянул в свой телефон. Уолден увидел, как он что-то набирает. У него это всегда скверно получалось, потому что он для этого пытался пользоваться большими пальцами, а они у него были слишком широкие. Отец, наверное, хотел узнать сегодняшний результат «Ориолс». Уолден истолковал его гримасу как неблагоприятный знак. Самому ему было глубоко плевать на балтиморскую команду, иной раз он даже втайне радовался поражению героев города, но знал он и то, что за каждым проигрышем всегда следовал тягостный вечер дома. Когда «Ориолс» получали взбучку, Уолден мог огрести такую же в любой момент.

Словно чудом, когда он думал об «Ориолс», обязанных своим именем оранжево-черной иволге, послышался птичий щебет или скорее воркование (стало быть, ничего общего с певучим свистом иволги). Его взгляд упал на что-то, завернутое в тряпицу и по форме похожее на птичью клетку.

— Да, — сказал Джек, — я еще должен дать тебе указания на этот счет.

Он развернул тряпицу, и Уолден с удовлетворением увидел, что угадал верно. Это была клетка, а в ней голубь.

— Ты помнишь, что мы сделали с Ченом в прошлом месяце?

— Окольцевали?

— Верррно! А можешь мне сказать, чему ты научился?

— Что на кольце должны значиться имя и адрес хозяина.

— Что еще?

— Что хороший турман может пролететь шестьсот миль за день, чтобы вернуться в свою голубятню.

— В любых условиях?

— Нет. Его надо выпустить на открытом месте, в хорошую погоду, чтобы он мог ориентироваться по солнцу.

— А почему он так спешит вернуться?

— Потому что его ждет жена.

Джек расхохотался.

— Повезло ему.

Уже больше двух лет назад Лизбет, мать Уолдена, покинула дом Стивенсонов. Уолден много месяцев не мог изгнать из ночных кошмаров крики Джека в соседней комнате во время жестоких ссор, предшествовавших разрыву. Лизбет, насколько он знал, жила теперь с каким-то перуанским дипломатом.

— Ты сможешь это сделать, мой мальчик? Сможешь выпустить голубя в правильных условиях?

— Думаю, да.

— Но главное — письмо, не так ли?

Джек положил на стол конвертик из папиросной бумаги.

— Чен показывал тебе, как надо делать?

— Он говорил, что коломбограмму лучше всего прикреплять или под крыло, или под хвост. Так лучше, чем на лапку.

— Ты помнишь слово, это хорошо. Ты вообще любишь слова, Уолден. Но помни еще, что коломбограмма — не роман. И этот голубь — в каком-то смысле ружье с одним патроном. Иначе говоря, письмо должно быть коротким, и голубя следует выпускать только в случае необходимости. Крайней необходимости.

— Я думал, это чтобы выигрывать соревнования.

— Забудь о соревнованиях. Мы говорим не о голубятниках, а о твоем положении.

Уолден кивнул и, подумав, спросил:

— Что же у меня за положение, папа?

— Ну, скажем, положение человека, у которого в случае крайней необходимости есть под рукой только один голубь. Если ты выпустишь нашего вестника, Чен получит твое письмо через несколько часов.

Уолден окинул взглядом бревенчатую хижину в поисках чего-то, что могло от него ускользнуть. Дрожащим голосом он спросил:

— Ты хочешь сказать, что я могу заблудиться? Заблудиться в лесу? Давай лучше поохотимся вместе, папа.

— Не требуй слишком многого от этого голубя. Если ты заблудишься в лесу, он за тобой не прилетит.

В хижине уже почти совсем стемнело, и легко было представить себе блуждания в темном лесу. Джек достал из ларя лампу и бутыль керосина, победоносно подняв их вверх — на самом деле он приберегал эту находку.

— Везет тебе. Будешь при свете. Ты же до смерти боишься темноты.

Джек говорил короткими фразами, отделяя их друг от друга, как будто каждая содержала важнейшую информацию.

— Придется экономить. Тут не хватит освещать Вегас веками.

Стивенсон снова посмотрел в свой телефон и сказал до жути нейтральным тоном:

— Теперь я тебя оставлю. Надеюсь, ты справишься как большой.

— Оставишь меня? Что значит — оставишь?

— У меня есть дела.

— Как это? Какие дела? Надолго?

На секунду Уолден уловил смятение отца.

— Пока ты не станешь мужчиной. Как только, так сразу, позвонишь мне, и я мигом прибегу.

— У меня нет телефона.

— Как? Куда ты его дел?

Джек это отлично знал. Скромную «Нокию» у Уолдена украли в прошлом году. Вернее сказать, отобрали. Отобрал подонок с гнилыми зубами и синим гребнем на макушке. Выбранив сына хорошенько, отец ударил его только один раз, но это наверняка был самый сильный удар, когда-либо полученный Уолденом Стивенсоном от Джека Стивенсона. К несчастью, это вдобавок произошло сразу после памятного разгрома «Ориолс» в игре с «Л. А. Энджелс» (11-2). В тот вечер, наконец успокоившись, Джек объяснил ему, что оранжево-черная птичка, талисман команды, — самец. Самка — поменьше, и у нее нет черного капюшона.

«У тебя тоже, — сказал он, — нет черного капюшона, и, ей-богу, боюсь, что после ухода на покой Кэла Рипкена наша команда стала бабьим царством».

— Здесь все равно нет сети. Далеко от всего, для всего недосягаемо.

— Я готов спать с тобой в одной кровати, папа. Мы потеснимся. Ничего страшного. Или даже на полу. Мне все равно.

Но Джек раскинул руки. Он не поцеловал сына, только крепко обнял его и легонько хлопнул по щеке. За всю свою жизнь Уолден мог припомнить такое выражение чувств только однажды, когда в восемь лет он уезжал с классом на пять дней в учебный поход в Аппалачи.

— Ты меня разыгрываешь, — всхлипнул он.

— Тебе здесь будет хорошо. Не забывай: пока ты на базе, ты невредим. Никто до тебя не доберется. Никто.

Джек произнес последние слова странным голосом. Иногда Уолдену думалось, не считает ли отец бейсбол настоящей жизнью, а все остальное пустячной игрой с мутными правилами (нормальные люди, такие как Уолден, полагали бейсбол абсурдной игрой, тонкостей которой никогда никому не удалось постичь).

Уолден снова окинул взглядом хижину. Он увидел голубя, узкую кровать, черный котелок, пустую консервную банку, папиросную бумажку на столе, «ремингтон», по-прежнему прислоненный к бревенчатой стене (возможно ли, что отец оставит его одного с карабином?).

— В полу полно дырочек, — сказал он.

— Ты найдешь ответ у Али-Бабы, справа, среди посуды.

Джек остановился у двери. Прежде чем выйти, он показал сыну, как запирается щеколда. Но Уолден, несмотря на нахлынувший ужас (потемки, лес, дикие звери, одиночество), не кинулся запирать дверь. Он все еще думал, что отец играет с ним дурную шутку или, скорее, решил преподать ему урок. Он даже пожалел, что не нанес ни одного точного удара — так далеко, так давно, только сегодня утром, — что хотя бы не попытался. В конце концов, он бы мог. Любой дурак смог бы. Ведь большинство игроков в бейсбол — полнейшие дураки.

Чтобы прогнать из ушей долетавшие до него чудовищные звуки — хлопнувшая дверца, заработавший мотор вишнево-красной «Импалы-СС», — он опустил обе руки в ларь и нашарил то, что Али-Баба положил среди посуды. Это были сапоги. Уолден взял их, прикинул на свои ноги, увидел, что они велики на несколько размеров, перевернул их и обнаружил в подметках гвоздики, они торчали словно шипы. Догадавшись, что до него в хижине жили люди, обутые в такие сапоги и наделавшие в полу множество дырочек, он счел, что одолел первое из испытаний, которым решил его подвергнуть отец. Он вознаградил себя, помпезно назвав свою победу «Загадка дырявого пола (разгаданная Уолденом)».

Двенадцать лет, семь месяцев и четыре дня

Следующие минуты Уолден провел, сидя на табурете. Он прислушивался во все уши, но остерегался взглянуть на дверь. Дверь вот-вот откроется, отец вернется, войдет с веселым смехом, иначе быть не может. Но что поделаешь, некоторые вещи не происходят, когда их ждешь. Вы можете всю жизнь простоять над кастрюлькой и не увидите, как закипит вода, тем более молоко. С другой стороны, вы можете быть уверены, что, стоит вам отвернуться, молоко тотчас выкипит и погасит огонь (с водой хотя бы это не грозит). Так что Уолден знал, что, всматривайся он в дверь, прояви слабость и взмолись, чтобы она открылась, — она останется закрытой целую вечность, если, конечно, у него хватит терпения созерцать ее так долго. Зато если он притворится, будто не обращает на нее никакого внимания, — то, на что он так надеялся, непременно произойдет, и именно тогда, когда он меньше всего будет этого ждать, когда наконец сможет подумать о чем-то другом.

Вот что было самое трудное — подумать о другом. Да и уши его никак не желали закрываться. То, что отказывались видеть глаза, уши отчаянно искали в жуткой тишине хижины. На самом деле тишина не была полной. Деревяшки, которые огонь еще не превратил в золу, издавали время от времени треск или короткое шипение сока. Бревенчатые стены хижины тоже, казалось, жили собственной жизнью, и Уолден порой как будто слышал их вздохи. Были ли это довольные вздохи, потому что эти бревна не горели в печи, или испуганные, потому что они боялись там кончить, как их собратья, сложенные в сундуке Али-Бабы? Уолден не знал. Наконец, звуки непонятного происхождения долетали снаружи. Уолдену хотелось бы думать, что это были шаги пары рейнджеров по ковру из веток и опавшей листвы. Но даже когда он начинал в это верить, к двери он не поворачивался.

В хижине мало-помалу темнело. Уолден встал с табурета, словно вдруг разбуженный от полусна. Он кое-что услышал — воркование голубя. Птица тоже кого-то звала. Голуби всегда влюблены. Вот почему всем известно, что они полетят прямо домой, если отпустить их в небесную высь.

Керосина было мало, но ничто не мешало ему черпать из запаса дров. Целый лес был в его распоряжении. Восемьдесят процентов штата Мэн, сказал отец. Хватит наполнить ларь или пещеру Али-Бабы, размеры которой трудно было себе представить. Уолден любил счет и большие цифры. Куда меньше ему нравилась перспектива остаться одному в этом лесу с топором. Построить новый домик нечего и пытаться. Он положил два больших полена крест-накрест на тлеющие угли, и вскоре вновь вспыхнуло пламя. С ним вернулся и свет.

Огонь составил ему компанию, но чем-то нарушал ощущения. Что-то исчезло, что-то, что постепенно вкралось в хижину, но он заметил это, только когда оно рассеялось. Свет из окна. Другой источник света. Окно. Теперь за его стеклами ничего не было видно, даже смутного свечения ночи в лесу: оно отражало призрачные красно-черные отсветы огня.

Окно, решил Уолден, это другое дело. Всматриваться: вдруг вернется отец — наружу сквозь четыре грязных стеклышка, прильнуть к стеклам ухом, пытаясь расслышать урчание мотора на медленном ходу или негромкий кашель, который он издавал, останавливаясь, а еще лучше скрежет шин на тропе, усеянной сосновыми иглами и сухими ветками… да, это он мог себе позволить. Отец же не вернется через окно, правда?

Окно было не только грязное, оно оказалось обитаемо. Туча букашек лепилась к нему: мухи, мотыльки, но больше всего комаров и мошки, известных кровососов. Он был невредим, находился по нужную сторону четырех квадратиков стекла, но это чувство успокоило его ненадолго. Этот бревенчатый домик был не крепче хижины Торо, он это знал. По комнате гуляли неприятные сквозняки. Он видел снаружи щели, заткнутые мхом, который наверняка высох и скукожился. Если эти холодные дуновения проникали в хижину, то и комары скоро найдут дорогу. И хуже того — мошка: она с виду такая же, но, говорят, более злая. Уолден не помнил, откуда он взял эти сведения, но он знал, что целые стада погибали от укусов этой пакости, стада быков. Она переносит страшные болезни. Чуть раньше, заглянув в книгу, он отметил, что Генри Дэвид Торо умер совсем молодым, в сорок пять лет. Возможно, к этой ранней смерти имели отношение два года в лесах (два года, два месяца и два дня) и мошка.

Впрочем, если отец вернется, он приедет не этой дорогой. Окно выходило не на ту тропу, что привела их к поляне. Из него открывалось лишь нечто, похожее на ничто. Ночной лес представал плотной массой, в которой Уолден видел бездну тьмы, увенчанной где-то очень высоко облаками, пропитанными слабеньким светом невидимой луны, словно ночник горел в темной комнате.

Он стоял так бесконечно долго, повернувшись спиной к двери, но все еще ожидая, хоть и не признаваясь себе в этом, ее слабого скрипа. От каждого треска пламени в очаге, от каждого стона досок под ногами у него подпрыгивало сердце. Потом снова что-то неуловимо изменилось. Это касалось не хижины, но его самого. Он теперь иначе воспринимал звуки. Треск и скрипы больше не пробуждали в нем ни малейшей надежды. Наоборот, они разжигали его страхи. Они возвещали не приход отца, нет, что-то другое, он сам толком не знал что. Присутствие, которого он не хотел.

Потому что, когда в лесной чаще появляется кто-то, это, как правило, не ваш отец.

Теперь Уолдену еще страшнее было обернуться. Он прижимался к окну, нос к носу — к хоботку? — с комарами и мошкой. Он всматривался в ничто за пеленой трепещущих крылышек. Случалось, однако, что он различал слабый свет и даже тень среди теней. Он отмахнулся от мысли, что это, может быть, отец посмеивался под деревьями над сыгранной с ним славной шуткой. Джек Стивенсон все же не до такой степени спятил. Прижавшись лбом к стеклу, Уолден ощущал ночную прохладу. Она поднималась от гнилостной лесной почвы, от папоротников, от ковра опавшей листвы и лужиц, где кишели личинки кусачих и кровососущих насекомых, от тяжелой сырости. Надо и вправду быть больным на всю голову, чтобы заставить его провести ночь в этом враждебном лесу только ради удовольствия дурного розыгрыша.

Это соображение обрушилось на него как удар молота. Очевидность подкосила ноги. Уолден доковылял до койки и рухнул на нее — она оказалась в точности такой неудобной, как он и предполагал. Отец не вернется, думал он. Его не могло быть здесь, в этом сыром и враждебном лесу, а значит, он не вернется. И если есть снаружи кто-то или что-то, это точно не он.

Высокий конус печи из почерневшего дерева согревал ему ноги, это была первая отрадная новость за день. Накатывал сон, и Уолден пришел в ужас, настолько немыслимым ему казалось уснуть в этом месте, не зная, где он и почему здесь оказался. Особенно сильный треск пламени заставил его вскочить с кровати. Наверно, он все же задремал на секунду-другую. Во всяком случае, ему показалось, что он внезапно проснулся в театре теней, узнать окружающее он был не в состоянии, да так, что голова у него пошла кругом. Он кинулся к противоположной стене и схватил карабин. Прислонил его к бревнам рядом с собой и снова лег. Это был «ремингтон-700», стреляющий пулями калибра 243 «винчестер». У отца их было два одинаковых, и второй он оставил себе. Да, насколько он понял, Джек покинул дом с двумя «ремингтонами». Один мне, другой тебе. Уолден ума не мог приложить, почему он это сделал. Ведь ясно, речь шла не об охоте.

Он снова поднялся, чтобы взять две книги Торо, полагая, что скучное чтение успокоит его и даст уснуть более-менее безмятежным сном (хотя перспектива погрузиться в небытие продолжала его ужасать). Он не разочаровался. Начал, само собой разумеется, с той, что называлась «Уолден». Первый абзац он одолел. Затем следовала длинная и непонятная фраза. Тогда Уолден просто полистал книгу, посмотрел на портрет автора на первой полосе (он был очень некрасивый, наверно, потому и решил прятаться в лесу). Торо писал только о себе, о своем унылом существовании в дикой природе. Он мог посвятить целую главу лесным звукам, или озерам, или — хотите верьте, хотите нет — возделыванию грядки фасоли. Фасоли, которую он даже не ел. Торо продавал ее на рынке, и это, кстати, доказывает, что жил он не совсем одиночкой. От этой тяжкой работы в течение года он получил смехотворную прибыль в $ 8 71½ пенса (он писал об этом во всех подробностях). Судя по всему, знаменитый мыслитель разделял с не столь знаменитым Джеком Стивенсоном страсть к точным цифрам!

Уолден наконец уснул с книгой под мышкой. В его снах юный Уолден был на базе с бейсбольной битой в руке и не делал ни малейшего движения, когда баттер посылал мяч в сторону кетчера (вот и доказательство, что сны иногда говорят чистую правду). Продолжение последовало более значимое, это было словно откровение. Во сне Уолден понял, что здесь наверняка разыгрывается его жизнь. Что ему хватило бы движения руки, одного точного удара, чтобы этот сон, обернувшийся кошмаром, не сбылся. Не попытавшись отбить этот мяч, он совершил роковую ошибку. И теперь расплачивался.

Когда он открыл глаза, в голову само собой пришло выражение, которое он слышал иногда от отца: «Между собакой и волком». Он заерзал, выпростал ногу из-под одеяла, под которым спал одетым, — только ботинки стояли на полу, но он не помнил, как их снял. Потом, собравшись с мыслями, он поправился: «Между волком и собакой». Это был не поздний вечер, а конец ночи, не сумерки, но рассвет. Такое, во всяком случае, впечатление производил серый свет, сочившийся в окно.

Огонь в печи погас, и неприятно похолодало. Сырой лесной воздух и без того уже проник в хижину. Уолдену хотелось вернуть себе ногу, которая, казалось ему, ушла гулять по собственному разумению, и спрятать ее под тонкое одеяло, в мягкое тепло, выделенное его спящим телом. Он проклял окно без занавесок. Ему еще не хватило сна и сновидений, хороших или дурных.

Увы, все в нем уже проснулось. Не только зрение, слух, мысли (нет ничего лучше страха, чтобы активировать нейроны): мочевой пузырь, казалось, увеличивался с каждой секундой.

Надо было встать. Как последний балда, он поискал глазами то, что его маленькая соседка Джемма стыдливо называла «одно местечко». Отец иногда говорил «уборная», иногда — «сортир». Впрочем, как ни назови, в бревенчатой хижине удобств не было предусмотрено. Не зря воспитанные люди говорят «отхожее место» — чтобы облегчиться, Уолдену придется отойти от дома и встретиться лицом к лицу с лесом.

Вот и дожили. Испытание дня номер один: справить нужду как охотники, лесорубы, лесные люди, дикари. Спустить штаны на лоне природы. Разумеется, априори наблюдать за ним было некому, но трудно представить себя в более уязвимой позе, чем со спущенными штанами. Уолден понятия не имел, что ждет его за дверью.

Он мог бы и догадаться: его ждут сырость, влага, запахи мокрой травы, гниющего дерева, порыжевших сосновых игл. Поляна была окружена высокими деревьями. Уолден не стал отходить далеко. Кто сказал, что надо обязательно мочиться на что-то? Ему не нужны были ни ствол, ни куст. Однако у самой хижины он все же не остался, как если бы прочел на двери просьбу оставить место таким же чистым, как было. Шутка, на его взгляд, слишком затянулась. Не успев оголиться, он услышал гудение и жужжание. Две секунды, не больше — и комар сел ему на коленку. А может быть, это была мошка. В мутном свете он их не различал. Да, было семь часов утра, и день обещал быть хмурым. Вот тебе и индейское лето!

Уолден мочился, сидя на корточках, как девчонка. Ему претило показаться во всей красе лесным жителям. Взмах руки — и широкое алое пятно расплылось на коже. Это был, подумалось ему, первый точный удар за всю его жалкую карьеру. Но с насекомыми он не разделался. Вернувшись в хижину, он уловил характерный звук маленьких крылышек. Убежище слишком долго пустовало. Водворение большого куска мяса, полного крови, не прошло незамеченным. Кровососущие подстерегали его, облизываясь за стеклом целую ночь. Ему достаточно было приоткрыть дверь. Теперь первые гости не преминут позвать друзей и подруг.

Нет, поправился Уолден, только подруг. Если он правильно помнил, у этого отродья кровь сосут только самки.

Теперь он проголодался.

Инспекция оказалась короткой. Отец себя не обременял. В сумке лежало полдюжины консервных банок, тех же, что громоздились дома на кухонных полках за твердыми от жира занавесками. Сосиски с фасолью, равиоли, ветчина в желе, в общем, всё то же. Уолден ел их пять раз в неделю, с тех пор как ушла мать. Был еще пластиковый мешочек с зерном — для голубя. Эта деталь повергла его в глубокое уныние. Если отец запасся кормом для птицы, значит, он действительно собирался оставить его здесь одного на какое-то время.

Зерна было на несколько недель, с возмущением констатировал он. А еды для него — разве чтобы не умереть с голоду три или четыре дня. Но это, наверно, и было испытание номер два. Научиться выживать своими силами.

Первым делом надо было разжечь огонь. Зола еще не остыла. Уолден попытался сложить дрова домиком, но быстро махнул рукой: это задача для специалиста. Он положил одно полено на бумажный ком и приуныл, обнаружив, что в большом спичечном коробке мало что осталось. Начал считать, бросил. Иногда точных цифр лучше не знать. Через несколько минут он совсем расстроился, израсходовав три спички, тогда как в коробке их оставалось не больше двух десятков.

Уолден ненадолго задумался и начал все сначала. Он, может быть, не обладал практическим умом, но руки у него были ловкие. Они сами работали за него, без участия мозга. Он дал им порыться в ларе, наломать веточек, отодвинуть полено и сделать наконец то, что нужно, чтобы зажечь огонек, вскоре ставший большим огнем. Мозг его в это время работал сам по себе. Когда высокое пламя начало лизать подвешенный котелок, он уже знал, что ему незамедлительно надо хотя бы недалеко прогуляться в лес, чтобы набрать хвороста и сосновых иголок.

Он вскрыл банку с равиоли и погрузил ее в десять сантиметров воды, плескавшейся на дне котелка. Съел он только треть и один из последних злаковых батончиков. Всё теперь надо было просчитывать, и он прикинул, что, экономя, но не голодая, сможет продержаться пять дней. Но, разумеется, на целых пять дней отец не оставит его гнить в этой дыре.

Теперь ему хотелось пить.

Дело усложнялось. В бутылке оставалось немного воды «Кристал Спрингс», на день хватит. Но уже завтра ему придется искать другой источник питьевой воды. А Уолдену совершенно не хотелось идти к озеру. И пить озерную воду тоже. Кстати, подумалось ему, если отхожее место нашлось (за дверью хижины, пять метров влево), будет гораздо труднее отыскать ванную. Это могло быть только озеро. Итак, сортир — лес, а ванная (и бар заодно) — озеро. Скажи ему это кто-нибудь раньше, он бы расхохотался. Но сейчас — ничуть не бывало. Даже не улыбнулся.

Еще не было девяти утра, а Уолден уже заскучал. Он посмотрел на книги Генри Дэвида Торо и решил оставить их на потом, на вечер, если ему придется провести вторую ночь в хижине. Было еще рано, чтобы принимать снотворное — читать такое: «Тем временем моя фасоль, ряды которой все вместе составляли длину в семь миль, уже возделанных…» Он сел на табурет, опершись головой на руку, и задумался.

В двадцать минут десятого он решил, что всё понял. Так или иначе, отец наблюдал за ним. Если он не спрятался в лесу (может быть, даже далеко, с биноклем), то оставил где-то включенную мини-камеру. Уолден, не удержавшись, обследовал углы хижины, особенно под самым потолком, под скатом крыши. Он показал им язык, туда, сюда, наобум. Чтобы Джек Стивенсон знал — где бы он ни был, наверно, перед монитором компьютера — что с Уолденом все хорошо, что Уолден не портит себе кровь, что Уолден, может быть, и не мужчина, но уже не ребенок.

Шел дождь. Вот что дало ему терпеливое наблюдение. Поначалу, правда, от этого было ни жарко ни холодно. Но вот подо лбом вспыхнула искорка. Уолден кинулся к вчерашней пустой банке из-под бобов с сосисками и вышел на улицу. Как он и надеялся, дождь стекал с кровли и с разных мест крыши и брызгал веселыми струйками, колеблемыми ветром. Он наполнил банку, сполоснул ее несколько раз, потом, решив, что вода достаточно чистая, отпил несколько глотков.

— Вот видишь, папа, и не надо идти к озеру!

Он ухмыльнулся и, почесав висок, воскликнул:

— Я могу даже наполнить котелок, вскипятить его на высоком огне и принять горячую ванну.

Уолден надеялся, что отец это слышит.

Конечно, этого недостаточно. Подставить емкость под водосток — это, может быть, и умно, но еще не делает вас мужчиной. Коль скоро он был на улице и уже промок, он решил, что будет разумно заодно запастись и хворостом.

— Это в двух шагах! — вслух сказал он.

Где микрофон и камера, он не знал — и не был да и не мог быть уверен в их наличии, — но вел себя так, будто они принадлежали к окружающей среде. Он больше не чувствовал себя таким ужасно одиноким, и это было несказанным облегчением. Этот новый расклад представлял не одни лишь преимущества. Когда ты один и никто тебя не видит, можно кое-что себе позволить.

— Извини за давешнее, — сказал он, когда неприятная мысль вдруг пришла ему в голову.

А про себя подумал: в следующий раз я сниму штаны за кустом.

Он прошел метров десять и повернул назад, решив сходить за карабином, сам не зная, для себя ли — потому что страшно, — или для отца — показать ему, что он принимает меры. Зарядил он оружие без труда, не зря же проводил долгие часы в тире в обществе Джона Уэйна, более известного под именем Джека Стивенсона, — то есть нет, на самом деле куда менее известного.

Уолден не замедлил убедиться, что собирать хворост, имея на плече «ремингтон-700» длиной в метр и весом больше трех кило, не очень удобно. Но не сказать, чтобы он пожалел, что нагрузился этой ношей. Минуту или две он шел по тропе, по которой вчера вечером «Шевроле» прибыл в пункт назначения. Примечательная шириной своих шин, тяжелая «Импала» вырыла в мягкой земле тропы глубокие колеи, еще не стертые дождем. Уолден нагнулся над этими отпечатками и долго всматривался в них с неизъяснимой тоской в сердце.

По обе стороны от тропы простирался лес. Капля зелени в лесном океане Мэна. Около восьми миллионов гектаров, сказал ему отец. Он не уточнил, сколько это деревьев. Вокруг него вздымались высокие стволы, наклоненные в разные стороны, под которыми подрастали молоденькие деревца, похожие на швабры, колючий кустарник, широченные папоротники, переплетенные ветви ежевики. Уолден ни за что не хотел бы знать, что кроется там.

Он предпочел бы держать карабин под мышкой. Но пришлось положить его у ног, пока он наполнял сосновыми иглами пластиковый пакет, а потом собирал ветки и прутья. Лес казался неисчерпаемым, но не давал себя легко обобрать. Дрова и хворост он не преподносил в подарок. С «ремингтоном» на плече Уолден принес в хижину охапку, растеряв половину по дороге. Собранный хворост он положил у печи, чтобы подсох.

Еще не было полудня, а Уолден снова проголодался. Он съел вторую треть банки равиоли. Потом покормил голубя. Глядя, как птица клюет зерно, Уолден задумался, какое же послание он сможет отправить с ней Чену. Он рассмотрел план, который дал ему отец, и не нашел в нем ничего по-настоящему полезного. Ни названий мест, ни другой информации, позволяющей сориентироваться и определить свое местоположение. Ничего. Только бесполезная, невнятная роза ветров. Озеро находилось в общих чертах к северо-востоку. Ну и ладно.

«SOS, приезжайте за мной. Я где-то. Найти? Это очень просто: вокруг меня всего лишь восемь миллионов гектаров леса».

Грозная очевидность не давала ему покоя. Если бы отец хотел, чтобы он мог сориентироваться, то не завязал бы ему глаза. Джек Стивенсон нарочно запутал сына. Он оставил его на поляне посреди самого большого в Соединенных Штатах леса, чтобы Уолден не мог выбраться своими силами. Он оставил его в обществе голубя, который, конечно, мог найти дорогу домой, но с которым нельзя было послать никакого письма, позволяющего определить его местоположение. Жуткое видение предстало перед его глазами. В один прекрасный день дверь бревенчатой хижины откроет какой-нибудь охотник (или лесоруб, или индеец?) и найдет скелет. Может быть, еще в клочьях одежды. Может быть, на костях еще останется немного высохшей кожи, а то и плоти, кишащей червями. Пришелец с удивлением обнаружит, что это ребенок. Потом взгляд его упадет на книги, и он воскликнет:

— Удивительное дело: ребенок читал Генри Дэвида Торо!

Да, такова была мрачная истина. Если Уолден не хочет сойти с ума, свихнуться от злости и страха, если не хочет разреветься, а то и еще чего похуже, у него есть только один выход: взять одну из двух книг философа и читать…

— Как печально, — скажет охотник. — Оставить ребенка с книгами Торо.

Но может быть, это будет скорее лесоруб. А лесорубы, само собой разумеется, не читают философских книг. Имя Торо им незнакомо, и они прекрасно себя чувствуют.

— Когда я прекратил счет, — скажет лесоруб, — я насчитал четыреста двадцать миллионов триста тридцать четыре тысячи шестьсот восемь деревьев. На мой век хватит.

Индеец же — если это будет индеец — заинтересуется печью.

— Он умер, — скажет он, — потому что не сумел сложить поленья вигвамом.

Глаза Уолдена закрылись сами собой, хотя до вечера было еще далеко. Ему показалось, что он проснулся как от толчка. Голос, который он хотел услышать, был голосом отца. Уолден обратился к темным углам хижины, к теням под крышей.

— Пожалуйста, папа, приходи, забери меня.

Он знал, что не должен говорить таким жалобным тоном. Выступая в свою защиту, он постарался взять себя в руки и, выбрав цель (наверху слева, напротив печи), смотрел прямо в глаза тому, кто за ним наблюдал.

— Ты видишь, я справляюсь. Но продолжать бессмысленно. Знаешь, я подумал: наверно, я пойду изучать медицину, когда вырасту. Здесь я ничему интересному для себя не научусь. На будущее, понимаешь? Я хочу быть полезным. Врач — хорошая профессия, правда? Они хотя бы помогают людям. Ты же не хочешь, чтобы я стал лесорубом или лесным жителем? Почему бы не индейцем, если на то пошло?

Уолден прыснул. Ему стало смешно, и он сам этому удивился — настолько это не вязалось с его настроением. Воодушевившись, он продолжал:

— На самом деле, чтобы быть мужчиной, совсем не обязательно иметь большие мускулы, чтобы валить деревья, не обязательно стрелять из карабина в стетсоне на голове, я уж не говорю про хоум-ран в бейсболе. А насчет девушек — у меня еще есть время, правда же?

Он состроил лукавую гримаску в невидимую камеру.

— Я вообще-то не имею ничего против. Надо только найти такую, которая бы мне понравилась. Джемма, например, славная, но, если честно, у нее зад кобылы. Будь я ее доктором, посоветовал бы ей завязать с батончиками «Марс».

Как ни всматривался он в темный угол, не появилось никакого знака, даже отсвета. И все же ему явственно показалось, что он слышит голос отца. Увы, как говорили по телевизору, это была не прямая трансляция — скорее разогретое блюдо. Вчерашняя фраза зазвучала у него в ушах.

«Все равно здесь нет сети, — сказал Джек Стивенсон. — Далеко от всего, для всего недосягаемо».

— Да уж, — удрученно вздохнул Уолден.

Отец за ним не наблюдал, не слышал его. Нет сети. Далеко от всего. Он был отрезан от мира.

Уолден сделал последнюю попытку убедить себя, что отец, несмотря ни на что, мог его снимать с намерением позже посмотреть запись, но нет, мысль о скрытой камере и спрятанном микрофоне казалась теперь смешной.

Он был один, с двумя книгами, скучными, как дождь, который всё шел за окном.

Уолден сыграл двенадцать партий в кубик Рубика, доел банку равиоли, подбросил дров в огонь, подремал, побродил кругами по хижине. Часы шли, за окном темнело.

До того как наступила кромешная ночь, Уолден взял охотничий нож, наточенный, с заостренным кончиком, и выбрал полено с корой. Он думал о том, что делали заключенные в своих камерах. Иногда они вырезали свое имя. Иногда царапали на стене дату или просто ставили палочку. Одна палочка — один день. Или месяц. Или год.

Ему не надо было направлять свою руку. Острием ножа она сама выцарапала на коре: 12 л 7 м 4 д.

Двенадцать лет, семь месяцев и пять дней

День обещал быть не ласковее предыдущего. Дождь, кажется, перестал, но небо нависало свинцовое, а просачивающийся в хижину воздух говорил о том, что лес далеко не просох. Уолден с удовлетворением обнаружил на чугунном дне печи угли, которые только и просили проснуться хорошим огнем. В таком темпе, однако, запаса дров не могло хватить надолго. Послушай Уолден доводов рассудка, он не замедлил бы выйти в лес с топором. Но это значило бы признать, что он здесь надолго, чего ему совсем не хотелось.

Он съел банку ветчины в желе.

Вчера Уолден понял, что отец оставил его в таком месте, определить которое невозможно (поездка с завязанными глазами, план без точных указаний). Сегодня ему открылась другая очевидность, более радостная. Джек оставил ему припасов, чтобы выжить до его возвращения, ни больше ни меньше. У него оставалось три банки консервов. Теперь он задавался единственным вопросом: отец рассчитывал одну или две банки на день? У Уолдена был хороший аппетит. Джек говорил ему порой, что никогда не видел, чтобы обжора так медленно рос. Так что ему было трудно отказаться от решения, отвечавшего его желаниям, равно как и его желудку. Он очень хотел верить, что отец вернется вдвое скорее, если он вдвое быстрее всё съест.

Оставив пока в стороне эту тему, Уолден решил обратиться к тому, что мистер Флемминг, его учитель литературы, называл духовной пищей. В голову ему закралась мысль, нелепая и почти комичная. А что, если Джек строил свой подсчет не на консервах, а скорее на книгах? Что, если он хотел дать ему ровно столько времени, сколько требуется двенадцатилетнему ребенку, чтобы проглотить несколько сотен страниц смертельной скуки? Гипотеза выглядела глупой. Но он все же постарался выказать хотя бы минимум доброй воли. Каждая строчка «Уолдена, или Жизни в лесах» до сих пор была скучна донельзя, поэтому он взял другой томик и уселся на табурет у огня.

«Леса штата Мэн». Какое заманчивое название, в самом деле! Оно напомнило ему туристические брошюры, которые можно было найти по случаю на столиках в отелях или в библиотеке Еноха Пратта. «Штат Мэн от А до Z», «Природа и дикая жизнь», «Озера нашего региона» и всё в таком роде.

Чтение показалось ему не намного интереснее «Уолдена», но, по крайней мере, автор шевелился, рассказывая о некоем приключении, а не о таких захватывающих событиях, как постройка жалкой хижины и возделывание грядки фасоли. Писал он о животных и деревьях в большом лесу, что вносило приятное разнообразие. Увы, его вкус к нескончаемым описаниям все равно делал рассказ неудобочитаемым.

— Ага! — вдруг вскрикнул Уолден.

Он только что сделал открытие. Сапоги! Эти сапоги, дырявившие старый пол хижины. Что ж, теперь он знал их секрет. Они служили лесорубам, сплавлявшим огромные плоты по рекам Мэна. Гвоздики на подошвах позволяли цепляться за бревна, так можно было удержаться и на быстрине, точно ковбои на родео.

— Ну и что, — вздохнул он, — мне-то какое дело?

Между страниц торчал клочок бумаги. Это была вырезка из газеты «Портленд Пресс Геральд». Статья, посвященная некому Кристоферу Найту. Уже на третьей строчке Уолден почувствовал, как холодный пот потек у него между лопаток. Этот человек, этот Найт, которого нашла и арестовала полиция, провел один, прячась, без всякой связи с себе подобными, двадцать семь последних лет. Он жил не в хижине, а в палатке, ходил по камням и корням, чтобы не оставлять следов, а зимой вообще не выходил, чтобы не наследить на снегу. И чему, вы думаете, он посвящал свои одинокие дни, закутавшись в несколько спальных мешков под камуфляжной палаткой? Он читал! Ему, впрочем, нечего было вменить в вину, он только украл несколько книг и немного еды. Одна деталь особенно поразила Уолдена. В статье говорилось, что Кристофер Найт толстел летом, когда мог питаться дарами леса, и страшно худел в холодное время года, когда зимовал в своей норе, точно сурок или еж, кормясь только духовной пищей. Все это, разумеется, происходило в лесах штата Мэн.

Уолден посмотрел на два томика Торо с отвращением. Бесспорно, существовала связь между тем, что он понял в философии великого человека, и историей этого бродяги, Кристофера Найта. Торо в своих писаниях без конца восхвалял воздержанность. Но на самом деле он сломался через два года, два месяца и два дня. Он покинул свою хижину и вернулся в цивилизованный мир. А Найт, никакой не знаменитый мыслитель, продержался двадцать семь лет! Двадцать семь лет он кормился собирательством, мелкими животными, ягодами по сезону.

— Да, но я-то хочу есть! — воскликнул Уолден.

Он косился на оставшуюся банку бобов с сосисками и уже готов был ее вскрыть. И тут ему попался второй листок бумаги, засунутый между страницами «Лесов штата Мэн». Листок в клеточку, как и тот, на котором был нацарапан план, вырванный из той же тетради и сложенный вчетверо. Уолден сразу узнал почерк отца. Наверху стоял заголовок:

ИНСТРУКЦИИ СЛЕДОВАТЬ БУКВАЛЬНО

Ниже он с трудом прочел наспех написанные заметки. Джек Стивенсон напоминал кое о чем из того, что сказал сыну, прежде чем уйти:

Категорически запрещается выходить за периметр, обходись ресурсами, имеющимися на территории (съедобные ягоды, рыба, родниковая вода). Ничего не кради. Не приближайся к людям (если таковых обнаружишь). Оставлять «ремингтон» или нет? Стреляй только в случае крайней необходимости!! И т. д.

В самом низу Джек написал:

Встретимся в хижине. Надеюсь, что ужин будет готов… и вкусен!

Уолден надолго задумался. Была хорошая новость: отец, судя по всему, намерен вернуться. В остальном он узнал мало для себя нового. Поразмыслив, он пришел к выводу, что в руках у него что-то вроде черновика или шпаргалки. Отец, наверно, хотел переписать все это набело и повесить свои инструкции на стену. Ладно, решил он, завтра придется пойти за съедобными ягодами, рыбой и водой, а пока он съест бобы с сосисками.

Кое-что вспомнив, он отложил кусочек сосиски. Он слышал, что некоторые рыбы клюют на такую приманку. Времени было предостаточно, и Уолден принялся готовить удочку, которая послужит ему завтра. Леска у него была, но не было крючка. Для удилища надо будет срезать длинную и гибкую ветку.

Он стал рыться в ларе, почти опустошил его в поисках нужного предмета. Старая скрепка, например, могла бы подойти. Он выложил всю посуду: оловянную, помятую алюминиевую, из ивовой коры, — затем весь ненужный хлам и наконец нашел в щелях между досками две булавки и несколько ржавых гвоздей. На всякий случай он обследовал и левое отделение, где лежали дрова, и с огорчением обнаружил, что остался всего десяток поленьев на слое опилок. Уолден разгреб их руками — вдруг там кроется крючок его мечты. Под ними оказалось что-то похожее на плотную бумагу, которой выстилают ящики. Поверхность ее была грязно-желтого цвета, но Уолден разглядел темные очертания сложного рисунка. Сам не зная зачем, он вынул из ларя все поленья, чтобы достать бумагу.

— Вау!

Он развернул ее — не было никаких сомнений, что это план. Но никогда Уолдену не доводилось видеть такой странной и неразборчивой карты. На выцветшем охряном фоне раскинулся запутанный лабиринт озер, рек и гор, все это было расчерчено на квадраты и испещрено разными надписями: одни выглядели старинными, другие явно были добавлены позже от руки. Сама карта определенно была старой, очень старой. Внизу было написано:

Карта штата Мэн и Нью-Брансуика, составленная Мозесом Гринлифом в 1929 г.

Волна ужаса нахлынула на него при мысли, что он где-то там как раз и затерян. Чем больше он всматривался в обширный план, тем сильнее крепло в нем убеждение, что это не обычная страна с дорогами, городами и деревнями, жителями, обществом, границами. Это казалось ему скорее фантастическими землями, какие бывают в сказках или в книгах Толкиена. Даже названия, которые он ухитрялся разобрать, больше походили на плод воображения какого-нибудь фантазера-автора. Никакое место на этой планете не могло всерьез называться Пенобскотом, Ктаадном, Арустуком, Вассатакоиком, Маттавамкигом, Маттазеунком, Поквокомусом или — самое навороченное — Аболджакармегусом (все эти названия, впрочем, он нашел бы в книгах Торо, если бы был усидчивее).

Невероятный факт! Ни в каком месте не было указано: леса. А ведь он знал, что леса составляли восемьдесят процентов территории штата на сегодняшний день и наверняка еще больше во времена этого Мозеса Гринлифа. Вообще-то лес должен был быть тогда таким густым и изобильным, что картограф не счел нужным его обозначить, отметив только горы и бесчисленные водные потоки.

Уолден чувствовал себя запутавшимся в ячейках огромной рыболовной сети или в паутине самого большого на свете паука. Впервые он достал бутыль с керосином и зажег лампу. Он сломал глаза, следуя за синими ниточками, тянувшимися от озера к озеру, внезапно вздрогнул, заметив маленький красный крестик в этом бледном море причудливых форм и загадочных знаков. Это было на карте единственным красным пятнышком. Он сразу понял, что оно было поставлено здесь чужой рукой и ничем не обязано кропотливому труду Мозеса Гринлифа.

Вот я где!

Ничто этого не доказывало, но Уолден был абсолютно уверен. Он нашел место, где располагалась его хижина, его поляна, — близ озера Нахамаканта. В награду он решил побаловать себя десертом. После ветчины в желе, от которой во рту остался стойкий соленый вкус, он позволит себе ложку-другую бобов с сосисками: томатный соус был откровенно сладким. Ему нужен был сахар.

Протыкая металлическую крышку оставленным отцом старым консервным ножом, Уолден снова взглянул на листок бумаги, который Джек Стивенсон исписал своим хаотичным неровным почерком. Если он надеется, что к его возвращению обед будет готов (и вкусен), в интересах Уолдена, чтобы рыбалка завтра оказалась удачной. Ведь от скудных припасов скоро ничего не останется.

Он пожал плечами. Джек мог бы и сам привезти гамбургеры или пиццу. Глаза Уолдена пробежали несколько строчек убористых и острых букв. Очень разные были его отец и мать, Джек и Лизбет. Она — тонкая, хрупкая, скрытная, непредсказуемая. Он — крепкий, напористый, шумный, раб привычек. Но самыми несхожими у них были почерки. Почерк отца напоминал биение сердца, как его выводит кардиограф на движущейся бумажной ленте. Лизбет же выводила малюсенькие круглые буковки, не отрывая руки от бумаги и едва разделяя слова.

Уже целую вечность Уолден не видел почерка матери. В последний раз это было, когда он относил куртку Джека в химчистку. Приемщица опустошила при Уолдене карманы и протянула ему горсть смятых бумажек. «Это не принимаем», — сказала она. Потом она добавила растянутую резинку, деревянную зубочистку и три монетки. Среди этого хлама Уолден нашел разорванный конверт с маркой Перу, адресованный ему. Внутри была маленькая карточка с обтрепанными уголками, вся в лиловых потеках, словно следах слез. Мать умоляла его наконец ответить.

Он забыл остальное (карточку Уолден разорвал). Лизбет очень мало сообщала о себе. Она писала только, что много месяцев не имеет от него вестей, что она хочет знать. Уолден не помнил слов, только свое смятение. Он так и не понял, что произошло.

Уолден погрузил оловянную ложку в холодное месиво, до краев наполнявшее банку. Вновь думать обо всем этом ему не хотелось. В конце концов, если он уничтожил драгоценную карточку, посланную матерью, разорвал ее на мелкие кусочки и спрятал на дне мусорного ведра в кухне, у него была на то веская причина. Он испугался. Между ним и матерью стоял отец. Джек перехватил эту карточку и, наверно, все остальные письма, которые Лизбет посылала ему. Уолден так и не получил никаких объяснений, кроме брошенной однажды короткой фразы: «Это чтобы защитить тебя». Он закричал, что это неправда, что мама не злая (ему было тогда десять с половиной лет, почти одиннадцать). Джек странно улыбнулся и покачал головой. Это означало: нет, мама не злая.

«Это тут ни при чем».

Больше Уолден так и не смог ничего узнать. Отец хочет его защитить. Мама не злая. Последние месяцы были ужасны. Полны невыносимо жестоких ссор.

Кулак Уолдена с силой опустился на карту. Рефлекс. Когда он убрал руку, появилось второе красное пятнышко между Маттазеунком и Поквокомусом. Крошечные крылышки еще трепетали. Комар. Или мошка.

Потом мама ушла. Окончательно. Джек устранил ее. Вычеркнул. Теперь, когда Уолден увидел марку, он знал, что история про якобы перуанского дипломата, очевидно, верна. Новые пятнышки появились на старинной карте Мозеса Гринлифа. Они падали из его глаз.

Перед тем как лечь, Уолден выцарапал на коре: 12 л 7 м 5 д.

Двенадцать лет, семь месяцев, пять дней.

Но день еще не кончился. После дня приходит ночь.

Он оставил лампу гореть и слышал, как трещат в пламени насекомые. Сегодня вечером темнота пугала его. Шорохи и тени леса были тут ни при чем. Воспоминания детства пришли следом за ним, словно забрались к нему под жесткое шерстяное одеяло.

Вначале — ничего особенного, только «Шевроле-Импала» dark cherry metallic, припаркованная у школы. «Уверяю тебя, папа, не надо за мной приезжать, я прекрасно дойду домой сам». Почему он так стеснялся этой большой машины, которая трогалась, как только дети выбегали из ворот, и, казалось, задевала крылом тротуар? Все ее знали: учителя, ученики и их родители. Отец отвозил его домой.

Все разладилось у Джека и Лизбет, но какое отношение имело это к вишневого цвета «Шевроле»? «Нет-нет, милый, просто отец предпочитает отвозить тебя в школу». Сама мать никогда не садилась в «Шевроле».

Однажды отец страшно рассердился, потому что жена вышла, не включив сигнализацию. На входной двери было теперь два огромных замка и еще крепкая металлическая штанга, на которую Джек запирал дверь каждый вечер перед сном; установили систему сигнализации, связанную с охранной компанией, на окна поставили решетки. И все равно он пришел в неописуемую ярость.

Уолден не присутствовал при этой сцене. Ее театром была ванная комната, совсем рядом с его детской. Он слышал крики, слышал, как Джек называет жену безответственной дурищей, слышал даже, как Джек спрашивает у Лизбет (его отец у его матери), хочет ли она найти сына задавленным на дороге, или с ножом в спине, или с пулей в голове (Уолден долго сомневался: неужели отец действительно произносил эти слова? Еще и сегодня он этого не знал). Потом шум воды отчасти перекрыл их голоса. Они открыли все краны — в раковине, в душе — и даже несколько раз спускали воду в унитазе. Но ссора продолжалась, и под конец Уолден расслышал звук ударов.

Через час он вспомнил, что забыл почистить зубы (кроме шуток?). На подгибающихся ногах он вышел из детской и зашел в темную ванную. В доме воцарилась тишина. Он отлично помнил свое решение: не зажигать свет. Однако руки его ничего не могли нащупать — ни зубной щетки, ни пасты. Шагнув, он наступил на осколки разбитого стаканчика. И да, в конце концов он повернул выключатель. И увидел красные потеки на белоснежной эмали раковины.

Но это был не конец. Мама ушла из дома только семь месяцев спустя. Семь месяцев ада.

Мой отец хотел меня защитить. Теперь он меня бросил.

«Почему, папа?»

Двенадцать лет, семь месяцев и шесть дней

В заколдованном лесу Уолден готов был встретиться с феями, людоедами и кикиморами, готов дать отпор индейцам сиу и алгонкинам — в общем, любому, кто явится. Но если будет грозить опасность, как он сможет противостоять ей, такой нагруженный? На спину он взвалил спортивную сумку, в которой лежали леска и самодельные крючки, пластмассовая фляга и еще разные мелочи, но главное — худо-бедно приладил с одной стороны топор, с другой бейсбольную биту. На плечо повесил карабин «ремингтон». В правой руке держал открытыми, как туристический путеводитель, «Леса штата Мэн». В левой — маленький план сектора, нарисованный отцом.

Конечно, он мог бы пойти по тропе. Полные воды колеи от «Шевроле», казалось, приглашали его туда. Уолден видел сейчас как бы иллюзию, обманчивый мираж. Колеи вскоре исчезнут, потом и тропа затеряется в непроницаемых глубинах огромного леса. Уолден не верил ни в камешки Мальчика-с-Пальчик, ни в нить Ариадны. В его сознании Джек совершил почти что чудо, добравшись сюда, — такой загадочный, такой тайный фокус, что даже завязал ему глаза, прежде чем его показать. Любитель головоломок, лабиринтов и других игр для ума, Уолден знал, что в некоторых случаях вход и выход — не одно и то же.

Впрочем, когда идешь на рыбалку — просто идешь на рыбалку.

Вид у него был, должно быть, дурацкий с книгой и планом в руках, когда он перелезал через пни, взбирался на поросшие травой холмики, перешагивал через торчащие из земли камни и хрустел толстым ковром из иголок, листьев и сухих веток. Он шел как будто ощупью, между лужицами света и колодцами темноты. Лес был зыбкий, изменчивый, коварный. Уолден шел не один, окутанный гудящим двойником, трепещущим облаком. Мухи, комары и мошка следовали за каждым его движением, были маской на его лице, перчаткой на его руке. Несколько минут он поерзал, скованный своим тяжелым снаряжением. Он хлопал по насекомым, раздавил десятки на рукавах и щеках. Попытался ускорить шаг, побежал сквозь кустарник. Они никуда не делись, даже рот был полон.

Думаешь, что не сможешь привыкнуть, но ко всему привыкаешь. В темном лесу Мэна наверняка встречались и более опасные попутчики. Они попадались Уолдену на страницах, когда он листал труды бродяги-философа: медведь, рысь, дикая собака, орел, ястреб. Он оглядывался направо и налево, всматривался в землю под ногами, прислушивался. Несколько сотен ярдов, указывал план. Возможно, он уже заблудился.

Ему нужно было удилище.

Удача улыбнулась ему: он заметил орешник. Теперь он высматривал уже не длинную гибкую ветку. Он видел висящие на ветвях коричневые скорлупки в зеленых воротничках. Источник пищи, первая добыча за день!

Уолден положил на землю сумку, сбросил с себя всё, что мешало, и взял топор. Он надеялся убить сразу двух зайцев. Без малейших усилий он срубил несколько веток. Орехи прятались в листве, их было больше, чем он ожидал. Недолго думая он разбил несколько штук большим плоским камнем. И тут обнаружил, что убил не двух зайцев, а трех. У него было удилище, у него были орехи, и еще была наживка. Лучше куска сосиски — живые червячки. В белой мякоти каждого ореха была маленькая дырочка, в которой извивался червяк, кольчатая личинка с черной головкой.

Уолден сгрыз несколько ядрышек, нашел их горькими, сплюнул и продолжил свою экспедицию с полными карманами орехов в красивых скорлупках. Еще у него теперь было длинное, идеально гибкое удилище; он только боялся, что не хватит рук до конца пути.

К счастью, лес поредел. Плохо различимая тропа, скорее ручей грязи, привела его к цели — к берегу озера. Уолден перебрался через несколько валунов, и глазам его открылось зрелище, от которого захватило дух. Озеро, его озеро, было не просто водоемом. Оно предстало ему мыльным пузырем, который надувается на конце трубочки, длинной радужной каплей, разрезанной на ломти светом. Но это было лишь первое из бесконечной цепочки. Насколько хватало глаз озёра следовали одно за другим и взбирались в небо. Между ними, как на карте Мозеса Гринлифа, тянулись ниточки рек. Эта картина, эти зеленые и голубые пятна, соединенные извилистыми потоками воды, словно бусины рассыпанного ожерелья, казалось, лежали калькой на мощных крыльях безбрежного леса, где смешались желтый, коричневый, рыжий, пурпурный и фиолетовый цвета. Щуря глаза, Уолден видел лишь золотое и красное. Вдали, за кудрявыми от леса холмами, на которых вскипала там и сям пена водопадов — Уолден слышал их глухое эхо, — вздымались бока горы, вершина которой терялась в облаках.

Всего несколько шагов отделяло его от тихого берега — несколько шагов, несколько камней, лохматый кустарник и кривое дерево, густая крона которого смотрелась в озерную гладь. Уолдену едва хватило места пристроить свой скарб — сумку, ружье, топор, биту — и сесть на сухой клочок земли. В одно мгновение удочка была готова. Червяки извивались, ему даже показалось, что они кусаются. Наконец он ухитрился нанизать трех на металлический крючок и закинул удочку, крепко сжимая в руке ореховый прут. Рыбы были, несколько раз он видел их вытянутые силуэты. Трехфунтовая щука, папа! Ах! Если это будет сегодня, может быть, отец вернется…

Солнце было бледное, но Уолден следил за его движением; оно стояло низко над холмами, оставляя на озерах пятна, словно пенистые плевки. Его крючок мотало невидимым течением, и червячки, наверно, давно утонули. Уолден несколько раз вынимал и снова закидывал удочку, различая под водой все более многообещающие силуэты. Три фунта или даже четыре; почему бы не пять! Или это был затонувший валун, который оживляли лучи солнца под водой?

Его рука падала, плечо затекло. Нелегкая это работа — стать мужчиной. Уолден понял, что щука никогда не клюнет. Ярость, обостренная голодом, охватила его. Он ее хочет, и он ее получит, эту рыбину, которая неустанно плескалась в двух метрах от него. Прыгнув в воду, он поймал бы ее. Тогда, недолго думая, он схватил «ремингтон», зарядил его, прицелился. Он выстрелил в ту секунду, когда глаза его заволокла тень.

Грохот, казалось, отскакивал от озера к озеру, точно плоский камень по воде, и отдавался звоном в лесу справа и слева. Уолден напрягся, сознавая, что нарушил что-то в старых землях Мэна. Хруст справа подтвердил ему это. Выстрел выманил из чащи зверя, который прятался в зарослях, величина его в тени листвы показалась Уолдену чудовищной. Сначала он увидел лишь монументальный зад, потом зверь повернулся, и показалась голова, еще блестящая от воды и листьев. Уолден вздохнул с облегчением: это был не медведь. Массивный, на высоких ногах, почти черный, зверь был увенчан широкими плоскими рогами. Название забылось, но он выудил его из памяти: лось. Самец, настоящий, сказал бы отец, потому что у самки нет рогов. Этими рогами он любовался в музее много лет назад.

Лось (Уолден ломал голову вспоминая) не агрессивен, разве только в сезон гона и когда приближаются к его малышу. Он может даже быть почти ручным в краях, где на него не охотятся. Этот, во всяком случае, не обратил никакого внимания на чужака, прервавшего его завтрак, и удалился надменным шагом.

На воде теперь расплывалось розовое пятно, лопались пузырьки. Пуля попала в цель, это была бойня, она ведь не предназначена для пресноводной дичи! Мертвая рыба плавала в нескольких кабельтовах от берега — слишком далеко, чтобы он мог ее достать. Он не знал, была ли это щука. Зрелище отбило у него аппетит, но разожгло отчаянную жажду. Наверно, от мысли, что озеро теперь грязное и он не сможет из него напиться. Он слышал поблизости журчание родников. Отыскать их стало его единственной заботой.

Собрав все свое снаряжение, Уолден отправился дальше по лесной тропе и шел, опустив голову и насторожив уши. Чистый ручей, журчащий водопад… шорох его подошв по ноздреватой земле мешал ему теперь слышать их освежающее пение. Он уже жалел, что не последовал примеру лося, который ел и пил одновременно, погрузив голову в озеро. Еще немного — и он принялся бы лизать влажный мох и траву. Почему же он не захотел окунуться в озеро?

Достаточно было нескольких шагов, чтобы улетучились все его ориентиры. Троица желтых берез, сосна, обезглавленная давней грозой, чья расколотая верхушка выглядела как гнилой зуб, зеленый от мха валун, орешник, у корней которого он собирал ветки, кору и пустую скорлупу. Он шел по новой тропе, окаймленной чахлыми ростками, которая внезапно ушла в кратер с обугленными пнями и ветками.

Теперь Уолден колебался. Пейзаж изменился, изменился лес. Выстрелив из карабина, он нарушил гармонию этих мест, разорвал их безмятежную красоту и пробудил темные силы. Огромный лес штата Мэн обступил его, давая ему знать свое могущество.

Спокойный и равнодушный утром, теперь лес показался ему враждебным. Он спотыкался о корни, колючки цеплялись за его ноги, грязь всасывала подошвы, и донимали его уже не мошки и даже не комары, но агрессивные оводы, слепни.

Потом возник этот кратер. Черная дыра, где все сгорело и остались только обугленные пеньки. В этой угольной пустыне росли кусты диких ягод, богатство штата: брусника, черника, голубика. Увы, лето прошло, и на кустиках еще висели лишь редкие высохшие комочки.

В просвет между деревьями, когда он присел, чтобы дать облегчение спине и затылку, Уолден увидел далекий дым. Не горела ли другая часть леса? Убедившись, что нет, что этот маленький серый дымок не мог быть знаком бедствия, он постарался запомнить направление и мысленно перенес его на свой план. Место располагалось, очевидно, вне зоны, обозначенной отцом, внутри которой Уолден должен был находиться в безопасности, как игрок в бейсбол на базе.

Большего ему и не надо было. Несколько секунд, несколько метров он больше не смотрел, куда ступает, лишь избегая переплетенных ветвей, колючих зарослей, коварных камней, полных грязи выбоин. Он сломал сухую ветку, споткнулся. Услышал свист. Звук доносился из чащи слева.

Уолден замер, содрогнувшись от ужаса. Он всегда панически боялся змей, а этот свист, сопровождаемый тихим шорохом, наверняка мог быть издан только рептилией. Он не знал, какие их виды ползали в чащах Мэна (Г. Д. Торо не распространялся на этот счет). Затаив дыхание, он сбросил ремни, натиравшие ему плечи, и тихо как только мог поставил спортивную сумку на землю. Хотел было взять «ремингтон», но вспомнил, что лес не любит треска пороха и ополчился на него, с тех пор как он выстрелил. Да и цель была слишком близко. Медленно, очень медленно он выпростал биту, подаренную когда-то отцом, на ручке которой еще была видна наполовину стертая от пота подпись Кэла Рипкена-Младшего.

Надо было действовать быстро, напасть скорее, чем нападет змея, бить, как бил когда-то великий Рипкен. Когда летит мяч, два раза не замахиваются, долго не раздумывают. «Надо, — говорил Джек Стивенсон, — быть быстрым и ловким, как Зевс, когда ловит молнию». «Он ею крутит, папа, — отвечал Уолден, — это не одно и то же».

Уолден готовил удар, как будто был на базе. Застыв, замерев, подняв биту на согнутых руках. Но удар скорее должен был быть как в гольфе — шарканьем «клюшки» по земле. Цель была безмолвной и невидимой. Он видел, как делали его более способные товарищи, так же перенес весь свой вес на выставленную ногу, левую, и обрушил божественную молнию широким круговым движением.

— Хоум… ран! — вскрикнул он.

Бита встретила препятствие, одновременно мягкую и тяжелую массу, которая не была ни пнем, ни камнем, ни тем более змеей. Уолден сначала ничего не разглядел, кроме взлетевших рыжих листьев, зато отчетливо услышал короткий жуткий визг. Зверек упал тремя метрами дальше и задергался в луже крови. Он был похож на плюшевого медвежонка, и Уолден не сразу вспомнил его имя. Это был сурок. Он собрал свои вещи и отошел, прежде чем зверек перестал дергаться.

Теперь, сам не зная почему, он отмечал свой путь топором, ломая ветки, обрубая стволы. Уолдену казалось, что он знает, куда идет, и действительно вскоре он нашел тропу и все еще заметные широкие следы «Шевроле-Импалы» 1995 года выпуска. Он гордился собой при мысли, что может теперь вернуться туда, откуда пришел, вернуться к сурку, к кратеру, к загадочному дымку. Но, увидев колеи от отцовской машины, он получил удар, от которого пошатнулся, хоум-ран в самое сердце. Ветер и дождь смазали колеи, их заполнили земля и сосновые иглы. Скоро они совсем сотрутся. Как будто его отец исчез навсегда.

В хижине Уолден жадно выпил остаток воды из бутылки. Он уже принял решение. Ему надо было бежать из этого леса как можно скорее, пока тот не рассердился всерьез. За какие-то полчаса он убил двух его обитателей, рыбу и сурка, просто так, зазря, и потревожил одного из его властелинов, лося. За это придется платить, он был уверен. Вдобавок он вернулся с пустыми руками, без воды и без провизии. Он оттягивал момент, когда придется вскрыть последнюю банку. Он сохранил напоследок свое любимое — чили кон карне.

Стоя у стола, Уолден развернул перед собой карту Мозеса Гринлифа, борясь с унынием, которое накатило на него перед этим лабиринтом. Поддайся он ему, страх, нахлынувший, когда он шел по тропе, взял бы верх: ни входа, ни выхода, лес — это мир, из которого не выбраться. Он выложил на откидную крышку цветные карандаши и автоматический простой карандаш, с которыми никогда не расставался, они были разбросаны в глубинах его спортивной сумки среди старых носовых платков, смятых проспектов, крошек от чипсов и печенья.

Уолден обвел довольно большую зону, четырехугольник, центром которого был красный крестик. Потом он взял папиросную бумагу, которую дал ему отец, и, аккуратно склеив листочки, вывел прямоугольник сходного размера. По крайней мере, этот талант у него был. Ноль в спорте, ноль в футболе, в хоккее, в бейсболе (хотя сурок, возможно, был бы другого мнения), но рисовал он очень уверенной рукой. Его с высшим тщанием составленный план показался ему один в один копией карты достопочтенного Гринлифа. Кончиком черного грифеля он аккуратно перенес на него все названия с оригинала, эти чудные названия: интересно, звучат ли они сегодня на слух человека мало-мальски серьезного?

Вокруг своего рисунка он оставил большие поля и заполнил их лихорадочным почерком:

SOS HELP! На помощь! Я здесь! Приходите за мной… Скорее!!!

Чен, пожалуйста! Не оставляйте меня!

И т. п.

Когда он закончил, его охватило сомнение. Чен, друг его отца, был, конечно, опытным голубятником и разбирался в этих пернатых чертовски хорошо. Но этот парень, славный и всегда готовый помочь, все же производил впечатление легкого идиотизма. Иными словами, Уолден не был вполне уверен, что Чен умел читать. Странное подозрение, если учесть, что малый проводил все свое время, отправляя и получая крылатые послания. Но разве сами почтовые голуби умеют читать? И разве это мешает им с честью выполнять свою миссию?

Уолден кое-что забыл. Он бросился к мешочку с зерном и щедро насыпал корма птице в клетку. Его голубю понадобятся силы. До дома близ Балтимора несколько сотен миль.

— Надеюсь, что ты очень влюблен сейчас, — сказал он.

Было уже далеко за полдень, но Уолден не хотел ждать. Вылет состоится сейчас, решил он, как только голубь закончит трапезу. Солнце еще светило — вот и все, что нужно. Индейское лето переменчиво; кто сказал, что завтрашнее утро будет благоприятным?

Он в последний раз взглянул на свое творение, скатал бумагу в плотную трубочку, как учил его Чен. Он был уверен, что сумеет привязать ее к лапке, хотя голубятник предпочитал прикреплять свои послания к маховым перьям крыла. Голубь вдруг оживился, словно вышел из летаргии, в которой пребывал, с тех пор как попал в бревенчатую хижину. Наверняка от перспективы скоро встретиться со своей голубкой. Или просто от радости, что жизнь продолжается. В конце концов, для того и создан почтовый голубь, чтобы носить почту.

Перед тем как выйти, Уолден раздул огонь и поставил греться банку чили. Вся операция займет считаные секунды. Он возьмет серо-белый комочек в руки и выпустит его в небо… но никогда еще такой простой жест не был исполнен таких надежд. В эту минуту он не мог бы сказать, где в его помыслах находился отец. Он задвинул Джека Стивенсона в мертвый угол своей головы, отказываясь рассматривать различные гипотезы, которые приходили ему на ум. (Отец не мог нарочно томить его с такой жестокостью, не мог бросить его насовсем, не мог забыть о его существовании, не мог попасть в аварию…) Джек Стивенсон был теперь как угли в печи сегодня утром, под слоем пепла, и Уолден твердо решил не раздувать этот призрак (отца), пока не сможет вернуть ему положенную роль (отец появится, всё ему объяснит, обнимет, скажет, что теперь он мужчина).

Он думал о Чене и чуть не плакал. Про этого малого неопределенного возраста, с длинным печальным лицом, лучше говорившего на языке голубей, чем себе подобных, Уолден не мог бы сказать, добрый он или злой, хитрец или тупица. Этот малый целовал своих голубок в клюв, и никто никогда не видел его в обществе женщины.

— Давай, лети, скорее, найди его. Лети к Чену. Отнеси ему мое письмо. Быстро, ну же, быстро!

Уолден говорил с голубем как с собакой.

Дневной свет еще заливал поляну, но солнце уже пряталось за черные верхушки самых высоких сосен. Светилу, однако, он вверял свою жизнь. Эта сфера, затерянная в ореоле размытых отсветов, должна была послужить посланнику компасом. Если голубь не сориентируется сейчас, он может заблудиться.

Уолден в последний раз сжал птичку во влажных ладонях и, вытянув руки вперед, приготовился выпустить ее. И тут он увидел на зардевшемся краю неба темный и грозный силуэт хищника. Орел, кондор, лунь — он не знал, кто это. Но большая птица с широко раскинутыми крыльями росла на глазах и опускалась к лесу по спирали невидимой воздушной горки.

Контрприказ немедленно! Программа меняется. Конечно, было бы разумно отложить экспедицию до завтра, до нового дня. Да и Чен всегда выпускал своих почтовых голубей ранним утром. Но Уолден не хотел, он не мог больше ждать. Он посадил голубя в клетку и кинулся в лес, где уже ложились первые длинные вечерние тени.

Он не ведал, когда делал это, но теперь знал, почему проложил свой путь зарубками топора, метил стволы, ломал ветки. Он шел той же дорогой, большими шагами, в вечном облаке крошечных крылышек, безразличный к укусам. В кратере снова будет светло.

Он, мрачный пейзаж почерневшего леса, омытый пыльным светом, был на прежнем месте. И неважно, что Уолден топтал уголь и ноги его покрылись до колен антрацитовой пленкой: там, в вышине, в ясном небе еще плавал молочно-белый шар с оранжевыми отсветами.

Уолден поднял руки, вытянулся как мог, словно хотел, чтобы голубь поцеловал солнце, своего проводника.

— Балтимор! — выкрикнул он, раскрыв ладони.

Птица взмыла к угасающему свету. Вернувшись в свою стихию, голубь описал несколько кругов в поисках ориентиров — север, юг, запад, восток. Он вдруг опустился ниже, почти к самым кустам, и Уолден испугался, что он никуда не полетит. Но голубь снова набрал высоту, еще раз принюхался к сторонам света и выбрал свой воздушный путь. Уолден увидел его светлое оперение над кронами, оно появилось, исчезло и наконец растворилось в небе с радостным воркованием.

Уолден еще долго стоял, глядя в ту сторону, куда улетел голубь, цепенея при мысли, что птица может вернуться назад, не захочет никуда лететь и даже не найдет клетку, из которой вылетела. Так и застали его сумерки. Солнце, наверно, еще стояло над землей, но его лучи затерялись в ненасытных ветвях огромного леса. С наступлением темноты кровососы стали злее. Уолден только и успел увидеть: далекая струйка дыма вилась в просвете между деревьями, освещенная затерянным лучом угасающего дня. Он выбрался к краю кратера и кинулся прочь по извилистой тропе, которую пометил своим топором.

Почему он обернулся и каким чудом увидел его в гнезде из листьев в густой тени? Он не смог его обойти. Ему пришлось опуститься на колени и рассмотреть его. Остекленевшие глаза, окровавленную шерстку, окоченевшие лапы. Ужаснее всего были колонны муравьев, которые спускались и поднимались по бокам сурка. Уолден в умирающем свете дня даже разглядел, что они были двух видов, наверно красные и черные, и отчаянно дрались за территорию. От глухого хлопка он вздрогнул. Охваченный паникой, подобрал зверька и побежал к хижине, на ходу отряхивая шерсть, кишащую муравьями.

Сурок лежал на дощечке у печи, где жарко горело одно из последних поленьев. Перед тем как лечь, Уолден взял охотничий нож и выцарапал на коре: 12 л 7 м 6 д.

Двенадцать лет, семь месяцев, шесть дней.

Ему грезилось наяву, что сурок ожил от тепла печи, потом привиделось, что муравьи сменили жертву, оставив мертвую плоть ради другой, живой, молодой и нежной. Он чесался до крови, но это зудели укусы комаров и мошки.

Уолден сосредоточил свои мысли на далеком дымке. Он корил себя за то, что не пошел прямо к нему, редкому признаку жизни среди миллионов деревьев бездушного леса, пусть даже пришлось бы выйти за обозначенный отцом периметр и нарушить его инструкции.

Он задумался: а не избавился ли отец от своей жены, как избавился от него, не нарисовал ли такой же четырехугольник где-то там, в Перу? Надо было признать, что в доме вновь воцарилось спокойствие, когда мать ушла. Жизнь в нем не стала лучше, и Уолден плакал каждую ночь, но отец месяц за месяцем как будто расслаблялся. Недавно, однако, на Джека как будто снова накатили тревоги. Он дважды проверял замки, неожиданно встречал Уолдена из школы и заряжал ружье перед тем как лечь.

Уолден больше не плакал ночами. Но часто он просыпался как от толчка. Потому что без конца звонил телефон.

Двенадцать лет, семь месяцев и семь дней

В банке чили оставалось на сантиметр застывшего соуса с горбиками десятка красных фасолин. Уолден выскреб это ложкой, даже не разогрев желеобразное месиво. Когда он закончил, его первой мыслью было, что скоро он проголодается, по-настоящему проголодается. И что ему уже хочется пить.

Из двух книг Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу» показалась ему заведомо более скучной. Тем не менее он заставил себя пробежать глазами несколько абзацев. Например, он запомнил почти забавный пассаж, где философ вел точный подсчет своим расходам пищи. Уолден отыскал его (в главе «Экономия») только ради удовольствия перечитать список припасов: рис, мука, свинина, картофель, патока, арбуз, тыква, лярд и т. д. Ах! Сейчас он охотно поменял бы свой домик на хижину знаменитого бородача (Торо уверял, что кормился восемь месяцев на сумму 8,74 доллара!). Да, в самом деле, Уолден в эту минуту с радостью отдал бы все содержимое своей копилки-белочки за гамбургер и кулек жареной картошки.

Уолден вспомнил и еще кое-что. Он снова взял книгу и полистал ее, чтобы проверить, не приснилось ли ему. Прямо под тем самым списком он нашел несколько строк, в которых Торо признавался, что в следующем году «зарезал сурка, разорявшего его огород». И, черт побери, он его съел. У этого малого ничего не пропадало зря.

Взгляд Уолдена упал на комочек, спящий вечным сном у очага: сможет ли он сделать то, что удалось Торо… и что начали на свой лад муравьи? Автор нашел у сурка «мускусный вкус» и, не говоря этого прямо, дал понять, что вкус этот его не вдохновил.

Уолден взял охотничий нож с длинным острым лезвием. В конце абзаца Торо признавал, что лучше было бы отнести сурков деревенскому мяснику. Он явно не оценил опыт, который готовился повторить Уолден. Зверек был мягкий, шелковистый, словно созданный, чтобы восседать на подушке в детской.

— Но ты умер, — сказал ему Уолден. — Мне правда очень жаль, что я тебя ударил. Я не виноват. Откуда мне было знать? Ну вот, раз уж ты мертвый, лучше тебе еще для чего-нибудь пригодиться. Иначе тебя съедят муравьи, мухи и черви.

Торо не уточнял, каким соусом он приправил зверька. И даже время варки не указывал.

Уолден решил, что надо начать с брюшка. Воткнуть нож внизу и сделать разрез до горла. Потом раздвинуть мех и освободить плоть. Чтобы приободриться, он представил себе, как рассказывает эту сцену отцу. Такой человек, как Джек Стивенсон, мог только восхититься. Конечно, Уолден умолчит о том, что зашиб свою жертву битой. Он расскажет и про щуку, вот и выйдет удачная охота: одна пуля на рыбу, одна на сурка.

«Я не стал стрелять в лося, я недостаточно проголодался».

С гордостью, энергичным движением он вонзил в зверька нож. Но мужчина в нем скукожился в одно мгновение. Из раздутого брюшка сурка вырвались одновременно газы и струя слизи, воняющая смертью. Уолден с ужасом уставился на розовые потеки на своих руках. В ту же минуту, ведомая шестым чувством, которое есть у этих тварей на такие вещи, на его большой палец села муха.

Уолдена замутило. Он вскочил и помчался со всех ног, молясь, чтобы желудок не оказался быстрее. Распахнув ногой дверь хижины, он еще сдерживался. Не хотел запачкать порог. Только пробежав десять метров, он дал волю природе. Пришлось признать: сурка ему совершенно не хотелось. Операция обернулась одними убытками: он исторг свой жалкий завтрак из чили.

Желудок у него был пуст как никогда, но, по крайней мере, ему не хотелось больше есть.

Часто говорят о «птичьем полете». Это предполагает прямую линию, от точки до точки, без отклонений. А это выражение также говорит о том — хотя это уже другая история, — что никому не пришло в голову внимательно понаблюдать за поведением некоторых пернатых. Надо ведь знать, с какой скоростью летит птица. В частности голубь. Уолден слышал, как об этом говорил Чен, но точно не помнил. Называл ли он 50 или 60 миль в час?[3] Может быть, и для этой птахи это была поистине достойная скорость.

Беда в том, что Уолден не знал, какое расстояние отделяет его хижину от Балтимора. Вот чего не было так не было на плане Мозеса Гринлифа. Этим утром Уолден попытался произвести подсчеты, иные оптимистичные, иные не очень, но в конце концов бросил их, озабоченный куда более серьезной проблемой: на сей раз она касалась скорости работы мозга упомянутого Чена. Сколько времени ему понадобится, чтобы осмыслить ситуацию, решиться действовать, покинуть свою голубятню с видом на бухту Чезапик? Чен был тугодумом, флегматиком. Чен любил пернатых и презирал себе подобных.

Говорят, голод — плохой советчик. Уолден ослаб, мысли путались. Прислушиваясь к своему желудку, он изучал различные гипотезы, задаваясь вопросом, какое решение верное. Ждать? Пойти по тропе? Отправиться на охоту с карабином? Удовольствоваться дарами природы, жевать листья, собирать грибы, поискать ягод? Вскоре ему пришлось признать, что мысли неизменно возвращаются к одной и той же картине: дымку. Если в этих лесах сурки не имели обыкновения собираться вокруг барбекю, он, должно быть, говорил о присутствии человека.

На сей раз Уолден не стал брать с собой слишком много вещей. Отцовский план, «ремингтон», фляга и нож в рюкзаке — этого вполне достаточно. Но главное — его воспоминания.

Уолден без труда нашел кратер, похожий на гигантский котел, аккуратно выжженный давним пожаром. По хрустящим под ногами углям он дважды его обнаружил. Кратер появился почти сразу, в том же просвете между тесными рядами белых в черных пятнах стволов, ясном, но узеньком, словно волосок, прилипший к экрану телевизора. Уолден шагал, сжимая карабин двумя руками, держа палец на спусковом крючке, как будто грозный враг мог появиться в любую минуту.

Он шел по прямой тропе, которая, однако, через каждые пятьдесят шагов терялась в зарослях и топях. Тревога его росла, по мере того как он удалялся от своей базы, и Уолден то и дело ломал ветки, не срывая их, чтобы пометить свой путь, как он полагал, по-индейски. Сосна простая, сосна болотная, гикори, береза, каштан, орешник, бук, граб, кизил… он уже знал наизусть каталог деревьев и кустарников, составляющих лес, но не всегда был уверен в том, что видел своими глазами. Но он плевать хотел, плевать на лес и его обитателей, не обращал никакого внимания на щебет, пение, кваканье и даже топот. Одно только интересовало его: эта тоненькая струйка, которая то появлялась, то исчезала, этот дымок, обозначавший где-то поблизости присутствие человека.

Путь был бесконечный, он шел, наверно, не больше получаса, но эти полчаса были самыми длинными в его жизни. Он был один, затерянный среди бескрайних лесов Мэна, травинка меж миллионов деревьев. Крошечная точка на карте Мозеса Гринлифа, еще меньше — на зеленом просторе, покрывавшем сегодня восемьдесят процентов штата.

Вдруг его взгляд наткнулся на невысокую ограду. Длинная полуразвалившаяся полоса, с шатающимися камнями, брешами, гирляндами плюща, шапками мха. Построенная кое-как, заброшенная. Уолден просунул голову между двух больших камней с облупленными краями и увидел пустырь, а за ним развалины. Словно прямо в лес упал кусок Западного Балтимора, района города, который оспаривали друг у друга крысы, наркодилеры и убийцы. «Мусорный ящик города», — говорил отец. Этот образ как нельзя лучше подходил к тому, что видел Уолден: грязное тряпье, железный лом, месиво травы и колючки, а среди них — предметы, вросшие в землю, изъеденные ржавчиной, источенные гнилью обломки, битые бутылки, колышки, опутанные колючей проволокой, стиральная машина… Он не удивился бы, увидев среди всего этого труп (в Западном Балтиморе полицейские подбирали их как минимум два в неделю).

Он потерял дымок. Ах! Нет, вот он снова появился. Он вился из толстой трубы наверху стены, на левой стороне сооружения, которое Уолден не решался назвать домом. Лачуга, пустой каркас. Такие были и в западном Балтиморе. Говорят, именно такие места заполняли рубрики происшествий: внизу, на лестнице, стычки между наркодилерами; на втором этаже женщины с перерезанным горлом; на третьем ошпаренные дети; на чердаке повешенные. Именно так он их себе и представлял. Уолден, разумеется, никогда не бывал в том грязном квартале. Его защищали четыре замка, перекладина, крепкие решетки и система сигнализации, связанная с полицейским участком. Не говоря уж об оружии.

«Папа тебя защищает, чтобы лучше бросить тебя, дитя мое».

«Да, детка? Мальчик, папа берег тебя, чтобы почувствительней бросить?»

Домишко, судя по всему, был необитаем. У него не было ни дверей, ни окон. Только зияющие дыры, одна внизу, другая наверху справа, два черных зева в обрамлении кирпичей и деревяшек. Но почему же тогда дымилась труба?

Уолден решился войти в эту странную лесную обитель, в которой жил, наверно, философ, еще более одичавший, чем Торо. Это как же надо было не любить себе подобных, чтобы окружить себя такой стеной, которая, видимо, когда-то была очень крепкой. Теперь, однако, было легче легкого проскользнуть в одну из дыр, проделанных временем.

Ступив одной кроссовкой, Уолден был поражен очевидностью: эта свалка, эта мусорная яма была когда-то огородом. Он увидел высохшие стручки фасоли, объеденные слизнями капустные кочерыжки и чахлые листики, которые вряд ли смог бы распознать, если бы… С бешено колотящимся сердцем он присел на корточки. Там, среди сорняков, он видел чуть выступающую из земли, но, вне всякого сомнения, позеленевшую на свету кожуру картофелины. Он потянул за стебель, тот оборвался, и он начал лихорадочно раскапывать землю вокруг клубня. Картофелина была небольшая, с черным глазком, но это открытие примирило его с жизнью. Минуту спустя он выкопал еще три. Почти обед. Несколькими метрами дальше он приметил еще стебли, а рядом характерную кружевную ботву моркови (мелькнуло мучительное воспоминание о маме, которая обожала маленькие кривоватые морковки и покупала их пучками, связанными резинкой).

Уолден не верил своей удаче, и он был прав. Внезапный скрип заставил его вздрогнуть, он поднял голову и увидел в проеме окна силуэт. Немыслимое видение: в прямоугольнике темноты вырисовывался человек, сидевший в кресле на колесах, облокотясь на полурассыпавшийся подоконник, Он был старый, с пером в волосах, с желтой бородой; очки, висевшие на одной дужке, криво сидели на его лиловом носу. В дрожащих руках он держал ружье.

Не сознавая, на какой безумный риск он идет, Уолден выпустил из рук испачканную землей морковку, которую держал за ботву, и подхватил «ремингтон», лежавший у его ног. В то же время он услышал позади странные звуки — квохтанье, урчание, — как будто целая компания сговаривалась, собираясь напасть. Но он не мог обернуться и посмотреть, что там, глаза его были прикованы к старику, направившему на него дуло своего ружья.

Они были теперь лицом к лицу, один смотрел снизу, другой со своего насеста, и держали друг друга на мушке.

— Ты теряешь больше, чем я, — сказал старик.

— Как это, сэр?

Уолден подумал, что надо было бы для начала поздороваться, сказать «добрый день», заставить себя улыбнуться, принести свои извинения за вторжение в огород, который он счел заброшенным. Ему было трудно отвлечься от этого дула, описывавшего маленькие круги на расстоянии не больше пятнадцати метров.

— Больше теряешь, — повторил старик своим будто стертым наждаком голосом.

А может он показать себя мужчиной? Настоящим смелым мужчиной? Уолден попытался, вдруг поняв, что у него нет выбора.

— Нам обоим грозит одно и то же, — сказал он. — Жизнь у каждого одна, сэр.

Откуда он выудил эту реплику, отдающую дешевым кино? Старик ухмыльнулся.

— У нас с тобой разный счет. У тебя годы впереди. У меня — те, что остались. Разный счет.

Двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней. Уолдену показалось, что он наконец понял, какую подсказку хотел дать ему отец.

— Мне осталось пять! — крикнул он.

Сегодня был шестой день, не так ли? Разве не нацарапал он вчера вечером «12 л 7 м 6 д»? Нет, не пять. Четыре. Сегодня он жил седьмой день. Ему было двенадцать лет, семь месяцев и семь дней. Четыре! Одиннадцать минус семь равно четырем. От ледяного пота прилипло к бокам бейсбольное трико.

— Чего пять? Ты крутышка, ага?

— Да, сэр. Только позавчера прикончил двоих.

Рыбу и сурка. Он не стал уточнять.

— Два или пять, надо бы знать, — пробормотал старик.

Уолден и сам уже толком не понимал, о чем идет речь. Он лишь цеплялся за мысль, что нельзя умереть за морковку. Не таким молодым! Однако он помнил, что в Западном Балтиморе мальчишек ненамного старше его убивают что ни день за щепоть украденной травки, за горсточку муки, смешанной с белым порошком, за невыплаченный вовремя долг в 20 долларов, за оттоптанную ногу или косой взгляд.

— Это же просто морковка! Я не мог знать, что она ваша.

— Чита!

Невероятно, но он, кажется, уже слышал это имя. Старик повторил его еще несколько раз, вопя все громче, как будто звал мартышку в джунглях. Уолден опустил глаза к неровному прямоугольнику, где должна была находиться дверь. То, что показалось там, застигло его врасплох: серо-белая масса, задранный хвост. Животное выходило задом, и в последнюю очередь он увидел длинные ослиные уши. Но это было не всё. Следом за ослом шла свинья, розовая, грязная, и Уолден так и не знал: кто же Чита?

Старик еще раз рявкнул:

— Чита!

На этот раз вышло не животное. Не осел, не свинья — женщина. И вышла она не одна, она как будто ступала по месиву пуха и перьев, клювов, гребешков и крыльев. Куры, петух, индюшки, утки.

— Забери у него пукалку!

Значит, Чита была она. Лет двадцать, может, тридцать, толстая во всех местах, тяжеловесная, с неподвижными глазами — два шарика без всякого выражения — и косой до поясницы. Нос пятачком больше подошел бы свинье, вялый рот открывал большущие зубы, при виде которых побледнел бы от зависти осел. Она направилась к Уолдену, волоча ноги.

— Эге! Блестит, пап, совсем новенький.

Уолден дал себя разоружить без единого движения протеста, завороженный покрытыми грязью босыми ногами, топтавшими птицу.

— Аккуратней, милые, тихо, тихо! — покрикивала женщина.

Она говорила с ними, только ими и интересовалась, только на них и смотрела, расталкивая прикладом «ремингтона» кур, уток, индюшек.

— Ба, у меня, значит, теперь есть новенький, — сказал старик.

И он исчез с насеста, словно втянутый черной дырой своего логова.

— Вас зовут Чита?

Толстуха удалялась от него со своей добычей, не переставая разгонять птичий двор прикладом и бормотать:

— Милые мои, лапочки, тихо, тихо! Идемте, милые, цыпочки мои, пошли, пошли, шевелись-ка, ты, ах вы, милые мои…

— Мэм? Мэм, это мой карабин.

Он видел только ее спину. Она вошла в дом, всего на минутку, и вышла без ружья. Дело было сделано, «ремингтон» сменил хозяина.

— Я голоден, — сказал Уолден. — Вы не могли бы мне что-нибудь дать?

— А! Суп не готов.

Женщина отошла еще дальше, тычком отстранила осла, заодно по обыкновению шепнув ему на ушко пару ласковых. Уолден нагнал ее у огромного пня, спиленного в метре от земли; на нем можно было насчитать достаточно колец, чтобы составить век.

— Это неважно. Что-нибудь, — взмолился Уолден. — Кусочек хлеба и морковку.

Чита как будто не слышала. Она нагнулась, порылась в перьях, ухватила за шею цыпленка и, называя его дорогим и милым, свернула ее своими сильными розовыми руками. Она протянула Уолдену еще дергающуюся птицу. Он жестом отказался: слишком хорошо помнил сурка. Чита пожала плечами и отвернулась от него окончательно. Выпустив из рук умирающую птицу, она уселась на пень.

— Как называется это место? — спросил ее Уолден, силясь говорить мужским голосом (как полицейский допрашивает подозреваемого, показалось ему).

Никакого ответа.

— Я буду говорить вам названия. Подайте мне знак, если я угадаю, хорошо?

Она не подала никакого знака, но он цеплялся за свою идею. Это, однако, оказалось нелегко. Он читал эти названия десятки раз, но чтобы запомнить все слоги…

— Маттазеунк, Поквокомус, Аджа… нет, Аболджакармегус.

Никакой реакции.

— Ктаадн?

Женщина удивленно открыла рот.

— Не-а. Не Ктаадн.

— Не Ктаадн?

— Не-а. Ктаадн — это гора.

Уолден кивнул. Точно. Он это знал. Но все это ничего ему не давало. Чита широко расставила свои толстые ляжки, натянув грязный фартук, повязанный на талии. Она запустила руку в большой передний карман, достала фунтик из газетной бумаги и зашарила в нем толстыми пальцами. Табак. Она сосредоточенно сворачивала папиросу.

— Вы не вернете мне мой карабин? Это, знаете ли, кража. Никакого сравнения с морковкой.

Сейчас Уолден особенно остро чувствовал себя маленьким мальчиком и вот вдобавок обращался к этой ужасной особе как к подружке своего возраста. Путь, который ему еще предстояло пройти, чтобы стать мужчиной, о котором мечтал его отец, показался ему ужасно долгим. Мужчину, настоящего мужчину не игнорируют, как игнорировала его эта баба. Его все равно что не было. Уолдену пришло в голову спросить ее, не сможет ли она хотя бы свернуть ему папироску, но он отмахнулся от этой мысли, чтобы не выставить себя на посмешище, закашлявшись от первой же затяжки.

Она пыталась запихать в папиросу немного табака. Ее толстым пальцам это было не под силу, но она тянула за высовывающиеся былинки с дотошной аккуратностью идиотов. Потом она снова порылась в кармане, достала серебряную зажигалку «Зиппо», которая при первом же повороте колесика распространила сильный запах бензина. Высокий синий язычок пламени заколебался на ветру и лег на черный от грязи палец Читы.

Теперь у женщины во рту была папироса — грубо скрученная, длинная, помятая и погнутая в середине. Когда пламя зажигалки приблизилось к ней, Уолден разглядел на бумаге закрашенные зоны — зеленый цвет, коричневый, немного синего. А у кончика между толстыми губами Читы выделялось темно-красное пятно.

Его точно обухом по голове ударили. Он не выкрикнул свою ярость, свою оторопь, свое возмущение: легкие вдруг заклинило. Он ничего не различал, ничего не узнавал, но эти цвета были его, он был уверен. Его — и Мозеса Гринлифа. Его карта. Послание, нарисованное на папиросной бумаге и отправленное Чену. Голубь.

А красное пятно…

— Гадина! — закричал он, и на сей раз это была реплика мужчины.

Он не убежал. Он помчался к дому, к жуткому каркасу.

Это были одни стены, в которых жили вместе люди и скот, грязный свинарник, где свинья приютила осла и пернатых; наверно, все они терпели Читу и ее отца. Его «ремингтон» лежал на единственной в доме мебели, столе в потеках птичьего помета, ножек которого не было видно в толстом слое соломы, провонявшей мочой. Была еще печь, в которой варился суп в помятой кастрюле, поставленной на кирпичи над чадящими зелеными ветками, и раковина, в которой лежали овощи, еще перепачканные влажной землей. На циновке стояли фаянсовый кувшин и тазик. Уолден охватил все это одним взглядом, а ноздри его между тем наполнялись едким зловонием. Он вбежал в полумрак комнаты, тронул лихорадочной рукой деревянный приклад карабина, потом кинулся к огромной каменной раковине, схватил несколько овощей и сунул их в сумку, напился прямо из тазика воды с сильным привкусом железа, молясь, чтобы она не была заражена всевозможными смертоносными бактериями.

Уолден услышал треск в углу единственной комнаты и повернулся к опорам деревянной лестницы, которую сначала едва заметил. Там, в пыльном свете, медленными завихрениями падавшем из люка, он увидел за ступеньками призрачное средство передвижения: стул из ржавого металла и рваной кожи на двух высоких колесах без шин. В ту же минуту появились неподвижные ноги старика. Они спускались по лестнице, отталкиваясь от узких ступенек, а за ними следовала низкая и широкая грудь. Если женщину звали Читой, то старик наверняка именовался Тарзаном. Он спускался одной силой рук, а его старый обрез держался на кожаном ремне, зажатом в зубах.

— Стойте! Я выстрелю, сэр, клянусь вам! — крикнул Уолден.

Старик заворчал, продолжая спускаться.

— Я меткий стрелок, я быстрый. Стойте же! Мой карабин лучше.

Ноги старика уже стояли на полу, а зад опирался на последнюю треснувшую ступеньку. Он не обращал внимания на угрозы. Он был у себя дома и делал что должно. Сесть покрепче, взять ружье и уложить непрошеного гостя.

Уолден выстрелил. Он выстрелил и бросился бежать, не зная, куда попал. Или не попал. Он не целился, скорее всего, просто продырявил стену. Он пересек птичий двор и толкнул осла. Чита так и не сдвинулась со своего трона. Она соблаговолила поднять свою тушу, только услышав вопли старика, который выдал залп ругательств. Уолден был уже далеко, он перескочил через ограду и кинулся в лес.

У него было такое чувство, будто он в действительности посетил одно из мест, указанных на плане достопочтенного Мозеса Гринлифа, один из этих загадочных краев под названием Аболджакнаджезик, Вассатакоик или Поквокомус. Мчась через лес, он ожидал, что в любую минуту появится гном, волк-оборотень или, может быть, колдун-алгонкин. А то и королева мошки и комаров, трехметрового роста, с золотой коронкой на левом резце. Почему бы нет?

К счастью, его кроссовки знали дорогу наизусть. Они отяжелели от травы, колючек и грязи, но донесли его до конца тропы, к обугленному кратеру, потом к бревенчатой хижине. Там, однако, Уолден подумал, что это невозможно, что он не может дольше оставаться на поляне. Да, отец бросил его, но он-то, Уолден, нарушил правила, установленные Джеком Стивенсоном. Чита, Тарзан, гном, волк-оборотень и королева мошки — все знали теперь, где он живет.

Сегодня вечером он выцарапает на коре: 12 л 7 м 7 д.

Двенадцать лет, семь месяцев, семь дней.

А завтра утром уйдет.

Двенадцать лет, семь месяцев и восемь дней

Кроссовки было не надеть. Вчерашняя грязь высохла и застыла на них коркой, а кожа под ней задубела и стала твердой как дерево. Ладно, приложив усилие, он мог бы засунуть ноги в эти скорлупки, но он отправлялся в долгий путь и вряд ли проделал бы его в сабо позапрошлого века.

Оставались сапоги; они были, конечно, великоваты, но куда лучше подходили к предстоящей дороге. Уолден подогнал их на скорую руку: вынул стельки из старых кроссовок и подложил под пятки тряпья. Так он не будет терять их на каждом шагу. Пройдясь по хижине, он пришел в восторг. Ему нравилось чувствовать, как гвоздики вонзаются в деревянный пол, и оставлять на нем новые отметины. Но теперь он смотрел на другой, лучший след своего пребывания здесь, и не без волнения. Если бы мог, он содрал бы кору с полена и унес с собой календарь проведенных в хижине дней. Он начинался с 12 л 7 м 4 д и кончался 12 л 7 м 7 д. Четыре дня один за другим, которые в его сознании были очень похожи на обратный отсчет.

Слова отца не давали ему покоя: «В четверг на следующей неделе тебе будет двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней. Поверь мне, это важно». Чем больше он об этом думал, тем сильнее страшил его этот приближающийся одиннадцатый день. Уолден понятия не имел, что Джек хотел ему сказать, — в том-то, в сущности, и беда. На одиннадцатый день… Ох! Да что же будет? Все гипотезы были открыты, и ни одна из тех, что приходили ему в голову, не приносила ни малейшего утешения.

На одиннадцатый день я должен быть далеко отсюда. Вот что он решил в конце концов.

Снарядившись, как турист или охотник, с «ремингтоном», бейсбольной битой и набитым до отказа рюкзаком, он ногой захлопнул дверь хижины. Индейское лето вновь расцветилось красками, и он вышел под почти теплым солнцем. Первый переход был ему знаком: он быстро и беспрепятственно пришел на берег озера.

Его рассуждение было просто и убедительно, и не гордился он им только потому, что позаимствовал у кого-то другого. Этот кто-то (было ли то в фильме, в книге или в телепрограмме?) говорил следующее: «Текущая вода непременно приведет вас куда-то». Если подумать об обширном лесе штата Мэн, разница была фундаментальной. Когда ты затерян среди сотен миллионов деревьев скромной лесной зоны в восемь миллионов гектаров, само понятие выхода представляется иллюзорным. В этом парке аттракционов в восемьдесят миллионов квадратных километров можно было блуждать год и не найти выхода. Можно было даже блуждать год, не побывав и в сотой доле парка. Можно было блуждать год, не встретив ни одной живой души. Зато можно было за три дня встретить лося, сурка, Тарзана и его дочь Читу.

Больше всего он боялся ходить по кругу. В кино люди, заблудившись в лесу, всегда ходят по кругу. Но вода — она непременно куда-нибудь приведет (в принципе, к морю).

Открывшаяся картина, однако, повергла его в уныние. Широкая прямая река наверняка подтвердила бы его теорию. Долины ведут к людям. Но что думать об этой анфиладе озер, соединенных протоками, даже направления которых он был неспособен угадать?

Сапоги придавали ему уверенности. Уолден шел по берегу своего озера в хаосе травы, гальки, выдровых нор и бобровых плотин, то и дело перешагивая через родники и ручейки, проходя под брызгами маленьких водопадов. За час он выпил больше воды, чем за три предыдущих дня. Но он уже чувствовал, что заблудился, и начинал понимать странную формулировку, вычитанную в «Лесах штата Мэн». Торо, описывая регион, который исследовал, говорил об «озерной пустыне». Уолден уже расстался со своим озером и шлепал теперь вдоль узкого озерца с темно-зеленой поверхностью. С ним он покончил, взобравшись на песчаный холм, обильно усыпанный валунами и поваленными деревьями, и едва не свалился в бурный водопад. Раскинувшееся перед ним озеро, казалось, тянулось во всех направлениях, вытягивая пенистые щупальца, усеянное по всей поверхности недоступными островками.

Уолдену пришлось карабкаться среди гниющих стволов бесконечной чащи, раздвигая занавеси высоких папоротников. В голове всплыло воспоминание — из тех, что с жадностью ищет оголодавший желудок. Он слышал о съедобных папоротниках в северных странах, это же настоящий пир для канадцев. Живущие там люди собирали молодые побеги, похожие на жезл, и готовили их разными способами. Он наклонился к миниатюрным джунглям и убедился, что это действительно страусник обыкновенный — листья его легки на ветру, как перья. Его руки лихорадочно искали на земле маленькие зеленые цилиндрики, похожие на пирожные, которые он обожал, закрученные спиралью, с вареньем внутри. Но вышло как с ягодами, с черникой и голубикой, — не тот сезон. Отчаявшись, он сорвал несколько побегов и стал жевать. Взрослые листья были жесткими и горькими на вкус. Еще не проглотив, Уолден почувствовал, как едкий сок обжег ему глотку. Словно в наказание к горлу подступила желчь.

Тогда он бросился к ручью и снова пил, пил и пил. Так, по крайней мере, он наполнит желудок.

«Папа, почему ты не бросил меня весной или в начале лета, когда вокруг полно еды?»

Он бросил их считать. Каждое озеро, по его прикидкам, составляло в длину от двух до четырех миль. Он оставил позади третье, круглое и темное, в котором рылись скопы, потом четвертое, похожее на высунутый язык в потоке белой слюны стекавших с берегов ручьев. И больше не думал об их количестве, потому что, поднимая глаза, видел, казалось ему, игру зеркал, в которой без конца появлялись новые.

Уолден теперь сомневался в мудрости слышанных слов. Этот кто-то, думавший, будто знает, куда течет вода, наверно, никогда не был в Мэне. Нет, мистер Кто-то, воды Мэна никуда не текут, они перетекают друг в друга, как песок в перевернутых песочных часах, до бесконечности (его мать никогда не варила яйцо, не перевернув стеклянную восьмерку, в которой часто розовый песок затыкал узкий проход и не сыпался; приходилось постукивать по нему, но было слишком поздно, желток сворачивался, и отец ругался).

Устав вытягивать сапоги из топи и травы, его ноги отяжелели. Уолден, однако, не жалел о кроссовках: он столько раз спотыкался о камни и проваливался в ямы, что вывихнул бы лодыжки, если бы их не поддерживала твердая старая кожа. Но все мышцы ног и живота болели, а плечи просили пощады под тяжестью биты, карабина и скарба, набитого в рюкзак.

Уже вечерело, и гора, его единственный надежный ориентир, казалось, медленно погружалась в глубины земли. Куст ежевики подарил ему первую и единственную за день трапезу. Эти ягоды, по крайней мере, созревали осенью. Он съел сначала самые черные, потом проглотил и краснобокие, а под конец сгрыз почти зеленые.

В мечтах Уолден надеялся, что за несколько часов ходьбы от озера к озеру он минует лес и выйдет к обитаемым местам. К местам, где есть телефон, где он сможет восстановить связь с внешним миром и позвонить отцу. Но он уже научился в предыдущие дни не слишком рассчитывать на удачу. Вот почему его рюкзак был так тяжел. Он взял с собой одеяло, зная, что ночи в Мэне холодные. Он собирался идти до последнего вечернего света. Усталость навалилась на него много раньше, и он решил сделать привал, пока еще держался на ногах, выбрав место подальше от воды и не в самой мрачной тени.

Остановившись на каменном цоколе, поросшем мхом, он набрал хвороста и попытался развести огонь в надежде отогнать насекомых (о более крупной живности он силился не думать). В коробке оставалось всего семь спичек. Сосновые иглы вспыхивали крошечными синими язычками пламени, не поджигая веток, и перед этим удручающим зрелищем он скоро понял, что усилия его будут тщетны. Если он хотел поджечь сложенный вигвамом хворост, ему нужно было лучшее топливо. Идея пробивалась долго, принять решение было непросто. Уверенный, что совершает святотатство, он взял «Уолдена, или Жизнь в лесах» и вырвал несколько страниц. Бумага занялась, не заставив себя просить, и столб дыма поднялся в небеса, такой черный, словно нес в себе мысли философа в виде множества маленьких печатных буковок.

Уолден попытался уснуть, закутавшись в одеяло, повернув лицо к горящим веткам. Но на пустое брюхо не уснешь. Его желудок помнил только горькие капли сока папоротника, проглоченные со слюной. Потому что скудные овощи, украденные в доме Читы, давным-давно переварились.

Вода была повсюду и затекала ему в уши. Это была песня ночи, это был голос Мэна. Однако, когда пламя стало ниже, вигвам рассыпался и свет померк, Уолдену отчетливо послышались другие звуки. Невольно и без малейшей радости он играл в «раз-два-три — солнце». Крепко зажмурившись, старался провалиться в сон, но его будили негромкий треск, жужжание, шорох. Встревожившись, он открывал глаза и всматривался в тень над костром, одной рукой сжимая карабин, другой — биту с подписью Кэла Рипкена-Младшего. Каждый раз он со страхом убеждался, что лес стал ближе. Лес и его обитатели, о существовании которых он знал, хотя еще не встречал вживую: бурый медведь, рысь, олень, дикая собака, да и жители помельче: дикобраз, куница, выдра, и не надо забывать о змеях и о стервятниках, ночных хищниках, что кружат в небе. Разве можно уснуть, когда столько глаз следят за вами, когда точится столько клыков и когтей? Но Уолден все равно искал забвения во сне, искал убежища, точно страус, пряча голову во тьму небытия, в беспамятство.

Он, конечно, не ожидал услышать шаги, тем более различить в темных недрах леса человеческую фигуру.

— Папа?

Уолден привстал, запутавшись в одеяле. Ничего не было, разве что хруст покатившегося камня, сломанной веточки. Штат Мэн был большим, огромным живым телом, несказанным созданием из листвы, коры, шерсти, плоти и крови, напоенным тысячей озер. Он еще раз позвал жалким голосом:

— Папа?

«Ремингтон» леденил ему пальцы. Он повертел его в руках и, словно выбрав мишенью призрак, боль, выстрелил во тьму. Далекий щебет ответил ему. И тишина.

Зря он столько вертелся. Холод проник под одеяло. Уолдену вдруг скрутило кишки. Они бунтовали против жесткой диеты прошедшего дня, без существенной пищи, на одной воде, большом количестве холодной воды, может быть вдобавок зараженной, на ядовитых папоротниках и зеленой ежевике. Уолдену необходимо было встать. Он сдвинул недогоревшие ветки на подернутые золой, бледные угли и с «ремингтоном» в руках дотащился до берега.

Луна слабо освещала короткий узкий песчаный пляж. Он облегчился на нем как мог, прополоскал рот в ручейке и вдруг вспомнил, что не выполнил вечером ритуал, которому придавал величайшее значение. Он подобрал палочку и написал на песке: 12 л 7 м 8 д.

Двенадцать лет, семь месяцев, восемь дней.

Когда он вернулся, он был по-прежнему один.

Один, где-то там, между Соваднехунком, Риподженусом и Чезункуком, под непроницаемым взглядом Ктаадна, горы, чья вершина там, в вышине, мерилась взглядом с редкими звездами в небе. Рассмотрев ее получше, Уолден увидел, что Ктаадн курит трубку, носит на голове шапку облаков и смотрит на него двумя большими красными глазами.

Двенадцать лет, семь месяцев и девять дней

В 6:45 утра Уолден был на ногах, удивляясь, что здесь, удивляясь, что жив, удивляясь, что провел ночь так близко к лесу и его не растерзали и не съели. Зато его терзал голод. Он обшарил близлежащие заросли, отыскал еще один куст ежевики и скрепя сердце собрал несколько улиток, засунув их в бейсбольную перчатку. Вернувшись в лагерь, он подбросил в костер бумаги и сухого мха, потом хвороста. Когда жар показался ему достаточным, он опорожнил перчатку и подождал минут десять. Он еще не знал, хватит ли у него духу преодолеть отвращение.

Уолден давил раковины и находил внутри черные скукоженные комочки, опутанные белыми волокнами. Он выполоскал моллюсков в озерной воде и все-таки съел. Было вкусно. Нет, по правде сказать, было мерзко. Часть его говорила, что надо есть, другая — что да, наверно, но только не это. Даже желудок как будто раздвоился. Он требовал пищи, любой пищи, однако изъявлял намерение исторгнуть то, что ему предлагалось. Уолден сумел с ним совладать и гордился собой (хоть и тошнило его знатно).

День обещал быть лучезарным, обещал городскому мальчишке, который не знал, что розовое небо с утра, как оно ни красиво, сулит дождь в пути. Его путь, впрочем, резко оборвался. Долина, по которой он безмятежно шел, вдруг ухнула в пропасть. Внизу были уже не пруд, не озеро и не река — бурлящая бездна. Он проследил направление бурного потока, единственный выход к более спокойной водной поверхности.

Уолден догадывался, что способен спуститься на несколько метров по утесу до крутой тропы над горловиной. В его сознании ожили давние картины, из тех времен, когда, совсем малышом, родители водили его на ярмарочные гулянья. То, что он делал тогда, сможет сделать и сегодня. Он даже точно знал как. Надо было просто подражать жестам, которые привычно делали когда-то местные лесорубы.

Он без труда нашел то, что ему было нужно, этого добра было здесь полно. Полно еловых бревен, оставленных лесниками. Он подкатил то, что показалось ему лучше всего подходящим к его плану, и, толкнув, опрокинул, потом дождался, пока оно прогрохочет, и лег на землю, чтобы убедиться, что конец воткнулся, как он надеялся, в кусты, которыми густо заросла козья тропа.

Ребенком он спускался так в деревянных корабликах по водяной горке — «лягушатник» был длиной в сотню ярдов и глубиной в три или четыре фута. Но тогда его сажали в деревянную лодочку и привязывали.

Однажды кое-что произошло. Лодочку затянуло в сильный водоворот, и он крепко ударился о бортик. Мама подхватила его на руки и прижала к себе, а он отчаянно разревелся. Отец следил за происшествием с невозмутимым видом, даже слегка с интересом, на губах его играла улыбка. Когда Уолден заплакал, он отвернулся. Джек тогда бросил их с Лизбет и один ушел домой.

Теперь Уолдену предстояло упражнение в скалолазанье, перспектива которого повергала его в ужас. Не так уж и высоко, три или четыре длины его тела. Послушай он себя, осуществил бы опасный спуск зажмурившись. Но он начал его в полном сознании, шатаясь под тяжестью карабина и биты, под тяжестью рюкзака, раздутого от шерстяного одеяла. Он цеплялся за камни и ветки, качающиеся перед его носом. Наконец он выпустил их и приземлился на карниз, прямо над пенной водой, в двух метрах от своего бревна.

«Папа, смотри!»

Сценарий был ясен в его сознании, каждая деталь выделялась с особенной четкостью, одним отдельным движением, как в кино, где двадцать четыре кадра умещаются в одну секунду. Он видел ее, эту секунду, она принадлежала ему, но над ней темной крышкой нависла жуткая мысль: не будет ли она последней?

Всей силой рук он сдвинул бревно, запутавшееся в свисающих ветвях. Огромный деревянный цилиндр упал перед ним у края тропы. Осталось только толкнуть хорошенько, и оно скатится в воду, в это кипение, ледяные брызги которого уже холодили ему лицо. Та самая секунда помещалась точнехонько здесь. И если он оттянет ее, пропустит, она не представится больше никогда.

Уолден взглянул вверх. С огорчением и облегчением одновременно он понял, что вряд ли сможет взобраться по зернистой серо-белой стене, с которой только что спустился. У него не хватит сил, ему не удастся долезть до вершины по гладкой веревке, да и по веревке с узлами тоже. Ну вот, пора было действовать.

«Это моя секунда, папа».

Это оказалось труднее, чем он ожидал. Бревно было длинное и тяжелое, Уолдену пришлось напрячься, чтобы перевалить его через камни. Он собрался, зная, что другого шанса не будет, он и бревно как будто стали единым целым.

Уолден напружинил мускулы, но прыгать ему, можно сказать, не пришлось. Бревно само унесло его, это был нырок в небытие. Ствол нырнул в водовороты, но, как только вынырнул, выпрямился, Уолден уже был на нем, присев на корточки, как выгнувший спину кот. Его подошвы клацнули с такой силой, что он чуть не воспарил от пьянящего чувства победы. Ибо в этом было всё, да, главное уместилось в этих нескольких миллиметрах заостренного металла в подошвах его сапог. Без гвоздей он бы поскользнулся; без сапог упал бы. Но, что еще невероятнее, своим успехом он обязан был философу, этому маэстро скуки Генри Дэвиду Торо. Ибо без него он никогда бы не осмелился. Нет, философ не был акробатом, но он так хорошо описывал их, этих лесорубов, гарцевавших на бревнах по рекам, что Уолден решился попробовать.

Увлекаемый яростным течением, он вспомнил некоторые подробности, которыми зря пренебрег. На попечении сплавщиков, как их называли, было огромное количество стволов, занимавших реку от берега до берега, к тому же работали они не в одиночку и помогали себе шестами. Ладно… несчастные случаи были нередки, и не одно тело поглотили навсегда холодные воды Мэна. Врагами были валуны.

Быстрина увлекла его в тесную горловину, и только узость протоки не дала Уолдену сорваться с его неустойчивого челна. Плечи его задели скалу, карабин отскочил от нее и сильно стукнул его по голове. Все произошло быстро и бурно — так вылетает пробка из бутылки под напором газов.

Почти лежа, неудобно согнув ноги, чтобы сапоги цеплялись за кору, Уолден видел, как его бревно рассекает воду на два белых крыла. Ледяной душ хлестнул его по лицу и промочил до костей. Впадая в озеро с противоположными течениями, быстрина встретила сопротивление. Пять раз Уолден был уверен, что его сбросит с бревна. Бурный поток сменился понемногу медленным скольжением. Бревно качалось, и Уолден, точно зверь в засаде, старался не двигаться, боясь внезапного крена.

Беда пришла оттуда, откуда он не ждал. Бревно вдруг заскребло по дну. Уолден ничего не мог поделать, он слетел и растянулся в ванне глубиной самое большее тридцать сантиметров, на ложе из гальки. Поднялся разбитый, исцарапанный, продрогший.

Перед ним раскинулся целый мир озер и рек, стремнин, порогов и потоков, валунов, скал, водопадов. Зрелище было немыслимой красоты под отливающим лиловым небом с пурпурным и розовым окаймлением, готовым сдержать утренние обещания. Но дождь на его промокшем теле мог быть только теплым.

Он был на арене воды, которую охраняли тысячи сосен и берез на отрогах горы, по-прежнему возвышавшейся над пейзажем. Горы Ктаадн. Одинокой горы. До того одинокой, что голова шла кругом.

Голод, холод и страх подпитывали его энергией отчаяния. Он мог бы рухнуть, захлебнуться и в одно мгновение присоединиться к утонувшим сплавщикам. Новая сила, однако, проснулась в нем, позволив ему действовать уверенно. У него был теперь только один друг, один спутник — вот этот тяжелый кусок дерева, покачивающийся на каменистом броде. Уолден толкал его до тех пор, пока не почувствовал, что оно уплывает, подхваченное течением. Это был его попутный ветер, его курс. Когда вода дошла до верха сапог, он лег на вырывающийся из рук цилиндр, потом оседлал его. Бревно немного ушло в воду, но поплыло.

Плыл Уолден так долго, что временами погружался в дремоту. Он пересек наискось огромное озеро, потом спустился по быстрине до тихой заводи, заросшей камышом. Колоссальным усилием он нашел из нее выход, вплыв в один из рукавов, похожих на лапки паука, который вскоре размножился и стал рекой с тысячей притоков. Шел дождь, и рыбы, проплывавшие перед его глазами, казалось ему, летели.

Но вот настал конец родео. Уолден завяз в болоте и не смог больше плыть. Он простился со своим кораблем и побрел на авось, путаясь в траве и увязая в жидкой грязи. Он шел к неведомому берегу, над которым высился зеленеющий холм, а еще выше — желтые и охряные зубцы утеса. Утес был так красиво освещен вновь появившимся солнцем, что, казалось, звал его. Вот в таких местах, подумалось ему, суют четвертак в щель подзорной трубы, чтобы осмотреть окрестности и полюбоваться «неповторимым видом», обещанным в туристических буклетах. Оттуда, сверху, если он доберется, он сможет помериться взглядом с Ктаадном и поговорить с ним как равный с равным.

Уолден думал, что навсегда заблудился в зарослях на холме, который, однако, ниспослал ему чудесную пищу: пригоршни чистых орехов, сухую чернику с приятным вкусом цукатов, спелую, сочную ежевику. Еще немного — и он бы остался и дождался бы ночи здесь, в сырости листвы. Но слишком сильна была тяга утеса, и, главное, он боялся умереть там, где упадет. Что-то нашептывало ему, что он тратит последние силы и остаток энергии должен позволить ему добраться до следующей базы, места, где он будет «невредим», ибо иначе для него не наступит завтра.

Уолден раздвинул завесу ветвей, потоптал низкие пожелтевшие кустики, и вот он пришел. Как он догадался снизу, можно было взобраться по извилистой тропе, промытой в зарослях дождями, где дорога порой захлебывалась или высились великанские ступеньки. По скалам стекала вода, и утес блестел.

Он взбирался тяжелыми шагами минут двадцать, и путь его преградил бурный водопад, который выплевывало отверстие у самой вершины. Колеблемый ветром сноп брызг обметал тропу и исчезал в пропасти, расколовшей пополам крутизну. Сотней метров дальше, уже видя приближающийся конец своих тягот, Уолден застыл от удивления, не веря собственным глазам. Перед ним лежала сандалия с коричневыми ремешками, которую он, улыбаясь, сравнил со своей ногой. Рядом с ней сапоги сплавщика казались семимильными.

Уолден взобрался наконец на каменистое плато, откуда возможно было охватить взглядом колоссальный пейзаж, и уже совсем рядом оно терялось в бескрайнем лесу. Но его победоносная радость тотчас рассеялась, ее больше не существовало.

Он был не один.

Чуть ниже, спиной к нему, прямо на краю пропасти стоял человек. Уолден боялся позвать его, боялся, что тот от испуга рухнет в бездну. Это была совсем молоденькая девушка, худенькая, с короткими светлыми волосами. Уолден сделал несколько шагов вперед и подумал, что внезапное появление может испугать еще сильнее, чем крик. Незнакомка раскинула руки, как будто собиралась взлететь. Хотела ли она в этот миг безумия взмыть к далекой вершине Ктаадна? На него, во всяком случае, ужасный и завораживающий, она взирала.

— Эй! Твоя туфля?!

Вопрос вырвался сам собой, ничего глупее Уолден не мог сказать. Она, кажется, слегка вздрогнула, но, к счастью, не нырнула в пустоту. Уолден кинулся было к ней, но замедлил бег, чтобы не напугать еще больше, избавить ее от нового потрясения.

Она обернулась, приставив руку козырьком к глазам: в разрывы в дождевых тучах бил отчаянный свет. Из-за этого слепящего света и Уолден различил ее черты лишь в трех шагах от нее. Она была не так молода, вернее даже, совсем не молода. Маленькая и худенькая, да, но морщины в уголках глаз, озабоченный взрослый лоб, длинные складки на шее… В замешательстве Уолден опустил голову. Он увидел, что ноги ее босы, в пятнах грязи и крови.

— Извините, — сказал он, — я…

Договорить он не смог. Этой женщине было лет пятьдесят, не меньше.

— Моя туфля?

— Простите. Я должен был ее подобрать. Хотите, я схожу за ней?

Она медленно покачала головой в знак отказа, не переставая его рассматривать, и Уолден понял, что его удивление вряд ли было сравнимо с ее. В конце концов, перед ним была всего лишь босоногая женщина в возрасте. Она же видела перед собой промокшего грязного мальчика двенадцати лет, семи месяцев и девяти дней от роду, тащившего на спине бейсбольную биту и карабин «ремингтон 700», стреляющий патронами «винчестер» 243 калибра. Он задумался, заблудилась ли она тоже и голодна ли.

Эта женщина была именно тем, что Уолден так отчаянно искал (другое человеческое существо в бескрайности Мэна), однако начать разговор ему было ужасно трудно. Но почему же и она молчала и казалась словно отсутствующей?

Разумеется, у него вырвалась новая глупость.

— Надеюсь, я вам не помешал?

На миг Уолдену показалось, что она сейчас расхохочется. Но как будто маска легла на ее лицо в следующее мгновение: казалось, что-то в ней не приемлет ни этого смеха, ни этого веселья.

— Ты охотишься?

Она задумалась на секунду и поправилась:

— Нет. Ты заблудился.

— Да, точно. Я заблудился. Вы можете мне помочь?

— Ну, я думаю, мы под горой Катадин.

— Какой? А! Ктаадн.

На этот раз женщина позволила себе улыбнуться.

— Ктаадн? О господи, как ты это произносишь!

— Я не уверен в произношении, — признался Уолден.

— Катадин, — повторила она. — Самая большая гора — вот что это значит на языке индейцев пенобскот. Ктаадн! Такое можно найти только у Торо, насколько я знаю, ну, в общем, у людей той эпохи.

— Понятно. Я хочу вернуться домой, мэм. Вы не могли бы меня куда-нибудь подвезти?

— Подвезти тебя? О… А откуда же ты такой взялся?

— Из Балтимора.

Уолден понимал, что приближается момент, когда ему придется все ей рассказать. Сначала он подумал, что у этой женщины сложится о его отце ужасное представление. Потом он решил, что она наверняка не поверит ни единому слову из его истории.

— Из Балтимора… Мне кажется, мы довольно далеко от Балтимора. Боже мой, как я ненавижу этот город!

— Вы его знаете?

Женщина вздохнула, погрузившись в собственные мысли. Уолден вдруг заинтересовался вопросом, куда подевалась ее вторая сандалия.

— Я думала, это были худшие годы моей жизни, — сказала она.

— Вы о Балтиморе?

— Да.

— Ну, и?

— Ну и никогда не надо думать, что пережил худшее. Иной раз не можешь этого себе представить, но это только потому, что не знаешь продолжения.

Уолден вздрогнул. У него возникло неприятное чувство, что она нарочно говорит ему все это, предупреждая о том, что его ждет.

— Все равно куда, — выдохнул он. — Просто высадите меня где-нибудь. Мне бы позвонить. У вас есть телефон?

— Нет. У меня ничего больше нет. Ничего.

Даже сандалий.

Уолден отвернулся, чтобы она не увидела его слез. Один в необъятном лесу, штурмуя враждебную природу, одолевая верхом на деревяшке озера и реки, он выказал изрядное мужество. И почувствовал искреннее разочарование, вновь став самим собой.

— Дело в том, что я ничего не ел, — сказал он в свое оправдание. — Я голоден. Уже давно.

— Постой-ка. Кажется, да… у меня еще кое-что осталось!

Она порылась в сумочке, которую бросила поодаль в редкую траву, и протянула Уолдену тюбик мятных пастилок. Он предпочел бы чизбургер, но так ослаб, что отказываться от дозы сахара было бы глупо.

— Спасибо.

— А имя у тебя есть?

— Уолден.

— Прости?

— Уолден. Знаю, это не очень распространенное имя.

— Уолден как…

— Да, именно. Как озеро. Я думаю, вы любите Генри Дэвида Торо, правда?

Женщина подняла бровь, потом пожала плечами.

— Меня зовут Эми, — сказала она, протягивая ему руку.

После долгого пожатия, одновременно крепкого и мягкого, она добавила:

— Не думала я, что у меня еще будет случай пожать кому-нибудь руку.

— Ваша машина… она далеко?

— Да, далеко. Но я не могу тебе сказать, где именно…

— Вы и машину потеряли?

— Не потеряла, нет. Я ее оставила и потом шла пешком. Шла… о, добрых пять часов. Мне надо было подумать.

— Но вы ее найдете?

— Нет, не собиралась.

Ни найти машину, ни пожимать руки… Уолден затруднялся связать одно с другим. Не говоря уже о сандалиях и…

— Сколько же тебе лет, что ты бродишь вот так один с ружьем за спиной?

Разумеется, он ответил:

— Двенадцать лет, семь месяцев и девять дней.

— Вот это точность. Когда ты юн, важен каждый день, не так ли?

— Да.

Эми неопределенно махнула рукой и отвернулась от него. У Уолдена возникло неприятное чувство, что ей хочется избавиться от его присутствия, но хорошее воспитание, наверно, не позволяет сказать ему об этом прямо.

— Ты так и не сказал мне, что ты делаешь здесь, в лесу. Как ты заблудился?

— Я примерно знаю, где я нахожусь.

— Ты же охотился с кем-нибудь?

— Я не охочусь. Я пытаюсь выбраться из леса.

— Да, но… — фыркнула Эми, закусив губу. — С кем ты был? С отцом?

Она задавала вопросы усталым скучным голосом, как будто заставляла себя выполнять тягостный долг, заботясь об этом потерявшемся мальчишке.

— Отец оставил меня в хижине, — ответил Уолден. — Я думал, он вернется за мной, но он не вернулся.

— Таких сказок не сочиняют уже два века, малыш.

— Клянусь вам!

— Он оставил тебя с ружьем? В самом деле?

— Это карабин «ремингтон».

Эми подняла голову. Небо опять потемнело.

— Дождь собирается, — сказала она. — Я хотела солнца, красивого света. Только что он был.

Раздраженный ее поведением — и почему только ему довелось встретить единственного человека в мире, который ничем не может ему помочь? — Уолден выпалил:

— Ваша сказка по меньшей мере такая же странная! Взять и бросить свою машину… Нет, правда!

— А твоя мать?

— Она уехала в Перу.

Волна гнева пробежала по чертам Эми. Лицо ее стало сердитым.

— Ты издеваешься надо мной? И что я, по-твоему, должна сделать? Взять тебя к себе как котенка?

— Я уверен, что мы сможем найти вашу машину. Вы подвезете меня куда-нибудь, ну и вот. Больше я не буду вам докучать, обещаю.

— А если нет, то я чудовище, да? Кто мне докажет, что…

— Что?

— Балтимор! Если бы ты знал, что я пережила там, в Балтиморе! Там убивают друг друга за кулек конфет. А уж машина…

— Я могу отдать вам карабин, если вы не доверяете.

Дождь уже шел.

— Я босая, — сказала Эми. — Мои ноги в таком состоянии…

Уолден открыл рюкзак и вывалил почти всё его содержимое. Кроссовки были на дне.

— Я вынул стельки, но ничего, в них можно ходить.

Эми взяла их, грязные, негнущиеся.

— Я еле стою на ногах, как, по-твоему…

— Мы не можем здесь оставаться, мэм. Даже вы. Я не знаю, что с вами случилось, но вы не можете здесь оставаться.

— Что со мной случилось?

Печальная улыбка озарила ее лицо.

— Что со мной случилось, что со мной случится теперь… мне плевать, мой мальчик.

— Нас двое, — выдохнул Уолден, — нас двое…

— Ну и тем хуже, — пробормотала Эми. — Надо уметь смиряться. Так, наверно, было суждено.

Она села на землю и надела кроссовки, зашнуровала их, потом подняла свою полотняную сумочку. И так они пошли в лес, сначала мелкими шажками. Как только они оказались под деревьями, стало почти темно.

С полчаса Эми хромала и морщилась, но шла довольно уверенно, выбирала тропинки, пересекала поляны. Когда листва стала гуще под свинцовым небом, она заколебалась.

— Кажется, туда, думаю, да, но, знаешь, мы не найдем ее до темноты. Я даже боюсь, что мы заблудимся. Если ты знаешь поблизости недорогой отель — скажи, сейчас самое время.

Уолден удивился, услышав, что Эми шутит. Как сказал бы отец, она была не из тех, кто глотает шутников на завтрак.

— Я уже ночевал прошлой ночью в лесу. Ничего, не умер, — сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало лихо.

— Что ж, как только найдешь подходящее место…

Вскоре Уолден ткнул пальцем в нагромождение скал, где треугольник сумрака обозначал убежище. Вблизи пещерка разочаровала, она оказалась тесной и неглубокой. Но, по крайней мере, это не была медвежья берлога. Уолден вспомнил кровать в бревенчатой хижине, как он боялся, что придется делить ее с Джеком. Здесь было еще меньше пространства, и спать, понял он, будет еще неудобнее.

— У меня есть одеяло, — сказал он. — Боюсь, оно немного промокло.

— О, а у меня…

Сумка у Эми была небольшая, но в ней уместилось сложенное как минимум в пять миллионов раз полотнище ультратонкого пластика, какие используют в походах. Устраивались долго, толкаясь и извиняясь. Прижавшись друг к другу, они умостились под скалой до середины тела. Одеяло сохраняло тепло, а пленка защищала от дождя оставшиеся снаружи ноги. На такой комфорт они и не надеялись. Едва Уолден улегся, его посетила важнейшая мысль.

— У вас не найдется ручки, мэм? Чего-нибудь, чтобы писать?

— Нет, не думаю.

— Что угодно, хоть кусочек угля.

— Угля? Ну конечно, он у меня всегда при себе.

Вторая попытка пошутить. Эми начинала походить на нормального человека.

— Постой, кажется, есть. У меня есть чем писать на лице. Тюбик губной помады. Женщина остается женщиной до конца. Я ушла с губной помадой! Не говори мне, что она тебе нужна.

— Пожалуйста. Мне надо кое-что написать.

Эми извернулась и вложила ему в ладонь холодный цилиндрик. Уолден оттолкнул их сооруженную на скорую руку постель, отбросил одеяло, выбрался из укрытия. На скале, освещенной призрачным лунным лучом, он ухитрился написать: 12 л 7 м 9 д.

Двенадцать лет, семь месяцев и девять дней.

Он вернул Эми помаду с раздавленным кончиком.

— Странный ты парень, Уолден. Уолден… Ну и имя, боже мой, что за имя!

Тучи сгущались. Дождь усилился, капли били их по ногам, и это раздражало. Оба пребывали примерно в одном и том же состоянии духа. Они не могли опомниться, оказавшись там, где были, в компании совершенно незнакомого человека. Ни у него, ни у нее сна не было ни в одном глазу.

Вытянувшись, как стрела, Уолден старался не шевелиться, хотя все мускулы у него болели после дневного похода по земле и по воде и тело чесалось под влажным теплом одеяла.

— Вы часто здесь бываете? — спросил Уолден.

Эми не ответила.

— А в Балтиморе? — настаивал он.

— Не говори, что мне придется еще и свою жизнь рассказывать!

— Пожалуйста. Уже шесть дней я ни с кем не разговаривал.

Он забыл про Читу и Тарзана, да оно и к лучшему.

— Когда я была моложе, я раздавала на улицах «Стрит Войс». Это бесплатная газета, ее выпускают честные люди, которым невыносимо жить в городе, где совершается двести-триста убийств в год. Я не представляла себе, что будет дальше.

Уолден почувствовал, как прижавшаяся к нему женщина вздрогнула. Но продолжения не последовало.

— Что случилось?

— Мой сын умер. Насколько я поняла, он упал замертво в наркопритоне на Монро-стрит. Вместо того чтобы вызвать скорую, эти подонки выбросили его на пустырь. Когда мне сообщили, было уже поздно. Я…

Эми сглотнула слюну и договорила:

— Я не знала, что он принимал наркотики. Знала, что он крал у меня деньги, даже видела, что из дома исчезали некоторые мало-мальски ценные вещи, он продавал их, понимаешь, но… Боюсь, многие матери такие, как я. Иногда предпочитаешь прятать голову в песок, чем оказаться лицом к лицу с действительностью.

Повисшее между ними молчание, казалось, ничто на свете не могло нарушить. Дыхание Эми стало глубже, ровнее, и Уолден решил, что она уснула. Он слушал хлюп! хлюп! дождевых капель по тонкой пластиковой пленке, далекие крики ночных птиц. Надтреснутый от горя голос Эми вонзился ему в сердце.

— Мы с мужем покинули Балтимор. У меня никого больше не было кроме него, а у него никого кроме меня. Он тоже умер три недели назад. Теперь у меня нет больше никого и ничего. Когда теряешь ребенка, думаешь, что это конец всему. А потом теряешь любимого человека, и вот тут-то это действительно конец.

Снова наступило молчание, такое тяжелое.

— Вообще-то мне так и не удалось вырваться из этого города. Мы жили в Портленде, недалеко отсюда, в Мэне. Я работала в офисе заместителя прокурора. Трудно было не быть в курсе того, что происходило в Балтиморе. Вся эта кровь… все эти молодые люди, убитые ни за что… конца этому не было. И я не могла не знать. Каждый раз я снова видела моего сына. Вот моя печальная история, Уолден Стивенсон.

Лишь через несколько долгих секунд Уолден среагировал.

— Но я не говорил вам мою фамилию! Откуда вы ее знаете?

— Уолденов не двенадцать на дюжину, ты сам мне сказал. Честно говоря, я знаю только одного.

— Да, но…

— Теперь спи. Завтра нам понадобятся силы.

Уолден зажмурился, в голове кипели мысли, перед глазами вставали картины. Что-то от него ускользало, что-то такое жуткое, что он сдержал вертевшиеся на языке вопросы.

— Эми? — заговорил он наконец. — Когда вы были сегодня на краю пропасти… вы искали вашу сандалию?

В ответ он услышал только странный тихий звук. Она смеялась, негромким смехом через нос, скорее жутким, чем веселым. Потом Уолден почувствовал, как рука Эми взяла его руку. Оба сжали пальцы до боли.

Двенадцать лет, семь месяцев и десять дней

— Что ж, ты заставил меня рассказать тебе мою жизнь, но, боюсь, я по-прежнему мало что знаю о твоей.

Ее жизнь! Эми уместила ее в две фразы. Две фразы, два несчастья. Она потеряла сына, потом потеряла мужа. Моя, подумалось Уолдену, кажется, куда сложнее. Или может быть, я просто ничего не понимаю. Я ничего не понимаю в своей собственной жизни.

Они отправились в путь только поздним утром, когда перестал дождь. Они шагали рядом по лесу, и прогулка обещала быть бесконечной, так медленно шла Эми. Когда она встала, ноги у нее были опухшие, лиловые, волдыри за ночь стали еще больше. Уолдену хотелось убедиться, что она знает, куда идет. Он не мог удержаться и то и дело спрашивал:

— Сюда? Вы уверены?

— Мы с мужем прошли этот лес вдоль и поперек сотню раз. Аллан был превосходным ходоком, мне приходилось бежать за ним. Ты не сказал мне ни слова о твоей матери, Уолден. Все, что я знаю, — что твой отец оставил тебя в бревенчатой хижине с карабином и бейсбольной битой.

— И тремя-четырьмя банками консервов. И книгами Торо. И голубем.

— Чудесно. Что ты проглотил в первую очередь?

Надо же, эта женщина была не лишена чувства юмора. Вообще-то чем сильнее у нее болели ноги, тем меньше она поддавалась мрачным мыслям. Сегодня утром лицо ее являло не такую скорбную маску, и Уолден чувствовал, что она скорее озабочена, чем печальна.

— Когда мама ушла, я плакал целый месяц, — сказал он. — Но, наверно, она правильно сделала. Они с отцом все время ссорились. А когда мой отец зол, он срывается с катушек, так что…

Уолден был доволен, что изложил это безразличным тоном, взрослыми словами.

— Он ее бил?

— Да, наверно.

— Иногда я думаю, есть ли в Балтиморе мирные люди, — заметила Эми. — А за что, прости за нескромность? Ты понимал, в чем причина ссор?

— По-моему, это был я. Судя по тому, что я слышал иногда, — да, думаю, так. Но я не сделал ничего плохого, правда. Я не принимаю наркотиков, никогда не дерусь. Мой отец даже говорит, что я хлюпик. Мне так жаль, что он не видел, как я спускался по стремнинам, он бы точно изменил мнение. А вы как думаете, я хлюпик?

— Нет, конечно нет. А в чем же тогда они тебя упрекали? Отец, мать, твои родители?

Уолден остановился как вкопанный у корней белой сосны высотой в добрых тридцать метров, ибо вопрос заслуживал размышления.

— Я думаю, отец боялся за меня, — сказал он наконец. — Он все время катил бочку на маму, что она недостаточно осторожна. А мама отвечала, что не может посадить меня на цепь, как собаку.

— Твой отец был в чем-то прав. В этом городе…

Уолден, внезапно разозлившись, пнул пустую банку.

— Мы жили в тихом квартале! Не всех же убивают в Балтиморе!

— Знай я заранее, я своего сына посадила бы на цепь, бедного моего Стивена.

— Вообще-то, когда мы остались с папой одни, все успокоилось. Вот только в последнее время…

— Что случилось в последнее время?

— Ну, не совсем в последнее. Уже несколько месяцев. Все опять стало как раньше. Папа очень нервничал и все время беспокоился за меня. Не скажу вам, сколько раз я видел его машину у школы, как будто он боялся, что меня похитят или уж не знаю что. Знаете, его машину не пропустишь. Старый «Шеви» вишневого цвета.

— Да, «Шевроле», — пробормотала Эми.

— Простите?

— Так, ничего. Скверное воспоминание.

— Еще телефон звонил среди ночи, — добавил Уолден. — Почти каждую ночь.

— Сюда, — сказала Эми, показывая на длинную, уходящую вверх тропу среди кустов с порыжевшими по осени листьями. — Мне кажется, я нашла дорогу, Уолден. И горжусь этим.

Но Уолден продолжал свою мысль.

— Месяц или два назад отец стал еще более странным. Еще больше нервничал, больше беспокоился. Но он перестал запирать дверь на восемьдесят два замка и шестьдесят засовов. Правда, с телефоном было всё хуже и хуже. В конце концов папа его отключил. Но я видел, он получал какие-то непонятки на свой мобильник.

— То есть он все сильнее боялся за тебя, но и больше не предпринимал столько предосторожностей?

— Именно. А потом он оставил меня одного в лесу.

— И ты не понял почему.

— Да.

Эми показала ему на еще одну помятую банку, потом на скомканный ветром пластиковый пакет, потом на пакетик из-под чипсов, почти утонувший в луже грязи. Попадались еще окурки сигарет. И косточка. Наверно, куриная.

— Полагаю, мы скоро вернемся в мир цивилизации, друг мой. Люди омерзительны.

Уолден застыл как вкопанный перед зелено-синей банкой из-под спрайта. Он готов был поднять ее и потрясти, запрокинув голову. Несколько капель, хоть несколько капель.

— Я больше не могу. Я слишком хочу есть и пить.

По дороге они нашли только куст ежевики и еще какие-то цветы, Уолден не знал их, но Эми уверяла, что они съедобные. Он был готов на все, лишь бы сделать привал и дать отдых ногам.

— Держись! Моя старая добрая «Панда», должно быть, уже недалеко. В ней всегда есть про запас бутылка воды. Если повезет, осталась еще жевательная резинка с эвкалиптом.

Они перебрались через ручей, над которым кружили стрекозы. За ним лес стал реже.

— Ты с ней больше не виделся? Я про твою мать — ты не виделся с ней с тех пор, как она ушла из дома?

Уолден нагнулся, чтобы наконец наполнить фляжку.

— Нет. Я знаю, что она мне писала, но отец перехватывает письма. Она никогда не вернется. Я хочу сказать… я думаю, между ними в самом деле все кончено. Между моими родителями то есть. Но отец не раз говорил мне, что надо набраться терпения и я смогу увидеться с ней, когда все это кончится.

— «Все это»?

— Ага. Но не спрашивайте меня что. Я не знаю, что значит «все это».

Уолден подавил рыдание, подкравшееся откуда-то из живота — свой живот он не контролировал.

— Для начала я хотел бы увидеться с отцом.

Ему очень хотелось показать себя мужчиной. Взять карабин, прицелиться, выстрелить во что-нибудь, всё равно во что. Он должен был показать Эми, что рядом с ней идет не хлюпик, не сопляк, брошенный в хижине как старый носок. «Всему этому» наверняка было какое-то объяснение. Этого момента он и ждал. Увидеться с отцом, да, но главное — испустить долгий вздох облегчения и весело посмеяться вместе с ним: а! вот оно что такое, «всё это»! Понять.

— Видишь, кажется, мы выходим на дорогу. Мне так странно.

— Почему?

— От мысли, что я вернусь к этой колымаге, сяду в нее, включу зажигание, поеду… но куда, господи? И зачем?

— Эми?

— Да?

— Эми… я правда должен знать. Вчера…

— Нет, молчи.

Уолден замотал головой и схватил маленькую женщину за рукав легкой куртки.

— Вы были у самого края. Кроме шуток, я думал, что вы ищете вашу вторую сандалию. Но вы посмеялись надо мной, когда я вам это сказал.

— Ты совершенно прав. Я бросила ее оттуда. Первую бросила раньше, ту, что ты нашел. А эта… это было как дар горе Катадин.

— Что вы хотели ей подарить?

— Мои страдания, все мои страдания. И в тот момент ничто у меня не болело сильнее моих бедных пальцев ног.

Эми поморщилась.

— Если бы я только знала! Сейчас, мой мальчик, если бы ты мог догадаться, что я терплю сейчас… Так вот, чтобы принять эти страдания, мне были бы нужны как минимум Гималаи.

— Эми… вы бы это сделали? Я думаю, что вы намеревались прыгнуть сами, правда?

— Да, для этого я туда и пришла, Уолден. Сандалий было недостаточно. Я должна была отдать больше.

Лицо Уолдена просияло.

— Так я спас вам жизнь!

— Нет. Ты украл у меня смерть.

— О! Но теперь вы не жалеете, нет?

— Сама не знаю. Я встретила человечка, который пристает ко мне часами, так что у меня не было времени серьезно обо всем этом подумать. Смотри, я же говорила, вот и дорога.

Уолден взглянул на прямой проселок, концы которого терялись среди высоких деревьев, но, конечно, не мог его узнать.

— Что скажешь? Ты проезжал здесь с отцом?

— Может быть. Было почти темно.

«И у меня были завязаны глаза».

Эми присела на обочину и сняла кроссовки. Ноги ее были ужасны, где-то лиловые, где-то желтые, с кусочками отставшей кожи. Уолден отошел в сторонку. Он выпил несколько капель из фляги, опасаясь всего, что туристы могли вылить в ручей. Он представлял себе бутылку воды в «Панде» и думал, не поможет ли ему жевательная резинка преодолеть голод. В следующее мгновение он забыл об этом. Присев, он рассматривал следы на влажной от вчерашних дождей земле в тени липы.

— Да, теперь я уверен! — воскликнул он. — Мы здесь проезжали.

— И что тебя в этом убедило?

Уолден замахал ей рукой, Эми подошла и сказала:

— Я дойду так, босиком. Больнее уже не будет. Если я не ошибаюсь, это где-то здесь. Полагаю, еще с четверть часа ходу.

Она нагнулась, посмотрела на землю и выпрямилась с мучительным стоном.

— Ну что, теперь ты читаешь отпечатки шин?

— Это она, Эми. «Шеви». «Импала» моего отца. Это та дорога. Мы здесь проезжали.

— Ничего удивительного, но я сомневаюсь, что ты можешь опознать машину таким образом. Все шины похожи.

— О нет! Вы ничего не понимаете. У «Шевроле» моего отца очень широкие шины, ему всегда очень трудно найти сменные. Я не могу ошибиться. Это Z-rated двести пятьдесят пять миллиметров. На них можно развить скорость больше ста пятидесяти миль в час.

— Хорошо, отлично. И у него, разумеется, у единственного в мире такие есть.

— Я этого не говорил. Но я знаю, Эми. Для отца нет ничего важнее, понимаете? Его «Шевроле». Кроме бейсбола, да и то…

— Даже не ты, понимаю.

Уолден пожал плечами.

— «Шевроле», — пробормотала она, — «Шевроле». О господи.

— Как бы то ни было, — сказал Уолден, — таких дорог не тысячи. Мы вполне могли проехать здесь.

— Если бы ты подумал…

— Что?

— Ты же видишь, что земля мокрая, а следы свежие. В какой день он привез тебя в эту хижину?

— Ну, мне было…

«Двенадцать лет, семь месяцев и три дня».

Уолден не мог сказать, какой это был день недели. С тех пор как он остался один, у времени не было другого счета, кроме его возраста, отрезками по двадцать четыре часа. С третьего дня по десятый.

— Ну? — настаивала Эми.

— И что?

— Я тебе говорю, что следы свежие. Они не с того раза. Те, думаю, давно стерлись. Было много дождей.

Лицо Уолдена озарила широкая улыбка.

— Он вернулся! Вы правы! Да! Да!

— Постой…

— Ну да! Он думает сделать мне сюрприз, но сюрприз сделаю ему я. Он меня ищет, понимаете?

Уолден встал на четвереньки, чтобы рассмотреть отпечатки поближе, и прополз по ним несколько десятков метров.

— Я думаю, он поехал в этом направлении! — крикнул он. — Хижина наверняка в той стороне. Так, во всяком случае, мне кажется.

— Постой, — повторила Эми.

Новый оборот событий ей не нравился, она не знала, что говорить и что делать.

— У тебя в желудке пусто. Я и сама вот-вот упаду.

Семеня как мышка на своих разбитых ногах, она потащила его в лес, чтобы он успел поразмыслить здраво. Там и сям на колючих ветках чернела ежевика. Эми показала какие-то противные грибы, их, мол, можно есть, только надо сварить. Они освежились, опустошив флягу, сидя рядышком на замшелом пне.

— Почему твой отец назвал тебя так — Уолден?

— Потому что Торо построил хижину своими руками и сам вырастил фасоль, которую продавал на рынке.

— О!

— Папа говорит, что он настоящий американец. Что у него были собственные мнения и никто не мог его сдвинуть ни на пядь. Мужчина, способный справиться в одиночку и ни перед чем не пасовавший. Так я понял.

— А мне вот любопытно, интересовался ли Торо себе подобными. Я, например, не уверена, что он когда-либо любил хоть одну женщину. Ну что? Ты решился? Мы расстаемся здесь?

— Это не из-за вас. Я должен найти отца.

— Чтобы доказать, что ты такой же, как Торо? Что ты можешь справиться один и ничто не может сдвинуть тебя ни на пядь?

Эми шла медленно, очень медленно, но уже не из-за волдырей, вздувшихся на ногах. Она оттягивала момент разлуки — в надежде, быть может, что Уолден еще передумает.

— Иногда мне кажется, что он меня презирает, — сказал Уолден. — Я думаю, это было как бы испытание. Хижина, вот это вот все. У меня должно получиться. Если это я его найду, а не наоборот, ему будет некуда деваться. Ему просто придется признать, что у меня получилось.

— Да, да, — серьезно подтвердила Эми. — Ты разыгрываешь нечто очень важное. Я надеюсь, что все пройдет хорошо.

Они стояли теперь на середине дороги, собираясь разойтись каждый в свою сторону. Эми обхватила руками голову мальчика.

— Джек Стивенсон — убийца, Уолден, ты должен это знать. Если ты этого не знаешь, кто-то должен был тебе это однажды сказать.

— Почему вы так говорите? И… откуда вы знаете его имя? Мой отец, Эми, меня любит. Любит. Он бывает злющим, но никогда меня не обидит. Вы ошибаетесь. Он любит меня.

Эми пальцем стерла слезинку, взбухшую в уголке правого глаза Уолдена. Она улыбалась, но лицо ее оставалось серьезным.

— Я и не говорила, что нет.

Помолчав, она добавила:

— Ты же мужчина. Мужчины имеют право знать некоторые вещи.

Уолден стоял перед ней и дрожал как осиновый лист.

— Или… может быть, ты еще только маленький мальчик, которого я сейчас вижу. Прости меня, я не должна была. Я не хотела тебя пугать. У тебя нет никаких причин бояться отца, я уверена. Это он должен открыть тебе то, чего ты не знаешь. Джек Стивенсон хотел, чтобы ты был мужчиной, но мужчина ли он сам? Если Джек Стивенсон — мужчина, он расскажет тебе то, что ты должен знать.

— Это из-за мамы вы всё это говорите? Иногда мне приходят в голову такие ужасные вопросы.

— Нет. Я ничего не знаю о твоей маме.

Эми потянулась, пошевелила распухшими пальцами, стывшими на каменистой земле.

— Я ничего не знаю, — повторила она. — Их история принадлежит им.

— А я бы сказал, что вы нас знаете. Мы встретились не случайно, Эми?

— Это случайность из случайностей, думается мне.

— Нельзя вот так запросто угадать чужое имя. В прошлом году отец заклеил скотчем почтовый ящик, чтобы скрыть нашу фамилию. Даже люди, проходящие мимо дома, не могут знать, как нас зовут.

— Наверно, я немножко колдунья.

— Я терпеть не могу сказки про колдуний. И ни секунды в них не верю. Мне больше нравятся документальные книги — о животных, о природе.

— Я давно покинула Балтимор, но, как я уже сказала, знаю всё, что происходит там важного. Иногда я жалею, что Господь не сделал меня слепой и глухой. Особенно когда речь идет о ребенке.

— Эми, я…

— Теперь решайся. Идешь ты со мной к машине?

— Нет. Я должен пойти по дороге. Я думаю, отец ждет меня в хижине. Он запретил мне удаляться от нее, понимаете? Он рассердится, ну да ладно. Я его удивлю, это самое главное.

— Ты уверен, что найдешь хижину?

— Да, почти. Но я не знаю, сколько до нее идти. Может, пять миль, может, больше?

— Хочешь, я попробую тебя туда отвезти?

— Спасибо, Эми, но…

— Ты хочешь добраться до нее сам.

— Да, не…

Уолден прикусил губу и поостерегся произнести фразу, пришедшую на ум. Что-то вроде: «Не хочу, чтобы на поляну меня привезла баба».

— Не в машине с бабой-шофером, — сказала Эми.

Решительно, эта женщина читала мысли.

— Не беспокойтесь. У меня есть ружье и бейсбольная бита.

— Ладно. Постарайся не крушить все вокруг.

Она поколебалась и сказала:

— Прощай, маленький мужчина.

Потом взяла лицо Уолдена в свои ладони, сухие и мягкие, и нагнулась. Она была ненамного выше его. И прежде чем повернуться спиной и уйти туда, где, как она полагала, был ее «Фиат-Панда», она легко поцеловала его в губы.

Уолден начинал верить в колдуний. Эми не только угадала, что его фамилия и фамилия его отца — Стивенсон; она не только назвала его маленьким мужчиной, как прикалывают медаль к манишке героя; она поцеловала его, поцеловала, как женщина целует мужчину. Идя по обочине дороги, Уолден размышлял. Он поймал, несмотря на отсутствие доказательств, трехфунтовую щуку. И вот теперь он поцеловал девушку (ну ладно, женщину; как хорошо воспитанный мальчик, он воздержится от комментариев). Ничто не могло сбить его с мысли, что он на верном пути. «А до этого, представь себе, я спас ей жизнь, тебе бы надо с ней познакомиться, ее зовут Эми». Вот это был суперский бонус.

Свет убывал. Вечер только начинался, но небо снова заволокли тучи, а главное, лес вокруг становился всё гуще, плотными рядами обступая тропу. Уолден шел осторожно, глядя под ноги. Хорошо видные несколько сотен метров, следы широких шин постепенно стирались. Когда он добрался до места, открытого всем ветрам, где тропа была устлана слоем опавших листьев, они совсем исчезли. Но упрямая воля вела его вперед. И вера его была вознаграждена. Чуть дальше, в густой тени, он увидел их снова: на ложе грязи, куда падали капли с листвы, они были еще глубже.

Уолден не торопился, смакуя каждое движение. Теперь он углубился в своеобразный туннель из сходящихся ветвей, где царила тревожная тьма. Сколько он ни говорил себе, что видел и не такое, что провел целую ночь один в диких лесах Мэна, — ничто не могло заглушить наплывы страха, сопровождавшие каждый его шаг. Столько было шорохов, столько скрытых силуэтов, теней неведомого происхождения. Он снял ремень, натиравший плечо, и взял в руки «ремингтон».

Уолден шагал по следам, таким свежим, что сапоги вязли в колеях, оставленных на вылепленной шинами земле. Он уже перестал их рассматривать. Он как будто спокойно шел позади старой «Импалы», и она тянула его за собой. Он предпочитал смотреть на обочины, кусты, заросли. Направляя дуло карабина то вправо, то влево, он бросал вызов призракам ночи, призывая их покинуть свои логова.

Уолден так внимательно всматривался вправо и влево, что не заметил ее прямо перед собой, вдали, в конце бескрайней лесной тропы, и среагировал только на знакомое урчание мотора. Да и то не сразу, потому что несколько долгих минут представлял себя на сиденье машины, на четырех колесах. Этот звук, который он узнал бы из тысячи, уже стоял у него в ушах.

Пока это была лишь неразличимая масса, похожая на большое жужжащее насекомое на туманном горизонте пейзажа. Машина словно увязла в черной дыре, из которой не могла выбраться. Потом, когда облачный покров вдруг разошелся, она пересекла лужицу бледного света. Теперь у Уолдена не оставалось ни малейших сомнений. Ему достаточно было короткого отсвета, чтобы опознать цвет dark cherry metallic «Шевроле-Импалы» 1995 года выпуска. Впрочем, для него такая была одна на свете.

Уолден встал посреди дороги, держа в поднятых руках карабин, в позе героев памятных ему фильмов про войну. Отец приближался, и он уже ломал голову над верными репликами, над правильным поведением (чувства, эмоции, но без перебора, славная шутка, это хорошо и отвлечет от слез, скептическая нотка тоже не помешает, кивок и сжатые губы отлично завершат дело).

Наконец «Шеви» возникла во всем своем великолепии, в ласковом ночном мерцании она была как новенькая. Джек Стивенсон оставался Джеком Стивенсоном. Он вел машину слишком быстро по разбитой дороге, и из-под широких шин летели камни в клубах дыма. Фары погашены, разумеется.

— Папа!

Уолден подпрыгивал, а «Импала» неслась на него как разъяренный бык. «Папа?» Он ясно различал сдвинутый на глаза стетсон и даже, показалось ему, руки в перчатках на руле. Машина не замедляла ход. «Папа, ты меня видишь?»

Машина не замедляла ход.

И Уолдену даже вдруг показалось — ужасное, жуткое, непостижимое ощущение, — что она поехала еще быстрее. Да, в нескольких десятках метров от него отец прибавил скорость.

— Па… ой!

Он успел вовремя отскочить и упал в канаву, устланную колючками и твердыми стеблями, отбив себе все бока. Удар оглушил его. Когда он поднялся, «Шевроле» уже проехал мимо.

— Папа, фары…

Уолден пока еще не мог признаться себе, что отец вправду его видел, а ведь он стоял прямо посреди дороги. И теперь он в отчаянии ждал, что машина исчезнет в потемках, уверенный, что, если он потеряет ее из виду, она больше не вернется. Но режущий ухо скрип тормозов сказал ему о маневре, на который он надеялся. Он услышал шелест колес по мягкой земле дороги. Джек разворачивался с громким треском: зад старой «Шеви» смял кусты на обочине.

Что делать? Уолден вдруг вспомнил про вещь, забытую на дне рюкзака, — он даже не подумал достать ее, когда блуждал по темному лесу и даже когда выводил цифры на скале губной помадой Эми. Это был оставленный Джеком карманный фонарик, который на последнем издыхании испускал чахлый астматический луч. Уолден действовал быстрее, чем думал. В один миг содержимое битком набитого рюкзака было рассыпано на одеяле, придавившем в нем всё, между карабином и бейсбольной битой.

Уолден стоял на краю дороги, прижимаясь спиной к шершавому стволу белой березы, держа фонарик в вытянутой руке, точно лазерный меч Дарта Вейдера. Луч был слабенький, но на этот раз водитель не мог не заметить его присутствия. Где же он? Он уже возвращается? Тогда почему же…

Машина странно лязгала. Уолден, изучивший ее как свои пять пальцев, знал эту давнюю слабость: амортизаторы подкачали. Вероятно, она задела немного жестко какое-то препятствие и теперь как будто скребла по земле. Она ехала теперь вправо, в ту сторону, где стоял Уолден. Ветровое стекло казалось темным колодцем, в глубине которого колыхался стетсон. Шляпа будто плыла над телом без головы.

Наконец «Шевроле» замедлил ход. Уолден, несмотря ни на что державшийся настороже, позволил себе коротко улыбнуться. Он замахал рукой, но слабый лучик дрожащего света не осветил темного салона. Его взгляд зацепился за ствол «ремингтона». Уолден быстро нагнулся и поднял его, чтобы тот не попал под колеса. В эту самую минуту короткий рев двигателя сказал ему, что «Импала» набирает скорость. Капот почти коснулся его.

Он отскочил назад, но не смог избежать столкновения, его сильно ударило в локоть (наверно, боковое зеркало), острая, пронзительная боль. Потеряв равновесие, Уолден упал навзничь в заросли, ломая сухие ветки.

На этот раз не оставалось никаких сомнений. Вот только Уолден еще не готов был принять невообразимое. В его мозгу был только один возможный агрессор: автомобиль, обезумевший «Шевроле». Водитель промелькнул перед ним как тень. Он не узнал его, он даже не был уверен, что кто-то есть под широкополой фетровой шляпой. Бесновался «Шеви», большой каркас цвета dark cherry metallic, о возвращении которого он так часто молил. И вот машина была здесь, как будто Уолден вызвал ее своими молитвами; монстр, рожденный из ночи, дикий и кровожадный; зверь, явившийся сожрать того, кто его призвал.

Машина снова вернулась, она скребла по земле, и он знал этот звук: «Шеви» разгонялась. Она даже окликнула Уолдена на этот раз, дав насмешливый гудок из сердца тьмы, прежде чем разогнаться в полную силу своих механических лошадок.

Уолден отступил в поисках защиты у леса. Он бросил карабин и взял бейсбольную биту, она казалась ему более подходящей для варварской дуэли, на которую его вызывали. Огромные фары «Шевроле» выпустили две короткие полоски света. Машина искала его.

Уолден решил было, что он в безопасности среди редких стволов, кустарников, пней, валунов, но машина не знала преград. Он понял, что она въедет в этот подлесок и готова встретить любое препятствие. «Импала» скачками преодолевала рвы и пригорки, давила своей массой свежие побеги, ободрала ствол бука, едва не врезалась в сосну с огромными ветвями и длиннющими иглами.

— Их миллионы, миллионы! — закричал Уолден.

Но штат Мэн внезапно сузился до размеров жестокого игрового поля. «Шевроле» преследовал его. Ему казалось, что он в безопасности за деревьями, и вот между двумя стволами появлялась его морда. Она рычала, она плевалась парами бензина — где-то уже была пробоина. Уолдену казалось, что машина раздувается и вот-вот лопнет в мерцающем лунном луче.

Он споткнулся о вросший в землю большой камень, покатился по сухой траве, поднялся как раз вовремя, чтобы отскочить. Вишневое переднее крыло задело его ногу.

Уолден не смог удержаться от кощунства, святотатства, высшего оскорбления. Он замахнулся от бедра и ударил изо всех сил своих наболевших мускулов. Головка биты стукнулась в боковое стекло, похожее на профиль хищной птицы, за которым проплыл перед его глазами контур лица под стетсоном, наподобие китайской тени. Нос, подбородок — словно набросок углем, не больше.

На его вопль откликнулись ночные звуки, птичьи крики с самых высоких деревьев. «Шеви» увязла в яме, колеса крутились вхолостую, разбрасывая камни, комья земли и хвою. Когда она снова ринулась в атаку, сбоку посыпался дождь стекла. Уолден чуть не плакал.

— Папа, нет! Папа, прошу тебя, остановись!

Огромная машина возвращалась, еще более грозная и полная решимости, почти неузнаваемая. Капот наполовину поднялся, крыши не было видно под обломками веток. В таком камуфляже она напоминала солдата, который встает из окопа, когда звучит сигнал к атаке. Она снова взревела. Взобралась на пригорок, приземлилась на узкую извилистую тропу. Уолден стоял за троицей белых берез, уверенный, что машине не одолеть эту преграду. Но вот она дала задний ход, объехала препятствие и готовилась ударить с тыла. Ему не уйти, это было очевидно.

Машина рванула на него, когда он меньше всего этого ожидал, со скоростью почти сверхъестественной. Черный дым окутывал всю ее заднюю часть. Она взревела, выпустила еще два-три штриха света и ломанулась по бездорожью, сметая всё на своем пути. Раздался глухой удар, за ним лязг металла; «Шевроле» появился, ощетинившийся колючей проволокой, волоча за собой колышек, взрыхлявший землю позади.

Уолден перебегал от ствола к стволу на манер баттера, который не чает добраться до ближайшей базы, пока не вернулся мяч. Но сегодня все удары были позволены. Он, наверно, мог бы задать стрекача и укрыться в местах, недоступных для машины такого размера. Какая-то темная сила удерживала его здесь и заставляла продолжать дуэль. Чувство, что для него это последнее испытание, последняя ступенька, чтобы стать мужчиной. Он не мог бежать от отца. Да и Джек Стивенсон в эти минуты казался ему душой яростного механизма, безжалостно преследовавшего его. Уолден не понимал, он понятия не имел, что породило это безумие. Он просто знал, что должен противостоять, иначе произойдет нечто еще более ужасное.

Он должен был сразить чудовище. Показать себя быстрее, сильнее, хитрее. Выйти выросшим, выйти героем. Тогда всё объяснится.

Машина была уже сильно побита. Она пыхтела, стонала, страдала. Уолден метнулся к толстому стволу, прислонился к нему на пару секунд, переводя дыхание. Короткая вспышка света предупредила его, что «Шевроле» продолжает его искать. Мимоходом он отметил, что левая передняя фара разбита. Уолден притворился, что бежит к ручью, из которого они с Эми черпали воду и пили, прежде чем отдохнуть на замшелом валуне, но сам решил, что свернет к тропе и встанет на ней, где, однако, будет наиболее уязвим. Громкий треск сказал ему, что «Шевроле» следует за ним с непоколебимой решимостью. Уолден едва успел увернуться от града сучьев и шишек.

Он выбрался из леса дальше, чем думал, от того места, где лежали его скудные пожитки. В этот бег он вложил все оставшиеся силы. Добравшись наконец до нужной точки, он нагнулся и подобрал бейсбольную перчатку. Камней было достаточно. Он выбрал один и обернулся. Ногу вперед, чуть согнув, руки в стороны… сейчас, когда не было другого выхода, движения приходили сами собой. «Шевроле» вдали перескочил через косогор, развернулся задом во всю ширину дороги и продемонстрировал свои намерения мощным воем.

Удар был идеален — даже бита Кэла Рипкена-Младшего смогла бы только хлестнуть пустоту, не задев снаряда. В тот миг, когда разлетелось вдребезги ветровое стекло, машина, разогнавшаяся на полную скорость, вильнула в сторону. Уолден, нырнув на землю, почувствовал, как железо задело ему бедро. Но машина уже ушла зигзагом на сотню метров вдаль. С отчаянным визгом тормозов ее закрутило. «Шевроле» остановился поперек дороги. За разбитым стеклом стетсон упал, и теперь смутным контуром вырисовывалась только голова, почему-то кивавшая.

«Ремингтон» лежал у его ног. Уолден взял его, вскинул, почувствовал, как подгибаются дрожащие колени. Пальцы жгло, жгло затылок и лоб, все его существо надломилось от приближения несказанного. Колеса «Шевроле» двигались к нему, медленно, о, как медленно. Машина принимала вызов.

Он выстрелил не целясь, как стрелял в старика Тарзана, — слишком высоко, слишком влево, в общем, он сам не знал. Он увидел, как завозились руки в черной дыре салона. Машина разворачивалась, машина отступала. Она отъехала, потом вспыхнули большие красные глаза задних фар. Затормозила. Поколебалась. Уолден приготовился снова стрелять. В шины. В радиатор. Но что будет, если он лишит машину возможности ехать? Он не видел ужаснее перспективы, чем если из нее выйдет кто-то. Кто-то.

Фары погасли, мигнули, и вся масса «Импалы» 95-го года, дребезжа, растаяла во тьме. Уолден долго стоял неподвижно, сжимая оружие двумя руками, всматриваясь в непроницаемый туннель тропы, и его била дрожь. «Шевроле», думал он, уехал в сторону поляны и бревенчатой хижины. Короткая секунда передышки оказалась выше его сил. Колени его подогнулись, ноги в высоких сапогах сплавщика одеревенели — казалось, ему вдруг отсекли всю нижнюю часть тела. Он рухнул на месте и, обхватив голову руками, разрыдался.

Много позже Уолден дотащился до тропы, где широкие Z-rated вырыли глубокие колеи. Рукой он разгладил отпечаток шин и написал на земле свои знаки: 12 л 7 м 10 д.

Двенадцать лет, семь месяцев и десять дней.

Он доковылял до леса и упал в сырую прохладную канавку, молясь, чтобы никакая часть его не высовывалась наружу. Иллюзорная защита, абсурдное укрытие, но он был не в состоянии сделать больше ни шагу. Холод, голод, страх вместе навалились на него. Он стучал зубами. Ничего не осталось в его голове — ни надежды, ни желания. Даже мысль, что он вышел из поединка победителем, не доставляла ему удовольствия.

Уолден не спал, но ему показалось, что он вдруг проснулся, как от толчка. Шея его вытянулась, голова поднялась, прежде чем он распознал причину тревоги. Это был далекий шум мотора. Он хотел было закопаться глубже в свою норку, спрятаться, как глупый маленький зверек — из тех зверьков, что являются самой легкой добычей. У него просто-напросто не хватало духу встать.

Уолден сам удивился, вдруг оказавшись на ногах. Он не помнил, как принял решение, даже не помнил, как поднялся. Где-то внутри жил человечек, действовавший за него. Он читал в одной книге, что это называется «инстинкт самосохранения». Уже стояла непроглядная ночь, низкие ветви и листва загораживали ему дорогу. Механический гул нарастал.

Уолден обо что-то споткнулся. «Ремингтон». Он и не помнил, что бросил его здесь. Ведомый урчанием мотора больше, чем глазами, он приблизился к дороге. С пригорка увидел свет фар. Машина, похоже, ехала на малом ходу. Он заметил свою бейсбольную биту в траве рядом с одеялом и спортивной сумкой. Решил пока не обращать внимания. Проверил, заряжен ли карабин. Отец оставил ему дюжину патронов калибра 243 «винчестер». Если его подсчет был верен, должно было остаться восемь. Или семь? Три лежали в правом кармане брюк. Машина приближалась.

Уолден не сомневался. Пуля калибра 243 «винчестер» летит со скоростью 900 метров в секунду. Водитель не успеет и глазом моргнуть — ему конец.

Он вскинул ружье, заколебался. Он не узнавал это тихое урчание мотора. Ничего общего с музыкой мощной «Шевроле-Импалы», даже сильно побитой. Он отступил на два метра, присел. Машина была светлая — белая или бледно-серая. Он был воспитан в обожании «Шеви» великой эпохи и совсем не разбирался в других марках. Однако он мог бы поклясться, что это был «Фиат», а точнее «Панда».

Когда машина пересекла лунный луч, Уолден разглядел за ветровым стеклом белокурую головку с короткими волосами. Она поворачивалась направо, налево, всматривалась в обочины. Он выскочил на дорогу и закричал:

— Эми!

Распахнулась дверца. Уолден бросился на колени на сиденье и прижался лбом к плечу Эми. Он не хотел плакать, но не мог сдержать сотрясавших его рыданий.

— Эми! Она пыталась меня убить.

— Что? Кто пытался?..

— Машина!

— Она? Машина?

— Она преследовала меня, она…

— Постой, постой… Давай сначала я, а ты расскажешь после.

Эми помедлила несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Я уехала, ты знаешь, я вправду уехала. Добравшись до конца тропы, до развилки, я хотела повернуть направо, в сторону Портленда. И мне было так странно, ты себе не представляешь. Не могло быть и речи, чтобы однажды пройти этот путь в обратном направлении. Для меня это путешествие должно было стать последним. Я взяла билет в один конец.

Она помолчала, как будто все еще спрашивала себя, что же с ней случилось.

— Я не надела твои кроссовки. Я вела машину босиком, а это чертовски больно. Нет ничего лучше, чтобы не уснуть, дружище. Через некоторое время педали под босыми подошвами… Не знаю, сколько я простояла там. Я думала о тебе, конечно же, но разворачиваться не собиралась. Я отлично поняла, чего ты хочешь. И должна была уважать твое решение. Вот. И тогда…

— Почему вы передумали, Эми? — спросил Уолден тоненьким голоском.

— Ну, я вдруг заметила серый кармашек на дверце. Из него торчал пакет. Начатый пакет печенья, который я там забыла. Я сгрызла одно, и, если быть совсем честной, оно серьезно размякло.

— И поэтому вы повернули назад?

— Да. Я обещала тебе жевательную резинку, но забыла про печенье. Я решила, что это как раз то, что тебе нужно. Потом я бы, конечно, тебя оставила. Но тебе надо было хоть немного поесть и набраться сил. Я поехала по дороге в обратную сторону. И, откровенно говоря, мне пришлось сделать над собой усилие. Этот лес вдруг показался мне очень неприветливым. Я никогда не была любительницей спортивного вождения, но тут… я ехала очень, очень медленно. Не знаю… мне казалось, что в любой момент на меня может упасть дерево.

— Так вы больше не хотели умереть?

— Нет, Уолден. Когда везешь кому-то пакет печенья, ты должен оставаться в живых. И потом…

— Что?

— Мне послышался выстрел. Разве ночью в этом лесу охотятся?

— Это я, Эми. Я стрелял. Но я ни в кого не попал, клянусь вам. Это из-за машины. «Шевроле». Она пыталась меня убить.

— Полно, Уолден! Твой отец не мог…

— Было трудно разглядеть. На нем был стетсон, и я решил, что это он. И потом, это его машина.

— Кто-то за рулем машины твоего отца, в шляпе твоего отца… ей-богу, велики шансы, что это был твой отец.

— Так вы думаете, что он пытался меня убить?

— Вовсе я так не думаю.

— Я почти ничего не видел. Но «Шеви» два или три раза проехала мимо меня. Я толком не разглядел водителя, но… Я не узнал отца.

— Разумеется! Ты же его не видел!

— Я думаю… Думаю, это был не он.

— А кто же? Кто мог быть этот таинственный водитель?

Уолден расправил плечи. Он был очень бледен, руки у него дрожали, но глаза были сухи.

— Однажды, — начал он, — отец сказал мне, что, чтобы стать мужчиной, надо кого-то убить.

— Человека? Убить человека? Чтобы стать мужчиной?

— Да.

— Идиотизм.

— Да.

— Своего сына? Убить своего сына?

— О! Нет. Да и потом, в хижине он признал, что зря говорил такое.

— Хорошо. И что мы теперь будем делать? Я увезу тебя из этого поганого леса? У нас есть необходимость обращаться в полицию? Я не знаю, что, собственно, произошло, Уолден, но боюсь, что не смогу взять всю ответственность на себя.

Уолден указал на дорогу за ветровым стеклом.

— Мы уже совсем недалеко от поляны. Я хочу вернуться в хижину. Может быть, он ждет меня там, может быть, он…

На этот раз Уолден не удержался и слезы брызнули из глаз.

— Сегодня одиннадцатый день, понимаете?

— Нет, черт меня побери, если я хоть что-нибудь понимаю.

— Так вы думаете, у меня не все дома?

— Мне кажется, ты вполне в своем уме, и я почти готова об этом пожалеть.

Снова наступило молчание, слышались только всхлипы да шмыганье носом.

— Эми?

— Да?

— Так что там насчет печенья?

Джек

* * *

Джек тронул машину с места и отъехал задним ходом метров на триста. Он ждал здесь довольно долго, несколько раз взревев мотором, как когда «Шевроле» набирал скорость. Потом он немного приблизился, со скоростью черепахи, в почти полной тишине. Вопреки тому, что думал Уолден, он был вполне способен вести тяжелый «Шеви» легко. Невидимый в чернильной ночи, Джек долго наблюдал за хижиной в смутном свете поляны. Лес, казалось ему, открывал хищную пасть, готовый проглотить бревенчатый домишко.

Уолден был трусишкой, и сейчас Джек не знал, радоваться этому или сетовать. Мальчишка не выйдет в этот поздний час и не сунется во враждебные леса Мэна. Нет, он будет хорониться в своей норке и молиться, чтобы вернулся папа, вертя цветные стороны своего гадкого, волшебного, по его мнению, кубика. Сколько времени понадобится, чтобы он решился лечь и смог сомкнуть глаза? Вот это было трудно сказать. Погруженный в свои путаные и горькие мысли, Джек промаялся добрых два часа, сам того не заметив. На сменявшие в нем друг друга вопросы не находилось ответов. Вы можете без конца взвешивать одно и другое, ничто иной раз вас не просветит. Джек, несмотря ни на что, был уверен, что здорово сплоховал, причем уже несколько лет назад. Но, как он любил говаривать, когда питчер бросил мяч, его уже не вернешь назад, даже зная, что бросок неудачный.

Мне больше ничего не остается, только, как Уолден, молиться, чтобы вернулся папа.

Потому что никогда ведь не знаешь. Папа надеялся вернуться очень быстро, но, если уж совсем честно, уверенности в этом у него не было.

Устав взвешивать «за» и «против» или, быть может, опасаясь, что чаша весов с «против» перевесит, Джек решил размять ноги. Иначе говоря, сходить незаметно взглянуть на хижину. Он шел на манер индейцев сиу (и, конечно, не стал снимать свою ковбойскую шляпу), не выходя из самой густой тени. Так он убедился, что идти глубокой ночью в сердце леса, в компании роя злющих насекомых — не самое приятное занятие. И, разумеется, пришел к выводу, что Уолдену этот опыт совсем не понравится.

Передвигаясь от дерева к дереву, он описал на краях поляны широкий полукруг и теперь находился у единственного окна. Он не удивился, когда в нем показалась голова сына. Боясь открыть дверь хижины, мальчик высматривал его за грязным стеклом. И, наверно, все еще считал себя жертвой дурной шутки.

Ощущая поднимающийся в нем смутный неуют — первый предвестник сочувствия, — Джек вернулся к машине самой темной дорогой. Снова усевшись за руль, он взглянул на часы. Отметил, что наступил новый день, и, как Уолден, перевел: двенадцать лет, семь месяцев и четыре дня.

Пока он выберется из леса, пока доедет до какой-нибудь дыры, будет слишком поздно искать мотель. Он решил провести остаток ночи в «Шевроле».

Джек терпел еще больше часа, но все же включил зажигание. Он проехал первые метры словно по яйцам (такой образ пришел ему в голову), по-прежнему задним ходом. Потом развернулся и прибавил скорость. Он быстро преодолел тропу и разбитые дороги и остановился, только оставив лес позади, на унылой площадке серого бетона на обочине шоссе с редким движением.

Следующий день показался ему гнетущим и бесконечным. Джек предусмотрел все непредвиденные случайности. Встречу он назначил на следующий день, на расстоянии, не превышавшем сотню миль. Он никуда не спешил, позавтракал яичницей с ветчиной и кленовым сиропом в пустой забегаловке и не знал, чем занять смертельно скучный день. Развлекаться он был не расположен, и мысль посмотреть какой-нибудь дрянной фильм в глубинке Мэна даже не пришла ему в голову. Он мог бы изучить путеводители в поисках удобного и уютного пристанища. Вместо этого он остановился наобум, когда скука стала невыносимой, у неказистого здания, фасад которого был выкрашен голубой краской в ту пору, когда президент Обама еще протирал штаны на скамьях Гарвардского университета. Большинство букв неоновой вывески давным-давно погасли.

Комната была не веселее палаты, которую он занимал в Детском центре Джонса Хопкинса тридцать лет назад, когда ему удалили аппендикс. Но, во всяком случае, чистая. Джек положил сумку, которую достал из багажника, на фанерный столик, привинченный к стене почти под экраном державшегося на шарнире телевизора. Внутри была папка толщиной 15 сантиметров, на которой значилось одно только имя: КРАУДЕР. Он положил ее перед собой и освободил от резинок. Чуть поколебавшись, достал из сумки еще один сверток. Он был завернут в пять или шесть слоев газеты. Внутри лежали пачками по пятьдесят штук в конвертах семьсот банкнот по 100 долларов и две тысячи банкнот по 50 долларов, итого 170 000 долларов. Все его достояние, все, что ему удалось скопить за последние годы. Выгодно вложив эти деньги, он мог бы однажды (еще не скоро) со спокойной душой и даже с комфортом уйти на покой. В довершение картины он достал из правого кармана парки мобильный телефон и положил его поверх большого и тяжелого свертка, заклеенного коричневым скотчем.

Джек откинулся на спинку стула, чтобы рассмотреть кучки бумаг, уместившие в себя то, чем стала его жизнь. Через несколько часов, если всё будет хорошо, он избавится от всего этого и жизнь войдет в свою колею, хоть и без ста семидесяти тысяч долларов.

В огромной картонной папке лежало некоторое количество разноцветных файлов. Самый объемистый, желтый, внизу стопки, носил название «Пресса». Большая часть вырезок — из балтиморской «Сан», но были и статьи из других газет Мэриленда, а также Мэна, Вермонта, Нью-Гемпшира (и даже заметка в десять строк из воскресного выпуска «Нью-Йорк Таймс»). Джек иногда воображал себя героем на первых полосах периодики или, еще лучше, на большом экране, в стетсоне на голове и с «ремингтоном» в руках. Но кому охота фигурировать из выпуска в выпуск на страницах хроники происшествий? К тому же подлинной звездой хроники был не Джек Стивенсон. Это был «Шевроле».

Он брал статью за статьей и отшвыривал подальше от себя, в стену; мелькали крупные заголовки. Его «Шеви» называли извергом, убийцей, цвет описывали как кровавый. На снимках машина была видна анфас и в профиль. На некоторых крупных планах запечатлены только дверца и правое крыло.

В Балтиморе людей убивали каждый день при всеобщем равнодушии. Сведение счетов между наркодилерами удостаивалось лишь коротенькой заметки в местной прессе, а то и ни строчки. В конце концов, это риски профессии. Тут было совсем другое дело. Авария, да, но авария трагическая, авария, жертвой которой стал невинный ребенок.

Три года спустя Джек продолжал задавать себе два вопроса. 1) Как такой ужас мог вообще произойти? 2) Как он мог быть таким идиотом?

Все возвращает его к некоему вечеру бейсбольного матча, когда его «Ориолс» встречаются на своем поле с «Твинс» из Миннесоты. Над окружной дорогой Балтимора висит туман, густой, хоть ножом режь, и Джек тревожится, как бы матч не отменили. Что же, собственно, произошло, когда он ехал по городскому участку автострады в направлении стадиона? Почему его, как мотылька, притянули к себе размытые огни далеких домов? В первый момент ему показалось, что он задел одну из бетонных клумб, которые оживляют окраины, как надгробные камни оживляют кладбища. Во всяком случае, удар был будь здоров, и он подумал, что было горячо, очень горячо. Он выровнял машину, сообразил, что покинул ряд и заехал куда-то, собственно, неизвестно куда. Ему трудно было признать, что он мог вот так потерять ориентиры, у него же всегда был радар подо лбом. На паркинге «Кэмден Ярдз», прежде чем направиться к трибунам «Ориолс», он для очистки совести осмотрел правый бок машины. Сказать по правде, он не ожидал найти ничего особенного. И действительно не было ничего особенного. Но потеки, которые он увидел на кузове, подействовали на него как холодный душ.

Обычно, когда бывали проблемы с «Импалой» (что случалось нередко за два десятка лет беспорочной службы), Джек оставлял машину в «Брентвуд Аутомотив». Солидная фирма, профессионалы без сучка без задоринки. Но тут неприятное чувство удержало его. Обычно им занимался Джесси. Вероятно, Джеку не хотелось рассказывать Джесси, что с ним случилось (небольшой крюк в сторону от дороги, столкновение с неопознанным земным объектом, которого он не заметил в тумане). Джесси нет равных как механику, но он большой шутник. Джек решил, что ущерб невелик и сойдет любая мелкая автомастерская. Это не вполне объясняет, почему он доверил свой нежно любимый «Шевроле» некому Маккаллуму, владельцу лавочки «Заправка и любой ремонт». В другое время у этого типа он не купил бы и пончика в целлофане.

Роковая ошибка. О! В самом деле? На жаргоне так называемых психологов это, кажется, зовется «оговоркой по Фрейду». Перевод: реализация подсознательного желания. Если еще яснее, это значит сделать то, чего у вас нет никаких причин делать и что к тому же может навлечь на вас неприятности, но чего вы, возможно, и добиваетесь. Отгони Джек «Шеви» славному малому Джесси — дело обошлось бы колкостью-другой, и только. Потом — молчок. Джесси не был сплетником. Но ему надо было отыскать этого Маккаллума, чернокожего гиганта, мощного как танк, чей паршивый гараж располагался на окраине Вестерна, самого паршивого района в городе. Если это не желание наказать самого себя, то что же? И Джек получил желаемое сполна.

Только не думайте, что Маккаллум был парнем непорядочным, — совсем наоборот. В этом «трудном секторе», где ни один респектабельный горожанин не побывал, не оставив там свой бумажник и телефон (если ушел живым), в этом районе, где продают наркотики килограммами, где убивают торговцев кокаином из расчета один-два в неделю, куда ни один шофер такси не сунется уже больше пятнадцати лет и где любая мало-мальски привлекательная девушка, переходя улицу, имеет мало шансов добраться до противоположного тротуара… Джек напоролся на малого, уважающего законы. Надо сказать, у Маккаллума на это есть оправдание: его шурин служит в уголовной полиции, патрульный. Основа основ полиции, чего уж там говорить.

У Маккаллума наметанный глаз. Он много чего видел, много чего слышал. У него наметанный глаз, и он не может удержать язык за зубами. Оказалось, что один добрый отец семейства был сбит «Шевроле-Импалой» пять дней назад, в 7 часов утра, на оживленном перекрестке в десяти кварталах отсюда; за рулем, очевидно, сидел наркоман после ночной оргии. Под кайфом эти мерзавцы родную мать задавят, чтобы лишний раз не поворачивать руль. У Маккаллума возникло подозрение, хотя Джек совсем не похож на фоторобот, который он составил в своей голове. Мистер Стивенсон, сказавший ему, что он специалист по холодильным установкам в супермаркетах, показался ему очень приличным человеком (но Маккаллум не строит иллюзий, он все же задался вопросом, как этот приличный человек оказался у него со своей «Шеви» 95 года, начищенной, как новенькая монетка). Он позвонил шурину, а тот на всякий случай сообщил об этом коллеге.

Вот как всё началось. Полицейский от нечего делать пришел осмотреть машину. Ребята из его бригады только и делают, что осматривают улики, на самом деле уликами не являющиеся, допрашивают немых свидетелей и слушают болтовню людей, которые ничего не видели и не слышали. Он пожал плечами, но решил, что ничего не стоит сделать тест. Тест на малахит. Он вернулся на следующий день с чемоданчиком и поскреб пятна, образующие расплывчатый потек на поцарапанном крыле (именно это его убедило: свежие царапины, и еще, хоть он этого и не сказал, тот факт, что хозяин пригнал свою суперухоженную тачку на ремонт к механику из сомнительного квартала).

Малахит не надо просить, он все скажет: это кровь. Полицейский, ликуя, звонит своему любимому инспектору: он уверен, что прижал убийцу доброго отца семейства.

Вот так однажды утром к Джеку нагрянула троица, визита которой он, разумеется, не ожидал. Стивенсон непохож на их обычных клиентов, а его дом — тем более (коттедж из красного кирпича на юге города, недалеко от Кертис-Бей и польского квартала). Полицейские излагают ему причину своего визита вежливым тоном, два инспектора в поношенных костюмах и один в форме, он обшаривает глазами гостиную, как будто ищет под мебелью пакетики с белым порошком.

Они сообщают ему, что проба в лаборатории, результата придется немного подождать, но пока он имеет право облегчить им работу. Они знают, что это был несчастный случай и он не хотел никого убивать, но у них на руках труп доброго отца семейства, который только и хотел, что вовремя попасть на работу. Они вызывают Джека в участок на завтра для более формального допроса и оговаривают, что он может, если хочет, вызвать своего адвоката, хотя иногда признание фактов является самым простым и наилучшим решением (особенно для них, работающих с куда более страшными преступлениями каждый день, примерно пять дней в неделю на данный момент). А это был, конечно же, несчастный случай. Они хотят его разговорить, внушить ему, что он почти ничем не рискует. Но Джек не сбивал доброго отца семейства, тем более на этом перекрестке, на котором он вообще никогда не был. Однако это кровь, замечают ему. Анализ позволит сказать, принадлежит ли она доброму отцу семейства (в противном случае ему все равно придется объяснять, откуда взялись следы крови на крыле его машины).

Через несколько минут, понимая, что ему следовало послушаться их и вызвать адвоката, Джек уже рассказывает о туманном вечере, когда он ехал на игру «Ориолс». Ему повезло: двое из трех полицейских болельщики «Птиц», как их еще называют. Они с Джеком могли бы часами болтать о заслугах знаменитого Кэла Рипкена-Младшего за кружечкой пива. Короче, Джек объяснил, что съехал с автострады, сам того не заметив, что его сбили с толку огни, что он ощутил довольно сильный удар (он уточнил, где именно в пригороде Балтимора он, по его прикидкам, в это время находился), но не слишком обеспокоился. Мол, думал, что зацепил бетонный бордюр, что-то в этом роде. Вот и разгадка свежих царапин. Он вдруг встревожился, увидев, как трое полицейских ошеломленно переглядываются. Доброго отца семейства они уже забыли. Ничего не замышляя заранее и не предвидя, они, вероятно, раскрыли куда более серьезный случай: гибель юного Тима Краудера, неполных тринадцати лет, сбитого на площадке недалеко от своего дома, где он катался на скейте. Их лица просияли, потом посуровели: для них ребенок — это святое. Один из них бросился к припаркованной за дверью машине, чтобы по радио сообщить новость сержанту бригады дорожной полиции, занимающейся этим делом.

На следующем файле, зеленого цвета, стояло только одно слово: «Адвокат». Джек не сразу принял свое дело всерьез. Он, конечно, понимал, что произошло ужасное событие, и от всей души сочувствовал горю семьи Краудеров. В его сознании драма умещалась в одно слово: «рок». И, по его мнению, если и был в ней виновный, так это туман.

Джек заявил прокурору, что, разумеется, готов нести ответственность. Когда он спросил, не представляется ли прокурору возможным уладить дело с Краудерами полюбовно, прокурор не смог скрыть своего изумления. Джек не ожидал, что предстанет перед судом. Разве молодая адвокатша, которую он выбрал, не подчеркивала постоянно, что это был лишь досадный несчастный случай в силу исключительных климатических условий? Да ведь даже дознаватели успокаивали его! Он не порывался бежать, не пытался скрыть или стереть следы, которые его выдали. Если честно, он даже не подозревал, что «Шевроле» столкнулся с телом, а царапины на кузове были нанесены скейтбордом из кленового дерева («Бомб-Хилл Круизер», как ему сказали). Прокурор ответил ему, что, если жюри присяжных признает его виновным, ему грозит от трех до пяти лет тюрьмы, не говоря уж о неизбежной финансовой компенсации.

Слыша щебет молоденькой адвокатши, Джек понял, что с ее помощью его ждет скорее пять, чем три. И вот тогда-то управляющий супермаркета, в котором он установил двенадцать огромных холодильников, поговорил с ним по-дружески. Этот человек сам имел некоторые проблемы с законом и пришел к выводу, что в суде присяжных побеждает не лучшая позиция, а лучший адвокат. Он порекомендовал Джеку специалиста, которому был премного обязан. Райан Фаррелл был, по его словам, опытным юристом, хитрым, изворотливым и… начисто лишенным совести. Но дорогим.

Открывая зеленый файл, Джек видел первый счет от Райана Фаррелла: 8000 долларов. Что вы подумали? Ничего подобного. Всего лишь задаток. Джеку не надо было поднимать листок, он и без того слишком хорошо знал следующие. Гонорары и счета росли и множились, как было сказано… без совести.

Поначалу Фаррелл не произвел на него большого впечатления. Малорослый, почти лысый человечек со взглядом, замаскированным дымчатыми стеклами очков в черепаховой оправе. Он слушал объяснения Джека со скучающим видом, не задавая ни единого вопроса и не записывая ни слова на чистом листе бумаги, который постоянно держал перед собой. Раздраженный и еще больше встревоженный, Джек наконец спросил его, считает ли он дело проигранным. «Нет, вовсе нет», — ответил адвокат. «Почему же вам неинтересно, что я рассказываю?» — удивился Джек, сорвавшись на агрессивный тон. Райан Фаррелл тонко улыбнулся. «Вы мой клиент, мистер Стивенсон, — сказал он. — Мне не нужно ничего знать о вас. Единственное, что меня интересует, — это наш противник».

Краудер. Люк Краудер.

Противник. Никогда до дня процесса Джек не мог считать поименованного Краудера таковым. Для него отец маленького Тима был, мог быть только жертвой. Делало ли это его, Джека Стивенсона, виновным, убийцей? Он надеялся, что нет. У его адвоката будет несколько часов, чтобы убедить присяжных, что это был лишь досадный несчастный случай. Рок.

За минуту до того, как войти в зал суда, Фаррелл шепнул ему на ухо: «Вы должны понять одну вещь, мистер Стивенсон. На скамье подсудимых будете вы. Не рок. Никто не вправе судить судьбу. В тюрьму не сажают невезение. Не приговаривают к электрическому стулу злую участь. Нам придется биться. И я не обещаю вам, что это будет легко-легко».

Была ли это насмешка рока? Джек не мог бы объяснить, почему и как часть досье, посвященная суду, оказалась в папке вишнево-красного цвета. Наверняка еще одна оговорка по Фрейду! В досье были административные документы, повестки, короткие памятки, написанные адвокатами, его и противной стороны. Остальное составляли записки самого Джека.

Джек сбит с толку. Он ожидал чего-то величественного и торжественного, просторного зала, где два лагеря будут противостоять друг другу на расстоянии. А зал оказался тесным, душным. Судьи, адвокаты, присяжные, защита и обвинение едва не касаются друг друга. В первый же момент он видит его перед собой, протянув руку, может обменяться с ним рукопожатием. Люк Краудер. Не в пример жене — та вся в черном, съежилась на стуле, — Краудер отнюдь не выглядит раздавленным горем. Он здесь, чтобы добиться правосудия. Нет, не правосудия — мести. Его тело напряжено от гнева, глаза горят ненавистью. Рядом с матерью сидит молодой человек лет двадцати двух, старший брат юной жертвы.

Первый день процесса — сущий ад. Адвокат семьи Краудер старается доказать, что речь идет не о несчастном случае, но об убийстве. Из заключения судебного медика и отчетов экспертов следует, что Джек Стивенсон превысил скорость. В тумане, в густом тумане, подчеркнул адвокат, это не просто превышение скорости — это преступление. Что же до того факта, что обвиняемый зачем-то съехал с автострады и заплутал на площадке, предназначенной для мирных жителей близлежащих кварталов… он просто не знает, как его квалифицировать. Тем не менее он делает это чуть позже. Джек Стивенсон — опасный псих за рулем, сумасшедший, обувший свою старую «Импалу» в шины Z-rated, позволяющие развивать скорость вдвое выше дозволенной в этой стране. Еще немного, и он бы — палец вытянут, подбородок дрожит — обвинил Джека в том, что тот устроил маленькое городское сафари и сознательно выбрал мишенью юного Тима Краудера. Внезапно в его устах туман больше не пособник несчастья: туман становится занавесом, опущенным убийцей над своим гнусным преступлением. Спустя годы Джек еще слышит эти слова: «Да, идеальное преступление! Ибо мистер Стивенсон сидит сегодня на скамье подсудимых лишь в силу величайшей случайности… и, конечно, компетентности и самоотверженности нашей славной полиции».

Фаррелл, адвокат Джека, и бровью не ведет. Он даже, кажется, почти не слушает своего собрата. Время от времени, как бы для виду, он черкает несколько слов в блокноте, который извлекает из крокодилового футляра. Джек смотрит на присяжных. Они тоже почти не реагируют, что успокаивает. Они дремлют, задыхаясь в душном зале.

Чувствует ли адвокат семьи Краудер, что ему трудно привлечь внимание аудитории? Но он вдруг меняет тон и стратегию. Он не говорит больше о несчастном случае, о лихачестве, он говорит о ребенке. Звенящим голосом он рисует портрет жертвы. Тим — ангел, примерный ученик, образцовый сын. Невзирая на протесты Райана Фаррелла, вяло поддержанные судьей, адвокат Краудеров показывает двенадцати присяжным фотографию мальчика и его школьный табель с отличными оценками. Потом он читает стихотворение, которое Тим сочинил ко Дню матерей. Миссис Краудер горько рыдает, и Джек видит, как в первом ряду присяжных две женщины достают носовые платки. Впервые Фаррелл наклоняется к нему и делится своим впечатлением: «Это скверно».

На следующий день слово предоставляется защите. Фаррелл тоже начинает с изложения обстоятельств несчастного случая. Он вызывает в качестве свидетеля бывшего консультанта сайта AccuWeather.com. Старого зубра метеорологии, по словам которого, в последний раз столь же скверные условия видимости в районе Балтимора, как в вечер драмы, были пятьдесят семь лет назад. Подкрепляя факт, Райан Фаррелл мрачным тоном зачитывает список других аварий, случившихся в этот день в окрестностях города: одиннадцать, из них две со смертельным исходом. И он выдает коронную фразу: «Дамы и господа присяжные, на скамье подсудимых перед вами должен находиться не Джек Стивенсон, а туман».

Джек удивлен, что сомнительного вкуса шутка вызвала улыбку у трех или четырех из двенадцати. А адвокат уже обрушился на нового виновного: городское освещение. Уличные фонари на парах натрия, конечно, дают желто-оранжевый свет с сильным контрастом в туманную погоду, но многие из них в этом неухоженном районе неисправны. Трубки грязные, иные разбиты. К тому же темная одежда ребенка была очень плохо видна в этом своеобразном освещении пригородных зон.

Краудеры шокированы. Люк, отец, бормочет какие-то слова, которых никто не понимает. Но Джек догадывается: малый возмущен, ведь это замечание об одежде его сына намекает на то, что ребенок был истинным виновником кошмарного несчастного случая. Это он ничего не видел, вернее, не слышал.

«Что делал Тим Краудер тем вечером, в час, когда примерные ученики сидят за уроками, один на площадке, где он встретил свой трагический конец?» Фаррелл молчит несколько секунд, чтобы заглохли возмущенные шепотки, и заключает простыми словами: «Катался на скейте». И тут он, в свою очередь, рисует портрет жертвы. Тоже лестный. Тим был замечательным ребенком, чью кончину мы все оплакиваем. Тим обладал всеми талантами, был одарен к математике, к музыке, он был и поэтом, вы слышали. Но истинной страстью Тима был скейтбординг. Тим был асом скейта. Тим с блеском участвовал в различных конкурсах и мечтал попасть на национальные соревнования. А пока…

В фальшивом замешательстве Фаррелл достает из сумки два полицейских отчета, из которых следует, что Тим Краудер уже получал замечания от патрульных за опасное поведение. Не он ли придумал с товарищами трамплин, позволяющий перелетать на скейтах через припаркованные машины? Смутившись еще сильнее, адвокат извлекает следующий документ: мальчик поступил в клинику Балтимора с переломом ключицы и трещинами двух ребер вследствие неудачного падения. Он снова выдерживает паузу, чтобы дать присяжным несколько секунд на размышление.

Скоро, скоро он добьет противника. С согласия судьи и прокурора Райан Фаррелл устанавливает перед присяжными магнитную доску и размещает на ней несколько специально для этого случая сделанных предметов. Джеку кажется, будто он вернулся в комнату Уолдена, который может часами мастерить свои макеты. К счастью, материалы его сына далеко не так дороги (за эту штуковину Фаррелл прислал ему счет на 730 долларов). Надо признать, что копия «Шевроле-Импалы» dark cherry metallic удалась. Когда Фаррелл щелчком приклеивает ее к магнитной доске, Джек разделяет дрожь присяжных (и чует очень, очень скверную идею). Потом появляется черный силуэт. Колени согнуты, доска на колесиках под ногами, он до жути реалистичен. На доске в общих чертах представлен декор. Шоссе, с которого Джек по ошибке съехал, фонари, восьми- и десятиэтажные дома, куст, бетонный бак, в котором растет старый рододендрон, еще детали. Адвокат показывает каждый элемент коротенькой указкой. Потом он просит погасить свет и задернуть занавески в зале. Невзирая на протесты противной стороны, суд согласен. «О-о-о-ох» проносится по рядам. Машина и мальчик появляются в свечении: «Шеви» — очень отчетливо, Тим — куда меньше. Остальной пейзаж окутан тенью. Можно представить, что он погружен в густой туман, в котором фонари на парах натрия едва светят.

Все ясно, но проникает в умы, лишь когда Райан Фаррелл подчеркивает: для водителя «Шевроле» скейтер в темной одежде был едва различимым силуэтом. Зато для неосторожного акробата красная машина буквально светилась даже впотьмах.

Волевым, почти провокационным решением адвокат поместил Тима Краудера перед бампером машины. И вслух задался вопросом, здесь ли это произошло. Разумеется, нет. Царапины и следы крови обнаружены только на правом боку машины. Он переместил фигурку. Как по волшебству, она растаяла в тени. «Мог ли мой клиент видеть несчастного Тима Краудера? — спрашивает он. — Нет, конечно нет. И я добавлю: увы!» По залу проносится ропот. Одни возмущаются, другие одобряют. «Но он? — продолжает адвокат. — Он, Тим Краудер. Мог ли он видеть «Шевроле»? Да, вне всякого сомнения».

Продуманная пауза, последняя в его демонстрации.

«Дамы и господа присяжные, — говорит он, — думаю, я могу утверждать, что Тим Краудер, по которому мы все скорбим, стал жертвой собственной неосторожности и, может быть, даже склонности к опасным играм. Мы все видели на улицах нашего города прискорбное зрелище — этих детей, этих подростков, играющих своей жизнью на доске на роликах. Проносящихся перед самой машиной посреди уличного движения, цепляющихся за грузовик. Что пытался сделать Тим? Я не знаю. В тумане красный кузов мог показаться ему красной тряпкой, которой в иных странах дразнят быка. Он хотел быть самым ловким, презреть опасность, бежать наперегонки со смертью?.. Не знаю. Он хотел поиграть. На свое несчастье, он проиграл. Теперь, дамы и господа присяжные, я спрашиваю вас: что делал Тим, один, в тумане, на пустынной площадке, в час, когда примерные дети учат уроки?»

Шум и гам. Напряжение в зале достигает высшего накала, атмосфера удушающая, когда судебный исполнитель открывает занавески. Судье требуется несколько минут, чтобы призвать к тишине, клан Краудеров надрывает глотки. Судья наконец задает Джеку ритуальный вопрос. Есть ли у него что сказать, перед тем как присяжные удалятся на совещание? Ответ нет, подсудимый просто покачал головой. Зато Люк Краудер имеет сделать заявление. Он дожидается полной тишины, чтобы выкрикнуть его, прижимая руку к своему кровоточащему сердцу. «Мне жаль, что газовой камеры больше нет в этом штате. Этот человек — убийца. Убийца ребенка. Этот человек заслуживает газовой камеры».

Да, приговоренных к смерти давно уже не травят газом в штате Мэриленд. Вообще-то и смертельную инъекцию им больше не вводят. Краудер, похоже, этого не знает, но в штате с недавних пор отменена смертная казнь.

Райан Фаррелл спокойно убирает свои бумаги, но Джек тревожно ерзает до возвращения присяжных. Их совещание было недолгим, не больше часа. Женщина-председатель встает и зачитывает вердикт. Джек Стивенсон оправдан.

Джек бросается на шею своему адвокату и ищет достаточно весомых слов, чтобы выразить ему свою благодарность. Фаррелл, похлопав его по спине, говорит: «Не радуйтесь раньше времени. Мы выиграли уголовный суд, Джек. Вы не сядете в тюрьму. Но теперь предстоит гражданский иск. И его-то мы проиграем. Краудер потребует от вас огромной финансовой компенсации. Вам это дорого обойдется».

Кислород свободы в эту минуту так пьянит, что Джек только плечами пожимает перед этой новой угрозой. Если надо заплатить, он заплатит. Люк Краудер тем временем вскочил на скамью. Он тычет пальцем в того, кто навсегда будет для него убийцей его сына.

«Я до тебя доберусь, негодяй! За каждую каплю крови ты заплатишь каплей крови!»

Ясно, что он говорит не о деньгах. Пока же его злобный вопль стоит ему штрафа в 3000 долларов, который раздраженным тоном вменил ему судья.

Джек усталым жестом закрыл красный файл. Не хватало одного (коричневого, розового, черного?), который должен был дополнить досье Краудера. Но эта отсутствующая часть не состояла из административных документов и газетных вырезок. Она была множественна и неосязаема. В эту минуту Джек держал часть ее в своей ладони.

Его мобильник.

Никаких сообщений, никаких новостей. К его немалому удивлению — и еще большему удивлению его адвоката, — Краудеры не подали гражданский иск. Они не хотели компенсации. Для них, понял Джек, кровь ребенка нельзя возместить долларами.

Прошло несколько недель, и вот он получил на экранчик своего телефона следующее послание: Око за око. Джек знал, что дальше. И, хотя не знал, кто отправитель — номер был скрыт, — без труда догадался. Формулировка была ясна и перекликалась с клятвой Люка Краудера на процессе, клятвой за 3000 долларов: «За каждую каплю крови». Око за око. Зуб за зуб. И за каждую каплю крови…

Краудер не хотел денег, нет. Он хотел возмещения кровью.

В памяти мобильника сохранилось две дюжины подобных сообщений, посланных за три последних года. Почему Джек не удалил их? Он сам не мог бы этого объяснить. По логике вещей, Джек должен был сохранить их как доказательства. Поскольку у него были теперь, поневоле, кое-какие знакомства в полиции Балтимора, ничто не мешало ему подать жалобу на анонимного отправителя. Но он не стал, и это было, наверно, первой причиной его разрыва с Лизбет.

Для Джека это стало мужским делом, делом между Люком Краудером и им. Он не хотел вмешивать ни полицию, ни кого бы то ни было. Угроза, однако, очень быстро обрисовалась и была жуткой. Краудер, понял он, не хотел мстить напрямую убийце своего ребенка. Будь оно так, Джек бы не дрогнул. Неизменный стетсон на голове, «ремингтон» с полной обоймой под сиденьем «Шевроле» — он ждал бы противника с открытым забралом. Но у Краудера были свои представления о правосудии. Представления атавистические, библейские. Око за око. Кровь за кровь. Ты отнял моего ребенка, я отниму твоего.

Были послания на телефоне, были и другие, в почтовом ящике. Всё более определенные, всё более страшные. Джек забаррикадировал свою семью в коттедже из красного кирпича, установил везде, где только можно, новые замки, цепочки, решетки, засовы, сигнализацию. Платил охранной компании. Он ездил за сыном в школу и, как только возникала необходимость, нанимал частного детектива, чтобы следить за ним в остальное время. Жене он устроил такую жесткую, такую нервную жизнь, что Лизбет в конце концов покинула семейный очаг. А может быть, Джек сам ее выжил. У него была идея фикс: решить проблему своими силами. Лизбет стала помехой, лишней пешкой в игре. И вот, после их сотой бурной ссоры, она ушла. Джек обнаружил, что жена купила два билета на самолет, но, разумеется, не могло быть и речи, чтобы отпустить Уолдена с ней; на сей раз все было окончательно ясно: дело будет решено как сугубо мужское.

Следующей мишенью стал компьютер Джека. Краудер в совершенстве владел фотошопом и другими средствами обработки кадров. Джек получил ряд монтажей, от которых мурашки бежали по спине, примерно по одному ролику в месяц. На кадрах был «Шевроле», чей красный панцирь словно бы испускал зловещее свечение, а напротив него темнел силуэт. Сначала расплывчатый, но он становился все четче. Мало-помалу из тени выходил юный Тим. Мало-помалу машина приближалась к нему. В последних посланиях Краудер сумел преобразить лицо сына, он исказил страхом его черты, придал глазам выражение ужаса. Краудер помешался, это было ясно.

Разумеется, была и авария. Тело Тима лежало в луже крови, почти под колесами «Шеви». Краудер переписал историю на свой манер. Но дело было не кончено, о нет! В один прекрасный день Джек, каждый раз кликавший на файл дрожащей рукой, каждый раз клявшийся себе удалять не открывая послания врага, увидел портрет мальчика, безмятежного, улыбающегося: невинный ангел, о котором говорил адвокат в своей обвинительной речи. Под картинкой, на сером фоне прямоугольника, один угол которого был перечеркнут черной полосой, было написано:

ТИМ КРАУДЕР

12 ЛЕТ, 7 МЕСЯЦЕВ И 11 ДНЕЙ

Джеку вспомнились фотографии заложников, которые посылали их похитители.

Тогда он не понял или, может быть, не захотел понять. А Краудер как будто устал, дошел до грани своего безумия. Последовало несколько месяцев тишины, несколько месяцев без посланий на телефоне, без посланий в почтовом ящике, без посланий на экране компьютера. Кризис миновал, подумал Джек и хотел было известить об этом Лизбет, но его жена жила теперь где-то в Южной Америке. И вот, когда он совсем этого не ждал, когда почти перестал об этом думать, Джек получил новый фотомонтаж. Такое же тело, в такой же луже крови, перед капотом «Шевроле» dark cherry metallic. Но на этот раз у тела была голова Уолдена. Назавтра нервным кликом мыши Джек вывел на экран портрет, похожий на тот, что он уже видел. Вот только теперь это был Уолден, Уолден с немного странным лицом (позже Джек понял, что опытный фотошопер немного изменил его черты, придав им чуть-чуть дополнительной зрелости). И на сером прямоугольнике была другая надпись:

УОЛДЕН СТИВЕНСОН

12 ЛЕТ, 7 МЕСЯЦЕВ И 11 ДНЕЙ

От черной полосы в углу Джек едва не завопил в голос.

В дальнейшем Краудер только звонил в кирпичный коттедж по стационарному телефону поздно вечером. Снимая трубку, Джек слышал тихий голос. «Двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать». Или просто медленное, невыносимое тиканье.

* * *

В сущности, у Джека не было никаких причин волноваться за Уолдена. Ему была ненавистна эта мысль, но сын был тот еще трусишка, и, в известных обстоятельствах, это могло послужить лучшей страховкой жизни. Он будет сидеть в тепле, будет томиться, хныкать и звать папу-маму, пока истощается его скудный запас консервных банок. Ну и что? От страха еще никто не умирал.

При условии, конечно, что все пройдет так, как он, Джек, надеялся.

Два-три дня одиночества в густом лесу, среди диких зверей, — что может быть лучше, чтобы выковать характер? Джек, однако, не питал никаких иллюзий. Он оставил в бревенчатой хижине хлюпика; он не найдет там силача. Но, если повезет, Уолден задумается. Будет неплохо подтянуть немного пояс, неплохо будет и раскинуть мозгами. Картины поплыли перед его глазами, и Джек невольно улыбнулся. Уолден, озадаченно уставившийся на «ремингтон». Уолден, спрашивающий себя, не пора ли выпустить голубя. Уолден, разбирающийся в текстах Генри Дэвида Торо, как будто в Книге Перемен: где же кроется секрет счастливой и покойной жизни в хижине, затерянной среди лесов?

Да, если все пройдет, как он надеялся, опыт не может не оказаться плодотворным.

Держа руки на руле, Джек вел «Шеви» в не свойственной ему манере: вяло. У него впереди было долгих четыре часа, чтобы проехать последние сто миль. Больше, чем достаточно, чтобы взвесить все «за» и «против». Чаши весов колебались перед его глазами, и голова шла кругом.

Потому что, разумеется, не было никаких гарантий, что все пройдет как он надеялся.

Нет ничего труднее, чем не думать о том, о чем думать не хочется. Если папа не вернется… Если ожидание затянется… Если пройдут дни…

Джек был уверен в себе. Он не боялся Люка Краудера. Однако он давно усвоил, что у этого малого не все дома. А реакции душевнобольного по определению непредсказуемы. Придется играть осторожно и таким манером, от которого его заранее тошнило. Стушеваться, вот как это называется.

Утром, перед тем как покинуть мотель, он переоделся. Надел строгий костюм и повязал на шею галстук темно-синего, почти черного цвета. Никакого красного, о, ясное дело! Ничего агрессивного и кричащего. В такую одежду ему случалось облачаться изредка, когда предстояла встреча с очень крупным клиентом, таким, что мог заказать разом десять и больше холодильных установок. Краудер был, вероятно, самым крупным клиентом на его пути. Однако, видит бог, он предпочел бы встретиться с ним в другом наряде. Джек охотно явился бы к нему в стетсоне на голове и с «ремингтоном» в руках.

Но с этим надо было кончать. И не таким образом. Хотя присутствие карабина под сиденьем все равно успокаивало.

Мысль выплыла в очередной раз, когда он думал, что задвинул ее в самый дальний угол головы (за бронированной дверью, запертой на два замка и засов): что, если папа не вернется? Обширный лес штата Мэн вдруг показался ему гнетущим пространством, без конца и без начала. Лучшее на свете укрытие могло стать самой верной могилой. Бронированная дверь, два замка и засов — это хорошо… при условии, что ты находишься с правильной стороны. Или, если угодно, при условии, что у тебя есть коды и ключи.

Уолден не справится. Станется ли с него хотя бы дойти до озера? Вывод один: папа должен вернуться.

Джек достал из левого кармана пиджака тюбик, зубами сорвал пробку и, наклонив, выбил таблетку в приоткрытый рот. Он проглотил сотни пилюль в последние годы: успокаивал страхи, умерял гнев. Сегодня он, по его разумению, просто принимал меры предосторожности. Перед этим типом, который отравлял ему жизнь уже почти три года, он чувствовал, что может сорваться с тормозов, даже потерять контроль над конечностями. Он сохранил лишь смутный образ этого человека, хотя имел все возможности наблюдать его в долгие часы процесса, но на его памяти у Краудера была цыплячья шея. Было бы так соблазнительно сжать ее руками. Джек проглотил вторую таблетку и подумал, что «ремингтону» лучше оставаться под сиденьем машины.

Стушеваться, Джек!

Он разорится. Он унизится. Он купит покой дорогой ценой. За несколько минут до 14 часов он понял, что приехал на место. Он проехал мимо дома 495 по Прескотт-лейн, маленького домишки, как на детском рисунке: с островерхой крышей, за короткой аллейкой, вымощенной огромными квадратными плитами, и кусочком пожелтевшего газона. Никак не изолированного от своих соседей, домишек одновременно похожих и неуловимо отличных. Они тянулись, на сколько хватало глаз, вдоль шоссе, по которому он ехал на малой скорости.

Парковаться поблизости не стоило. Джек доехал до мини-паркинга рядом с кошмарной пресвитерианской церковью из красного кирпича с белой колокольней (ни дать ни взять сахарный леденец и пряник). Ни стетсона, ни «ремингтона», ни тем более досье из разноцветных файлов. В сумке Джек нес только сверток в газетной бумаге. 170 000 долларов, они тянули на свой вес, тянули, пожалуй, даже больше, чем на свой вес. Ему казалось, что он несет в руках бесчисленные холодильные установки, которые ставил в бесчисленных супермаркетах. 170 000 долларов. Плод работы всей его жизни.

Джек позвонил в звонок дома 495 по Прескотт-лейн, и почти сразу же, словно извиняясь за то, что открывает сам, за дверью появился Люк Краудер со словами:

— Я один.

Прихожая была погружена в красноватый полумрак.

— Сюда.

Не глядя на него, не оборачиваясь, Краудер добавил:

— Моя жена предпочла отлучиться. Видеть вас ей нестерпимо.

Джек последовал за хозяином в тесную гостиную, где стояли два кресла в крупных цветах у круглого столика, уставленного бутылками и рюмками. Сев, он отметил, что смотрит на камин из фальшивого мрамора, в очаге которого был радиатор. На узкой каминной доске стояла в черной рамке фотография Тима в спортивном костюме. Юный, красивый, улыбающийся — сущий ангел. Левый верхний угол портрета перерезала черная полоса. Джеку было ужасно не по себе, но при этом он был в себе уверен. Этот дом не дышал нищетой, но жили тут явно скудно. Сделка должна была состояться. Иначе зачем бы Краудер принял его у себя?

— Наливайте себе, если хотите, — сказал Краудер.

Джек вздрогнул, как будто за этим предложением крылась угроза. Он увидел, что ладонь Люка Краудера, бледная и тощая, полураскрытая, показывает на бутылки. Хотел было отказаться, но невольно уставился на хрустальный графин и его янтарное содержимое.

— Это, кажется, бурбон. Наливайте.

Принять что-то от этого человека было, вероятно, очень плохой идеей. Джек снял кубическую пробку и плеснул на сантиметр бурбона в крошечную рюмку с рельефным дном в форме лилии. Он поколебался, собираясь наполнить вторую.

— Я ничего не буду, — сказал Краудер. — Я больше не пью.

Джек впервые посмотрел ему в лицо и нашел его болезненным. Лицо у Краудера было восковое, щеки впалые, отчего узкий нос выглядел птичьим клювом. После суда он, казалось, постарел на двадцать лет. У Джека мелькнуло в голове, что напиток может быть отравлен. Но ему давно стало ясно, что Краудер не собирался покушаться на него. Око за око. Джек пригубил огненную жидкость. Ему надо было установить с этим типом мало-мальски нормальные отношения, поладить с ним. И прежде всего поговорить. Ему вспомнилась где-то слышанная фраза: «Никогда не надо молчать перед врагом, потому что тогда-то он и поймет, что вы его враг».

— Вы разбили мою семью, — начал он. — Лизбет ушла. Она не вынесла этого положения. Постоянного страха. Моих скачков настроения. Я стал злым, мистер Краудер. Тревога может сделать злым.

Ему снова представились две чаши весов. Сейчас та, на которой было для него написано «Краудер», находилась в самом низу. Ему придется нажать на вторую всем своим весом, чтобы восстановить равновесие. Дать понять своему противнику, что он тоже страдал, что, конечно, ничто не сравнится с потерей ребенка, но он уже заплатил без малого тремя годами ада. Аванс. Расчет лежал в сумке.

Краудер, однако, как будто не слушал его. Мутными глазами он смотрел на фото на камине.

— Она не видела Уолдена много месяцев, — продолжал Джек. — У нас с ней все безнадежно, да, все кончено окончательно. Но я сообщил ей, что мы встретимся, мистер Краудер, и что я надеюсь положить всему этому конец. Я сказал ей, что она может вернуться и ничто больше… Вы меня слушаете, мистер Краудер?

— Зачем вы пришли ко мне, мистер Стивенсон? Я не понимаю, почему вы здесь.

— Я пришел, чтобы уладить раз и навсегда эту нелепую ситуацию. Я готов сделать все, что в моих силах. Чтобы Уолден смог снова увидеть мать, чтобы… Уолден ни в чем не виноват! Это хотя бы вы понимаете, не правда ли?

Джек чувствовал, как в нем поднимается ярость, чувствовал, что готов сорваться, и уже произнес слова, которые надо было проглотить. Он так давно готовился к этой встрече. Стушуйся, Джек! Он предвидел, что Краудер сначала откажется от диалога, да, конечно, но не думал, что тот, приняв его у себя дома, будет полностью игнорировать его присутствие.

Он открыл лежавшую на коленях сумку и выложил сверток на столик, сдвинув и едва не опрокинув рюмки.

— Вот. Больше я дать не могу. Это двадцать лет работы.

— Этот сверток?

— Да. Сто семьдесят тысяч долларов. Я знаю, что вы думаете, но это вся моя жизнь. Я не могу дать вам большего, чем всю мою жизнь.

— Оставьте вашу жизнь себе.

— Я знаю, что вы думаете, — повторил Джек. — Я знаю, что вы потеряли. Но я знаю и то, что это был несчастный случай, ужасный несчастный случай. Нельзя поправить непоправимое, ни компенсацией, ни местью. Ну вот, я отдаю вам все, что у меня есть, потому что у меня все равно нет больше.

— Есть, мистер Стивенсон. У вас есть то, что я потерял. У вас есть ваш сын.

— Я не просто возмещаю вам ущерб, я отдаю все, чтобы вы поняли, сколь велики мои сожаления, как я вам соболезную, как сочувствую вашему безмерному горю.

Ничто на самом деле не стоило Джеку дороже, чем произнести эти слова. Он отдавал Краудеру самое дорогое — свою гордость, гордыню мужчины в стетсоне, в сапогах и с «ремингтоном».

Краудер наконец повернулся к нему и посмотрел в лицо, держа руки плашмя на коленях.

— Мне не нужны ваши деньги, мне ничего от вас не нужно. Я справедливый человек, мистер Стивенсон.

У Люка Краудера тоже были свои весы. На одной их чаше было безжизненное тело юного Тима. Тима Краудера, 12 лет, 7 месяцев и 11 дней. Эти годы, эти месяцы, эти дни весили тонны. Джек боялся даже подумать, что безутешный отец хотел бы видеть на другой чаше.

— Мы с вами цивилизованные люди, — сказал Джек. — В этой стране есть правосудие, и я его всецело уважаю. Я понимаю ваш гнев. Наверно, на вашем месте и мне было бы нелегко принять вердикт. Однако долг американского гражданина — согласиться с решением суда. Признай он меня виновным, я бы счел это несправедливым, но не пытался бы обойти приговор.

— Мне плевать на людское правосудие. Оно никогда не внушало мне доверия, и этот процесс подтвердил мое мнение. Присяжные не вершили суд, они присудили победу краснобайству и лжи бессовестного адвоката. Я, видите ли, верю в божественное правосудие.

— Око за око, согласен. Око за око, зуб за зуб, и так далее.

Краудер долго сидел молча, открыв рот, так что был виден бледный и тонкий язык.

— Око за око, — нараспев произнес он наконец, — зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу, ожог за ожог, рана за рану, удар за удар.

— Полноте, мистер Краудер!

— Но мы забыли начало. Исход, глава двадцать первая. Первые слова: «Жизнь за жизнь».

Джек не был застигнут врасплох. Он давно понял, что этот тип — псих, безумец особого рода. Визионер. Малый, читающий Библию за завтраком, потом еще три раза в день и напоследок перед сном. Поэтому он тщательно продумал свой ответ.

— Я разделяю ваши убеждения, — сказал он, — и не сомневаюсь, что вера поддерживала вас в этом ужасном испытании, но…

Джек удержал слова, вертевшиеся на языке. Ему хотелось сказать: «Я верую, но не так, как вы. В моей религии Бог не жжет кусты и не разводит движением руки воды моря. Моя религия не Диснейленд». Он наклонился, чтобы взять лежащий на столике сверток. Боясь забыть, он записал на нем три строчки, которые хотел процитировать. С самым невинным видом или, вернее, словно всматриваясь вглубь себя, он прочел их проникновенным тоном:

— Вы заучили урок: «Око за око, зуб за зуб». А я скажу вам: не противьтесь злу. Наоборот, если вас ударят по правой щеке, подставьте левую.

Оттолкнув сверток, Джек выразительно посмотрел на Краудера: мол, поди-ка оспорь слова Всевышнего.

— Признаться, — сказал Джек, — я предпочитаю философию религии. Иногда они смыкаются. Я, знаете, люблю Торо. И вот собираюсь последовать его примеру. Я отряхиваю прах с моих ног, освобождаюсь от всего моего добра. Посмотрим, смогу ли я, как он, найти счастье в лишениях. Если честно, я к этому не готовился.

Глаза Краудера сузились.

— Уолден, — тихо сказал он. — Он там, не так ли?

— Как?

— Ваш сын. Коль скоро вы приехали сюда, в Мэн, чтобы встретиться со мной здесь, где я сейчас, потому что не смог больше жить в Балтиморе. Думаю, вы оставили своего сына на Уолдене.

— Да нет же, — запротестовал Джек.

— Вам бы надо было остаться с ним, — посоветовал Краудер. — Провести с ним эти последние дни. Я дорого бы дал, чтобы побыть с моим лишнюю неделю. На Уолдене, да, наверняка.

— Да нет же, — повторил Джек.

— Тогда скажите мне, где он.

— Зачем? Зачем вы меня об этом спрашиваете?

— Я справедливый человек. Останься вы с вашим сыном, он был бы при вас ровно двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней. Столько, сколько мой был со мной. Вот что, по-моему, справедливо.

— Вы сумасшедший!

Джек встал, взял сверток двумя руками и протянул съежившемуся в кресле тщедушному человечку. И чего только в этот миг не проносилось у него в голове. Он говорил себе, что этот Люк Краудер слабак, трус, что ждать так долго часа мести — признак нерешительности. Он думал, что мог бы схватить его за шею и сжать. Переломить как спичку. Думал, что Уолден в безопасности, в лучшем на свете убежище, в бревенчатой хижине в сердце бескрайнего леса Мэна, — но с чего ему пришло в голову упомянуть Торо, неужели он сам хотел навести Краудера на след?

Враг, конечно, не взял сверток, и Джек бросил его на пол — свое состояние, плод работы всей жизни. Последние слова христианского послания были нацарапаны там, на той стороне, которую он видел: Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся[4].

Краудер ничего у него не просил. Но он отвернулся, что да, то да. В дверях гостиной Джек выпалил:

— Тому, кто тронет хоть волосок на голове моего сына, я выпущу кишки голыми руками. Эту мораль, по крайней мере, вы, думаю, понимаете.

Ответа не последовало. Безвольно разлегшись в кресле, Краудер отталкивал сверток носком ноги, как будто это была склизкая кожа мертвой гадюки.

Джек сам нашел дорогу к выходу. Покидая прихожую, освещенную красноватым светом похоронного бюро, он глубоко вздохнул и распустил узел галстука. Ему не терпелось переодеться в костюм, который не так сжимал бы желудок.

Тревожные мысли преследовали его, когда он удалялся от дома 495 по Прескотт-лейн в сторону пресвитерианской церкви. Впервые он упрекнул себя за то, что бросил Уолдена одного во враждебной безбрежности, подверженного всем мыслимым опасностям. Этот Краудер — больной на голову, маньяк, способный перевернуть каждый лист в лесу. Ему захотелось немедленно броситься к сыну и обнять его. Может быть, даже попросить прощения. Свою гордость он оставил раздавленной на грязном ковре под круглым столиком. Ничто теперь не казалось ему невозможным, все на свете он готов был бросить. Он просто хотел войти в бревенчатую хижину и сесть у огня. И он принесет с собой огромную банку чили кон карне.

На подходе к паркингу на него накатила другая тревога. Зря он припарковал свою машину так близко к дому Краудеров. Нет, далековато, конечно, но недостаточно. Он приготовился увидеть проколотые шины.

Он добежал весь в поту и быстро обошел машину, чтобы удостовериться, что все в порядке. Z-rated не тронуты. Вздохнув с облегчением, он бросил на пассажирское сиденье, по которому вилась серая лента ремня безопасности, темный галстук и тесный пиджак. Сел за руль и с наслаждением вдохнул запах потрескавшейся кожи и старого дерева. В «Шеви» он был у себя дома.

Не задумываясь, он нагнулся, чтобы нащупать ствол «ремингтона», и, не найдя его под сиденьем, наклонился пониже. Ружье, наверно, соскользнуло. Он выпрямился и нырнул еще ниже в новой попытке. Когда он поднимался, его голова на что-то наткнулась. Наткнулась именно на то, что он искал.

За Джеком, на заднем сиденье, сидел человек. Сначала Джеку показалось, что он имеет дело с совершеннейшим незнакомцем. Потом два лица наложились друг на друга: то, которое смотрело на него из зеркала заднего вида, и то, что он видел много раз, никогда не встречаясь взглядом, на суде. Второй сын Краудера. Он поддерживал мать и, казалось, интересовался только ею, ничего не слушая (кроме одного раза, когда Джек принес присягу, чтобы изложить свою версию рокового происшествия). Тогда ему было немногим больше двадцати лет, значит, теперь, наверно, двадцать пять. Однако Джек опознал его не без труда. Мальчишка подрос и возмужал.

— Полноте, опустите оружие. И выйдите из машины.

— Валяй, трогай, — сказал молодой человек. — Не меняй своих планов. Я еду туда же, куда и ты.

— Будьте благоразумны. Это нелепо.

— Трогай и езжай потихоньку.

— Извините, — сказал Джек, — я, кажется, забыл, как вас зовут.

Теперь он видел в зеркале только красный лоб в каплях пота. Краудер-младший часто дышал, и, почувствовав, как карабин несколько раз кряду ткнулся ему в затылок, Джек заключил, что парень не только перевозбужден, но и в глубоком стрессе. Отец уже не в состоянии ничем заниматься, подумал он. Они затеяли это вдвоем, но действует сын. Двадцать пять лет и по-прежнему живет с папой-мамой. Джек знал, чем спаяна семья Краудеров: ненавистью.

— Я только что виделся с вашим отцом. Мы оба постарались вести себя как цивилизованные люди.

— Он ждет этого момента без малого три года. Трогай, Стивенсон. Трогай, коли влез.

— Влез? Куда?

— Я-то знал, что ты ее сохранишь. Это, по-твоему, цивилизованно? После того, что ты сделал!

— Я не понимаю…

— Прекрасно ты меня понимаешь. Я говорю о твоей машине. Будь ты нормальным человеком, никогда больше не смог бы сесть за этот руль. Ну же, давай, трогай.

Джек повернул ключ зажигания.

— Я подвезу вас домой. Дальше не поеду.

— Когда все это кончится, я разобью ее вдребезги, — пообещал молодой Краудер.

«Шевроле» выехал с паркинга и покатил по Прескотт-лейн на малом ходу.

— Можешь не спешить, если хочешь, время у нас есть. Еще шесть дней, кажется.

Джек вел так медленно, что машина заглохла посреди дороги. Два бешеных глаза смотрели на него из зеркала.

— Не играй со мной в игры. Поезжай! И уж постарайся ехать в верном направлении.

Это был всего лишь мальчишка. Джек обернулся с быстротой ленивца на ветке, держа руки на виду, чтобы не вызвать у того дурной рефлекс. Парень отстранился и прижался к дверце, опустив оружие, чтобы Джек не схватил его за ствол. Лицом к лицу с врагом он сменил тон.

— Поезжайте, мистер Стивенсон. Делайте, что я говорю, или мне придется стрелять. Но это ничего не изменит, знаете ли, ровным счетом ничего.

Джек не ответил. Он только что увидел, какой бардак царит на заднем сиденье. Молодой Краудер обыскал машину, опустошил багажник, вывалил весь багаж. Бумаги досье были рассыпаны, газетные вырезки, поспешные записки, повестки… Была там и одежда, его парка, брюки, носки, карта Мэна, патроны («винчестер» 243 калибра), он не успел увидеть всё.

— Что вы искали?

— Я считаю до трех и буду стрелять.

Детская угроза, но Джек принял ее всерьез. Краудеры, отец и сын, оба психи. Он поехал, дом 495 по Прескотт-лейн был уже всего в двух сотнях метров.

— Я знаю, где он, думаю, что знаю. В лесу, да, Стивенсон? Мы его найдем, поверьте мне.

Лихорадочной рукой он схватил карту.

— Поторопитесь-ка, у нас впереди не один час пути. Думаю, не нужно указывать вам дорогу.

Джек вспомнил крестик и пунктирные линии на карте. Он прибавил скорость. Проехал мимо дома Краудеров и еще ускорился. Двигатель работал все быстрее, но не так, как его мозг. Эти люди не просто сумасшедшие, они методичны и упорны, они не отпустят его, пойдут до конца, «жизнь за жизнь». Он вдавил педаль газа.

— Эй!

В зеркале заднего вида блеснул «ремингтон». Джек резко затормозил, еще мощнее, чем в своих снах, словно ехал мимо ворот Болтон Хардвар. Машину занесло на гравии, развернуло и стукнуло задом о каменный столбик, обмазанный гипсом. Все произошло почти как предвидел Джек. Сына Краудера выбросило от резкого торможения. Но Джек не успел этому порадоваться. Вцепившись в руль, он все же ухитрился сам не вылететь в ветровое стекло. Удар последовал сзади. Ствол карабина пришелся ему над ухом за долю секунды до того, как парень втиснулся между сиденьями, почти касаясь головой его головы.

Для постороннего взгляда это было бы редкое зрелище. Мужчина, завалившийся на руль, стекающая по шее струйка крови, а на нем другой, почти горизонтально, ног не видно под грудой бумаг и одежды. И все же этот второй первым пришел в себя.

* * *

Джек очнулся от ощущения близкой опасности. Открыв глаза, он увидел лишь расплывчатую картину, длинную серую ленту дороги, в конце которой росло красное пятно. Его правая рука вытянулась, нащупывая рядом успокаивающее присутствие спящего тела. Он произнес имя сына: «Уолден» — и попытался подтянуть его к груди и обнять. Красное пятно приближалось, вишнево-красное, dark cherry metallic. Джек сощурил глаза в ожидании удара. Это было как подземная волна, землетрясение, его встряхнуло до глазниц, до зубов. Око за око, зуб за зуб — он чувствовал, как они отделяются от него, он отдал всё.

Несколько минут он лежал, ошалевший от долгих содроганий, пронзавших ему череп. Боль была острая. Левая рука нырнула в карман и тут же нащупала тюбик. Он выдернул пробку и проглотил две таблетки. Потом, сам того не желая, пощупал кости над ухом. Накатила паника, когда он обнаружил, что там нет волос, только шершавая и влажная поверхность. Поднеся пальцы к лицу, он увидел, что они в крови. Он снова провел пальцами над ухом и сообразил, что на рану наклеили пластырь.

Джек снова закрыл глаза и подождал, чтобы унялось сердцебиение. В темноте вспоминалось легче. Проплыли мимо ворота и оштукатуренные каменные столбы, приблизилось ветровое стекло, руль сдавил грудь, а потом — взрыв в голове. Теперь он был заперт здесь. Раздвинув веки на миллиметр, он заключил, что это вряд ли подвал — слишком много света (слабого, тусклого, просачивающегося в щели или занавешенное слуховое окошко). Было жарко и сыро.

Теперь ему хотелось смотреть. Он увидел справа большую стиральную машину, белую, покривившуюся, и в ноздри ему вдруг ударил запах не очень чистого белья. Да оно, кажется, и висело прямо над ним на веревках. Сначала ему показалось, что полотенца серы от грязи, потом он подумал, что рой мух уселся на развешенное белье. Он несколько раз моргнул. Когда мельтешение черных мушек успокоилось, Джек понял, что это печатный шрифт, буквы на газетной бумаге. Листы были прикреплены к нейлоновой веревке разноцветными пластмассовыми прищепками. Были там и фотографии, а на фотографиях — вишнево-красный «Шевроле» (даже на черно-белых снимках Джек видел его вишнево-красным).

Он сделал отчаянное усилие, чтобы подняться. Он хотел встать и сорвать все это. Что-то держало его ногу. Подтягивая ее к себе, он услышал скрежет металла по бетонному полу. Железный браслет был застегнут на его левой лодыжке и натягивал короткую цепь. Джек откинулся назад, и сноп искр вдруг взорвался подо лбом. В сумятице мыслей мелькнуло слово «прачечная». Это была прачечная.

Двигаться Джек не мог, видеть не хотел; он стал слушать. Он расслышал какие-то шорохи в доме, но такие далекие, такие тихие, что вряд ли они что-нибудь значили. Непрерывный стук в висках был гораздо громче, чем любые звуки извне. Доктор не велел ему принимать больше трех таблеток в день (утром, днем и вечером), но доктор не предвидел, что его оглушат стволом «ремингтона» (ему вдруг представилось, как это произошло: похоже на удар в бильярде, только вместо шара — его голова). Он сначала полез не в тот карман, искал в правом то, что было в левом. Тюбик. Зубами сорвав пробку, он проглотил еще две таблетки.

Странно зудели кончики пальцев. Джек снова обшарил карманы, сначала пиджака, в том числе нагрудный и внутренний, потом брюк. Его обыскали, ему ничего не оставили, только тюбик, который он встряхнул, прикидывая, сколько осталось таблеток. Они опустошили багажник, опустошили сумку и все папки, опустошили мои карманы. Единственное, что их не интересует, — это деньги. Никогда он не чувствовал себя до такой степени уязвимым, можно даже сказать сломленным. Во власти парочки чокнутых (что думает обо всем этом мать, он не знал). Однако Джек не очень беспокоился за себя. Он давно понял, что Краудеры не собираются мстить непосредственно ему. Он не мог защитить Уолдена, вот что было ужасно.

Надо было увезти его куда угодно, только не в Перу. Подальше. Не сюда. Не на эту поляну.

Лес, до которого он добирался часами, уже не казался ему таким далеким. Несмотря на десятки миллионов деревьев, шесть тысяч озер и прудов и шестьдесят тысяч километров горных ручьев и рек, он стал в его мыслях лишь тесным игровым полем. И бревенчатая хижина посередине походила на флажок, обозначающий лунку на траве поля для гольфа.

Это не я в их власти, это Уолден.

Он вытянул шею, чтобы рассмотреть конец своей цепи. Она была прикреплена к большому кольцу, вцементированному в тяжелую бетонную плиту: наверно, под ней был спуск в подвал. Будь он свободен, пожалуй, смог бы ее поднять. Но зачем? Эта штука наверняка весила больше, чем ядро каторжника. А приложенного усилия хватило, чтобы вызвать у него головокружение и тошноту. Он стиснул зубы и сглотнул, чтобы успокоительные не пошли наружу.

Таблетки подействовали. Он принял больше разумной дозы и погрузился в дремоту, близкую к коматозному состоянию. Так оно и лучше, потому что, как только к нему мало-мальски возвращалось сознание, он чувствовал себя словно в тисках между головной болью и страхами. В минуту просветления он подумал, что Краудеры не только безумны, они еще и глупы. Это же надо быть полным дебилом, чтобы сделать то, что они сделали, поставив его лицом к лицу со своим преступлением. «УБИЙЦА НА КРАСНОМ ШЕВИ». Ворвавшийся невесть откуда сквозняк надувал газетные листы, на которых уместились все подробности страшного несчастного случая.

Несколько часов спустя (сколько?) он услышал скрежет и понял, что кто-то отодвигает засов, поворачивает ключ. Он приготовился принимать гостей.

Джек с трудом привстал и оперся на локти. Он не хотел, чтобы его застали лежащим, он не убитое животное. Даже в цепях он был готов им противостоять. Бесполезно взывать к их разуму, надо было их напугать. Сказать, что перед отъездом он указал, куда отправляется, и оставил инструкции на случай, если он не будет подавать признаков жизни. Сказать, что они проведут остаток жизни в тюрьме, и отец, и сын, а мать осудят как сообщницу. Эта женщина, думал он, его лучший шанс. На суде он видел, что она слабачка.

Увидев ноги, он поймет, кто это из троих.

Но никто не вошел в полосу света. Он услышал шорох — такой звук бывает, когда что-то тащат. У деревянных ящиков с бутылками, слева от плетеной корзины, появился круглый поднос, а на нем кувшинчик, ломоть хлеба, тарелка. Он продвигался толчками, словно жил собственной жизнью… толкали его, как ему показалось, шваброй.

Полоса света исчезла; лязг возвестил, что дверь заперли. Столкновения не будет. Он мог бы догадаться, что эти люди еще и трусы. Джек пополз по бетонному полу, лег во всю длину, чтобы дотянуться до края подноса и подтащить его к себе. От воды ему неимоверно полегчало. Позже удалось даже поесть. Потом в прачечной стало темно.

Когда Джек давеча ползал, натянув цепь, чтобы достать поднос, он заметил маленький черный осколок угля, которым, как видно, здесь топили. Джек зашарил в поисках его. Нашел и дотянулся заодно до завалявшегося кусочка картона. Джек посчитал в уме, поколебался, написал: 12 лет, 7 месяцев и 5 дней. Голова у него была не очень ясная, но все же достаточно, чтобы сосчитать, что одиннадцать минус пять равно шести. Завтра, когда он проснется (если сумеет уснуть), останется пять дней. Пять дней, чтобы действовать, пять дней, чтобы выбраться отсюда и спасти Уолдена.

Лежа ничком, Джек держал кусочек гофрированного картона почти у самых глаз. Он долго смотрел на написанные углем знаки, цифры и буквы. Вопрошал их, словно они могли подать ему идею. У него не было никакой, ни малейшей. Он попался, как крыса, в западню, кретинам, которых мог бы уничтожить одним щелчком. Значит, он еще глупее их? Что ему дало наблюдение за Джоном Уэйном на километрах пленки? Не пора ли понять, что иные конфликты разрешаются «ремингтоном» и «винчестером», что покой и справедливость добываются ружейным дулом и никогда, никогда не покупаются? Он был наказан. И теперь ружейное дуло, казалось ему, стало частью его головы. Он даже подозревал, что под пластырем пробита кость.

Следующие дни Джек провел, ломая голову над теми же вопросами. Ему удалось завладеть бельевой прищепкой, резко дернув за страницу «Сан» («ЮНЫЙ СКЕЙТЕР СБИТ В ТУМАНЕ»). Он разломал ее, отбросил подальше, под ящик, кусочки пластмассы и оставил себе только стальную пружинку. Добрых десять минут он ковырял ею в замке, на который был заперт металлический браслет на его лодыжке. Тщетно. Кроме нараставшего с каждым часом страха, кроме гнева, Джеку пришлось столкнуться с чувством, доселе ему незнакомым: это было разочарование, бесконечное разочарование в собственной персоне. Он не смог быть Джоном Уэйном, когда ему надо было быть Джоном Уэйном на манер «Рио-Браво». Теперь он столь же позорным образом провалился в роли маэстро побега.

Ему больше не было оправдания. Рана на голове уже почти не болела. У него было достаточно времени на размышления и свободны руки. Однако эта троица чокнутых держала его под колпаком. Их было не видно, едва слышно. Краудеры посадили его на цепь, как злую собаку, которой боятся, — вдруг укусит. Но это пустяки. Самым ужасным было то, что́ они собирались сделать. Самым ужасным было то, что он не сможет им помешать, что Джек Стивенсон окажется не на высоте и заплатит за это самую высокую цену, какую только можно вообразить.

Несколько дней он тешил себя иллюзией, что Уолден затерялся, как пресловутая иголка в стоге сена, спрятался, как муравей, в бескрайних лесах Мэна. Несколько дней он пытался убедить себя, что его единственной подлинной заботой была способность мальчишки выжить своими силами, справиться с муками одиночества, с ужасом ночей в диком лесу. У Краудеров, думал он, не больше шансов заполучить его, чем у «Ориолс» — выиграть следующее мировое первенство (и этим все сказано!).

А потом однажды утром он услышал голоса по ту сторону двери прачечной. Громче обычного. Такие отчетливые, что намерение было очевидно: они хотели, чтобы он их услышал. Часто повторялось одно слово, имя, одно из тех алгонкинских имен, которыми названы бесчисленные горы, реки и озера на обширной территории, откуда изгнали индейцев. Джек узнал его. Так называлось озеро, ближайшее к поляне и бревенчатой хижине. Нахмаканта.

Накануне вечером он записал на кусочке картона: 12 лет, 7 месяцев и 9 дней, — и сердце его сжалось, потому что было ясно: роковой момент близок.

Одиннадцатый день

Могла ли лесная дорога быть такой длинной? Наверно, нет. Просто маленький «Фиат-Панда» Эми ехал по ней со скоростью улитки. Ее босая нога то и дело отпускала педаль. Тогда, занервничав, она мигала фарами и, слегка виляя, ощупывала лес короткими или длинными полосами света. Уолден рядом с ней допивал теплую воду из синей пластиковой бутылки.

— Ты хоть заморил червячка немного? — спросила его Эми.

Уолден, в свою очередь, спросил желудок и сокрушенно покачал головой.

— А ведь я всё съел, даже крошки со дна пакета. Кажется, там оставалось девять печений.

— Еще не поздно отказаться от этой бредовой экспедиции. Я повезу тебя ужинать куда захочешь. Хотдог, гамбургер, пицца, фаршированная индейка. Мне это тоже пойдет на пользу.

— Мы, кажется, подъезжаем. Смотрите, вон там, по другую сторону, кратер.

Эми, вильнув, попыталась осветить эту картину.

— Его не видно. Выгорел целый кусок леса. Деревья как будто поджаривали в гигантской печи. Жутковатое зрелище весь этот пепел и обугленные стволы.

«Панда» остановилась и тихонько урчала.

— Если вы хотите оставить меня здесь… Думаю, я справлюсь. Я ходил этой дорогой несколько раз.

Эми задумчиво кивнула, и Уолден решил, что она принимает предложение. Но он еще не готов был открыть дверцу и выйти из машины.

— Вы не станете делать глупостей, правда, Эми? — сказал он тоном, каким взрослый урезонивает непослушного ребенка.

— Это я делаю глупости?

— Вы прекрасно знаете. Больше не попытаетесь…

— Что прошло, то прошло, — согласилась Эми.

Однако, с минуту подумав, добавила:

— Но, конечно, всегда может вернуться.

— Я буду с вами, — заверил Уолден. — Я вам не дам.

— Ладно. Решено и подписано. Если вдруг мне снова вздумается, я пошлю тебе мою туфлю, так ты будешь знать.

Уолден выслушал обещание с серьезным видом, без улыбки. Пальцы Эми лежали на ключе зажигания. Она как будто сомневалась, ехать ли.

— Вы так и не объяснили, откуда вы знаете, как меня зовут, — сказал Уолден. — И моего отца.

Эми покусала губы, вздохнула. Она колебалась.

— Так ты не в курсе? Об этой аварии ты никогда не слышал?

— Какой аварии?

— Ох! Господи! Неужели мне и правда придется рассказывать тебе все это?

Эми, конечно, располагала очень скудной информацией, это были всего лишь воспоминания человека, который по утрам много лет листал газеты, невольно хватаясь за сердце, когда под угрозой была молодая жизнь. «Шевроле» запал ей в память. В тогдашней прессе машина — больше, чем водитель, больше даже, чем его жертва, — стала центральным персонажем драмы. Эми вслух высказала гипотезу, что, возможно, авто более привычной модели и другого цвета не так поразило бы умы. «Шевроле-Импала-СС» 1995 года, вишнево-красного цвета dark cherry metallic, возникший из тумана, превратился в кровожадного убийцу. Его характерный силуэт надолго затушевал человека за рулем. Джек Стивенсон обрел плоть в глазах людей только на процессе. Многие честные граждане были возмущены случившейся в стенах суда метаморфозой, когда убийца превратился в безупречную жертву неумолимого рока, а несчастный ребенок стал неосторожным сорвиголовой.

— Твой отец выкрутился, тем лучше для него, но адвокаты — низкие люди.

— Если его оправдали, значит, он был невиновен, — заявил Уолден.

— Наверно.

— Почему же вы сказали, что мой отец — убийца? Это ужасно — сказать такое.

— Я была неправа. Прости меня. У меня уже два дня так болят ноги. Пусть думают что хотят, но это ноги руководят головой, а не наоборот. Когда мне так больно, с меня станется сказать или сделать любую глупость. Ты же сам это заметил.

— А как вы ведете машину босиком?

— Не сказала бы, что это удобно, но, думаю, смогу вывезти нас отсюда и добраться до ближайшей пиццерии.

Уолден смотрел прямо перед собой.

— Я должен пойти к хижине. У меня… как будто свидание, понимаете?

— Что ж, я с тобой, нравится тебе это или нет. То, что ты мне сейчас рассказал об этой машине… Силы небесные! Эта машина! Уолден, ты правда никогда ничего не слышал?

— Скажем так, некоторые вещи я теперь понимаю лучше. Родители отправили меня на четыре дня к тете Марте, и я начинаю догадываться почему. Наверно, тогда был суд. И даже… Вот!

— Да?

— Она никогда не включала телевизор. Моя тетя. По-моему, боялась, как бы я не увидел новости. Не знаю, что бы со мной было, если бы я услышал имя отца, или увидел его в наручниках, или бог его знает что еще. Мне ведь было всего десять лет.

— Эта женщина была права.

— А потом, дома… я же чувствовал, что что-то не так.

Пока Уолден излагал список проблем, рассказывал о бурных ссорах между родителями, о том, как отец помешался на безопасности и как внезапно ушла мать, Эми включила зажигание. Теперь «Фиат-Панда» ехал к поляне.

— Я убил сурка недалеко отсюда.

Эми посветила фарами в темноте, сбросила скорость и, проехав сотню метров, погасила фары.

— Хотела бы я знать, что мы там найдем, — сказала она. — Давай выйдем и пойдем дальше пешком. Я думаю, лучше попробовать подойти, не подняв тревоги.

— Мне не нужна ваша помощь, — отозвался Уолден.

Эми тронула его за колено, и он подскочил так, что едва не стукнулся головой о крышу «Панды». Никогда в жизни она не посмела бы даже намекнуть, что он боится. Уолден был просто напряжен, как тетива арбалета на соревнованиях.

— Мне неспокойно, — начала она. — Было бы нехорошо с моей стороны бросить тебя одного. Если я останусь в сторонке, не буду тебя смущать…

Тропа в этом месте уходила под свод ветвей, за которые цеплялись последние осенние листья. Поляна была в конце, за легким изгибом, и виделась им лишь как линза слабого света. Они одновременным движением, каждый со своей стороны, распахнули дверцы. Эми посторонилась, чтобы Уолден пошел первым. Она с удивлением смотрела на ствол карабина, торчащий над плечом маленького мужчины. За спиной, как шип на хребте доисторического животного, висела бейсбольная бита.

Уолден остановился так резко, что Эми чуть не наткнулась на него.

— Мой отец стоял здесь, — сказал он, показывая на кусок тропы, погруженный в тень.

Тремя шагами дальше он увидел машину. Ветер расчистил ночное небо, и «Шевроле» был залит лунным светом, повернутый к ним в три четверти, словно нес стражу перед бревенчатой хижиной. Кроваво-красный, раненый, зловещий. Капот был смят, крышка багажника приподнята, правая передняя дверца приоткрыта, от ветрового стекла осталось крошево. Повсюду на нем были раны, полученные в недавней битве в лесу, фары разбиты, на кузове вмятины. Уолдену показалось, что «Шевроле» еще дымится, почудился запах старой кожи, жженой резины, масла, бензина. Ощущая странные вибрации, он понял, что «Шеви» снова готова взреветь и ринуться на штурм.

Рука Эми ухватила его за локоть.

— Кажется, никого нет.

Теперь Уолден разглядел разбросанные вещи вокруг машины: веревку, гармошку дорожной карты, бумаги и газетные листы, которые колыхал в траве ветер.

— Лучше не подходи.

Из короткой трубы на крыше вырывалась струйка дыма. Уолден показал пальцем на хижину со слабой улыбкой на губах.

— Я думаю, он меня ждет.

— Не воображай. Мы ни в чем не уверены.

— Я обойду кругом. Буду держаться между деревьями, обещаю.

— Уолден, нет…

— Вы умеете стрелять, Эми?

— В последний раз стреляла больше сорока лет назад, стрелами на присосках. Да и то не уверена, что попала в картонного зайца.

Уолден вложил ей в руки карабин.

— Вы меня прикроете.

— Мы с тобой не в вестерне. И в кого я, по-твоему…

— Если машина тронется. В шины, Эми.

Он взял биту, два-три раза рассек воздух.

— Я пойду взгляну по ту сторону. Подам вам знак, догоните меня, если все будет хорошо.

Уолден пригнулся, как алгонкин на тропе войны, и юркнул налево. Он хоронился за кустами, перебегал от дерева к дереву. Это был его лес, он думал, что приручил его. И то верно: никакие лианы не пытались его удержать и мошка больше не докучала.

Некоторое время он бродил в потемках с единственным ориентиром — мерцающим пятном «Шевроле». Хижина стояла к нему слепым боком. Надо было прятаться, и приходилось идти длинной и извилистой дорогой, но ему казалось, что он знает ее как свои пять пальцев, все пни, валуны, низкие ветви, колючие стебли, все ее ловушки. Он раздвинул сухие ветки старой сосны и без колебаний пересек каменистое русло, зная, что оно замшелое и скользкое. Ну вот, наконец-то он перед окном, в которое долгими часами высматривал отца.

Оно было освещено, и за стеклом вырисовывался знакомый силуэт. Свет не был ярким, как от лампы, скорее слабое свечение на заднем плане, и Уолден различал лишь очертания. Человек к тому же не стоял у окна, как стоял он сам, всматриваясь в темный лес. Не узнать его, однако, было невозможно, и стетсон на голове был ни при чем. Это был уже не профиль, который Уолден угадывал в дрожащем свете. Он опознал отца по позе, по неуловимым особенностям повадки, по плечу, издали выглядевшему как горб. Кажется, он даже сутулился сильнее обычного — наверно, сидел на табурете. Уолден представил себе, что он смотрит за огнем, за сложенными вигвамом поленьями, а над ними, может быть, висит котелок, в котором открытая банка — нет, две — греются на водяной бане.

Он был так голоден, что не мог вообразить перспективы чудеснее.

Уолден задумался. Может быть, подойти к окну и постучать в стекло? Сюрприз! Или сразу к двери и войти без стука — сюрприз еще лучше. Но он подозревал, что отец все предусмотрел, все подготовил. Почему иначе на огне томились две банки?

В голове всплыли картины начала ночи. Он тревожно покосился в сторону машины — из-за угла хижины было видно только одно переднее крыло, кусок железа, который бомбили кровавыми бликами лунные лучи. Эми стояла под деревьями, в зоне, выкрашенной гризайлью, и Уолден увидел, что она держит «ремингтон» двумя руками, подняв перед собой, — так вцепляются в ручку зонтика на ветру.

Отец еще больше наклонился, или, вернее, он раскачивался, как бывало давным-давно, когда он пел ему песенки. Его тело странно колебалось, отчего он выглядел чужим. Уолден снова засомневался. Он пожалел, что оставил карабин Эми. Лучше бы шагнуть к хижине, выставив вперед ствол, держа палец на спусковом крючке. Водитель в стетсоне, мельком виденный несколько часов назад, казалось, мог появиться в любую минуту, точно безумный призрак Джека Стивенсона. Уолден боялся, что он снова займет место отца.

Внезапно вспыхнул свет, и у него вырвался крик. Свет заполнил все окно, всю хижину и стер на мгновение очертания предметов. Уолден увидел, как силуэт качнулся снова, сильнее, размашистее, а потом, когда он уже ожидал увидеть его самое четкое, самое бесспорное изображение, он вдруг опрокинулся — так падают зайцы, когда в них попадает резиновый наконечник стрелы. За стеклом было теперь лишь блуждающее дыхание огня, и Уолден оттуда, где он стоял, с болью в сердце убедился, что языки пламени покинули очаг и разбежались по хижине.

Маленький фильм прокрутился перед его глазами чередой ярких вспышек. Вот он бежит к окну и разбивает его бейсбольной битой; залезает, не обращая внимания на острые осколки; спрыгивает внутрь. Тут сценарий становился путаным. Он не мог представить себе отца в опасности, не мог представить себя спасающим его. Да и план его был, приходилось признать, глуп. Разве дверь не открыта?

Уолден побежал, и Эми там, за деревьями, быстро опустила карабин, как будто боялась последствий нечаянного неловкого жеста. Он показал пальцем на трубу, откуда дым теперь валил густой и черный, сомневаясь, что она поймет, что происходит за бревенчатыми стенами. Уолден кинулся на дверь плечом вперед — он столько раз видел, как это делают полицейские и пожарные. В первый день, перед уходом, отец показал ему щеколду. Это был всего лишь кусочек металла, довольно ненадежный, под защитой которого он никогда не чувствовал себя в полной безопасности. Он нажал, но дверь не дрогнула, как будто ее держал брус вроде тех, что Джек в свое время навесил на все двери дома в Балтиморе. Он ударил бейсбольной битой на том уровне, где внутри была ручка. Не помогло.

Уолден знал, что в таких случаях лучше всего выломать петли или раму, будь то топором или огнестрельным оружием. Он повернулся к Эми с намерением подозвать ее по-быстрому. Да, он боялся, что «винчестер» 243 калибра войдет в дерево, не нанеся большого ущерба. Но попробовать стоило, и немедленно. Он помахал Эми битой и в эту самую минуту услышал шум заводящегося мотора.

Он не узнавал его. Никогда «Шеви» не издавала такого хриплого кашля. Никогда механическое урчание не сопровождалось таким каскадом звуков. Все смешалось: стон подвески, хлопанье дверей, скрежет железа, стук по капоту осколков ветрового стекла. Но старая «Импала» 95-го года ехала, и ехала она прямо на него. Скрючившийся за рулем водитель показывал ему в темноте салона лишь скрытое тенью стетсона лицо и две руки в перчатках.

Машина резко прибавила скорость, и крышка багажника поднялась полностью.

Намерение было ясно: раздавить его о бревна хижины. Уолден отскочил в сторону, а «Шевроле» помчался прямо на дверь, взметая клубы пыли и мелких камешков. Его левая рука, державшая биту, широко размахнулась. Бита врезалась в бок машины, отскочила, выскользнула из руки.

Он почти нырнул на заднее сиденье. Дверца была открыта, деформированная, она хлопала, и скрипела, и исторгала листок за листком отпечатанные бланки, газетные страницы и даже, показалось ему, банкноты. Рев заставил его отступить. Увидев хрупкую перепуганную фигурку Эми, он раздумал бежать в лес и обошел хижину.

В несколько прыжков он оказался по другую сторону, у окна, полного дымных отсветов пожара. Он едва успел увидеть дрова, последние из его скудного запаса, пылавшие вместе с сундуком Али-Бабы.

Потом он разглядел лежавшее в комнате тело, это тело боролось, пытаясь встать, но не могло, это тело тонуло в мутных волнах огня. Табурет прицепился к нему, как злобный пес, от которого не избавиться.

Уолден пожалел, что выронил биту. Он ударил в стекло локтем, а «Шевроле» между тем снова разгонялся, не ожидая найти его так близко к хижине. Чувствуя лицом горячие струи токсичных паров, Уолден понял, что машина выманивает его. Ей был нужен только он, и она наверняка боялась врезаться в бревенчатую стену. Ее мотор издавал жуткий скрежет, с каждым оборотом колес из него вытекали жидкости (антифриз, масло, бензин?). Возможно, следующего удара она не переживет.

Свет, лившийся из разбитого окна, окружал Уолдена дрожащим нимбом, напомнившим ему концентрические круги мишени. Уолден побежал вдоль стены, завернул за следующий угол, потом, когда вновь появилось красное переднее крыло, решил бегом пересечь поляну и заманить «Шевроле» в лес. Глаза его еще были полны света пламени, и ему показалось, что он бросается в бездну тьмы. Где-то там, вдали, металась Эми — Эми, о которой он почти забыл.

— Стреляйте! — завопил он. — Стреляйте, Эми! В шины!

«Шевроле» подскакивал на неровностях почвы с отчаянным лязгом железа. Уолдену, чтобы увернуться от него, пришлось бежать под прямым углом, и машина врезалась задом в одинокий куст. Водитель казался ему не очень умелым. Отец наверняка сладил бы с машиной куда лучше. Уолден проскользнул между деревьями, оглушенный грозным, нескончаемым звуком на одной ноте. Наверно, заклинило клаксон.

В тридцати метрах от него стояла Эми, уставившись на карабин. Она пыталась целиться, но ее пальцы не знали, что делать. Есть ли предохранитель? Есть ли патроны в обойме? Грянул выстрел, и маленькая женщина упала навзничь — она не ожидала произвести такой катаклизм. Уолден расслышал жалобный звук ее голоса. Она в отчаянии звала его.

Теперь «Шеви» была в лесу. Уолден перебегал от дерева к дереву, открывая более обширные пространства, чем отложились в его памяти, и каждый раз, когда он оборачивался, вновь появлялась увязшая во тьме красная морда. Повторялась сцена, уже пережитая несколько часов назад, только на этот раз он был безоружен, без «ремингтона» и без биты.

Колеса давили все кусты и кустики, расшвыривали вязанки и охапки хвороста, которые он оставил у тропы на следующие дни. Проклятый карабин! Уж он-то бы не промахнулся по шинам! Но он их больше не видел. Машина оставила луне свои злые блики: под покровом деревьев она была лишь прячущимся монстром, которого выдавали лязг, и урчание, и по-прежнему зловещий рев клаксона. Уолден больше не мог верно оценить расстояние. Он думал, что «Шеви» слева, а машина появлялась перед ним; он думал, что она далеко, а она была рядом, с хищной усмешкой обнаженного радиатора. Когда она съехала с пригорка, перевалив через низкий пень, Уолден увидел блеснувший во тьме снаряд. Гигантская тарелка приземлилась в пяти шагах от него с металлическим грохотом. Уолден знал все ее свойства наизусть и сразу вспомнил: это был колпак колеса из полированного алюминия диаметром 17 дюймов.

Внезапно все изменилось. Уолден больше не беспокоился за себя. Укрывшись за кривой березой, он сделал знак рукой приближавшемуся неутомимому охотнику. «Стоп! Довольно! Чур-чура!» — как говорят дети. Сквозь веер согнутых веток он различал в пятнах лунного света тяжелый султан черного дыма. А с противоположной стороны хижины, из разбитого окна, вырывались тревожные красные сполохи.

Он чувствовал себя между двух огней, двух профилей в тени стетсона. Между Джеком Стивенсоном и его двойником. Он уже не знал, где настоящий, тот, которого он всегда звал папой. Уолден выбрал хижину, потому что тот, кто преследовал его в лесу, был монстром, а Джек монстром быть не мог. Но он не мог не понимать, что, сделав этот выбор, бежит навстречу своей гибели.

Уже мчась к охваченному огнем домишке, он вспомнил о топоре. «Топор, папа!» Он остался внутри. Уолден ушел с битой и карабином, он не мог взять всё. Топор — вот что ему было сейчас нужно.

Дверь. Запертая. Крепкая. За ней бушевал пожар, но он не ощущал его тепла и не видел света. Дверь была стеной. Дверь отделяла его от отца. Ему послышались хрип, стон.

Он обернулся. «Шевроле» трясся посреди поляны, открытый всем ветрам. В эту минуту он походил на призрака с автомобильного кладбища, на живого мертвеца, восставшего из обломков. Без души, но не без воли. Он готовился к последнему пиру. Луна над ним медленно свалилась за деревья.

Старая «Шеви» выдала всё что могла. Немного мощи, немного скорости, на какие еще был способен ее мотор. И этого было достаточно, вполне достаточно. Со взрывом металлических звуков и пафосным рыком машина надвигалась на мальчика, прижавшегося к двери хижины. Хлопали дверцы, хлопал капот. За несколько метров до жертвы она нашла в себе достаточно ресурсов, чтоб прибавить скорость. Ее распахнутые стальные челюсти выплевывали искры и клубы дыма.

Она рванула.

Уолден нырнул.

В последнюю секунду он нырнул. Да, как Кэл Рипкен, добравшийся до заветной базы. Он нырнул в сторону, чтобы уцелеть. Лежа на земле во всю длину, он почувствовал, как широкие шины чуть не задели его ноги. Потом раздался оглушительный грохот, как будто весь перед машины въехал в хижину. Уолден было подумал, что дерево погребет его под собой, что бревна, внизу толстые, сверху потоньше, посыплются, как кегли в боулинге. Только они уже лежали. Они осели вокруг вспоротой двери. Несколько обвалилось на крышу «Шевроле», последнее больно стукнуло Уолдена по ноге. Поднявшись, он рассмотрел профиль водителя. Молодой, незнакомый, наполовину скрытый широкополым стетсоном, съехавшим на ухо. Парень еще сражался с педалями и рулем, глядя на него вытаращенными глазами.

Уолден подумал, что все кончено, что «Шевроле» больше не сдвинется с места. Но машина вдруг подалась назад, волоча за собой половину двери. Десятью метрами дальше она заглохла или, скорее всего, испустила дух.

Он вскочил на ноги и побежал, как будто надо было добраться до следующей базы, когда думаешь, что мяч не вернется. Он остановился, запыхавшись, посреди поляны. Луна запуталась в верхних ветвях леса, и весь пейзаж растаял в серой и тусклой тени… в которой лишь раскрылась алеющая глотка пожара. Ошеломленный Уолден увидел, как из пламени вынырнуло странное создание. Оно ползло по траве поляны, и за ним тянулся клуб дыма. Лежа на боку, тело тащило табурет, привязанный к ягодицам (швабра, которой Уолден не различал, была прикручена к спине). Каким-то чудом стетсон еще держался на голове и скрывал лицо. Однако у Уолдена не оставалось никаких сомнений: это был его отец.

Он обернулся на крик. Эми крикнула не в первый раз, но в первый раз Уолден ее услышал. Он повернул к ней голову, успев увидеть, как она сражается с «ремингтоном». Решительно, она не умела им пользоваться.

— Осторожно! — кричала она.

Воздух, ворвавшийся в выбитую дверь, раздул пожар. Пламя добралось до кровли хижины и стояло над ней короной. В центре этого огненного колеса высился силуэт, взобравшийся на крышу «Шевроле». Парень вскинул к плечу карабин, «ремингтон» номер два, и целился в Уолдена. То, чего не сделала «Шеви», довершат патроны 243 калибра «винчестер».

Эми снова закричала, но ее голос потерялся в грохоте обрушившихся бревен, в треске и свисте пожара. Звук выстрела, однако, пробил себе дорогу в этом гвалте. Сухой щелчок вылетевшей пули услышали все. Услышала Эми, услышал Джек, и Уолден тоже.

Он знал, что это его пуля, он, казалось, почувствовал ее в своем сердце. Он хотел миновать рубеж, вырасти, стать мужчиной. И вот умирал героем.

Он пошатнулся, схватившись за грудь. Парень наверху, на своем насесте, опустил руки. Он смотрел на содеянное, но «ремингтон» выронил. Потом рухнул, отскочил от переднего крыла и скрылся за машиной.

Уолден кинулся к отцу.

Исполненный радости и гордости, он упал на колени рядом с Джеком — лицо его было перекошено, покрытые волдырями руки казались двумя красными комьями на концах дымящихся рукавов парки.

— Папа! Как тебе удалось?

Джек перевалился на спину, наконец освободившись от веревок, полопавшихся от огня. Он корчился на холодной траве, но не от боли ожогов расширились его зрачки. Затуманенные наркотиком глаза вдруг проснулись от зарева пожара. Укусы пламени пробудили в его голове немного сознания, того сознания, что реагирует на опасность и подсказывает спасительные жесты. Но он никого не спас, нет.

— Папа, ты спас меня!

— Уолден?

Уолден вздрогнул и обернулся, почувствовав, как на него легла чья-то тень. И тут, в дрожащем свете пожиравшего хижину пламени, он увидел фигуру, вооруженную старой винтовкой, воевавшей еще во Вьетнаме, фигуру, даже в ярких клубах пожара выглядевшую тусклой и незаметной.

— Вот уже три дня, как я тебя обыскался в этом окаянном лесу, — сказал Чен.

Это была очень длинная фраза в устах голубятника.

— Вы получили мое послание? Ох, нет… оно… его…

— Какое послание?

Чен бросил свою пукалку, присел рядом с Джеком и пофыркал.

— Я сделал как вы сказали. Не без труда.

Он быстрым движением разорвал рубашку Джека и добавил:

— Я ведь не получал от вас вестей, ага? А она?

Эми подошла ближе. Она стояла, еще содрогаясь от ужаса, и царапала себе щеки.

— Ему нужна помощь, — сказала она.

Джек не повернул головы на голос незнакомки. Он смотрел на сына.

— Уолден, — прошептал он.

— Да, папа?

Над ними сталкивались два чужих голоса.

Чен:

— Это благодаря огню. Иначе я никогда бы тебя не нашел. Этот лес, ага.

Эми:

— Нельзя его здесь оставлять.

Чен:

— Моя тачка на краю света.

Эми:

— Моя «Панда» совсем рядом. Положим его на заднее сиденье.

Им было плевать, они смотрели друг на друга: отец — едва приоткрытыми глазами, сын — вытаращенными.

— Уолден, мой маленький мужчина, послушай. Машина…

— Она вся разбита, папа.

— Надо сжечь ее, надо ее сжечь.

Веки Джека закрылись, и он, казалось, ушел в мир, где боль не так остра. Уолден не двигался, не в силах решить, что делать его рукам.

— Давай поторапливайся, — сказал Чен.

— Не этому ребенку… — начала Эми.

— Давай скорее, — выдохнул Джек. — Всё этот монстр, знаешь, всё этот монстр…

— Я такое делал, ты представить себе не можешь.

— Скорее!

Сжечь машину, сжечь «Шевроле». Уолден с трудом поднялся и, пошатываясь, отошел от отца. Он приблизился к каркасу, открытому всем ветрам, опустив голову, чтобы не видеть тела по другую сторону машины. Он вздрогнул, когда остатки хижины разом рухнули, взметнув, точно факелы, языки синего от углекислого газа пламени. Машина в этом свете была ужасна. Разбитая, раздолбанная, но все еще слишком крепкая для его маленьких рук. Что он мог сделать с этой грудой железа? Толкнуть ее к бревнам, которые догорали пятнадцатью метрами дальше?

Его взгляд упал на ворох бумаги, рассыпанной по заднему сиденью, — часть упала в траву и разлеталась на ветру. Не в силах понять, на что смотрит (газетные вырезки, повестки в суд, счета гонораров, страницы, покрытые неровным почерком отца), он задержал взгляд на чеке из «7-11» (манговый сорбет и такитос с мясом и сыром). Все, что находилось в «Шеви» и в карманах Джека, было дотошно разобрано и изучено. Там был путеводитель по штату Мэн и несколько карт местности (масштаб 1:80 000). Рассмотри он их повнимательнее, Уолден нашел бы на одной набросанный синей ручкой пунктир и крошечный крестик, обозначавший поляну.

Но ничто из этого не задержало его внимания. Перед глазами у него было нечто куда более привлекательное: целое состояние банкнот, гора долларов. Они были повсюду, и каждое дуновение ветра уносило их пригоршнями. Уолден поймал сколько мог, набил карманы и бегом вернулся к отцу.

— Папа, я нашел клад!

Дождь банкнот обрушился на перепачканную сажей одежду Джека.

— Клянусь тебе, в машине полно денег!

— Сожги все!

— Я не могу, пап. Ох! Я даже не знаю, сколько их там!

— Сто семьдесят тысяч. Сожги все. У нас будет другая жизнь теперь, совсем другая жизнь.

— Я никогда не смогу этого сделать. Я не умею. Не умею, папа. Люди не сжигают машины, это неправда.

— Я подгоню «Панду», — сказала Эми. — Сделайте сами, и покончим с этим.

Она обращалась к Чену.

Ничего не ответив, Чен нагнулся и подхватил конец веревки, которой Джек был привязан к табурету. Уолден смотрел, как он удаляется, смешно покачиваясь из стороны в сторону: Чен ходил точь-в-точь как Чарли Чаплин.

Охваченная огнем хижина обвалилась в траву и кусты, и Уолден смотрел на нее, раскрыв рот. Ему показалось, что «Шевроле» сдвинулся. Но это пламя, распространяясь к центру поляны вдоль раскатившихся бревен и кровли, производило такое впечатление.

— Он это делает? — прохрипел Джек.

— Да. Чен пытается подтолкнуть машину к огню.

— Идиотизм, полный идиотизм.

И действительно, «Шеви» отказывалась двигаться, слишком тяжелая, слишком изломанная.

— Кажется, он нашел в багажнике канистру, папа.

— Ага!

Уолден продолжал описание, цепко сжимая пальцами плечо отца. Чен выливал остатки бензина из канистры на сиденья старого «Шевроле».

— Он что-то взял. По-моему, домкрат.

Слова Джека потонули в металлическом лязге. Чен, ожесточенно орудуя домкратом, сбил номерные таблички. Спереди, потом сзади.

— Я понял, — сказал Джек. — Он правильно делает.

Потом Чен открыл бензобак и опустил в него веревку. Вынул веревку из бака и вставил другим концом. Поджег фитиль, с которого еще капало, и побежал. Уолден успел сосчитать до четырех — и грянул взрыв.

Когда машина заполыхала, когда ее прекрасный вишневый цвет опал клочьями и огонь обнажил железо, Джек наконец выплыл из летаргии, вызванной наркотиком, который ввели ему Краудеры. Его лицо исказилось от боли, поднимавшейся от каждого обожженного клочка тела. Ошеломленная собственным бессилием, Эми пролила на мужчину, лежавшего у ее ног, единственный бальзам, которым, по ее мнению, располагала.

— Я сейчас подгоню мою дамскую машинку, мистер Стивенсон, и отвезу вас в больницу. Но до этого я хочу, чтобы вы знали: мальчик не становится мужчиной, орудуя карабином и бейсбольной битой. Вы очень обязаны вашему сыну, Джек Стивенсон, и я, может быть, тоже. Я следую за ним со вчерашнего дня на моих бедных израненных ногах и, хоть не могу уточнить чему именно, думаю, что многому научилась в его обществе. Я еще не всё поняла о том, что произошло, что я видела, что слышала и даже что чувствовала. Я полагаю, и вам понадобится время, даже больше времени, чем просто чтобы вылечиться. Ваши ожоги очень болят, я это вижу, но вижу и то, что они поверхностны. Боль, которую отец может причинить сыну по неведению, по глупости, из тщеславия, куда более глубока.

Слова сказались сами собой, и не бальзам, но уксус Эми пролила на раны Джека. Ей было жаль его, но она не дала слабины.

— В наказание, — заключила она, — вы перечитаете труды Генри Дэвида Торо. Я боюсь, что вы не всё поняли о возвышении души и слиянии с природой. Торо был во многом неприятным человеком, эгоистичным и злым, он не святой, но, по крайней мере, не глупец.

Она думала, что закончила, но все же добавила еще несколько слов.

— У меня-то ведь больше нет сына. Если этот вас не устраивает, отдайте его мне, отдайте.

Джек лежал на сиденье «Фиата-Панды». Вместо подушки под голову ему подложили переднюю номерную табличку его дорогой «Шевроле-Импалы» dark cherry metallic 1995 года выпуска. Заднюю табличку подложили под ноги. Машину вела Эми. Уолден рядом с ней плакал, но не мог бы в точности сказать почему. Впрочем, нет, возможно, он это знал. Перед его глазами вставало все, что он был не в силах описать отцу. Вот Чен поднимает труп молодого Краудера и усаживает его на сиденье за руль, вот Чен надевает стетсон на голову парня. И в пламени взрыва вырисовывается этот странно знакомый профиль.

Когда они покидали лес, его восемь миллионов гектаров и сотни миллионов деревьев, Эми сказала:

— Как подумаю, что я вот уже два дня должна была быть мертва.

И добавила:

— Все-таки я приглашаю тебя поесть пиццу.

* * *

Вот и настал двенадцатый день. Как обычно утром, Чита обследует запущенный клочок земли в поисках клубня или какой-нибудь съедобной зелени. Может быть, картофелины, пары морковок, капустной кочерыжки, корявой репы, дикорастущего салата. Вдруг она отпихивает свинью, расталкивает кур и поднимает что-то, чего никогда не росло в ее огороде. Удивленная, она долго рассматривает свою находку. Потом бегом бежит к лачуге, которую делит с отцом, и кричит:

— Пап! Я куплю новые шины для твоего кресла!

Старик даже не думает слезть со своего насеста и вслушаться, что она там несет.

Назавтра Чита собирает новый урожай. На сей раз это банкнота не в 50, а в 100 долларов.

— Куплю красивую юбку, пап! — голосит она. — И золотое ожерелье! И еще свинью! Они растут в огороде, растут!

И на следующее утро она кидается в огород с рассветом. Дождь льет как из ведра. Она ничего не находит. Она больше никогда ничего не найдет. Индейскому лету пришел конец.

Давайте дружить!

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

Примечания

1

Овация стоя (англ.).

2

Почти 130 км/ч.

3

80 и 96 км/ч соответственно.

4

Мф. 5:42.

Content

Лоррис Мюрай
Двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней

Пролог

Уолден

Джек

Примечания